Book: Доктор Смерть



Доктор Смерть

Джонатан Келлерман

Доктор Смерть

Посвящается Джерри Дэту

Глава 1

Ирония может быть очень вкусным десертом, поэтому когда была обнародована информация о содержимом фургона, кое-кто жадно набросился на нее. Это были те, кто считал Элдона Г. Мейта ангелом смерти.

Другие, видевшие в нем воплощение милосердия, не находили себе места от горя.

У меня, смотревшего на это другими глазами, были свои причины для беспокойства.

Мейт был убит в понедельник, в первые часы кислого туманного сентябрьского утра. До захода солнца в тот день не произошло ни землетрясений, ни крупных катастроф, поэтому убийство стало главной темой вечерних выпусков новостей. Во вторник о нем сообщили на первых полосах «Таймс» и «Дейли ньюс». Через двадцать четыре часа телевидение полностью забыло эту тему, но газеты в среду еще вспоминали об убийстве. Итого четыре дня внимания — максимум в славящемся своей короткой памятью Лос-Анджелесе, если только труп не принадлежит принцессе или убийца не может позволить себе адвокатов, жаждущих получить премию «Оскар».

Раскрыть это преступление по горячим следам не удалось; очевидных улик не было. Майло давно занимался своим ремеслом и не ждал ничего другого.

Лето выдалось простым; в июле и августе он поймал четырех примитивных глупых убийц — один случай домашней ссоры, перешедшей все границы, и три пьяных драки в грязных дешевых кабаках Вест-сайда. Четверо задержанных убийц. Высокий процент раскрываемости преступлений облегчал — но самую малость — существование Майло, единственного голубого в управлении полиции Лос-Анджелеса, не скрывавшего своей нетрадиционной ориентации.

— Я чувствовал, что настанет час расплаты, — сказал Майло.

Он позвонил мне домой в воскресенье. Труп Мейта коченел уже шесть суток, и средства массовой информации нашли новую тему.

Майло это было как нельзя кстати. Как и все настоящие художники, он предпочитал работать в одиночестве. Не раскрывая прессе ничего ценного. Приказ большого начальника. В одном Майло всегда соглашался с большим начальником: журналист практически неизменно является врагом.

В данном случае в газетах напечатали биографию из архива в сопровождении обязательных этических дебатов, старых фотографий и старых цитат. Помимо того факта, что Мейт был засунут в свою собственную машину смерти, в прессе появились только самые очевидные подробности.

Фургон стоял в глухой части Малхолланд-драйв. Его обнаружили рано утром случайные прохожие.

УБИТ ДОКТОР СМЕРТЬ.

Мне было известно больше, потому что меня просветил Майло.

Телефон зазвонил в восемь вечера, как раз тогда, когда мы с Робин закончили ужин. Я уже был в дверях, держа на поводке вырывающегося Спайка — нашего маленького бульдога. Мы оба с нетерпением ожидали вечерней прогулки по парку. Спайк обожал темноту, позволявшую притворяться благородным охотником, лая на шорох в кустах. Мне пришлось целый день работать с людьми, я же всегда любил уединение.

Робин, ответившая на звонок, успела меня перехватить. В итоге с собакой пошла гулять она, а я вернулся в кабинет.

— Ты ведешь дело Мейта? — спросил я, удивляясь тому, что Майло не позвонил мне раньше.

Внезапно мне стало не по себе. Прошедшая неделя, и без того сложная, стала совсем запутанной.

— Кто еще мог удостоиться подобного благословения?

Я негромко рассмеялся, чувствуя, как затылок сковывают обручи напряжения. Я забеспокоился сразу же, как только услышал об убийстве Мейта. После долгих колебаний сделал один звонок, но не получил ответа. В конце концов, я вынужден был обо всем забыть, поскольку у меня не было никаких причин не делать этого. И действительно, меня это не касалось. Но теперь, когда за расследование взялся Майло, все переменилось.

Все тревоги я оставил при себе. Звонок Майло не имел никакого отношения к моей проблеме. Совпадение, одна из маленьких отвратительных накладок. Или, возможно, на всем белом свете живет всего сто человек.

Причина, по которой Майло связался со мной, была простой: страшное сочетание слов «кто виноват?» В деле достаточно психопатологии, и я могу быть полезным.

К тому же я друг Майло, один из немногих, с кем он может быть искренним.

Против психопатологии я ничего не имею. Меня беспокоила другая составляющая — дружба. Те вещи, которые я знал, но не рассказывал Майло. Потому что не мог рассказать.

Глава 2

Я согласился встретиться с Майло на месте преступления в понедельник в 7:45 утра. Когда Майло дежурит в Западном участке, он заезжает за мной, но на этот раз он уже договорился о встрече в 6:15 в Паркер-центре, и мне пришлось вести машину самому.

— Утренняя молитва? — спросил я. — Будем доить коров вместе с большими шишками?

— Чистить стойло, а большие шишки будут мне мешать. Надо найти чистый галстук.

— Разговор пойдет о Мейте?

— А о ком еще? У меня будут спрашивать, почему я ни хрена не сделал, а я буду кивать, шаркать ногами и говорить: «Слушаюсь, сэр, слушаюсь, сэр».

Мейт был убит недалеко от моего дома, поэтому я выехал в половине восьмого. Первая часть пути состояла из десятиминутного отрезка по Беверли-глен на север. Мой «Севиль» буквально летел, потому что я ехал навстречу потоку, не обращая внимания на сердитые лица водителей, стоявших в пробке в сторону юга.

Экономический подъем и щедрые взятки подтолкнули в Лос-Анджелесе в последнее время стремительный рост дорожных работ, в результате чего движение по городу превратилось в сущий ад. В этом месяце наступил черед нижней части Беверли-глен. Нахальные рабочие в ярко-оранжевых куртках устанавливали новую дренажную систему как раз к началу засушливого сезона. Распределение обязанностей было в духе нашего муниципалитета — на каждого работающего приходилось пять стоящих рядом без дела. Чувствуя себя монархистом времен, предшествующих взятию Бастилии, я пронесся мимо вереницы шикарных «Порше» и «Ягуаров», медленно ползущих вперемежку с подержанными развалюхами. Демократия по принуждению: насильственная близость вплоть до ласковых соприкосновений бамперами.

У Малхолланда я повернул налево и проехал четыре мили на запад, мимо очаровательных особняков, пострадавших от землетрясения, и пустых автостоянок, своим видом предлагающих навсегда расстаться с оптимизмом. Извивающаяся дорога пробивалась сквозь густые кусты и ветви нависших деревьев, то и дело выписывая неожиданные резкие повороты. Вскоре асфальт повернул на восток, получив название Энчино-Хилл-драйв, а я поехал по укатанному рыжевато-бурому грунту.

Здесь, наверху, откуда открывается вид на город, Малхолланд не замощена. Еще студентом я частенько бродил по здешним лесам, восторгаясь встречам с оленями, увенчанными роскошными рогами, лисами, соколами, зачарованно глядя на колышущуюся высокую траву, в которой могла украдкой пробираться пума. Но это было много лет назад, а сейчас стремительный переход от шоссе к лесной глуши застал меня врасплох. Резко нажав на тормоз, я заехал на пригорок и остановился на обочине.

Майло уже был здесь. Его бронзовый внедорожник стоял перед предупреждающим дорожным знаком, заботливо поставленным местными властями: впереди семь миль незаконченной дороги, проезд воспрещен. Запертые ворота свидетельствовали о том, что одним знаком лос-анджелесских водителей не остановишь.

Подтянув брюки, Майло согнулся вперед, хватая мою ладонь обеими лапищами.

— Привет, Алекс.

— Привет, великан.

На нем были поношенная зеленая твидовая куртка, коричневые саржевые брюки, белая рубашка с перекошенным воротничком и галстук-шнурок с нелепой бирюзовой заколкой. Казалось, этот галстук был подобран на помойке. Новый писк моды; я понял, что Майло повязал его, чтобы позлить начальство на утреннем совещании.

— Ты решил стать ковбоем?

— Влияние Джорджии О'Киф[1].

— Бесподобно.

Издав тихий урчащий смешок, Майло смахнул со лба прядь сухих черных волос и, прищурившись, посмотрел вправо, указывая взглядом на то место, где был обнаружен фургон.

Не дальше, вверх по грунтовой дороге, где развесистые дубы образовывали отличное укрытие, а прямо здесь, у поворота, на открытом месте.

— Похоже, машину даже не пытались спрятать, — заметил я.

Пожав плечами, Майло сунул руки в карманы. Он выглядел вымотанным и измученным, уставшим от насилия.

А может быть, просто сезонное недомогание. Сентябрь в Л.-А. — самый отвратительный месяц. Погода меняется от удушающего зноя до промозглой стужи, которая усугубляется мрачными тучами, налетающими со стороны моря и превращающими город в кучу грязного белья. Если сентябрьский день начинается с моросящего дождя, к вечеру от него уже становится тошно. Иногда сквозь сплошную пелену, затягивающую небо, на краткий миг пробивается солнечный луч. Крыши домов и стекла машин, словно бисеринками пота, покрыты каплями дождя. Последние годы местные жители обвиняют в погоде тайфун Эль-Ниньо, но я не помню, чтобы раньше она была другой.

Сентябрь отрицательно сказывается на здоровье. Организм Майло и без того не нуждался в дополнительной эрозии. Тусклый утренний свет усугублял бледность его лица, выделяя оспины, усыпавшие щеки и спускающиеся на шею. Седые баки, в которые переходили все еще густые черные волосы, превращали виски в полосатую шкуру зебры. Майло опять повадился закладывать за воротник, и его вес остановился — по моей оценке, на цифре 240 фунтов, в основном сосредоточенных в средней части туловища. Ноги, составлявшие основную часть его шести футов трех дюймов, оставались тощими ходулями. Края массивного подбородка слегка обвисли. Мы были приблизительно одного возраста — Майло был старше на девять месяцев — так что я предположил, что на мою нижнюю челюсть время также наложило отпечаток. Особого времени любоваться собой в зеркале у меня не было.

Майло направился к месту убийства, и я пошел за ним. Желтоватая почва была покрыта рябью отпечатков протекторов. Рядом валялся обрывок желтой ленты оцепления, грязный, забытый. Целая неделя застоя, ничто не двинулось с места.

— Мы сняли слепки шин, — махнул рукой Майло. — Хотя от этого не было никакого толка. Нам и так было известно, откуда взялся этот фургон. На нем была наклейка агентства проката. Город Авис, отделение компании «Тарзана». Коричневый «форд-эконолайн» с просторным грузовым отделением. Мейт взял его напрокат в прошлую пятницу на выходные.

— Готовился к очередной миссии милосердия? — спросил я.

— Да, в таких случаях он всегда использовал фургон. Однако до сего момента ни один родственник, мечтающий о наследстве, не заявил о том, что Мейт его кинул.

— Удивительно, как это агентства проката до сих пор не боятся иметь с ним дело.

— Скорее всего, его имя просто не фигурировало. Документы были оформлены на некую Алису Зогби, президента клуба «Сократ» — организации, проповедующей право на смерть, с главным офисом в Глендейле. Сейчас этой Зогби нет в стране — в субботу вылетела в Амстердам на съезд каких-то гуманистов.

— То есть она наняла фургон, а на следующий день смылась? — заметил я.

— Похоже на то. Звонил ей домой — по совместительству в главный офис «Сократа» — попал на автоответчик. Связался с полицией Глендейла, попросил заглянуть к этой Зогби. Дома никого. На автоответчике сообщение, что она вернется через неделю. В моем списке неотложных дел Алиса Зогби на первом месте.

Майло похлопал по карману, где жил блокнот.

— Любопытно, почему Мейт просто не купил себе фургон, — сказал я.

— Судя по тому, что я успел увидеть, он жил весьма бедно. На следующий день после убийства я рылся у него в квартире — удобства по минимуму. Его «шевроле» уже не первой молодости. А до того как пересесть на колеса, Мейт снимал номера в дешевых мотелях.

Я кивнул.

— Оставлял трупы, где их обнаруживали на следующее утро горничные. Жалобы от шокированных подобным зрелищем женщин были не лучшей рекламой. Однажды я видел по телевизору, как Мейт оправдывался по поводу всего этого. Он говорил, что Христос родился в стойле среди козьего помета, так что окружающая обстановка не имеет значения. Но ведь на самом деле имеет, ведь так?

Майло внимательно посмотрел на меня.

— Ты следил за карьерой Мейта?

— В этом не было необходимости, — как можно спокойнее ответил я. — Нельзя сказать, чтобы этот тип бегал от журналистов. Следы других машин были?

Он покачал головой.

— Значит, — заключил я, — ты гадаешь, не приехал ли убийца вместе с Мейтом.

— А может быть, он оставил свою машину дальше того места, до которого мы проверяли. Или не оставил следов — что случается сплошь и рядом. Тебе известно, как мало толку от экспертов-криминалистов. Других машин никто не видел. Впрочем, с другой стороны, и этот чертов фургон тоже никто не заметил, а он проторчал здесь несколько часов.

— Как насчет следов ног?

— Только отпечатки тех людей, что нашли фургон.

— Предположительное время смерти? — продолжал я.

— Рано утром, от часа до четырех. — Засучив рукав, Майло посмотрел на часы. Стекло было мутным и поцарапанным. — Мейт был обнаружен вскоре после восхода солнца — где-то в четверть седьмого.

— В газетах сообщалось, его нашли случайные прохожие, — сказал я. — Не рановато ли они встали?

— Молодая парочка выгуливала собаку. Поднялись из долины, чтобы совершить обязательный моцион перед началом рабочего дня. Они шли по грунтовке и обнаружили фургон.

— Больше никого не было? — спросил я, указывая на дорогу, ведущую к Энчино-Хилл-драйв. — В свое время я частенько гулял здесь и помню, как тут начали строить жилье. Полагаю, сейчас здесь уже живет полно народу. Две-три машины за час должны были проехать даже в такое время.

— Да, дома заселены, — подтвердил Майло. — Жилье дорогое. А сливки общества любят поспать.

— Кое-кто из этих сливок добился высокого положения своим трудом. Как насчет брокера, спешащего на биржу, или хирурга, выезжающего на операцию?

— Вполне вероятно, что кто-то, проезжая мимо, мог что-нибудь заметить. Но даже если и так, никто в этом не признаётся. Пока что помощи от местных жителей — шиш с маслом. Кстати, пока мы тут стоим, много мимо нас проехало машин?

Дорога была совершенно пустынной.

— Я приехал за десять минут до тебя, — продолжал Майло. — Проскочил грузовик. Пауза. Прошел садовник. Но даже если кто-то и проезжал мимо, очень мало надежды, что фургон заметили. Фонарей здесь нет, так что ночью тут хоть глаз выколи. А если кто-то и заметил что-нибудь, что с того? Несколько месяцев назад дальше по дороге начались строительные работы. Что-то связанное с системой водостоков. Рабочие постоянно оставляют здесь на ночь свою технику. Так что фургон не привлекал внимания.

— Но та парочка все же остановилась, — возразил я.

— Это их собака остановилась. Внимательный песик. Парочка прошла мимо фургона, но собака крутилась вокруг него, лаяла, никак не желала уходить. Так что, в конце концов, хозяева заглянули внутрь. Хорошая это штука — оздоровительные прогулки, а? Думаю, у парочки надолго пропадет охота гулять по глухим местам.

— Страшное зрелище?

— Лично я не хотел бы такого фона в общении с природой. Доктор Мейт был засунут в свою собственную машину.

— В «Гуманитрон», — сказал я.

Так Мейт окрестил свой аппарат смерти. «Безмятежное путешествие навстречу счастью».

Я не смог разобрать, что скрывается за кривой усмешкой Майло.

— Наслушавшись столько об этой штуковине, можно было предположить, что он изобрел какую-то навороченную хренотень. На самом деле, Алекс, это просто хлам. Поделка с выставки детского технического творчества, занявшая последнее место. Винты разномастные, все болтается. Такое впечатление, что Мейт соорудил ее из того, что нашел на свалке.

— Но она же работала.

— О да, и еще как работала. Пятьдесят клиентов. Именно с этого и нужно начинать, верно? Пятьдесят семейств. Возможно, кому-то из родственников пришлось не по душе бюро путешествий Мейта. У нас сотни потенциальных подозреваемых. Вся беда в том, что с ними очень трудно связаться. Похоже, большинство избранных из других штатов — попробуй найти оставшихся в живых. Начальство выделило мне двух зеленых новичков. Они у меня сидят на телефоне и занимаются прочей ерундой. Пока что никто не хочет рассказывать им о старине Элдоне, а те немногие, что говорят, называют его святым: «Врачи спокойно смотрели, как бабушка мучилась, и не хотели палец о палец ударить. Доктор Мейт был единственным, кто согласился ей помочь». Попытка отвести от себя подозрение, или они действительно верят в это? Хорошо бы переговорить со всеми, глядя в глаза, да еще, чтобы при этом присутствовал ты, специалист-психолог. А пока что приходится довольствоваться телефоном. Медленно, но верно продвигаемся по списку.

— Значит, он был засунут в свою машину, — задумчиво произнес я. — Почему вы решили, что это убийство? Быть может, Мейт решил, что пришло его время войти в штопор и проверить на себе то, что он проповедовал.



— Подожди, это еще не все. Да, Мейт торчал из своей машины, в венах на обеих руках по капельнице — одна с тиопенталом, обезболивающим, который он обычно использовал, другая с хлоридом калия, чтобы вызвать сердечный приступ. А большой палец застыл на штуковине, которая пустила бы препараты в кровь. Коронер сказал, что калий поступал бы в организм в течение по крайней мере нескольких минут, так что сердце Мейта точно остановилось бы, вот только оно у него уже давно стояло. Понимаешь, Алекс, все это было поставлено только для показухи. На самом деле переход Мейта в мир иной не был безмятежным: его изо всех сил треснули по голове, проломив череп, что вызвало внутреннее кровоизлияние в мозговую оболочку, а затем порезали на куски, и довольно грубо. «Обильное кровотечение, вызванное повреждениями половых органов».

— Его кастрировали? — спросил я.

— И не только. Ему выпустили всю кровь. По словам коронера, рана на голове была серьезной. Аккуратное круглое углубление, говорящее о том, что били обрезком трубы или чем-то подобным. Последствия могли быть необратимыми и, возможно, в конечном счете привели бы к фатальному исходу. Но сама по себе рана не была смертельной. Весь грузовой отсек фургона был залит кровью, причем, судя по брызгам, она била фонтаном из артерий. А это значит, пока убийца трудился над Мейтом, его сердце еще работало. — Майло потер лицо. — Алекс, его расчленили живым.

— О господи!

— Есть и другие раны. Восемь умышленно нанесенных порезов, глубокие. Живот, пах и бедра. Аккуратные, ровные, как будто убийца играл с жертвой.

— Демонстрировал свою силу, — вставил я.

Майло достал блокнот, но не стал ничего в него записывать.

— Другие раны были? — спросил я.

— Только поверхностные порезы. По словам коронера, скорее всего, случайные — соскальзывало лезвие. Там было столько крови, что убийце приходилось нелегко. Он использовал очень острое одностороннее лезвие — скальпель или опасную бритву, возможно, помогая ножницами.

— Анестезирующее, скальпель, ножницы, — заметил я. — Хирургическая операция. Убийца должен был промокнуть насквозь. На земле рядом с фургоном кровь была?

— Ни капельки. Такое впечатление, кто-то прошелся с веником. Этот тип действовал чрезвычайно аккуратно. Он орудовал в тесном пространстве, ночью. У него обязательно должен был быть фонарик. Передние сиденья тоже мокрые от крови, особенно то, что рядом с водительским. Я полагаю, наш нехороший человек сделал свое черное дело, вылез из фургона и снова забрался на сиденье пассажира — чтобы не мешало рулевое колесо. Там он и счистил с себя кровь. Потом снова вышел на улицу, разделся донага, вытерся и убрал выпачканную в крови одежду, скорее всего, в полиэтиленовый пакет, вероятно, в тот самый, в котором были припасены чистые вещи. Переодевшись во все свежее, он подмел землю вокруг фургона, уничтожая следы, и был таков.

— Разделся донага, а ведь это место видно с дороги, — возразил я. — Рискованно даже ночью, потому что убийца должен был зажечь фонарик, чтобы осмотреть себя и землю вокруг. А перед тем он орудовал внутри фургона, также с включенным светом. Мало ли кто мог проезжать мимо, заметить освещенные окна и остановиться, чтобы посмотреть, в чем дело. Или хотя бы заявить в полицию.

— По-видимому, со светом в окнах особых проблем не было. На водительском сиденье лежали листы плотного картона размером как раз чтобы закрыть окна. На них также были брызги артериальной крови, так что во время «операции» они находились в грузовом отсеке. Картон — это именно та самодельщина, которую использовал бы Мейт вместо обыкновенных занавесок. Готов поспорить, доктор Смерть сам приготовил эти листы. Рассчитывая, что он будет засовывать в свою машину кого-то другого, а не окажется засунут в нее сам. То же самое относится к матрацу, на котором он лежал. По-моему, Мейт приехал сюда, собираясь сыграть в ангела смерти в пятьдесят первый раз, но кто-то сказал ему: «Хватит, теперь твой черед».

— Убийца воспользовался картонными листами, а затем убрал их из окон, — заметил я. — Он хотел, чтобы труп обнаружили. Выставил его напоказ. Аккуратные ровные разрезы, фургон, оставленный на виду. Смотрите, что я сделал. Смотрите, с кем я это сделал.

Майло мрачно уставился в землю. Я мысленно представил себе кровавую бойню. Стремительный мощный натиск, затем обстоятельное препарирование еще живого человека на обочине дороги, окутанной мраком. Молчаливый убийца сосредоточенно превращает в импровизированную операционную грузовое отделение фургона. Ему известно, что это место безлюдное. Он работает быстро, умело, успевая сделать все задуманное — то, о чем он мечтал.

У него хватает времени и на то, чтобы вставить в вены капельницы. Положить палец Мейта на включатель.

Он буквально плавает в крови, однако ему удается ускользнуть, не оставив ни единого алого пятнышка. Он подметает за собой дорогу... Мне еще не приходилось сталкиваться с таким расчетливым хладнокровием.

— В какой позе был обнаружен труп?

— Лежал на спине около переднего сиденья.

— На матраце, который захватил сам Мейт, — сказал я. — Он приготовил фургон, но воспользовался им убийца. Вот как все обернулось. Можно сказать, сотрудничество.

Майло обдумал мои слова.

— Есть еще один момент, о котором не следует распространяться: убийца оставил записку. Обыкновенный лист белой бумаги размером восемь на одиннадцать дюймов, приколотый к груди Мейта. Приколотый в прямом смысле: шпилькой из нержавеющей стали к грудной кости. На нем напечатано на принтере: «Счастливого пути, ненормальный ублюдок».

Услышав шум машины, мы обернулись. С запада на дороге, ведущей вниз к Энчино-Хиллс, появился огромный белый «мерседес». Сидевшая за рулем женщина средних лет, держа скорость сорок миль в час, проехала мимо нас, поправляя макияж, даже не взглянув в нашу сторону.

— Счастливого пути, — повторил я. — Намек на фразу Мейта. От всего этого несет издевкой, Майло. Возможно, именно поэтому убийца, перед тем как выпотрошить Мейта, сперва его оглушил. Поставил спектакль из двух действий, пародируя методику Мейта. Сначала усыпить, затем убить. Но только вместо тиопентала кусок трубы. Грубый шарж на ритуал доктора Смерть.

Майло заморгал. Утренний полумрак превратил его глаза цвета сочной листвы в выцветшие оливки из коктейля.

— Ты говоришь, этот тип играл во врача? Или он наоборот ненавидит врачей? И хочет выдать какое-то философское утверждение?

— Возможно, записка была оставлена для того, чтобы внушить тебе, будто убийца перенимает философию Мейта. Быть может, он даже уверяет самого себя, что им двигала именно эта причина. Но в действительности это не так. Ну да, многие не одобряли то, чем занимался Мейт. Я даже мог бы себе представить, что какой-то особо рьяный фанатик пальнул бы в него в упор или попытался его взорвать. Но то, что ты мне описал, выходит за рамки простого расхождения во взглядах. Наш голубчик получил наслаждение от самого процесса. От постановки, игры в этом театре смерти. Учитывая крайнюю жестокость и тщательный расчет, я не удивлюсь, если этот тип уже занимался чем-либо подобным.

— Если и так, то засветился он впервые. Я уже навел справки в архиве, там ничего похожего. Сотрудник, с которым я разговаривал, сказал, что в данном случае присутствуют элементы двух типов серийных маньяков.

— Ты говорил, ампутация была проведена неумело, — сказал я.

— Таково мнение коронера.

— Вполне возможно, наш мальчик безуспешно пытался проявить себя в области медицины. И затаил на нее злобу. Например, это исключенный студент-медик, пытающийся доказать всему свету, какой он способный.

— Возможно, — согласился Майло. — Однако, опять же, Мейт был дипломированным врачом, однако мастером своего дела его никак нельзя было назвать. В прошлом году он удалил одному из своих «путешественников» печень и отвез ее в муниципальную больницу. Обложил льдом и засунул в походный термос. Печень эту все равно никто бы не принял, учитывая ее происхождение, но это был просто мусор. Мейт все сделал не так как нужно: искромсал кровеносные сосуды, превратил орган в кусок мяса.

— Врачи, оперирующие от случая к случаю, быстро забывают то немногое, чему их учили в институте, — заметил я. — Почти всю свою жизнь Мейт был канцелярским работником, перебирался из одного ведомства в другое. А когда произошел этот случай с печенью? Я о нем первый раз слышу.

— В прошлом декабре. Ты о нем ничего не знал, потому что о нем никто не распространялся. Кому это было нужно? Только не Мейту, который стал бы на всеобщим посмешищем. Но и не прокуратуре. Там уже отчаялись расправиться с Мейтом, но и бесплатную рекламу ему уже тоже надоело делать. Я узнал обо всем случайно, потому что коронер, производивший вскрытие Мейта, слышал у себя в морге рассказы про эту печень.

— Похоже, я не отдал убийце должное, — заметил я. — Ему пришлось действовать в тесном грузовом отсеке, впотьмах, торопясь. Вполне вероятно, он допустил и другие оплошности помимо тех случайных порезов. Возможно, он поранился, и тогда в нашем распоряжении есть его биохимия.

— Твоими бы устами да мед пить. Лабораторные крысы облазили каждый дюйм фургона, но пока им удалось найти только кровь Мейта. Первая группа, резус положительный.

— Единственное его заурядное качество.

Я вспомнил, как увидел Элдона Мейта по телевидению. Я следил за его карьерой, поэтому постарался не пропустить пресс-конференцию после очередного «путешествия». Доктор Смерть оставил коченеющий труп женщины — практически все его клиенты были женщинами — в мотеле на окраине города, а затем сам явился в прокуратуру, чтобы «сообщить о случившемся властям». Мое личное мнение: похвастаться. Торжеству Мейта не было предела. Именно тогда один из журналистов упомянул о дешевых гостиницах. Мейт, побагровев, выпалил фразу про Иисуса.

Несмотря на возмущение общественности, окружной прокурор не предпринял никаких действий по поводу этой смерти. Пять предыдущих оправданий показали, что выдвигать против Мейта обвинения бесполезно. Доктор Смерть чувствовал себя триумфатором. Он бахвалился своими подвигами словно избалованный ребенок.

Маленький круглый лысеющий человечек лет шестидесяти с одутловатым лицом и высоким визгливым голоском уличного торговца издевался над системой правосудия, перед которой он был неуязвим, бросаясь с нападками на «рабов лицемерной клятвы». Свою победу он провозглашал бессвязными предложениями, одетыми в броню туманных слов («Мои отношения с путешественниками являют собой пример взаимного плодоношения»), останавливаясь только для того, чтобы поджать тонкие губы, которые, если не шевелились, казалось, были готовы сплюнуть. Микрофоны, засунутые ему чуть ли не в рот, вызывали у него торжествующую усмешку. Глаза Мейта горели огнем; разговаривая, он постоянно срывался на крик. Слушая его торопливую скороговорку, я почему-то вспоминал водевиль.

— Да, он был тот еще фрукт, а? — сказал Майло. — Мне всегда казалось, что если счистить с него медицинско-юридическую шелуху, останется обычный маньяк-убийца с врачебным дипломом. А теперь он сам стал жертвой какого-то психопата.

— Потому ты и вспомнил обо мне, — усмехнулся я.

— Ну а о ком еще? — согласился Майло. — Не нужно также забывать о том, что прошла уже целая неделя, а я не продвинулся ни на дюйм. С радостью услышу от тебя глубокомысленные заключения относительно характера поведения и тому подобного, доктор Делавэр.

— Пока могу только поделиться мыслями об издевке, — сказал я. — Убийца мечтает о славе. Эгоцентрист, потерявший контроль над собой.

— Под это описание подходит сам Мейт.

— Тем больше причин избавиться от него. Только задумайся: если ты отчаявшийся неудачник, считающий себя непризнанным гением и желающий прилюдно изобразить из себя Господа Бога, что может быть лучше, чем устранение Ангела Смерти? Скорее всего, ты прав относительно неудачного путешествия. Слушай, а если у убийцы была назначена с Мейтом встреча, быть может, Мейт где-нибудь сделал о ней отметку?

— В его квартире рабочий календарь не обнаружен, — сказал Майло. — Вообще никаких деловых записей. Предположительно, все свои бумаги Мейт хранил у своего адвоката Роя Хейзелдена. Тот еще болтун. Можно было ожидать, что после случившегося с его клиентом будет трепаться, не закрывая рта — а вот и нет. Адвокат тоже исчез.

Хейзелден присутствовал вместе с Мейтом на той пресс-конференции, что я видел. Крупный мужчина лет пятидесяти с хвостиком, цветущий, с пышными рыжеватыми волосами.

— Тоже улетел в Амстердам? — поинтересовался я. — Еще один гуманист?

— Пока что я не знаю, где он, — просто никто не отвечает на звонки... Да, кругом одни гуманисты. Hani плохой мальчик, наверняка, также считает себя гуманистом.

— Нет, не думаю, — возразил я. — По-моему, ему нравится быть плохим.

Мимо проехала еще одна машина — серая «Тойота-Крессида». За рулем снова женщина, точнее, девчонка лет восемнадцати. И опять ни одного взгляда в нашу сторону.

— Начинаю понимать, что ты имел в виду, — заметил я. — Идеальное место для ночного убийства. Как и для путешествия к счастью, так что, вероятно, именно поэтому его и выбрал Мейт. Возможно, после обвинений в стремлении к дешевизне, он наконец решил обставить сцену: человек отправляется в последний путь из этого мрачного торжественного места. Если так, он здорово упростил задачу убийцы. Впрочем, может быть, это место выбрал убийца, а Мейт не возражал. И убийце окрестности хорошо знакомы — возможно, он живет где-то совсем рядом, и это объясняет отсутствие следов второй машины. В этом может заключаться особый шик: совершить убийство у дверей собственного дома и остаться безнаказанным. Так или иначе, убийцу наверняка позабавило совпадение своих желаний с желаниями Мейта.

— Да, — протянул без воодушевления Майло. — Надо будет поручить своим помощникам проверить местных жителей, вдруг среди них окажутся психопаты с прошлыми заслугами. — Еще один взгляд на часы. — Алекс, если убийца назначил Мейту встречу, представив себя неизлечимо больным, это говорит о высоком уровне актерского мастерства: он должен был убедить Мейта, что находится при смерти.

— Необязательно, — сказал я. — Мейт опустил планку своих требований. Начиная, он настаивал на том, чтобы его клиент был неизлечимо болен. Однако в последнее время он стал говорить о том, что каждый человек имеет право на пристойную смерть.

С необходимостью наличия медицинского заключения покончено. Я постарался сохранить свое лицо безучастным.

Судя по всему, получилось это у меня недостаточно убедительно.

— В чем дело? — встрепенулся Майло.

— Помимо рек крови, пролитых рано утром?

— Ой, — спохватился он, — порой я забываю, что ты гражданское лицо. Наверное, ты не будешь смотреть фотографии места преступления.

— Они смогут что-нибудь добавить?

— Мне — нет, но...

— Тогда показывай.

Майло достал из джипа большой пакет.

— Это копии — оригиналы подшиты к делу.

Качественные снимки, цветные, слишком яркие. Внутренность фургона, сфотографированная со всевозможных ракурсов. Элдон Мейт, в смерти такой трогательный и маленький. На его круглом белом лице застыло тупое, бессмысленное выражение — выражение человека, застигнутого врасплох. Такое было на лицах всех убитых, которых мне довелось видеть. Демократия угасания жизни.

Фотовспышка придала каплям крови зеленоватые края. Артериальные брызги напоминали плохую абстрактную живопись. От самодовольства Мейта не осталось и следа. Позади трупа виднелся «Гуманитрон». На фотографии хваленая машина превратилась в несколько изогнутых металлических пластин, изящных до тошноты, в целом напоминающих детенышей кобры. В верхней части были закреплены две стеклянные капельницы, также омытые кровью.

Какая же это отвратительная картина — человеческое тело, превращенное в падаль. Мне никак не удается к этому привыкнуть. Каждый раз, встречаясь с подобным, я страстно хочу поверить в бессмертную душу.

Вместе со снимками смерти были несколько фотографий фургона, сделанных с близкого расстояния и издалека. Сразу же бросался в глаза приклеенный к заднему стеклу ярлык фирмы проката. Никто даже не попытался замазать номерные знаки. Спереди «Форд», ничем не примечательный... Спереди.

— Любопытно.

— Что? — оживился Майло.

— Фургон въехал сюда задом, а не передом, что было бы гораздо проще.

Я протянул ему снимок. Майло молча посмотрел на него.

— Развернуться было весьма трудно, — продолжал я. — И я могу найти этому только одно объяснение: так проще спасаться бегством. Скорее всего, такое решение принял не убийца. Он знал, что фургон никуда не поедет. Хотя нельзя исключать вероятность того, что убийца опасался случайных свидетелей и позаботился о том, чтобы при необходимости быстро смыться... И все же я уверен: когда они приехали сюда, командовал парадом Мейт. По крайней мере, считал, что командует. Находился на месте водителя в буквальном и психологическом смыслах. Возможно, он заподозрил что-то неладное.



— Но это его не остановило.

— Быть может, Мейт отмахнулся от страхов, потому что тоже наслаждался, играя с опасностью. Мотели, фургоны ночью в глухих местах — все это говорит мне о том, что он был не прочь строить из себя шпиона.

Я вернул Майло остальные снимки, и он убрал их в конверт.

— Столько крови, — задумчиво произнес я. — Трудно поверить, что нигде не осталось ни одного отпечатка.

— Внутри фургона много гладких поверхностей. Коронер нашел несколько смазанных отпечатков — подобные завитки бывают на картинах художников, предпочитающих рисовать пальцем. Предположительно убийца работал в резиновых перчатках. На переднем сиденье мы обнаружили пустой пакет. О такой жертве, как Мейт, можно только мечтать. Он сам приготовил все для последнего пиршества.

Майло снова сверился с часами.

— Если убийца имел доступ к хирургическому набору, он также мог захватить губки — идеальное средство, чтобы вытирать следы. В фургоне обнаружены следы губок?

Он покачал головой.

— Что еще из медицинского оборудования вы нашли?

— Пустой шприц, тиопентал и хлорид калия, тампоны, смоченные спиртом, — здорово, правда? Собираясь проломить человеку череп, ты протираешь его спиртом, чтобы не допустить заражения крови?

— Так поступают в тюрьме Сан-Квентин во время казни. Вероятно, это позволяет чувствовать себя профессионалом, заботящимся о здоровье. Убийца хотел, чтобы все выглядело законным. Ну а саквояж, в котором все это лежало?

— Нет, ничего похожего.

— Никакой сумки?

— Ничего похожего.

— Какая-то сумка обязательно должна была быть, — сказал я. — Даже если все снаряжение принадлежало Мейту, не мог же он допустить, чтобы оно просто валялось на полу фургона. Да, кстати, Мейта лишили медицинской лицензии, но он по-прежнему воображал себя врачом, а врачи ходят с черными саквояжами. Даже если он был настолько жадным, что не хотел тратить деньги на настоящую кожу и пользовался бумажным пакетом, вы все равно должны были его найти. Почему убийца оставил «Гуманитрон» и все остальное, но забрал сумку?

— Пришил доктора и стащил его саквояж?

— Перенял его практику.

— Он хочет стать доктором Смертью?

— Резонное предположение, не так ли? Но, убив Мейта, не может же он просто заявить о себе во всеуслышание и приступить к исцелению неизлечимо больных. Впрочем, он мог что-то придумать.

Майло принялся яростно тереть лицо, словно моясь без воды.

— Еще одно мокрое дело?

— Пока что это лишь теория.

Взглянув на хмурое небо, Майло хлопнул конвертом с фотографиями по ляжке, задумчиво кусая губу.

— Продолжение. О, это было бы замечательно. Просто превосходно. И эта теория основывается только на том, что возможно была сумка, и возможно ее кто-то взял.

— Если ты считаешь, что я предложил глупость, забудь о ней.

— Черт побери, откуда мне знать, глупость это или нет? — Сунув конверт в карман пиджака, Майло достал блокнот и ткнул в него обгрызенным карандашом. Когда он захлопнул блокнот, я обратил внимание, что его обложка покрыта каракулями. — А может быть, сумка осталась и была отвезена в морг, но не попала в опись вещей.

— Ну да, — сказал я. — Именно так все и произошло.

— Чудесно. Ну, просто очень чудесно.

— Итак, — сказал я, подражая голосу комика У. Филдса, — с точки зрения теории на сегодня достаточно.

Смех Майло застал меня врасплох. Сперва мне показалось, что где-то рядом грозно залаял мастифф. Майло принялся обмахивать себя блокнотом. Прохладный затхлый воздух был совершенно неподвижен. Майло обливался потом.

— Прошу прощения за то, что набросился на тебя как голодный волк. Мне нужно выспаться.

Снова взгляд на часы.

— Кого-то ждешь? — спросил я.

— Ту парочку. Мистера Пола Ульриха и мисс Таню Стрэттон. Я разговаривал с ними на следующий день после убийства, но они мало что смогли рассказать. Были слишком потрясены — особенно девчонка. А ее дружок в основном был занят тем, что пытался ее успокоить. Учитывая то, что она увидела, трудно ее в чем-либо винить, но она показалась мне... слишком хрупкой. Как будто если надавить на нее посильнее, она сломается. Всю неделю я пытался устроить новую встречу. Бесконечные отговорки, извинения. Наконец дозвонился до них вчера вечером, предложил заглянуть к ним домой, а они ответили, что предпочли бы встретиться здесь. Мне это показалось весьма смелым. Хотя может быть они надеются на — не знаю, как там это называется, в общем, вышибить клин клином. — Майло усмехнулся. — Видишь, я не зря общался с тобой столько лет.

— Еще немного, и ты сможешь принимать больных.

— Когда люди делятся своими бедами со мной, их упекают за решетку.

— Когда должна приехать твоя парочка?

— Пятнадцать минут назад. Обещали заскочить по дороге на работу — оба работают в центре. — Он пнул ногой землю. — Наверное, струхнули. Не знаю, даже если они приедут, о чем их спрашивать? Но надо довести дело до конца, так? Ладно, каково твое мнение о Мейте? Кто он, благодетель или серийный убийца?

— Скорее всего, и то и другое, — сказал я. — Надменный, взирающий свысока на человечество — так что трудно поверить в искренность его альтруизма. Ничто не указывает на сострадательную душу. Как раз наоборот: вместо того чтобы лечить больных, он полжизни возился с бумагами. Так что врачом Мейт стал только тогда, когда начал помогать людям умирать. Готов поспорить, что основной движущей силой была жажда всеобщего внимания. С другой стороны, понятно, почему его защищают родные жертв, с которыми ты говорил. Он избавлял людей от страданий. Большинство из тех, кто нажал курок его машины смерти, терзались жесточайшими муками.

— Значит, ты оправдываешь поступки Мейта, даже если им двигали далеко не чистые мотивы?

— Я еще не решил, как к нему относиться, — сказал я.

— Ага. Майло принялся теребить бирюзовую заколку.

Я еще много чего мог сказать. Мне надоело носить все в себе. Но от саморазоблачения меня избавил шум двигателя. На этот раз машина ехала с востока, и Майло обернулся.

Темно-синий седан БМВ 300-й модели, возраст несколько лет. Внутри двое. Машина остановилась, опустилось стекло в водительской двери, и на нас посмотрел мужчина с пышными усами. Рядом с ним сидела молодая женщина, смотревшая прямо перед собой.

— А вот и наша парочка, — сказал Майло. — Наконец-то встретился хоть кто-то уважающий закон.

Глава 3

Майло махнул рукой, и усатый, вывернув руль, поставил свой БМВ рядом с «Севилем».

— Здесь можно, детектив?

— Где вам удобнее, — ответил Майло.

Мужчина неуютно улыбнулся.

— Боялся что-нибудь испортить.

— Ничего страшного, мистер Ульрих. Спасибо за то, что приехали.

Пол Ульрих заглушил двигатель. Они с женщиной вышли из машины. Он был среднего роста, крепкого телосложения. Возраст лет под сорок, ухоженный морской загар и толстый обгорелый нос. Коротко остриженные мягкие рыжеватые волосы казались просто пушком, через который просвечивал череп. По-видимому, всю энергию ращения волос Ульрих сосредоточил на своих шикарных усах, шириной во все лицо, разделенных на два рыжевато-красных крыла, напомаженных и лихо закрученных вверх, как у старинных гренадеров. Единственная вспышка оригинальности, резко контрастирующая с заурядным гардеробом, выбранным, судя по всему, с тем расчетом, чтобы не привлекать внимания в Центральном парке: угольно-черный костюм, строгая белая рубашка, синий галстук с серебряным люрексом, черные ботинки.

Ульрих взял женщину под руку, и они направились к нам. Она была гораздо моложе его, лет двадцати пяти — двадцати восьми, одного с ним роста, худенькая и узкоплечая. Ее неуверенная скованная походка выдавала, что мисс Стрэттон не дружит со спортом. Об этом же говорил цвет ее кожи: нездоровая бледность человека, проводящего все время в помещении. Молочная белизна казалась даже голубоватой, и на этом фоне Майло выглядел просто пышущим здоровьем. Темные, почти черные волосы, чуть вьющиеся, были острижены под мальчика. Ее глаза скрывали большие солнцезащитные очки. Поверх длинного коричневого платья был надет пиджак из голубого шелка. На ногах были босоножки без каблуков.

— Доброе утро, мисс Стрэттон, — сказал Майло.

Женщина неохотно протянула ему руку. Вблизи я рассмотрел, что щеки ее чуть тронуты румянами, а на потрескавшихся губах блестит бесцветная помада. Мисс Стрэттон повернулась ко мне.

— Это доктор Делавэр. Наш консультант-психолог.

— Да-да, — без всякого выражения произнесла она.

— Доктор, это наши свидетели: мисс Таня Стрэттон и мистер Пол Ульрих. Еще раз благодарю вас за то, что согласились приехать. Премного благодарен.

— Да что вы, какой вопрос, — сказал Ульрих, мельком взглянув на свою подругу. — Вот только не знаю, что мы сможем добавить к уже сказанному.

Глаза и половина лица Тани Стрэттон были скрыты очками. Ульрих начал было улыбаться, но остановился на полдороге. Усы распрямились.

Он пытается изобразить спокойствие после того, что им пришлось пережить. Ей все равно. Типичное различие между мужчиной и женщиной. Я попытался представить себе, что они испытали, заглянув в фургон.

Женщина поправила очки.

— Не могли бы мы быстрее покончить с этим?

— Разумеется, мэм, — заверил ее Майло. — Во время нашей предыдущей встречи вы не вспомнили ни о чем необычном, но иногда по прошествии некоторого времени люди...

— К сожалению, в нашем случае это не так, — оборвала его Таня Стрэттон. Она говорила тихо, в нос, по-калифорнийски растягивая слова.

— Вчера вечером мы заново все перебрали, так как готовились увидеться с вами. Увы, ничего.

Пожав плечами, она посмотрела вправо. На то самое место. Ульрих обнял ее за плечо. Таня не сопротивлялась, но и не стремилась в его объятия.

— Пока что наши фамилии не упоминались в прессе, — сказал Ульрих. — Надеюсь, это так и останется, не правда ли, детектив?

— Скорее всего, — подтвердил Майло.

— Но полной уверенности нет?

— Я не могу вам этого обещать, сэр. Сказать по-честному, в таком деле трудно загадывать что-либо наперед. Если мы поймаем того, кто это сделал, возможно, понадобятся ваши показания. Лично я не собираюсь вас впутывать. Для нашего департамента чем меньше мы обнародуем, тем лучше.

Ульрих прикоснулся к узкой полоске кожи между половинками усов.

— Это еще почему?

— Контроль за информацией, сэр.

— Понимаю... ну да, разумно.

Он снова посмотрел на Таню Стрэттон. Та, облизнув губы, сказала:

— По крайней мере, вы честно признались, что не сможете обеспечить нашу безопасность. Вам удалось узнать что-либо о том, кто это сделал?

— Пока ничего, мэм.

— Впрочем, если бы вы и узнали что-то, то все равно не сказали бы нам, верно?

Майло улыбнулся.

— Пятнадцать минут славы, — сказал Пол Ульрих. — Впервые эти слова произнес Энди Уорхол[2], и что с ним случилось!

— А что? — спросил Майло.

— Лег в больницу на пустяковую операцию, а покинул ее вперед ногами.

Стрэттон, резко повернув голову, блеснула очками.

— Я только хотел сказать, дорогая, что от популярности дурно пахнет. Чем скорее это для нас закончится, тем лучше. Вспомни принцессу Ди — если уж о том зашла речь, вспомни доктора Мейта.

— Но мы-то не знаменитости, Пол.

— И это просто прекрасно, милая.

— Значит, мистер Ульрих, вы считаете, что популярность доктора Мейта имеет отношение к его смерти? — спросил Майло.

— Не знаю — хочу сказать, я в этом не специалист. Но ведь все говорит именно об этом, не так ли? Учитывая то, кем он был, такое предположение вполне логично. Конечно, мы его не узнали — он был в таком состоянии. — Ульрих покачал головой. — Ладно. А вы, когда допрашивали нас на прошлой неделе, даже не сказали, кто он такой. Мы узнали это только из программы новостей...

Рука Тани Стрэттон стиснула его бицепс.

— Вот, пожалуй, и все, — спохватился Ульрих. — Нам пора на работу.

— Да, кстати, а вы всегда совершаете прогулки перед тем, как отправиться на работу? — спросил Майло.

— Ну, четыре-пять раз в неделю, — ответила Стрэттон.

— Это помогает поддерживать здоровье, — добавил Ульрих.

Высвободив руку, Таня отвернулась.

— Мы оба встаем рано, — поспешил добавить он. — Рабочий день у нас длинный, так что если утром не набраться сил, до вечера не дотянуть.

Он сплел пальцы.

— Сюда часто поднимаетесь? — спросил Майло, указывая на грунтовую дорогу.

— Не очень, — ответила Стрэттон. — Это просто один из нескольких маршрутов. Если быть совсем точным, сюда мы приходим редко, только по воскресеньям. Довольно далеко, а еще нужно вернуться домой, принять душ, переодеться. В основном мы гуляем рядом с домом.

— Вы живете в Энчино, — уточнил Майло.

— Да, прямо вон за тем холмом, — подтвердил Ульрих. — В то утро мы встали раньше обычного, и я предложил Малхолланд, потому что здесь очень красиво.

Подойдя к Стрэттон, он снова обнял ее за плечо.

— Сколько точно было времени, когда вы сюда пришли — шесть часов? Пятнадцать минут седьмого?

— Тронулись из дома мы ровно в шесть, — сказала Стрэттон. — Здесь мы были минут в двадцать седьмого — быть может, чуть позже, пришлось еще поставить машину. Солнце уже поднялось. Вон над той вершиной.

Она указала на восток, на виднеющиеся за воротами горы.

— Мы хотели успеть застать хотя бы конец восхода солнца, — сказал Ульрих. — Пройдя туда, — он ткнул пальцем в ворота, — словно попадаешь в другой мир. Птицы, олени, бурундуки. Герцогиня буквально сходит с ума, потому что ее спускают с поводка. Ей уже десять лет, а резвится она будто щенок. И нюх замечательный; настоящая ищейка.

— Слишком замечательный, — скорчила лицо Стрэттон.

— Если бы Герцогиня не подбежала к фургону, — спросил Майло, — вы бы к нему подошли?

— Что вы имеете в виду? — сказала она.

— Вам ничего не бросилось в глаза? Было ли в нем что-либо подозрительное?

— Нет, — решительно ответила Таня. — Ничего.

— Должно быть, Герцогиня что-то учуяла, — сказал Ульрих. — У нее поразительное чутье. Она считает себя настоящей ищейкой.

— Она постоянно приносит мне разные подарки, — недовольно буркнула Стрэттон, — дохлых белок, птиц. А теперь вот это. Каждый раз меня едва не выворачивает. Извините, мне пора. Очень много работы.

— Чем вы занимаетесь? — спросил Майло.

— Я работаю секретарем вице-президента банка «Юнити» мистера Джеральда Ван-Армстрена.

Майло сверился с записями в блокноте.

— А вы, мистер Ульрих, занимаетесь финансовым планированием, так?

— Я финансовый консультант. У меня офис в Сенчури-сити. В основном, занимаюсь недвижимостью.

Развернувшись, Стрэттон рассеянно направилась к БМВ.

— Дорогая! — окликнул ее Ульрих, но она не обернулась. — Прошу прощения. Для нее это явилось большим потрясением. Она говорит, перед глазами у нее постоянно стоит та жуткая картина. Я надеялся, приезд сюда поможет, — но, судя по всему, идея была глупой. — Покачав головой, он посмотрел вслед уходящей Стрэттон. — Очень глупой.

Майло подошел к БМВ. Таня Стрэттон стояла, взявшись за ручку двери и уставившись вдаль. Майло ей что-то сказал, она, покачав головой, отвернулась, показывая нам свой профиль.

Покачавшись на каблуках, Ульрих шумно вздохнул. Несколько волосков усов, избежавших помады, колыхнулись в струе воздуха.

— Вы давно живете вместе? — спросил я.

— Ну... так. Таня очень впечатлительная.

Лицо Стрэттон, стоящей рядом с машиной, оставалось белой маской. Майло ей что-то говорил. Со стороны они напоминали двух актеров театра кабуки.

— Вы давно увлекаетесь пешими прогулками? — спросил я.

— Уже много лет. Всегда был дружен со спортом. Потребовалось какое-то время, чтобы увлечь Таню. Она... наверное, это станет концом. — Он оглянулся на БМВ. — Таня замечательная девчонка, только... только требует особого обращения. Знаете, а я кое-что вспомнил. Вчера вечером. Разве не странно? Рассказать вам, или дождаться детектива Стерджиса?

— Говорите мне.

Ульрих разгладил левую половину усов.

— Не хотел говорить при Тане. Ничего особенного, просто она считает, что любые наши слова впутают нас еще больше. Но я не знаю, как это может навредить. Я вспомнил, что видел еще одну машину. Стояла на обочине. С южной стороны. Мы проехали мимо нее, поднимаясь сюда. Она была там, в четверти мили отсюда. — Он указал на восток. — Наверное, это не имеет никакого значения, правда? Потому что когда мы поднялись к воротам, Мейт уже был давно мертв, ведь так? Так что зачем преступнику было оставаться тут?

— Какая машина? — спросил я.

— БМВ. Как у нас. Потому-то я и обратил на нее внимание. Темнее нашей. Черная. Или темно-серая.

— Модель та же?

— Не могу сказать. Я только запомнил глазастую решетку. Понимаю, это мало что дает, в наших краях полно «бэ-эм-вешек», да? Но я все же решил упомянуть о ней.

— На номер случайно не обратили внимание?

Он рассмеялся.

— Ну да, и запомнил лицо психопата, дремавшего за рулем. На самом деле это все, что я могу сказать: темная «бэ-эм-вешка». Я вспомнил о ней только потому, что детектив Стерджис, позвонив вчера вечером, попросил тщательно порыться в памяти. Ну, я и постарался. Я даже не могу утверждать, что она была темной. Быть может, просто серой или коричневой. Поразительно, что я вообще о ней вспомнил. После того, что мы увидели внутри фургона, было трудно думать о чем-то еще. Тот, кто так поступил с Мейтом, его очень ненавидел.

— Да, я вас понимаю, — согласился я. — В какое окно вы заглянули?

— Сначала в лобовое. Увидели кровь на сидениях, и я сказал: «черт!» Потом Герцогиня обежала фургон, мы пошли за ней. Вот тут нам и открылась полная картина.

Майло направился назад. Стрэттон села в машину.

— Нам надо поторапливаться, — сказал Ульрих. — Был рад с вами познакомиться, доктор Делавэр.

Он пружинистой походкой направился к БМВ, кивнув по дороге Майло, завел двигатель, сдал назад, развернулся и поехал вниз.

Я рассказал Майло о темном БМВ.

— Так, это уже что-то. — Помолчав, он невесело усмехнулся. — Хотя вряд ли. Ульрих прав. Зачем убийце было торчать здесь три или даже четыре часа? — Майло достал из кармана блокнот. — Ладно, с этим разобрались.

— А эта дамочка — дерганая, — заметил я.

— Ты ее винишь после того, что ей довелось увидеть? Почему? У тебя возникли какие-то мысли?

— Никаких. Но я понял, что ты имел в виду под словом «хрупкая». Что она тебе рассказала, пока вы были вдвоем?

— Это Пол предложил подняться сюда. Пол настаивает на прогулках. Была бы его воля, Пол жил бы на дереве. Судя по всему, к тому времени, как они нашли Мейта, их отношения были уже не ахти. И вряд ли случившееся добавило какой-то пикантности.

— Убийство в качестве средства, усиливающего половое влечение.

— Для кого-то это именно так... Теперь, узнав о втором БМВ, я могу начинать розыски... если повезет, выяснится, что машина принадлежит кому-то из местных, и все встанет на свои места. — Майло почесал ухо, словно уже предвкушая неприятную обязанность делать звонки. — Но сначала надо заняться главным. Нужно проследить, как мои юные помощники работают с родственниками потерпевших. А ты, если есть желание, можешь заняться прошлым Мейта.

— Ты хочешь, чтобы я проверил какие-то конкретные теории?

— Только одну, главную: кто-то ненавидел его настолько сильно, что зверски с ним расправился. Мало ли что? Быть может, что-то распространяется о Мейте в киберпространстве.

— Наш убийца очень осторожен. С чего ему привлекать к себе внимание?

— Выстрел с очень дальним прицелом, но вдруг мы попадем в цель? В прошлом году у нас было одно дело — отец изнасиловал и убил свою пятилетнюю дочь. Мы его подозревали, но не смогли найти никаких улик. И вдруг через полгода наш осел начинает хвалиться своим подвигом перед другим педофилом. Наше счастье, что мы следили за насильниками. Оператору подробности показались знакомыми, и он предупредил нас.

— Ты мне не рассказывал об этом деле.

— Алекс, я стараюсь по возможности не вносить грязь в твою жизнь. Если мне не требуется твоя помощь.

— Хорошо, сделаю все что смогу, — заверил его я.

Майло похлопал меня по плечу.

— Благодарю вас, сэр. Большие шишки вне себя оттого, что это скверное дело выскочило именно сейчас, когда кривая преступности поползла вниз. Они-то надеялись на хорошие показатели как раз теперь, перед тем, как будет решаться во-рос о финансировании нашей системы. Так что если у тебя будет какой-то результат, весьма вероятно, я смогу в самом ближайшем времени с тобой рассчитаться.

Я тяжело задышал, изображая служебную собаку.

— Замечательно, хозяин!

— Эй, разве наш департамент относился к тебе плохо?

— По-королевски щедро.

— По-королевски... А тут еще эта Герцогиня... Наверное, мне нужно было бы ее допросить. Впрочем, может быть, дело и до этого дойдет.

Глава 4

Спустившись по Малхолланд, я у Беверли-глен влился в оживленный поток транспорта. Моя любимая станция, передававшая джаз, в последнее время переключилась на болтовню, так что я перенастроился на классику.

Что-то мелодичное и спокойное, по моему предположению, Дебюсси. Слишком хорошая музыка для раннего утра. Выключив приемник, я стал думать о смерти Элдона Мейта.

О том звонке, который я сделал, впервые о ней услышав.

Ответа я так и не получил, а повторная попытка сейчас казалась еще более бесполезной, чем неделю назад. Но как долго я смогу работать с Майло, не прояснив этот вопрос?

Я ломал голову так и сяк, пытаясь разобраться в хитросплетениях этики. Одни правила прописаны в книгах, другие нет. Жизнь всегда выходит за рамки писаных законов.

Домой я приехал терзаемый неопределенностью.

В здании, окруженном прохладой сосен, было тихо. Появившееся на востоке солнце сверкало на начищенных дубовых полах, выбелив стены.

Робин оставила на столе недоеденный завтрак. Самой ее нигде не было видно. Не встретила меня и радостно пыхтящая собака. На холодильнике лежала нераскрытая утренняя газета.

Робин и Спайк находились в студии. У Робин была куча неотложных дел. Я не стал ее тревожить и вернулся на кухню.

Я выпил чашку кофе. Тишина действовала на нервы. Раньше дом был меньше, темнее, гораздо менее уютный и значительно менее практичный. Несколько лет назад его спалил один психопат, и нам пришлось отстраиваться заново. Все сходились во мнении, что беда пошла нам на пользу. Иногда, оставаясь один, я начинал задумываться о том, что дом стал чересчур просторным.

Я уже давно перестал притворяться эмоционально независимым. Когда долго любишь кого-то, когда эта любовь вместе с восторгом наслаждения цементируется с рутиной повседневной жизни, само присутствие любимого человека начинает занимать столько места, что его невозможно игнорировать. Я знал, что если загляну к Робин, она сразу же оторвется от работы. Но у меня не было настроения общаться с ней, поэтому, вместо того чтобы зайти в студию, я взял телефон и позвонил своей секретарше. И проблема со звонком, оставшимся без ответа, разрешилась сама собой.

— Доброе утро, доктор Делавэр, — сказала секретарша. — Вам только одно сообщение, было оставлено всего несколько минут назад. Звонил некий мистер Ричард Досс, вот его номер телефона.

Номер начинается на 805 — это не контора Досса в Санта-Монике. Я нажал на кнопки. Ответил женский голос:

— Агентство недвижимости РТД.

— Доктор Делавэр отвечает на звонок мистера Досса.

— Минуточку, сейчас переадресую звонок.

Мне в ухо застрекотали щелчки, затем послышался треск электрических разрядов, и, наконец, знакомый голос произнес:

— Здравствуйте, доктор Делавэр. Давно вас не слышал. — Пронзительный тон, отрывистое стаккато слов, тень насмешки. Ричард Досс всегда говорил так, словно над кем-то или над чем-то издевался. Я так и не определился, умышленно он так делает, или это просто особенность голосовых связок.

— Доброе утро, Ричард.

Снова статические разряды. Прошло несколько секунд, наконец он ответил:

— Возможно, нас снова разъединят. Я сейчас за городом, в районе Карпинтерии. Осматриваю один участок. Сад с фруктовыми деревьями, на месте которого можно будет построить супермаркет, если только мне удастся хладнокровно вонзить в него свои капиталистические когти. Если связь снова прервется, не перезванивайте. Я сам вам позвоню. Ваш номер тот же?

Как всегда, Досс берет дело в свои руки.

— Тот же, Ричард.

Не «мистер Досс», потому что он с самого начала настаивал, чтобы я называл его по имени. Одно из многих правил, установленных им. Иллюзия неофициальности. Свой в доску парень. Но мне ни разу не доводилось видеть, чтобы Ричард Т. Досс по-настоящему открывался перед кем бы то ни было.

— Я знаю, почему вы позвонили, — сказал он. — И что вы думаете насчет того, почему я вам позвонил.

— Смерть Мейта.

Это был просто праздник. Наконец-то сукин сын получил по заслугам.

Я промолчал.

Досс рассмеялся.

— Ну же, доктор, будьте человеком. Я стараюсь принимать с юмором все, что преподносит мне жизнь. Разве не это рекомендуют нам психологи? По-моему, юмор — лучшее оружие борьбы с невзгодами.

— И смерть доктора Мейта — это проблема, с которой нужно бороться, не так ли?

— Ну... — Он снова рассмеялся. — Даже перемена к лучшему все равно является вызовом судьбы, верно?

— Верно.

— Вас беспокоит мое злорадство — кстати, когда все это случилось, меня не было в городе. Я уезжал в Сан-Франциско. Осматривал один отель. А за мной по пятам ходили десять хронически подавленных японских банкиров. Пять лет назад они заплатили за этот отель тридцать миллионов, а сейчас горели желанием спихнуть его за гораздо меньшую сумму.

— Замечательно, — сказал я.

— Несомненно. Помните, некоторое время назад была поднята шумиха по поводу желтой угрозы: смертоносные лучи Восходящего солнца. Скоро наши дети будут есть на завтрак суши! Правдоподобно, не хуже Годзиллы. Но все развивается циклами, и для того чтобы чувствовать себя умником, главное прожить достаточно долго. — Снова смешок. — Полагаю, этот сукин сын больше не считает себя умником. Что ж... вот мое алиби.

— Вы считаете, вам нужно алиби?

Это было первым, о чем я подумал, узнав о смерти Мейта.

Тишина. На этот раз связь была не при чем; я слышал дыхание Досса. Когда он наконец заговорил, его голос прозвучал подавленно.

— Я говорил не буквально. Хотя полиция уже пыталась со мной связаться; вероятно, у них есть какой-то список. Если они будут двигаться по нему последовательно, я где-то в самом конце. После Джоанны сукин сын убил еще двух женщин. Ну все, хватит об этом. Я звонил по другому поводу. Речь идет о Стейси.

— Как она?

— В общем и целом ничего. Если вы имели в виду, не разбередила ли смерть Мейта рану, вызванную смертью матери, я никакой нежелательной реакции не заметил. Хотя мы об этом больше не говорили. С тех пор как Стейси перестала лечиться у вас, мы с ней почти не вспоминали Джоанну. И Мейт ее никогда не интересовал, что просто замечательно. Эта мразь не заслуживает внимания моей девочки. В общем, у нас все в порядке. Эрик вернулся в университет, по итогам учебного года у него великолепные результаты, сейчас он работает у профессора экономики над дипломом. В эти выходные я вылетаю к нему, возможно, захвачу с собой Стейси, пусть еще раз взглянет на студгородок.

— Она остановилась на Стэндфорде?

— Пока еще не окончательно, вот почему я хочу снова показать ей университет. С прикладными дисциплинами у нее все в порядке. После занятий с вами у Стейси больше не было проблем с учебой. В этом семестре у нее вообще одни отличные оценки. Но мы никак не можем решить, подавать ли ей документы досрочно или идти вместе со всеми. Стэндфорд и другие престижные университеты в основном набирают студентов досрочно. Конкурс довольно большой. Собственно говоря, поэтому я и звоню. У Стейси до сих пор проблемы с принятием решений. Крайний срок предварительной подачи документов — конец ноября, так что времени в обрез. Надеюсь, на этой неделе у вас найдется время, чтобы встретиться со Стейси.

— Найдется, — сказал я. — Но...

— Расценки те же самые, так? Полагаю, вы не подняли свой гонорар.

— Те же самые...

— Неудивительно, — радостно заявил Досс. — Конкуренция среди вашего брата высокая, так что цены вы держите. Ваши данные остались у нас в компьютере, так что просто пришлите в контору счет.

Я набрал полную грудь воздуха.

— Ричард, я буду рад встретиться со Стейси, но сначала я хочу предупредить вас, что полиция консультировалась со мной по поводу убийства Мейта.

— Понятно... Я этого не знал. Что им понадобилось?

— В прошлом я уже оказывал помощь нашему управлению, к тому же, мне не раз приходилось работать со следователем, ведущим дело. Он не просил ничего определенного — просто хочет получить консультации психолога.

— Он считает сукиного сына сумасшедшим?

— Он считает, я могу быть полезным.

— Доктор Делавэр, эта просьба настолько туманна, что полностью лишена смысла.

— Увы, это не так. — Я снова вздохнул. — Я ни словом не обмолвился о том, что имел дело с вашей семьей, однако возможна конфликтная ситуация. Потому что полиция действительно проверяет всех родственников...

— Жертв Мейта, — закончил за меня Досс. — Пожалуйста, не надо этого бреда о «путешественниках».

— Ричард, я веду все к тому, что полиция обязательно попытается с вами связаться. И мне хотелось с начала обсудить это с вами. Я не хочу, чтобы у вас сложилось впечатление о столкновении интересов, вот поэтому я позвонил вам...

— Вижу, вы уже попали в конфликтную ситуацию и пытаетесь обозначить свои позиции.

— Моя позиция тут не при чем. Просто...

— Просто вы искренне стараетесь сделать как лучше. Замечательно, я это принимаю. В моем бизнесе это называется «необходимой осторожностью». Что вы предлагаете?

— Теперь, после того как вы попросили меня снова встретиться со Стейси, я откажусь от дела Мейта.

— Почему?

— Я в первую очередь должен думать о том, чтобы продолжать лечить старого пациента.

— Как вы объясните свой отказ полиции?

— Мне не придется ничего объяснять, Ричард. Вот только должен предупредить: скорее всего, полиция все равно узнает о наших отношениях. Такая информация рано или поздно обязательно всплывает.

— Что ж, замечательно, — сказал он. — Не делайте из наших отношений тайны. Более того, когда полиция до меня доберется, я сам расскажу о том, что Стейси лечилась у вас. Что мне скрывать? Неужели заботливый отец не должен помочь своему ребенку? Еще лучше — расскажите обо всем сами.

Досс фыркнул.

— Наверное, хорошо, что у меня есть алиби — вы с этим согласны? Звоните своему следователю. Я с радостью расскажу ему, какие чувства испытывал к этому сукиному сыну. Можете сами сказать, что больше всего на свете я хочу сплясать на его могиле. И даже не думайте о том, чтобы отказаться от гонорара консультанта полиции, доктор Делавэр. Я не из тех, кто будет урезать ваши доходы в это тяжелое время. Продолжайте, как ни в чем не бывало, сотрудничать с фараонами. На самом деле, по-моему, так будет даже лучше.

— Почему?

— Как знать, быть может, вам удастся раскопать в прошлом нашего сукиного сына какую-то грязь, которая покажет всему миру, кем он был на самом деле.

— Ричард...

— Знаю. Вы будете молчать о том, что узнаете; осторожность у вас в натуре. Но все, что вы установите, обязательно попадет в полицию, а у полицейских длинные языки. И все всплывет... Мне это по душе, доктор Делавэр. Работая на полицию, вы окажете услугу и мне лично. А теперь к делу. Когда можно привозить Стейси?

Условившись на завтрашнее утро, я положил трубку, чувствуя себя так, словно стоял на носу утлого суденышка, идущего навстречу урагану.

Прошло уже полгода с тех пор, как я в последний раз говорил с Ричардом Доссом, но стиль общения не изменился. Впрочем, на то не было причин. В первую очередь, не изменился сам Ричард — это не входило в его планы.

Он с самого начала дал мне понять, что ненавидит Мейта. Когда я услышал по телевизору об убийстве Мейта, первой моей мыслью было: «Ричард его все же достал».

Узнав подробности, я несколько успокоился. Я не считал Досса способным на такие зверства. Хотя насколько твердой была моя уверенность? О себе Ричард открывал только то, что считал нужным.

Постоянный контроль над собой и своим окружением. Ричард был одним из тех, кто, войдя в любое помещение, сразу же наполняет его своим присутствием. Возможно, это сыграло свою роль в том, что его жена обратилась к Элдону Мейту.

Ричарда Досса порекомендовала мне Джуди Маниту, судья, ведущая гражданские дела. Ее секретарша оставила для меня короткое сообщение: умерла соседка, у нее осталась семнадцатилетняя дочь, нуждающаяся в психологической помощи.

Я перезвонил не сразу. Мне уже приходилось работать с пациентами, пережившими психологическую травму, и я старался держаться подальше от хронических случаев. А тут все говорило о том, что лечение будет долгим. Однако мне нравилось сотрудничество с Джуди Маниту. Проницательная, хотя и чересчур авторитарная, она любила детей. Я позвонил ей домой, и она сама сняла трубку.

— Не могу обещать, что дело будет легким, — призналась Джуди. — Хотя Стейси всегда производила впечатление крепкого ребенка. Никаких проблем с ней не было. По крайней мере, до сих пор.

— Как умерла ее мать?

— Это было ужасно. Долгая тяжелая болезнь, никаких признаков улучшения. Джоанне было только сорок три года.

— Что за заболевание?

— Точный диагноз так и не был поставлен, Алекс. Но на самом деле причиной смерти было самоубийство. Эту женщину звали Джоанна Досс. Может быть, вы о ней читали? Это случилось три месяца назад. Она была одной из пациенток доктора Мейта... Впрочем, наверное, это определение использовать нельзя. Не знаю, как он их называет.

— "Путешественниками", — сказал я. — Нет, не читал.

— В прессе почти не было подробностей, — сказала Джуди. — Поскольку против Мейта не было выдвинуто никаких обвинений, наверное, этому делу уделили несколько строчек на третьей полосе. Я знаю Джоанну очень давно. Мы познакомились, когда ждали каждая своего первого ребенка. Мы вместе ходили на курсы будущих мам, вместе возились с малышами, вместе отвели их в школу. Потом все это повторилось. Наши дети ровесники. Сначала у меня родилась Элисон, а у Джоанны Эрик, затем, соответственно, Бекки и Стейси. Бекки и Стейси в детстве были просто неразлучны. Стейси всегда казалась... как бы это сказать, приземленной. Так что, возможно, ее лечение не потребует много времени — все ограничится несколькими сеансами преодоления горя. Вы ведь этим уже занимались, да? Работали в детском онкологическом центре Западного побережья?

— Много лет назад, — уточнил я. — И моя задача заключалась преимущественно в обратном. Я утешал родителей, потерявших детей. Но, разумеется, мне приходилось иметь дело с разными случаями.

— Хорошо, — сказала она. — Я просто посчитала себя обязанной, потому что хорошо знаю эту семью, а Стейси в последнее время кажется мне немного подавленной — хотя чему тут удивляться? Уверена, она вам понравится. И, думаю, вы найдете все семейство весьма интересным.

— Интересный, — усмехнулся я. — Самое пугающее слово в английском языке.

Джуди рассмеялась.

— Ну да, особенно когда тебя собираются с кем-то познакомить. «Ну, как он?» — "Очень интересный человек". Однако, я имела в виду не это, Алекс. Все члены семейства Доссов очень одаренные — наверное, самые умные из моих знакомых. Все до одного личности. Одно вам точно обещаю — скучно не будет. Джоанна защитила диссертации по двум дисциплинам. Сначала по английскому языку в Стэндфорде; она даже успела получить предложение занять должность преподавателя, но тут семья перебралась в Л.-А. Джоанна резко перестроилась в студенты и, пока ждала Эрика, закончила курс естественных наук. В итоге она защитила диссертацию по микробиологии и занялась научно-исследовательской работой в Калифорнийском университете. До болезни она заведовала лабораторией. Ричард сам сделал себя миллионером. Окончил аспирантуру при Стэндфорде. Учился вместе с моим Бобом. Ричард скупает недвижимость, пришедшую в запустение, приводит ее в порядок и продает с большой выгодой. По словам Боба, он сколотил себе целое состояние. Эрик — просто гениальный ребенок. Получал награды во всем — в учебе, в спорте, в чем угодно. Просто какая-то неудержимая комета. Стейси никогда не была чересчур откровенной с родными. Она... скорее замкнутая. Так что неудивительно, что смерть Джоанны ударила ее больнее всего. К тому же, она девочка. А между матерью и дочерью складываются особые отношения.

Джуди помолчала.

— Я разошлась, да? Наверное, это потому, что мне очень нравится эта семья. Но, если быть честной, я поставила себя в неловкое положение. Понимаете, Ричард очень сопротивлялся идее обратиться к психологу. В конце концов, Бобу удалось его уговорить. Они с Ричардом играют в теннис; на прошлой неделе Ричард упомянул о том, что у Стейси понизилась успеваемость, она стала быстро уставать, и предположил, что это вызвано нехваткой витаминов. Боб, обозвав его дураком, заявил, что девочке нужны не витамины, а консультация специалиста, и посоветовал действовать без промедления.

— Могу догадаться, как они поиграли в теннис в тот день.

— Да, мужские гормоны во всей красе. Я очень люблю своего Боба, но мастером утонченного обращения его никак не назовешь. Так или иначе, Ричард согласился. В общем, если вы сможете посмотреть Стейси, я не буду выглядеть полной идиоткой.

— Ну разумеется, Джуди.

— Благодарю вас, Алекс. Никаких проблем с оплатой счетов не будет. Финансовые дела Ричарда идут как нельзя лучше.

— А что можно сказать про эмоциональную сторону?

— Сказать по правде, с этим, по-моему, у него также нет никаких проблем. По крайней мере, внешне я ничего не заметила. У Ричарда было время свыкнуться с мыслью о неминуемой утрате, потому что Джоанна болела больше года... Алекс, я никогда не видела, чтобы с человеком так резко происходили отрицательные изменения. Джоанна отказалась от карьеры, замкнулась в себе, перестала за собой следить. Поправилась — да нет, растолстела, набрала фунтов семьдесят-сто. Она превратилась просто в... вялую тушу. Весь день напролет валялась в кровати, ела, спала и жаловалась на боли. У нее начала шелушиться кожа — это было ужасно.

— И никто так и не определил, в чем дело?

— Нет. Она консультировалась у нескольких врачей, в том числе у Боба. Вообще-то Боб старается держаться подальше от знакомых, но Джоанну он осматривал по личной просьбе Ричарда. Не найдя никаких отклонений, он направил ее к специалисту-иммунологу, который, сделав свое дело, отослал ее к кому-то еще. И так далее, и так далее.

— Кто принял решение обратиться к Мейту?

— Разумеется, Джоанна, — только не Ричард. Джоанна его даже не предупредила, просто как-то вечером исчезла, а обнаружили ее уже на следующее утро в Ланкастере. Возможно, именно поэтому Ричард так сильно ненавидит Мейта. Потому, что его оставили в стороне. О том, что произошло, он узнал от полиции. Ричард пытался связаться с Мейтом, но тот не отвечал на его звонки. Ну все, я отклонилась от темы.

— Наоборот, — заверил ее я. — Все, что вы знаете, может оказаться очень полезным.

— Я рассказала вам все, Алекс. Женщина в прямом смысле уничтожила себя, оставив детей одних. Можно только гадать, что пережила бедняжка Стейси.

— Она производит впечатление подавленного человека?

— Девочка не из тех, кто хнычет по любому поводу, и все же я отвечу утвердительно. Она тоже поправилась. Конечно, не как Джоанна — фунтов на десять. Но нужно сказать, она невысокая. Я знаю, как следят за собой мои девочки, — в этом возрасте это свойственно всем. Потом, Стейси стала какой-то тихой, вечно чем-то озабоченной.

— Они с Бекки дружны?

— Были очень близки, — сказала Джуди. — Но Бекки ничего не знает. Мы все очень любим Стейси, Алекс. Пожалуйста, помогите ей.

На следующее утро мне позвонила секретарша агентства недвижимости РТД и предупредила, что сейчас со мной будет говорить мистер Досс. Несколько минут в трубке пиликала глупая мелодия, а затем послышался бодрый жизнерадостный голос Ричарда. Он говорил совсем не так, как должен был бы говорить человек, у которого три месяца назад жена покончила с собой. Впрочем, как сказала Джуди, у Ричарда было время приготовиться.

Ни намека на то, что он был категорически против обращения к психологу. Казалось, Ричард Досс рад принять брошенный ему вызов.

Первым делом он выдвинул свои требования.

— Больше никаких «мистеров Доссов», доктор Делавэр. Зовите меня Ричардом.

— Счета присылайте ежемесячно в офис, вот номер.

— Стейси не может пропускать школу, поэтому сеансы необходимо проводить вечером.

— Я ожидаю услышать от вас предварительный прогноз, а именно какие методы вы собираетесь применить, и сколько времени это займет.

— Проведя первичное обследование, пожалуйста, сообщите мне результаты в письменном виде, а дальше мы будем действовать исходя из этого.

— Сколько Стейси лет? — спросил я.

— В прошлом месяце исполнилось семнадцать.

— В таком случае, сразу же хочу предупредить вас об одном моменте. Юридически ваша дочь не имеет права требовать конфиденциальности лечения. Однако я не смогу работать с таким взрослым ребенком, если его родители откажутся чтить врачебную тайну.

— То есть я буду выведен из игры.

— Необязательно...

— Замечательно. Когда можно привезти к вам Стейси?

— Еще один момент, — остановил его я. — Сначала я должен встретиться с вами.

— Это еще зачем?

— Перед тем как я начинаю заниматься с больным, я получаю историю болезни от его родителей.

— Насчет этого ничего не могу обещать. В настоящий момент я очень занят, мы осуществляем сложную сделку. И зачем вам это нужно, доктор Делавэр? Перед вами ставится достаточно конкретная задача: горе Стейси. Причем тут то, как прошло ее детство? Я понимаю, это имело бы какое-то значение, если бы у нее были проблемы с усвоением знаний. Однако все то, что происходит в школе, вызвано смертью матери. Не поймите меня превратно. Я прекрасно понимаю, что такое семейная психотерапия, однако в данном случае в этом нет необходимости.

Когда состояние моей жены ухудшилось, я обратился к одному психотерапевту. К какому-то шарлатану, которого порекомендовал мне мой врач, решивший, что кто-то должен проверить состояние Эрика и Стейси. Я долго возражал, но, наконец, вынужден был уступить. Шарлатан настаивал на том, что в лечении должны участвовать все члены семьи, в том числе и Джоанна. Такой современный тип, миниатюрный фонтанчик в гостиной, отечески снисходительный голос. Я пришел к выводу, что это было абсолютно бесполезно. Джуди Маниту утверждает, что вы неплохо знаете свое дело.

Его тон подразумевал: «Джуди действовала из лучших побуждений, но она запросто могла ошибаться».

— Какую бы форму ни приняло лечение, мистер Досс... — начал я.

— Ричард.

— Сначала мне необходимо увидеться с вами.

— А разве нельзя выяснить все по телефону? По-моему, именно этим мы сейчас и занимаемся, не так ли? Послушайте, если дело в деньгах, просто выставьте мне счет за телефонные переговоры. Видит Бог, мои адвокаты так и поступают.

— Дело не в этом, — сказал я. — Я должен встретиться с вами лично.

— Зачем?

— Я так работаю, Ричард.

— Ну, мне кажется, вы просто упрямы. Тот шарлатан настаивал на семейной психотерапии, а вы настаиваете на личной встрече.

— Я пришел к выводу, что иначе нельзя.

— А если я не соглашусь?

— В таком случае, прошу меня извинить, но я не смогу заняться вашей дочерью.

Его смешок прозвучал сухо, раскатисто. Мне почему-то вспомнилось механическое звуковое устройство.

— Похоже, доктор Делавэр, у вас нет отбоя от пациентов, раз вы можете позволить себе подобное высокомерие. Примите мои поздравления.

Некоторое время мы молчали, и я гадал, не перегнул ли палку. В конце концов, этому человеку пришлось пережить ад, почему бы мне не уступить? Но меня задело поведение Ричарда — он надавил, и я в свою очередь тоже надавил.

Я уже готов был идти на попятную, но тут вдруг он сказал:

— Ну, хорошо, мне всегда нравились люди с характером. Я встречусь с вами. Один раз. Но не на этой неделе. Меня не будет в городе... Дайте мне свериться с календарем... не кладите трубку.

Щелчок. Снова ожидание, надоедливое пиликание синтезатора в трубке.

— На следующей неделе у меня единственное окно, доктор: во вторник в шесть часов.

— Замечательно.

— Значит, вы не настолько заняты, а? Называйте ваш адрес.

Я назвал.

— Это же жилой район, — заметил Досс.

— Я работаю на дому.

— Разумно, позволяет сократить накладные расходы. Отлично, встретимся во вторник. А чтобы не терять время, можете в понедельник начать со Стейси. После школы она свободна...

— Ричард, я встречусь с ней только после того, как мы с вами переговорим.

— Ну и крепкий же вы орешек, доктор Делавэр. Вам следовало бы заняться тем, чем занимаюсь я. Денег в тысячу раз больше, и можно тоже работать на дому.

Глава 5

Алиби.

После разговора с Ричардом мне захотелось выйти из дома. Приготовив кофе себе и Робин, я вышел с двумя чашками в сад. Прошел мимо цветочной клумбы, разбитой Робин прошлой осенью, спустился к прудику у водопада. Поставив чашки на каменную скамью, я бросил корм карпам. Еще до того как крошки упали в воду, рыбки стремительно бросились ко мне, образуя у берега пенистый водоворот. Низко нависшие тучи окрасили пруд в угольно-черный цвет с металлическими блестками. Воздух был холодный, лишенный запахов, почти такой же затхлый, как на месте убийства, однако сочная зелень и журчание воды притупляли общее впечатление безжизненности.

Промозглый сентябрьский туман, зацепившийся за вершины предгорий, с большой натяжкой можно было назвать романтической дымкой. Наши владения не слишком большие, но вековые сосны и эвкалипты, за которыми нет других строений, создают иллюзию уединения. Сегодня утром серая пелена спускалась почти до макушек деревьев.

Я присел на корточки и опустил в воду руку. Один большой карп попробовал пожевать мои пальцы. Как это со мной бывает, я подумал о бренности бытия, утешив себя мыслью, что я должен радоваться, живя в окружении такой красоты, в относительном спокойствии. Мой отец уничтожил себя алкоголем, мать старалась сохранять лицо, но ее никогда не покидала печаль. Не надо скулить, жизнь — не смирительная рубашка. Но для тех, кто с молоком матери был вскормлен страданиями, она может быть очень тесным свитером.

Некоторое время в студии было совершенно тихо. Затем послышался стук стамески. Это было крошечное одноэтажное здание, с высокими окнами и старинной дверью из мореной сосны, которую Робин раздобыла где-то в старой части города, когда рушили один из древних особняков. Толкнув дверь, я услышал негромкую музыку — мелодичную акустическую гитару. Робин работала у стола. На ней был серый джинсовый комбинезон поверх черной футболки, а волосы были перетянуты красной шелковой косынкой. Она стояла, согнувшись пополам. После целого дня, проведенного в такой позе, вечером у нее будет ныть спина. Робин не услышала, как я вошел. В ее тонких изящных руках была стамеска, а перед ней лежал кусок аляскинской ели, заготовка гитарной деки. Кольца стружки, падавшие к ногам Робин, образовывали мягкую удобную подстилку для Спайка. Полузасыпанный опилками, бульдог храпел, шевеля во сне отвислой нижней губой.

Некоторое время я стоял, молча наблюдая за тем, как Робин доводила деку: стучала по ней пальцем, прислушиваясь к звуку, снимала тонкий слой дерева, стучала снова, проводила пальцем по внутренней поверхности. Ее тонкие детские запястья казались слишком хрупкими для того, чтобы держать стальной инструмент, однако со стамеской она обращалась так легко, словно с зубочисткой.

Робин прикусила губу, затем провела по ней языком, еще больше сгорбившись. Из-под косынки выбилась золотисто-каштановая прядь, и Робин нетерпеливо засунула ее назад. Она не замечала моего присутствия, хотя я стоял от нее в каких-то десяти-пятнадцати футах. Как и для большинства творческих личностей, во время работы пространство и время теряли для нее всякое значение.

Подойдя ближе, я остановился у дальнего угла стола. Глаза цвета красного дерева округлились. Робин положила стамеску, сверкнув белоснежными зубами, появившимися между чуть раздвинувшимися полными губами. Улыбнувшись в ответ, я протянул ей чашку, наслаждаясь безупречными линиями овального лица, оливковой кожей, остававшейся гладкой, несмотря на то, что за несколько лет нашего знакомства морщин стало больше. Как правило, Робин носила сережки, но сейчас у нее в ушах ничего не было. И вообще ни часов, ни украшений, ни косметики. Она слишком торопилась приняться за работу, чтобы беспокоиться о таких мелочах.

Послышалось пыхтение, визг, и что-то ударило меня в щиколотку. Спайк, приглушенно зарычав, снова недовольно ткнулся головой мне в голень. Мы с Робин оба приняли его в свою семью, но он принял только ее.

— Убери своего зверя, — сказал я.

Рассмеявшись, Робин взяла чашку.

— Спасибо, малыш.

Она провела рукой по моей щеке, и Спайк зарычал громче.

— Не беспокойся, ты у меня по-прежнему самый красивый, — заверила его Робин.

Поставив чашку на стол, она обвила руками мою шею. Спайк изобразил жалкое подобие лая, слабого и хриплого вследствие его хилых связок.

— Спайк, ну ты что, — постаралась успокоить его Робин, погружая пальцы в мои волосы.

— Если ты не перестанешь сюсюкать с ним, я начну рычать!

— Ты о чем?

— Вот о чем.

Завладев в поцелуе губами Робин, я провел ладонями по ее спине до самой поясницы, а затем назад до лопаток, разминая позвонки.

— О, как хорошо... У меня все затекло.

— Ты опять стояла сгорбившись, — строго заметил я. — Ну сколько тебе говорить?

— Нет-нет, что ты.

Мы опять поцеловались, теперь уже с чувством. Робин расслабилась, предоставив мне удерживать весь ее вес — все 110 фунтов. Ощутив ухом ее теплое дыхание, я принялся расстегивать комбинезон. Плотная ткань спала до пояса, но дальше ее остановил край стола. Я провел ладонью по левой руке Робин, с наслаждением нащупывая под нежной кожей упругие мышцы. Скользнув рукой под футболку, я стал искать точку для массажа — точнее, две точки, два узла чуть выше того места, где раздваивается седалищная мышца. Робин ни в коей мере нельзя назвать тощей; природа благословила ее всем тем, что должно быть у женщины — бедрами, ягодицами, грудью и тем слоем подкожного жира, что придает особое очарование женственности. Но ее миниатюрность означает то, что спина у нее достаточно узкая, и я могу одной рукой одновременно достать до обеих нежных точек.

Робин выгнулась дугой, прижимаясь ко мне.

— О... какой ты негодяй!

— А мне казалось, тебе должно быть приятно.

— Именно поэтому ты и негодяй. Мне надо работать.

— И мне тоже надо работать.

Взяв Робин под подбородок, я другой рукой обхватил ягодицы. Косметики и украшений нет, но у нее хватило времени на духи, поэтому от шеи исходил соблазнительный аромат.

Я снова погладил по ее спине.

— Отлично, продолжай, — прошептала Робин. — Ты меня уже совратил, и я все равно не смогу больше думать о работе.

Она нащупала молнию на моих брюках.

— Совратил? — удивился я. — Даже и не думал.

Я прикоснулся к Робин. Она застонала. Спайк просто обезумел.

— Я чувствую себя матерью, бросившей собственного ребенка, — сказала Робин, выставляя его из студии.

К тому времени, как мы пришли в себя, кофе уже давно остыл, но мы все равно его выпили. Красная косынка валялась на полу, а стружки больше не лежали аккуратной кучей. Я сидел в старом кожаном кресле, совершенно голый, а Робин устроилась у меня на коленях. Мне до сих пор никак не удавалось отдышаться, но я по-прежнему лез к ней с поцелуями. Наконец Робин решительно встала, оделась и вернулась к гитарной деке. На ее губах мелькнула улыбка.

— Ты что?

— Ну, мы тут все перевернули вверх тормашками. Я просто хотела убедиться, что мы ничем не испачкали мой шедевр.

— Чем, например?

— Например, потом.

— Думаю, это было бы совсем неплохо, — заметил я. — Обработка настоящим органическим составом.

— Оргазмическим составом.

— Ну, не без этого. — Встав, я подошел к Робин сзади и понюхал ее волосы. — Я тебя люблю.

— И я тебя люблю. — Она рассмеялась. — Ты такой парень!

— Это комплимент?

— Все зависит от настроения. В настоящий момент это просто первое пришедшее в голову замечание. Каждый раз, когда мы занимаемся любовью, ты говоришь, что любишь меня.

— Но это же хорошо, правда? Я выражаю свои чувства.

— Просто замечательно, — поспешно согласилась Робин. — И ты очень постоянен.

— Я говорю это и при других обстоятельствах, разве не так?

— Ну да, но только в этих случаях...

— Моя реакция предсказуема.

— Стопроцентно.

— Значит, — нахмурился я, — профессор Кастанья ведет статистику?

— В этом нет необходимости. Милый, ты только не подумай, будто я жалуюсь. Можешь говорить, что любишь меня, когда захочешь. По-моему, это просто здорово.

— Моя предсказуемость?

— Это гораздо лучше, чем неопределенность.

— Что ж, — сказал я, — можно будет внести некоторое разнообразие. Например, говорить эту фразу на иностранном языке — как насчет венгерского? Завтра же бегу записываться на курсы.

Чмокнув меня в щеку, Робин взяла стамеску.

— Бедняжка.

Спайк уже давно скребся в дверь. Сжалившись, я впустил его, и он, промчавшись мимо меня, подбежал к Робин и, плюхнувшись на пол, перевернулся на спину, подставляя ей свой живот. Присев на корточки, Робин принялась его чесать, и Спайк в восторге задергал короткими лапами.

— Ах ты распутница! — пожурил ее я. — Ладно, пора браться за топор.

— Топора сегодня не будет. Только вот это, — сказала Робин, указывая на стамеску.

— Я имел в виду себя.

Она оглянулась через плечо.

— Тебя ждет тяжелый день?

— Такой же, как обычно, — сказал я. — Мне предстоит решать проблемы других людей. За что мне, собственно, и платят, верно?

— Как прошла встреча с Майло? Ему удалось узнать что-нибудь о докторе Мейте?

— Пока ничего. Он попросил меня провести кое-какие исследования, хотя я бы на его месте сперва заглянул в компьютер.

— Не думаю, что будет трудно накопать что-нибудь на Мейта.

— Согласен. Но отыскать в горах пустой породы что-нибудь стоящее — это уже другое дело. Если зайду в тупик, надо будет попробовать научно-техническую библиотеку, возможно, заглянуть в медико-биологический институт.

— Я буду работать здесь весь день, — сказала Робин. — Если не будешь мне мешать, постараюсь освободиться пораньше. Как насчет того, чтобы поужинать вместе?

— С удовольствием.

— Малыш, я имела в виду, возвращайся домой поскорее. Я хочу услышать, как ты говоришь, что любишь меня.

* * *

Отличный парень.

Очень часто, особенно если днем пациентов у меня больше обычного, вечером я в основном молчу. Несмотря на опыт, словам никак не удается найти дорогу от головы до рта. Бывает, у меня возникает желание сказать Робин что-нибудь приятное, но я никогда его не осуществляю.

Когда мы с ней бываем интимно близки... в общем, что касается меня, физическое удовлетворение раскрепощает меня эмоционально.

Широко распространено убеждение, что мужчины используют любовь, чтобы получить секс, а женщины — наоборот. Подобно большинству так называемых житейских мудростей, этот закон не является абсолютным; я знал женщин, превративших неразборчивые половые связи в своего рода высокое искусство, и мужчин, настолько привязанных к одной женщине, что сама мысль о сексе с кем-то посторонним внушает им отвращение, приводящее к временной импотенции.

Я так и не смог установить, какое место между этими двумя крайностями занимает Ричард Досс. К тому моменту, как я с ним познакомился, он уже больше трех лет не был интимно близок со своей женой.

Досс поведал мне об этом уже через несколько минут после того, как я переступил порог его кабинета. Как будто было очень важно, чтобы я узнал об этом вынужденном посте. Во время телефонного разговора Досс начисто отвергал саму мысль о том, что я буду заниматься кем-либо кроме его дочери, однако при личной встрече он первым делом начал рассказывать о себе. Я так и не понял, что именно он хотел мне сообщить.

Досс познакомился с Джоанной Хеклер еще в колледже. Пара из них получилась идеальной — в доказательство этого он приводил факт, что брак продлился более двадцати лет. К моменту нашей первой встречи Джоанны не было в живых девяносто три дня, но Досс говорил о ней как об отдаленном прошлом. Он утверждал, что очень любил свою жену, и у меня не было причин сомневаться в его словах, если не считать полного равнодушия в голосе, во взгляде и в жестах.

С другой стороны, Досса ни в коем случае нельзя было назвать человеком бесстрастным. Когда я открыл перед ним входную дверь, он ворвался в дом, возбужденно разговаривая с кем-то по сотовому телефону, и продолжал разговаривать после того, как мы прошли ко мне в кабинет и я сел за стол. Он поднял указательный палец, показывая этим, что освободится ровно через одну минуту.

Наконец он сказал в крошечный серебряный аппарат:

— Ладно, Скотт, извини, мне пора заканчивать. Играй на разнице цен, сейчас это главное. Если они согласятся на наши условия, дело в шляпе. В противном случае нам останется только слить воду. Скотт, делай что хочешь, но пусть они примут решение прямо сейчас, не откладывая на потом. В общем, ты сам знаешь.

Он говорил, оживленно размахивая свободной рукой. Его глаза блестели от возбуждения.

Разговор доставлял ему наслаждение.

Наконец, Досс бросил в трубку:

— Ладно, поболтаем потом.

Закрыв аппарат, он сел и закинул ногу на ногу.

— Сложные переговоры? — поинтересовался я.

— Как всегда. Но давайте к делу. Сначала поговорим о Джоанне.

Произнеся имя своей жены, Досс умолк.

Внешне он оказался совсем не таким, каким я его представлял. Казалось бы, большой практический опыт должен был научить меня объективному подходу, но все же определенные предубеждения остались.

Мысленный образ Ричарда Досса, сложившийся у меня, основывался на том, что рассказала Джейн Маниту, а так же на пятиминутном спарринге по телефону.

Агрессивный, четко выражающий свои мысли, властный. Душа общества, спортсмен. Партнер по теннису Боба Маниту. Потому-то я представил себе человека, и внешне похожего на Боба: высокого, импозантного, чуть полноватого; коротко остриженные волосы с безукоризненным пробором, у висков тронутые серебром. Строгий дорогой костюм, белая или светло-голубая рубашка, завязанный внушительным узлом галстук.

В действительности Ричард Досс выглядел на пятьдесят — пятьдесят пять лет. Его сморщенное маленькое лицо напоминало лицо гнома: широкое в скулах, оно сужалось внизу до острого, почти женского подбородка. Телосложение профессионального танцора — стройный, широкоплечий, узкая талия. Непропорционально большие руки с тщательно ухоженными ногтями, выкрашенными бесцветным лаком. Темный южный загар, какой в наши дни встретишь нечасто из-за страха получить рак кожи. Досс же, судя по цвету его лица, нисколько не боялся бывать на солнце.

Волосы у него были черные и курчавые, а их длина воскрешала в памяти прошлое десятилетие. Белый с прической негра. Тонкая золотая цепочка на шее. Черная шелковая рубашка с карманами с клапанами; две верхние пуговицы расстегнуты, демонстрируя лишенную растительности грудь, также покрытую загаром. Просторные слаксы из серого твида, подпоясанные ремнем из змеиной кожи с серебряной пряжкой. Штиблеты в тон ремню на босу ногу. В одной руке Досс держал что-то вроде небольшого черного бумажника, в другой серебристый сотовый телефон.

Красавцем я бы его не назвал. Так, неудачник, завсегдатай кафе на бульваре Сансет. Дешевая меблированная квартира, старая взятая напрокат машина, чересчур много свободного времени, ворох неосуществленных прожектов в голове.

Ричард Досс был олицетворением пародии на провинциала с Севера, перебравшегося в Лос-Анджелес.

Он начал:

— Моя жена стала свидетельством бессилия современной медицины.

Зазвонил телефон, и Досс поднес серебряный аппарат к уху.

— Да. Что? Ладно. Хорошо... Нет, не сейчас. Пока. — Щелчок крышкой. — Так, о чем я говорил? Бессилие современной медицины. Мы перепробовали десятки врачей. Всевозможные анализы, новейшие методы исследований. Компьютерная томография, серология, токсикология. Джоанне дважды делали пункцию спинного мозга. Как я потом узнал, в этом не было никакой необходимости. Невропатолог просто «решил сделать на всякий случай».

— Каковы были симптомы? — спросил я.

— Боли в суставах, мигрень, экзема, усталость. Все началось с того, что Джоанна стала быстро утомляться. Раньше она была прямо-таки сгустком энергии. В сорок два года весила сто десять фунтов. Танцевала до упаду, играла в теннис, ходила по горам. Перемены происходили постепенно. Сперва я валил все на грипп или какой-нибудь другой вирус, которых в последнее время развелось полно. Я решил, что Джоанне надо просто немного отдохнуть, прийти в себя. А когда понял, что происходит что-то серьезное, к ней уже нельзя было подступиться. Она уже была словно на другой планете. — Он потеребил цепочку. — Родители Джоанны умерли рано. Возможно, наследственность... Она привыкла со всеми нянчиться; этому тоже пришел конец. Наверное, вот в чем заключается главный симптом. В полнейшей отрешенности. От меня, от детей, от всего.

— Джуди мне сказала, ваша жена была микробиологом. Чем именно она занималась?

Досс покачал головой.

— Вы делаете очевидное предположение: Джоанна «подцепила какую-то заразу у себя в лаборатории». Предположение логичное, но неверное. Эта проблема рассматривалась с самого начала, и со всех сторон. Какой-то болезнетворный микроб, аллергия, повышенная восприимчивость к химическим реактивам. Действительно, Джоанна работала с микробами и бактериями — но только с теми, что поражают растения. Она занималась плесенью и грибками, уничтожающими сельскохозяйственные культуры. В особенности спаржевую капусту. У нее была специальная лицензия Департамента сельского хозяйства на изучение спаржевой капусты. Кстати, вам нравится спаржевая капуста?

— Конечно.

— А мне нет. Как выяснилось, существуют микроорганизмы, воздействующие как на растения, так и на животных, но среди того, чем занималась Джоанна, таких универсальных вредителей не было. Были проверены реактивы, оборудование. Ее кровь была исследована всеми известными медицине методами.

Досс сдвинул большим пальцем манжету на левой руке. Его часы с черным циферблатом были настолько плоскими, что производили впечатление татуировки.

— Давайте не будем отвлекаться, — сказал он. — Никто и никогда не узнает наверняка, что произошло с Джоанной. Вернемся к главному: она стала отрешенной. Сначала Джоанна перестала появляться на людях. Ни с кем никуда не выходила. Отказывалась от деловых обедов: то слишком устала, то совсем не хочется есть. Хотя на самом деле она, оставаясь дома, только и делала что ела. Мы состоим членами спортивного клуба «Клиффсайд». Джоанна играла в теннис, немного в гольф, занималась в тренажерном зале. Все это было оставлено в прошлом. Она стала раньше ложиться и позже вставать. Вскоре она уже целыми днями лежала в кровати и жаловалась на то, что боли становятся все сильнее. Я говорил ей, что, возможно, плохое самочувствие объясняется недостатком физической активности — мышцы сжимаются, теряют эластичность. Джоанна меня не слушала. Вот тогда я начал показывать ее врачам.

Он снова закинул ногу на ногу.

— Она здорово растолстела. Еда осталась единственным, от чего она не отказывалась. Выпечка, конфеты, картофельные чипсы. Все сладкое и жирное. — Досс скривил губы, словно попробовав что-то невкусное. — К концу жизни в Джоанне было двести десять фунтов. Меньше чем за год ее вес увеличился почти вдвое. Сто фунтов лишнего ненужного жира — это же просто невероятно, вы не согласны? Я с трудом узнавал в ней стройную девушку, на которой женился. Она была гибкой, спортивной. И вдруг оказалось, что я женат на совершенно незнакомой женщине — даже не женщине, а каком-то бесполом существе. Прожив с человеком двадцать пять лет, нельзя взять и вдруг разлюбить его, но не буду отрицать: мое отношение к Джоанне резко изменилось. Она во всех смыслах перестала быть моей женой. Я пытался убедить ее перейти от мучного к фруктам. Но она меня не слушала и устраивала так, чтобы продукты из бакалеи приносили в то время, когда я на работе. Наверное, я мог бы прибегнуть к крайним мерам: посадить ее на строгую диету, повесить на холодильник замок. Но мне казалось, еда была единственным, что поддерживало Джоанну. И было бы слишком жестоко лишать ее последней радости.

— Надеюсь, были тщательно исследованы все звенья процесса обмена веществ.

— Щитовидная железа, гипофиз, надпочечники — абсолютно все. Я теперь сам разбираюсь в этом не хуже эндокринолога. Прибавка в весе была исключительно следствием невоздержанности Джоанны в еде. Но на мои предложения чуть умерить аппетит она отвечала так же, как и на все остальные мои замечания. Категорическим отказом. Вот, взгляните.

Достав из бумажника две закатанные в пластик фотографии, Досс даже не попытался передать их мне. Он просто протянул руку, и мне пришлось подняться из кресла, чтобы взять снимки.

— До и после, — пояснил Досс.

На одной фотографии была изображена молодая пара. Зеленая лужайка, высокие деревья, светло-коричневые здания.

Несколько лет назад мне довелось работать вместе с одним профессором из Стэндфорда, и я узнал студенческий городок.

— Я был на старшем курсе, а Джоанна только поступила в университет, — сказал Досс. — Снимок сделан сразу же после нашей помолвки.

Для большинства студентов начало семидесятых было порой длинных волос, протертых до дыр джинсов и сандалий на босу ногу. Молодежь начинала наведываться в элитные бутики только тогда, когда приходило время самостоятельно зарабатывать на жизнь.

С Ричардом Доссом, казалось, все произошло наоборот. В студенческие годы он коротко стриг густые черные кудри. На фотографии на нем были белая рубашка, отутюженные серые брюки и очки в роговой оправе. Никакого загара; на лице нездоровая бледность усердного зубрилы.

Юный прообраз того крупного бизнесмена, которого я ожидал увидеть.

Рассеянный взгляд. По крайней мере, я не смог обнаружить никакой радости по поводу только что состоявшейся помолвки.

Стоявшая рядом с молодым Ричардом Доссом девушка улыбалась. Джоанна Хеклер, действительно очень миниатюрная, обладала неброской привлекательностью. Светлая кожа, узкое лицо, длинные прямые каштановые волосы, перехваченные белой лентой. Тоже в очках. Не таких больших, как у Ричарда, в тонкой золотой оправе. На безымянном пальце кольцо с бриллиантом. Ярко-синий сарафан, достаточно скромный для своего времени.

Еще один эльф. Бракосочетание двух гномов.

Говорят, супруги, долго живущие вместе, со временем становятся внешне похожи друг на друга. Ричард и Джоанна начали с этого, но впоследствии разошлись в противоположные стороны.

Я взял вторую фотографию, моментальный снимок, сделанный «Поляроидом».

Кровать королевских размеров. Смятое одеяло, спадающее на обтянутый гобеленом пуфик. Высоченная дамба из подушек, уложенных вдоль изголовья. Среди этих подушек теряется лицо.

Белое лицо. Круглое. Такое жирное и заплывшее, что отдельные черты сливаются, видно только бледное пятно. Надутые щеки. Глаза, спрятавшиеся в складках кожи. Реденькие волосы, зачесанные с бледного лба. Толстые губы, лишенные какого-либо выражения.

Ниже головы одеяло вздымалось вверх, покрывая колоколообразную тушу. Справа от кровати стоял изящный резной столик из темного полированного дерева с золочеными ручками. За спиной виднелись розовые обои с пышными цветами. В углу снимка край картины в позолоченной раме.

Какое-то мгновение мне казалось, что Ричард Досс сделал посмертную фотографию жены. Но нет, глаза открыты... но что в них? Отчаяние? Нет, нечто хуже. Смерть, вступившая в свои права в еще живом человеке.

— Этот снимок сделал Эрик, — сказал Досс. — Сын. Хотел сохранить память.

— О своей матери? — хрипло спросил я.

Мне пришлось откашляться, прочищая горло.

— О том, что с ней произошло. Сказать по правде, он просто бесился от злости.

— Ваш сын сердился на свою мать?

— Нет, — произнес Досс таким тоном, словно я был полным идиотом. — Он злился на судьбу. Таким образом мой сын дает выход своим чувствам.

— Документируя их?

— Упорядочивая. Расставляя на свои места. Лично я считаю, что это замечательный способ борьбы со стрессом. Он дает возможность отбросить эмоциональный мусор, разобраться в действительном положении дел, понять, как ты к этому относишься, а затем двигаться дальше. Потому что, какой еще остается выбор? Погрязнуть в чужом горе? Позволить, чтобы оно тебя унижало?

Он ткнул в меня пальцем, словно я его в чем-то обвинял.

— Наверное, вам такой подход кажется бессердечным, — продолжал он. — Пусть будет так. Вы не жили в моем доме, не перенесли то, что пришлось пережить мне. Джоанне потребовалось больше года на то, чтобы уйти от нас. У нас было время свыкнуться с неизбежным. Эрик умный парень — пожалуй, он самый умный человек из всех, кого я знаю. И тем не менее, это произвело на него огромное впечатление. Он как раз поступил в Стэндфорд, но после второго семестра вернулся домой, чтобы быть рядом с матерью. Эрик ее очень любил — помните об этом, решая, поступил ли он бессердечно, делая эти снимки.

А Джоанне на это было наплевать. Она просто лежала в постели — фото прекрасно передает то, как все было на самом деле. Не могу понять, откуда у нее, в конце концов, нашлись силы связаться с тем сукиным сыном, который ее убил.

— Вы имеете в виду доктора Мейта?

Досс пропустил мои слова мимо ушей, поглаживая серебряный телефон. Наконец наши взгляды встретились. Я улыбнулся, показывая, что не собираюсь быть судьей. Его веки чуть дернулись вниз. Из-под них самородками антрацита сверкнули глаза.

— Фотографии я заберу.

Он подался вперед, протягивая руку, и мне снова пришлось встать, чтобы вернуть снимки.

— А как к этому отнеслась Стейси? — спросил я.

Досс, не спеша, расстегнул молнию бумажника и аккуратно уложил в него фотографии. Опять закинул ногу на ногу. Покрутил в руках телефон, словно надеясь, что чей-нибудь звонок избавит его от необходимости отвечать.

— Стейси, — наконец сказал он, — это уже совсем другая история.

Глава 6

Я включил компьютер и вышел в «Интернет». Доктор Мейт упоминался больше чем на ста страничках.

В основном это были перепечатки газетных статей, повествующих о «туристическом бюро» Мейта, организующем путешествие в один конец. Доводы «за» и «против»; сторонники и противники приводили массу аргументов. Все споры на выдержанном интеллектуальном уровне. Никакой психопатии, ни намека на хладнокровное смакование подробностей убийства.

На «страничке доктора Смерть» были представлены фотография Мейта, льстящая оригиналу, краткий перечень судебных процессов, закончившихся его оправданием, и биография. Мейт родился шестьдесят три года назад в Сан-Диего, окончил там химический факультет университета, а затем работал в лаборатории одной нефтяной компании. В сорок лет он поступил в медицинский колледж в Гвадалахаре, в Мексике, потом проходил врачебную практику и в возрасте сорока шести лет получил лицензию терапевта.

Никаких курсов повышения квалификации. В биографии перечислялись лишь должности в департаменте здравоохранения по всему Юго-Западному побережью. Мейт работал с бумагами, в основном занимаясь проблемами вакцинации. Никаких указаний на то, что он лечил хотя бы одного больного.

Начать в зрелом возрасте новую для себя карьеру врача, при этом избегая общения с живыми людьми. Неужели медицина привлекла Мейта возможностью приблизиться к смерти?

В конце странички приводился контактный телефон: связаться с Мейтом можно было только через его адвоката Роя Хейзелдена. Адреса электронной почты не было.

Далее рассказ о деятельности Роджера Демона Шарвено, специалиста по респираторным заболеваниям клиники в Буффало, штат Нью-Йорк. Полтора года назад Шарвено сознался, что отправил на тот свет больше трех десятков своих пациентов, введя в вены хлорид калия — чтобы «облегчить переход в лучший мир». Адвокат Шарвено заявил, что его подзащитный является психически ненормальным, и настоял на обследовании. Консилиум поставил диагноз «пограничное состояние» и прописал Шарвено успокоительное средство имипрамин. Через несколько дней Шарвено отказался от своих показаний. Против него осталось только то, что во всех случаях подозрительной смерти он имел доступ к блоку интенсивной терапии. То же самое можно было сказать еще про трех сотрудников клиники, поэтому полиция освободила Шарвено, объявив, что расследование «будет продолжаться». Шарвено согласился дать интервью местной газете, в котором заявил, что находился под влиянием некоего таинственного доктора Берка, которого никто никогда не видел. Вскоре после этого он умер, приняв смертельную дозу имипрамина.

Последовало пристальное разбирательство деятельности других врачей, работающих в Буффало. Было установлено, что в больницах и санаториях штата работало несколько человек с криминальным прошлым. Глава департамента здравоохранения пообещал ужесточить контроль.

Запросив систему, я обнаружил лишь одну ссылку на дело Шарвено: в статье сообщалось о том, что расследование застопорилось, а также делалось предположение, что смерть тридцати шести больных объясняется естественными причинами.

Следующее дело было десятилетней давности. Четыре медсестры в Вене убили около трехсот человек, вводя им смертельные дозы морфия и инсулина. Арест, следствие, суд, обвинительный приговор, сроки заключения от пятнадцати лет до пожизненного. Приводились слова Элдона Мейта, утверждавшего, что убийцами двигало чувство сострадания.

Похожее дело, разбиравшееся через два года в Чикаго: парочка медсестер-лесбиянок отправляла в мир иной пожилых людей, страдающих неизлечимым недугом. Одна, та, которая согласилась сотрудничать, была освобождена от судебного преследования. Другая получила пожизненный срок без права на амнистию. И снова рассуждения доктора Мейта по данному вопросу.

Смотрим дальше. Дело, разбиравшееся в Кливленде всего два месяца назад. Кевин Артур Гаупт, санитар, работавший ночным дежурным в скорой помощи, решил сократить курс лечения двенадцати алкоголиков, которых забирала с сердечными приступами его бригада. По дороге в больницу Гаупт просто зажимал им ладонью нос и рот. Все всплыло на поверхность, когда одна из намеченных жертв, придя в себя, оказала яростное сопротивление. Гаупт был обвинен в нескольких убийствах, признал себя виновным и получил тридцать лет тюрьмы. Мейт интересовался во всеуслышанье, разумно ли тратить деньги налогоплательщиков на воскрешение закоренелых пропойц.

Сообщение из Нидерландов, где помощь в сведении счетов с жизнью перестала быть уголовно наказуемым деянием: число случаев эвтаназии растет и составляет в настоящий момент два процента от общего количества смертей. Двадцать пять процентов голландских врачей признались, что им приходилось прекращать страдания смертельно больных пациентов без их согласия.

Много лет назад, работая в Западном центре педиатрии, я был приглашен в состав Комитета поддержки жизни. Шесть терапевтов и я — психолог, должны были выработать рекомендации по уходу за детьми, находящимися на последней стадии неизлечимой болезни. Мы долго спорили, но так и не смогли прийти к общему мнению. Хотя всем нам было хорошо известно, что не проходит и месяца, чтобы из многочисленных капельниц, подсоединенных к детской ручке, туда не попадала чуть увеличенная доза морфия. Малыши, страдающие раком мозга или костных тканей, родившиеся с атрофированной печенью или неработающими легкими, после ухода родителей просто «переставали дышать».

Какая-нибудь добрая душа прекращала страдания обреченного ребенка, избавляя родителей от наблюдения мучительной агонии, вида затянувшегося процесса умирания.

Доктор Элдон Г. Мейт утверждал, что им движут те же самые побуждения.

Но почему я не верил доктору Смерть, злорадствующему по поводу очередного «пациента» его «Гуманитрона»?

Потому что считал, что врачами и медсестрами в онкологических центрах действительно движет сострадание, но не мог разобраться в истинных мотивах Мейта?

Потому что Мейт, в отличие от остальных, стремился к популярности? Не лицемерю ли я, разрешая исполнять роль божественного провидения тем, с кем здороваюсь каждый день, при этом возмущаясь откровенным подходом к смерти, который проповедовал доктор Мейт? И что с того, что визгливый человечек со своей убогой самодельной машиной смерти полностью лишен внешнего шарма? Играет ли роль психология агента «бюро путешествий», если конечная точка следования одна и та же?

Мой отец умер тихо. Его свели в могилу: цирроз печени, почечная недостаточность и общее разрушение организма, вызванное нездоровым образом жизни. Мышцы атрофировались, кожа обвисла. Он быстро превратился в пожелтевшего сморщенного гнома, которого я узнавал с трудом.

Концентрация ядовитых веществ в организме росла, и вдруг в течение нескольких недель Гарри Делавэр погрузился в апатию, перешедшую в летаргию и, наконец, в кому. Но если бы отец кричал от невыносимой боли, остались бы у меня какие-либо возражения против «Гуманитрона»?

И как быть с такими людьми, как Джоанна Досс, страдающих от болезни, природу которой никак не удается определить?

Если принять то, что каждый человек вправе сам распоряжаться своей смертью, будет ли в таком случае иметь значение, имеется ли на этом какой-нибудь медицинский ярлык? В конце концов, о чьей жизни идет речь?

Религия дает на эти вопросы четкие ответы, но если удалить из уравнения Господа Бога, все становится очень запутанным. По-моему, для Бога эта причина ничуть не хуже любой другой. Я жалел о том, что меня обошли стороной при раздаче веры и послушания. Что будет, если в один прекрасный день я обнаружу, что меня самого пожирает раковая опухоль или разбил паралич?

Я сидел перед компьютером, положив руку на клавиши. Мысли мои помимо воли вернулись к последним дням моего отца. Странно — я очень редко вспоминал о нем.

Я представил его до болезни. Крупная лысая голова, морщинистая бычья шея, ладони с кожей, похожей на наждак — огрубевшей от долгих лет работы на токарном станке. Дыхание, пахнущее табаком и перегаром. Он мог подтянуться на перекладине, держась одной рукой, а от его дружеского похлопывания по плечу оставались синяки. Отцу было уже за пятьдесят, когда я наконец начал оказывать ему достойное сопротивление в выяснении того, у кого рука сильнее: по его настоянию это превратилось в своеобразный ритуал, которым он приветствовал меня во время все более редких приездов в Миссури.

Я поймал себя на том, что подался вперед. Готовясь к схватке, как было столько раз, когда наши руки, моя и отцова, липкие от пота, прижимались друг к другу. Мы багровели от напряжения, мышцы судорожно дрожали, локти скользили по застланному клеенкой столу. Мать, не в силах вынести это зрелище, уходила из кухни.

Когда отцу стукнуло пятьдесят пять, наступил перелом: я стал побеждать почти всегда; и лишь изредка поединок заканчивался вничью.

Сначала отец смеялся: «Алекса-андр, в молодости я лазил по вертикальным стенам!»

Потом он стал закуривать и, хмуро буркнув что-то себе под нос, уходить к себе в комнату. Частота моих приездов домой сократилась до одного в год. Десять дней, которые я провел, молча сжимая руку матери, когда отец умирал, стали моим самым долгим пребыванием дома с тех пор, как я поступил в колледж.

Отбросив воспоминания, я постарался сосредоточиться и нажал клавишу ввода. Компьютер, безукоризненный молчаливый друг, тотчас же откликнулся, выдав новую картинку.

Страничка группы борьбы за права инвалидов, именующей себя «Продолжаем жить». Основополагающее заявление: человеческая жизнь является уникальной ценностью, и никто не имеет права оценивать то, как живет другой человек. Далее параграф, посвященный Мейту, — для этой группы он был олицетворением Гитлера. Фотография «продолжающих жить», пикетирующих мотель, в котором Мейт оставил одного из путешественников. Мужчины и женщины в инвалидных колясках с плакатами. Ответ Мейта: «Пусть эта горстка скулящих разберется в собственных эгоистичных побуждениях».

Далее последовали цитаты Мейта и Роя Хейзелдена:

«За мной пришла полиция, но я не собирался строить из себя смиренного иудея» (Мейт, 1991 год).

«Чарльз Дарвин был бы рад познакомиться с Кларксоном (окружным прокурором). Этот идиот является живым воплощением недостающего звена между илом и высшими млекопитающими» (Хейзелден, 1993 год).

«Воткнутая в вену игла гораздо гуманнее атомной бомбы, однако много ли слышно протестов против испытания ядерного оружия?» (Мейт, 1995 год).

«Каждый первопроходец, каждый человек, способный заглянуть далеко вперед, неизбежно обречен на муки. Вспомните Иисуса, Будду, Коперника, братьев Райт. Черт возьми, даже парень, придумавший наносить клей на края конверта, наверняка подвергался нападкам со стороны недоумков, выпускавших сургуч» (Мейт, 1995 год).

"Да, я согласился бы быть гостем «Сегодня вечером», но увы, этого никогда не произойдет! Канал выдвигает слишком много идиотских требований. Черт побери, я даже помог бы кому-нибудь отправиться в путешествие прямо в эфире, если бы мне позволили кретины, заправляющие Эн-Би-Си. Я провел бы все в прямом эфире, вживую, если так можно выразиться. Обещаю, рейтинг у передачи был бы невиданно высокий. Ее можно было бы крутить целую неделю подряд. Я исполнял бы музыкальное сопровождение — что-нибудь из классики. Показал бы на всю страну какого-нибудь беднягу с полностью разрушенной центральной нервной системой, а может быть, страдающего прогрессирующей дистрофией мышц. Нарушенная координация движений, высунутый язык, текущая по подбородку слюна, недержание мочевого пузыря и кишечника — пусть он наделал бы прямо в студии, показал бы всему свету, какими страшными могут быть болезни. Если бы мне это позволили, вы бы увидели, как быстро затихло ханжеское нытье по поводу ценности человеческой жизни. Я задавил бы его за считанные минуты — быстро, чисто, уверенно. Пусть камера сфокусируется на лице путешественника, показывая, каким оно наполняется умиротворением после начала действия тиопентала. Это научит всех, в чем состоит истинная сущность сострадания. И тут не при чем какой-нибудь священник или раввин, выдающий себя за посланника Господа Бога, и правительственный чиновник, не разбирающийся даже в основах биологии, но смеющий учить меня, что такое жизнь. «Потому что ничего сложного тут нет, амиго: если мозг не работает, человек не живет». Да, я бы согласился прийти в «Сегодня вечером»... это было бы очень полезно с познавательной точки зрения. Разумеется, если бы мне разрешили сделать все так, как я хочу" (Мейт, 1997 год, ответ на пресс-конференции на вопрос, почему он стремится к популярности).

"Доктор Мейт должен получить Нобелевскую премию. Дважды, в области медицины и премию мира. А лично я не возражал бы, если бы и мне что-нибудь перепало. Я его поверенный и тоже заслужил награду" (Хейзелден, 1998 год).

И, наконец, всевозможные курьезы, приведенные в ссылках.

Заметка в газете трехлетней давности, рассказывающая о творящем в штате Колорадо «потустороннем» художнике с немыслимым именем Зеро Толеранс, которого доктор Мейт и его машина вдохновили на создание целой серии картин. Толеранс, до этого никому не известный, выставил тридцать полотен в заброшенном здании в бедном квартале Денвера. Независимый журналист написал об этой выставке в «Денвер пост», рассказав о нескольких портретах, вызывающего столько споров «доктора Смерть», в знакомых позах: портрет Джорджа Вашингтона кисти Гильберта Стюарта, «Мальчик в голубом» Томаса Гейнсборо, автопортрет с забинтованным ухом Винсента Ван Гога, портрет Мэрилин Монро работы Энди Уорхола. На остальных картинах были сюжеты из гробов, трупов, черепов и изъеденных червями кусков мяса. Но, возможно, самой амбициозной работой Толеранса была добросовестно повторенная знаменитая картина Рембрандта «Урок анатомии». Доктор Мейт был изображен на ней дважды: в образе размахивающего скальпелем учителя, а также освежеванного трупа.

На вопрос о том, сколько картин продано, Толеранс «воздержался от комментариев».

Мейт как потрошитель и жертва. Было бы интересно побеседовать с этим мистером Толерансом. Так, скопировать страничку. Вывести на печать.

Две выдержки из академического бюллетеня Гарвардского университета, посвященного проблемам здравоохранения: проведенные геронтологами опросы показали, что в то время как 59,3 процента родственников престарелых больных относятся одобрительно к легализации самоубийства, осуществляемого при содействии врача, только 39,9 процента пожилых людей разделяют их точку зрения. А исследования, осуществленные в онкологическом центре, выявили, что хотя две трети американцев согласны с тем, что в определенных случаях врачи могут помогать своим пациентам уходить из жизни, 88 процентов больных раком, страдающих от постоянных болей, не захотели продолжать беседу на эту тему, добавив, что перестали бы доверять своему лечащему врачу, если бы тот хотя бы словом обмолвился об эвтаназии.

На одной феминистской страничке я нашел статью под названием: «Майлосердие или женоненавистничество: все ли гладко у доктора Мейта в отношениях с женщинами?» Автор задавалась вопросом, почему большинство «путешественников» Мейта — женщины. Она утверждала, что нет никаких данных о том, что у Мейта когда-либо были отношения с женщинами; сам же он отказывался отвечать на вопросы о своей личной жизни. Далее следовали рассуждения в духе Фрейда.

Майло не упоминал о том, есть ли у Мейта родственники. Я записал, что нужно будет это выяснить.

И последнее: четыре года назад группа из Сан-Франциско, именующая себя «Мировая гуманистическая пехота», наградила Мейта своим высшим знаком отличия, провозгласив его «Еретиком». Во время торжественной церемонии на аукционе был продан за двести долларов шприц, который использовал Мейт во время последнего «путешествия». Однако этот шприц был тотчас конфискован присутствовавшим в зале переодетым сотрудником полиции, сославшимся на нарушение закона штата Калифорния о здравоохранении. Действия полицейского, положившего шприц и иглу в пакет для улик и покинувшего зал, были встречены криками протеста. После своей ответной речи Мейт в качестве утешительного приза подарил свою куртку, назвав полицейского «моральным уродом с умственными способностями вируса».

Мое внимание привлекло имя победителя аукциона.

Алиса Зогби. В то время казначей «Мировой гуманистической пехоты»; сейчас президент клуба «Сократ». Та самая женщина, что взяла напрокат фургон смерти и в тот же день вылетела в Амстердам.

Порывшись в сети, я нашел страничку клуба. Первым делом меня встретил скульптурный бюст древнегреческого философа, голову которого украшал венок, свитый, как я догадался, из ветвей болиголова. Как и говорил Майло, главный офис клуба находился на Гленмонт-серкл, Глендейл, штат Калифорния.

В программном заявлении утверждалось, что клуб выступает за то, чтобы «каждый человек, сбросив с себя оковы отживших варварских предрассудков, налагаемых на общество религией, был вправе самостоятельно распоряжаться собственной жизнью». Подпись: Алиса Зогби, магистр государственного управления. Вступительный взнос в размере ста долларов обеспечивал счастливчика правом полноценного участия в жизни клуба. Принимаются кредитные карточки «Америкен Экспресс», «ВИЗА» и «Мастер-кард».

Никакой информации о Зогби кроме того, что она защитила диссертацию в области государственного управления. Неизвестно, что она закончила, где работала. Запросив поиски по имени, я отыскал длинную статью в «Сан-Хосе ньюс», прояснившую все белые пятна.

Эта статья под заголовком «Высказывания группы, борющейся за право на смерть, вызвали противоречивые отклики» описывала Алису Зогби так:

"Лет пятидесяти, высокая и тощая как карандаш. Бывшая директриса больницы в настоящее время полностью посвятила себя управлению клубом «Сократ», организацией, выступающей за легализацию эвтаназии. До недавнего времени члены клуба старались держаться в тени, сосредоточив свою деятельность на подготовке материалов для судебных разбирательств, в которых рассматривались дела о самоубийствах, совершенных при содействии постороннего. Однако после высказываний Зогби во время обеда в гостинице «Вестерн сан» в Сан-Хосе клуб оказался в центре внимания. Возникли вопросы, касающиеся истинных целей его деятельности.

За обедом, на котором присутствовали приблизительно пятьдесят человек, Зогби произнесла речь, призвав к «гуманному усыплению пациентов, страдающих болезнью Альцгеймера и другими формами „умственного расстройства“, а также инвалидов с детства и всех остальных, кто юридически неспособен принять „решение, которое эти люди, несомненно, приняли бы, если бы были в здравом уме“».

«Я проработала в больнице больше двадцати лет, — продолжала смуглая седовласая женщина, — и знаю не понаслышке об издевательствах над больными, происходящими под видом лечения. Истинное сострадание заключается не в том, чтобы создавать овощи, не способные мыслить. Истинное сострадание состояло бы в том, чтобы ученые, собравшись вместе, выработали шкалу количественной оценки страданий. И тем, кто превысит определенный уровень, надо будет помочь окончить мучения, даже если они будут лишены возможности решить самостоятельно».

На это предложение Зогби последовала незамедлительная резко отрицательная реакция местных представителей различных религиозных конфессий. Католический епископ Арманд Родригес назвал выступление Зогби «призывом к геноциду». Доктор Арчи Ван-Зандт из баптистской церкви Гора Сиона обвинил Зогби в том, что она является «распространителем раковой опухоли безбожия». Раввин Юджин Бранднер из храма Иммануила заявил, что мысли Зогби «расходятся с иудаизмом во всех точках спектра».

В появившемся два дня спустя заявлении клуба «Сократ» была предпринята попытка несколько сгладить предложения Зогби. Они были названы «импульсом к обсуждению проблемы, а не политическим заявлением».

Доктор Рэндольф Смит, директор комитета по врачебной этике Западной медицинской ассоциации, отнесся к этой попытке скептически. «Достаточно прочитать стенограмму выступления Зогби, чтобы понять, что это было недвусмысленное заявление о целях и задачах клуба „Сократ“. Мы находимся на краю пропасти аморальности со скользкими крутыми краями, и такие организации, как клуб „Сократ“, толкают нас вниз. Приняв точку зрения мисс Зогби, мы перейдем от легализации убийства тех, кто просит о смерти, к убийству тех, кто об этом и не помышлял, как это произошло в Нидерландах».

Выйдя из «Интернета», я позвонил в управление Майло. Ответивший мне молодой мужчина подозрительно поинтересовался, кто я такой, и попросил подождать.

Через несколько секунд в трубке послышался голос Майло.

— Привет.

— Новый секретарь?

— Детектив Стивен Корн. Один из моих новых юных помощников. Что у тебя?

— Раскопал кое-что, но пока ничего существенного.

Кроме вопроса профессиональной этики, но об этом потом.

— Что именно? — спросил Майло.

— В основном фрагменты биографии и отклики за и против. Совершенно случайно всплыло имя Алисы Зогби...

— Она мне только что звонила, — остановил меня он. — Вернулась в Л.-А. и жаждет со мной поговорить.

— Я полагал, ее не будет до конца недели.

— Досрочно прервала поездку. Она очень опечалена смертью Мейта.

— Не поздновато ли? — сказал я. — Он был убит больше недели назад.

— Зогби утверждает, что услышала об этом только вчера. Она была в Непале — лазила по горам. Амстердам был конечной целью ее поездки. Там намечалось сборище сторонников эвтаназии со всего мира. Не то место, где можно поперхнуться салатом, а? Так или иначе, Зогби говорит, что не могла следить за новостями, находясь в Непале. Как только три дня назад она прилетела в Амстердам, устроители конференции встретили ее в аэропорту и передали печальное известие. Отдохнув один день, Зогби сразу же заказала обратный билет.

— Значит, она вернулась два дня назад, — заметил я. — Все равно, что-то она долго выжидала, прежде чем позвонила тебе. Тянула время, чтобы подумать?

— Пыталась совладать с собой. Говоря ее же словами.

— Когда ты с ней встречаешься?

— В три часа у нее дома.

Он назвал адрес на Гленмонт-серкл.

— Главный офис клуба «Сократ», — сказал я. — Я нашел их страничку в «Интернете». Вступительный взнос сто зеленых, принимаются кредитные карточки. Интересно, хватает ли Зогби этого на жизнь?

— Ты сомневаешься в искренности ее намерений?

— Ее взгляды не внушают доверия. Она считает, что выжившим из ума старикам и детям с врожденными пороками нужно помогать оканчивать страдания, независимо от того, хотят ли они того сами. Набрал выдержки из ее заявлений — плоды сегодняшней работы. Кроме того, сведения о других помощниках самоубийц и прочая чертовщина.

Поведав Майло о Роджере Шарвено и других врачах-убийцах, я закончил рассказом о выставке Зеро Толеранса.

— Чудненько, — заметил он. — Мир искусства всегда был теплым и пушистым.

— Мне показался особенно интересным один факт относительно этого Толеранса: на своей версии «Урока анатомии» он изобразил Мейта со скальпелем в руке и с распоротым животом на операционном столе.

— Ну и?

— В этом есть какая-то амбивалентность: врач оперирует самого себя.

— Ты хочешь сказать, мне нужно приглядеться к этому типу внимательнее?

— Было бы очень интересно поговорить с ним.

— Толеранс — черта с два это его настоящая фамилия. Так, он из Денвера... Посмотрим, что я смогу найти.

— Как далеко продвинулись по списку родных твои юные помощники? — спросил я.

— До самого конца, в том смысле, что установили номера телефонов и сделали первые попытки связаться, — ответил Майло. — Приблизительно с половиной им уже удалось пообщаться. Все просто обожают Мейта.

Не все.

— Не хочешь, чтобы я съездил вместе с тобой к Алисе из Страны Смерти?

— Разумеется, — оживился Майло. — Только подумай, как жестоко может обойтись с человеком судьба. Ты лазаешь по горам в Непале и вдруг раз! Тебя допрашивает полиция... Наверное, эта Зогби одна из тех, кто следит за собой. Здоровье превыше всего.

— Все зависит, о чьем здоровье идет речь.

Глава 7

Мы договорились встретиться в управлении в два часа, и я положил трубку. Мне так и не удалось заговорить о семье Доссов. Отговорка: это не тема для телефонного разговора.

Мне хотелось узнать больше об Элдоне Мейте — враче, поэтому я отправился в библиотеку биологического и медицинского факультетов университета и нашел свободный терминал.

Изучив указатель публикаций в периодической прессе, я разыскал еще несколько журнальных статей, не сообщивших ничего нового. Затем я проверил по архиву, не публиковал ли Мейт каких-либо научных статей, что, учитывая его бледную карьеру, было маловероятно. К своему удивлению, я обнаружил две ссылки. Во-первых, тридцать лет назад Мейт написал письмо редактору журнала «Прикладная химия», дискутируя по поводу статьи, посвященной полимеризации: что-то о маленьких молекулах, соединяющихся вместе и образующих большие молекулы, и о том, как это можно использовать при производстве высококачественного горючего. Мейт бурно возражал. Автор статьи, профессор Массачусетского технологического института, отмахнулся от его замечаний как от не имеющих отношения к делу. В то время Мейт занимал должность младшего сотрудника научно-исследовательской химической лаборатории в нефтеперерабатывающей компании ИТЕГ.

Вторая ссылка была на «Американский медицинский вестник». Шестнадцать лет назад Мейт направил письмо в шведский журнал, посвященный проблемам патологии. К этому времени он уже получил медицинский сертификат и работал в клинике «Оксфорд-хилл» в Окленде, штат Калифорния. После фамилии никаких указаний на научную степень. Никаких упоминаний о том, что Мейт работал в клинике простым практикантом.

Второе письмо ни с кем не полемизировало. Озаглавленное «Точное определение момента смерти: общественное благо», оно имело в качестве эпиграфа слова сэра Томаса Брауна: «Мы боремся против собственного исцеления, ибо смерть является исцелением всех болезней».

Далее Мейт причитал по поводу мрачного суеверия, связанного с прекращением жизнедеятельности клеток, и, как следствие, о моральной трусости врачей, сталкивающихся с паратанатологическими явлениями. Мы, врачеватели тела и вымысла, известного как «душа», должны делать все, что в наших силах, чтобы снять покров таинственности с процесса окончания жизни, использовать все имеющиеся в нашем распоряжении возможности, чтобы избежать бессмысленной борьбы за продление «жизни», плода порожденных религией мифов.

«Учитывая вышесказанное, было бы очень полезно точно определять момент смерти, что позволило бы выбить почву из-под ног создателей мифов и сохранило бы средства, расходуемые на так называемые „героические меры“, которые не приводят к созданию ничего иного, кроме как дышащих трупов.»

Для этого я постарался установить, какие именно внешние физические проявления отмечают момент отключения основных жизненных систем. Центральная нервная система нередко продолжает выдавать синаптические вспышки долгое время после того, как остановилось сердце, и наоборот. Любой студент старшего курса биологического факультета может поддерживать работу сердца обезглавленной лягушки с помощью специальных стимулирующих препаратов. Дальше, смерть мозга является событием, растянутым во времени, что ведет к различным неопределенностям.

Поэтому я искал другие проявления, в первую очередь изменения мышечных тканей и глаз, соответствующие нашим представлениям о процессе смерти. Я сидел у изголовья многих умирающих, глядя им в глаза, следя за самыми незначительными сокращениями мышц лица. Хотя исследования пока что находятся в начальной стадии, я уже получил первые обнадеживающие результаты. Мне удалось зафиксировать двойное кардиологическое и неврологическое «отключение», состоящее в одновременном вздрагивании глаз и расслаблении губ. У некоторых умирающих вырывался довольно громкий звук, образующийся, по-видимому, в гортани, — вероятно, это и есть «предсмертный хрип», часто описываемый в популярной литературе. Однако этот звук вырывается далеко не всегда, поэтому лучше не учитывать его, сосредоточив все внимание на вышеупомянутом окулярно-мышечном явлении, которое я назвал «синдромом отключения». Предлагаю более подробно изучить этот феномен ввиду его потенциального использования для простого и точного индикатора момента прекращения жизни".

В те времена врачи-практиканты работали по сто часов в неделю. Но у этого практиканта нашлось время, чтобы удовлетворить свое личное любопытство, выходящее за рамки учебной программы.

Он сидел и смотрел в глаза умирающих, пытаясь уловить то самое мгновение.

Моя догадка относительно побуждений, двигавших Мейтом, получила первое подтверждение. С самого начала он был одержим изучением смерти в ее мельчайших подробностях; жизнь его нисколько не интересовала.

Редактор шведского журнала никак не ответил на это письмо. Интересно, а как отнеслись к внеурочной деятельности Мейта в клинике «Оксфорд-хилл»?

Выйдя из читального зала, я отыскал телефон-автомат, связался со справочной Окленда и попросил сообщить мне один номер. Увы, в списке такой абонент не значился.

Вернувшись к компьютеру, я нашел ссылку на реестр Объединенной комиссии лицензирования учреждений здравоохранения. Отыскав на полках переплетенные дела, я выбрал клинику «Оксфорд-хилл» и стал просматривать ее архив, начиная с того года, когда туда был принят практикантом Мейт. Все документы в порядке, клиника работала на протяжении пяти лет, потом закрылась.

Все по закону. Нечего и думать о том, чтобы после стольких лет отыскать кого-нибудь, кто помнил практиканта средних лет со зловещим хобби.

Впрочем, какой смысл копаться в прошлом Мейта? Именно он стал жертвой, и мне нужно понять психологию мясника, а не той груды нарубленного мяса, которую он оставил в кузове взятого напрокат фургона.

Выйдя из библиотеки, я отправился в Западное управление полиции.

* * *

Когда я подъехал туда, Майло стоял у входа с двумя парнями лет двадцати с небольшим. Оба были в серых спортивных куртках и широких черных брюках и прижимали к бедрам блокноты. Оба были одного роста с Майло, но каждый на сорок фунтов легче. Оба были чем-то недовольны.

У того, что стоял слева от Майло, было одутловатое приплюснутое лицо и соломенные волосы. Второй был темноволосый, с залысиной, в очках.

Майло им что-то сказал, и они вернулись в здание.

— Это твои маленькие эльфы? — спросил я, когда он подошел ко мне.

— Корн и Деметри. Им не нравится работать со мной, да и у меня о них не слишком приятное впечатление. Я посадил их на телефон обзванивать родственников. Оба скулят, жалуются на нудную работу. Ох уж эта молодежь! Готов к встрече с Зогби? Поедем на моем «Феррари», чтобы полицию не считали бедной.

Он пересек улицу, направляясь на стоянку, а я последовал за ним на своем «Севиле». Дождавшись, когда Майло выехал, я быстро поставил свою машину на его место, прямо под табличкой «ТОЛЬКО ДЛЯ СОТРУДНИКОВ УПРАВЛЕНИЯ ПОЛИЦИИ. ВСЕ ОСТАЛЬНЫЕ МАШИНЫ ПОДЛЕЖАТ ПРИНУДИТЕЛЬНОЙ ЭВАКУАЦИИ».

Сев в «Феррари», я протянул Майло информацию, скачанную из «Интернета». Он бросил распечатки на заднее сиденье между двумя громоздкими ящиками, занимавшими почти все место. В салоне пахло утренним завтраком. С треском ожила полицейская рация, и Майло ее выключил.

— Не опасно? — спросил я, указывая на табличку на автостоянке.

— В случае чего скажу, что это моя машина.

Покачав головой из стороны в сторону, разминая шею, он кашлянул и, надавив на педаль газа, выехал на бульвар Санта-Моника, затем свернул на 405-е Северное шоссе и помчался в Долину. Сознавая, что мне сейчас предстоит, я внутренне напрягся. Когда мы проехали мимо слоноподобных белых ящиков, в которых размещался музей Гетти, я рассказал о Джоанне Досс.

Некоторое время Майло молчал. Опустив стекло, он сплюнул, затем поднял его назад.

Прошло еще несколько минут.

— Ты выжидал подходящий момент, чтобы сообщить мне об этом?

— В общем, да. Еще несколько часов назад я не смог бы рассказать тебе ни о чем, потому что даже тот факт, что я встречался с ними, был конфиденциальной информацией. Но затем мне позвонил мистер Досс и попросил посмотреть его дочь, после чего я пришел к выводу, что мне придется откланяться в деле Мейта. Однако Досс хочет, чтобы я продолжал работать с тобой.

— В первую очередь — самое главное, так? — зашевелил челюстями Майло.

Я молчал.

— А если бы он попросил тебя не упоминать о нем?

— Я бы откланялся, не объясняя причин.

Еще полмили молчания. Майло снова принялся разминать шею.

— Досс... да, из местных. Ближе к концу списка — его супруге было сорок с небольшим.

— Путешественница номер сорок восемь, — уточнил я.

— Ты был с ней знаком?

— Нет. Ее уже не было в живых к тому времени, когда я впервые встретился со Стейси — ее дочерью.

— Доктор Досс из тех, кто не ответил на наши настойчивые звонки.

— Ему приходится много времени бывать в разъездах.

— Да-да, знаю... У меня должны быть причины для беспокойства?

— Какие?

Он пожал плечами.

— Не знаю. Этот Досс ведь разрешил тебе говорить, да?

Майло не отрывал взгляда от дороги, но мне казалось, он пристально следит за каждым моим движением.

— Извини, если чем-то тебя расстроил, — наконец сказал я. — Наверное, мне нужно было с самого начала отказаться от этого дела.

Пауза. Длинная пауза, словно Майло обдумывал мои слова.

— Нет, это мне что-то в голову дурь ударила. Всем нам приходится считаться со своими неписаными кодексами... Итак, что привело миссис Досс к доктору Мейту?

— Она, как я уже упоминал, была одной из тех, кому так и не был поставлен диагноз. Ее самочувствие стремительно ухудшалось. Быстрая утомляемость, хронические боли. Миссис Досс перестала появляться в обществе, целыми днями лежала в кровати. Поправилась на сто фунтов.

Присвистнув, Майло пощупал свое брюшко.

— И никаких догадок по поводу того, чем все это было вызвано?

— Она перебывала у многих врачей, но точную причину болезни установить так и не удалось, — подтвердил я.

— Быть может, все дело было в голове?

— Майло, как я уже сказал, я ни разу в жизни с ней не встречался.

Он улыбнулся.

— То есть, ты тоже считаешь, что, скорее всего, все дело было в голове... а Мейт все равно ее убил — прошу прощения, помог ей «совершить путешествие». Это могло разозлить кого-то из родных, кто в действительности считал миссис Досс здоровой.

Он помолчал, но я ничего не ответил.

— Сколько времени прошло после ее смерти, когда ты познакомился с дочерью?

— Три месяца.

— Почему ты снова займешься ею? Это имеет какое-то отношение к убийству Мейта?

— Я не могу вдаваться в подробности, — ответил я. — Скажем так: у тебя нет причин для беспокойства.

— По случайному совпадению что-то всплыло именно сейчас, после того, как Мейта убили?

— Стейси собирается поступать в колледж, — сказал я. — Естественно, она волнуется.

Майло молчал. Дорога была на удивление пустой, и мы быстро домчались до пересечения со 101-м шоссе. Майло повернул на восток, и движение стало чуть более оживленным. Оранжевые знаки у развилки сообщали о том, что в ближайшее время движение по дороге на полтора года будет ограничено вследствие реконструкции. Все держали скорость на пятнадцать миль в час выше максимально разрешенной, словно пытаясь урвать последние мгновения свободы.

— Судя по твоим словам, — наконец нарушил молчание Майло, — этот мистер Досс такой же, как все остальные, — горячий поклонник Мейта?

— Предоставляю ему самому высказать свою точку зрения по этому вопросу.

Майло снова улыбнулся. В его улыбке не было ничего хорошего.

— Он не любит Мейта.

— Я этого не говорил.

— Не говорил.

Он сбросил газ. Мы проехали мимо поворотов на Ван-Нуйз, Шерман-Оукс и Северный Голливуд, затем свернули на шоссе номер 134.

— В одном феминистском журнале я наткнулся на предположение, что Мейт ненавидел женщин. Восемьдесят процентов его путешественников были женщины, а его самого никогда не видели вместе с женщиной. Тебе известно что-либо о его личной жизни?

Довольно грубая смена темы. Майло понял, чего я хочу, но не стал возражать.

— Почти ничего. Мейт жил один, и его хозяйка утверждает, что никогда его ни с кем не видела. Пока что я еще не успел проверить брачные лицензии, но до сих пор никто не предъявил к оплате страховку.

— Любопытно, а такой человек как Мейт страховал свою жизнь? — спросил я.

— Почему бы и нет?

— Не думаю, чтобы жизнь представляла для него что-то ценное.

— Что ж, возможно, ты прав, потому что я не нашел у него дома никаких страховых полисов. С другой стороны, опять-таки, не исключается, что все бумаги Мейта находятся у его чертова поверенного Роя Хейзелдена, с которым до сих пор так и не удалось связаться. Возможно, нас сможет вывести на него мисс Зогби.

— Ты о ней больше ничего не узнал?

— Никаких неладов с законом у нее не было — даже ни разу не нарушала правил парковки. Похоже, она просто живет тем, что смотрит, как люди умирают. А этого у нас хоть отбавляй. Или мне только так кажется?

Поклонение культу смерти никак не проявлялось в устройстве садика, разбитого перед домом Алисы Зогби.

Она жила в кирпичном особняке в английском сельском стиле, расположенном на небольшом участке земли к северу от Глендейла. Домик был просто игрушечным. Красную черепичную крышу над входной башенкой венчал медный петух-флюгер. Узкие окна были завешены белоснежными шторами. Мощеная булыжником тропинка извивалась к крыльцу с коваными перилами, ведущему к резной дубовой двери. Дом окружали клумбы, причем растения в них были посажены по убыванию роста: сначала морщинистая листва и багряные цветы гвоздичника, затем пестрые пышные облака недотроги, и наконец, невысокая ограда каких-то вьющихся растений с белыми соцветиями.

На усыпанной гравием дорожке под сенью молодого аккуратно подстриженного деревца ногоплодника, все еще подвязанного к палке, стояла белая «Ауди». С другой стороны дорожки возвышался такой же обкорнанный явор, но только уже большой. Залитая солнечными лучами лужайка казалась столь неестественно зеленой, словно ее только что красили. Большое дерево уже начало сбрасывать листья, и ржаво-бурые крапинки на граве и камнях были единственным напоминанием о том, что не все в природе подвластно человеку.

Оставив машину на улице, мы с Майло прошли к крыльцу. Дверной молоток был сделан в виде большой бронзовой бараньей головы. Подняв верхнюю челюсть животного, отчего оно ехидно оскалилось, Майло отпустил ее, и массивный дуб содрогнулся. Не успел звук замереть, как дверь отворилась.

— Вы из полиции? — спросила вышедшая на крыльцо женщина. Метнувшаяся вперед рука, крепкое рукопожатие. — Пожалуйста, проходите!

Алисе Зогби действительно было около пятидесяти — на мой взгляд, пятьдесят с хвостиком. Но несмотря на смуглую от загара кожу и копну седых волос, она казалась скорее молодой, чем пожилой.

Высокая, стройная, с полной грудью и широкими сильными плечами, длинные ноги и руки, естественный загар человека, много бывающего на воздухе, большие голубые сапфиры-глаза. Алиса Зогби провела нас через небольшую круглую прихожую, устроенную в башенке, в маленькую изящную гостиную. У нее была походка профессиональной танцовщицы — быстрая, уверенная, все суставы хорошо смазаны, руки движутся, бедра покачиваются.

Комната была обустроена так же тщательно, как цветочные клумбы. Желтые стены с белой отделкой, обтянутая красным дамастом софа, стулья. Небольшие столики, тщательно расставленные, как было сразу заметно любому наблюдательному человеку. На стенах писаные маслом пейзажи Калифорнии, все в золоченых рамах. Ничего дорогого, но всё на своих местах.

Остановившись перед обитым синим гобеленом креслом, Алиса Зогби повела бедром, указывая нам на красную софу. После того, как мы сели, она уселась в кресло, закинув ногу на ногу и смахнув со лба белую челку. Мы утонули в низких мягких подушках. Грузный Майло, провалившись гораздо ниже меня, неуютно заерзал.

Алиса Зогби сплела пальцы на колене. Ее круглое лицо, гладкое вокруг рта, у уголков глаз было покрыто сетью морщин. На ней был просторный свитер из голубого кашемира, синие джинсы, белые носки и белые замшевые шлепанцы. В ушах сверкали большие жемчужины, обрамленные серебром, а на грудь, повторяя все ее изгибы, спадала золотая цепочка с разноцветными необработанными драгоценными камнями. Пальцы были без украшений. На инкрустированном столике между нами стояла японская ваза с леденцами. Золотые и зеленые самородки — апельсиновые и мятные.

— Угощайтесь, — предложила Зогби, указывая на леденцы.

Несмотря на мрачное выражение лица, ее голос прозвучал легкомысленно.

— Нет, спасибо, — сказал Майло. — Рад, что вы согласились встретиться с нами, мэм.

— Все это так ужасно. У вас уже есть предположения, кто принес в жертву Элдона?

— Принес в жертву?

— Ну разумеется, — подтвердила она. — Это дело рук какого-то сумасшедшего фанатика.

Стиснув руку в кулак, она посмотрела на нее, затем снова разжала пальцы.

— Мы с Элдоном говорили об этой опасности, — продолжала Алиса Зогби. — О том, что какой-то лунатик захочет таким образом попасть на первые полосы всех газет. Элдон уверял меня, что этого никогда не будет, и я ему верила, но ведь это все-таки произошло, правда?

— Значит, доктор Мейт ничего не боялся?

— Элдону был неведом страх. Он сам распоряжался своей судьбой. Знал, что определить свой путь в жизни можно только не обращая внимания на обстоятельства. И Элдон был предан своему делу — он жил этим. Он собирался еще долго продолжать его.

Майло снова подвинул свою тушу, словно пытаясь остаться на плаву в море красного шелка. Однако при этом он лишь еще глубже погрузился в подушки и вынужден был пересесть на самый край.

— Но вы с ним все же говорили об опасности?

— Речь об этом завела я. В общих выражениях, так что я не могу указать вам на какого-то безумца. Вполне вероятно, это дело рук одного из тех калек, что окрысились на Элдона.

— "Продолжаем жить", — подсказал я.

— Точно, они.

— Вы говорили в общих выражениях, мэм, — уточнил Майло. — Но были ли у вас какие-то конкретные причины для беспокойства?

— Нет, просто я хотела, чтобы Элдон вел себя более осторожно. Но он не хотел и слышать об этом. Он просто не верил, что кто-то может замыслить против него недоброе.

— И о каких мерах предосторожности вы говорили?

— О самых простых. Вы были у него дома?

— Да, мэм.

— Тогда вы сами все видели. Это же черт знает что, туда мог зайти любой посторонний с улицы. И дело не в том, что Элдон был таким беспечным. Просто он не обращал внимания на окружающую обстановку. Таковы почти все гениальные люди. Вспомните Эйнштейна. Какой-то фонд прислал ему чек на десять тысяч долларов, а он его так и не обналичил.

— Доктор Мейт был гений? — спросил Майло.

Алиса Зогби изумленно уставилась на него.

— Доктор Мейт был одним из величайших мыслителей нашего времени!

Поверить в это было как-то трудно после медицинского колледжа в Мексике, практики в забытой богом клинике и последующей работы исключительно с бумагами. Словно прочтя мои мысли, Алиса Зогби повернулась ко мне и сказала:

— Эйнштейну пришлось работать канцелярским клерком, пока мир не раскрыл его талант. Люди были слишком глупы, чтобы понять его. Разум Элдона никогда не переставал работать. Он прекрасно разбирался во всем — в естественных науках, в истории, в чем угодно. И в отличие от большинства людей, его не ослепляли условности личной жизни.

— Потому что он жил один? — предположил я.

— Нет-нет, я имею в виду совсем другое. Элдон не отвлекался на второстепенное. Готова поспорить, вы уверены, что его родители умерли в мучениях, и именно поэтому он решил посвятить свою жизнь борьбе за облегчение боли. — Она начертила в воздухе крест. — Вы ошибаетесь. И отец, и мать Элдона дожили до почтенных лет и спокойно отошли в мир иной.

— Возможно, как раз это и произвело на него впечатление, — сказал Майло. — Он увидел, как все должно быть.

Алиса Зогби опустила ногу на пол.

— Я пытаюсь втолковать вам, что Элдон мыслил мировыми масштабами.

— Он видел общую картинку.

Зогби с презрением посмотрела на него.

— Мне очень больно говорить о нем.

Она сделала это заявление спокойно, даже как бы бахвалясь. Лицо Майло оставалось непроницаемым. Я постарался последовать его примеру.

Зогби посмотрела на нас, словно ожидая какой-нибудь реакции. Вдруг нижние веки ее голубых глаз набухли, и по щекам пробежали два ручейка.

Слезинки стекли строго параллельно ее прямому тонкому носу. Зогби сидела совершенно неподвижно до тех пор, пока ручейки не достигли уголков губ, и только тогда вытерла их кончиками длинных тонких пальцев с ногтями, выкрашенными розовым блестящим лаком. Где-то в доме раздался бой часов.

— Я очень надеюсь, что вы найдете этого злобного ублюдка, убившего Элдона. Нельзя допустить, чтобы они остались безнаказанными. Это было бы самым страшным.

— Они?

— Он, они — не знаю.

— Что было бы самым страшным, мэм?

— Отсутствие последствий. Все должно иметь свои последствия.

— Что ж, — заверил ее Майло, — моя работа как раз состоит в том, чтобы ловить злобных ублюдков.

Зогби молча смерила его взглядом.

— Мэм, вы не можете ничего добавить?

— Хватит обращаться ко мне «мэм», хорошо? — сказала она. — Я чувствую себя неуютно. А насчет того, могу ли я вам чем-нибудь помочь? Разумеется, могу. Ищите фанатика — скорее всего, религиозного экстремиста. Вероятно, это сделал католик; они мне кажутся самыми опасными. Хотя я была замужем за мусульманином, и эти ребята тоже шутить не любят. — Подавшись вперед, она пристально всмотрелась в лицо Майло. — А вас как воспитывали?

— Если честно, мэм, я был с детства приобщен к католической религии.

— Как и я, — заметила Зогби. — Стоять на коленях, исповедуясь в грехах... Какой вздор! Мне жаль нас обоих. Свечи, орган и чушь, которую читают с амвонов старики-импотенты в забавных головных уборах — да, определенно, я бы искала католика. Или перерожденного христианина. Если брать шире, любого фундаменталиста. Ортодоксальные евреи тоже не подарок, но по сравнению с католиками они не способны к насилию. Наверное, их просто слишком мало. Но в общем все фанатики слеплены из одного теста: Бог на моей стороне, и я могу делать все что мне вздумается, мать вашу. Как будто Папа, имам или кто там еще придет на помощь, когда твой близкий будет корчиться в агонии, давясь собственной блевотиной. Вся эта болтовня насчет права на жизнь является омерзительной глупостью. Жизнь священна, но это не мешает подкладывать бомбы в клиники, где осуществляются аборты, и убивать врачей. С Элдоном расправились в назидание остальным. Ищите религиозного фанатика.

Она улыбнулась. Это никак не вязалось с ее гневной речью, поэтому она снова натянула на лицо строгое выражение.

— Раз уж речь зашла о грехах, — продолжала Зогби. — Самым страшным грехом является лицемерие. Ну почему, черт побери, мы не можем освободиться от того дерьма, которым нас кормили в детстве, и научиться мыслить самостоятельно?

— Условный рефлекс, — сказал я.

— Это удел низших животных. Считается, мы лучше.

Майло достал блокнот.

— Известно ли вам о каких-либо конкретных угрозах в адрес доктора Мейта?

Этот прямой вопрос, от которого сразу же повеяло полицейской рутиной, очень не понравился Зогби.

— Если такие и были, Элдон мне не говорил о них.

— А его поверенный, Рой Хейзелден — вы с ним знакомы?

— Мы с Роем встречались.

— Мэм, у вас есть какие-нибудь предположения по поводу того, где он может быть? Нам никак не удается с ним связаться.

— Рой постоянно мотается с места на место, — ответила она. — У него по всему штату разбросаны прачкоматы.

— Прачкоматы?

— Автоматические прачечные в крупных торговых центрах. Этим он и живет. От того, что Рой делает для Элдона, практического толку никакого. К тому же, это разогнало почти всех его клиентов.

— Вы давно знакомы с Хейзелденом и Мейтом?

— С Элдоном я впервые встретилась пять лет назад. С Роем чуть позже.

— У мистера Хейзелдена могут быть какие-то причины не отвечать на наши звонки?

— Спросите об этом его самого.

Майло улыбнулся.

— Пять лет. Как вы познакомились с доктором Мейтом?

— Я некоторое время следила за его карьерой. — Настал ее черед улыбнуться. — Когда я впервые услышала о нем, мне показалось, что вспыхнул яркий прожектор: наконец кто-то решил встряхнуть мир, заняться давно назревшим. Я написала Элдону письмо. Как пишет девчонка-подросток любимому артисту. Сообщила, что восторгаюсь его мужеством. Я тогда принимала участие в деятельности одной группы гуманистов. С работы ушла — точнее, меня ушли. И я решила, в конце концов, найти что-нибудь стоящее.

— Вас уволили из-за ваших взглядов? — спросил я.

Зогби повернулась ко мне всем телом.

— Что в этом удивительного? — резко ответила она. — Я работала в клинике и не боялась говорить о том, что нельзя было замалчивать. И это злило ослов, занимавших руководящие посты.

— В какой клинике?

— В «Майлосердии», в Пасадине.

Католическая больница.

— Уход из этой дыры был самым светлым событием в моей жизни, — продолжала Зогби. — Я основала клуб «Сократ», но не теряла связи с «Мировой гуманистической пехотой», своей предыдущей группой. Мы устраивали конференцию в Сан-Франциско, а Элдон как раз одержал очередную победу в суде. И я подумала: кто может быть более достойным кандидатом на то, чтобы выступить с программным заявлением? Он ответил на мое приглашение очаровательной запиской, в которой выражал свое согласие. — Ресницы опустились и снова поднялись. — В дальнейшем мы с Элдоном стали все чаще встречаться — как личности, никакого секса, поскольку вы все равно задали бы этот вопрос. Мы общались духовно. Я приглашала Элдона на ужин, мы с ним беседовали обо всем, что нас волнует. Я угощала его домашней едой. Возможно, единственная приличная пища, которую он пробовал.

— Доктор Мейт нисколько не заботился о еде? — спросил Майло.

— Подобно большинству гениев, Элдон совершенно не обращал внимания на повседневные нужды. Я замечательно готовлю, и мне казалось, это самое меньшее, что я могу сделать для великого наставника.

— Для наставника, — повторил Майло. — Он вас чему-то учил?

— Он был моим духовным руководителем! — Она ткнула в нас пальцем.

— Прекратите терять время на меня и ловите этого ублюдка!

Откинувшись назад, Майло, уступая силе тяжести, потонул в перинах.

— Итак, вы подружились. Похоже, вы были его единственной знакомой женщиной...

— Элдон не был голубым, если вы к этому клоните. Просто он был разборчив. Давным-давно он был женат, но вскоре развелся. Этот опыт его многому научил.

— Чему?

— Элдон мне не рассказывал. Я видела, что он не хочет об этом говорить, и относилась к его желанию с уважением. Итак, вам больше от меня ничего не нужно?

— Давайте поговорим о тех выходных, когда был убит доктор Мейт. Вы...

— Вы хотите узнать насчет фургона? Да, это я взяла его напрокат. Я уже не раз так делала, потому что когда в агентство приходил сам Элдон, иногда возникали проблемы.

— С ним никто не хотел связываться.

Зогби кивнула.

— Значит, — продолжал Майло, — в ту ночь, когда доктор Мейт был убит, он собирался помочь очередному путешественнику.

— Полагаю, дело было именно так.

— Он не говорил вам, кому именно?

— Разумеется, не говорил. Элдон никогда не обсуждал со мной свою врачебную практику. Он просто позвонил мне и сказал: «Алиса, завтра мне будет нужен фургон».

— Почему он не говорил с вами о своей работе? — спросил Майло.

— Этика, детектив, — с преувеличенным снисхождением произнесла Зогби. — Каждый больной вправе рассчитывать на конфиденциальность. Элдон же был врач.

Зазвонил телефон — где-то далеко, там же, где били часы.

— Думаю, мне лучше взять трубку, — сказала Зогби, вставая. — Наверное, это пресса.

— Журналисты уже связывались с вами?

— Нет, но, уверена, обязательно свяжутся, узнав, что я вернулась.

— Как они могли узнать об этом, мэм?

— Пожалуйста, не будьте наивными, — усмехнулась Зогби. — У прессы есть свои каналы.

Танцующей походкой она вышла из гостиной.

Потерев лицо, Майло повернулся ко мне.

— Как ты полагаешь, Мейт ее трахал?

— Она не поленилась упомянуть о том, что их отношения были исключительно платоническими. Потому что мы обязательно спросили бы ее об этом. Так что ответ на твой вопрос скорее положительный.

Вернулась Алиса Зогби. Ее лицо было мрачным.

— Все-таки пресса? — спросил Майло.

— Ничего хорошего — звонил мой бухгалтер. Меня хочет проверить налоговая инспекция — каково, а? Я должна подготовить бумаги, так что если у вас больше ко мне ничего нет...

Она указала на дверь.

Мы встали.

— Вы занимаетесь альпинизмом ради удовольствия? — спросил Майло.

— Я гуляю по горам, детектив. Прогулки на большие расстояния по пологим склонам, чтобы не встретить никаких питонов и прочей дряни.

Она смерила Майло взглядом, красноречиво говорившим: «Перестаньте двигаться, и можете считать себя мертвым». Это живо напомнило мне слова Ричарда Досса, произнесенные шесть месяцев назад: «Отдыхать я буду только после смерти».

— А доктор Мейт вел активный образ жизни?

— У него постоянно работал мозг. Но мне никак не удавалось уговорить его заняться своим здоровьем. Однако какое это имеет отношение...

— Значит, вы не имеете понятия, кому доктор Мейт собирался помогать в те выходные, когда он умер?

— Нет. Я же вам уже говорила, что мы не обсуждали его пациентов.

— Я спросил вас потому...

— Вы считаете, его убил путешественник? Это же абсурд.

— Почему, мэм?

— Мы говорим о смертельно больных, детектив. О калеках, беспомощных, страдающих болезнью Лу-Герига, о людях на последней стадии раковых заболеваний. Откуда у них найдутся силы? И зачем это им? А теперь, пожалуйста, оставьте меня.

Зогби нервно постукивала ногой по полу. Вообще после телефонного разговора она стала какой-то дерганой. Впрочем, вполне вероятно, что такую реакцию может вызвать предстоящее общение с налоговым инспектором.

— Еще кое-какие детали, — спросил Майло. — Почему вы обратились в Тарзану, в агентство «Авис»? Так далеко от дома доктора Мейта?

— Именно поэтому, детектив.

— Не понял?

— Мы заметали за собой следы. На тот случай, если кто-то что-нибудь заподозрит и откажется иметь с нами дело. Вот почему я выбрала «Авис». Мы постоянно меняли агентства проката. Перед этим был «Гертц», а до того «Баджет».

Быстро подойдя к двери, Зогби распахнула ее и снова начала постукивать ногой.

— Забудьте о том, что это был путешественник. Никто из пациентов Элдона не стал бы делать ему ничего плохого. Кроме того, как правило, им нужна помощь, чтобы добраться до отправной точки путешествия...

— Чья помощь?

Длительное молчание. Улыбнувшись, Зогби скрестила руки на груди.

— Нет, в это мы не будем вдаваться.

— Тут были замешаны другие? — настаивал Майло. — У доктора Мейта были помощники?

— Гм, ничем не могу вам помочь — даже если бы хотела. Потому что мне ничего не известно. Да я и не хотела вдаваться в детали.

— Потому что доктор Мейт никогда не обсуждал с вами подробности своей практики.

— А теперь, будьте добры, уходите.

— Скажем так: у доктора Мейта были сподвижники...

— Говорите что вам угодно.

— Почему вы так уверены, что один из них не поднял на него руку?

— А зачем? — Она рассмеялась. Резко. Слишком громко. — Никак не могу заставить вас понять: Элдон был гений. Он не стал бы доверять первому встречному. — Поставив ногу на порог, она проговорила раздельно, отмечая каждое слово взмахом пальца с безукоризненно ухоженным ногтем: — Ищите фанатика, безумца.

— А как насчет фанатика, выдававшего себя за сподвижника?

— О, пожалуйста, не надо. — Еще один громкий смешок. Руки Зогби с растопыренными пальцами взлетели вверх. Она тотчас же уронила их. Последовало несколько неуклюжих движений, никак не вязавшихся с грацией танцовщицы. — Я больше не могу отвечать на ваши идиотские вопросы! Мне очень тяжело!

Вернулись слезы. Но уже не симметричные ручейки. Настоящий поток.

На этот раз Зогби принялась поспешно вытирать их.

Мы повернулись, и за нашими спинами громко захлопнулась дверь.

Глава 8

Сев в машину, Майло оглянулся на особняк.

— Ну и гарпия.

— Ее поведение изменилось после звонка, — заметил я. — Может быть, это действительно была налоговая служба. Или нашу Зогби расстроило то, что пресса ею до сих пор не заинтересовалась. Впрочем, возможно, позвонил кто-то, работавший с Мейтом, и посоветовал держать язык за зубами.

— Значит, у доктора Смерть были собственные маленькие эльфы?

— Зогби только что прямо не подтвердила их существование. Что приводит меня к любопытному предположению: сегодня утром мы говорили о том, что убийца заманил Мейта в Малхолланд, выдав себя за путешественника. А что если это был тот, кого Мейт знал, кому доверял?

— Эльф, ставший «плохим»?

— Эльф, примкнувший к Мейту, потому что ему нравилось убивать. Затем он решает, что курс обучения закончился. Пора забирать практику себе. В эту гипотезу укладывается то, что убийца разыгрывал из себя врача, забрал черный саквояж Мейта.

— Значит, мне можно не гоняться за фанатиками-католиками и ортодоксальными иудеями, так? Старушка Алиса пришлась бы ко двору в Третьем Рейхе. Алиби у нее железное — авиакомпании подтвердили, что она действительно летала в Непал и Амстердам. — Майло похлопал ладонью по приборной панели. — Сообщник, восставший против учителя... Мне просто необходимо повидаться с Хейзелденом, выяснить, какие бумаги у него хранятся.

— А что насчет именной ячейки в банке? — предположил я.

— Ничего. Пока мы не обнаружили и абонентских ящиков. Похоже, Мейт постоянно заметал за собой следы — с этим приходится сталкиваться, когда преступник становится жертвой.

— А может быть, это добавляло интриги. К тому же, у Мейта действительно были враги.

— В таком случае почему же он не был более осторожен? Зогби права насчет его беспечности. Он совершенно не заботился о личной безопасности.

— Монументальное самомнение, — сказал я. — Поиграв достаточно долго в Господа Бога, начинаешь верить в то, что говоришь о себе. Мейт с самого начала стремился к известности. Ходил по лезвию врачебной этики задолго до того, как построил свою машину.

Я рассказал о письме в шведский журнал по проблемам патологии, о том, как Мейт бдел у постели смертельно больных, заглядывая в глаза умирающих.

— Значит, прекращение жизнедеятельности клеток? — сказал Майло. — Чертов упырь. Можешь себя представить на месте одного из этих несчастных? Ты лежишь, подключенный к блоку интенсивной терапии, приходя в себя и снова теряя сознание. И вот ты просыпаешься, открываешь глаза и видишь перед собой какого-то подонка в белом халате, который таращится на тебя. Даже не пытается тебе помочь, просто старается определить, когда именно ты скопытишься? Кстати, а как он мог смотреть в глаза смертельно больным?

— Быть может, он для этого приподнимал веки, — предположил я.

— Или подпирал их с помощью зубочисток. — Майло снова хлопнул по приборной панели. — Наверное, у Мейта было то еще детство. — Еще один взгляд на кирпичный особняк. — Бывшая жена. Первый раз слышу о ней. Больше всего боюсь, что она вдруг решит разоткровенничаться с прессой, выставив меня дураком, — каким я себя и чувствую. — Улыбка. — Чаще всего максимум информации я получал как раз от бывших супругов. Ну и любят же они говорить!

Он достал сотовый телефон.

— Стив, это я... Нет, никаких землетрясений. Слушай, позвони в архив и проверь, есть ли там брачный сертификат или свидетельство о разводе на имя нашего старины Элдона. Если нет у нас, поищи в других округах... Оранж, Вентура, Берду — попробуй все.

— До того, как поступить в медицинский колледж, Мейт работал в Сан-Диего, — сказал я.

— Стив, в первую очередь проверь Сан-Диего. Я только что узнал, что Мейт до того, как стал врачом, обитал в Сан-Диего... Почему? Потому что это может быть очень важно... Что? Подожди. — Майло повернулся ко мне. — Где Мейт учился на врача?

— В Гвадалахаре.

Он нахмурился.

— В Мексике, Стив. Можно не надеяться на то, что оттуда что-то пришлют.

— Врачебную практику Мейт проходил в Окленде, — продолжал я. — В клинике «Оксфорд-хилл», семнадцать лет назад. Клиника уже давно закрыта, но, может быть, сохранились какие-то архивы.

— Это доктор Делавэр, — сказал в трубку Майло. — Он проводит независимое расследование... Да-да, именно так... Что? Хорошо, спрошу. Если в архивах ничего не найдешь, попробуй сунуться в систему социального страхования. Пока что никто не обратился с заявлением, но, может быть, речь идет о каких-то федеральных выплатах по случаю потери кормильца... Знаю, Стив, что обрекаю тебя на несколько часов сидения на телефоне, но дело надо сделать. Если в соцстрахе ничего не найдешь, возвращайся к архивам округов. Расширь круг поисков: Керн, Риверсайд, прочеши весь штат... Да, да, да... Хейзелден не объявлялся? Хорошо, не забывай и про него... Если надо, черт побери, оставь ему пятьдесят сообщений дома и столько же на работе. Зогби сказала, у него сеть прачкоматов... да, где стирают белье. Проверь это тоже. Если и тут никуда не придешь, опроси соседей, стань назойливой мухой... Что? Который из них? — Едва заметная улыбка. — Любопытно... да, имя это мне знакомо. Определенно знакомо.

Он закрыл аппарат.

— Бедному малышу уже надоела такая работа... он хотел, чтобы я спросил у тебя, не отразится ли работа под моим началом на его психике.

— Не исключено. Почему ты улыбнулся?

— Нам наконец ответил твой Досс. Корн и Деметри встречаются с ним завтра.

— Прогресс налицо, — заметил я.

— А миссис Досс могла передвигаться самостоятельно?

— Насколько мне известно, да. Вполне вероятно, она приехала на встречу с Мейтом на своей машине.

— Вполне вероятно?

— Точно это никому не известно.

— Просто ушла от муженька — и все, да?

Я пожал плечами. Однако именно это она и сделала. Ночью, не оставив записки, никого не предупредив.

Не попрощавшись.

Самая страшная рана, которую она нанесла Стейси...

— Не слишком вежливо по отношению к близким, — сказал Майло.

— От боли и не такое сделаешь.

— Пора наведаться к доктору Мейту... Принять две таблетки аспирина, забраться в его машину... утром не будите.

Он завел двигатель, но тотчас же снова повернулся ко мне, грузно навалившись на руль.

— Поскольку в самое ближайшее время мы встретимся с мистером Доссом, быть может, ты хочешь закрыть какие-то пробелы?

— Он не любил Мейта, — сказал я. — И хотел, чтобы я сообщил вам об этом.

— Бахвалился?

— Скорее, ему нечего скрывать.

— За что он так окрысился на Мейта?

— Не знаю.

— Быть может, все дело в том, что Мейт убил его жену, а он понятия не имел, что это произойдет?

— Возможно.

Он склонился ко мне так, что его огромное лицо оказалось в каких-то дюймах от моих глаз. Я уловил сильный аромат лосьона после бритья и табака. Рулевое колесо, впившись в пиджак, задрало твидовый воротник, обнажив жировые складки на шее.

— Алекс, что происходит? Этот тип разрешил тебе говорить. Почему же ты выдаешь информацию крохотными порциями?

— Наверное, я до сих пор чувствую себя неуютно, разговаривая о своих пациентах. Потому что иногда бывает так, что сначала на пациента вдруг нападает словоохотливость, а затем он начинает об этом жалеть. К тому же, Майло, что тут такого? Чувства, которые испытывал к Мейту Досс, не имеют никакого отношения к делу. У него такое же прочное алиби, как у Зогби. Как и она, он был в отъезде. В тот день, когда убили Мейта, Досс находился в Сан-Франциско, осматривал один отель.

— Он собирался его купить?

Я кивнул.

— С ним была группа японских бизнесменов. У него есть расписки, подтверждающие это.

— Он сам тебе об этом рассказал?

— Да.

— Ну разве не замечательно? — Майло потер правый глаз костяшкой пальца левой руки. — Мой опыт показывает, что именно те, у кого готово алиби, чаще всего и оказываются преступниками.

— Досс ни к чему не готовился, — возразил я. — Это случайно всплыло в разговоре.

— Ну да, что-нибудь вроде: «Как дела, Ричард?» — «Замечательно, док. Кстати, а у меня железное алиби». Точно?

Я промолчал.

— Он покупал отель, — задумчиво промолвил Майло. — Как правило, люди при деньгах перепоручают грязную работу кому-то другому. Почему Досс сам отправился в Сан-Франциско? И чего, черт побери, стоит его алиби?

— Человек, убивший Мейта, дал выход своей ярости. Неужели ты полагаешь, что так мог вести себя наемный убийца?

— Все зависит от того, на какую работу его наняли. И кого наняли. — Майло положил мне на плечо свою тяжелую лапищу. Я почувствовал себя подозреваемым, и это мне совсем не понравилось. — Ты можешь представить себе Досса планирующим это дело?

— Никогда не замечал за ним ничего подобного, — натянуто произнес я.

Майло убрал руку.

— Ты не отрицаешь эту возможность.

— Вот почему я не хотел впутываться в эту историю. То, что мне известно о Ричарде Доссе, позволяет сделать категорический вывод: он не способен на подобную жестокость. Удовлетворен?

— Ты говоришь как эксперт, дающий свидетельские показания.

— В таком случае считай, что тебе очень крупно повезло. Потому что когда я выступаю в суде, мне за это неплохо платят.

Мы посмотрели друг на друга. Отвернувшись, Майло снова бросил взгляд на особняк Зогби. В ветвях явора прыгали две калифорнийские сойки.

— Это что-то, — наконец произнес Майло.

— Ты о чем?

— Мы с тобой вели вместе столько дел, и вдруг между нами возникли трения.

Последним словам он придал оттенок ирландского просторечия. Мне захотелось рассмеяться, я предпринял попытку сделать это, скорее просто чтобы заполнить паузу. Моя диафрагма пришла в движение, но смех затих беззвучной дрожью голосовых связок, отказавшихся повиноваться.

— Эй, — сказал я, — как нам можно спасти нашу дружбу?

— Хорошо, в таком случае спрошу тебя прямо, — казалось, Майло меня не услышал. — Известно ли тебе еще что-либо такое, о чем должен знать я? Относительно Досса и вообще?

— Получай прямой ответ: нет.

— Ты хочешь бросить дело?

— А ты хочешь, чтобы я его бросил?

— Нет, если ты сам этого не хочешь.

— Не хочу, но...

— А почему ты не хочешь его бросить? — не сдавался Майло.

— Любопытство.

— И что тебе интересно узнать?

— Кто это сделал, почему. А под крылом полиции я чувствую себя совершенно спокойно. Но если ты захочешь, чтобы я ушел, только скажи.

— Господи, — воскликнул он, — нет, нет, нет, нет, нет, НЕТ! — Теперь мы оба рассмеялись. Майло снова начал потеть, а у меня разболелась голова. — Итак, — сказал он, успокоившись, — вперед? Ты занимаешься своим делом, я — своим...

— Но я первым доберусь до Шотландии.

— До Шотландии мне нет никакого дела, — сказал Майло. — Меня интересует Малхолланд-драйв — любопытно будет послушать, что скажет мистер Досс. Наверное, я лично пообщаюсь с ним. Когда ты встречаешься с его дочерью — как ее зовут?

— Стейси. Завтра.

Он сделал пометку в блокноте.

— Сколько в семье детей?

— Есть еще брат, старше ее на два года. Эрик. Учится в Стэндфорде.

— Значит, завтра, — повторил Майло. — Мандраж перед поступлением в колледж.

— Ты правильно понял.

— Алекс, возможно, мне придется и с ней встретиться.

— Это не она разделала Мейта.

— Слушай, поскольку у тебя с ней хорошие отношения, спроси прямо, не ее ли папаша это сделал.

— Разумеется.

Майло выехал на шоссе.

— Я бы не имел ничего против того, чтобы взглянуть на квартиру Мейта, — сказал я.

— Зачем?

— Чтобы посмотреть, как жил гений. Где она находится?

— В Голливуде, где же еще? Ведь речь идет о шоу-бизнесе. Вот и сейчас я тебе покажу шоу. Пристегивай ремень.

Глава 9

Дом, в котором жил Мейт, находился в Норт-Висте, между бульваром Сансет и Голливудом. Мейт занимал второй этаж двухэтажного особняка, возраст которого был никак не меньше семидесяти лет. На первом этаже жила хозяйка, миниатюрная старушка по имени Эдналинн Кронфельд, передвигающаяся с трудом и носящая слуховые аппараты в обоих ушах. В ее гостиной правил телевизор «Мицубиси» с экраном диагональю в шестьдесят дюймов. Впустив нас, миссис Кронфельд сразу же вернулась в свое кресло, накрыла колени связанной крючком шалью и полностью переключилась на ток-шоу. Цветокорректировка экрана была нарушена, и тела людей приобрели морковно-рыжий цвет ядерного ожога. Ток-шоу было мусорным: две неухоженные женщины ругали друг друга последними словами, так что редактору то и дело приходилось заменять особо крепкие выражения электронным писком. Ведущая, блондинка с убийственной прической и глазами ящерицы, скрытыми за огромными очками, пыталась изобразить голос разума.

— Миссис Кронфельд, — сказал Майло, — мы пришли, чтобы еще раз взглянуть на квартиру доктора Мейта.

Ответа не последовало. В правом верхнем углу экрана появилось лицо мужчины с пустыми глазами и самодовольной ухмылкой, в которой не хватало переднего зуба. Подпись гласила: «Дуэйн. Муж Денеши и любовник Джанин».

— Миссис Кронфельд!

Старушка повернулась в четверть оборота к нам, не отрывая взгляда от телевизора.

— Миссис Кронфельд, за прошедшую неделю вы не вспомнили ничего такого, что могло бы быть мне интересно?

Хозяйка прищурилась. Окна были завешены плотными шторами, так что в комнате царил полумрак. Вся она была заставлена старой, но дешевой мебелью из красного дерева.

Майло повторил свой вопрос.

— Что вас интересует? — переспросила старушка.

— Все о докторе Мейте.

Она покачала головой.

— Он умер.

— Миссис Кронфельд, к нему в последнее время кто-нибудь приходил?

— Что?

Майло снова повторил вопрос.

— Кто?

— Никто не справлялся насчет доктора Мейта? Не шатался вокруг дома?

Ответа опять не последовало. Старушка продолжала щуриться, сжимая шаль.

На экране телевизора показали, как Дуэйн развязной походкой вошел в студию и сел между двумя ведьмами, небрежно пожав плечами и широко-широко раздвинув ноги.

Миссис Кронфельд что-то пробурчала себе под нос.

Майло опустился на колено рядом с креслом.

— Прошу прощения, мэм?

— Какой-то бродяга.

Взгляд прикован к экрану.

— Вы имеете в виду, там, в студии? — спросил Майло.

— Нет, нет, нет. Здесь. Поднимался по лестнице на второй этаж. — Нетерпеливо ткнув пальцем в окно, она хлопнула себя по щекам. — Настоящий бродяга — волосатый, грязный, знаете, какие роются на помойках.

— И он поднимался к квартире доктора Мейта? Когда?

— Нет-нет, только собирался подняться. Я прогнала его.

Она была по-прежнему словно приклеенная к морковно-оранжевой мелодраме.

— И все же когда это было?

— Несколько дней назад — наверное, в четверг.

— А что хотел этот человек? — спросил Майло.

— Откуда мне знать? Думаете, я его впустила?

Одна из враждующих женщин вскочила со стула, размахивая руками и посылая проклятия своей сопернице. Дуэйн, самовлюбленный петух, наслаждался каждым мгновением ссоры.

Бип. Бип. Бип. Миссис Кронфельд прочла по губам и нахмурилась.

— Ну и речь!

— Этот бродяга, — не сдавался Майло, — что еще вы можете о нем рассказать?

Никакой реакции. Майло повторил свой вопрос, теперь уже гораздо громче. Миссис Кронфельд резко обернулась.

— Да-да, бродяга. Он вошел... — она указала рукой через плечо. — Попытался подняться наверх. Я его увидела и крикнула в окно, чтобы он убирался ко всем чертям. Ну и он дал деру.

— Пешком?

Презрительный смешок.

— Такие не ездят на «Мерседесах». Ну и подонок! — На этот раз эпитет был обращен к Дуэйну. — Дуры, идиотки, тратят время на такого подонка!

— Это было в четверг.

— Да — или в пятницу... вы только посмотрите!

Женщины бросились друг на друга и, столкнувшись, сплелись в царапающий, вырывающий волосы циклон.

— Идиотки!

Вздохнув, Майло встал.

— Миссис Кронфельд, мы поднимемся наверх.

— Когда можно будет снова сдавать квартиру?

— Скоро.

— Чем быстрее, тем лучше... Идиотки!

Лестница в квартиру Мейта находилась в правой части здания, и перед тем, как подниматься, я взглянул на задний дворик. Крошечная забетонированная площадка, места едва хватило для двух легковых машин. Подержанный «Шевроле», в котором Майло узнал машину Мейта, стоял рядом с еще более древним «Крайслером». Тени от пустых бельевых веревок расчерчивали бетон в ровную линейку. За невысоким кирпичным забором виднелись соседние дома, в основном многоквартирные коттеджи. Устрой во дворе пикник, и все будут знать его меню.

Мейт гонялся за газетными заголовками и не стремился к уединению в свободные часы.

Эксгибиционист? Или Алиса Зогби была права, и Мейт просто не обращал внимания на окружающую обстановку? Так или иначе, легкая жертва.

Я сказал об этом Майло. Тот, шумно втянув воздух, провел меня к двери в квартиру Мейта.

Дверь защищал небольшой козырек. На полу валялись рекламные проспекты ресторанов быстрого питания. Подняв несколько листков, Майло бегло взглянул на них и тотчас же бросил. Перед простой деревянной дверью была натянута желтая полицейская лента. Майло сорвал ее. Один поворот ключа, и мы вошли внутрь. Единственный замок, ни засова, ни цепочки. Дверь запросто вышибается ударом ноги.

Сырость, плесень, гниение, тошнотворный запах старой бумаги. Воздух настолько насыщен пылью, что кажется гранулированным.

Майло поднял старинные жалюзи. Ворвавшиеся в квартиру лучи света озарили пыльную бурю, поднятую нами в тесном темном помещении.

Тесном, потому что буквально вся передняя часть квартиры была заставлена книжными шкафами. Фанерные ящики, разделенные узкими проходами. Необработанное дерево, полки, прогнувшиеся под весом знаний.

Жизнь разума. Элдон Мейт превратил свое жилище в библиотеку.

Даже на кухонных столах громоздились высокие стопки книг. В холодильнике бутылки с минеральной водой, выгнувшийся дугой ломтик заплесневелого сыра, несколько подгнивших овощей.

Я прохаживался между шкафами, читая названия книг, а мне на плечи тем временем садилась пыль. Химия, физика, математика, биология, токсикология. Два шкафа полностью посвящены судебной медицине, целая стена — юриспруденции. Гражданский кодекс, судебная система, уголовные кодексы, кажется, всех до одного штатов.

В основном обтрепанные книги в мягких обложках и зачитанные тома с оборванными переплетами и замусоленными страницами. Такие сокровища можно найти в любом букинистическом магазине.

Ни одной художественной книги.

Я перешел в крохотную комнату, где Мейт спал. Десять на десять футов, низкий потолок, лампочка без абажура, прикрученная к белой плитке. Голые серые стены, освещенные желтоватым светом клонящегося к закату солнца, пробивающимся через занавески цвета старого пергамента. Дешевые койка и тумбочка занимали почти все пространство комнаты. С трудом нашлось место для грубого трехстворчатого шкафа. На тумбочке телевизор «Зенит» с десятидюймовым экраном — словно Мейту пришлось расплачиваться за излишества миссис Кронфельд.

Из спальни дверь вела в ванную, и я прошел туда, потому что нередко именно ванная может рассказать о человеке больше, чем любое другое помещение. В данном случае это было не так. Бритва, крем для бритья, лосьон после бритья, таблетки от желудка и аспирин в аптечке. Янтарное кольцо вокруг раковины. Кусок зеленого мыла, размокшего снизу, застывший, подобно дохлой лягушке, в коричневой пластмассовой мыльнице.

От крохотного набитого битком шкафчика несло резким запахом камфарного масла. Дюжина застиранных белых рубашек, полдюжины серых саржевых брюк, все с дешевым ярлыком компании «Сирс». Строгий черный костюм; широкие лацканы свидетельствуют о его древнем происхождении. Три пары черных полуботинок; две бежевых ветровки, тоже от «Сирса»; на вешалке два узких черных галстука — чистый полиэстр, сделано в Корее.

— Как у Мейта было с деньгами? — спросил я. — Не похоже, чтобы он много тратил на одежду.

— Все свои деньги он тратил на еду, бензин, ремонт машины, книги, оплату телефонных счетов и квартиру. Я еще не успел ознакомиться с его налоговой декларацией, но там лежали какие-то банковские книжки. — Майло махнул на тумбочку. — Судя по всему, основную часть доходов Мейта составляла пенсия, выплачиваемая системой государственного здравоохранения. Две с половиной штуки в месяц, переводившиеся непосредственно на лицевой счет. Кроме того, время от времени нерегулярные поступления наличными, от двухсот до тысячи долларов. Это, насколько я понимаю, были добровольные пожертвования. Набиралось еще до пятнадцати тысяч в год.

— От кого были эти пожертвования?

— Мое предположение — от удовлетворенных путешественников, точнее, от их наследников. Все родственники, с которыми мы успели связаться, утверждают, что не заплатили Мейту ни гроша. Однако, естественно, они не признаются в том, что наняли кого-то убить бабулю, правда? Итого, в общем и целом, Мейт получал около пятидесяти штук в год, так что нищим его никак нельзя было назвать. Еще у него были три банковских сертификата на сто тысяч каждый. Процент смехотворный; похоже, Мейту было на это наплевать. По моим подсчетам, эти триста тысяч — остаток от доходов за десять лет минус налоги и расходы на жизнь. Похоже, Мейт откладывал все, что заработал, с тех пор как открыл свое агентство смерти — все до последнего гроша.

— Триста тысяч долларов, — задумчиво произнес я. — Практикующий врач за десять лет может отложить гораздо больше. Значит, он занялся устроительством путешествий не ради денег. Или наградой была известность, или же Мейт действовал из идеалистических побуждений. Впрочем, возможно, и то и другое вместе.

— То же самое можно сказать про доктора Менгеле. Изувер, ставивший опыты над живыми людьми в концлагерях фашистской Германии. — Приподняв тощий матрац, Майло заглянул под него. — Не думай, что я так еще не делал.

Должно быть, у него вступило в поясницу, потому что он шумно вздохнул, медленно распрямляясь.

— Ну? — спросил Майло.

Внезапно комната стала производить на меня гнетущее впечатление. В ней царил аромат книг, а также более терпкий запах — запах мужчины. Вместе с запахом нафталина все это создавало печальный усыпляющий аромат старости, говорящий о том, что здесь никогда ничто не переменится. То же самое чувство затхлости и застоя я ощутил на Малхолланд-драйв. Впрочем, возможно, у меня просто разыгралось воображение.

— В счетах за телефонные переговоры ничего интересного? — спросил я.

— Абсолютно ничего. Несмотря на стремление к известности, попадая домой, Мейт становился молчуном. Нередко случалось, что он по несколько дней никому не звонил. В целом перечень абонентов не был богатым: Хейзелден, Зогби. Все остальное — скукотища: звонки в местный супермаркет, в букинистические магазины, в обувное ателье, в «Сирс».

— Счета на сотовый телефон не нашли?

Майло рассмеялся.

— Телевизор черно-белый. У этого типа не было ни компьютера, ни музыкального центра. Он печатал на машинке — в шкафу я нашел пачку копирки!

— На копирке не было следов какого-то важного документа? Ну, как в кино, важная улика...

— Именно так. А я, неряха, ее пропустил.

— Старомодный тип, — заметил я. — Но подавал себя умело.

Выдвинув верхний ящик столика, я обнаружил горы сложенного нижнего белья, белого и пухлого, словно гигантский зефир. По бокам лежали цилиндры скатанных черных носков, в среднем ящике — джемперы строгих коричневых и серых цветов. Я провел под ними рукой: ничего. В следующем ящике оказались медицинские книги.

— В нижнем то же самое, — сказал Майло. — Похоже, на втором месте после отправки людей на тот свет у Мейта стояло чтение.

Присев на корточки, я выдвинул нижний ящик. Четыре книги в твердых переплетах. Три из них обтрепанные. Я взял одну наугад и раскрыл ее. «Основы хирургии».

— Издана в 1934 году, — заметил я.

— Еще немного, и она станет библиографической редкостью.

Мое внимание привлекла четвертая книга. Формат меньше, чем у остальных. Рубиново-красный кожаный переплет. Сверкающая новизной... виньетки золотого тиснения на корешке. Вычурные буквы, но фактура кожи грубая, как у апельсиновой корки. Ледерин.

Коллекционное издание «Беовульфа», серия «Сокровищница мировой литературы».

Я взял книгу. Она загремела. К тому же, оказалась слишком легкой. Я открыл обложку. Вместо страниц внутри пустота. Масонский тайник. На внутренней стороне крышки этикетка «Сделано в Тайване».

Коробка. Игрушка для взрослых. А вот и причина грохота.

Миниатюрный стетоскоп. Таким играют дети. Розовые пластмассовые трубки, посеребренная пластмассовая дужка наушников и диск. Самих наушников нет — аккуратно отрезаны. В коробке серебристая пыль.

Майло прищурился.

— Почему бы тебе не положить эту коробку?

— В чем дело?

Тем не менее я послушно выполнил его просьбу.

— Я проверил этот чертов ящик в самый первый приход сюда, и коробки там не было. Остальные книги были, а этой нет. Я отлично помню, что проверил год издания каждой, отметив про себя, что у Мейта тяга к антиквариату.

Майло не отрывал взгляда от красной коробки.

— Посетитель? — предположил я. — Наш парень из фургона увековечил свой подвиг? А сломанный стетоскоп — это закодированное сообщение: "Мейт отошел от дел, теперь я доктор Смерть"?

Поморщившись, Майло снова нагнулся.

— Похоже, наушники откусаны. Судя по пыли, кто-то сделал это прямо здесь... и очень аккуратно.

— Это не составит никакого труда, если есть ножницы для перекусывания костей. Мы имеем дело с очень отвратительным эльфом.

Майло потер лицо.

— Он пришел сюда, чтобы отметить свой успех?

— И оставить свой след.

Подойдя к двери, Майло хмуро посмотрел на книжные шкафы в соседней комнате.

— Я дважды бывал здесь после убийства, и, похоже, все остальное на своих местах...

Обращаясь не столько ко мне, сколько к себе самому. Прекрасно понимая, что когда речь идет о тысячах томов, полной уверенности быть не может. Понимая, что от желтой ленты перед дверью не было никакого толку: замок мог открыть кто угодно.

— Этот бродяга, которого видела миссис Кронфельд... — начал я.

— Бродяга в открытую поднимался по лестнице, а когда миссис Кронфельд на него прикрикнула, он сразу сделал ноги. По ее словам, это был оборванец, опустившийся до самого дна. Ты не думаешь, что наш парень должен быть поприличнее?

— Как ты сам говорил, некоторые любят отправлять вместо себя других.

— Что? Убийца нанимает какого-то шизофреника, чтобы тот проник в квартиру и оставил в ящике эту коробку?

— А почему бы и нет?

— Если это было своеобразной попыткой помочиться на могилу Мейта, зачем лишать себя такого наслаждения?

— Может быть, ты и прав, но наш мальчик стал осторожнее, — возразил я. — К тому же, перепоручение задачи таит в себе другие прелести. Он ощутил себя всесильным, хозяином. Все могло произойти вот как: убийце хорошо знаком этот квартал, потому что он некоторое время следил за Мейтом. И вот теперь он катается по Голливуду, находит какого-то оборванца и дает ему деньги за то, чтобы тот доставил посылку по адресу. Половина вперед, остальные после. Вероятно, сам убийца ждал где-то на улице. Бродягу он выбрал умышленно, потому что это обеспечивало дополнительную степень безопасности: даже если «взломщика» схватят на месте преступления, он мало что сможет рассказать. Убийца использовал такую маскировку для большей надежности.

Раздув щеки, Майло медленно втянул воздух и, поболтав его внутри, так же медленно выдохнул. Из его кармана как по мановению волшебной палочки появились запечатанный пакет с хирургическими перчатками и мешочек для улик.

— За дело принимается доктор Майло, — объявил он, просовывая руки в резину. — Ты прикасался к коробке, но я за тебя поручусь.

Натянув перчатки, Майло взял коробку и внимательно осмотрел ее со всех сторон.

— Кому-то очень хорошо знакомы здешние места, — заметил он. — На Голливудском бульваре полно сувенирных лавок, так что, возможно, удастся найти продавца, который вспомнит, кому недавно продавал такое.

— Вероятно, выбор названия не был случайным, — задумчиво произнес я.

— "Беовульф"?

— Бесстрашный доблестный герой, расправляющийся с чудовищем.

* * *

Мы пробыли в квартире еще целый час, осматривая кухню и гостиную, роясь в буфете, проверяя книжные шкафы на предмет наличия тайников, но так ничего и не обнаружили. В некоторых книгах я нашел чеки двадцати-тридцатилетней давности. Букинистические магазины в Сан-Диего, Окленде, Лос-Анджелесе.

Выйдя на лестницу, Майло снова заклеил дверь желтой лентой, запер ее на замок и смахнул пыль с лацканов пиджака. Он выглядел каким-то съежившимся. На противоположной стороне улицы латиноамериканка средних лет стояла в скудной тени чахлой магнолии, держа в руках сумочку и зажав под мышкой сложенную газету. Больше вокруг не было ни души, и, как и всякий прохожий на улицах Л.-А. в разгар дня, женщина сразу же привлекала к себе внимание. Автобусных остановок поблизости не было; по всей видимости, дамочка ищет приключений. Поймав на себе мой взгляд, она тотчас же отвела глаза и, повесив сумочку на плечо, развернула газету и углубилась в чтение.

— Если коробка является «подарком», — сказал я, — это еще одно подтверждение версии насчет сообщника. Кто-то хотел занять место Мейта. В буквальном смысле. Спальня выбрана не зря: это единственное помещение в квартире, где сильно чувствуется личный отпечаток Мейта. Считай это своеобразным изнасилованием. Что прекрасно увязывается с ампутацией гениталий Мейта. Кто-то наслаждается своей силой, властью. Строит из себя Бога — для психопата-монотеиста может быть только одно божество, поэтому необходимо устранить всех соперников. И лучше сделать это там, где святая святых соперника — у него дома. Я прямо-таки вижу, как убийца бродит по квартире, наслаждаясь собственным триумфом и получая дополнительное удовольствие от сознания того, что он проник в квартиру, опечатанную полицией. Если сюда придет еще кто-нибудь, он в ловушке. Спальня находится в глубине квартиры, и другого выхода из нее нет. Прятаться можно только в шкафу, так что, для того чтобы бежать, необходимо вернуться в гостиную и затеряться в лабиринте книжных шкафов. Полагаю, игра с огнем щекотала ему нервы. То же самое впечатление у меня сложилось на месте убийства. Преступник для своей хирургической операции выбрал открытое место. Затем убрал с окна лист картона, чтобы труп Мейта был обнаружен. Тщательно замел за собой следы, но не замаскировал фургон. Оставил записку. Поразительная дотошность в сочетании с бесшабашностью. Психопат с интеллектом выше среднего. Достаточно умный для тактического планирования, но неспособный заглядывать далеко вперед, потому что чересчур упивается опасностью.

— Твои слова должны как-то меня успокоить?

— Майло, мы имеем дело не с суперменом.

— Хорошо, потому что и я не супер-сыщик.

Он постоял на месте, размахивая пакетом с коробкой.

Латиноамериканка подняла глаза. Наши взгляды встретились, и она тотчас же снова уткнулась в газету.

— Если этот тип разгуливал по квартире, — сказал Майло, — быть может, он к чему-нибудь прикоснулся. После того, как там сняли все отпечатки. Просить о том, чтобы по квартире прошлись заново, будет очень здорово... особенно после того, как мы с тобой там все залапали.

— Я сомневаюсь, чтобы убийца наследил. Он слишком аккуратный.

— Я все равно попрошу ребят из технического отдела. — Он начал тяжело спускаться вниз, но остановился на полдороге. — Если это сообщение, кому оно было предназначено? Не широкой публике. В отличие от трупа и записки, коробку могли еще долго не найти.

— Здесь он разговаривал сам с собой, — ответил я. — Делал все возможное, чтобы усилить волнующие ощущения, оживить воспоминания об убийстве. Наверняка ему хотелось вернуться на место преступления, но это слишком опасно. Ну а чем это можно заменить? Проникнуть домой к Мейту, лично или через подставного бродягу.

Мне вдруг вспомнились слова Ричарда Досса: «...поплясать на могиле Мейта».

— Сломанный стетоскоп, — сказал я. — Если я прав насчет того, почему убийца взял черный саквояж, смысл послания очевиден: "Настоящие инструменты забрал я, тебе же остался бесполезный хлам".

Мы стали спускаться дальше. На последних ступенях Майло снова остановился.

— Меня заинтересовала мысль насчет сообщника. Еще я не перестаю думать об адвокате Хейзелдене, который давно уже должен был вернуться в город, но так и не вернулся. Потому что кто больше него общался с Мейтом? Кто лучше него знаком с квартирой и, возможно, даже имеет от нее ключ? Алекс, этот тип ведет себя не так, как должен был бы. Смотрим, что у нас есть: Мейт убит больше недели назад, Хейзелдену казалось бы, следовало устраивать одну пресс-конференцию за другой.

А он как воды в рот набрал. Больше того, скрылся в неизвестном направлении. Что, вынимает монеты из своих прачкоматов? Ставлю что угодно, этот осел от чего-то прячется. Если верить Зогби, Хейзелден представлял интересы Мейта, и другой адвокатской практики у него не было. То есть, он уделял единственному клиенту все свое внимание. Мейт был его пропуском к славе. Быть может, Хейзелдену надоела роль второй скрипки, и он захотел большего. У него на глазах Мейт отправлял на тот свет достаточное количество путешественников, и это дает ему возможность вообразить себя квалифицированным доктором Смерть. Проклятие, может быть, Хейзелден пошел учиться на юриста потому, что его не взяли в медицинский колледж!

— Любопытно, — заметил я. — Под это подходит еще кое-какая информация, выуженная мной из компьютера. Газетный отчет о пресс-конференции, которую Хейзелден все же созвал после одного из судебных разбирательств. Он сказал, что Мейт заслужил Нобелевскую премию, добавив, что и ему самому, как поверенному Мейта, должно кое-что перепасть.

Майло стиснул свободную руку в кулак.

— Я поручил его розыски Корну и Деметри, но теперь я займусь этим лично. Прямо сейчас отправлюсь к нему домой. Он живет в Южном Уэствуде. Могу по дороге забросить тебя в управление. А хочешь, поедем вместе.

Я взглянул на часы. Почти пять. День выдался длинным.

— Я позвоню Робин и поеду с тобой.

Мы перешли через улицу к машине. Заперев улики в багажник, Майло обошел машину, чтобы сесть за руль, и остановился. Оглянулся налево.

Латиноамериканка не сдвинулась с места. Майло обернулся. Ее голова дернулась — стремительно, как карта в руках шулера. Я понял, что женщина следила за нами.

Она снова уставилась в газету. Сосредоточенно. Газета задрожала. Но день был безветренный, просто ее рука не выдержала долгого напряжения. Свою сумочку из макраме женщина опустила на траву.

Майло оглядел латиноамериканку с ног до головы. Та, не обращая на него внимания, облизала губы. Еще глубже уткнула нос в газету.

Майло начал отворачиваться, и женщина метнула взгляд — молниеносный — в сторону квартиры Мейта.

— Постой-ка, — сказал мне Майло.

Он направился к женщине, и я последовал за ним. Та стиснула газету с такой силой, что бумага начала вибрировать. Поджав губы, латиноамериканка поднесла газету к самому лицу. Когда мы подошли близко, я разглядел, что это вчерашняя газета. Отборочные матчи, новые рабочие места...

Майло подошел к незнакомке.

— Мэм?

Та оторвалась от газеты и приоткрыла рот. Тонкие синеватые губы, потрескавшиеся и сморщенные, белесые по краям. Кожа лица — цвета мускусного ореха. Под глазами мешки. Возраст — между пятьюдесятью и шестьюдесятью; невысокая, полная, с круглым лицом и большими выразительными карими глазами. На ней была голубая летная куртка из полиэстера, надетая поверх белого в синий цветочек платья, доходившего до середины икр. Ткань тонкая, обтягивающая дородную фигуру, прилипающая к выпуклостям. Распухшие щиколотки, нависшие над верхним краем поношенных, но чистых кроссовок «Найк». Белые спущенные носки, открывающие покрытые ссадинами голени. Коротко остриженные ногти. Черные волосы с седыми прядками, заплетенные в косу, спускающуюся ниже талии. Кожа на шее, подбородке и бурундучьих щеках отвисла, но широкий лоб оставался без единой морщинки. Ни косметики, ни украшений. В целом она производила впечатление жительницы глухой фермы.

Работая в педиатрической клинике, я познакомился с несколькими мексиканками, сознательно выбравшими для себя такую непривлекательную внешность. Длинные волосы, неизменно заплетенные в косу, строгие платья, никакой косметики. Истая католичка, преданная супруга.

— Могу ли я вам чем-либо помочь, мэм?

— Вы... вы ведь из полиции, да?

Из сморщенного рта вырвался молодой голос, звонкий и неуверенный. Ни тени акцента; только едва заметное смягчение конечных согласных. Эта женщина запросто могла бы работать в агентстве, оказывающем секс-услуги по телефону.

— Верно, мэм. — Майло показал свой значок. — А вы...

Сунув руку в сумочку, женщина достала красный бумажник из кожзаменителя, выделанного под крокодилью кожу и показала свои документы. Так, как будто ей неоднократно приходилось делать это.

Карточка социального обеспечения. Женщина буквально сунула ее в нос Майло.

— Гиллерма Салсидо, — прочел вслух тот.

— Гиллерма Салсидо Мейт, — с вызовом поправила его она. — Его фамилией я больше не пользуюсь, но это ровным счетом ничего не меняет. Я по-прежнему жена доктора Мейта — то есть его вдова.

Глава 10

Гиллерма Мейт распрямила плечи, словно это признание придало ей силы. Отобрав у Майло свою карточку, она убрала ее в бумажник.

— Вы были замужем за доктором Мейтом? — недоверчиво переспросил Майло.

Ее рука снова нырнула в сумочку и достала другую бумагу. Копия свидетельства о браке, стертая на изгибах, выцветшая до желтизны свежих опилок. Выдана двадцать семь лет назад в городе Сан-Диего. Гиллерма Салсидо де Вега и Элдон Говард Мейт, вступающие в блаженство супружеской жизни.

— Вот, — гордо заявила она.

— Вижу, мэм. Вы живете здесь, в Лос-Анджелесе?

— В Окленде. Как только я услышала о том, что произошло... впрочем, я долго не могла решить, стоит ли мне приезжать. У меня было много работы. Я ухаживаю за выздоравливающими в санатории. Но затем все же подумала, что должна приехать. Элдон посылал мне деньги, свою пенсию. Теперь, когда его не стало, я не знаю, как быть дальше.

Приехав сюда, я не поверила своим глазам. Здесь такая путаница, все улицы перекопаны. Я села в автобус и заблудилась. Мне никогда не приходилось тут бывать.

— В Лос-Анджелесе?

— Нет, в Лос-Анджелесе я бывала. Здесь. — Миссис Мейт ткнула коротким толстым пальцем на двухэтажный дом. — Возможно, это было знамением.

— Знамением?

— Ну, то, что случилось с Элдоном. Я вовсе не хочу сказать, что я пророк. Но когда происходит что-то противоестественное, это означает, что надо решиться на серьезный шаг. Наверное, я должна все выяснить. В первую очередь, кто занимается похоронами. Элдон был неверующим, но хоронить надо всех. Он ведь не хотел, чтобы его кремировали?

— Мне ничего не известно.

— Отлично. Тогда, наверное, я сама этим займусь. Моя церковь мне поможет.

— Когда вы в последний раз видели доктора Мейта? Она поднесла палец к верхней губе.

— Двадцать пять лет и... четыре месяца назад. Как раз когда родился мой сын — его сын. Элдон-младший, но все зовут его Донни. Элдон не любил Донни — он вообще не любил детей. Он честно в этом признался, так и сказал мне в самом начале, но я надеялась, что это одни разговоры, и когда у него самого появится ребенок, он отнесется к нему иначе. Так что я забеременела. И что вы думаете? Элдон меня бросил.

— Но он продолжал поддерживать вас деньгами.

— Не совсем так, — поправила миссис Мейт. — Вряд ли пятьсот долларов в месяц можно назвать солидной поддержкой. Мне приходилось все время работать. Но Элдон действительно присылал деньги каждый месяц — почтовым переводом. Тут надо отдать ему должное. Но только в этом месяце я ничего не получила. Деньги должны были поступить пять дней назад. Надо сообразить, с кем мне переговорить. Это была армейская пенсия, ее должны были полностью переправлять мне. Вы не знаете, к кому мне обратиться?

— Думаю, я смогу дать вам номер телефона, — заверил ее Майло. — И часто ли вы с доктором Мейтом общались на протяжении этих двадцати пяти лет?

— Вообще не общались. Он просто посылал деньги. Раньше я думала: это потому, что он чувствует себя виноватым. В том, что бросил нас. Но сейчас я почти уверена, что он не испытывал угрызений совести. Для этого нужно иметь веру, а Элдон ни во что не верил. Так что, наверное, он делал так по привычке — не знаю. Пока была жива его мать, он и ей посылал деньги. Вместо того чтобы навещать ее. Вообще привычки играли в его жизни большую роль. Все неизменно вплоть до мелочей. Рубашки одного цвета, брюки одного фасона. Элдон говорил, что это позволяло беречь время для важных дел.

— Каких, например?

Миссис Мейт пожала плечами. У нее задрожали ресницы, и она покачнулась. Мы с Майло подхватили ее под руки.

— Со мной все в порядке, — миссис Мейт сердито стряхнула с себя наши руки. Одернула платье, будто мы его помяли. — Просто чуть понизилось содержание сахара в крови. Только и всего, ничего страшного. Мне надо перекусить. Я захватила поесть из дома, но на автовокзале кто-то стащил мою сумку. — Черные глаза уставились на Майло. — Я хочу есть.

Мы отвезли ее в кафе на бульваре Санта-Моника рядом с Ла-Бри. Скромные столики, окна в полоску, стойкий запах жаркого, стук и звон серебряных приборов, которые укладывали в серые пластмассовые тазы сонные официанты, на вид несовершеннолетние. Майло, как истинный полицейский, выбрал столик в глубине зала. Рядом с нами два железнодорожных рабочих расправлялись с яичницей с ветчиной — дежурным блюдом, рекламируемым на плакате у входа. Верный путь к банкротству; таких цен не было с пятидесятых годов. Вряд ли окупается стоимость продуктов.

Гиллерма Мейт заказала двойной чизбургер, булочки и бутылку диетической газированной воды.

— Ветчина с рисом, картофельный салат, кофе, — бросил официантке Майло.

Обстановка нисколько не способствовала аппетиту, но после утреннего кофе у меня во рту не было ни крошки, и я заказал ростбиф с французской булочкой, гадая, сколько лет было той корове, из которой мне нарежут мясо.

Нас обслужили быстро. Мой ростбиф оказался едва теплым и жестким, как резина. Судя по лицу Майло, его заказ оказался не лучше. Гиллерма Мейт ела жадно, пытаясь при этом сохранить достоинство. Разрезав свой чизбургер на маленькие кусочки, она со скоростью конвейера отправляла их вилкой в рот. Покончив с сандвичем, она принялась за булочки, засовывая их в рот целиком.

Наконец миссис Мейт вытерла рот и стала потягивать через соломинку газированную воду.

— Мне стало лучше. Спасибо.

— Пустяки, мэм.

— Кто убил Элдона? — вдруг спросила она.

— Сам хотел бы знать. Эта пенсия...

— Он получал две пенсии, но мне пересылал только одну — пятьсот долларов от армейского резерва. Большую, пару тысяч долларов от департамента здравоохранения, Элдон оставлял себе. Вряд ли я могла бы вытянуть из него больше. Мы ведь так и не развелись формально, а он все же присылал мне деньги. — Она придвинулась к столу. — Он получал гораздо больше?

— Простите, мэм?

— Ну, за эти убийства?

— А как вы к этому относитесь?

— Как я отношусь? Это было просто отвратительно. Элдон совершал смертный грех — вот почему я отказалась от его фамилии. Переоформила все документы на Салсидо — когда мы поженились, Элдон еще не был врачом. Он поступил в медицинский колледж после того, как ушел от меня. Уехал в Мексику, потому что к тому времени уже был слишком стар, чтобы его приняли у нас. В Окленде у меня есть знакомые, которые знают, что мы с ним были женаты. Венчались в церкви. Но я попросила их обо всем молчать. Все это так неприятно. Кто-то из друзей советовал мне обратиться к адвокату. Якобы теперь, когда Элдон стал богатым, я должна потребовать от него больше. Но я ответила, что это греховные деньги. Мне говорили, что я все равно должна их брать, чтобы отдать церкви. Но я не знаю... да, а Элдон оставил завещание?

— Пока мы ничего не нашли.

— Значит, мне придется обратиться в суд.

Майло промолчал.

— На самом деле, — снова заговорила миссис Мейт, — вначале мы все же общались друг с другом. Я и Элдон. Сразу после того, как расстались. Мы с Донни жили в Сан-Диего, а Элдон оказался совсем неподалеку, в Мексике. Потом, став врачом, он перебрался в Окленд и устроился в клинику, и тут я сделала большую глупость: взяла Донни и тоже перебралась туда. Не знаю, о чем я думала — наверное, надеялась, что теперь, когда Элдон стал врачом... В общем, это было очень глупо, но мальчик даже не знал, кто его отец.

— В Окленде у вас ничего не получилось? — спросил я.

— В Окленде-то получилось, я до сих пор там живу. Вот с Элдоном не получилось. Он не захотел разговаривать с Донни, даже не взял его на руки, не посмотрел на него. Я помню все так отчетливо, словно это произошло только вчера. Элдон был в белом халате — Донни испугался и заплакал. Элдон пришел в бешенство и заорал на меня, чтобы я срочно увела этого сопляка. И я сразу же поняла, что у нас ничего не получится.

Она взяла лист салата.

— Потом я еще дважды звонила Элдону. Ему не было до нас никакого дела. Он отказывался приехать в гости. Рождение Донни словно перекрыло в нем какой-то кран. Так что мне пришлось перебраться на противоположный берег залива в Сан-Франциско и там устроиться на работу.

Забавно, но через несколько лет я вернулась назад в Окленд, потому что там дешевле жилье, но к тому времени Элдон уже переехал на новое место. Переводы приходили из Аризоны, он устроился в какое-то государственное учреждение — какое именно, не знаю. Вот тогда мне в голову приходили мысли об адвокате.

— Почему вы не подали на развод? — спросил я.

— К чему суетиться? — пожала плечами Гиллерма Мейт. — Мне не был нужен никакой другой мужчина, военную пенсию Элдон и так присылал. Ну вы же понимаете.

— Что? — не понял Майло.

— Ну, если сразу не предпринять каких-то шагов, потом уже ничего не будет. Элдон каждый месяц присылал перевод, и мне этого было достаточно. Потом, когда он занялся убийствами, я поняла, как мне повезло, что мы расстались. Кому охота жить с таким? Я хочу сказать, когда я об этом узнала, мне стало плохо. По-настоящему плохо. Помню, впервые я увидела Эл-дона по телевизору. Представьте себе — я не видела его уже много лет, и вдруг его показывают по телевизору. Он постарел, полысел, но лицо, голос совсем не изменились. И он хвалился тем, что сделал. Я тогда подумала, что он спятил на все сто процентов. На следующий день я поменяла свою фамилию в социальном обеспечении и везде, где вспомнила.

— Значит, о новой карьере доктора Мейта вы с ним ни разу не разговаривали?

— Я с ним вообще ни о чем не разговаривала, — гневно заявила она. — Разве я вам об этом уже не говорила?

Она отодвинула тарелку. Схватила губами соломинку, и коричневая жидкость, побулькав в прозрачной трубке словно в плотницком уровне, наконец поднялась ко рту.

— Даже если это действительно сделало Элдона богатым, кем бы я выглядела, если бы вдруг потребовала у него больше денег? — Она прикоснулась к рукоятке ножа, которым намазывала на булочки масло. — Это были грязные деньги. Я всю жизнь работала не покладая рук, и ни на что не жалуюсь. Но все же скажите, он разбогател на этих убийствах?

— Не похоже на то, — сказал Майло.

— Тогда какой же во всем этом был смысл?

— Доктор Мейт утверждал, что помогает людям.

— Дьявол утверждает, что он ангел. Еще когда я познакомилась с Элдоном, он думал только о том, как помочь самому себе.

— Эгоист? — спросил я.

— А то нет. Всегда жил в своем мирке, делал то, что хотел. То есть читал, читал постоянно.

— Мэм, почему вы приехали сюда? — спросил Майло.

Гиллерма Мейт протянула руки, словно ожидая получить подарок. Ее ладони, отскобленные до белизны, были покрыты сетью коричневых морщинок.

— Я же говорила. Мне просто показалось, что я должна... На самом деле, наверное, мне просто стало любопытно.

— Что именно?

Она отодвинулась назад.

— Ну, захотелось узнать, где Элдон жил, что с ним произошло... Я никогда его не понимала.

— Как вы познакомились? — спросил я.

Миссис Мейт улыбнулась. Разгладила платье. Потянула через соломинку воду.

— Что? Вы удивлены тем, что он был врачом, а я цветная женщина?

— Ну что вы...

— Ничего страшного, я к этому давно привыкла. Когда я возила Донни в коляске, меня принимали за няньку. Потому что Донни весь пошел в отца — ну просто вылитый Элдон, а тот его по-прежнему терпеть не мог. Вот что хочешь, то и думай после этого. Но теперь меня это уже не беспокоит. Я думаю только о том, чтобы не прогневать Господа Бога — вот почему я не требовала у Элдона его кровавые деньги. Иисус бы расплакался. Знаю, вы принимаете меня за религиозно помешанную, но моя вера крепка, а когда человек живет для Бога, богатой становится его душа.

Она рассмеялась.

— Разумеется, хорошая трапеза время от времени совсем не помешает, да?

— Как насчет десерта? — спросил Майло.

Миссис Мейт сделала вид, что обдумывает его предложение.

— Только если вы сами будете.

Он подозвал официантку.

— Пожалуйста, яблочный пирог. А для дамы...

— Раз уж речь зашла о пироге, — сказала Гиллерма Мейт, — милочка, у вас есть шоколадный крем?

— Разумеется, — ответила официантка.

Записав заказ, она посмотрела на меня. Я покачал головой, и она ушла.

— Элдон не верил в Иисуса Христа, вот в чем была главная проблема, — сказала Гиллерма, снова прикасаясь салфеткой к губам. — Он вообще ни во что не верил. Вы хотели узнать, как мы познакомились? По чистой случайности. Элдон жил в доме с меблированными квартирами, а моя мать работала там уборщицей — она приехала в страну нелегально и ничего приличного найти не смогла. Отец был легальным эмигрантом — на все сто процентов. У него было разрешение на работу, и он устроился садовником в компанию «Лакетт», она тогда процветала. Когда отец получил американское гражданство, он вызвал мать из Сальвадора, но та так и не позаботилась о бумагах. Я родилась здесь, чистокровная американка. Подруги звали меня Вилли. Так или иначе, Элдон жил в этом здании, и я постоянно натыкалась на него, когда мыла лестницы или стригла цветы. Как-то раз мы заговорили друг с другом.

— Это было в Сан-Диего?

— Точно. Я только что закончила школу и помогала маме. Поступила на заочное в медицинское училище, хотела стать медсестрой.

Элдон был гораздо старше меня — ему было тридцать шесть, но выглядел он на сорок. К тому времени он уже успел потерять почти все волосы. Сначала я не обращала на него внимание, но постепенно он начал мне нравиться. Потому что он был такой вежливый. Это у него было не показное, а в крови. И тихий. А мне уже успели надоесть шумные мужчины. И еще — я тогда считала его гением. Элдон работал в химической лаборатории, у него дома было много книг — научных и всяких других. Он все время читал. Тогда это произвело на меня огромное впечатление. Я в ту пору считала, что образование — путь к спасению.

— Теперь так больше не считаете?

— Мудрец, дурак — все мы смертны. Единственный гений вон там. — Она указала на потолок. — А доказательство моих слов — разве гений может опуститься до того, чтобы убивать людей? Даже тех, кто об этом просит? Не глупо ли так себя вести, когда всем нам придется отвечать за свои деяния в другом мире?

Покачав головой, Гиллерма Мейт заговорила, обращаясь к потолку.

— Элдон, не хотела бы я сейчас оказаться на твоем месте.

Подали десерт. Дождавшись, чтобы Майло первым ткнул вилку в пирог, она жадно набросилась на свой кусок.

— Но сперва образованность доктора Мейта произвела на вас впечатление, — заметил я.

— Когда-то я была уверена, что образование — это все. Я собиралась стать дипломированной медсестрой. Когда я перебралась в Окленд, у меня появились мечты... Элдон открывает врачебную практику, я работаю вместе с ним. Но ему не было никакого дела до нас с Донни, поэтому мне пришлось работать, и я так и не закончила училище. — Она облизнулась. — Я не жалуюсь. Сейчас я забочусь о больных и престарелых, выполняю работу медсестры. И еще я узнала, что нет кратчайшей дороги к счастью, какая бы у тебя ни была профессия в этом мире. Главное — тот мир, который будет после, и единственный способ туда попасть — это Иисус. Именно этому и учила меня моя мать, вот только я тогда ее не слушала. Никто ее не слушал — ей приходилось нести это бремя. Мой отец был безбожник. Мать так и не могла наставить его на путь истинный до тех пор, пока он не заболел. И только когда боли стали невыносимыми, что ему осталось, кроме как молиться?

Ее ложка скользила по облитому шоколадом пирогу, собирая крем. Облизав ложку, миссис Мейт сказала:

— Мой отец курил всю жизнь, заработал рак легких, это перешло на кости, распространилось на всю спину. Он умер в мучениях, кашляя и крича. Это было ужасно. Элдон был потрясен.

— Элдон видел, как умирал ваш отец? — спросил я.

— А то как же. Папа умер вскоре после того, как мы поженились. Мы навестили его в больнице, и он начал харкать кровью и кричать от боли. Элдон весь стал бледным как привидение и сразу же ушел. Кто бы мог подумать, что он станет врачом? Знаете, что я думаю? Именно вид моего умирающего отца натолкнул Элдона на мысль об этих убийствах. Потому что это действительно было ужасно. Нас с мамой поддерживали молитвы, но Элдон не молился. Он отказался, даже когда мама попросила его об этом. Сказал, что не хочет становиться лицемером. Если у человека нет веры, подобное зрелище может его очень напугать.

Она доела пирог.

— Можете ли вы сказать нам что-нибудь такое, что поможет нам узнать, кто убил вашего мужа? — спросил Майло.

— Наверное, кому-то не нравилось то, чем занимался Элдон.

— Вы можете назвать кого-то конкретного?

— Нет, — пожала плечами Гиллерма. — Просто я мыслю... логически. Должно быть, полно таких, кто относился к Элдону неодобрительно. Этот человек не боялся Господа Бога. Те, кто боится Бога, не совершают убийств. Но может быть кто-то... — Улыбка. — Знаете, это мог быть кто-то похожий на Элдона. Не имеющий веры, ненавидевший Элдона. Потому что Элдон был сложной личностью — не следил за тем, что говорил и как. По крайней мере, он был таким, когда мы поженились. Это всегда настраивало против него окружающих — бывало, придет он куда-нибудь и сразу же начинает жаловаться по поводу еды, заявляется к управляющему и начинает спорить. Может быть в конце концов Элдон очень разозлил кого-то, и этот человек сказал: «Только посмотрите, чем он занимается, и это сходит ему с рук. Значит, убить человека — это все равно что зашнуровать ботинки». Потому что давайте взглянем правде в глаза. Если человек не верит в загробный мир, что остановит его от убийства, насилия, грабежа и всего остального, что взбредет ему в голову?

Майло молча тыкал вилкой в корку пирога. Я гадал, думает ли он о том же, о чем думаю я: сколько проницательности в такой короткой речи.

— Итак, — сказала Гиллерма Мейт, — к кому мне обратиться по поводу пенсии? И насчет завещания?

Мы вернулись в машину. Майло, сделав несколько звонков, выяснил телефон управления военных пенсий.

— Что касается завещания, — сказал он, — нам до сих пор не удалось связаться с адвокатом доктора Мейта. С человеком по имени Рой Хейзелден. Он с вами никогда не общался?

— Тот жирный тип, которого всегда показывали по телевизору вместе с Элдоном? Никогда. Вы полагаете, завещание у него?

— Вполне вероятно, если только оно вообще существует. В архиве округа нет никаких записей. Если я что-нибудь выясню, я обязательно дам вам знать.

— Спасибо. Наверное, я задержусь здесь на пару дней, посмотрю, смогу ли что-нибудь узнать. Вам знакомо здесь какое-нибудь приличное дешевое местечко?

— В Голливуде с этим сложно, мэм. И любое приличное место наверняка будет не дешевым.

— Знаете, а я и не говорю, что у меня совсем нет денег. Я работаю, так что с собой я захватила двести долларов. Просто мне не хотелось бы тратить лишнее.

Мы отвезли миссис Мейт на бульвар Фэрфакс, в гостиницу «Уэст-Кост-инн». Она расплатилась стодолларовой купюрой. Проводив ее в номер на втором этаже, Майло посоветовал не показывать на улице наличные.

— Вы что, меня за дуру считаете? — возмущенно спросила она.

Номер оказался крохотным, чистым и шумным, выходящим прямо на Фэрфакс. Мимо проносились машины, а вдалеке возвышалось модернистское здание телевизионной студии Си-Би-Эс.

— Может быть, схожу на шоу, — сказала Гиллерма, раздвигая занавески. Достав из сумки свежее платье, она подошла к гардеробу. — Ну, спасибо за все.

Майло протянул ей свою визитную карточку.

— Если о чем-либо вспомните, звоните мне, мэм. Да, кстати, а где ваш сын?

Она стояла спиной к нам. Открыв гардероб, долго развешивала там платье. Взяла с верхней полки дополнительную подушку. Стала ее взбивать, разглаживать, снова взбивать.

— Мэм?

— Я не знаю, где Донни, — наконец сказала она.

Ткнув подушку кулаком. Внезапно она показалась мне крохотной и сгорбленной.

— Донни очень умный, совсем как Элдон. Целый год учился в государственном университете Сан-Франциско. Я надеялась, он тоже станет врачом. У него были хорошие оценки. Он очень любил науку.

Миссис Мейт стояла, прижимая подушку к груди.

— И что было дальше? — спросил я.

Ее плечи опустились.

Я подошел было к ней, но она, отпрянув назад, положила подушку в гардероб.

— Мне сказали, это были наркотики. Подруги в церкви. Но я никогда не видела, чтобы Донни принимал наркотики.

— Быть может, он переменился, — заметил я.

Нагнувшись, Гиллерма закрыла лицо руками. Я подхватил ее под локоть. Ее кожа оказалась мягкой, клейкой. Проводив ее до кресла, я дал ей платок. Миссис Мейт долго мяла его в руках, прежде чем поднести к глазам.

— Донни стал совсем другим, — сказала она. — Совсем перестал за собой следить. Отрастил длинные волосы, бороду, стал грязным. Совсем как бездомный. Но у него был дом, вот только он не хотел возвращаться.

— Вы давно с ним не виделись?

— Два года.

Вскочив с кресла, Гиллерма стремительно вышла в ванную и закрыла за собой дверь. Некоторое время было слышно, как льется вода. Наконец миссис Мейт вышла к нам и заявила, что очень устала.

— Когда я проголодаюсь, где здесь можно будет поужинать?

— Вам нравится китайская кухня, мэм? — спросил Майло.

— Ну да, все что угодно.

Он позвонил в ресторан и попросил доставить ужин через два часа. Когда мы уходили, Гиллерма изучала программу кабельного телевидения.

Сев в машину, Майло нахмурился.

— Счастливая семейка. А? Младший — бездомный с проблемами психики, возможно, наркоман. Человек, имеющий причину убить Мейта, — возможно, мечтающий о том, чтобы стать Мейтом. Может, я ошибся, так быстро сбросив со счетов бродягу с улицы.

— Если Донни действительно умен, то, даже несмотря на психический срыв, у него хватило бы ума разработать план. Мейт отверг, бросил его самым гнусным образом. Именно такая изначальная обида ведет к жестокости. И то, что Мейт со временем стал знаменитым, лишь распалило злость. Вполне возможно, внутри у Донни все кипело, бурлило, и наконец он решил унаследовать семейное дело... Эдипов комплекс. Возможно, Мейт наконец согласился встретиться с сыном, условился о встрече в Малхолланде, потому что не хотел приглашать Донни к себе домой. Быть может, у него даже возникли какие-то опасения, поэтому он подал фургон задом. И все же Мейт не остановился — или им двигало чувство вины, или же он наслаждался опасностью.

Ничего не сказав, Майло взял телефон и, связавшись с управлением, попросил узнать, есть ли что-нибудь на Элдона С. Мейта. Ничего. Но на запрос "Элдон Салсидо" пришел ответ. Три судимости, все в штате Калифорния. Судя по биографическим данным, это был именно тот, кого мы искали.

Управление машиной в состоянии наркотического опьянения шесть лет назад, через два года кража, затем через полтора года разбой. Отбывал срок в округе Марин. Освобожден шесть месяцев назад.

— Провел полтора года в тюрьме и ни разу не позвонил матери, — сказал я. — Социальная изоляция. И от наркотиков за рулем скатился до разбоя. Стал более агрессивным.

— Это наследственное, — заметил Майло. — Будет любопытно посмотреть, что сделает скорбящая вдова, узнав, что Мейт держал в банке триста штук. Интересно, наша Алиса или еще кто-нибудь предъявит права на эти деньги? На самом деле, именно за этим и приехала сюда старушка Вилли. В конечном счете все всегда сводится к припадку гнева и деньгам. Ладно, я займусь этим Донни, но сперва давай попробуем разыскать нашего чертова адвоката.

Глава 11

Рой Хейзелден жил гораздо лучше, чем его основной клиент, и все же роскошью султана он похвастаться не мог.

Его непримечательный одноэтажный особняк, выкрашенный в розовый цвет, стоял на Кэмден-авеню, к западу от Уэствуда и к югу от Уилшира. Подстриженный газон, но ни одного кустика. Пустая подъездная дорога. На лужайке знак, сообщающий, что дом стоит на охранной сигнализации. Майло позвонил, постучал в дверь, наглухо запертую на солидный замок, приоткрыл окошечко почтового ящика и заглянул в щель.

— Только рекламные листки, — объявил он. — Ни газет, ни писем. Значит, наш клиент отсутствует недолго.

Он снова позвонил, постучал. Ругаясь, попытался рассмотреть что-нибудь сквозь белые шторы, которыми были занавешены окна фасада. Обойдя дом, мы обнаружили сзади еще дну лужайку, а посредине нее — небольшой овальный плавательный бассейн, выложенный плиткой. Вода уже зацвела, плитка была покрыта налетом водорослей.

— Если к Хейзелдену и приходил человек, ухаживающий за бассейном, — заметил я, — похоже, он давно не появлялся. А насчет почты — возможно, Хейзелден предупредил, что будет долго отсутствовать.

— Корн и Деметри это проверили. Да и садовник сюда заглядывал. Гараж на две машины был заперт. Майло удалось приоткрыть ворота на несколько дюймов и заглянуть внутрь.

— Машин нет; старый велосипед, шланги, прочая ерунда.

Он обошел дом со всех сторон. Большинство окон были забраны решетками и зашторены; на задней двери красовался висячий замок. Узкое окошко на кухне оказалось незашторенным, но оно было слишком высоко, и Майло пришлось подсадить меня.

— Посуда в мойке, но, кажется, чистая... продуктов не видно... на стекле наклейка охранной сигнализации, но проводов я не вижу.

— Скорее всего, муляж, — сказал Майло. — Наш умник считает, что внешнее впечатление — это все.

— Сверхуверенный, — согласился я. — Совсем как Мейт.

Майло опустил меня вниз.

— Ладно, давай посмотрим, что смогут нам предложить соседи.

В домах по соседству никого не было. Нацарапав на обратной стороне визитных карточек просьбу связаться с ним, Майло бросил их в почтовые ящики. Во втором доме к югу дверь открыл молодой чернокожий парень. Гладковыбритый, круглолицый, босиком, в серой футболке с гербом университета и красных хлопчатобумажных шортах. Под мышкой он держал книгу. В зубах зажимал желтый маркер. Парень вынул маркер изо рта и взял книгу в руку, при этом я успел прочесть ее название: «Развернутый курс организационных структур». Обстановка комнаты у него за спиной состояла из двух ярко-синих кресел. Кроме того, на тонком коврике защитного цвета стояли бутылки с содовой, пакетики картофельных чипсов, громадная коробка из-под пиццы, пропитанная маслом.

Он любезно поздоровался с Майло, но при виде полицейского значка нахмурился.

— Да?

В этом слове явственно послышалось: «Ну что на этот раз?» У меня мелькнула мысль, как часто его останавливают на дорогах Уэствуда.

Майло отступил назад, отставив ногу.

— Сэр, я хотел узнать, видели ли вы в последнее время вашего соседа мистера Хейзелдена.

— Кого... а, этого. Нет, уже несколько дней не видел.

— Вы бы не могли уточнить, мистер...

— Чамберс, — подсказал черный. — Кертис Чамберс. Я видел, как он уезжал из дома. Кажется, это было дней пять-шесть назад. Возвращался ли он с тех пор, сказать не могу. Я безвылазно сижу над учебниками. А что?

— Мистер Чамберс, вы помните, в какое время суток видели мистера Хейзелдена?

— Утром. До девяти часов. У меня была назначена встреча с профессором ровно на девять утра. По-моему, это было во вторник. Но что случилось?

Улыбнувшись, Майло поднял палец, предлагая не торопиться.

— На какой машине уехал мистер Хейзелден?

— У него был фургон. Серебристый, с синей полосой сбоку.

— Других машин у него не было?

— Я не видел.

— Он жил один?

— Насколько мне известно, — сказал Кертис Чамберс. — Вы не могли бы мне объяснить, в чем дело?

— Мы пытаемся связаться с мистером Хейзелденом по поводу...

— Убийства доктора Смерть?

— Вы видели его с доктором Мейтом?

— Нет, но все знали, что он был поверенным доктора Смерть. Об этом говорила вся округа. Этот Хейзелден — тот еще подонок. В прошлом году мы устроили вечеринку — нас здесь живет четверо, все студенты. Ничего дикого, мы все зубрилы, просто захотели устроить себе праздник раз в году, отметить окончание семестра. Мы постарались никому не мешать, предупредили соседей записками. Одна женщина — миссис Каплан, она живет вон в том доме — даже прислала нам бутылку вина. Проблем не было ни с кем, кроме как с этим Хейзелденом. А он натравил на нас полицию. В двадцать минут двенадцатого. Поверьте мне, все было спокойно, ну, может быть, музыка играла излишне громко. Какой же он лицемер! После того разгрома, что он учинил здесь.

— Какого разгрома?

— Ну, телевидение, журналисты, прочий мусор.

— Это случилось недавно?

— Нет, несколько лет назад, — сказал Чамберс. — Сам я не видел, в то время я еще жил в другом месте. Но один из моих друзей уже снимал этот дом. Он говорит, вся улица превратилась в зоопарк. Это было еще тогда, когда Мейта арестовывали после каждого случая. Они с Хейзелденом устраивали пресс-конференции прямо здесь. Приезжали телевизионщики: телекамеры, софиты, оборудование. Перегораживали движение, после них газоны оставались усеянными мусором. В конце концов кто-то из соседей пожаловался Хейзелдену, но тот пропустил это мимо ушей. И вот после всего этого он натравил полицию на нас. Подонок, на лице у него вечно недовольное выражение. Вы полагаете, это он? Он пришил своего дружка?

— Почему вы так решили, мистер Чамберс?

Тот усмехнулся.

— Потому что этот тип мне не нравится... а также потому, что он смылся. Понимаете, он ведь был рупором доктора Мейта, и ему следовало бы оставаться здесь, трубить во все трубы. Ведь именно это было самым главным, так? Только из-за этого мне было не по душе занятие Мейта.

— Что вы имеете в виду? — спросил Майло.

— Ну, они превращали страдания человека в эффектное зрелище. Хочется окончить мучения больного — замечательно. Но зачем кричать об этом во всеуслышание? Насколько я понял со слов своего друга, Хейзелден обожал появляться перед телекамерами. Так что логично было предположить, что он и сейчас будет себя так вести. Хотя, наверное, теперь, после смерти Мейта, ему больше нечего комментировать.

— Возможно, — согласился Майло. — Вы больше ничего не хотите о нем рассказать?

— Нет. Послушайте, Оставьте мне свой телефон, и если я его увижу, то сразу вам позвоню. Натравил полицию на веселящихся студентов. Какой подонок!

По дороге назад в управление Майло сказал:

— Сначала миссис Мейт, теперь этот сосед. Прозорливость человека с улицы. Похоже, об этом деле думают все кроме меня.

— Адвокат, который ездил в фургоне.

— Да-да, излюбленный вид транспорта убийц-психопатов. Ты только представь себе: один серийный убийца представляет в суде интересы другого. И одерживает победу.

— Только здесь он и одерживал победу, — сказал я. — Хейзелден не мог зарабатывать на жизнь юриспруденцией, поэтому занялся прачечными-автоматами. Зогби сказала, виной тому был Мейт. Но может быть, у Хейзелдена и до этого дела шли из рук вон плохо, и Мейт, наоборот, стал его спасением. Он вскочил на подножку машины путешествий и помчался навстречу славе. Потом у них с Мейтом произошла размолвка. Или, как ты сказал, Хейзелден захотел большего.

— Он шагнул на первую строчку в списке подозреваемых. Пора наведаться к нему в контору.

— Где она находится?

— На Мирикл-майл, в старой части города, к востоку от музея. Хейзелден арендует офис над рестораном персидской кухни. Кроме его офиса там такие же убогие конторки. Повсюду ощущение плесени — такое можно увидеть только в старых фильмах.

— Секретарши у него нет?

— Я заглядывал туда дважды, еще два раза там были Корн и Деметри. Дверь была заперта, никто не отвечал. Пора искать владельца дома. Твое время надо беречь. Возвращайся домой к Робин и Фидо.

Я не стал спорить. Я устал. А завтра мне предстоит встреча со Стейси Досс; мне было нужно заглянуть в ее историю болезни.

— Так на ком же ты сосредоточиваешь внимание? — спросил я. — На Хейзелдене или Донни Мейте?

— Я должен выбирать между дверью номер один и дверью номер два? А можно выбрать дверь номер три? А еще лучше, я пригляжусь повнимательнее к обоим. Если Донни наш бродяга, найти его будет нелегко. Я собираюсь выяснить, освободили его вчистую или условно. Если именно его видела миссис Кронфельд, возможно, Донни до сих пор болтается в Голливуде. Это как раз соответствует твоему предположению, что он следил за Мейтом.

— Следил за папочкой.

— Погруженным в собственный мир и считающим себя бессмертным... Думаю, мне надо связаться с Петрой, никто лучше нее не знает, что происходит на улицах города.

Петра Коннор работала в отделе расследования убийств полиции Голливуда. Молодая, настойчивая, умная, она недавно была произведена в следователи второго разряда, после того как помогла Майло в раскрытии серии убийств инвалидов. Сразу после этого Петра со своим напарником раскрыли убийство Лизы Рамси — рассеченное на части тело бывшей супруги телезвезды было обнаружено в парке Гриффит. Она обратилась ко мне за помощью. Свидетелем убийства стал двенадцатилетний мальчишка, живший в парке — замечательный сложный ребенок, один из самых очаровательных пациентов, какие у меня были. Ходили слухи, что напарник Петры Стю Бишоп собирается перейти на административную работу, а сама она к концу года получит третий разряд, после чего новый начальник поручит ей что-то таинственное.

— Передавай ей от меня привет, — сказал я.

— Непременно, — рассеянно ответил Майло, устремив взгляд куда-то в бесконечность.

Закрывшись в своем собственном мирке. В настоящий момент я был рад, что не включен в этот мир.

Глава 12

Понедельник, половина десятого вечера, близится к концу очень длинный день.

Робин отмокала в ванне, а я лежал в кровати, просматривая историю болезни Стейси Досс.

Завтра утром мы с ней встретимся и начнем разговаривать вроде бы о колледже.

Впервые Стейси использовала для прикрытия колледж.

* * *

Теплый мартовский вечер, пятница. Я уже успел принять двух других детей, печальных малышей, пораженных ядом спора об опеке. Затем целый час заполнял истории болезни. Потом стал ждать Стейси. Сгорая от любопытства.

Несмотря на некоторую предубежденность по отношению к Ричарду Доссу — наоборот, вследствие этой предубежденности, я постарался подойти к его дочери непредвзято. И все же я не мог не строить предположений. Что могло получиться в результате союза Ричарда и Джоанны? Я терялся в догадках.

Красная лампочка, возвещающая о том, что кто-то подошел к задней двери дома, мигнула строго в назначенное время, и я пошел встречать девушку. Она оказалась очень невысокой — всего пять футов два дюйма, в коричневых сандалиях. Торжество логики генетики; Доссы вряд ли могли породить баскетболистку. Стейси локтем прижимала к груди большую ярко-зеленую книгу, название которой мне мешал разглядеть рукав белой водолазки.

Нормальная подростковая фигура, лицо пухленькое, но никак не полное. Если Стейси действительно поправилась на десять фунтов, как утверждала Джуди Маниту, до того она была просто тощей. Я вспомнил, что сама Джуди состоит из одних углов. В ее кабинете я видел фотографии дочерей — двух блондинок с яркими глазами, в очень коротких платьях в обтяжку... тоже очень худых. Младшая, Бекки, напоминала скелет.

Впрочем, это к делу не относится. Моя пациентка Стейси. У нее были круглые щеки, но вытянутое лицо, напоминавшее лицо матери на фотографии времен учебы в колледже. Высокий широкий лоб в прыщах унаследован от Ричарда. В целом лицо эльфа; тут потрудились оба родителя.

Стейси смущенно улыбнулась. Представившись, я протянул руку. Не отводя взгляда, девушка с готовностью взяла ее, сверкнув на полсекунды новой улыбкой, на которую ушло много калорий.

Для этого Стейси потребовалось сделать над собой усилие.

Она была красивее матери. Черные миндалевидные глаза и неброская привлекательность наверняка уже притягивают мальчишек. В дни моей юности Стейси, скорее всего, называли бы «клевой чувихой». Во все времена ее считали бы симпатичной девчонкой.

Еще один вклад родителей: волосы. Густые, черные, курчавые. Очень длинные, распущенные, сбрызнутые чем-то блестящим, смягчившим жесткие колечки в танцующие спирали. Кожа более светлая, чем у Ричарда, — цвета свернувшихся сливок. Очень тонкая; на скулах и висках проступают синие жилки. Ободранный сустав на среднем пальце левой руки покраснел и распух.

Крепче прижав книгу к груди, Стейси последовала за мной.

— Я проходила мимо очаровательного пруда. Это ведь были карпы, да?

— Верно.

— У семьи Маниту тоже есть пруд с карпами. Большой.

— Неужели?

Хотя я сотни раз заходил в кабинет Джуди Маниту, мне ни разу не приходилось бывать у нее дома.

— Доктор Маниту устроил невероятный водопад. В пруду можно плавать. Но ваш более... доступен. У вас очень красивый сад.

— Спасибо.

Мы вошли в кабинет. Стейси села, положив зеленую книгу на колени. Золотые буквы закричали: «Выбери для себя лучший колледж!»

— Ты не можешь выбрать, куда пойти после школы? — спросил я, устраиваясь напротив.

— Вовсе нет. Спасибо за то, что согласились меня принять, доктор Делавэр.

Я не привык к тому, чтобы меня благодарили подростки.

— Всегда к твоим услугам, Стейси.

Вспыхнув, она отвернулась.

— Чтиво для отдыха? — спросил я.

Еще одна улыбка через силу.

— Не совсем.

Она беспокойно оглянулась вокруг.

— Итак, — сказал я, — у тебя есть какие-нибудь вопросы?

— Нет, благодарю.

Как будто я ей что-то предложил.

Я улыбнулся и стал ждать.

— Наверное, я должна рассказать о своей матери, — наконец сказала Стейси.

— Если хочешь.

— Я не знаю.

Указательный палец правой руки, согнувшись, отправился к левой руке, нашел воспаленный сустав. Начал чесать, ковырять. Появившаяся капелька крови растеклась в алую запятую. Стейси накрыла ранку правой рукой.

— Папа говорит, его беспокоит мое будущее, но, наверное, я должна рассказать о маме. — Она склонила голову так, что черные кудри скрыли лицо. — Я хочу сказать, вероятно, для меня это будет лучше. Так говорит моя подруга — она хочет стать психологом. Бекки Маниту, дочь судьи Маниту.

— Бекки стала врачом-любителем?

Стейси покачала головой — так, словно процесс мышления ее утомил. Ее глаза, темно-карие, как у отца, тем не менее обладали совершенно иным букетом.

— После того как Бекки сама ходила к психологу, она вообразила, что все болезни от нервов. Она сильно похудела, даже больше, чем хотела ее мать, поэтому ее направили к какому-то врачу, и теперь она сама хочет стать врачом.

— Вы с ней дружите?

— Когда-то мы были очень дружны. Но Бекки... Не хочу показаться жестокой, скажем так: у нее проблемы с науками.

— Не интеллектуалка.

Стейси грустно усмехнулась.

— Не совсем. Мама занималась с ней математикой. Джуди ни словом не обмолвилась о том, что у ее дочери есть проблемы. Впрочем, на то не было причин. И все же мне стало любопытно, почему Джуди не направила Стейси к тому врачу, который занимался с Бекки. Возможно, потому, что это угрожало бы проникновению в святая святых ее семьи.

— Так или иначе, — сказал я, — что бы нам ни говорила Бекки или кто другой, ты сама знаешь, что для тебя лучшее всего.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

— Вы же меня почти не знаете.

— Давай считать меня компетентным, Стейси, до тех пор, пока не будет доказано обратное.

— Хорошо.

Еще одна слабая улыбка. Для того чтобы улыбнуться, Стейси требовалось много сил. Я сделал пометку: «скл. к депресс, как и говорила Дж. Маниту».

Стейси подняла правую руку. Кровь на ранке свернулась, и девушка потерла больное место.

— Наверное, я все же ничего не знаю. Я имею в виду, не знаю, хочу ли говорить о своей матери. Ну что я могу сказать? Каждый раз, когда я вспомню о ней, мне после этого несколько дней плохо. С меня хватит. И не то чтобы это явилось потрясением... ну, то, что с ней произошло. То есть, конечно, когда это наконец случилось... Но мама так долго болела.

То же самое говорил и ее отец. Чьи слова — его или ее собственные?

— Ну вот, — снова улыбнулась Стейси, — сейчас мы начинаем говорить как герои какого-то сериала. На самом деле я хотела сказать, что с мамой все происходило постепенно... Совсем не так, как было с одной моей подругой. Ее мать погибла в результате несчастного случая. Катаясь на горных лыжах, налетела на дерево — и всё. — Она погладила распухший сустав. — Это произошло на глазах у всей семьи. Вот это была настоящая травма. А моя мать... Я знала, что этого не миновать. Я постоянно думала, пытаясь представить себе, когда именно, но...

Стейси умолкла. Ее грудь вздымалась и опускалась. Нога нервно застучала по полу. Указательный палец правой руки опять нащупал больное место, изогнулся, почесал ранку, отдернулся назад.

— Наверное, нам все же следует поговорить о моем так называемом будущем, — вдруг заявила Стейси, хватая зеленую книгу. — Но сначала можно я схожу в туалет?

Она отсутствовала десять минут. Через семь минут я начал беспокоиться; у меня даже мелькнула мысль пойти проверить, не ушла ли Стейси из дома. Наконец она вернулась. Теперь ее волосы были забраны в толстый хвостик, губы блестели свежей помадой.

— Итак, начнем, — сказала она. — Колледж. Учеба. Отсутствие цели в жизни.

— По-моему, ты повторяешь чьи-то слова.

— Так говорят папа, учителя в школе, брат — все. Мне скоро будет восемнадцать, можно сказать, я уже взрослая, так что уже пора окунуться во все это — мечтать о карьере, составить список внеклассных занятий, сочинять хвалебное резюме. Готовиться преподать себя с лучшей стороны. Но это... насквозь лживо. Все мои одноклассники целыми днями просиживают за учебниками. Я так не делаю, поэтому для них я инопланетянка.

Она принялась рассеянно листать зеленую книгу.

— Тебе это неинтересно? — спросил я.

— Я не хочу этим заниматься. Честное слово, мне все равно. Доктор Делавэр, я хочу сказать, ведь в конечном счете я куда-нибудь все равно попаду. Разве имеет какое-нибудь значение, куда именно?

— А разве не имеет?

— Для меня нет.

— Но все вокруг твердят, что ты должна задуматься о будущем.

— Или в открытую, или... в общем, это висит в воздухе. Этим пронизана атмосфера. Вся школа разделена надвое — в социальном плане. Или ты бездельник, и ничего хорошего тебе в жизни не светит, или ты зубрила и должен стремиться в Стэндфорд или университеты Лиги плюща. Я вроде как отношусь к зубрилам, потому что у меня хорошие оценки. Так что мне следовало бы сидеть уткнувшись в учебники, готовиться к ТАСу[3].

— Когда у тебя ТАС?

— Я его уже прошла. В декабре. Мы так сделали всем классом — просто чтобы набраться опыта.

— И сколько ты получила?

Стейси снова вспыхнула.

— Тысячу пятьсот двадцать.

— Фантастический результат!

— Вы будете удивлены, но в Стэндфорде тем, кто получил меньше тысячи пятисот восьмидесяти, приходится проходить ТАС заново. У нас один парень даже заставил своих родителей написать, что он индеец, чтобы воспользоваться какими-то льготами для национальных меньшинств. Точно я не знаю.

— Как и я.

— Я совершенно уверена, что если бы нашим старшеклассникам предложили убить кого-то в обмен на гарантию поступления в Гарвард, Стэндфорд или Йель, большинство согласилось бы.

— Весьма жестоко, — заметил я, пораженный выбранным Стейси сравнением.

— Мы живем в жестоком мире, — согласилась она. — По крайней мере, так мне постоянно твердит отец.

— Он хочет, чтобы ты снова прошла ТАС?

— Папа делает вид, что не оказывает на меня никакого давления. Однако он ясно дал мне понять, что если я захочу повторно пройти ТАС, он оплатит все расходы.

— Что тоже является давлением.

— Наверное. Вы встречались с папой... Какой он?

— Что ты хочешь спросить?

— Вы с ним поладили? Папа назвал вас очень толковым, но в его голосе было что-то такое... словно он в вас не до конца уверен. — Стейси вскинула голову. — Мне надо замок на рот вешать... Мой папа сверхактивный, ему постоянно требуется двигаться, думать, что-то делать. Болезнь мамы просто свела его с ума. Прежде они вели активный образ жизни — бегали, ходили на танцы, играли в теннис, путешествовали. А когда мама отошла от жизни, папа остался совсем один. И это выводило его из себя.

Это было произнесено безучастным тоном, словно клиническое заключение. Наблюдатель в семье? Дети нередко берут на себя эту роль, потому что так гораздо проще, чем принимать участие в происходящем.

— Нелегко ему привилось, — заметил я.

— Да, но в конце концов папа научился.

— Чему?

— Заниматься всем сам. Он рано или поздно ко всему приспосабливается.

В этих словах прозвучало обвинение. Моим следующим вопросом стала поднятая бровь.

— Папа считает, что лучший способ борьбы со стрессом — постоянно быть в движении, — сказала Стейси. — Ему приходится много разъезжать. Вам ведь известно, чем он занимается, да?

— Недвижимостью.

Она покачала головой, показывая, что я ошибаюсь, но вслух произнесла:

— Да. Но только той, что приносит владельцам одни расходы. Папа делает деньги на чужих ошибках.

— Теперь понятно, почему он считает окружающий мир жестоким.

— О да. Жестокий мир разорений.

Деланно рассмеявшись, Стейси печально вздохнула. Положив свою книгу на край стола, она отодвинула ее от себя. Опустила руки на колени. Расслабленная. Беззащитная. Вдруг она ссутулилась, как самый обыкновенный подросток, и мне показалось, что ей действительно приятно сидеть здесь.

— Папа называет себя бессердечным капиталистом, — сказала она. — Вероятно, потому, что так его называют все окружающие. На самом деле он очень собой гордится.

Голос ровный и монотонный, словно бубнящее гудение монаха. С небольшой горчинкой презрения. Стейси высмеивала своего отца перед совершенно незнакомым человеком, но делала это просто очаровательно. Такое, как правило, происходит тогда, когда наконец снята крышка с кастрюли, в которой все давно кипит.

Я молчал, ожидая продолжения. Закинув ногу на ногу, Стейси еще больше ссутулилась и взъерошила волосы, придавая себе беззаботный вид. Она пожала плечами, словно говоря: «Теперь ваша очередь».

— Насколько я понял, тебя не очень-то интересует недвижимость.

— Как знать? Я подумываю о том, чтобы стать архитектором, так что вряд ли я ее ненавижу. На самом деле я совершенно спокойно отношусь к бизнесу, совсем не так, как многие мои одноклассники. Просто я бы предпочла строить, чем быть... Я бы предпочла что-то производить.

— Предпочла чему?

— Я чуть было не сказала: «чем быть мусорщиком», но это было бы несправедливо по отношению к моему отцу. Он ни под кого не подкапывает. Просто выжидает удачный случай. В этом нет ничего плохого, но мне бы не хотелось этим заниматься. Хотя, на самом деле, я понятия не имею, чем бы мне хотелось заниматься. — Она позвонила в воображаемый колокольчик. — Дзинь-дзинь, прозрение, отзовись! У меня нет цели в жизни.

— А как же архитектура?

— Возможно, это просто отговорка: нужно же что-то отвечать, когда тебя спрашивают о будущем. Как знать, быть может, в конце концов я возненавижу архитектуру.

— Тебя интересуют какие-нибудь школьные предметы? — спросил я.

— Раньше мне очень нравились естественные науки. Одно время я считала, что медицина — это как раз то, что нужно. Я ходила на курсы, на экзаменах получила хорошие оценки. Но сейчас...

— Что на тебя повлияло?

«Смерть матери, увлекавшейся естественными науками?»

— Просто мне кажется... в общем, медицина теперь совсем не то, что было раньше, правда? Бекки говорит, ее отец больше терпеть не может свою работу. Разные бюрократы учат его, что делать и что не делать. Доктор Маниту говорит, что медицина стала уделом чиновников. А после школы хочется свободы. Доктор Делавэр, а вы любите свое ремесло?

— Очень.

— Психология, — произнесла Стейси так, словно это слово было для нее новым. — А меня всегда больше интересовала настоящая наука... ой, простите, я сказала глупость! Я имела в виду точные науки...

— Ничего страшного, я не обиделся, — улыбнулся я.

— Я хочу сказать, я отношусь к психологии с уважением, но предпочитаю химию и биологию. У меня получается ладить с органикой.

— Психология очень нежная наука, — сказал я. — Наверное, отчасти именно за это я ее и люблю.

— То есть? — встрепенулась она.

— За непредсказуемость человеческой природы. Это делает жизнь интересной. Мне приходится постоянно стоять на цыпочках.

Стейси задумалась над моими словами.

— В прошлом году у нас был курс психологии. Вначале была полная ерунда, что-то про Микки-Мауса. Но потом стало интересно... У Бекки поехала крыша. Она хваталась за все симптомы, про которые нам рассказывали, и находила их у кого-нибудь из одноклассников. Потом вдруг она ко мне охладела — почему не спрашивайте, я не знаю. Да и не хочу знать; после того как мы убрали кукол в шкаф, у нас больше нет общих интересов... Не думаю, что мне что-нибудь поможет. Сказать по правде, по-моему, наукой тут и не пахнет. Моя мать перепробовала врачей всех специальностей, какие только известны человечеству, но никто так и не смог ей помочь. Если я когда-нибудь решу, чем заняться в жизни, думаю, я выберу что-нибудь более продуктивное.

— Что-нибудь такое, что позволяет получить быстрый результат?

— Необязательно быстрый, — возразила Стейси. — Просто существенный. — Перекинув хвостик на грудь, она принялась перебирать кудри. — Ну и что с того, что у меня нет цели в жизни? Я ведь в семье второй ребенок, разве это не нормально? У моего брата целеустремленности хватит на двоих. Он прекрасно знает, чего хочет: получить Нобелевскую премию по экономике и зарабатывать миллиарды. Когда-нибудь вы прочтете о нем в журнале «Форчун».

— Подобные планы впечатляют.

— Эрик всегда знал, чего хочет. Он гений — как-то, когда ему было пять лет, он взял «Уолл-стрит джорнал», прочитал статью о соотношении спроса и предложения на рынке соевых бобов, а на следующий день прочел на эту тему лекцию в детском саду.

— Это фамильное предание? — спросил я.

— То есть?

— Судя по всему, ты услышала это от своих родителей. Вряд ли ты могла запомнить сама, тебе ведь тогда было только три года.

— Верно, — смущенно согласилась Стейси. — Наверное, я слышала эту историю от отца. А может быть, от матери. Или от него, или от нее. Отец до сих пор ее повторяет. Так что, скорее всего, это был он.

Я сделал пометку: «Что Ричард рассказывает о дочери?»

— Это имеет какое-нибудь значение? — спросила Стейси.

— Нет, — заверил ее я. — Просто меня интересуют фамильные предания. Значит, Эрик очень целеустремленный.

— Целеустремленный и талантливый. Он просто гений. Самый умный человек из всех, кого я знаю. Но при этом не замкнувшийся в науках. Агрессивный, настойчивый. Настроившись на что-то, он обязательно этого добьется.

— Ему нравится Стэндфорд?

— Ему нравится Стэндфорд, Стэндфорду нравится он.

— Там учились твои родители?

— Это семейная традиция.

— А эта традиция на тебя не давит?

— Уверена, папа был бы просто в восторге. Если бы я туда поступила.

— А ты думаешь, что тебя не примут?

— Не знаю, но мне все равно.

Я поставил наши кресла на некотором расстоянии друг от друга, чтобы своим присутствием не смущать Стейси. Но сейчас она вся подалась вперед, словно стремясь физически прикоснуться ко мне.

— Доктор Делавэр, я прекрасно знаю себе цену. Я достаточно умная — не такая, как Эрик, но все же не жалуюсь. Да, вероятно, я смогла бы поступить в Стэндфорд — хотя бы для того, чтобы поддержать семейные традиции. Но вся беда в том, что мой ум тратится впустую. Меня нисколько не интересуют высокие цели, преодоление препятствий, изменение мира к лучшему или огромные деньги. Возможно, вы сочтете такое отношение легкомысленным, но дела обстоят именно так.

Она откинулась на спинку.

— Скажите пожалуйста, много у нас осталось времени? Я забыла часы дома.

— Двадцать минут.

— А. Хорошо...

Стейси стала изучать стены кабинета.

— День выдался напряженным? — спросил я.

— Нет, наоборот, легким. Просто я договорилась с подругами встретиться у торгового центра. Сейчас начинается сезон распродаж, самое время делать легкомысленные покупки.

— По-моему, замечательное занятие.

— Но только совершенно бесполезное.

— Отдыхать тоже надо.

— Значит, мне нужно просто получать удовольствие от жизни?

— Именно так.

— Именно так, — повторила Стейси. — Просто радоваться жизни.

У нее навернулись слезы на глаза. Я протянул одноразовый платок. Стейси скомкала бумагу, заключив ее в кулак цвета слоновой кости.

— Давайте поговорим о моей матери.

* * *

Мы с ней встречались тринадцать раз. Дважды в неделю на протяжении четырех недель, затем пять раз еженедельно. Стейси была очень пунктуальна, горела желанием сотрудничать. Первую половину сеанса она мимоходом вываливала мне все новости о просмотренных фильмах, прочитанных книгах, школе, подругах. Откладывая неизбежное на потом, наконец сдаваясь. Все это происходило без малейшего нажима с моей стороны.

Последние двадцать минут каждого сеанса были посвящены ее матери. Слез больше не было; только монологи, произнесенные тихим голосом. Стейси было шестнадцать лет, когда Джоанна Досс заболела. Девочке, как и ее отцу, врезалось в память это мучительное постепенное угасание, закончившееся гротескным коварством.

— Мама лежала, а я смотрела на нее. Она стала совсем апатичной — еще до болезни мама была какой-то пассивной. Она предоставляла принимать решения отцу — так, мама готовила, но меню определял он. Кстати, готовила она великолепно, но ее саму еда, кажется, совсем не интересовала. Словно это была ее работа, она справлялась с ней хорошо, но... без воодушевления. Однажды, давным-давно, я случайно наткнулась на тетрадку, куда мама записывала рецепты, складывала вырезки из журналов. Так что раньше, судя по всему, она занималась готовкой с увлечением. Но я этого уже не застала.

— Значит, все решения в семье принимал отец, — подытожил я.

— Папа и Эрик.

— А ты?

Улыбка.

— О, я предпочитаю о них не распространяться.

— Почему?

— Я пришла к выводу, что это идеальная стратегия.

— И чего можно с ее помощью добиться?

— Спокойной жизни.

— Брат и отец отстранили тебя от принятия решений?

— Нет, что вы — по крайней мере, не сознательно. Просто они вдвоем... скажем так, договорились как мужчина с мужчиной. Два выдающихся ума мчатся вперед вместе. И присоединиться к ним — все равно что прыгнуть на подножку проносящегося мимо поезда. Отличное сравнение, правда? Наверное, надо будет вставить его в какое-нибудь сочинение. Наш учитель английского, высокомерный сноб, просто помешан на метафорах.

— Значит, присоединяться к Эрику и отцу опасно, — заключил я.

Стейси прижала палец к нижней губе.

— Не то чтобы они будут издеваться надо мной... Наверное, я просто не хочу показаться смешной... Они... доктор Делавэр, они два сапога пара. Когда Эрик дома, мне порой кажется, что у папы появился двойник.

— А когда Эрика нет дома?

— Что вы имеете в виду?

— Вы с отцом общаетесь друг с другом?

— Мы с ним ладим, просто ему приходится много разъезжать, к тому же у нас разные интересы. Он обожает коллекционирование, я же терпеть не могу собирать разный мусор.

— И что коллекционирует твой отец?

— Сначала он собирал живопись — калифорнийских художников. Потом он продал картины с большим наваром и занялся китайским фарфором. Наш дом забит шкафами, заставленными фарфором. Династия Хань, династия Сун, династия Мин и еще бог знает что. Очень красивые вещи, мне нравится. Просто мне не по душе это стяжательство. Наверное, папа большой оптимист, раз хранит фарфор в наших сейсмоопасных краях. Конечно, он помещает их в специальный воск, как делают в музеях, и все же в случае сильного землетрясения наш дом превратится в кладбище черепков.

— Как коллекция перенесла последнее?

— Тогда ее еще не было. Отец начал собирать фарфор, когда мама заболела.

— Как ты полагаешь, это как-то связано? — спросил я.

— Что?

— Фарфор и болезнь твоей матери?

— Причем тут... а, поняла. Вы хотите сказать, после того как мама... ему пришлось самому искать себе развлечения. Да, возможно, вы правы. Как я уже говорила, он умеет приспосабливаться.

— Что думала о фарфоре ваша мать?

— По-моему, ничего не думала. Ей тогда уже было все равно — а вот Эрику фарфор нравится. Когда-нибудь все ему достанется — ну и пусть. — Внезапная улыбка. — Я царица Апатии.

В конце шестого сеанса Стейси сказала:

— Иногда я задумываюсь, за кого выйду замуж. Я хочу сказать, будет ли это какой-то доминирующий тип вроде папы или Эрика, потому что я к этому привыкла, или наоборот ударюсь в противоположную крайность. Хотя на самом деле я об этом не думала. Просто Эрик приезжал домой на эти выходные, и они с отцом отправились на выставку восточного искусства. Я видела, как они выходили из дома — словно близнецы. В принципе, это все, что мне известно о мужчинах.

Она покачала головой.

— Папа постоянно что-то покупает. Порой мне кажется экспансия для него смысл жизни. Как будто наш мир недостаточно большой для него... А Эрик хотел сегодня поехать к вам вместе со мной.

— Зачем?

— Занятия у него только послезавтра, и он спросил, не хочу ли я, чтобы он меня проводил. С его стороны это было очень любезно, вы не находите? На самом деле Эрик замечательный брат. Но я сказала, что сначала должна переговорить с вами. Он о вас ничего не знает, отец окружил все завесой тайны. Прочел мне целую речь, сказал, что, хотя мне еще нет восемнадцати, но во всем, что касается его, я могу считать себя совершеннолетней. Как будто сделал мне огромный подарок, хотя сам был очень смущен. Когда я заговорила о том, что Бекки тоже ходила к психиатру, папа сразу же переменил тему... Так или иначе, Эрик ничего о вас не знал и был удивлен. Он начал задавать мне самые разные вопросы: хотел знать, знаете ли вы толк в своем деле, что закончили и так далее. И тут я поняла, что ничего о вас не знаю.

Я указал на диплом, висящий на стене кабинета.

— Хороший университет, из старых, — одобрительно заметила Стейси. — Не Стэндфорд, и не Лига плюща, но Эрик, наверное, будет удовлетворен.

— Ты считаешь, главное, чтобы был доволен Эрик?

— Ну да, он во все сует нос... Конечно, он имеет право на собственное мнение, но я все равно останусь при своем. В конце концов Эрик решил, вместо того чтобы знакомиться с вами, прокатиться на велосипеде. Возможно, вы с ним когда-нибудь все же встретитесь.

— Если я буду хорошо себя вести?

Стейси рассмеялась.

— Да, именно. Знакомство с Эриком — это величайшая награда.

Я много думал об Эрике. О жутких фотографиях матери, которые он делал. Стоя у изножья кровати, высвечивая ее трагедию холодным безжалостным светом. А отец считает эти снимки трофеями и носит их в своем бумажнике.

Как сильно ненавидел Ричард Досс свою жену?

— Как Эрик отнесся к смерти матери? — спросил я.

— Молча. Свою злость он держал в себе. Эрик вынужден был оставить учебу, чтобы быть рядом с мамой. Наверное, в том все дело. Потому что сразу же после ее смерти он вернулся в Стэндфорд.

Внезапно голос Стейси стал ледяным. Она потупилась, ковыряя заусенцы у ногтей.

Плохой ход. Не надо было трогать ее брата. Сосредотачиваться на ней, только на ней.

У меня вдруг мелькнула мысль, видела ли она эти снимки.

— Итак? — спросил я.

— Итак...

Стейси посмотрела на часы. До конца сеанса оставалось еще десять минут. Я попытался вернуть разговор в прежнее русло.

— Две недели назад мы говорили о том, что у вас в семье иметь свое мнение довольно рискованно. А как твоя мать...

— Она не имела собственного мнения. Превратилась в полное ничто.

— В ничто, — повторил я.

— Именно. Вот почему я нисколько не удивилась, узнав о том, что она сделала — обратилась к Мейту. То есть, конечно, я была поражена, услышав об этом в новостях. Но когда первое потрясение прошло, все встало на свои места. Мамой двигала абсолютная пассивность.

— Значит, вы не догадывались...

— Нет. Мама не обмолвилась мне ни словом. Даже не попрощалась. Утром она попросила меня зайти к ней, перед тем как я отправлюсь в школу. Сказала, что я очень хорошо выгляжу. Но такое бывало и прежде, я не увидела в этом ничего странного. Внешне мама была такой же, как обычно. Совершенно бесцветной. Надо сказать правду: она совершенно вылиняла еще до того, как познакомилась с Мейтом. Пресса постоянно трубила, будто он что-то делал — но это было не так. По крайней мере, если остальные были такими, как моя мама. Он ни черта не сделал. Ему уже ничего не осталось. Мама не хотела быть.

Моя рука приготовилась нырнуть за носовым платком. Стейси, уперев ноги в пол, выпрямилась.

— Все это невероятно грустно, доктор Делавэр.

Вернулась клиническая отрешенность первого сеанса.

— Да.

— У нее была светлейшая голова. Она защитила два диплома. Если бы захотела, она могла бы получить Нобелевскую премию. Вот от кого Эрик унаследовал свой ум. Отец тоже человек неглупый, но мама была гений. Ее родители тоже бы ли очень талантливыми. Посвятили себя теоретическим наукам, больших денег не заработали. Но они были очень талантливыми. Оба умерли молодыми. От рака. Возможно мать боялась умереть молодой. Тоже от рака. Не знаю. Мама вытащила Бекки Маниту по алгебре в отличницы. Но как только Бекки перестала с ней заниматься, она сразу же снова скатилась в самый низ.

— Твоя мать перестала заниматься с Бекки, потому что заболела?

— Наверное.

Затянувшееся молчание. До конца сеанса осталась одна минута.

— Наше время истекло, да? — сказала Стейси.

— Можно добавить немного.

— Нет. Порядок есть порядок. Благодарю за помощь. Мне стало значительно лучше. Особенно если учесть...

Не договорив, она стала собирать книги.

— Если учесть что?

— Как знать. — Вдруг она рассмеялась. — О, обо мне не беспокойтесь. У меня все хорошо.

Последние несколько раз Стейси входила ко мне в кабинет, уже готовая говорить о матери. Без слез, спокойно, не отвлекаясь на не относящиеся к делу пустяки.

Она старалась.

Билась изо всех сил, пытаясь понять, почему мать ушла, не попрощавшись. Сознавая, что на некоторые вопросы ответов не будет.

Но все равно задавая их. Почему такое произошло с их семьей? С ней?

Действительно ли ее мать была больна? Или это была чистой воды психосоматия, как утверждал доктор Маниту — Стейси однажды случайно подслушала его разговор со своей женой. Джуди Маниту сказала: «О, Боб, я не знаю». А он ответил: «Джуди, поверь мне, у нее со здоровьем все в порядке — это медленное самоубийство».

А Стейси, бывшая в это время в ванной рядом с кухней, разозлилась, пришла в бешенство. Как этот ублюдок может говорить такие гадости?

Но потом она начала задумываться сама. Потому что врачи ведь так ничего и не находили. Отец говорил, что врачи считают себя умными, а на самом деле ничего не знают. Но потом он перестал возить жену на обследования. Не доказывает ли это, что и он решил, что вся болезнь у нее в голове? Так ведь оставалась надежда, что какие-нибудь анализы что-нибудь покажут...

Во время одиннадцатого сеанса Стейси заговорила о Мейте.

Она на него не злилась, в отличие от отца. В отличие от Эрика. Отец и брат, столкнувшись с чем-то им неподвластным, вынуждены были довольствоваться бессильной злобой. Настоящие мужчины, они хотели сокрушить того, кто обошелся с ними так бесцеремонно.

— Твой отец хочет расправиться с Мейтом? — спросил я.

— Чистая риторика. Отец так говорит обо всем, что ему не нравится, — какой-то тип попытался его надуть, так он заявил, что сотрет его с лица Земли, истолчет в порошок. Обычное мужское бахвальство.

— А что ты думаешь о Мейте?

— Патетический неудачник. С его ли помощью, без нее — мама все равно ушла бы из жизни.

В начале двенадцатого сеанса Стейси объявила, что ей больше нечего рассказывать о своей матери и пора обратить внимание на будущее. Потому что она в конце концов пришла к выводу, что о будущем все же неплохо бы и подумать.

— Наверное, все же архитектура. — Улыбка. — Все остальное я исключила. Начинаю двигаться прямо к цели, доктор Делавэр. Факультет архитектуры в Стэндфорде. И все будут счастливы.

— В том числе и ты?

— Определенно и я в том числе. Зачем заниматься тем, что не приносит удовлетворения? Спасибо за то, что подвели меня к этой мысли.

Стейси была полна решимости прекратить наши сеансы, но я настоял на том, чтобы она пришла еще раз. Через неделю она заявилась с брошюрами для поступающих в Стэндфорд. Познакомила меня со списком предметов на архитектурном факультете. Заявила, что абсолютно уверена в правильности выбора.

— Если не возражаете, — сказала Стейси на прощание, — мне бы хотелось встретиться с вами через год. Быть может вы дадите какие-нибудь дельные советы.

— Разумеется. Буду очень рад. И вообще, если что — звони, не стесняйся.

— Вы очень любезны. Наши занятия были очень поучительными.

Я не стал спрашивать, что она имела в виду. Я был мужчина, и при этом не ее отец или брат.

Глава 13

Было уже десять вечера, когда я наконец закрыл папку с историей болезни.

Стейси прекратила курс, заявив, что обрела стержень в жизни. Сегодня утром ее отец признал, что исцеление было временным. Девушка обещала связаться со мной, но не сдержала слово. Обыкновенная подростковая легкомысленность? Или нежелание показаться мне в качестве неудачницы?

Несмотря на заявление Стейси о своей независимости, я никогда не считал ее триумфом своей карьеры. Невозможно решить те проблемы, с которыми она столкнулась, всего за тринадцать сеансов. Наверное, я с самого начала подозревал, что Стейси мне что-то недоговаривает.

Неужели завтра мы будем говорить о колледже?

Снова пролистав историю болезни, я обратил внимание на свои замечания относительно одиннадцатого сеанса. Сокращения, обусловленные тем, что в прошлом мне слишком часто приходилось получать судебные повестки.

«Пц-т гов. о неприязни отц. по отн. к Мейту».

Отец и брат, столкнувшись с чем-то им неподвластным, вынуждены были довольствоваться бессильной злобой. Настоящие мужчины, они хотели сокрушить того, кто обошелся с ними так бесцеремонно.

Зазвонил телефон.

— Доктор Делавэр, час назад поступила телефонограмма, — сказала оператор. — Звонил некий мистер Фаско, просил перезвонить в любое время.

Фамилия была мне незнакома. Я попросил передать ее по буквам.

— Леймерт Фаско. Я думала, Леонард, но он меня поправил. — Оператор назвала номер в Уэствуде. — И еще, доктор Делавэр, — этот Фаско сказал, что работает в ФБР.

Здание федеральной администрации, где размещалось управление ФБР, действительно находилось в Уэствуде, на пересечении бульваров Уилшир и Ветеранов. Всего в нескольких кварталах от дома Роя Хейзелдена. Есть ли тут какая-то связь? Но тогда почему звонили мне, а не Майло?

Надо сначала связаться с ним. Решив, что, разочарованный сегодняшними неудачами, он работает до упора, я первым делом позвонил в его кабинете в управлении. Глухо, как я по домашнему телефону. Сотовый оказался вне зоны досягаемости или отключенным.

Сомневаясь, правильно ли я поступаю, я набрал номер Фаско. Низкий скрежещущий голос — тяжелые сапоги, шаркающие по грубому бетону, — повторил стандартную фразу: «Вы звоните специальному агенту Леймерту Фаско. Оставьте свое сообщение после сигнала».

— Это доктор Алекс Делавэр. Вы просили...

— Здравствуйте, доктор, — прервал меня тот же голос. — Спасибо за то, что перезвонили так быстро.

— Чем могу помочь?

— Мне поручено ознакомиться с полицейским расследованием, в котором вы в настоящее время задействованы.

— С каким именно?

Смех.

— Доктор Делавэр, в скольких полицейских расследованиях вы сейчас принимаете участие? Не волнуйтесь, мне известны ваши отношения с детективом Стерджисом. Я с ним уже связывался. Мы договорились о встрече, но он не знал, сможете ли вы также принять в ней участие. Поэтому я решил сначала переговорить с вами, узнать, располагаете ли вы какой-нибудь информацией, которая может заинтересовать Бюро. Быть может, вам что-то подсказывает опыт психолога. Кстати, я тоже закончил психологический факультет.

— Понятно. — На самом деле я ничего не понимал. — Все то немногое, что мне было известно, я сообщил детективу Стерджису.

— Да, — сказал Фаско. — Он так и сказал.

Молчание.

— Что ж, все равно спасибо, — наконец сказал он. — Трудное дельце, да?

— Похоже на то.

— Наверное, время от времени нам всем приходится сталкиваться с подобным. Спасибо за то, что перезвонили.

— Ничего страшного, — заверил его я.

— Знаете, доктор Делавэр, у нас тоже есть эксперты по этим вопросам. Я имею в виду, в Бюро.

— По каким вопросам?

— Убийцы-психопаты. Маньяки с психосексуальными отклонениями. У нас впечатляющая база данных.

— Замечательно. Надеюсь, это вам поможет.

— И я тоже на это надеюсь. До свидания.

Щелчок, гудки.

Я сидел сжимая трубку, чувствуя себя полным дураком.

Было что-то в этом Фаско такого... Позвонив в справочную, я узнал номер местного отделения ФБР. Первые цифры такие же, как у Фаско. Автоответчик женским голосом известил меня, что так поздно в управлении никого не бывает. Государственным служащим тоже требуется отдыхать.

Я снова попытался найти Майло, и снова безуспешно.

Звонок Фаско меня встревожил. Слишком короткий. Совершенно бессмысленный. Меня словно проверяли.

Сознавая, что у меня началась мания преследования, я вылез из кровати и пошел проверять, как заперты окна и двери, затем включил охранную сигнализацию. Когда я вернулся в спальню, Робин уже читала, лежа в постели. Я скользнул к ней под одеяло. Кроме моей футболки на ней ничего не было, и я провел ладонью по обнаженному бедру.

— Весь день ты трудился как пчелка, — заметила Робин.

— Я так воспитан.

Забравшись рукой под футболку, я нащупал между лопатками кожу, покрытую мурашками.

Робин зевнула.

— Хочешь спать?

— Не знаю.

Она взъерошила мне волосы.

— Впереди еще одна бурная ночь?

— Надеюсь, что нет.

— Ты правда не хочешь попробовать заснуть?

— Обязательно попробую, — заверил ее я. — Обещаю.

— Ну, а я уже отправляюсь на боковую.

Погасив свет, она чмокнула меня в щеку и откатилась к стенке. Встав с кровати, я прикрыл за собой дверь и отправился на кухню, чтобы заварить себе зеленого чаю. Спайк, устроившись на коврике у порога, выдавал сольный храп.

Попивая чай, я пытался забыть обо всем. Обычно мне очень нравится этот напиток. Но сегодня я почему-то чувствовал себя в японском ресторане, где не подают еду, а это приблизительно то же самое, что прийти в концертный зал, где не исполняют музыку. Я настойчиво твердил себе, что это единственный отвар трав, который умники в белых халатах нашли полезным для здоровья: в нем больше всего антиокислителей. Жизнь и так обходится с нами неласково; зачем же окислять организм без необходимости?

Допив чай, я попробовал в последний раз застать Майло, на этот раз изменив порядок дозвона на обратный: сотовый телефон, дом, управление. Суеверное предчувствие не подвело. Майло был у себя в кабинете.

— Где тебя носило? — с ходу начал я, сознавая, что похож на разгневанного родителя.

— Я отсюда никуда не уходил. А что? В чем дело?

— Я звонил несколько минут назад, и мне сказали, что тебя нет.

— Ходил наверх, к лейтенанту. Этот бюрократ считает, что мои бедные маленькие помощники очень несчастны. В отделе расследования убийств недостаточно полно используются их способности. Как будто у меня тут детский сад.

— Хейзелдена ты так и не нашел?

— Бей, бей в больное место, — буркнул Майло. — А еще психолог. Кабинет заперт, домовладелец какой-то китаец, с трудом говорит по-английски. Арендную плату Хейзелден должен внести только через две недели, так что зачем беспокоиться раньше времени? Наверное, надо снова съездить к нему домой, выяснить, кто ухаживает за садом... Так я послал бы туда Корна и Деметри, но после того, как они на меня нажаловались, мне нужно быть осторожным.

— Ты переходишь к обороне? А я считал полицию Лос-Анджелеса полувоенным заведением.

— Сейчас она превратилась во что-то вроде яслей. Тебе известно, что теперь в полицейскую академию принимают даже человека, отсидевшего за хранение наркотиков, — главное, чтобы не в особо крупных размерах. Как тебе нравится: фараон, нанюхавшийся кокаина? Здорово, правда? Ладно, что стряслось?

Я рассказал о звонке Фаско.

— Да, слышится трубный глас федерального ведомства. Этот тип психолог по образованию. Я так и знал, что он тебе позвонит.

— Я не хочу ни о чем с ним говорить, предварительно не посоветовавшись с тобой. Впрочем, мне ему сказать особенно нечего.

— А, вот в чем дело. Извини, что сразу не предупредил тебя. Этот Фаско из Вирджинии, большой шишка из отдела изучения поведения.

Похоже, мой звонок кого-то всполошил.

— И что он предлагает?

— Собрать военный совет. Я так думаю, на самом деле Фаско хочет заглянуть ко мне в мозг, — если бы он только знал, какое это бесполезное занятие. В общем, если дело безнадежно, он сматывает удочки. Если я что-то нащупал, он вскочит на подножку и посмотрит, можно ли будет урвать что-нибудь для своего ведомства... Фаско отправил мне по факсу очаровательное послание: «Все что в моих силах и так далее, и так далее, и так далее... Помощник заместителя директора отдела изучения поведения, хо-хо ля-ля».

— Он сказал, что вы с ним условились о встрече.

— Фаско хотел договориться на завтра, я сказал, что не могу. Обещал быть на связи. Буду и дальше тянуть время, если только не получу приказ от начальства. Или ты думаешь, мне следует открыться ему?

— Ну, только не так, чтобы мозг вывалился наружу.

— Можешь не беспокоиться... Если мы и встретимся, то лишь за счет Фаско. Бифштекс, порция не меньше двух фунтов, жареная картошка... Мы пойдем в хорошее заведение, и я позабочусь о том, чтобы хорошенько проголодаться. Три месяца в году я работаю на то, чтобы заплатить налоги. Пусть ФБР в кои-то веки позаботиться о моем питании. Что-нибудь еще?

— Ты по-прежнему надеешься завтра утром встретиться с мистером Доссом?

— В одиннадцать часов, у него в конторе. А что?

— Как тебе нравится, — сказал я, — что ровно в одиннадцать я жду Стейси?

— Вот как. Странная синхронность. Ты хочешь что-то рассказать о папочке?

— Нет.

— Ладно, в таком случае, лечи на здоровье свою пациентку, а я поеду домой. Если я засну за рулем, завещаю тебе свой набор карандашей.

— Ты уж постарайся быть поосторожнее.

— Я всегда вожу машину очень осторожно. Приятных сновидений, профессор.

— И тебе того же.

— Алекс, мне никогда не снятся сны. Это противоречит правилам нашего управления.

Глава 14

Одиннадцать часов тридцать минут. Вторник. Солнечно и жарко, утро не по сезону прекрасное. Но до погоды мне не было никакого дела. Вот уже полчаса я ждал у себя в кабинете, а Стейси не приходила.

Разобравшись кое с какими бумагами, я позвонил в школу. Секретарше была известна моя фамилия, потому что я занимался и с другими учащимися. Да, Стейси отпросилась с занятий. Два часа назад. Я позвонил Доссам домой — безрезультатно. Никто не оставлял мне никаких сообщений, не предупреждал об отмене сеанса. Я собрался было позвонить Ричарду на работу, но передумал. Занимаясь с подростком, нужно действовать очень осторожно, чтобы не подорвать его доверие — особенно имея дело с таким родителем, как Ричард Досс.

К тому же, сейчас у Ричарда Майло, что еще больше все запутывало. Прошло еще десять минут, и время сеанса подошло к концу.

Классический прогул. Такое случается сплошь и рядом, но со Стейси это произошло впервые. Впрочем, я не видел ее полгода, а шесть месяцев для подростка очень большой срок. Возможно, на том, чтобы снова встретиться со мной, настоял ее отец, а она наконец восстала.

А может быть, это было связано со смертью Мейта, всколыхнувшей трагические воспоминания о том, что может произойти с женщиной, потерявшей вкус к жизни.

Я убрал папку с историей болезни, уверенный, что в течение дня кто-нибудь из Доссов мне обязательно позвонит.

Но загадку разрешил Майло.

Он заявился ко мне домой в час дня.

— Утро выдалось спокойным, да?

Пройдя мимо меня, Майло направился на кухню. С моим холодильником они давние друзья. Встретив его радостной улыбкой, Майло забрал вскрытый пакет молока и спелый персик. Заглянув в пакет, он пробормотал:

— Осталось совсем мало, я не буду пачкать стакан.

Разорвав картон, Майло сделал солидный глоток и, вытерев рот, набросился на персик так, словно хотел отомстить всем фруктам.

— Малышка Досс не пришла на сеанс, — заявил он. — Мудрый Майло знает это потому, что мисс Досс вбежала в кабинет папочки как раз в то время, когда должна была быть у тебя. Я только что начал разговаривать с ее папашей. Что-то случилось с ее братцем. Похоже, он сбежал.

— Из Стэндфорда?

— Из Стэндфорда. Досс перенес встречу с одиннадцати на десять, и меня только-только провели в его святая святых — ты там бывал?

Я покачал головой.

— Мансарда с видом на океан. Кабинет, выполняющий заодно и функцию личного музея. Антиквариат, картины, но в основном шкафы с восточными черепками — сотни чашек, ваз, статуэток, кадильниц и тому подобного. Стеклянные полки создают иллюзию того, что все это плавает в воздухе. Я боялся глубоко дышать, но, возможно, на это все и рассчитано. Быть может, Досс перенес время встречи специально для того, чтобы выбить меня из седла. Сообщение он оставил в полночь, так что я получил его по чистой случайности. Думаю, Досс надеялся, что я, не получив сообщение, заявлюсь в одиннадцать, а он мне скажет: «Извиняйте!» Так или иначе, я приехал вовремя, подождал, меня провели в кабинет, и я увидел Досса, сидящего за сверхшироким столом — таким широким, что я едва не сломал спину, перегибаясь, чтобы пожать руку. По-моему, этот тип все просчитывает наперед, а?

Я вспомнил, как мне самому пришлось тянуться за фотографиями.

— И что было дальше?

— Не успела моя задница опуститься в кресло, как ожила внутренняя связь. «Пришла Стейси». А вот тут выбитым из седла оказался уже Досс. Не успевает он положить трубку, как в кабинет врывается девчонка, готовая выпалить что-то папочке. Тут она видит меня и бросает на папашу красноречивый взгляд: «Нам надо переговорить наедине». Досс просит меня выйти на минутку. Я направляюсь в приемную, но секретарша разговаривает по телефону, повернувшись ко мне спиной, поэтому я оставляю дверь приоткрытой. Понимаю, так поступать нехорошо, но...

Профессиональная улыбка полицейского, пропитанная подозрительностью и злорадством.

— Юная мисс Досс была очень возбуждена. Мне удалось разобрать несколько «Стэндфордов», довольно много «Эриков», так что я понял, что речь идет о ее брате. Потом Досс засыпал ее вопросами: «Когда? Как? Ты уверена?» Как будто девчонка была в чем-то виновата. Тут секретарша кладет трубку, оборачивается, бросает на меня убийственный взгляд и закрывает дверь. Я ждал в приемной еще десять минут.

Майло оторвал зубами золотистую мякоть персика от косточки. Взял молоко, но не донес пакет до рта. Белая струя изогнулась дутой прямо в рот. Задергался кадык. Смяв пустой пакет, Майло вздохнул.

— Ах, чертовски полезный напиток!

— Что было дальше? — спросил я.

— Через несколько минут появляется Стейси, очень возбужденная. Она уходит. Потом выходит Досс, говорит, что не сможет поговорить со мной — семейные неприятности. Я пытаюсь изобразить из себя дурачка: «Могу я быть чем-нибудь полезен, сэр?» Досс бросает на меня красноречивый взгляд: дескать, кого ты хочешь провести, придурок? После чего предлагает мне договориться о следующей встрече с секретаршей и возвращается в свой дворец фарфора. Секретарша сверяется с журналом и говорит: «Сегодня никак не получится, как насчет четверга?» Я отвечаю, что ничего не имею против. Спустившись в гараж, прошу охранника показать мне машину Досса. Черный БМВ-850, хромированные колеса, тонированные темнее всяких допустимых пределов стекла, тюнинг на заказ. Весь сверкает и блестит, словно его окунули в стекло. Из гаража только один выезд, я жду на улице. Но Досс так и не выехал; какой бы ни была проблема, с которой он столкнулся, он решает ее по телефону. И тут меня осеняет одна мысль: темный БМВ. Машина, которую Пол Ульрих видел на дороге утром в тот день, когда был убит Мейт.

— В Уэстсайде таких полно.

— Верно. — Вскочив со стула, Майло двумя огромными шагами подошел к холодильнику, выхватил непочатый пакет апельсинового сока и, сорвав крышку, сделал жадный глоток. — Но мое любопытство не удовлетворено. Я звоню в Стэндфорд, выхожу на общежитие Эрика и говорю с его соседом, парнем по имени Чад Су. Мне удается вытрясти из него, что последние несколько дней Эрик был чем-то подавлен и вот уже двое суток не появлялся в своей комнате.

— Когда это произошло?

— Вчера, но Чад молчал до сегодняшнего утра. Не хотел подводить Эрика. Однако сегодня Эрик пропустил экзамен, а это на него совсем не похоже, поэтому Чад решил кого-нибудь предупредить. Он позвонил Эрику домой и попал на Стейси.

— И все это он тебе рассказал?

— Почему-то ему показалось, что я из полиции Пало-Альто[4]. Итак, Алекс, почему это вдруг наш малыш оказался чем-то подавлен? Через девять месяцев после смерти матери, но лишь через неделю после того, как был убит Мейт?

— Возможно, смерть Мейта разбудила воспоминания, — предположил я.

— Ну да, конечно... вот как я узнал, что утро у тебя выдалось спокойным. Значит, Стейси так и не позвонила?

— Уверен, она позвонит, как только все успокоится.

Майло молча принялся за сок.

— А что касается БМВ, — заметил я, — Ульрих сказал, машина была маленькая, такой же модели, как у него.

— Верно.

Я встал.

— Попробую связаться со Стейси. Позвоню ей из кабинета.

— То есть, мне пора откланиваться.

— Ты можешь остаться на кухне.

— Замечательно, — усмехнулся он. — Я подожду.

— Зачем?

— Мне эта семейка чем-то не нравится.

— Чем именно?

— Уж слишком все уклончивые, замкнутые. Доссу незачем играть со мной в такие игры, если ему нечего от меня прятать.

Я направился в кабинет.

— Не забудь плотно закрыть за собой дверь, — крикнул мне вдогонку Майло.

Секретарша Ричарда превратила напряженный рабочий график своего босса в мощное оружие: встреча с мистером Доссом сегодня менее вероятна, чем внезапное достижение мира во всем мире.

— Я звоню насчет Стейси, — настаивал я. — Вы не знаете, где она может быть?

— Сэр, а в чем, собственно, дело?

— Сегодня на одиннадцать был назначен прием, а она не пришла.

— Вот как? — однако в ее голосе не было удивления. — Что ж, уверена, это как-то объяснится... Насколько я понимаю, доктор Делавэр, вы все равно намереваетесь выставить счет за сеанс?

— Дело не в этом. Я просто хотел узнать, не случилось ли чего.

— А... Понятно. Как я уже сказала, мистер Досс в настоящее время отсутствует. Но Стейси я видела совсем недавно, и с ней все в порядке. Она не упоминала о том, что вы ее сегодня ждете.

— О приеме договаривался Ричард. Возможно, он забыл предупредить дочь. Будьте добры, попросите его связаться со мной.

— Сэр, я обязательно оставлю ему сообщение, но в настоящий момент он уехал по делам.

— Вы не можете сказать точнее? — спросил я.

Молчание.

— Доктор Делавэр, мы оплатим ваш счет. До свидания.

Возвращаясь на кухню, я поймал себя на том, что молю Бога: только бы внезапная догадка — что угодно — позвала Майло в дорогу, и мне не придется надевать маску спокойствия. Увы, он все еще сидел за столом, допивая сок. Вид у него был слишком самодовольный для полицейского, ведущего дело без каких-либо улик.

— Наелся досыта отговорок? — поинтересовался Майло.

Я пожал плечами.

— И что дальше?

— Думаю, все то же самое... А этот Досс очень любопытный тип. Маленький человечек за огромным письменным столом. Его кресло водружено на своеобразный пьедестал. Готов поспорить, он из тех, кто считает устрашение высшей формой оргазма. Любит подавлять окружающих собственным величием. Да, определенно мне нужно будет присмотреться к нему поближе.

— А как же Рой Хейзелден и Донни Мейт?

— По-прежнему ищу. Мне посчастливилось застать садовника, подстригающего газон перед его домом. Хейзелден не просил его прекращать работу.

— Пытается сохранить внешность.

— Дом по прежнему подключен к электричеству и водоснабжению. Только почту больше не приносят. Вся корреспонденция остается в центральном отделении Уэствуда. Кстати, Алиса Зогби сказала правду насчет того, что Хейзелден занимается прачкоматами. Он официально зарегистрированный владелец шести точек, в основном к востоку от города — Эль-Монте, Артезия, Пасадина.

— Собирать из автоматов монеты — занятие весьма опасное. Хейзелден сам этим занимается?

— Пока не знаю. Я только ознакомился с лицензией на предпринимательскую деятельность. Частное предприятие «Рой Хейзелден Чистота». Что касается Донни Мейта, никаких досрочных освобождений, он отмотал срок от звонка до звонка. Петра наводит о нем справки. Спасибо за угощение.

Его рука опустилась мне на плечо. Едва прикоснувшись. Майло направился к двери.

— Счастливой охоты, — бросил ему вслед я.

— На охоте я всегда счастлив.

Глава 15

Стейси позвонила в четыре часа. Соединение было отвратительным, и я подумал, откуда она звонит. Быть может, Ричард отдал ей свой маленький серебряный телефон?

— Прошу прощения за неудобства, — сказала она, но в ее голосе не чувствовалось вины. В него вернулась прохладная отрешенность.

— Стейси, что случилось?

— А вы разве не знаете? — Прохлада сменилась холодом.

— Эрик, — сказал я.

— Значит, отец был прав.

— Насчет чего?

— Насчет того копа, что приходил к нему. Отец сказал, он ваш друг. Вы с ним обмениваетесь информацией. Доктор Делавэр, вам не кажется, это может создать определенные проблемы?

— Стейси, я предупредил твоего отца, и он...

— Со мной вы ни о чем не говорили.

— Да мы с тобой вообще не разговаривали. Я собирался при встрече сразу же все тебе объяснить.

— А если бы я сказала, что это мне не нравится?

— Я немедленно отказался бы от дела Мейта. Именно это я и собирался сделать, но твой отец меня отговорил. Он хочет, чтобы я продолжал сотрудничать с полицией.

— Зачем ему это нужно?

— Наверное, этот вопрос лучше задать ему самому.

— Отец попросил вас продолжать помогать следствию?

— Самым недвусмысленным образом. Стейси, если ты мне не доверяешь...

— Я ничего не понимаю, — сказала она. — Когда отец рассказывал о фараоне, он, казалось, был зол.

— Его вывел из себя какой-то поступок детектива Стерджиса?

— Его вывело из себя то, что его допрашивали как преступника. И он прав. После того, что нам пришлось пережить из-за матери, только полиции не хватает! А тут еще выясняется, что и вы работаете на фараонов. По-моему... это нечестно.

— В таком случае я тотчас же отказываюсь от участия в следствии.

— Нет, — сказала Стейси, — не стоит беспокоиться.

— Ты моя пациентка, и твои интересы на первом месте.

Молчание.

— Тут еще одно. Не знаю, хочу ли я быть вашей пациенткой, — и вы тут не при чем. Просто я не вижу причин продолжать курс лечения.

— Значит, на сегодняшней встрече настоял твой отец?

— Как и на всех остальных. Нет, я хотела сказать совсем не то. Тогда все было хорошо. Замечательно. Вы мне очень помогли. Извините, если сейчас я невольно нагрубила. Просто мне кажется, что я больше не нуждаюсь в помощи.

— Возможно, — согласился я. — Но не могли бы мы встретиться, хотя бы для того чтобы это обсудить? Я сейчас свободен, так что если у тебя нет никаких планов...

— Я... не знаю. У нас дома все смешалось. Что именно рассказал ваш друг про Эрика?

— Только то, что он пару дней не ночевал в общежитии и пропустил важный экзамен.

— Точнее, полтора дня, — сказала Стейси. — Возможно, ничего страшного не произошло, Эрик всегда любил время от времени уединяться.

— И тогда, когда жил с вами?

— Он стал таким еще в классе девятом-десятом. Вместо того чтобы идти в школу, Эрик брал свой велосипед и исчезал куда-то на целый день. Позже он мне рассказал, что часами рылся в букинистических магазинах, играл на набережной в бильярд или отправлялся в суды Санта-Моники и слушал самые разные дела. Как только Эрик получил водительские права, он стал уезжать на ночь и возвращаться только утром. Вот тут отец не выдержал. Несколько раз он утром заходил к Эрику в спальню и видел, что постель неразобрана, а его самого нет. Эрик заявлялся домой к завтраку и как ни в чем не бывало принимался жарить тосты. Отец требовал у него отчета, где он пропадал всю ночь, Эрик не отвечал, и они начинали ругаться.

— Мать в этом участвовала?

— Пока мама еще была здоровой, она принимала сторону отца. Но главным всегда был папа.

— Эрика наказывали?

— Папа грозился отобрать у Эрика ключи от машины, но брат не обращал на него внимания. Все понимали, что отец не выполнит своих угроз.

— Почему?

— Потому что Эрик был золотой мальчик. Как только папа начинал жаловаться, Эрику достаточно было только сказать: «Что? Высших баллов по всем предметам тебе не достаточно? Ты хочешь, чтобы я в ТАСе набрал больше тысячи шестисот баллов?» То же самое продолжалось и в подготовительной школе. Эрик был гордостью учебного заведения. Идеальный средний балл, победитель конкурса, проводимого Американским Банком, обладатель призов «Лучший школьник страны», «Самый прилежный школьник» и «Молодой ученый», игрок хоккейной и бейсбольной команды школы. После собеседования в университете преподаватель из Стэндфорда позвонил нашему директору и сказал, что имел счастье поговорить с одним из величайших умов нашего столетия. Разве такого можно ругать всерьез?

— Значит, ты ничуть не встревожена исчезновением Эрика, — заключил я.

— Ну, на самом деле... Единственное, что меня беспокоит, — это пропущенный экзамен. Для Эрика, если так можно сказать, дело превыше всего... Быть может, ему просто вздумалось отправиться в поход.

— В поход?

— Еще когда Эрик жил с нами, он, бывало, уходил из дому на всю ночь и возвращался весь перепачканный грязью. Уверена, что по крайней мере один раз он ночевал в горах. Это было где-то с год назад, когда Эрик приехал домой, чтобы ухаживать за мамой. Наши спальни находятся рядом, и когда он вернулся, я проснулась и пошла взглянуть, что происходит. Эрик как раз складывал нейлоновую палатку. Рядом лежал рюкзак, пакеты картофельных чипсов, печенье и другая еда. Я спросила: «Это что, пикник одинокого неудачника?» Эрик разозлился и выставил меня из комнаты. Так что, может быть, именно это он и сделал вчера вечером — отправился в поход. В окрестностях Пало-Альто полно живописных мест. Возможно, Эрику просто захотелось уйти подальше от городских огней, чтобы стали видны звезды. Когда-то он очень любил астрономию. У него был свой телескоп, дорогие фильтры и все такое.

Я услышал в трубку, как у нее перехватило дыхание.

— Стейси, в чем дело?

— Я просто подумала... У нас была собака, рыжая дворняжка по кличке Хелен, подобранная на улице. Эрик постоянно таскал ее с собой на прогулки, а когда она состарилась и у нее отнялись лапы, он сделал специальную тележку, чтобы можно было ее возить. Выглядело это очень забавно, но Эрик относился ко всему серьезно. Хелен околела — за год до смерти мамы. Эрик провел с ней всю последнюю ночь. Когда я спросила у него, что произошло, он сказал, что поднимался в горы, чтобы подумать. Так что, вероятно, сейчас, когда у него опять случился стресс, Эрик решил снова попробовать испытанный метод. Ну а насчет контрольной — наверное, он надеется затуманить профессору мозги какой-нибудь выдумкой. Эрик кого угодно уговорит.

— Чем был вызван стресс?

— Не знаю. — Длинная пауза. — Ну ладно, буду искренней. Эрику пришлось страшно трудно. Я имею в виду маму. Ему было трудно с самого начала. Он переносил болезнь мамы гораздо хуже, чем я. Хотя, готова поспорить, мой отец говорил вам обратное. Точно?

«Таким образом мой сын дает выход своим чувствам. Упорядочивая... Лично я считаю, что это замечательный способ борьбы со стрессом... Разобраться в действительном положении дел, понять, как ты к этому относишься, а затем двигаться дальше».

— Об Эрике мы почти не говорили, — сказал я.

— Но я-то знаю, пала считает, что сломалась я. Потому что я была подавлена, в то время как Эрик изо всех сил старался показать, что все в полном порядке. Продолжал учиться на отлично, стремился вперед, говорил все то, что хотел услышать от него отец. Но это была лишь внешняя видимость. Я видела глубже. Именно Эрик переживал больше всех. К моменту смерти матери я уже выплакала все слезы. Но Эрик до самого конца пытался сделать вид, что все идет как должно идти. Он утверждал, что мама обязательно поправится. Сидел у нее, играл с ней в карты. Искренне радуясь, как будто речь идет о пустяках. Как будто у мамы обычная простуда. По-моему, Эрик так и не оправился от удара. Возможно, известие о том, что случилось с доктором Мейтом, воскресило воспоминания.

— Эрик говорил что-нибудь о Мейте?

— Нет. Мы с ним вообще не разговаривали. Время от времени он присылал мне сообщения по электронной почте, но мы с ним неделями не говорили... Однажды, в самом конце болезни... за несколько дней до смерти мамы Эрик зашел ко мне и застал меня плачущей. Он спросил, в чем дело, и я ответила, что мне очень жаль маму... И тут Эрик сорвался, наорал на меня, обозвал дурой, плаксой и неудачницей. Он сказал, что нытьем ничего не добьешься, что нельзя быть такой эгоисткой и думать только о своих чувствах — «купаться» в собственных чувствах, вот как он сказал. Я должна думать о чувствах мамы. Нам всем нужно быть оптимистами, бороться до конца.

— Круто он с тобой обошелся, — заметил я.

— Ничего страшного. Эрик постоянно кричит на меня. Таков его стиль. По сути своей, это огромная мыслящая машина с эмоциями маленького ребенка. Так что, быть может, сейчас у него что-то вроде запоздалой реакции, и он прибегнул к испытанному способу. А вы полагаете, мне нужно беспокоиться по поводу Эрика?

— Нет. Я считаю, ты поступила совершенно правильно, придя к отцу.

— И наткнулась на этого полицейского... Догадайтесь, что сделал папа? Нанял чартерный самолет и улетел в Пало-Альто. Он казался очень встревоженным. А это меня беспокоит.

— Твой отец редко бывает чем-то встревожен?

— Никогда. Он говорит, что тревога является уделом глупцов.

Я подумал: «Безмятежное спокойствие является уделом психопатов». А вслух произнес:

— Значит, ты осталась одна.

— Всего на пару дней. Мне к этому не привыкать, отец постоянно в разъездах. И каждый день приходит Гизелла, горничная.

Во время последней фразы связь пропала, затем снова восстановилась.

— Стейси, откуда ты звонишь?

— Я на пляже, на стоянке у Тихоокеанского шоссе. Судя по всему, приехала сюда прямо из кабинета папы. — Стейси рассмеялась. — Я ничего не помню. Странно, правда?

— На каком пляже? — спросил я.

— Мм, дайте посмотреть... Так, тут указатель, на нем написано... «Топанга», «Пляж Топанга». Здесь очень мило, доктор Делавэр. Шоссе оживленное, но у самого берега никого нет — только один тип бродит по песку... кажется, что-то ищет... у него в руках какой-то прибор... похоже на металлоискатель... Я знаю это место, его видно из окон папиного кабинета.

Ее голос смягчился, стал мечтательным.

— Стейси, никуда не уходи. Я буду там через двадцать — двадцать пять минут.

— Что вы, не стоит.

Мне показалось, она не соглашается только из вежливости.

— Стейси, уважь старика.

Молчание. Щелчок. Я решил, что соединение разорвано. Наконец:

— Запросто. А почему бы и нет? Все равно мне некуда податься.

* * *

Я ехал быстро. Мысли мои были заняты Эриком. Блестящий импульсивный одиночка, привыкший все делать по-своему. Единственный человек, сумевший избегнуть доминирующего влияния Ричарда Досса. Прилагающий все силы к тому, чтобы держать все в своих руках, но бессильный, когда дело дошло до главного: жизни матери.

Похожий на отца, а его отец презирал Мейта и открыто выражал свою ненависть.

Эрик. Любитель путешествовать, исчезающий когда хочет, любящий горы, знакомый с окрестностями. Знающий тихие укромные места, такие как грунтовая дорога, отходящая в горы от Малхолланда.

Настолько импульсивный, чтобы стать буйным? Достаточно умный, чтобы тщательно замести за собой следы? Как далеко могла завести его привязанность к отцу? После смерти Джоанны Ричард пытался связаться с Мейтом, но доктор Смерть ему не ответил. Возможно ли, что Джоанна предупредила его о своем супруге? Понимая, что Ричард обязательно постарался бы помешать ей осуществить задуманное. Именно поэтому она ничего ему не сказала. Ни ему, ни детям.

Но что если Мейт ответил на звонок Эрика? Несчастный растерянный ребенок, желающий поговорить о последних минутах матери. Быть может, в глубине души у Мейта осталось что-то от врача, и он откликнулся на призыв о помощи?

Темный БМВ на обочине.

Машина была позаимствована у отца...

Я несся по Сансету на запад, прокручивая в голове эти мысли. Чистой воды предположения. Я ни словом не обмолвлюсь ни с Майло, ни с кем бы то ни было еще. Но абсолютно все вставало на свои места.

Красный сигнал светофора на пересечении с Мандевиль-каньон остановил «Севиль», но мой мозг продолжал работать.

Стейси нашла великолепное сравнение: огромная мыслящая машина в сочетании С эмоциональным детством.

В сочетании с кипящей подростковой яростью. Идеальный сплав четкого планирования и безудержной смелости, превратившей коричневый фургон в склеп на колесах.

Сломанный стетоскоп... «Беовульф». «Счастливого пути, ненормальный ублюдок». Убить чудовище, словно расправиться со сказочным противником в видеоигре.

В фальшивой книге сквозит что-то ребяческое. Как и во всей попытке пробраться тайком в квартиру Мейта и оставить послание. В самой записке. Примитивизм, основанный на интеллекте, от которого у меня начинали волосы дыбом вставать.

Где Эрик был в прошлое воскресенье? Добраться из Стэндфорда до Л.-А. проще простого, самолеты местных линий летают один за другим. Для студента с кредитной карточкой не составило бы труда слетать, сделать свое дело и как ни в чем не бывало вернуться назад в университет.

Но сейчас идеальный студент впервые пропустил экзамен. Не смог убежать от содеянного? Или какой-то другой стресс увеличил трещины, паутиной затянувшие безукоризненное фарфоровое лицо семейства Доссов?

Ричард улетел в Стэндфорд, оставив Стейси одну, и она сейчас сидит на пляже, отрешенная от происходящего вокруг... Я вдруг понял, что ей всегда было одиноко. Скрипящее колесо, не получающее смазки.

Настойчиво загудел клаксон. Светофор давно зажегся зеленым, а я стоял на месте — рассеянность заразна.

Я рванул вперед, твердя себе, что увлекаться нельзя. Все эти гипотезы вредны для души. К тому же, у Майло есть и другие подозреваемые.

Рой Хейзелден. Донни Мейт.

Ричард Досс.

Кто-то еще? Меня это не касается. Пора сосредоточиться на том, чем государство разрешило мне заниматься.

Отыскать Стейси оказалось нетрудно. Маленький белый «Мустанг»-купе стоял на полупустой стоянке лобовым стеклом к морю. Отлив обнажил песок, который ласкали зеленовато-голубые волны. В воде отражалось безоблачное небо. В открытом океане волнение усиливалось. Свернув с шоссе и подъехав к «Мустангу», я увидел на берегу человека с металлоискателем, опустившегося на колени рядом с очередной находкой.

Стекла в машине Стейси были подняты, но как только я вышел из «Севиля», водительская дверь приоткрылась. Девушка сидела, положив руки на руль. По сравнению с последней встречей, состоявшейся полгода назад, она похудела. Щеки впали, под глазами появились тени, прыщей стало больше. Полное отсутствие косметики. Черные волосы забраны назад в хвостик и перетянуты красной резинкой.

— Не знала, что врачи до сих пор приходят к больным на дом. — Слабая улыбка. — На пляж. Похоже, по моему голосу вы решили, что я на взводе, раз примчались сюда. Извините. Человек с металлоискателем, выпрямившись, повернулся к нам. Как будто он мог услышать наш разговор. Но об этом не могло быть и речи. До него слишком далеко, и океан грохочет.

Прежде чем я успел что-либо ответить, Стейси заговорила снова.

— Доктор Дел авар, почему вы приехали? Особенно после того, как я с вами обошлась так резко?

— Я хотел убедиться, что с тобой все в порядке.

— Вы испугались, что я сделаю какую-нибудь глупость?

— Нет, — сказал я. — Ты была очень встревожена из-за Эрика. Сейчас ты осталась совсем одна. Я хотел бы помочь, если смогу.

Она устремила взгляд прямо вперед, сжимая руль с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

— Это... очень любезно, но со мной все хорошо... Нет, это не так. Я действительно на взводе, так? Даже наша собака была на взводе.

— Хелен.

Стейси кивнула.

— У нее отказали задние лапы, и Эрик катал ее на тележке. Вот почему вы проделали такой путь — вы решили, я надломилась.

— Нет, — поспешил заверить ее я. — Мне кажется, тебя осеняют озарения.

Она резко повернулась ко мне. Рассмеялась.

— Тогда, наверное, мне лучше стать психологом. Как Бекки — хотя она-то психологом никогда не будет. Говорят, она с трудом сдаст выпускные экзамены. Вот уж доктор Маниту и судья порадуются...

— Мне кажется, ты почему-то зла на них, — заметил я.

— Да? Вовсе нет. Я обижена на Бекки, она стала таким снобом, что даже не здоровается со мной. Возможно, Бекки мстит мне за Эрика. Одно время брат гулял с Элисон Маниту, но затем ее бросил... впрочем, это было очень давно... Почему я об этом вспомнила?

— Вероятно, это постоянно присутствовало у тебя в подсознании.

— Нет. Вот о Хелен я действительно думала. После того, как я рассказала вам про нее по телефону, я снова восстановила все в памяти. — Смешок. — Доктор Делавэр, наверное, это была самая тупая собака на свете. Прожила тринадцать лет и так ничему и не научилась. Когда ей давали команду, она сидела на месте, высунув язык, и глупо таращилась. Эрик называл ее «высочайшее собачье слабоумие из водоворота идиотизма». Хелен ни с того ни с сего прыгала на него лапами и начинала его лизать, а он говорил: «Скотина, ну где твои мозги?» Но кончилось все тем, что Эрик ее кормил, выгуливал, убирал за ней. Потому что папа был все время занят, а маме ни до чего не было дела... Эта глупая тележка, которую он соорудил — она поддерживала жизнь Хелен. Отец уже давно собирался ее усыпить, но Эрик не хотел и слышать об этом. Но потом даже тележка перестала ей помогать. В конце концов Эрик, постоянно ругаясь, выносил ее на руках на улицу, чтобы она справила нужду. И вот как-то вечером он взял ее с собой в поход. Хелен выглядела жутко — десны гнили, шерсть выпадала клочьями. Но все же, когда Эрик выкатил ее на улицу, она казалась очень довольной — ну что-то вроде: «Ребята, меня ждет новое приключение!» Их не было всю ночь. Наутро Эрик вернулся один.

Стейси повернулась ко мне.

— Никто не обмолвился ни словом. А через несколько недель умерла мама.

Ее руки, словно сброшенные невидимым демоном, оторвались от руля и взлетели к лицу, закрывая его. Она подалась вперед, кладя лоб на рулевое колесо. Черный хвостик затрясся. Стейси стала похожа на мокрого щенка. Океан заглушал ее плач. Человек с металлоискателем, снова погрузившись в свой мирок, отошел еще ярдов на пятьдесят, нагнулся, шаря в песке.

Просунув руку в дверь, я положил ладонь Стейси на плечо. Девушка вздрогнула словно от отвращения, и я отдернул руку.

Я столько лет слушаю, как люди говорят мне о своей боли, и уже научился делать это профессионально. И все же мне до сих пор ненавистно это занятие. Я стоял и слушал, а Стейси дрожала и всхлипывала. Ее голос забирался все выше и выше и наконец перешел в пронзительный визг испуганной чайки. Вдруг девушка перестала трястись и умолкла. Ее руки метнулись вверх — словно поднялось забрало, открывая лицо. Но голова осталась опущенной. Стейси что-то пробормотала, прижимаясь губами к рулю.

Нагнувшись, я уловил одно слово: «исчезает».

— Что?

Она зажмурилась, открыла глаза, повернулась ко мне. Движения тяжелые, неуклюжие.

— Вы о чем? — сонно переспросила девушка.

— Стейси, что исчезает?

Она небрежно пожала плечами.

— Всё.

Мне не понравился ее смех.

* * *

Наконец мне удалось уговорить Стейси выйти из машины, и мы молча пошли по асфальту на север, вдоль берега. Человек с металлоискателем превратился в пульсирующую точку.

— Закопанные сокровища, — вдруг сказала Стейси. — Этот тип верит в них. Я видела его вблизи, ему лет под семьдесят, но он все собирает монетки... Послушайте, мне очень неловко, что из-за меня вы сюда приехали. Извините за хамство по телефону. Я взъелась на вас за то, что вы сотрудничаете с полицией. Вы имеете полное право заниматься тем, чем считаете нужным.

— Неприятности были неизбежны, — сказал я. — Твой отец дал добро, но тебя в известность не поставил. А если передумал, не предупредил меня.

— Я ни о чем не догадывалась. Отец очень завелся, когда к нему пришел с расспросами этот фараон. Папа терпеть не может, если что-то происходит помимо его воли.

— И все же я считаю, что мне лучше, отказаться...

— Нет, — остановила меня Стейси. — Из-за меня не надо идти на это. Я ничего не имею против — мне действительно все равно. Кто я такая, чтобы отнимать у вас заработок?

— Стейси, ничего страшного не произойдет...

— Нет, я настаиваю. Кто-то убил этого человека, и мы должны сделать все возможное, чтобы узнать, кто это сделал.

Мы.

— Ради торжества правосудия, — продолжала Стейси. — Ради общества. Кем бы он ни был, нельзя допустить, чтобы такое сходило с рук.

— Как ты относишься к доктору Мейту?

— Почти никак — ни хорошо, ни плохо. Доктор Делавэр, во время наших предыдущих встреч я никогда не была с вами до конца искренна. Не говорила о том, как плохи дела у нас в семье. Но это действительно так — мы почти не общаемся друг с другом. Мы живем вместе — существуем рядом. Но... нас ничто не связывает.

— Это началось с болезни твоей матери?

— Нет, раньше. Когда я была маленькой, а мама здоровой, нам, наверное, было очень весело вместе, но я ничего не помню. Не поймите меня превратно — я вовсе не хочу сказать, что она была мне плохой матерью. Она делала все, что нужно. Но я никогда не чувствовала... не знаю, объяснить словами это очень трудно. Мама словно была сделана из воздуха — ее никак не удавалось схватить... Я никак не могу решить, доктор Делавэр, как относиться к ее поступку. Отец и Эрик во всем винили Мейта, у нас дома стало главной темой обсуждение, какое же он чудовище. Но это неправда, они просто никак не могли признать правду: мама сама приняла это решение, ведь так?

Она повернулась ко мне, ожидая настоящего ответа, а не профессиональной реакции психолога.

— В конечном счете, так, — согласился я.

— Мейт просто был транспортным средством — мама могла бы выбрать кого угодно. Она ушла потому, что не хотела больше стараться. Она решила покинуть нас, не попрощавшись.

Обхватив грудь руками, Стейси ссутулила плечи, словно завязанная в смирительную рубашку.

— Конечно, — задумчиво произнесла она, — была еще боль, но...

Покусав губу, девушка покачала головой.

— Но что? — спросил я.

— Несмотря на боль, мама все время ела — а ведь раньше у нее была такая фигура. У нас в семье это было главным — фигура мамы, мускулатура отца. Они оба выбирали самые откровенные купальники. Мне было очень стыдно. Помню, однажды к нам пришла чета Маниту, а папа с мамой как раз были в бассейне... обнимались, ласкали друг друга. А доктор Маниту смотрел на них, словно поражаясь этой безвкусице. А я считаю, ничего такого в этом не было, верно? В том, что их так тянуло друг к другу. Отец любил повторять, что они старятся не так быстро, как остальные, и всегда останутся детьми. А потом мама просто... раздулась.

Стейси сделала шаг, тяжело опуская ногу, затем другую. Было видно, что она борется со слезами.

— Какой толк перебирать это снова и снова? Мама совершила этот поступок, теперь все позади... Я должна вспоминать только хорошее, правда? Потому что она была хорошая мать... Я знаю.

Она шагнула ко мне.

— Все говорят о том, чтобы закрыть прошлое, идти дальше. Но мне-то куда идти, доктор Делавэр?

— Это мы и должны выяснить. Для того я и здесь.

— Да. Для того вы и здесь.

Порывисто подавшись вперед, Стейси бросилась мне на шею. Ее руки вцепились в ткань пиджака. Вьющиеся волосы, пахнущие абрикосовым шампунем, защекотали мой нос.

Случайный наблюдатель наверняка подумал бы про роман на пляже. Врачу-психологу следовало немедленно отстранить девушку от себя.

Я пошел на компромисс, избежав полноценных объятий, просунув между нами одну руку. Другой ласково потрепал Стейси по плечу.

То, что до появления на сцене адвокатов называлось излечивающим прикосновением.

Задержав Стейси в объятиях ровно одно мгновение, я мягко отстранил ее от себя.

Она улыбнулась. Мы продолжили прогулку. Шагая в ногу. Я старался сохранять между нами некоторое расстояние, чтобы избежать случайного прикосновения рук.

— Колледж, — внезапно рассмеялась Стейси. — Вот о чем мы должны были говорить сегодня утром.

— Далеко не все твое будущее сосредоточено в колледже, но он является составной частью, — сказал я. — Частью того, куда идти.

— Очень маленькой. Так что я порадую папочку и подам документы в Стэндфорд. Если меня примут, буду учиться. А почему бы и нет? Одно место ничем не хуже другого. Я не избалованная дурочка и понимаю, что должна радоваться тому, что отец может мне позволить. Но ведь нам нужно поговорить и о многом другом, правда? Вы верите мне, что я больше не улизну? Мы можем встретиться завтра — если у вас есть время.

— Время у меня есть. Как насчет того, чтобы увидеться после занятий — в пять вечера?

— Отлично, — согласилась Стейси. — Спасибо, огромное вам спасибо... А сейчас мне пора домой. Папа будет звонить — вдруг он нашел Эрика? Только представьте: Эрик преспокойно вваливается в свою комнату в общежитии и начинает орать на отца за то, что прилетел.

Мы повернули назад.

Когда мы подошли к «Мустангу», Стейси сказала:

— Я говорила искренне — пожалуйста, не прекращайте помогать полиции. Подумайте о себе.

Милый ребенок.

Проводив взглядом ее машину, я с легким сердцем выехал на шоссе.

Глава 16

Когда я вернулся домой, Робин была на кухне. Она помешивала что-то в большой голубой кастрюле. Спайк устроился в углу, с довольным ворчанием обгладывая аппетитную косточку.

— Ты выглядишь усталым, — заметила Робин.

— Торчал в пробке.

Чмокнув ее в щеку, я заглянул в кастрюлю. Мелко нарезанная телятина, морковь, чернослив, луковица. Мне в нос ударил горячий аромат тмина и корицы, вышибив из глаз слезы.

— Кое-что новенькое, — сказала Робин. — Эта штука называется тахин. Рецепт узнала у того парня, что поставляет мне кленовые доски.

Зачерпнув варево, я подул на ложку и попробовал на вкус.

— Просто фантастика. Спасибо, спасибо, спасибочко!

— Есть хочешь?

— Умираю от голода.

— Не поспал, не поел. — Робин вздохнула. — Где ты попал в пробку?

Я рассказал о том, что встречался с пациенткой на пляже.

— Что-то чрезвычайное?

— Такая вероятность существовала. К счастью, все разрешилось.

Подхватив Робин под ягодицы, я усадил ее на стол.

— Это еще что такое? — шутливо возмутилась она. — Страсть среди кастрюль и сковородок, фантазия голодного мужчины?

— Как-нибудь потом. Если будешь себя хорошо вести. — Заглянув в холодильник, я отыскал початую бутылку белого вина и вытащил пробку. — Но сначала праздник.

— Что отмечаем?

— Ничего. И это самое главное.

* * *

Вечер прошел тихо. Майло больше не звонил, как, впрочем, и кто бы то ни было еще. Я попытался представить себе, какой была бы жизнь без телефона. Мы объелись телятиной и повеселели от вина. Мысль о том, чтобы заняться любовью, превратилась во что-то далекое и неопределенное. Мы были довольны настоящим.

Так и сидели мы на диване, держась за руки, не двигаясь, не обмениваясь ни словом. Вот что ждет нас в старости? Такая перспектива вдруг показалась мне бесподобной.

Потом, наверное, в воздухе что-то изменилось. Мы прикоснулись друг к другу, начали ласкать и целоваться. Скоро мы уже были обнаженные, переплетенные воедино, сползшие с дивана на пол, не обращающие внимания на ноющие колени и локти, затекшие мышцы, неудобные позы.

Закончилось все постелью. Потом Робин приняла душ и объявила, что пойдет работать. Я не возражал.

Она ушла в студию, а я устроился в удобном кожаном кресле, листая журналы под вкрадчивые звуки гавайской гитары. На какое-то время мне удалось все забыть, но затем я снова стал думать о Стейси. Об Эрике. Ричарде. Об угасании Джоанны Досс.

Я подумал было о том, чтобы позвонить завтра Джуди Маниту и узнать, не появились ли у нее какие-нибудь новые мысли. И сразу же отказался от этого. Возможно, Стейси сочтет такой звонок вмешательством в ее личную жизнь.

С ее слов я понял, что семейства Доссов и Маниту объединяет нечто большее, чем просто дружба соседей. Джоанна занималась с Бекки, Эрик бросил Элисон, Бекки и Стейси поссорились.

Боб смотрел на взаимное проявление нежности Ричарда и Джоанны с отвращением.

Джуди и Боб, занятые проблемами Бекки, все же не поленились надавить на Ричарда, чтобы тот связался со мной.

Со мной, поскольку не я занимался с Бекки, а Маниту ревностно охраняли свои семейные тайны. Бекки отдельно, а Стейси отдельно? Или решение приняла Бекки — Стейси только что рассказала об охлаждении их отношений. Бекки якобы даже перестала с ней разговаривать. Как бы ни обстояли дела на самом деле, лучше их не усложнять напрасно.

Сходив на кухню, я налил себе виски — слой в палец толщиной. В дополнение к вину это значительно превысило мою дневную норму спиртного. Виртуоз-гаваец выдал глиссандо, и я подумал о пальмах.

Допив виски, я налил еще.

* * *

В среду утром я проснулся с заслуженной головной болью, горечью во рту и не желающими разлипаться глазами. Робин уже встала, но аромата кофе я не уловил.

Постояв минуту в душе, я оделся, ни разу не упав, и пошел за утренней газетой. Робин так торопилась приступить к работе, что не забрала почту. Я сходил к ящику.

Первая страница сразу же бросилась мне в глаза.

ТАИНСТВЕННЫЙ ПОРТРЕТ ДОКТОРА СМЕРТЬ.

Неожиданное появление картины поднимает новые вопросы относительно убийства Элдона Мейта.

Санта-Моника. Грант Каглер, владелец художественной галереи на Колорадо-авеню, вечером обнаружил сюрприз, подброшенный ко входу. В плотную бумагу был завернут холст, написанная маслом копия знаменитой картины Рембрандта «Урок анатомии». Однако эта версия отличалась от оригинала тем, что на ней был дважды изображен недавно убитый «доктор Смерть» Элдон Мейт: в образах врача и трупа.

«Писал не мастер, — высказал свое суждение Каглер, — но человек довольно компетентный. Ума не приложу, почему картину подбросили именно мне. Я не поклонник репрезентативного искусства, хотя бытовые темы бывают очень занятными».

Дальше в статье цитировался «источник в полиции, пожелавший остаться неназванным», указавший на «любопытное совпадение картины с местом убийства Элдона Мейта, поднимающее вопросы касательно личности художника и причин, побудивших его подбросить портрет. Картина задержана до выяснения всех обстоятельств дела».

Я мысленно представил себе крепышей из полиции, прикидывающих, с какого бока надеть на холст наручники. Интересно, скоро ли Майло даст о себе знать. Я не успел допить кофе, как заверещал телефон.

— Полагаю, ты уже читал, — без предисловий начал Майло.

— Похоже, к нам приехал Зеро Толеранс.

— Я попробовал провести кое-какие изыскания на основе той статьи из денверской газеты. Толеранса никто не знает, помещение для выставки он ни у кого не арендовал, а самовольно захватил пустующий дом — большую индустриальную раковину, кишащую отбросами общества. Мне так и не удалось узнать, проживал ли Толеранс в Денвере. Местная полиция о нем никогда не слышала, а критик, написавший заметку, не смог вспомнить ничего помимо того, что Толеранс был похож на бродягу и отказался отвечать на вопросы — вообще не сказал ни слова, просто ткнул пальцем в холсты и ушел. Критик решил, что у него не все дома, поэтому и назвал его «потусторонним художником».

— Бродяга.

— Длинные волосы и борода. По словам мистера Критика, у Толеранса был кое-какой «примитивный» талант. В одном они сошлись с владельцем художественной галереи: репрезентативное искусство не их удел. Насколько я понял, в мире искусства это означает, что если ты умеешь рисовать, ты полный урод.

— Тогда зачем этот критик отправился на выставку Толеранса?

— Из любопытства. Он был заинтригован. Я так и не смог из него вытянуть, откуда он о ней узнал. Возможно, Толеранс прислал ему приглашение по факсу, а может быть, и не присылал. Больше о нем критик ничего не слышал и не имеет понятия, что сталось с картинами.

— Что ж, нам известно, куда попала одна из них, — заметил я. — Бородатый бродяга может быть тем самым, кого спугнула миссис Кронфельд. Или Донни Салсидо Мейтом.

— Мне это уже приходило в голову, — подтвердил Майло.

— Есть данные, где в то время находился Донни?

— Нет, но только не в тюрьме. Его заграбастали лишь через четыре месяца.

— Его мать говорила, он к тому времени жил на улице, — сказал я.

— Возможно, он подался на восток, перебрался в Колорадо, нашел пустующий дом и занялся живописью. Странно, мать не упомянула об этом таланте. С другой стороны, она вообще почти не говорила о сыне.

— Я связывался с мотелем, где она остановилась. Миссис Мейт уехала еще вчера. Значит, ты считаешь, что Донни сначала нарисовал, как его папашу потрошат, а затем решил воплотить это в жизнь?

— Вполне возможно, картины были еще одной попыткой установить связь с отцом. Быть может, Донни пытался показать свои работы Мейту, но тот его снова отшил.

— Зачем подбрасывать картину в галерею?

— Он художник, и ищет признания. Подумай, какое полотно он выбрал. Все остальные были просто портретами Мейта. На «Уроке анатомии» Мейт оказался на операционном столе.

— Смотрите, что я сделал с папочкой. Позерство.

— Как и записка. Как и сломанный стетоскоп.

— С другой стороны, — возразил Майло, — возможно, этот Толеранс — просто нуждающийся художник, и это был чисто рекламный трюк — воспользовавшись смертью Мейта, он попытался вдохнуть жизнь в умершую карьеру. В этом случае он своего добился — ему посвящены первые полосы газет, а у меня появилась дополнительная головная боль. Если этот тип завтра появится в телевизоре в компании агента и специалиста по рекламе, весь сценарий про психопатов можно рвать в клочья.

— Возможно, ты прав, — согласился я. — Мы все же в Лос-Анджелесе. Но если Толеранс не покажется на поверхности, это тоже кое о чем скажет.

Три секунды тишины.

— А пока картина отдыхает у нас, в помещении для хранения улик. Не хочешь на нее взглянуть?

Конечно, хочу. Репрезентативность — как раз мой удел.

Глава 17

— Очень недурно, но это не Рембрандт, — сказал я.

Майло провел пальцем по холсту. Мы с ним были в отделе по расследованию убийств и грабежей, на втором этаже административного здания в западной части Лос-Анджелеса. Несколько детективов, склонившихся над письменными столами, время от времени украдкой бросали на нас взгляды. Майло поставил картину на свой стол.

Шедевр Зеро Толеранса был выполнен в коричневых и черных тонах. Единственным светлым пятном розовела рука человека, лежащего на операционном столе, низведенная до сухожилий и связок.

Труп имел лицо Элдона Мейта. Даже посредственное дарование Толеранса не оставляло в этом никаких сомнений. Вокруг стола стояли семь мужчин в пышных одеждах, с жабо и козлиными бородками, взирающие на труп с академическим спокойствием. Прозектор — второй Мейт — в черном костюме с белым кружевным воротником, в высокой черной шляпе, со скучающим видом тыкал скальпелем рассеченную руку.

В оригинале гений художника позволил оторваться от жестокости сцены. В мазне Толеранса она вернулась назад. Сердитые буйные мазки, краски, наложенные очень толстым слоем и возвышающиеся над холстом остроконечными пиками.

Картина была небольшая — двадцать четыре на восемнадцать дюймов. Я ожидал увидеть что-нибудь более впечатляющее.

Умаление Мейта?

Подняв ворох листков с сообщениями, Майло дождем полил ими свой стол.

— Каглер, владелец галереи, теребит меня целый день.

Внезапно реализм стал ему нравиться.

— Вероятно, он получил предложение, — сказал я. — От кого-нибудь из тех, кто готов платить большие бабки за платье, перепачканное кровью.

Звонили телефоны, стучали клавиши компьютеров, кто-то смеялся. В помещении пахло подгорелым кофе и потом тренажерного зала.

— Еще меня приглашают принять участие в дешевых телешоу. А рано утром позвонил большой начальник и напомнил, что я должен держать язык за зубами.

— Толеранс добился популярности, — заметил я. — Интересно, надолго ли ему этого хватит.

— Ты хочешь сказать, не захочет ли он настоящего реализма?

Я пожал плечами.

— Что ж, — сказал Майло, — до сих пор он не допустил никаких оплошностей. — Он постучал по картине. — Ни одного отпечатка. Возможно, ты прав, и мы действительно имеем дело с умной головой, просчитывающей все наперед. — Майло развернул холст ко мне. — Взгляни на это. Никаких новых мыслей?

— В общем, никаких, — ответил я. — Бешеная ненависть по отношению к Мейту. Двойственное отношение. Это ты и без меня понял.

Зазвонил телефон Майло.

— Стерджис слушает... о, привет. — Лицо Майло просветлело, словно внутри зажглась лампочка. — Правда? Спасибо. Когда?.. Разумеется, более чем удобно. У меня тут доктор Делавэр... Да-да, отлично.

— Вот и говори после этого о карме, — сказал он, кладя трубку. — Это была Петра. Похоже, ей удалось нарыть что-то на Донни. Она едет в суд Санта-Моники, завернет сюда на десять минут. Встречаемся у входа.

Мы спустились вниз. Майло, закурив сигару, принялся расхаживать взад-вперед, а я размышлял о семействе Доссов. Вскоре подкатил черный «Аккорд» и остановился в запретной зоне. Из машины с присущей ей экономностью движений вышла Петра Коннор. До сих пор мне доводилось видеть ее исключительно в черных брючных костюмах. Сейчас на ней была какая-то обтягивающая шерстяная штуковина в синих тонах, подчеркивающая высокую стройную фигуру и на вид выходящая за рамки того, что может позволить на свою зарплату детектив второго разряда. На ногах Петры красовались черные ботинки на шнуровке. Черные волосы, как обычно, были острижены коротким клинышком, а на плече болталась черная сумочка из кожи такой фактуры, словно на нее пошла повидавшая все на своем веку куртка мотоциклиста. Под ладно скроенным пиджаком пистолета не было видно, так что он, вероятно, лежал в сумке.

Нездоровый сентябрьский свет на удивление шел ее коже цвета слоновой кости, подчеркивая острый подбородок, твердую складку губ, прямой нос. Петра Коннор обладала своеобразной сдержанной красотой, но что-то в ее облике предостерегало: «держись на расстоянии». Внимание, с которым Петра следила за выздоровлением Билли Стрейта, показало мне, что за пытливыми карими глазами скрыта внутренняя теплота. Однако это предположение ничем не подкреплялось; со мной Петра говорила только о делах, никогда не посвящая в личную жизнь. По-видимому, ей пришлось преодолеть много препятствий, чтобы попасть туда, где она сейчас находилась.

— Привет, — сверкнула холодной улыбкой Петра, и я понял, какого вопроса она от меня ждет.

— Как поживает наш мальчик?

— Насколько можно судить, просто замечательно. Круглый отличник; прошел тесты, а ему ведь еще целый год учиться. Просто поразительно, если учесть, что он, по сути дела, самоучка. Как ты сказал в самом начале, у него прирожденный дар к учебе.

— А что с язвой? — спросил я.

— Потихоньку зарубцовывается. Билли бурчит по поводу лекарств, но все-таки слушается врачей. У него появились друзья. Наконец-то. Тоже «творческие личности», говоря словами директора школы. Миссис Адамсон больше всего беспокоит, что вся жизнь Билли сосредоточена на учебе, книгах и компьютере.

— А она что бы предпочла?

— Вряд ли у нее есть какие-то конкретные мысли — просто она волнуется. По поводу того, все ли делает правильно. Похоже, миссис Адамсон чувствует себя обязанной регулярно докладывать мне. Она звонит каждую неделю.

— Что ж, ты для нее длинная рука закона, — пошутил я. Петра улыбнулась.

— Просто она очень полюбила Билли. Я постоянно твержу ей, чтобы она не беспокоилась, что все будет хорошо.

Она заморгала, ожидая услышать подтверждение своих слов.

— Совершенно правильно, — согласился я.

У нее на щеках появились розовые монетки.

— Так или иначе, вниманием Билли не обделен. Возможно, этого у него даже в избытке, если учесть, что по натуре своей он одиночка. Сэм приходит каждую пятницу; на выходные он увозит Билли в Венис. Итого целая неделя в школе, а потом два дня развлечений. Как тебе такой контраст?

— Обилие впечатлений. Уверен, Билли выдержит.

— И я тоже. Если возникнут какие-то проблемы, полагаю, можно будет тебе позвонить.

— В любое время.

— Спасибо. — Петра повернулась к Майло. — Извини, понимаю, ты ждешь вот это. — Из кожаной сумки появилась папка. — Вот данные на твоего мистера Салсидо. Как оказалось, нам эта личность известна. После принятия программы развития Голливуда комиссия мэрии под председательством члена совета Гольдштейн поручила нам в течение месяца проверить всех лиц без определенного места жительства. Мы создали так называемый «отряд по отлову бродяг», и в отчете этого отряда фигурирует ваш Салсидо. Ребята никого не задерживали, просто выявляли места скопления бомжей, выясняли, что у тех на уме. Если находили наркотики или узнавали про какое-то преступление, тогда кого-то задерживали, но в основном работа велась лишь для того, чтобы ублажить члена совета Гольдштейн.

Майло раскрыл папку.

— Салсидо жил в пустующем доме на пересечении Западной и Голливуда, — продолжала Петра. — В том, у которого фасад с фризом. Кажется, его выстроил для себя Луис Б. Майер или какой-то другой киношник. Впоследствии «ловцы» установили, что у Салсидо уже были нелады с законом, и отметили это в своем докладе.

— Деньги налогоплательщиков расходуются не зря. — Майло пролистал доклад. — Салсидо жил один?

— Раз не указано обратное, один.

— Тут написано, его обнаружили в «помещении, заваленном мусором».

— Как ты уже заметил, Салсидо утверждал, что работает, но не смог это доказать. Ребята обнаружили у него отклонения в психике, возможно, вследствие пристрастия к наркотикам, и предложили обратиться в больницу. Он наотрез отказался.

— Почему его не задержали?

— Без заявления владельца здания на то не было никаких оснований. Сегодня утром я туда заглянула, Салсидо там уже не было. Вообще никого не осталось. Теперь там полным ходом идет ремонт; затевается что-то крупное. Извини, это все.

— Что ж, это уже что-то. И на том спасибо, — сказал Майло. — Сидел один в заброшенном доме...

Я понял, что он думает про такой же дом в Денвере.

— Майло перевернул еще одну страницу.

— Физии его нет?

— "Ловцы" ходили без фотоаппаратов. Но загляни в самый конец. Пришел факс из тюрьмы округа Марин: фас и профиль, правда, ужасного качества.

Найдя фотографии, Майло посмотрел на них, затем передал мне.

Элдон Салсидо Мейт, поступивший в тюрьму для отбывания наказания, на шее бирка с номером. Неизменный взгляд исподлобья, заквашенный на жестком горячем блеске в глазах — следствии безумия или отсвета фотовспышки.

Длинные прямые волосы, гладко выбритый подбородок. Кожа светлая, как и говорила Гиллерма Салсидо. Круглое вялое лицо. Мелкие изнеженные черты, на которые заключение уже наложило свою печать. Преждевременные морщины. Юноша, стареющий слишком быстро.

И поразительное сходство с лицом трупа на операционном столе. Гиллерма Салсидо была права: Донни сын своего отца.

Майло снова заглянул в папку.

— Тут написано: Салсидо, по его собственным словам, работал в салоне татуировок на бульваре Голливуд, но в каком именно, он не смог вспомнить.

— Я заглянула в несколько подобных заведений, там его никто не знал. Однако из тюрьмы Марин сообщили, что Салсидо украшал росписью тела других заключенных, и это, вероятно, обеспечивало его безопасность.

— Безопасность от чего? — спросил я.

— Тюрьма живет по законам банды, — объяснила Петра. — Чужаку приходится очень плохо, если ему нечего предложить. Салсидо продавал свой талант, но, как говорят сотрудники тюрьмы, блатные не приняли его в свой крут, посчитав умалишенным.

— Татуировка, — задумчиво произнес Майло. — Наш мальчик любит рисовать.

Петра кивнула.

— Я уже читала про картину. Ты думаешь, это он?

— Резонное предположение.

— На что похожа эта картина?

— Я бы такую у себя в гостиной не повесил. — Майло захлопнул папку. — Ты ведь рисуешь, да?

— Ну что ты...

— Не стесняйся, я видел твои работы.

— Это все в прошлом, — отнекивалась Петра.

— Хочешь взглянуть?

Она сверилась с часами.

— А почему бы и нет?

* * *

Петра отставила картину на расстояние вытянутой руки.

Прищурилась. Повертела ее, изучила края. Положила на пол и отошла футов на десять, затем вернулась и снова осмотрела вблизи.

— Да он просто налеплял краску, — сказала Петра. — Похоже, работал очень быстро — не только кистью, но и мастихином... вот, взгляните... быстро, но не небрежно. Композиция очень неплохая, пропорции выдержаны в самый раз.

Она отвернулась от картины.

— Это только предположение, но я вижу работу человека, мечущегося между тщательной прорисовкой деталей и безудержным малеванием. Он досконально все продумал, но, взяв в руки кисть, быстро вошел в раж.

Нахмурившись, Майло посмотрел на меня.

— По крайней мере, — смущенно улыбнулась Петра, — мне так кажется.

— Что это значит? — спросил Майло. — Сначала осторожный, а затем сорвавшийся с цепи?

— То, что он такой же, как большинство художников.

— У него есть талант?

— Несомненно. Ничего поразительного, но он свое дело знает. И у него огромное честолюбие — вздумал переделывать Рембрандта.

— Рембрандт и татуировки, — заметил Майло.

— Если Салсидо своим ремеслом защитил себя в тюрьме от неприятностей, значит, он владеет им неплохо. Работать на теле очень трудно: необходимо чувствовать меняющуюся толщину эпидермы, сопротивление игле, движение...

— Осекшись, Петра залилась краской.

— Даже не собираюсь спрашивать, — улыбнулся Майло.

Она тоже улыбнулась.

— Я занималась этим в школе. Ладно, мне пора бежать. Надеюсь, от меня был какой-то толк.

— Я твой должник, Петра.

— Не сомневаюсь, мы скоро сквитаемся. — Перевесив сумку на другое плечо, она направилась к выходу. — Хотелось бы заверить тебя, Майло, что мы во все глаза высматриваем Салсидо, но ты знаешь, как обстоят дела... Извини, убегаю.

— Удачи тебе в суде, — бросил ей вдогонку Майло.

— К счастью, сегодня удача мне не нужна. Дело плевое, и в Санта-Монику переведено только потому, что здание районного суда закрыто на ремонт. Несимпатичный обвиняемый, неопытный общественный защитник, заваленный делами по уши. Сегодня меня ждет триумф! Была рада повидаться с тобой, доктор — будем болеть за нашего Билли.

Мы снова вернулись к столу Майло. За то время, что мы разговаривали с Петрой, к кучке сообщений добавился новый листок.

— Это опять специальный агент Фаско. Похоже, подброшенная картина пробудила и в нем жажду известности.

Скомкав листок, Майло повернулся к двери.

К нам направлялись детективы Корн и Деметри. Остановившись у стола, они посмотрели на него так, словно это была ограда, отделяющая их от свободы. Майло представил меня своим помощникам. Те ограничились сдержанными кивками. Очки Деметри сидели на носу криво, его лысина обгорела на солнце и шелушилась.

— Что случилось?

— Ничего, — ответил Деметри. Его голос был настолько низким, что казался обработанным с помощью электроники. — В том-то все дело.

Корн засунул палец за ворот. Его высушенные феном волосы резко контрастировали с тонзурой напарника.

— Никаких взбитых сливок с вишней, — сказал он. — Мы все утро проторчали рядом с домом Хейзелдена. Нашли садовника — отлично. Хейзелден заплатил ему за месяц вперед. Этот тип понятия не имеет, где сеньор, ему насрать, куда сеньор уехал. Корреспонденция Хейзелдена растет кучей в почтовом отделении Уэствуда, но без санкции прокурора нам ее не дадут. Вы хотите, чтобы мы получили санкцию?

— Да, — сказал Майло.

— Ладно.

— Стив, в чем проблема?

— Нет, никаких проблем.

Корн снова провел пальцем за воротником. Деметри снял очки и вытер их о край спортивной куртки.

— Ребята, не вешайте носы, — бодро произнес Майло. — Хейзелден распорядился оставлять почту до востребования — определенно он смылся. Так что ищите его. Как знать, возможно, это дело будет вашим.

Детективы переглянулись. Деметри перенес свой вес на левую ногу.

— Это при условии, что Хейзелден имеет какое-то отношение к смерти Мейта. Мы это обсуждали и пришли к выводу, что твердой уверенности нет.

— Это еще почему, Брэд?

— Нет никаких свидетельств этого. К тому же, в этом нет смысла. Хейзелден делал на Мейте деньги. Зачем ему убивать курицу, несущую золотые яйца? Мы решили, что Хейзелден устроил себе каникулы — возможно, его расстроило то, что он лишился своей курицы.

— Взял передышку, чтобы спокойно все обдумать, — добавил Майло.

— Точно.

— Диагноз «депрессия». И он решил поправить свое душевное здоровье где-нибудь на солнечном пляже.

Деметри посмотрел на Корна, ища у него поддержки.

— По-моему, разумное предположение, — сказал тот, стискивая зубы.

— Вокруг Мейта поднялась шумиха, возможно, Хейзелдену потребовалось время, чтобы разобраться в происходящем. Признайтесь, у вас нет никаких доказательств, что он в чем-то запачкан.

— Абсолютно никаких, — подтвердил Майло. — За исключением того, что этот стервятник, охотившийся за известностью, вдруг смылся в самый важный момент в жизни.

Молодые детективы молчали.

— Вот и отлично, — сказал Майло. — Так что раздобудьте ордер на выемку почты, посмотрите, не удастся ли вам ознакомиться и с его банковскими счетами. Быть может, найдете агентство путешествий, что подтвердит вашу версию о каникулах.

Новый обмен взглядами.

— Да, конечно, как скажете, — потупился Деметри. — Но мы решили сперва заглянуть в тренажерный зал. Столько времени торчали на улице, не было возможности позаниматься.

— Конечно. А потом выпейте по литру фруктового сока — в нем много витаминов.

— Да, еще, — сказал Деметри. — Эта картина — мы ее только что видели. Если хотите знать мое мнение — настоящее дерьмо.

— Сейчас все разбираются в искусстве, — усмехнулся Майло.

Глава 18

— Что теперь? — сказал я.

— Если эта парочка сможет составить приличный запрос на выдачу ордера, я взгляну на почту Хейзелдена. Но, что более вероятно, мне придется исправлять их грамматические ошибки. А пока я собираюсь проверить художественные галереи и салоны татуировки, выяснить, знают ли там Донни, под его собственным именем или как Толеранса. Раз он выбрал галерею в Санта-Монике, вполне вероятно, что он покинул Голливуд и устроился где-то в Уэстсайде. В Венисе достаточно заброшенных домов, и мне хотелось бы в них заглянуть.

— Ты отдаешь ему предпочтение перед Хейзелденом из-за картины?

— Из-за картины, а также потому, что у Донни были судимости. Но главное, Петра говорила о сочетании тщательной продуманности и психоза — что соответствует твоей гипотезе. А против Хейзелдена у нас пока лишь то, что он смылся. Очень даже возможно, что мои лентяи правы, и мы бегаем за ним напрасно, но пусть они это докажут. — Он встал. — Извини, пора уступить зову природы.

Майло поспешил в туалет, а я воспользовался его телефоном, чтобы узнать, не было ли для меня каких-либо сообщений.

За время моего пребывания в полицейском участке поступили два запроса от судей. Также звонили из конторы Ричарда Досса с просьбой немедленно связаться — это было меньше пяти минут назад.

Секретарша Ричарда — та самая, что вчера разговаривала со мной как со слугой — поблагодарила меня за то, что я ответил так быстро и вежливо попросила меня подождать одну секунду. Не успел ее голос затихнуть, как заговорил Ричард.

— Большое спасибо, — произнес он голосом, который я еще не слышал. Хриплым, дрожащим, неуверенным. Тихим.

— В чем дело, Ричард?

— Я нашел Эрика. Сегодня, в четыре утра, в студгородке. Он никуда не уезжал, просто сидел под деревом в уединенном уголке. Эрик провел там больше суток, но так и не объяснил, в чем дело. Он вообще не желает со мной разговаривать. Мне удалось усадить его в самолет и привезти в Лос-Анджелес. Эрик пропустит все экзамены, но на это мне наплевать. Я очень хочу, чтобы вы его посмотрели. Пожалуйста.

— Стейси об этом знает?

— Я догадывался, что вас будет беспокоить соперничество брата и сестры или как это там называется. Поэтому я спросил у Стейси, не возражает ли она, если вы посмотрите Эрика, и она без колебаний согласилась. Если хотите проверить, я сейчас попрошу ее взять параллельный телефон...

Неестественный голос человека, столкнувшегося с чем-то непреодолимым.

— Нет, Ричард, все в порядке, — заверил его я. — Эрика уже осматривал врач?

— Нет. На нем нет ни единой царапины. Меня беспокоит его психологическое состояние. Давайте как можно скорее займемся этим, хорошо? Это не Эрик. Он всегда был такой... Никогда не терял бодрости духа. Черт побери, мне не нравится, что с ним происходит. Когда мы с вами встречаемся?

— Привозите его сегодня. Но сначала, пожалуйста, покажите его врачу. Мы должны быть уверены, что со здоровьем у него все в порядке.

Молчание.

— Конечно. Как скажете. Вы хотите проверить что-нибудь конкретное?

— Убедитесь, что у него нет травмы головы, лихорадки и острого инфекционного заболевания.

— Хорошо, хорошо — когда?

— Давайте договоримся на четыре часа.

— Сейчас ведь еще нет и двенадцати...

— Если врач закончит раньше, звоните. Где Эрик сейчас?

— Здесь, прямо в конторе. Я оставил его в зале совещаний. С ним одна из моих секретарш.

— Он вам что-нибудь говорил?

— С тех пор как я его нашел, он не произнес ни слова. Сидит молча, как в трансе. Я с ужасом думаю, что то же самое было и с Джоанной. С этого все началось. Она замкнулась в себе.

— Вы трогали Эрика — какой у него мышечный тонус?

— Все в порядке, кататонии нет. Но он смотрит мне прямо в глаза, и я вижу, что его здесь нет. Эрик не желает со мной говорить. Он отгородился от меня стеной, и мне это совсем не нравится. И еще одно: я не хочу, чтобы о случившемся стало известно в Стэндфорде. Пока в курсе только этот китаец, его сосед по общежитию, и я объяснил ему, что в наших общих интересах не болтать языком.

Щелчок.

Вернулся Майло. Не успел он дойти до своего стола, как один из детективов, вынув из факса лист бумаги, передал его Майло.

— Взгляни, — сказал он, пробежав его взглядом. — Новое известие от агента Фаско. Настойчивый тип, ты не находишь?

Майло положил листок передо мной. Перепечатка статьи пятнадцатимесячной давности, опубликованной в газете Рочестера, штат Нью-Йорк.

Врач подозревается в попытке убийства

Полиция разыскивает Майкла Ферриса Берка, 38 лет, врача скорой помощи, подозреваемого в том, что он добавил комбинацию ядовитых веществ в кофе своего шефа, Селвина Рабиновича, председателя отделения скорой помощи медицинского центра «Юнитас» в Рочестере. Незадолго до случившегося Рабинович отстранил Берка от практики, обвинив его в «поведении, недостойном врача», что вызвало со стороны последнего завуалированные угрозы. Сделав один глоток кофе, Рабинович сразу же почувствовал себя плохо. Подозрение пало на Берка во-первых из-за угроз, а также потому, что отстраненный врач спешно покинул Рочестер. Из шкафчика в комнате врачей клиники «Юнитас» изъяты шприцы и ампулы, но полиция отказывается подтвердить, что они принадлежали Берку. В настоящее время Рабинович находится в больнице, его положение оценивается как стабильное.

Под статьей аккуратным почерком было дописано от руки: Детектив Стерджис, возможно, вы захотите узнать об этом подробнее.

Лем Фаско.

— Ну и что? — спросил Майло. — Какое это имеет отношение к Мейту?

— Берк, — задумчиво произнес я. — Почему эта фамилия кажется мне знакомой?

— Будь я проклят, если смогу тебе ответить. Сейчас я дошел до такой стадии, когда все начинает казаться знакомым.

Я внимательно прочел вырезку еще раз. Что-то в памяти щелкнуло.

— Где те данные, что я скачал из «Интернета»?

Выдвинув ящик, Майло, порывшись, достал распечатки. Я сразу же нашел то, что искал.

— Вот оно. Еще одно сообщение из штата Нью-Йорк. Буффало. Роджер Шарвено, специалист по респираторным заболеваниям, сознался в том, что убивал больных, находящихся в реанимации, затем отказался от своих слов. Через несколько месяцев он заявил, что находился под влиянием некоего доктора Берка, которого никто никогда не видел. Нет никаких данных о том, что кто-либо придал значение его словам, потому что Шарвено постоянно то делал признания, то отказывался от своих показаний, так что все решили, что он выдумал этого Берка. Но в действительности этот Берк в то время работал в Рочестере в каких-то семидесяти милях от Буффало, и у него тоже были неприятности. Берка обвинили в попытке отравления, а вскоре Шарвено умер от передозировки снотворного.

Майло с шумом выдохнул.

— Ладно, — сказал он. — Сдаюсь. Специальный агент Фаско добился встречи со мной. Хочешь присутствовать?

— Только если это будет быстро, — сказал я. — На четыре у меня назначена встреча.

— Что еще за встреча?

— Я буду заниматься тем, чему меня учили в медицинском колледже.

— Ах да, время от времени ты и об этом вспоминаешь?

Набрав номер, указанный Фаско в факсе, Майло стал ждать.

— Автоответчик, — сказал он. — Ого, сообщение специально для меня... Если меня заинтересовало его предложение, он меня ждет в ресторане «Морт Дели» на пересечении Уилшира и Уэллсли в Санта-Монике. Я его узнаю по скучному галстуку.

— Когда?

— Конкретное время он не указал. Фаско знал, что я позвоню как только получу факс, и он уверен, что приду. Обожаю, когда со мной так играют.

Майло стал надевать пиджак.

— В какой тональности?

— В до-миноре. "Д" как в слове «детектив». Или «дурак». Черт побери, этот «Дели» недалеко от пустующих домов в Венис. Ты как, едешь?

— Да, но только возьму свою машину.

— Ну конечно, — усмехнулся Майло. — Скоро ты захочешь отдельную тарелку и ложку.

Глава 19

С улицы «Морт Дели» представлял собой единственное окно из дымчатого стекла, в котором красовался плакат, обещающий большими красными буквами обед за 5 долларов 99 центов. Внутри все было желтым и алым. Тесные кабинеты с обилием черной кожи внутри, обои, созданные под влиянием оперения попугаев, и не слишком приятный аромат жареной рыбы, солений и перезрелой картошки.

Найти Леймерта Фаско оказалось очень легко, даже не понадобилось обращать внимание на тон галстука. Единственным посетителем помимо него была древняя старуха у входа, отправляющая в беззубый рот бульон ложку за ложкой. Сотрудник ФБР устроился в третьем кабинете от двери. Галстук был из серого твида — одного оттенка и фактуры с тканью спортивного пиджака, словно порожденный ею.

— Добро пожаловать, — сказал Фаско, указывая на лежащий перед ним сандвич. — Для Лос-Анджелеса грудинка приготовлена неплохо.

Лет пятьдесят, тот же скрежещущий голос.

— А где ее готовят лучше? — поинтересовался Майло.

Фаско улыбнулся, демонстрируя десны. Зубы у него были огромные, как у лошади, белые, как белье в гостинице. Короткие жесткие седые волосы спадали на лоб. Лицо вытянутое, в морщинах, подбородок агрессивный, крупный нос картошкой. Пожалуй, пятьдесят с большим хвостиком. Самые печальные карие глаза, какие мне только доводилось видеть, почти скрытые складками кожи. Широкие плечи и белые руки. Даже сидя Фаско излучал сдержанную силу.

— Вы хотите выяснить, откуда я родом? — улыбнулся он. — Сюда я прямо из Куантико. А перед тем я где только ни успел побывать. О том, как готовить грудинку, я узнал в Нью-Йорке — где же еще? Я провел пять лет в центральном управлении в Манхэттене. Мои рекомендации вас устраивают? В таком случае, прошу садиться.

Майло прошел в кабинет, я последовал за ним.

Фаско окинул меня взглядом с ног до головы.

— Доктор Делавэр? Замечательно. Моя диссертация не имела отношения к медицине. Теория личности. — Он ослабил узел галстука. — Спасибо за то, что пришли. Не буду оскорблять ваш интеллект, спрашивая, как идет расследование дела Мейта. Вы здесь потому, что, хотя и считаете встречу со мной пустой тратой времени, вы не в таком положении, чтобы отказываться от любой информации. Не желаете что-нибудь заказать, — или же предпочитаете сосредоточиться на главном, заряжаясь одним тестостероном?

— Вот как вы на самом деле относитесь к жизни? — спросил Майло.

Фаско снова продемонстрировал лошадиные зубы.

— Мне ничего, — сказал Майло. — Итак, что у вас на этого Берка? — Подошла официантка, но Фаско махнул рукой, отсылая ее. Перед ним рядом с тарелкой с сандвичем стоял высокий стакан с кока-колой. Сделав глоток, Фаско бесшумно опустил стакан.

— Майкл Феррис Берк, — сказал он так, словно прочел название поэмы. — Он похож на вирус СПИДа: я знаю, что он из себя представляет, знаю, что он делает, но никак не могу его схватить.

Эти слова Фаско произнес, не отрывая взгляда от Майло. У меня мелькнула мысль, не является ли упоминание СПИДа чем-либо помимо простой метафоры.

Выражение лица Майло говорило, что он ничего не заподозрил.

— Проблем у нас у всех хватает. Вы собираетесь говорить что-нибудь дельное или же ограничитесь одними афоризмами?

Не переставая улыбаться, Фаско протянул левую руку и достал папку кирпично-красного цвета толщиной не меньше двух дюймов, перетянутую бечевкой.

— Копия досье на Берна для вашего личного пользования. Точнее, досье на Раштона. В медицинском колледже он учился под именем Майкла Ферриса Берка, но при рождении он был Грантом Хьюи Раштоном. В промежутке были и другие фамилии. Этот человек любит создавать себя заново.

— Так что сейчас он может работать в Голливуде, — констатировал Майло.

Фаско пододвинул папку. Майло, поколебавшись, взял ее и положил между нами.

— Если хотите узнать краткую выжимку самого существенного, я к вашим услугам, — сказал Фаско.

— Продолжайте.

У него едва заметно дернулись веки.

— Грант Хьюи Раштон родился сорок лет назад в Нью-Йорке, в Куинсе. Родился доношенным, роды прошли без осложнений. В семье он был единственным ребенком. Его родители, Филип Уолтер Раштон, слесарь-инструменталист, двадцати девяти лет, и Лорен Маргарет Хьюи, двадцати семи лет, погибли в автомобильной катастрофе, когда сыну не было и двух лет. Маленького Гранта отправили в Сиракузы, где он воспитывался у бабки по материнской линии, Ирмы Хьюи, вдовы, в прошлом лечившейся от алкоголизма.

Фаско потер руки.

— Логика и психология говорят, что проблемы у Раштона начались с раннего детства, но найти документальные подтверждения этой теории оказалось очень трудно, потому что его никогда не показывали специалисту. Мне удалось отыскать школьные журналы с указанием на «проблемы с дисциплиной». Грант был малообщительным ребенком, так что найти сверстников, помнящих его по школе, оказалось трудно. Во время путешествия, предпринятого в Сиракузы несколько лет назад, мне посчастливилось поговорить с разными людьми, запомнившими его умным и способным, но отличавшимся тягой к подлости — в беседах постоянно звучало слово «коварный».

Он постучал указательным пальцем левой руки по его собрату на правой.

— Жестокое обращение с животными, издевательства над сверстниками, подозрение в кражах и хулиганствах, совершенных в округе. Из бабушки воспитатель получился никудышный, и Грант рос предоставленный самому себе. У него хватало ума никогда не попадаться — по крайней мере, мне не удалось найти никаких свидетельств того, что в юности он привлекался к ответственности. В школьном аттестате — копия есть в папке — нет никаких сведений о факультативных занятиях и наградах за учебу. Школу Грант окончил со средним баллом "Б", что, при его способностях, не представляло для него особого труда. Несколько «неудов» по поведению, но ничего серьезного. — Фаско повернулся ко мне. — Доктор Делавэр, вы занимались проблемами психопатов. Высокий коэффициент интеллекта часто бывает своеобразной защитой. Еще тогда Грант Раштон умел сдерживать свои порывы. Неясно, когда именно он дал себе волю, но когда ему было восемнадцать, пропала без вести четырнадцатилетняя девочка, жившая по соседству. Ее труп был обнаружен через два месяца в лесном массиве на окраине города. Он успел сильно разложиться, и точную причину смерти выяснить не удалось. И все же было установлено, что девушку ударили по голове, а потом душили. Также имел место половой акт, правда, без следов насилия.

— Раштона допрашивали? — спросил Майло.

— Нет. К тому времени, как был обнаружен труп девушки — ее звали Дженнифер Чэпел — Раштон уже закончил школу и завербовался в военно-морской флот. Прошел курс начальной подготовки в Калифорнии, в Оушнсайде, с почетом уволен в запас всего через два месяца. Информация в военных архивах оказалась очень расплывчатой. Мне только удалось выяснить, что Грант ушел в самоволку, и с ним решили распрощаться.

— И это значит с почетом? — спросил я.

— С теми, кто пришел в армию по своей воле, иногда поступают именно так. В то время, как Раштон учился в Оушнсайде, в миле от базы был найден рассеченный труп проститутки по имени Кристен Странк. И снова преступление осталось нераскрытым.

— Тот же вопрос, — сказал Майло. — Рассматривался ли Раштон в качестве подозреваемого?

Фаско покачал головой.

— И снова ответ: нет. Вскоре после увольнения в запас Грант Раштон погиб: автомобильная катастрофа на безлюдном шоссе в Неваде. Сгоревшая дотла машина, обугленный до неузнаваемости труп.

— Та же смерть, какой погибли его родители, — заметил я.

У Фаско загорелись глаза.

— И что вы предполагаете? — спросил Майло. — Подмена трупа?

— Обгоревшие останки пристально никто не исследовал — от трупа остались одни угли. Только много лет спустя, сравнивая отпечатки пальцев Раштона, взятые при поступлении на военную службу, с отпечатками Майкла Берка, я обнаружил подмену. К тому времени было уже слишком поздно выяснять, кто сгорел на самом деле. Владелец машины, бухгалтер из Таксона, ехал в Лас-Вегас вместе с женой. Машину угнали прямо у них на глазах, когда они остановились, чтобы перекусить в придорожном кафе.

— И все же есть предположения по поводу того, кто сгорел в машине? — спросил Майло.

Покачав головой, Фаско опять оглянулся через плечо.

— После катастрофы о Раштоне не было ни слуху ни духу полтора года. Полагаю, он взял себе новое имя, а может быть, и не одно, и отправился путешествовать. В следующий раз мне удалось зацепить его в Денвере, уже под именем Митчелла Ли Сартина. Он учился в колледже Рокки-Маунтин по специальности биология. Отпечатки пальцев указывают, что Сартин и Раштон — одно и то же лицо. Он устроился в частную охранную фирму, и у него сняли пальчики. На этот раз Раштон восстал из мертвых — настоящий Митчелл Сартин был похоронен двадцать два года назад в Боулдере. Внезапная смерть в возрасте трех месяцев от роду.

— Естественно, охранная фирма не имела никаких причин связываться с военно-морским архивом, — заметил Майло.

— Абсолютно никаких. Туда вообще брали на роботу настоящих шизофреников. Конечно, пальчики проверили по картотеке полиции, где их, разумеется, не было. Сартин устроился ночным сторожем в фармацевтическую компанию. Днем он ходил на занятия. Учился всего один семестр — на круглое «отлично». Естественные науки и курс рисования. Обнаженная человеческая натура.

— Рисование, — повторил я. — Вы это имели в виду, говоря о его таланте?

Фаско кивнул.

— Двое его бывших одногруппников вспомнили, что он очень хорошо рисовал — в основном карикатуры. Непристойности, портреты преподавателей, политических деятелей. Но в стенгазете Сартин не сотрудничал. Он вообще предпочитал ни к кому не примыкать.

Он сделал большой глоток.

— Пока Сартин учился в колледже Рокки-Маунтин, там исчезли две студентки. Одна впоследствии была найдена в горах, мертвая, изнасилованная и изуродованная. Местонахождение другой до сих пор неизвестно. Тогда Грант Раштон, он же Митчелл Сартин, впервые привлек к себе внимание правоохранительных органов. Сартина допрашивала полиция Денвера, так как его видели разговаривающим в кафе с одной из девушек за день до ее исчезновения. Но это была рутинная проверка; у полиции не возникло оснований копать глубже. Сартин не стал продолжать учебу в колледже и уехал из города. Исчез.

— И все это произошло в течение двух лет после окончания школы? — спросил я. — Ему тогда было только двадцать?

— Правильно, — подтвердил Фаско. — Не по годам развитый мальчик. Следующие несколько лет снова окутаны туманом. Доказать я это не могу, но я уверен, что через год он вернулся в Сиракузы. Навестил бабушку. Хотя его никто не видел.

— С бабушкой что-то случилось, — предположил Майло.

Фаско скривил рот, проведя рукой по белому кустарнику на голове.

— Однажды зимой, поздно ночью, бабушка наехала на своей машине на дерево и вылетела через лобовое стекло. Содержание алкоголя в крови оказалось чуть выше нормы, рядом с ней на сиденье лежала пустая бутылка из-под бренди. К тому времени, как тело нашли, оно уже успело окоченеть на морозе. Не было никаких причин сомневаться, что катастрофа стала следствием пьянства за рулем. Вот только бабушка предпочитала пить дома и никуда не выходила на ночь глядя. Машину водила очень редко. Никто не смог объяснить, куда она ехала в кромешной темноте в снежный буран и почему оказалась в глухом лесу в добрых пятнадцати милях от дома. Никто также не задался вопросом, почему, учитывая силу удара при столкновении, бутылка осталась на сиденье. Недвижимости Ирма Хьюи не оставила, дом ее был заложен. Счетов в банке у нее тоже не имелось. В доме полиция денег не нашла — ни цента, завалявшегося в банке из-под кофе. Что я нахожу очень странным, поскольку жила наша бабушка на пенсию, выплачивавшуюся после смерти мужа, и пособие социального страхования. Бывавшие у нее дома утверждали, что деньги у нее были — в пачках, перетянутых резинками. А еще через год Митчелл Сартин всплыл под именем Майкла Ферриса Берка и поступил на второй курс университета города Нью-Йорк на медицинский факультет. Представил справку о том, что отучился один год в государственном университете Мичигана — как выяснилось впоследствии, липовую — и имел средний балл 3,8. В Нью-Йорке этой справке поверили. Берк указал, что его возраст — двадцать шесть лет, в соответствии с новыми документами, которые он стибрил у ребенка, умершего в младенчестве в Коннектикуте. Но в действительности ему тогда было только двадцать два года.

— Похоже, Раштон погулял на деньги бабули, так? — заметил я. — Однако он не предъявлял права на ее пенсию и социальное пособие.

— Он умеет вести себя очень осторожно, — сказал Фаско. — Вот почему в его жизни есть периоды, которые мне так и не удалось проследить. Кроме того, многое из того, что я вам расскажу, не выходит за рамки гипотез и предположений. Но, доктор Делавэр, вы согласитесь, что с точки зрения психологии все сказанное мной не лишено смысла?

— Продолжайте, — подбодрил его я.

— Позвольте вернуться назад. В течение года, прошедшего между смертью Ирмы Хьюи и поступлением Майкла Берка в нью-йоркский университет, были зарегистрированы две серии убийств. В обоих случаях очень много общего с преступлением, совершенным в Денвере. Первая серия произошла в Мичигане. Началась через четыре месяца после того, как Митчелл Сартин покинул Колорадо. Три студентки подверглись нападению в окрестностях городка Ани Арбор. Все бегали вечерами по аллеям студенческого городка университета Мичигана. На двух напал сзади мужчина в маске. Он повалил их на землю, бил по лицу до потери сознания, насиловал, а потом резал острым ножом, возможно, скальпелем. Обе остались живы. Появившиеся случайные прохожие спугнули преступника, и он скрылся в кустах. Третьей девушке не повезло. Она пропала через три месяца после двух первых нападений, когда вызванная ими паника успела утихнуть. Ее обезображенное тело было обнаружено у пруда.

— Что именно сделал убийца с телом? — спросил я.

— Глубокие проникающие раны в области живота и таза. Несчастная была привязана за запястья и щиколотки к дереву толстой льняной веревкой. Груди отрезаны, с внутренней стороны бедер содрана кожа — типичная работа садиста. Внутреннее кровоизлияние от ударов по голове могло бы в конечном счете привести к летальному исходу. Но брызги крови из перерезанных артерий свидетельствовали о том, что жертва была еще жива, когда ее резали. Официальная причина смерти — кровотечение из шейной вены. Неподалеку были обнаружены куски синей бумаги, и полиция Энн-Эрбора установила их происхождение. Одноразовые медицинские халаты, использовавшиеся в то время в медицинском центре университета Мичигана. Следствием этого стали бесчисленные допросы медицинского персонала и студентов, но ничего серьезного так и не всплыло. Оставшиеся в живых студентки смогли описать нападавшего в самых общих чертах: белый мужчина, среднего роста, физически сильный. Он молчал и не открывал своего лица, но одна девушка разглядела полоску белой кожи между перчаткой и рукавом. Преступник делал удушающий захват сзади, затем валил жертву на землю и наносил удары по лицу. Три сильных удара один за другим.

Фаско ударил кулаком по ладони. Три громких гулких хлопка. Старуха, возившаяся с бульоном, не обернулась.

— "Расчетливый". Так охарактеризовала маньяка Шелли Сприн, одна из оставшихся в живых девушек. Мне посчастливилось встретиться с ней четыре года назад — через четырнадцать лет после нападения. Она замужем, двое детей, муж, любящий ее до безумия. Многочисленные пластические операции в значительной степени восстановили ее лицо, но если увидеть фотографии, сделанные до нападения, становится очевидно, что кое-какие последствия все же остались. Храбрая девчонка. Она была одной из немногих, кто согласился разговаривать со мной. Хотелось бы думать, что это ей хоть немного помогло.

— Расчетливый, — задумчиво повторил я.

— Так он ее бил — молча, методично, как машина. Шелли ни на мгновение не показалось, что им движет ярость, он все время держал себя в руках. «Будто выполнял привычную работу», — сказала она. Полиция Ани Арбора сделала все возможное, но снова никаких зацепок. Я имел роскошную возможность рассматривать дело в перспективе: сосредоточиваясь на молодых мужчинах лет двадцати-двадцати с небольшим, возможно, работающих в охранных фирмах или в медицинском центре, уехавших из города вскоре после случившегося и бесследно исчезнувших. Единственным человеком, подходившим по всем статьям, оказался некий Хьюи Грант Митчелл. Он работал в медицинском центре университета, санитаром в кардиологическом отделении.

— Грант Хьюи Раштон плюс Митчелл Сартин равняется Хьюи Грант Митчелл, — сказал я. — Судя по всему, ему надоело меняться личиной с покойниками.

— Совершенно точно, доктор Делавэр. Наш герой любит играть. Документы Митчелла были созданы из ничего. Рекомендация с предыдущего места работы — клиника в Фениксе, штат Аризона — как выяснилось, была липовой. Номер социальной страховки оказался совершенно новым. За комнату в общежитии в Ани Арбор Митчелл платил наличными.

Он не оставил после себя никаких документов. Воспоминание сослуживцев — был безукоризненным работником. Считаю, что переход от документов покойников к полностью фальшивым знаменует собой перемену в психологии. Упрочилась уверенность в себе.

Фаско отодвинул стакан и тарелку с недоеденным сандвичем.

— Не только это подводит меня к выводу, что Митчелл расширил сферу деятельности. Начал новую игру. За то время, пока он работал в кардиологическом отделении, неожиданно умерли несколько пациентов. Больных, но не смертельно; их состояние могло измениться в любую сторону. Никто ничего не заподозрил — до сих пор никто ничего не понял. И только я, проводя сейчас раскопки, обратил на это внимание.

— Он потрошит девушек и отправляет на тот свет тяжелобольных? — сказал Майло. — Разносторонняя личность. Лицо Фаско озарилось блаженством.

— Вы даже не представляете себе, до какой степени.

— Вы ворошите грязь, скопившуюся почти за двадцать лет, и об этом еще не просочилось ни слова. Это что, совершенно секретная операция Бюро? Или вы готовите материал для книги?

— Послушайте, — начал Фаско. Но затем его подбородок дрогнул, и он улыбнулся. Его глаза снова исчезли в складках кожи. — Секретная она потому, что мне не с чем выходить на открытое место. Прошло столько времени. А я занимаюсь этим всего три года.

— Вы говорили о двух сериях. Где произошла вторая?

— Здесь, в вашем Золотом штате. Во Фресно. Через месяц после того, как Хьюи Митчелл уехал из Ани Арбора, еще две девушки с интервалом в две недели были похищены во время пробежки. Обе были обнаружены привязанными к дереву. У обеих были раны, почти идентичные тем, которые были нанесены жертвам в Колорадо и Мичигане. Санитар одной из городских больниц по имени Хэнк Сприн уехал из города через пять недель после того, как был обнаружен второй труп.

— Сприн, — задумчиво произнес я. — Шелли Сприн. Он взял фамилию своей жертвы?

Фаско неприятно усмехнулся.

— Мистер Шутник. И снова ему удается ускользнуть. Хэнк Сприн работал в частной клинике в Бейкерсфилде, специализировавшейся на косметических операциях. Удаление кист и все такое. Для всех стало полной неожиданностью, что у трех пациентов после операций внезапно наступило осложнение и они умерли. Официальная причина: сердечный приступ, идеопатическая реакция на анестезию. Время от времени подобное случается, но только не три раза подряд на протяжении полугода. Широкий общественный резонанс привел к закрытию клиники, но к этому времени Хэнка Сприна и след простыл. А следующим летом в университете Нью-Йорка появился Майкл Берк.

— Длинный список трупов для двадцатидвухлетнего, — сказал я.

— Настолько способного, что он смог успешно закончить медицинский колледж. Берк зарабатывал на жизнь, работая ассистентом профессора биологии — в основном мыл ночью пузырьки. Но денег ему было нужно немного. Жил он в общежитии, к тому же, у него оставалось наследство бабушки. Закончил Берк колледж со средним баллом 3,85 — и, насколько я могу судить, высокие оценки он заслужил. Летом он работал санитаром в трех государственных клиниках Нью-Йорка. Берк подал заявление о приеме в десять колледжей, был принят в четыре и остановил свой выбор на университете штата Вашингтон в Сиэттле.

— За время его учебы были случаи исчезновений и убийств его однокурсниц? — спросил Майло.

Фаско облизал губы.

— Я не смог найти ничего определенного. Впрочем, недостатка в исчезнувших девушках нет. Это происходит по всей стране, и в большинстве случаев их тела так и не находят. Я уверен, что Раштон-Берк продолжал убивать, только теперь он делал это аккуратнее.

— Уверены? Маньяк-психопат не может просто так изменить свои привычки.

— Привычки он не менял, — возразил Фаско. — Изменилась форма выражения. Вот что выделяет Берка среди прочих серийных убийц. Он дает волю своим самым кровожадным стремлениям, но в то же время может быть очень осторожен. В высшей степени осторожен. Только подумайте, сколько ему понадобилось терпения, для того чтобы стать врачом. И вот еще что. Возможно, во время пребывания в Нью-Йорке Берк переключился с убийств и изнасилований на свое второе увлечение, возникшее в Мичигане и развившееся в Бейкерсфилде. Ему понравилось прекращать страдания больных. Знаю, это далеко не одно и то же, но между этими преступлениями есть кое-что общее: жажда власти. Игра в Господа Бога. Когда Берк близко познакомился с больницами изнутри, развлекаться в реанимационной палате для него стало проще простого.

— Каким образом Берк убивал всех этих людей? — спросил Майло.

— Существует много способов расправиться с больным так, чтобы это не вызвало никаких подозрений. Зажать нос, придушить, поиграть с капельницами, ввести суккинил, инсулин, калий.

— В тех трех клиниках, где Берк работал летом, происходило что-нибудь необычное?

— Когда речь идет о том, чтобы получить какую-нибудь информацию, Нью-Йорк — худший город на земле. Скажем так: мне удалось установить, что в тех местах, где работал Берк, произошло несколько сомнительных смертей. Если быть точным, тринадцать.

— Тут все это есть? — спросил Майло, указывая на папку.

Фаско покачал головой.

— Свои записи я ограничил только конкретными фактами. Никаких предположений. Полицейские отчеты, заключения о вскрытии и так далее.

— То есть, часть информации была добыта незаконным путем, так что ее нельзя будет использовать в суде.

Фаско промолчал.

— Ваша дотошность поражает, агент Фаско, — сказал Майло. — Имея дело с выпускниками Куантико, я привык сталкиваться преимущественно с ковбойским лихачеством.

Фаско снова продемонстрировал свои огромные белые зубы.

— Рад, что сломал сложившийся у вас стереотип, детектив Стерджис.

— Этого я не говорил.

Специальный агент подался вперед.

— Вы можете и дальше оставаться враждебным и недоверчивым. Но, честное слово, какой смысл вам строить из себя загруженного работой представителя местных правоохранительных органов, на которого давит большой плохой федерал? Вам часто предлагали подобную информацию?

— В том-то все дело, — усмехнулся Майло. — Когда что-то кажется слишком хорошим, чтобы быть правдой, на поверку так и оказывается.

— Замечательно, — сказал Фаско. — Раз вам не нужно это досье, отдавайте его назад. Желаю удачи в поисках того извращенца, кто прикончил доктора Мейта. Кстати, он начал отправлять людей в путешествие навстречу смерти приблизительно в то же время, когда Майкл Берк — Грант Раштон решил серьезно заняться медициной. Не сомневаюсь, Берк следил за деятельностью Мейта. Уверен, что похождения Мейта, широко освещенные средствами массовой информации, сыграли свою роль в том, что Майкл Берк стал убивать больных. Хотя, разумеется, Майкл начал шалить в реанимационных отделениях гораздо раньше. Его главной целью было убивать. — Он повернулся ко мне. — Вы не согласны, что то же самое применимо и к доктору Мейту?

Он начал называть Берка по имени. Отвратительная интимная близость, рожденная бесплодным расследованием.

— Вы считаете Мейта серийным убийцей? — спросил Майло.

Лицо Фаско оставалось безмятежно-непроницаемым.

— А вы нет?

— Кое-кто считал Мейта ангелом милосердия.

— Уверен, Майкл Берк мог вытянуть из кого-нибудь такое же признание. Но мы-то знаем, что происходило на самом деле. Мейт стремился к неограниченной власти над людьми. И Берк тоже. Вам известны шутки про врачей, строящих из себя Господа Бога. Так вот, эта парочка занялась этим на практике.

Майло потер крышку стола, словно пытаясь очистить кончики пальцев.

— Значит, Мейт вдохновил Берка, и тот отправился в Сиэттл и поступил в медицинский колледж. Этот парень любит путешествовать.

— Он только и делает, что путешествует, — согласился Фаско. — Однако вот что любопытно: до тех пор, пока Берк не перебрался в Сиэттл и не купил подержанный «Фольксваген»-фургон, у него официально никогда не было собственной машины. Как я уже сказал, вирус постоянно изменяется, и его никак нельзя ухватить.

— Кто умер в Сиэттле?

— Университет штата Вашингтон не пожелал открыть свои архивы. Официально ни в одной из клиник не было серий необъяснимых смертей пациентов. Но можно ли доверять такой информации? И, конечно же, недостатка в серийных убийствах не было.

— Значит, Берк вернулся к девушкам? А он случайно не тот самый «убийца у Зеленой реки»?

Фаско улыбнулся.

— Ни одно из преступлений у Зеленой реки не похоже на предыдущую работу Берка. Однако мне известны по меньшей мере четыре случая, заслуживающие более внимательного рассмотрения. Девушки с многочисленными ножевыми ранами, привязанные к дереву в глухих местах, и все это в радиусе ста миль от Сиэттл а. Все преступления не были раскрыты.

— Днем Берк орудует с капельницами в клинике, в свободное от работы время режет девушек, и еще каким-то образом умудряется учиться в медицинском колледже.

— Знаменитый Банди убивал, учась в юридическом колледже. Берк действовал гораздо осторожнее, хотя, как и большинство психопатов, со временем он начал расслабляться. Это едва не стоило ему диплома врача. Он с трудом сдал экзамены по научным дисциплинам, получил низкие оценки за врачебную практику и по общим показателям оказался в самом низу курса. Но все же ему удалось закончить колледж и устроиться в клинику ветеранов армии в Беллингэме. И снова мне не удалось ознакомиться с архивами клиники, но если выяснится, что во время дежурства Берка старые солдаты умирали слишком часто, я не свалюсь в обморок. Затем Берк работал в том же городе в скорой помощи, после чего перебрался назад в штат Нью-Йорк, устроился на высокооплачиваемую работу в клинику «Юнитас» и добавил к своему автоарсеналу еще одну машину.

— Но фургон оставил? — спросил я.

— Вне всякого сомнения.

— Какую машину? — спросил Майло.

Я понял, он гадает: БМВ?

— Трехлетний «Лексус», — сказал Фаско. — С моей точки зрения, скорая помощь — идеальное место для одиночки с отклонениями психики. Много крови и страданий, необходимо принимать решения в вопросах жизни и смерти, резать и зашивать, график дежурств плавающий — работаешь двадцать четыре часа подряд, затем несколько дней свободен. И что очень важно: с пациентами общаешься всего один раз в жизни, никаких долговременных связей. Берк мог продолжать свою игру многие годы, но он все же оставался психопатом, так что рано или поздно должен был проколоться. Что и произошло.

Майло улыбнулся. Он пятнадцать лет прожил вместе с врачом скорой помощи. Я слышал, как Рик с восторгом отзывался о свободе, следствии отсутствия долгосрочных привязанностей.

— Он решил отравить своего шефа, — сказал Майло. — В статье говорилось, что тот отстранил Берка за недобросовестное выполнение служебных обязанностей. Что за этим скрывается?

— У Берка появилась привычка не появляться на работе тогда, когда его ждали. Плюс плохие отношения с пациентами. Шеф — доктор Рабинович — говорил, что порой Берк вел себя с ними просто ужасно. Как правило, он был сама обходительность и сострадание, особенно с детьми. Но иногда его было не узнать — Берк срывался, обвинял больных в том, что те излишне драматизируют ситуацию или просто являются симулянтами. Он даже пытался выставить кое-кого из приемного отделения, требуя, чтобы они освободили место для тех, кто действительно болен. Постепенно такие выходки случались все чаще и чаще. Берка неоднократно предупреждали, но он просто отрицал все, в чем его обвиняли.

— Похоже, он потерял контроль, — заметил Майло, глядя на меня.

— Возможно, это стало следствием усилившегося напряжения, — сказал я. — Постоянная нагрузка на работе и лишь посредственная профессиональная квалификация. Постоянная критика со стороны более опытных коллег. А может быть, эмоциональная травма. Были ли у Берка нормальные отношения с какими-нибудь женщинами?

— Постоянных подруг он не заводил, хотя отличался красивой внешностью. — Потупившись, Фаско стиснул кулаки. — Это подводит меня к его новому увлечению. Насколько можно судить, зародилось оно гораздо позже. Еще в Сиэттле Берк очень сблизился с одной из своих пациенток. Капитан болельщиков студенческой команды. У нее обнаружили рак кости. Постепенно Берк стал проводить с ней все больше и больше времени.

— По-моему, вам не удалось ознакомиться с архивами клиники, — напомнил Майло.

— Не удалось. Но зато я встретился с медсестрами, вспомнившими Майкла. Никаких захватывающих подробностей, просто они утверждали, что он проводил очень много времени в обществе больной девушки. Их отношения закончились только с ее смертью. А через пару недель была найдена первая жертва, зверски изрезанная. В следующем году, уже в Рочестере, Берк сблизился с другой больной женщиной. Разведенной, лет пятидесяти с небольшим, в молодости была королевой красоты. У нее был рак мозга. Скорая помощь к ней приехала по вызову во время какого-то обострения. Берк вытащил ее с того света, затем четыре месяца навещал ее в больнице, бывал у нее дома после выписки. Он был у изголовья ее кровати, когда она умерла. Он сообщил о ее смерти.

— От чего она скончалась? — спросил Майло.

— От отказа дыхательных путей, — сказал Фаско. — При ее заболевании это вполне возможно.

— После ее смерти были вспышки нападений на женщин?

— В Рочестере — нет, но в радиусе двухсот миль в течение двух лет, проведенных Берком в клинике «Юнитас», время от времени исчезали бесследно девушки. В том числе, трое вскоре после смерти подруги Берка. Соглашусь с предположением доктора Дел авара о напряжении и горечи утраты.

— Двести миль, — задумчиво произнес Майло.

— Как я уже говорил, у Берка появились средства передвижения, — заметил Фаско. — В Рочестере он снимал дом на окраине. По словам соседей, жил очень замкнуто, порой пропадал на несколько дней. Иногда прихватив с собой лыжи или палатку — и фургон, и « Лексус» имели на крыше багажник. Майкл Берк находится в прекрасной форме и любит бывать на свежем воздухе.

— В этих пяти случаях исчезновения — тела так и не были найдены?

— До сих пор нет, — подтвердил Фаско. — Детектив, вы понимаете, что двести миль — это ерунда, когда есть приличные колеса. Берк содержал свои машины в самом лучшем виде — все сверкало и блестело. То же самое относится и к его жилищу. У этого парня страсть к чистоте и порядку. Дом его пах чистящими средствами, а кровать была заправлена ровно, будто по линейке.

— Как же все-таки его поймали на попытке отравить Рабиновича?

— Совершенно случайно. Берк совсем распустился, и в конце концов Рабинович отстранил его от дежурств. По словам Рабиновича, Берк посмотрел на него так, что у него мурашки побежали по спине. Через неделю Рабиновичу стало плохо. Как выяснилось, он принял цианид. Берк был последним, кого видели рядом с чашкой кофе Рабиновича, кроме секретарши, но она прошла испытание на детекторе лжи. Когда местные власти решили проверить на полиграфе и Берка, выяснилось, что он исчез. Впоследствии в шкафчике в комнате врачей были обнаружены иглы и ампула из-под пенициллина, а в ней следы цианида. Рабиновичу очень повезло, что он сделал только маленький глоток. Но даже несмотря на это он провел в больнице больше месяца.

— Берк оставил цианид в своем ящике?

— В ящике другого врача. Своего коллеги, с которым недавно повздорил. К счастью для последнего, у него оказалось железное алиби. Лежал дома с желудочным гриппом, никуда не выходил, полно свидетелей. Было подозрение, что его тоже отравили, но в конце концов все списали на грипп.

— Значит, в деле с отравлением против Берка у вас есть только то, что он смылся?

— Только это есть у полиции Рочестера. А у меня есть вот что. — Фаско указал на все еще завязанную папку. — И еще у меня есть Роджер Шарвено, квалифицированный специалист по респираторным заболеваниям. Полиция Буффало так и не удосужилась проверить сообщение о докторе Берке, но Шарвено в течение трех месяцев работал в «Юнитас» — тогда же, когда там работал и Берк. Шарвено упоминает о Берке и через неделю умирает сам.

— Почему полиция Буффало не проверила Берка? — спросил Майло.

— Будьте снисходительны, — улыбнулся Фаско. — Шарвено находился в возбужденном состоянии, его показания выглядели малоубедительными. На мой взгляд, это был человек с пограничным состоянием психики, а может быть, даже просто полный шизофреник. Он издевался над полицией Буффало целый месяц — делал признание, отказывался от своих показаний, потом намекал, что кое-кого из больных он действительно убил, но не всех. Созывал пресс-конференции, менял адвокатов, все больше и больше походил на сумасшедшего. Находясь в предварительном заключении, Шарвено объявлял голодовку, притворялся немым, отказывался показаться врачам-психологам. К тому времени, как он рассказал о Берке, им уже были сыты по горло. Но лично я уверен, что Шарвено знал Майкла Берка. И Берк имел на него какое-то влияние.

— Зачем Берку было рисковать, открываясь такому неуравновешенному человеку, как Шарвено? — спросил я.

— А я вовсе не говорю, что Берк ему исповедовался или отдавал прямые приказания. Я же сказал: имел на него какое-то влияние. Все могло быть едва уловимым — простое замечание тут, фраза там. Шарвено отличался крайней пассивностью, неуверенностью в себе, внушаемостью. А Майкл Берк — та самая пробка, что подходит к этому отверстию. Подчиняющий окружающих, манипулирующий людьми, в своем роде харизматичный. Не сомневаюсь, Берк знал, за какие ниточки дергать.

— Подчиняющий окружающих, манипулирующий людьми, умеющий обделывать грязные делишки, не вызывая подозрений, — сказал Майло. — И что дальше, он выдвинет свою кандидатуру в борьбе за государственную должность?

— Вы бы ужаснулись, ознакомившись с досье на тех, кто заправляет нашей страной.

— Бюро по-прежнему продолжает следить за государственными чиновниками всех рангов, не так ли?

Улыбнувшись, Фаско промолчал.

— Даже если ваш мальчик действительно является олицетворением зла, какое это имеет отношение к Мейту? — спросил Майло.

— Опишите раны на теле Мейта.

Майло рассмеялся.

— А давайте вы расскажете нам, какими, по-вашему, они должны быть. — Фаско уселся поудобнее, развернувшись боком и положив руку на спинку кресла.

— Разумно. Предположу, что Мейта сначала оглушили, вероятно, сильным ударом сзади по голове. Или удушающим захватом. В газетах сообщалось, что его труп был обнаружен в фургоне. Если это так, налицо некоторое несоответствие с привычкой Берка привязывать свои жертвы к деревьям. Однако пустынная дорога в лесу как раз в его духе. Конечно, она не такая безлюдная, как те глухие места, где он совершал преступления раньше, но это вполне соответствует возросшей самоуверенности. А Мейт к тому же был человеком известным. Подозреваю, что Берк заманил Мейта на встречу, скорее всего, изобразив заинтересованность его деятельностью. Из того, что мне известно о Мейте, эффективнее всего было бы воззвание к его честолюбию.

Он умолк.

Майло ничего не ответил. Его рука как бы случайно легла на папку. Нащупала бечевку. Медленно потянула за узелок.

— Как бы Берк ни устроил встречу, не сомневаюсь, что он загодя ознакомился с местом действия, разведал интенсивность движения на окрестных дорогах, оставил где-то рядом свою машину — так, чтобы до нее можно было дойти пешком. Правда, в его случае это расстояние измеряется милями. Скорее всего, машину Берк оставил где-то к востоку от места преступления, потому что в этом случае у него было бы несколько путей отступления. Живя в Лос-Анджелесе, Берк не мог обойтись без своих колес, так что он обязательно зарегистрировал машину под своей новой фамилией. Однако остается только гадать, воспользовался ли он собственной машиной или же украл чужую.

— Полагаю, вы прочесали архивы департамента транспортных средств, проверив все комбинации фамилий Берк, Раштон, Сартин, Сприн и так далее?

— Ваше предположение соответствует действительности. Все безрезультатно.

— Вы собирались высказать свои догадки относительно ран.

— "Догадки", — улыбнулся Фаско. — Жестокие, но точные, нанесенные хирургическим скальпелем или чем-то таким же острым. Возможно, имели место геометрические узоры.

— Что вы хотите сказать? — постарался как можно небрежнее произнести Майло.

— Вырезанные на коже геометрические узоры. Впервые Берк сделал такие в Анн Арбор, расправляясь с последней жертвой. Аккуратные алмазы-ромбы, нарезанные в области таза. Увидев надрезы, я подумал: это его своеобразный юмор. «Алмазы — лучшие друзья девушек». Но издеваясь над одной из жертв во Фресно, Берк сменил рисунок. Теперь это были круги. Так что не могу сказать, что это значит. Ясно только одно: наш мальчик любит поиграть.

— Во Фресно были два трупа, — напомнил я. — Только на одном были вырезаны геометрические узоры?

Фаско кивнул.

— Возможно, во втором случае Берка кто-то спугнул.

— А может быть, — сказал Майло, — с этими девушками расправился не он.

— Ознакомьтесь с досье и решайте сами.

Подвинув стакан, Фаско прикоснулся к недоеденному сандвичу.

— У вас есть еще что-нибудь?

— Только то, что улик почти не было. Берк обожает убирать за собой. А убийство Мейта имело для него особое значение: это был синтез двух предыдущих видов развлечений. Кровавая работа мясника и псевдо-эвтаназия. В газетах сообщалось, что Мейта запихнули в собственную машину смерти. Это правда?

— Псевдо-эвтаназия?

— Как можно говорить об этом всерьез? — внезапно с жаром воскликнул Фаско. — Вся эта болтовня о праве на смерть, о прекращении страданий... До тех пор пока мы не сможем проникнуть в голову умирающего и прочесть его мысли, речь может идти только об убийстве. — Он попытался улыбнуться, но у него получилось что-то вроде оскала. — Узнав о картине, я понял, что должен действовать более настойчиво. Берк любит рисовать. Его дом в Рочестере был набит книгами по искусству и альбомами с набросками.

— Насколько он хорош? — спросил я.

— Выше среднего. Я сфотографировал кое-какие его работы. Все они вот здесь. Но не ждите от меня ничего конкретного, постарайтесь сами понять общую картину. Я сделал сотни психологических портретов, но всякий раз я что-то упускаю.

— Ваше увлечение Берком выходит за рамки составления психологических портретов, — заметил я.

Фаско непонимающе уставился на меня.

— То есть?

— Похоже, вы занялись им всерьез.

— В настоящее время моя работа отчасти состоит в обстоятельном расследовании холодных дел. — Он повернулся к Майло. — Вы должны в этом разбираться.

Развязав бечевку, Майло раскрыл папку. Внутри были три черных скоросшивателя, помеченные цифрами I, II и III. Взяв первый, Майло раскрыл его на странице с пятью фотографиями.

В левом верхнем углу: цветной снимок десятилетнего Гранта Хьюи Раштона в футболке с эмблемой школы. Нос картошкой, коротко остриженные светлые соломенные волосы. Красивый, в духе героев картин Нормана Рокуэлла. Вот только мальчуган не улыбался, глядя в объектив фотоаппарата. Он отвел взгляд в сторону, сжав губы в тонкую горизонтальную полоску, которую можно было бы считать просто ни к чему не обязывающей, но это было не так.

Ярость. Холодная ярость, а фоном ей... пугливость? Эмоциональная неопределенность? Глаза раненого затравленного зверя. Или слова Фаско разбудили мое воображение?

Дальше: снимок старшеклассника. В восемнадцать лет Грант Раштон выглядел более спокойным. Симпатичный юноша в клетчатой рубашке, лицо повзрослело, но осталось приплюснутым, черты симметричные. Светлая кожа, только в складках между ноздрей и щекой чернеет след от прыща. Волевой квадратный подбородок, плотно сжатые губы, чуть приподнятые в уголках. Волосы Гранта-подростка, чуть потемневшие, но по-прежнему светлые, ниспадали до плеч. На этот раз он принял вызов и смотрел прямо в объектив — уверенный, скорее даже дерзкий. По утверждению Фаско, к этому времени Раштон уже успел совершить безнаказанное убийство.

Под детскими снимками красовалось бородатое лицо Хьюи Митчелла с удостоверения охранного агентства. Густая борода лопатой цвета меха норки контрастировала с грязно-белокурыми волосами. Спускавшаяся ровным валком скошенного сена, прерываемым лишь узкой щелью рта, от щек до верхней пуговицы рубашки, она делала всяческие попытки сравнения с предыдущими снимками совершенно бесполезными. Волосы Митчелл отрастил еще длиннее; забранные в хвостик, они спадали на правое плечо.

Бледные глаза сузились, стали жестче. У меня мелькнула мысль, что это следствие затаенной обиды на все человечество. Антропометрические данные: рост пять футов десять дюймов, вес сто восемьдесят фунтов, светлые волосы, голубые глаза.

В нижнем ряду были две фотографии Майкла Берка, доктора медицины. На первой, переснятой с водительских прав, выданных в Нью-Йорке, борода сохранилась, но, остриженная и ухоженная, превратилась в темную полоску шириной в дюйм, оттеняющую массивную голову. Изменилась и прическа — подровненные бритвой, уложенные феном волосы не доходили до ушей. К этому времени Берку было уже за тридцать, и на его лице появились первые признаки приближающейся старости. Волосы поредели, щеки вокруг рта покрылись морщинками, под глазами набухли мешки. В целом приятный мужчина, внешне совершенно непримечательный.

Теперь, согласно данным, его рост был пять футов девять дюймов, вес — сто шестьдесят пять фунтов.

— Он усох на дюйм и похудел на пятнадцать фунтов? — спросил я.

— Или солгал транспортному департаменту, — возразил Фаско. — Так все поступают.

— Вес свой люди уменьшают часто, но рост, как правило, никто не занижает.

— К Майклу нельзя подходить с общей меркой, — сказал Фаско. — Обратите внимание, в правах указано, что у него карие глаза. В действительности они зеленовато-голубые. Несомненно, Берк как-то обманул сотрудника, выдававшего права — или он что-то скрывал, или просто решил позабавиться. На удостоверении клиники «Юнитас» глаза у него снова голубые.

Я взглянул на последнюю фотографию.

Майкл Ф. Берк, доктор медицины, управление скорой помощи.

Чисто выбрит. Квадратный подбородок, еще более массивный. Волосы поредели, но стали длиннее и прилизаннее. Похоже, на этот раз Берк довольствовался простой расческой.

Я сравнил последний снимок с фотографией Гранта Раштона в старших классах школы, ища сходство. Вроде бы одинаковая структура кости. Глаза той же формы, но все же о полном сходстве говорить нельзя. Борода Хьюи Митчелла скрывала все. Челка Раштона и открытый лоб Берка придавали их лицам совершенно разный вид.

Пять лиц. Я бы ни за что не связал их вместе.

Закрыв скоросшиватель, Майло убрал его в папку. По-видимому, Фаско ждал какого-то отклика. Мы молчали, и он обиженно схватил стакан.

— Что-нибудь еще? — спросил Майло.

Фаско покачал головой. Взяв салфетку, он завернул в нее недоеденный сандвич с грудинкой и убрал его в карман пиджака.

— Вы остановились в федеральном здании? — спросил Майло.

— Формально да, — подтвердил Фаско, — но только в основном я в разъездах. Я записал номер телефона, автоматически передающий сигнал мне на пейджер. Мой факс включен двадцать четыре часа в сутки. Если что, не стесняйтесь.

— И далеко вы ездите?

Куда заводят дела. Как я уже сказал, я занимаюсь не только Майклом Берком, хотя действительно именно ему в основном посвящены мои мысли. Сегодня вечером я вылетаю в Сиэттл. Хочу посмотреть, может быть, университет штата Вашингтон окажется более сговорчивым. А также взглянуть на нераскрытые преступления; быть может, мне удастся что-нибудь накопать. Вся страна считает Северо-Западное побережье Тихого океана столицей серийных убийц всего мира; маньяк с Зеленой реки так и не найден — в Вашингтоне не любят, когда им напоминают об их неудачах.

— Счастливого пути, — сказал Майло.

Фаско вышел из кабинета. Ни портфеля, ни сумки у него не было. Из кармана пиджака выпирал сандвич. Как выяснилось, особым ростом агент ФБР не обладал: пять футов восемь дюймов, длинное туловище на коротких кривых ногах. Его пиджак был расстегнут, и я разглядел несколько ручек в кармане рубашки и сотовый телефон с пейджером на поясе. Оружия, похоже, у него при себе не было. Пригладив седые волосы, Фаско прихрамывая вышел из ресторана. У него был вид усталого старого торговца, недовольного сорвавшейся сделкой.

Глава 20

Мы с Майло остались в кабинете.

Официантка о чем-то разговаривала со старухой. Майло сделал ей знак, но она подняла руку, прося подождать.

— Как в раз в духе федералов — оплачивать счет этот Фаско предоставил нам.

— Грудинка ему понравилась, однако он к ней почти не притронулся, — заметил я. — Наверное, у него в печенках сидит что-то другое.

— Например?

— Отчаяние. Фаско уже давно занимается этим делом — он обиделся, когда я сказал, что он помешался на Берке. Порой это приводит к тоннельному зрению. С другой стороны, уж слишком многое подходит.

— Что — " геометрия "?

— Убийца с медицинским образованием и художественным даром, сочетающий так называемую «эвтаназию» с кровавой расправой. К тому же, Фаско очень точно предположил подробности убийства Мейта, вплоть до стремительного усыпления и тщательного заметания следов.

— Возможно, произошла утечка из нашего департамента.

К нам подошла официантка.

— Обо всем уже позаботились, сэр. Тот седовласый джентльмен.

— Действительно джентльмен. — Майло протянул ей десятку.

— О чаевых он тоже позаботился.

— Что ж, теперь о них позаботились дважды.

Официантка просияла.

— Спасибо.

Когда она ушла, я сказал:

— Вот видишь, ты был к нему несправедлив.

— Привычка... Ладно, значит, хоть часть налогов, которые я плачу, вернулись ко мне... Да, сходство есть, но с убийцами-психопатами такое бывает часто, верно? Репертуар У них ограничен: оглушил, застрелил, зарезал. Но до полного соответствия очень далеко. Начнем с главного: Мейт не молодая девушка и его не привязывали к дереву. Фаско может сочинять сколько ему вздумается, но, хоть он и квалифицированный психолог, в итоге все сводится к его чувствам. Ну а куда приведет Берк меня? Ты предлагаешь мне начать гоняться по всей стране за призраком, которого Бюро не может схватить за руку уже три года? Предпочту что-нибудь поближе к дому.

Он погладил папку.

— Если я откажусь сотрудничать с Фаско, он пожалуется начальству, и меня обвинят в том, что я срываю совместную работу. Пока что Фаско предпочитает общаться напрямую.

В ресторан ввалилась ватага ребятишек в черном, занявших кабинет у входа. Я услышал слово «бастурма», произнесенное так, словно это была кульминация чего-то.

— Нитраты для подрастающего поколения, — пробормотал Майло. — Хочешь сделать мне большое одолжение? Не бойся, я не собираюсь втянуть тебя в конфликт со своим клиентом. — Он похлопал по папке. — Просмотри это. Ты сможешь найти здесь что-нибудь интересное. Я отнесусь к этому гораздо серьезнее... Художник. Берк рисует, но не пишет маслом. У нас есть подозрения насчет того, кто написал тот шедевр... Итак, ты не возражаешь?

— Вовсе нет.

— Спасибо. Ты поможешь мне выкроить время для веселого развлечения.

— Это еще какого?

— Пройдусь по местам скопления бомжей в Венисе. Так сказать, фараон на отдыхе.

Встав, он направился к выходу.

— Агент ФБР с дипломом доктора философии. Плохой тип с дипломом доктора медицины. А я — скромный магистр. Нехорошо, я чувствую себя человеком второго сорта.

Домой я и папка вернулись около трех. Машина Робин исчезла, почту из ящика никто не вынимал. Сварив кофе, я выпил полторы чашки и, захватив папку в кабинет, связался со своей секретаршей.

Та сообщила о звонке от Ричарда Досса и передала, что Эрик уже освободился и в четыре часа будет у меня. Его осмотрел доктор Роберт Маниту. Если у меня будет время, я должен ему перезвонить.

Секретарша Досса оставила номер Маниту, и я быстро его набрал. Медсестра говорила в трубку телефона запыхавшимся голосом. Мое имя не произвело на нее никакого впечатления. Она попросила меня подождать. Слава богу, на этот раз в трубке не было музыки.

Я ни разу не встречал Боба Маниту, даже не разговаривал с ним по телефону, и знал его только по семейным фотографиям в посеребренных рамках в кабинете Джуди.

Наконец в трубке послышался четкий голос:

— Говорит доктор Маниту. Кто это?

— Доктор Делавэр.

— Чем могу служить?

Отрывисто и резко. Неужели его жена ни разу не упоминала, что работает со мной?

— Я психолог...

— Я знаю, кто вы такой. Эрик направляется к вам.

— Как у него со здоровьем?

— Все замечательно. Это ведь вы предложили, чтобы я его осмотрел, так? — Каждое слово звучало так, словно его протащили по битому стеклу. Каждое было наполнено неприкрытым обвинением.

— Я подумал, так будет лучше, учитывая, через что Эрику пришлось пройти, — сказал я.

— А через что именно, по-вашему, ему пришлось пройти?

— Ну, во-первых, он до сих пор не может оправиться от потрясения, вызванного смертью матери. По словам его отца, поведение Эрика было необычным. Он исчез без объяснений, отказывался разговаривать...

— С речью у Эрика все в порядке, — оборвал меня Маниту. — Он только что разговаривал со мной. Сказал, что все случившееся — чистейшей воды вздор, и я с ним полностью согласен. Помилуйте, он же студент. В этом возрасте молодые люди способны на любые безумства — разве вы сами не были таким?

— Его сосед по комнате был настолько встревожен...

— Значит, парень решил в кои-то веки не быть идеальным. Мне казалось, уж вы-то должны были бы критически отнестись к первоисточнику, прежде чем позволить втянуть себя в эту истерию.

— К какому первоисточнику?

— К Ричарду, — сказал Маниту. — Его жизнь — это один сплошной рационализм, черт побери. И все семейство у них такое — ничего случайного, все разложено по полочкам.

— Вы утверждаете, Ричард излишне драматизировал...

— А вот этого не надо, — остановил меня он. — Не жонглируйте моими словами. Проклятие, да, все Доссы привыкли разыгрывать спектакли. Строя новый дом, они должны были подумать о том, чтобы возвести места для зрителей.

— Не сомневаюсь, вы хорошо знакомы с этой семьей, — поспешил заверить его я. — Но учитывая то, что произошло с Джоанной...

— То, что произошло с Джоанной, стало настоящим адом для бедных ребят. Но, сказать по правде, главная проблема у нее была с психикой. Только и всего. Со здоровьем у Джоанны все было в полном порядке, черт возьми, вот только она сама решила отключиться от жизни, объесться до смерти. Джоанна сошла с ума. Вот почему она связалась с этим шарлатаном, который помог ей довести дело до конца. Всему виной глубочайшая депрессия. Я не психиатр, но даже я могу поставить точный диагноз. Я предлагал Джоанне обратиться к психиатру, но она упорствовала. Если бы Ричард послушал меня и отправил бы свою жену в соответствующее учреждение, она, вероятно, была бы сейчас жива, и ее детям не пришлось бы переживать весь этот кошмар.

Маниту говорил не очень громко, но я поймал себя на том, что отставил трубку от уха.

— Желаю вам всего хорошего, — сказал он. — Мне пора бежать.

Щелк. Но его ярость осталась висеть в воздухе, резкая, как осенний смог.

Вчера, побеседовав со Стейси на берегу, я решил не звонить Джуди. Испугался, что отношения между семействами Маниту и Доссов выходят за рамки соседей, играющих вместе в теннис. Теперь мое любопытство разгорелось с новой силой.

Ее Эрик, моя Элисон, затем Степей и Бекки...

У Бекки были проблемы с учебой, и с ней занималась Джоанна. Затем, когда Джоанна уже не могла уделять ей время, Бекки снова скатилась на "Д"... Быть может, Боб разозлился на то, что ему дали от ворот поворот?

Бекки так похудела, что от нее остались кожа да кости. Она лечилась у психолога, потом в свою очередь пыталась лечить Стейси. И вдруг остыла к ней.

Эрик бросил Элисон. Еще одна причина для обиды?

Боб Маниту мстит за разбитое сердце дочери? Нет, тут что-то большее. К тому же, жена не разделяет его неприязнь к Доссам. Джуди направила Стейси ко мне, потому что беспокоилась за девочку... Еще один пример столкновения мужской нетерпимости с женским сочувствием? Или сострадание Боба оказалось разбитым его неспособностью вытащить Джоанну из того, что он считал лишь «глубочайшей депрессией»? Иногда терапевтов злят психосоматические заболевания... а может быть, все дело в том, что у Боба Мониту сегодня выдался тяжелый день.

Я вспомнил кое-что еще: рассказ Стейси о том, как Боб с отвращением смотрел на ласки Ричарда и Джоанны в бассейне.

Мужчина пуританских взглядов, посчитавший себя оскорбленным? Возможно, недовольство Боба Маниту тем, что его втянули во внутренние проблемы Доссов, является следствием эмоционального пуританства. Наиболее часто я наблюдал подобное в тех, кто пытался бежать от собственного отчаяния: мой преподаватель называл это «бегством колбасы от ножа».

Но строить догадки бессмысленно; мне нет дела до проблем семейства Маниту. Я позволил себе расслабиться, и злость Боба Маниту увела меня далеко в сторону. И все же его реакция была такой сильной, такой неадекватной, что я никак не мог забыть наш разговор по телефону.

Ожидая приезда Эрика, я то и дело мысленно возвращался к Джуди.

Джуди Маниту, тощая как карандаш, в своем кабинете. Безукоризненный кабинет, безукоризненный владелец. Загорелая, в отличной физической форме, сохранившая красоту. Вешающая пиджак в шкаф и остающаяся в обтягивающем трикотажном платье.

Кабинет постоянно готов к тому, что в нем будут производить фото— и видеосъемку: полированная до блеска мебель, свежие цветы в хрустальных вазах, мягкий свет. Никакого намека на то, что сразу за дверью ждут скука и безумство Верховного суда.

Семейные фотографии. Две стройные белокурые девочки, обладающие той же стильной красотой. Худые, слишком худые. На заднем плане папа...

Хоть кто-нибудь из них улыбался в объектив? Я так и не смог вспомнить.

Боб точно всегда хранил мрачное выражение.

Тощая мамаша и парочка тощих дочерей. Причем Бекки зашла слишком далеко. Не следует ли рассматривать одержимость Джуди мелочами как давление на ее детей, стремление заставить их выглядеть, говорить, вести себя безукоризненно? Или Доссы каким-то образом втянули в свои проблемы соседей?

Скорее всего, я позволил себе предаться досужим размышлениям потому, что это было гораздо приятнее, чем знакомиться с папкой, полученной от Фаско. Геометрия.

Наконец вспыхнула красная лампочка.

* * *

За дверью Ричард и Стейси. Между ними Эрик.

Ричард в неизменных черных рубашке и джинсах, с серебряным телефоном в руке. Встревоженный. Стейси распустила волосы; она была в белом платье без рукавов и белых туфлях без каблука. Я подумал о девочке из церковного хора.

Эрик выглядел ужасно. Со слов отца и сестры могло сложиться впечатление, что он обладает внушительной внешностью. Однако что касается его телосложения, гены Доссов не дали сбоя. Эрик был одного роста с отцом и весил фунтов на десять меньше. К тому же он заметно сутулился. Маленькие руки, маленькие ноги.

Хрупкий с виду паренек с огромными черными глазами, изящным носом и мягким изогнутым ртом. Лицо более круглое, чем у Стейси, но тоже чем-то смахивает на мордашку эльфа. Бронзовая кожа, черные волосы, остриженные настолько коротко, что кудри превратились в завитки. Рубашка была ему велика; она топорщилась на талии, заправленная в мешковатые свободные брюки, испачканные и мятые, словно использованная туалетная бумага. Низ штанин, почти скрывающих кроссовки, был покрыт серой засохшей грязью. На подбородке и щеках чернели точки отросшей щетины.

Взгляд Эрика был обращен куда угодно, только не на меня. Руки с изящными пальцами застыли на бедрах. Черные обломанные ногти, как будто ему пришлось рыть землю. Отцу не пришло в голову предложить сыну привести себя в порядок. А может быть, он пытался заставить Эрика помыться, но тот отказался.

— Эрик? Доктор Делавэр, — представился я, протягивая руку.

Эрик стоял, уставившись в пол, не обращая на меня внимания. Руки оставались на бедрах.

Симпатичный парень. Романтическим вечером чувственные мечтательные студентки будут за таким косяком ходить.

Когда я уже собирался убрать руку, Эрик схватил ее. Его рукопожатие оказалось холодным и влажным. Повернувшись к отцу, он поморщился, словно готовясь к боли.

— Ричард, вы со Стейси можете подождать здесь или прогуляться в саду, — сказал я. — Возвращайтесь через часок.

— Вы не хотите переговорить со мной? — удивился Ричард.

— Потом.

Он начал было что-то говорить, возражать, но затем передумал.

— Ладно. Стейси, как насчет того, чтобы выпить по чашке кофе? За час мы запросто успеем смотаться в Уэствуд и обратно.

— Конечно, папа.

Я поймал взгляд Стейси. Она едва заметно кивнула, давая мне понять, что не имеет ничего против моего разговора с ее братом. Я кивнул в ответ, и отец с дочерью ушли. Пропустив Эрика, я закрыл дверь.

— Сюда.

Войдя в мой кабинет, он остался стоять посреди комнаты.

— Эрик, я прекрасно понимаю, что вы не хотели сюда приезжать. Так что если...

— Нет, я хотел встретиться с вами. — Изо рта купидона раздался голос взрослого мужчины. Баритон Ричарда, в данном случае еще более неуместный. Эрик потер шею. — Я заслужил все это сполна. Я просто затрахался. — Он принялся теребить пуговицу рубашки. — Абсурдно, правда? То слово, которое я только что произнес. Мы используем слово «трахать» в уничижительном значении. Самое прекрасное действие, существующее в природе, а мы нашли ему такое применение. — Эрик устало улыбнулся. Прокрутите свой файл назад и отметьте: я дисфункционален. А теперь вы должны спросить, в чем именно это проявляется.

— В чем именно это проявляется?

— По-моему, ваша работа как раз и состоит в том, чтобы это выяснить.

— Точно, — подтвердил я.

— Клевая у вас работенка, — заметил Эрик, оглядывая кабинет. — Не нужно никакого оборудования, только ваша душа встречается в поисках озарения с душой пациента в великой эмоциональной пустыне. — Он едва заметно улыбнулся. — Как видите, я прослушал курс введения в психологию.

— И вам это понравилось?

— Хороший отдых от холодного безжалостного мира спроса и предложения. Однако одно обстоятельство меня очень смутило. Ваш брат психолог делает большой упор на правильном функционировании организма и дисфункцию, совершенно не обращая внимания на вину и искупление.

— Вам такой подход кажется бесполезным? — спросил я.

— Он слишком неполный. Чувство вины — это добродетель; быть может, главная добродетель. Только задумайтесь: что еще может побуждать нас, двуногих, сдерживаться и вести себя надлежащим образом? Что еще не дает обществу скатиться во всеобщий беспорядочный хаос?

Закинув левую ногу на правую, Эрик расслабился. Использование громких эпитетов подействовало на него благотворно. Я представил себе, как его первые не по годам умные замечания встречались в семье сначала всеобщим недоумением, затем одобрением. После очередного триумфа от вундеркинда начинали требовать их все больше и больше.

— Чувство вины — это добродетель, — повторил я.

— А какие еще существуют добродетели? Что позволяет нам оставаться цивилизованными людьми? Если, конечно, мы действительно цивилизованные люди. Что еще под большим вопросом.

— Существует несколько степеней цивилизованности, — заметил я.

Эрик улыбнулся.

— Вероятно, вы верите в альтруизм как во что-то отвлеченное. Добро, которое творят ради самоудовлетворения. Я же считаю, что жизнь в основе своей зиждется на парадигме страха перед ответственностью: люди совершают те или иные поступки, чтобы избежать наказания.

— К такому заключению вас подвел личный опыт?

Он откинулся на спинку кресла.

— Ну-ну-ну, вам не кажется, что это чересчур прямой вопрос, особенно если учесть, что я не пробыл здесь и пяти минут, — к тому же, скажем так, явился сюда не совсем по своей воле?

Я промолчал.

— Если будете на меня давить, я отвечу вам так же, как ответил отцу, когда он случайно набрел на то место, где я занимался медитацией.

— То есть?

— Уйду в свою раковину — кажется, у вас это называется избирательной немотой.

— Хорошо хоть немота будет «избирательной».

Эрик непонимающе посмотрел на меня.

— Что вы хотите сказать?

— То, что вы полностью контролируете себя.

— Вот как? А разве то, что называют «свободной волей», существует?

— А если ее нет, зачем нужно чувство вины, Эрик?

Он на мгновение нахмурился, но тотчас же улыбкой стер с лица озабоченность.

— Ага! — Он снова принялся теребить пуговицу мятой рубашки. — А вы, я вижу, философ. Наверное, член Лиги плюща. Дайте-ка взгляну на ваши дипломы... О, извините, вижу, вы из глубинки?

— Со Среднего Запада.

— Родились и росли среди коров и кукурузы, но тем не менее стали философом — это что-то в духе «Ужина с Андре».

— Ваш любимый фильм? — спросил я.

— Фильм неплохой, несмотря на то, что там очень много болтают. Но все же мне больше по душе «Смертельное оружие».

— Вот как?

— Примитивность имеет свои плюсы.

— Потому что жизнь слишком сложна?

Эрик начал было отвечать, но тут же умолк и, снова посмотрев на мои дипломы, погрузился в изучение ковра на полу. Мы помолчали. Наконец он поднял взгляд.

— Берете меня измором? Тактика номер тридцать шесть Б?

— Нам торопиться некуда, — сказал я.

— В вашем ремесле без терпения не обойтись. Из меня психолог получился бы никудышный. Мне говорили, я не умею общаться с дураками.

— Кто говорил?

— Все. Отец. Он говорил это как комплимент. Отец гордится мной и выставляет свое отношение напоказ — вот вам и пример конструктивного чувства вины.

— А в чем он чувствует себя виноватым? — спросил я.

— В том, что он теряет контроль. Воспитывает детей, в то время как мы все трое прекрасно понимаем, что отец предпочел бы летать по всей стране, скупая недвижимость.

— В данном случае ему приходится считаться с обстоятельствами.

— Ну, — верхняя губа изогнулась дугой, — отец не всегда поступает рационально. С другой стороны, разве про кого-нибудь это можно сказать? Для того чтобы понять корни его чувства вины, необходимо заглянуть в его прошлое — вы этим занимались?

— Почему бы вам меня не просветить?

— Отец в буквальном смысле сделал себя сам. Сливки иммигрантского сброда. Его отец приехал из Греции, мать родилась на Сицилии. У них была бакалейная лавка в Байонне, штат Нью-Джерси. По-моему, от одного этого пахнет оливками, да? В том мире семья это мамочка, папочка, детишки, виноградная лоза, изжога после обеда — обычное наследство Средиземноморья. Но папочка, обзаведясь собственной семьей, не держался за мамочку — он не спас свою жену.

— Это было в его силах?

Заливаясь краской, Эрик сжал кулаки.

— А я знаю, мать вашу? Зачем задавать такой вопрос, если на него в принципе не может быть ответа? И почему вообще я должен отвечать на веши вопросы? — Он бросил взгляд на дверь, словно решая, не спастись ли ему бегством. — Какой в этом смысл?

Он ссутулился, сполз вниз.

— Этот вопрос вам очень неприятен, — сказал я. — Вам его уже кто-то задавал?

— Нет, — быстро ответил Эрик. — И какое мне дело до этого кого-то, мать твою? Какое, мать твою, мне дело, мать твою, до этого долбанного прошлого? Главное — это то, что происходит сейчас... Не обращайте внимания, все равно обсуждать это бесполезно. И не торжествуйте по поводу того, что я при первой же встрече продемонстрировал такие бурные эмоции. Если бы вы меня хорошо знали, вы бы поняли, что это все пустяки. Я состою из чувств. То, что я думаю, я сразу же высказываю вслух. Что на уме, то на языке. Если у меня будет настроение, я изолью душу первому встречному, мать его, так что не радуйтесь раньше времени.

Дальше последовала грязная ругань вполголоса.

— Я позволил отцу втянуть себя в это...

Молчание.

— Так что же случилось, Эрик?

— Отец застал меня в минуту слабости. Луна была полной, а я был полон дерьма. Поверьте, больше этого не повторится. Первый пункт в повестке дня: сегодня же вечером вернуться в Пало-Альто. Пункт второй: найти другого соседа, чтобы он не закладывал меня, если я вздумаю на время свернуть с дороги. Это же все дерьмо собачье, вы понимаете? Я это понимаю, доктор Маниту это понимает, и вы, если заслужили по праву все свои дипломы, тоже должны это понимать.

— Много шума из ничего, — сказал я.

— Уж точно это не «Сон в летнюю ночь» — в моей жизни нет места комедии, доктор. Я бедное-пребедное дитя трагедии. Моя мать умерла страшной смертью, и я имею право вести себя отвратительно, правда? Ее смерть дала мне свободу действий. — Эрик молитвенно сложил руки. — Спасибо тебе, мамочка, за огромный простор для деятельности.

Он так сильно сполз вниз, что уже буквально лежал в кресле.

— Ну ладно. — Эрик улыбнулся. — Давайте поговорим о чем-нибудь более жизнерадостном.

— Поскольку вы возвращаетесь в Стэндфорд и я, скорее всего, больше с вами никогда не увижусь, позвольте вызвать ваш гнев, посоветовав обратиться к кому-нибудь... Эрик, выслушайте меня. Я вовсе не говорю, что вам требуется лечение. Однако недавно вы перенесли ужасное испытание и...

— Да вы просто мешок с дерьмом, — оборвал меня он. На удивление, его голос оставался мягким. — Как вы можете рассуждать о том, что мне довелось перенести?

— Я не рассуждаю, а сопереживаю. Когда умер мой отец, я был старше вас, но ненамного. Мой отец тоже сам пришел к своему концу. Когда умерла мать, я уже был гораздо старше, но ее утрата причинила мне гораздо более сильную боль, поскольку мы с ней были очень близки, а после ее смерти я остался сиротой. Это очень тяжело — ощущение одиночества. Смерть отца явилась большим ударом по моему чувству справедливости. Ну, тот факт, что можно вот так просто лишиться чего-то очень значительного. Ощущение собственного бессилия. Ты смотришь на мир другими глазами. По-моему, имеет смысл выговориться перед человеком, готовым тебя выслушать.

Черные глаза Эрика не отрывались от моих. У него на шее забилась жилка. Улыбнувшись, он ссутулился.

— Замечательная речь, приятель. Как это называется? Конструктивное саморазоблачение? Тактика номер пятьдесят пять В?

Я пожал плечами.

— Хватит.

— Извините, — смущенно произнес он. — Вы хороший человек. Вся беда в том, что я — нет. Так что не тратьте время напрасно.

— Похоже, ты здорово на этом зациклился.

— На чем?

— На том, что ты своенравный вспыльчивый гений, которому все прощается. Судя по всему, почему-то ты вбил себе в голову, что талант неразрывно связан со странностями. Но мне приходилось встречаться с по-настоящему плохими людьми, и тебе далеко до членства в этом клубе.

Эрик залился краской.

— Я же извинился. Зачем крутить нож в ране, мать вашу?

— Можешь не извиняться, Эрик. Сейчас речь идет о тебе, а не обо мне. И ты был прав, это действительно конструктивное саморазоблачение. Я решил немного приоткрыть себя в надежде, что это подтолкнет тебя принять мою помощь.

Он отвернулся.

— Чушь собачья. Если бы отец не повел себя как нервная дамочка, мать его, и не потерял самообладание, ничего бы не случилось.

— Но действительность все равно осталась бы неизменной.

— Дайте мне отдохнуть.

— Эрик, забудь о философии. Забудь о психологии. Твоя сущность состоит в том, что ты переживаешь, что чувствуешь. На долю большинства твоих сверстников не выпадает таких испытаний, какие достались тебе. Мало кого волнуют проблемы чувства вины и раскаяния.

Эрик вздрогнул, словно я встряхнул его за плечи.

— Я говорил... абстрактно.

— Неужели?

Он словно приготовился прыжком сорваться из кресла, но тотчас же взял себя в руки. Рассмеялся.

— Значит, вам довелось повидать немало плохих людей, да?

— Больше, чем мне хотелось бы.

— Убийц?

— В том числе.

— Серийных убийц?

— И их тоже.

Снова смешок.

— И вы считаете, я не подхожу?

— Давай назовем это научным прогнозом, Эрик. Хотя в одном ты прав: я тебя действительно совсем не знаю. Мне также кажется, что чувство вины для тебя не простая абстракция. Отец и сестра рассказали мне, сколько времени ты проводил с матерью, когда она болела. Взял академический отпуск...

— И вот теперь пришло время расплаты? Я должен выслушивать все это дерьмо, мать вашу?

— Встреча со мной — это вовсе не наказание.

— Ну да, особенно если меня сюда притащили против воли.

— Неужели отец и вправду может тебя заставить что-то сделать против твоего желания? — удивился я.

Эрик промолчал.

— Ты пришел сам, — продолжал я. — По своей воле. И поскольку наше с тобой знакомство ограничится одной-единственной встречей, самое лучшее, что я могу сделать, — это дать тебе совет, а дальше как знаешь.

— Мой вам совет — забудьте обо всем и не тратьте свое драгоценное время. Во-первых, меня просто не должно было быть здесь. Я не имел права вмешиваться в ваши отношения со Стейси.

— Стейси не имеет ничего против...

— Это она так говорит. Стейси всегда так поступает — идет по пути наименьшего сопротивления. Верьте мне, пройдет немного времени, и она будет волосы на голове рвать. В первую очередь потому, что Стейси меня ненавидит. Я бросаю тень на всю ее жизнь. Лучшее, что я для нее сделал, — это уехал из дома. Стэндфорд — это самое последнее место, куда она хотела бы поступить, но поскольку отец на нее давит, она снова уступит — пойдет по пути наименьшего сопротивления. Стейси приедет в Стэндфорд, поживет рядом со мной и снова начнет меня ненавидеть.

— Пока вы в разлуке, ее ненависть затихает?

— Разлука смягчает сердца.

— Иногда разлука делает сердца пустыми.

— Глубокомысленное изречение, — презрительно бросил Эрик. — Столько глубокомысленности, мать твою, а до вечера еще далеко.

— Ты действительно считаешь, что Стейси тебя ненавидит?

— Я в этом уверен. И тут я совершенно бессилен. От старшинства в семье никуда не деться, и она просто должна смириться с тем, что навсегда останется второй.

— А ты должен смириться с тем, что будешь первым.

— Это тяжелое бремя. — Он засучил рукав. — А, черт, оставил часы в общаге... Надеюсь, их не сопрут, честное слово, мне пора возвращаться. Дела ждут. Сколько у нас осталось времени?

— Еще десять минут.

Снова оглянувшись вокруг, Эрик заметил шкафчик с настольными играми.

— Слушайте, давайте сыграем в «Страну сладостей». Посмотрим, кто первый взберется на вершину горы из леденцов.

— Ничего не имею против сладкой жизни, — согласился я. Стремительно развернувшись, Эрик изумленно раскрыл рот. Я не увидел в его глазах слезы, но по тому отчаянному жесту, каким он их смахнул, я понял, что они были.

— А вам все хиханьки да хаханьки — гнете свою линию несмотря ни на что, мать вашу. Ну да ладно, спасибо за ваше озарение, док.

Зазвонил звонок. На восемь минут раньше положенного. Ричард устал ждать?

Сняв трубку, я переключил телефон на внутреннюю линию, связывающую его с аппаратом у входной двери.

— Это я, — услышал я голос Ричарда. — Извините за то, что мешаю, но у нас кое-какие неприятности.

Мы с Эриком поспешили к выходу. Ричард и Стейси ждали на крыльце. У них за спиной стояли двое высокорослых мужчин.

Детективы Корн и Деметри.

— Эти господа хотят, чтобы я отправился вместе с ними в полицейский участок, — сказал Ричард.

— Здравствуйте, док, — бросил Корн. — У вас довольно мило.

— Вы с ними знакомы? — изумился Ричард.

— В чем дело? — спросил я.

— Как сказал мистер Досс, — улыбнулся Корн, — ему необходимо приехать в управление.

— Зачем?

— Чтобы ответить на некоторые вопросы.

— На какие вопросы?

Вперед шагнул Деметри.

— Вас это не касается, доктор Делавэр. Мы разрешили мистеру Доссу связаться с вами, потому что здесь находятся его дети, и один из них несовершеннолетний. Но вашему сыну ведь уже двадцать, да? Значит, он сможет отвезти сестру домой в машине мистера Досса.

Они с Корном подступили к Ричарду с двух сторон. Тот был напуган.

— Папа! — воскликнула Стейси, широко раскрыв глаза от ужаса. Ричард молчал. Он даже не спрашивал, что случилось. Не хотел, чтобы дети услышали ответ?

— Сэр, вы сейчас поедете с нами, — решительно произнес Деметри.

— Сначала я свяжусь со своим адвокатом.

— Сэр, мы вас не арестовываем, — успокоил его Корн. — Вы сможете позвонить из управления.

— Я свяжусь с ним немедленно, — воскликнул Ричард, размахивая серебряным телефоном.

Корн и Деметри переглянулись, и Корн сказал:

— Отлично. Пусть он ждет вас в управлении Западного Лос-Анджелеса, но вы поедете с нами.

— Что за черт, мать вашу! — крикнул Эрик, делая шаг к полицейским.

— Стой спокойно, сынок, — бросил Деметри.

— Я тебе не сынок, мать твою. Если бы у меня был такой папаша, я бы давно удавился.

Деметри схватился за пистолет. Стейси испуганно вскрикнула. Эрик застыл на месте.

Положив руку ему на плечо, я почувствовал, что его колотит. Ричард принялся яростно тыкать в кнопки телефона. Подойдя к Стейси, Эрик обнял ее за плечо. Она бросилась ему на шею. У нее дрожали губы. Эрик держался, но жилка у него на шее бешено пульсировала. Брат и сестра не отрывали взгляда от отца, поднесшего телефон к уху.

Ричард нетерпеливо задергал ногой. В его взгляде больше не было страха. Спокойствие под огнем противника — или же он ожидал чего-то подобного?

— Сандра? Говорит Ричард Досс. Будь добра, соедини меня с Максом... Что? Когда?.. Ладно, слушай, дело действительно очень важное... Я попал в передрягу... нет, совсем другое. Сейчас я не могу объяснить. Просто позвони ему в Аспен. Я буду в управлении полиции Западного Лос-Анджелеса. С детективами... Как ваши фамилии?

— Корн.

— Деметри.

Ричард повторил фамилии в трубку.

— Сандра, обязательно найди Макса. Если он не сможет сразу же прилететь сюда, пусть хотя бы назовет кого-нибудь, кто мне поможет. Ищите меня по сотовому. Я на тебя рассчитываю. Пока.

Он закрыл аппарат.

— Пошли, — сказал Деметри.

— Деметри, — задумчиво повторил Ричард. — Это греческая фамилия?

— Американская, — слишком поспешно поправил его тот. И тотчас же: — Литовская. Но это было давно. Пойдемте, сэр.

Только полицейский может произнести слово «сэр» так, чтобы оно прозвучало как оскорбление.

Стейси заплакала, и Эрик крепче обнял ее.

— Ребята, ничего страшного, держитесь! Увидимся за ужином. Обещаю.

— Папа! — всхлипнула Стейси.

— Все будет хорошо.

— Сэр, — сказал Корн, беря Ричарда под руку.

— Подождите, — вмешался я. — Я позвоню Майло.

Полицейские как по команде усмехнулись. Я понял, что сказал какую-то глупость.

Деметри зашел Ричарду за спину, Корн не выпускал его руки. Здоровенные полицейские повели коротышку к машине.

Деметри обернулся.

— Майло все знает.

Глава 21

Огромная бледная ладонь мясистым облаком висела в нескольких дюймах у меня перед лицом.

— Не надо, — едва слышно произнес Майло. — Ничего не говори.

Часы показывали 5:23. Я находился в приемной управления полиции Западного Лос-Анджелеса, а Майло только что спустился ко мне.

Мне очень хотелось ткнуть в его ладонь кулаком, но я дождался, пока она опустится. Майло снял пиджак, но его галстук был затянут слишком туго, отчего шея и лицо налились кровью. А ему-то на что злиться?

Я прождал в приемной больше часа, в основном оставаясь наедине с дежурным, рыхлым неразговорчивым вольнонаемным по имени Дуайт Мур. Я знаком кое с кем в Западном управлении, но не с Муром. Он встретил меня настороженно, словно я пытался что-то ему продать. Когда я попросил его вызвать детектива Стерджиса, Мур очень долго пробовал связаться с комнатой следователей.

В течение следующих шестидесяти трех минут я грел своим задом пластмассовый стул, пробуя все знакомые способы сохранять спокойствие, а Мур тем временем отвечал на звонки и перекладывал по столу бумаги. Прождав минут двадцать, я встал и подошел к столу.

— Сэр, почему бы вам не отправиться домой? — спросил Мур. — Если детектив Стерджис действительно знает вас, ему известен ваш телефон.

Я стиснул кулаки.

— Нет, я подожду.

— Как вам угодно.

Сходив в дежурную комнату, Мур вернулся с большой кружкой кофе и глазированной булочкой. Он ел, повернувшись ко мне спиной, небольшими кусочками, постоянно вытирая с подбородка крошки. Время почти не двигалось. В управление входили и выходили люди в синей форме. Кое-кто здоровался с Муром, но без особого энтузиазма. Я думал о том, что в присутствии Эрика и Стейси их отца забрала полиция Лос-Анджелеса.

В четверть шестого в участок пришла пожилая пара в однотонных зеленых плащах. Они поинтересовались у Мура, что им делать по поводу потерявшейся собаки. Тот, натянув на лицо презрительную ухмылку, дал телефон Службы контроля за животными. Когда женщина попыталась узнать у него еще что-то, Мур бросил: «Я не из Службы контроля за животными» и повернулся к ней спиной.

— Член ты собачий, — в сердцах промолвил мужчина.

— Херб, не надо, — сказала жена, увлекая его к двери.

— И они еще удивляются, почему их никто не любит, — заметил на прощание старик.

Пять часов двадцать семь минут. Об Эрике и Стейси ни слуху ни духу. Я считал, что если бы они сюда приехали, их бы пропустили наверх, но Мур отказывался подтвердить мои предположения.

Я гнался в своем «Севиле» следом за черным БМВ Ричарда. Пулей промчавшись по лощине, Эрик вклинился в оживленное движение Уэствуда.

Следить за ним было легко: машина лезвием оникса рассекала грязный воздух. У меня снова мелькнула мысль, не ее ли видел Пол Ульрих неподалеку от Малхолланда. Ричард, Эрик...

Мальчишка ехал слишком быстро и рискованно. На пересечении Сепульведы с Уилширом он проскочил на красный свет, вылетел на разделительную линию, уходя от столкновения с грузовиком, и под сердитые сигналы клаксонов понесся дальше. Я, остановившись на светофоре, потерял его из виду. Когда мне наконец удалось добраться до полицейского участка, черного БМВ нигде поблизости не было. На этот раз въезд на специальную стоянку был мне заказан. Покружив вокруг участка, я с трудом втиснул машину на свободное место, а затем возвращался два квартала пешком. В управление я пришел запыхавшись.

У меня перед глазами стоял проникнутый ужасом взгляд Стейси, смотревшей на то, как Корн и Деметри усаживают ее отца на заднее сиденье своей машины. По лицу девушки текли слезы. Когда Корн захлопнул дверцу, Стейси зашевелила губами, беззвучно произнеся: «Папа!» Эрику пришлось буквально тащить ее к отцовскому БМВ. Открыв правую переднюю дверь, он впихнул сестру в машину. Бросив на меня взгляд, полный злобы, Эрик уселся за руль и завел двигатель, доведя обороты до надрывного воя. Оставив черные следы шин на бетоне и запах горелой резины в воздухе, он рванул с места...

— Где дети? — спросил я Майло.

Что-то в моем голосе заставило его поморщиться.

— Алекс, давай поговорим наверху.

Услышав обращение Майло ко мне по имени, Мур оторвался от своих бумаг.

— Да, детектив Стерджис, этот господин вас ждет.

Буркнув что-то себе под нос, Майло направился к лестнице. Мы быстро поднялись на второй этаж, но вместо того, чтобы пройти в коридор, Майло остановился у двери пожарного выхода.

— Выслушай меня. Не я принял это решение...

— Это не ты прислал тех двоих...

— Приказ привезти и допросить Досса пришел сверху. Приказ, не просьба. Начальство утверждает, что пыталось связаться со мной. Я был в Венисе, и оно, вместо того чтобы меня поискать, отправило за Доссом Корна.

— Деметри сказал, что ты в курсе.

— Деметри осел.

Массивная шея вырывалась из тесного воротничка. Лицо залила нездоровая краска. Наверное, Майло не стремился умышленно к такому эффекту — но он стоял тремя ступеньками выше, огромная зловещая туша, вулкан, извергающий ярость. На лестнице было жарко и душно, пахло затхлостью школьного коридора.

— Как бы я поступил на месте Корна? — рявкнул Майло. — Так же, это был приказ, черт побери. Но, конечно, я сделал бы это не у тебя дома. А теперь прошу извинить. У меня полно дел.

— Замечательно, — сказал я, хотя испытывал совершенно противоположное чувство. — Но все же выкрои для меня немного времени. Я видел лица ребят. Черт возьми, почему такая спешка? В чем Ричард провинился?

Майло шумно вздохнул.

— То, что он напугал своих детей, это меньшая из его проблем. Твой Досс попал в переплет, Алекс.

У меня внутри все оборвалось.

— Это связано с Мейтом?

— Да.

— Проклятие, что изменилось за эти два часа? — воскликнул я.

— А то, что у нас появились улики на Досса.

— Какие улики?

Он засунул палец за воротник.

— Если ты хоть словом обмолвишься об этом, мне отрубят голову.

— Святые угодники, без головы ты не сможешь есть. Ладно, что у вас на него?

Майло грузно опустился на верхнюю ступеньку.

— У нас есть замечательный парень по имени Квентин Гоад, в настоящее время содержащийся под стражей в ожидании суда по обвинению в вооруженном ограблении.

Он достал из кармана фотографию из дела. Белый мужчина с крупными чертами лица, бритый наголо, с черной козлиной бородкой.

— Похож на растолстевшего сатану, — заметил я.

— Когда Квентин не грабит магазины, он работает строителем — в основном специализируется на кровле. Ему приходилось работать на мистера Досса — судя по всему, мистеру Доссу нравится нанимать бывших уголовников и платить им черным налом, уклоняясь от налогов. Это кое-что говорит о его характере. Так вот, по словам Гоада, два месяца назад он работал в Сан-Бернардино — менял крышу на большом торговом центре, купленном Доссом по дешевке. Как-то раз Досс отвел его в сторону и предложил пять тысяч за то, чтобы он убил Мейта. Сказал, что сделать это надо так, чтобы было побольше крови, тогда все решат, что это дело рук серийного убийцы. Дал тысячу задатка и пообещал еще четыре после выполнения заказа. Гоад говорит, что деньги он взял, но у него не было и в мыслях убивать Мейта. Он рассчитывал срубить штуку баксов и смыться из города. Все равно Гоад собирался перебраться в Неваду, потому что в Калифорнии за ним водилась пара грешков, и дело начинало пахнуть жареным.

— Только не говори, что перед отъездом твой тип решил снять грех с души и явился с повинной.

— Месяц назад вечером, перед самым закрытием мистер Гоад зашел в кафе с пистолетом 22-го калибра в руке. Он успел уложить кассира лицом на пол и забрать из кассы восемьсот долларов, как вдруг из ниоткуда появился охранник. Прострелил ему ногу. Ранение в мягкие ткани, кость не задета. Гоад провел две недели в больнице, затем его перевели в тюрьму. Как выяснилось, его пистолет даже не был заряжен.

— Так что теперь за Гоадом числится три нападения, и он решил сторговаться с правосудием, продав Ричарда. Он утверждает, что Ричард дал ему деньги два месяца назад и не торопил с действием. Тот Ричард, которого я знаю, не отличается терпением.

— Разумеется, Досс постоянно теребил Гоада. Приблизительно раз в две недели, требуя отчета о ходе дела. Гоад отвечал, что ему нужно время, что он следит за Мейтом, ждет подходящего случая.

— Он действительно следил за Мейтом?

— Гоад клянется, что нет. Он якобы и не собирался ничего делать.

— Слушай, Майло, с какой точки ни взгляни, этот тип враль и...

— И кретин. И если бы все дело было только в рассказе Гоада, твой приятель мог бы не опасаться за свое безоблачное будущее. К несчастью, свидетели видели, как Досс встретился с Гоадом в одной из забегаловок в Сан-Фернандо, излюбленном месте уголовников — кстати, расположенном всего в квартале от того кафе, которое Гоад потом пытался ограбить, что многое говорит о его умственных способностях.

Правда, и Досс тоже не может похвалиться избытком ума. У нас есть показания трех посетителей и официантки, видевших, как эта парочка вела долгий серьезный разговор. Свидетели хорошо запомнили Досса по одежде. Этот пижон в черном бросался в глаза. Официантка заметила, как Досс передал Гоаду какой-то конверт. Большой пухлый конверт. И у нее нет никаких причин лгать.

— Но она ведь не видела, что из рук в руки переходили именно деньги.

— Что? — воскликнул Майло. — Досс передал Гоаду конфеты, подарок к Рождеству?

— И Гоад утверждает, что Ричард на людях вручил ему деньги?

— Алекс, в этой забегаловке постоянно толкутся темные личности. Там назначают друг другу встречи преступники. Быть может, Досс рассчитывал, что никто не обратит на него внимание. А если и обратит, то не заложит полиции. Не сомневаюсь, он не впервые платил человеку, имеющему нелады с законом, за то, чтобы тот обделал для него какое-нибудь грязное дельце. Нам также удалось проследить часть купюр, которыми Досс заплатил аванс. Он дал Гоаду десять сотенных бумажек, тот потратил восемь, но две остались. Мы только что взяли у Досса отпечатки пальцев, и скоро будет известно, есть ли они на тех купюрах. Хочешь держать пари?

— Этот психопат Гоад имел такую сумму наличными?

— Он утверждает, что эти деньги были отложены про запас. Их должно было хватить на обустройство на новом месте, но он все же решил провернуть дело в кафе. Алекс, а разве есть другое объяснение? Ты хочешь сказать, все свидетели лгут? Организован заговор, призванный очернить бедного Ричарда, потому что он когда-то сыграл в гольф не с тем, с кем надо? Признай, это типичное преступление, такое, к каким мы привыкли: помпезное, предсказуемое, глупое. Пусть Досс великолепно разбирается в своем бизнесе, но тут он оказался в незнакомой среде и наломал дров. Он все время был в моем списке, вместе с Хейзелденом и Донни. А теперь переместился на первую строчку.

— Ричард объяснил Гоаду, почему хочет убить Мейта? Что по этому поводу говорит Гоад?

— Ричард считал, что Мейт убил его жену. Что на самом деле она не была больна, и Мейт как врач должен был это знать. Он должен был бы попытаться отговорить ее от самоубийства. Еще Ричард сказал, что Гоад принесет обществу большую пользу, убрав этого типа. Как будто Гоаду было какое-то дело до общественной пользы своего поступка; но твой умник, хотя и тешит себя обратным, совершенно не разбирается в людях из низов. Алекс, черт побери, я склонен верить рассказу нашего грабителя-неудачника.

— Даже если на банкнотах обнаружат отпечатки пальцев Ричарда, что это докажет? — не сдавался я. — Гоад работал на Ричарда, а ты сам только что говорил, что Ричард частенько расплачивался наличными.

Майло бросил на меня усталый взгляд.

— Что это ты вдруг заделался адвокатом? Если позволишь высказать мое скромное суждение, ты лучше занимайся детьми, а не трать время напрасно, пытаясь защитить их папочку. Извини, что все так получилось, но как человек, до сих пор бредший в этом деле наугад, я очень рад получить первую настоящую улику.

На самом деле он вовсе не выглядел обрадованным.

— Еще один вопрос, — сказал я. — Где сейчас дети? Майло ткнул большим пальцем в сторону двери.

— Я поместил их в комнату для родственников жертвы. Чтобы они не скучали, приставил к ним милую чувственную женщину-следователя.

— И как они?

— Не знаю. Честное слово, я все время общался по телефону с начальством и пытался разговорить папочку, заявившего, что без своего адвоката не скажет ни слова. Не могу обещать, что детей не вызовут на допрос, но сейчас они просто ждут. Хочешь с ними повидаться?

— Если они захотят меня видеть, — грустно усмехнулся я. — Появление твоей мрачной парочки у двери моего дома едва ли добавило мне очков.

— Алекс, извини. Следователь, ведущий дело Гоада, сразу же позвонил наверх, а дальше уже большие шишки выясняли отношения между собой. Попробуй на минуту забыть про детей и взгляни на все вот с какой стороны: громкое нераскрытое убийство, следствие зашло в тупик, и вдруг появляются внушающие доверие доказательства, что человек, имеющий мотив и средства для достижения цели, уже угрожал жертве. По крайней мере, мы можем обвинить Досса в подстрекательстве к убийству, что позволит продержать его под стражей, пока не появятся новые улики.

— Как Корн и Деметри узнали, где он находится?

— Заехали к его секретарше. — Майло покусал губу. — Увидели твою фамилию в расписании деловых встреч. — Замечательно.

— Алекс, ну ты-то должен понимать, что я сам не рад.

— Когда должен появиться адвокат Ричарда?

— Скоро. Это какой-то крутой болтун по фамилии Сейфер, специализируется на том, что вытаскивает сливки общества из разных передряг. Он наверняка посоветует Доссу молчать, мы постараемся добиться предварительного задержания по обвинению в подстрекательстве. Так или иначе, предстоит большая бумажная волокита, так что уж эту ночь твой друг точно проведет у нас.

Встав, Майло потянулся.

— Все мышцы затекли. Приходится слишком много сидеть.

— Бедный малыш.

— Ты хочешь, чтобы я еще раз извинился? Ну хорошо, приношу свои извинения, приношу свои извинения.

— А как насчет досье Фаско? — спросил я. — Что насчет картины? Какое отношение имеет к этому Досс?

— Кто сказал, что картина имеет какое-то отношение к убийству? Не волнуйся, ничего не забыто, просто все это временно отложено. Если можешь заставить себя, просмотри эту чертову папку. Если нет, я тебя пойму.

Толкнув дверь, он прошел в коридор.

Комната для родственников жертвы находилась рядом с лестницей. У двери стояла молодая женщина с волосами цвета меда.

— Детектив Марчези, доктор Делавэр, — представил нас Майло.

— Здравствуйте, — улыбнулась она. — Майло, я предложила ребятам кока-колу, но они отказались.

— Как они?

— Не могу сказать — я почти все время провела за дверью. Они настояли на том, чтобы остаться одним — точнее, на этом настоял мальчишка. Похоже, он у них главный.

— Спасибо, Шейла, — сказал Майло. — Можешь отдохнуть.

— Хорошо. Если что, я буду у себя.

Марчези прошла в комнату следователей.

— Они твои, — сказал Майло.

Я повернул ручку.

* * *

Комната мало чем отличалась от камеры для допросов; скорее всего, когда-то она использовалась именно для этого. Крохотная, без окна, стены выкрашены в ядовито-желтый цвет. Но вместо металлических табуретов три стула, обтянутых тканью с разным рисунком. Вместо металлического стола с ушками для наручников невысокое деревянное сооружение, похожее на столик для пикника с отпиленными ножками. Журналы: «Пипл», «Домашний очаг», «Современный компьютер».

Два стула были заняты. На них сидели Эрик и Стейси.

Стейси молча посмотрела на меня.

— Убирайтесь, — бросил Эрик.

— Эрик... — начала было Стейси.

— Пусть убирается отсюда к такой-то матери, — и не спорь, Стейси. Он с ними заодно, ему нельзя доверять.

— Эрик, — сказал я, — понимаю, ты решил...

— Хватит! Жирный фараон твой друг, и ты подставил моего отца, мать твою!

— Позволь мне...

— Пошел к такой-то матери! — рявкнул Эрик.

Вскочив, он бросился на меня. Стейси вскрикнула. Прилившая к лицу Эрика кровь окрасила его кожу в шоколадный цвет. Глаза округлились от бешенства, кулаки судорожно сжались, и я понял, что он собирается меня ударить. Я отступил назад, приготовившись защититься, не делая ему слишком больно. Стейси издала пронзительный кошачий вой, наполненный страхом. Я успел выскочить за дверь, а Эрик, остановившись на пороге, погрозил мне кулаком. Губы у него были покрыты пеной.

— Не смей больше соваться к нам! Мы сами о себе позаботимся! Стейси стояла у него за спиной, уронив голову и закрыв лицо руками.

— Мы больше не нуждаемся в твоих услугах, трахнутый неудачник! — бросил на прощание Эрик.

Глава 22

Я ехал домой, пытаясь удушить холодными руками рулевое колесо, чувствуя, как старается вырваться из груди бешено колотящееся сердце.

Надо забыть о детях. Теперь они уже не моя забота. Необходимо сосредоточиться на фактах.

Майло прав. Все факты сходятся. Нюх полицейского сразу указал Майло на Ричарда. Если быть честным, и мой тоже. Впервые услышав о смерти Мейта, я сразу же подумал о Ричарде. Я бегал от правды, прятался за отговорками профессиональной этики, но теперь пришла пора взглянуть правде в глаза.

Я вспомнил злорадство Ричарда по поводу убийства Мейта: «Это был просто праздник. Наконец-то сукин сын получил по заслугам». Наконец-то. Значило ли это, что после неудачи с Гоадом Ричард обратился к кому-то еще?

Мотив, средства. Возможность перепоручить дело кому-то другому. Наготове алиби. Майло сразу заподозрил Ричарда. Такие люди делают грязную работу чужими руками.

Неужели, несмотря на все мои теории относительно кооптации и издевки, кровавое преступление в фургоне сводится к обыкновенной мести?

Но почему? Что могло заставить такого умного человека, как Ричард Досс, рисковать так сильно только ради того, чтобы расквитаться с тем, кто лишь помог его жене осуществить ее последнее желание?

Проблемная недвижимость. Человек, процветающий на затруднениях других. Не пытался ли Ричард бежать от правды? От того факта, что Джоанна начисто исключила его из своей жизни, предпочла смерть в дешевом мотеле жизни вместе с мужем в роскошном особняке?

Умереть в обществе другого мужчины... интимная близость смерти. Феминистский журнал, задававшийся вопросом о преобладании женщин среди «путешественников» Мейта, рассуждал насчет сексуальных обертонов самоубийств, осуществленных с посторонней помощью. Быть может, Ричард увидел в последней ночи Джоанны самую страшную форму измены? Такая возможность существовала, но мне она казалась уж слишком... притянутой.

Стоит ли Ричард за фальшивой книгой и сломанным стетоскопом? «Док, твоя карьера закончена».

Мое беспокойство росло. Мне стало не по себе. «Счастливого пути, ненормальный ублюдок...» Почему через неделю после убийства Ричард связался со мной? Действительно ли его волновало только будущее Стейси, которой предстояло поступать в университет, как он утверждал? Или же, зная об аресте Квентина Гоада, Ричард готовился именно к тому, что в конце концов и произошло?

Он попросил меня встретиться и с Эриком.

Присмотри за детьми в мое отсутствие... Вот как все сложилось.

Но тут мысли завели меня совсем в плохое место. Эрик, разговор о чувстве вины и искуплении.

Правильный ребенок, одаренный первенец, взявший академический отпуск, чтобы ухаживать за больной матерью так и не смог свыкнуться с неизбежным. Он сбегает из общежития, просиживает всю ночь один в глухом месте... одержимый чувством вины, единственным, что он испытывает?

Соучастие. Неужели его отец настолько жесток, настолько глуп, что втянул в преступление своего сына?

Я дал волю фантазии, рассуждая, может ли Эрик быть убийцей Мейта. Теперь, после того как я лично был свидетелем его вспышки гнева, эти предположения приобретали больший вес.

Сделка с Гоадом лопнула, поэтому Ричард решает в будущем не выходить из семейного круга.

Папочка отбывает в Сан-Франциско, сынок возвращается на пару дней в Лос-Анджелес, имея ключи от отцовской машины.

Я пытался убедить себя в том, что Ричард слишком хитер для этого. Но раз он пошел на такой риск, передавая деньги в людном месте, можно ли доверять его рассудительности?

Семейная жизнь дала трещину. Основой этому послужила смерть Джоанны — вопросы как и почему. Боб Маниту утверждал, что ухудшение состояния объяснялось исключительно депрессией, и, возможно, он был прав. Но даже в этом случае эмоциональный коллапс проявляется не за один день. Что заставило женщину с двумя университетскими дипломами медленно уничтожить себя?

Что-то продолжительное... и Ричард, зная об этом, терзается сознанием вины? Таким мучительным, что ему пришлось выплеснуть свои чувства на Мейта?

Убить посланника.

Устроить кровавую бойню.

Отец и сын. И дочь.

Стейси, сидящая одна на берегу. Эрик, сидящий один под деревом. Все стремятся к одиночеству. Бегут друг от друга... эту тенденцию породило убийство Мейта? Ну вот, я снова строю догадки. Просто мания какая-то.

Давным-давно, когда мне было лет девять, я прошел через маниакальную фазу. Я прикреплял бирки на каждый ящик письменного стола, выравнивал по линейке обувь в шкафу. Не мог заснуть, не натянув одеяло на голову особым образом. Впрочем, возможно, я просто пытался укрыться от звуков отцовского гнева.

Я повернул с бульвара Ветеранов на Сансет и понесся по лощине, продолжая вести с собой бесконечный спор. Дорожка к моему дому появилась так неожиданно, что я едва не проскочил мимо. Свернув на щебень, я взлетел в гору, проскочил в ворота и резко затормозил перед своим куском «американской мечты».

Дом, милый сердцу дом. А дом Ричарда тем временем разваливается по кирпичику.

Робин наводила порядок в гостиной. Спайка нигде не было видно.

— Он в саду, — сказала Робин. — У него свои дела, если тебе интересно.

— Какая деловая псина!

Рассмеявшись, Робин поцеловала меня и только теперь заметила выражение моего лица. Она посмотрела на папку под мышкой.

— Похоже, ты тоже весь в делах.

— Ты вряд ли захочешь слушать об этом, — сказал я.

— Опять Мейт? В новостях говорили, полиция кого-то арестовала.

— Да уж.

Я рассказал о визите Корна и Деметри.

— Сюда? О господи!

— Позвонили в дверь, а затем забрали его на глазах у детей.

— Это ужасно — как Майло мог допустить такое?

— Решение принял не он. Начальство его обошло.

— Все равно, это просто ужасно — представляю, что ты пережил.

— Ребятам было гораздо хуже.

— Бедняжки... Алекс, а их отец способен на такое? Извини, они по-прежнему твои пациенты, и мне не следовало задавать этот вопрос.

— Не уверен, что они захотят и дальше иметь со мной дело, — печально усмехнулся я. — А на твой вопрос у меня нет однозначного ответа.

Однако в действительности это и было самым красноречивым ответом.

Да, способен.

— Дорогой! — вдруг сказала Робин, обнимая меня за шею.

Приподнявшись на цыпочках, она уткнулась носом мне в щеку. Только тут до меня дошло, что я уже довольно долго стою молча, погруженный в свои мысли. Папка показалась мне налитой свинцом. Я крепче прижал ее к груди.

Робин обвила меня рукой за талию, и мы прошли на кухню. Робин налила нам чай. Я сел за стол, отодвинув опус Фаско так, чтобы его не видеть. Мне приходилось прилагать все силы, чтобы не бросить Робин и не уйти с головой в крестовый поход, начатый агентом ФБР. Мне хотелось проникнуться верой в предположения Фаско, найти какие-то неопровержимые улики, доказывающие невиновность Ричарда, что сделало бы меня героем в глазах Стейси. И в глазах Эрика.

Но я вместо этого взял пульт дистанционного управления и включил телевизор. В углу экрана вспыхнула красная надпись: «Свежий выпуск!» Счастливый корреспондент радостно щебетал, вцепившись в микрофон:

— ...убийства «доктора Смерть» Элдона Мейта. Источник в полиции сообщил нам, что задержанным является Ричард Теодор Досс, сорока шести лет, состоятельный бизнесмен из Палисейдз, бывший муж Джоанны Досс, женщины, которой доктор Мейт помог покончить с собой около года назад. Пока нет никаких доказательств версии о нанятом убийце. Несколько минут назад в Западное управление полиции Лос-Анджелеса прибыл адвокат Досса. Мы будем сообщать вам о дальнейшем развитии событий. Специально для экстренного выпуска новостей Брайан Фробаш.

На заднем плане виднелось здание, которое я покинул совсем недавно. Судя по всему, телевизионщики появились сразу же после моего отъезда.

Я выключил телевизор. Робин села рядом.

Мы чокнулись.

— Твое здоровье, — сказал я.

Общество Робин я вытерпел еще десять минут. Затем, извинившись, я взял папку и ушел к себе.

* * *

Раны.

Глубокие порезы.

Время было далеко за полночь. Робин заснула больше часа назад, и я не сомневался, что она не слышала, как я тихо встал и пошел к себе в кабинет.

Первая моя попытка уединиться оказалась неудачной. Не успел я раскрыть папку, в кабинет вошла Робин. Она стала уговаривать меня отправиться вместе в ванну. Пойти погулять на улицу. Съездить в Санта-Монику и поужинать в итальянском ресторане. Остаться дома и поиграть в «балду», выпить джина и усесться рядом в кровати, разгадывая кроссворд.

— Как нормальные люди, — сказал я.

— Работай, гений, — зевнула Робин.

— Я тебя люблю, — вот видишь, я сказал это, а мы не занимались любовью.

— Смотри-ка, это что-то новенькое.

— То есть?

— Ты сказал это до того. Как мило.

Она обняла меня.

И вот теперь я, накинув халат, крался по темному дому, чувствуя себя грабителем.

Зайдя в кабинет, я зажег настольную лампу с зеленым абажуром, бросившую мутное пятно света на папку.

В комнате было холодно. Во всем доме было холодно. Старый махровый халат местами вытерся до тончайшего газа. Носки я не надел. Холод, вцепившись в пятки, медленно пополз вверх к бедрам. Сказав себе, что это как нельзя лучше подходит для предстоящей работы, я пододвинул папку и развязал веревку.

Фаско предоставил полный отчет о своем исследовании жизни Гранта Раштона — Майкла Берка.

Все аккуратно и упорядочено, с ссылками и подзаголовками, листы вставлены в скоросшиватель с тремя дужками. Бесстрастные заключения патологоанатомов, ступени деградации.

Страница за страницей описаний мест преступлений — замечания и выводы Фаско, а также копии полицейских протоколов. Проза агента ФБР была более гладкой, чем корявые фразы простых следователей, и все же ей было далеко до Шекспира. Мне показалось, Фаско с упоением копается в этой мерзости, но, может быть, все дело было в том, что я устал и замерз.

Постепенно я втянулся, поймав себя на том, что не могу оторваться от страниц, покрытых мелкими буквами, от мгновенных фотографий, сделанных на местах преступлений.

Снимки жертв. Жуткие, зловещие, неестественные краски человеческого тела, изувеченного, тронутого гниением. Снимки, от которых встают волосы дыбом и мурашки бегают по коже, сделанные во имя правды. Вселенные размером три на пять дюймов, а в обрамлении мертвой плоти цветущие орхидеи выпотрошенных внутренностей, реки застывшего гемоглобина.

Мертвые лица. Эти взгляды. Лишенные души.

У меня вдруг мелькнула мысль: Мейту бы это понравилось.

Чувствовал ли он то, что происходило с ним?

Я снова вернулся к фотографиям. Женщины — то, что когда-то было женщинами, — привязанные к деревьям. Страница снимков крупным планом: резаные раны в области живота, линии цвета спелой сливы на фоне похожей на серую бумагу мертвой кожи. Ровные, аккуратные разрезы. Геометрия.

Холод достиг моей груди. Медленно вдыхая и выпуская воздух из легких, я изучал эти узоры, пытаясь восстановить в памяти посмертные снимки Мейта, которые показал мне на месте преступления Майло.

Желая найти сходство между всем этим и вложенными друг в друга квадратами, выгравированными на дряблом белом животе Мейта.

Некоторое сходство есть, но опять же Майло был прав. Многие убийцы любят заниматься резьбой по телу.

Татуировка...

Где сейчас Донни Салсидо Мейт, самопровозглашенный Рембрандт по коже? «Урок анатомии». Давайте разрежем и узнаем.

Давайте разрежем папашу? Потому что мы его ненавидим, но хотим стать таким, как он? Искусство смерти... Почему это не может быть Донни? Может.

Тут я вспомнил Гиллерму Мейт, застывшую в крохотном убогом гостиничном номере после того, как я задал вопрос относительно ее единственного ребенка. Быть может, вера сама по себе является наградой, и все же судьба обошлась с этой женщиной сурово. Брошенная мужем, не видящая радости от единственного ребенка, Гиллерма Мейт обречена на одиночество.

Она постоянно молится, благодарит Бога.

Живет надеждой на грядущий лучший мир, или же действительно обрела спокойствие? Поездка на автобусе в Л.-А. опровергает последнее.

Ричард и его дети, Гиллерма и ее сын.

Одиноки, все одиноки.

Глава 23

Прошло уже три часа четверга.

В двадцать минут четвертого утра я прочитал последние слова творения Фаско. Никаких громоподобных заключений. Затем я снова просмотрел все фотографии и, наконец, увидел то, что искал.

Снимок, сделанный на месте преступления в штате Вашингтон, — так и оставшегося нераскрытым. Одна из четырех жертв, погибших во время обучения Майкла Берка в медицинском колледже. Четыре убийства, которые Фаско посчитал соответствующими стилю Берка, потому что жертвы были привязаны к деревьям.

Двадцатилетнюю официантку по имени Марисса Бонпейн живой последний раз видели на работе в кафе в Сиэттле. Четыре недели спустя ее тело было обнаружено распятым у подножия сосны в глухом уголке Олимпийского парка. На месте преступления никаких отпечатков ног; ковер иголок и опавших листьев должен был быть великолепным хранилищем улик, однако экспертам ничего не удалось найти. Одиннадцать дней проливных дождей, место преступления стало чистым, словно операционная — как того и хотел преступник.

Труп Мариссы Бонпейн был изуродован в уже ставшем мне знакомом стиле: разрезанное горло, раны на животе, издевательства над половыми органами. Одну глубокую трапециевидную рану прямо над лобковой костью можно было считать геометрически правильной, хотя ее края были неровными. Смерть от шока и потери крови.

На голове нет ран от грубого удара. Я решил, что Фаско приписал это возросшей самоуверенности убийцы, а также уединенности места преступления. Подонок хотел, чтобы несчастная девушка оставалась в сознании, смотрела на то, что он с ней делает, и мучилась. Он действовал не спеша.

Я снова взглянул на антропометрические данные Бонпейн. Четыре фута одиннадцать дюймов, сто один фунт. Совсем крошечная, с такой легко справиться, не оглушая ее.

Но мой взгляд привлекло не это; за три часа копания в страданиях и садизме я успел привыкнуть к подобным ужасам.

Я заметил какой-то блик на буром ковре иголок и листвы, в нескольких футах от откинутой левой руки Мариссы Бонпейн. Что-то поймало жалкий свет, пробивающийся через густую хвою, и отразило его. Пролистав папку, я нашел протокол осмотра места преступления.

Тело обнаружил случайный прохожий, гулявший по лесу. Лесники и полицейские из трех департаментов тщательно прочесали лес в радиусе двухсот ярдов от тела, и все их находки были перечислены в «Списке улик, обнаруженных на месте преступления». Сто восемьдесят три предмета, в основном мусор — пустые банки и бутылки, сломанные очки от солнца, консервный нож, полусгнившая бумага, окурки — как табак, так и конопля; скелеты мелких животных, крупные свинцовые дробинки, две пули с латунными рубашками — прошедшие баллистическую экспертизу, но признанные не относящимися к делу, поскольку на теле Мариссы Бонпейн не было огнестрельных ран. Эксперты тщательно исследовали три пары кроссовок, обжитых насекомыми, и другие брошенные предметы одежды, и пришли к заключению, что все это попало на место преступления задолго до убийства.

А где-то в середине списка было:

Улика № 76. Игрушечный шприц, производство тайваньской компании «Томи-той», предмет из детского набора «Хочу быть врачом», импортировавшегося в США в 1989 — 95 годах. Местонахождение: на земле, в 1,4 м от левой руки жертвы. Отпечатков пальцев нет, органических остатков нет.

Отсутствие органических остатков могло указывать на то, что игрушка недавно попала на место преступления; с другой стороны, их могли смыть дожди. Я дочитал до конца дело Бонпейн. Никаких указаний на то, что кто-то обратил внимание на игрушечный шприц. Я вновь просмотрел материалы всех остальных преступлений, совершенных в штате Вашингтон. Больше никаких упоминаний о медицинских игрушках.

Марисса Бонпейн была последней из четырех жертв в Вашингтоне. Ее труп был обнаружен 2 июля, однако убийство предположительно было совершено 17 июня. Опять листать страницы. Майкл Берк получил диплом врача 12 июня.

Выпускной вечер?

Я стал врачом, вот мой шприц! Я врач!

Стетоскоп, шприц. Одна игрушка сломанная, другая целая. Я знал, что ответит на это Майло. Занятно, и что с того?

Возможно, он прав — пока что он всегда оказывался прав, черт его дери. И в действительности игрушку оставил в лесу какой-то малыш, гулявший с родителями.

И все же я не мог не строить догадок.

Послание... еще одно послание.

Мариссе: я врач.

Мейту: я врач, а ты нет.

Я перечитал заново примечания Фаско. Никаких упоминаний о шприце.

Возможно, следует сообщить об игрушке Майло. Если, конечно, у нас появится возможность поговорить.

Я снова раскрыл первую тетрадь, внимательно вгляделся в фотографии различных перевоплощений Майкла Берка. У меня в голове звучали слова дурацкой песенки: «Я узнаю тебя, узнаю все про тебя». Увы, Берк по-прежнему оставался незнакомцем.

Психопат с высоким интеллектом, похотливый убийца, мастер эвтаназии. Утешающий смертельно больных женщин, жестоко расправляющийся со здоровыми девушками. Между ними четкая грань. Такое помогает не только убийце, но и политику.

Или бизнесмену. Специалисту по недвижимости, по проблемной недвижимости.

У Майло заслуживающий доверия свидетель, у меня две игрушки. И все же характер ран одинаков. К тому же, Майло сам просил меня ознакомиться с папкой Фаско.

Отныне ты не у дел, и я занимаю твое место.

Разговаривая с Алисой Зогби, мы спросили, не было ли у Мейта сообщников, и она, практически признав их существование, небрежно отмахнулась от предположения, что доктора Смерть убил кто-нибудь из близких.

Элдон был гений. Он не стал бы доверять первому встречному.

Но Мейту пришлась бы по душе мысль взять в помощники профессионального врача. Это еще больше возвысило бы его в собственных глазах — практикант набирается опыта, следит за прекращением клеточной жизнедеятельности.

Стоит еще раз встретиться с Зогби. Она боготворила Мейта и хочет наказать его убийцу. Теперь я могу подбросить ей фамилию, общее описание внешности, и посмотреть, какой будет ее реакция. Чем я рискую? Надо будет позвонить ей сегодня же утром. В худшем случае она пошлет меня ко всем чертям.

Если же мне повезет, возможно, у нас появится новый подозреваемый.

Отличный от Ричарда. Кто угодно, только не Ричард.

Вытянувшись на старом кожаном диване, я накрылся шерстяным пледом и уставился в потолок, понимая, что больше не засну.

Когда я проснулся, было уже семь часов. Надо мной стояла Робин.

— Только посмотрите, — сказала она, — этот мужчина уходит на отдельный диван даже тогда, когда ни в чем не провинился.

Присев на край подушки, она погладила меня по голове.

— Доброе утро, — сказал я.

Робин недовольно посмотрела на папку.

— Готовишься к важному экзамену?

— Ну что я могу сказать? Покой нам только снится.

— И смотри, куда тебя это завело.

— Куда?

— К богатству, славе. Ко мне. К восходу и закату. Приходи в себя, чтобы я смогла о тебе позаботиться — в последнее время, кажется, я только этим и занимаюсь, а?

Душ и бритье придали мне внешний лоск, но мой желудок возмутился при одной мысли о завтраке. Я сидел и смотрел, как Робин поглощает тосты, яйца и грейпфрут. Мы мило провели в обществе друг друга полчаса, и я решил, что пришел в норму. Когда Робин ушла в студию, было уже восемь, и я включил выпуск утренних новостей. Повторение рассказа о Доссе, но ничего свежего.

В двадцать минут девятого я позвонил Алисе Зогби и выслушал сообщение автоответчика. Не успел я положить трубку, как позвонила моя секретарша.

— Доброе утро, доктор Делавэр. Вам звонит некий Джозеф Сейфер.

Адвокат Ричарда.

— Соедините.

— Доктор Делавэр? Говорит Джо Сейфер. Я адвокат по уголовным делам, представляю интересы вашего пациента Ричарда Досса.

Сочный баритон. Неторопливый, но уверенный. Голос пожилого человека — размеренный, отеческий, успокаивающий.

— Как дела Ричарда? — спросил я.

— Ну-у, — протянул Сейфер, — он до сих пор под стражей, так что вряд ли его дела можно назвать хорошими. Однако к вечеру все разрешится.

— Бумажная волокита?

— Доктор Делавэр, не подумайте, будто у меня мания преследования, но мне все же кажется, что ребята в синих мундирах умышленно затягивают дело.

— Упаси Господи.

— Вы человек религиозный?

— По-моему, когда становится жарко, о Боге вспоминают все.

Сейфер усмехнулся.

— Это вы верно подметили. Но к делу. Я звоню вам, чтобы сказать: как только Ричард выйдет на свободу, ему бы хотелось поговорить с вами о своих детях. О том, как сделать так, чтобы для них все прошло как можно безболезненнее.

— Разумеется, — согласился я.

— Это так ужасно. Будем держать связь.

Голос веселый. Словно мы договариваемся насчет похода на пикник.

— Мистер Сейфер, что угрожает Ричарду?

— Зовите меня Джо... Ну-у, так сразу сказать трудно... Но поскольку мы оба в своем роде пользуемся доверием мистера Досса, буду с вами откровенен. Лично я не думаю, что у полиции есть какие-то серьезные улики. Если, конечно, во время обыска ничего не будет обнаружено, но я в это не верю... Доктор Делавэр, в части конфиденциальности у вас больший простор...

— Что вы имеете в виду?

— Если только ваш пациент не страдает синдромом Тарасова, вы не обязаны раскрывать врачебную тайну. Я, с другой стороны... Есть вопросы, которые я предпочитаю не задавать.

Он дал мне понять, что не хочет знать, виновен ли его клиент. А я, если мне это известно, должен держать язык за зубами.

— Понятно, — сказал я.

— Вот и замечательно... Что ж, теперь давайте поговорим о Стейси и Эрике. По-моему, это замечательные дети. Умные, поразительно умные, это не вызывает сомнений даже несмотря на печальные обстоятельства. Но с проблемами — что совсем не удивительно. Я рад, что в случае необходимости на вас можно рассчитывать.

— Тут не все так просто. Эрик зол на меня. Он убежден, что я заодно с полицией. Считает, что поскольку я дружен с одним из...

— С Майло Стерджисом, — перебил меня Сейфер. — Очень способный следователь — мне известно о вашей дружбе с мистером Стерджисом. Весьма похвально.

— То есть?

— Дружеские отношения гетеросексуала с гомосексуалистом. Один из моих сыновей был голубым. Это научило меня подходить к таким вещам непредвзято. Увы, учился я недостаточно быстро.

Прошедшее время. Голос стал тише.

— Юношеская бескомпромиссность, — продолжал Сейфер. — Я говорю об Эрике. У меня пятеро детей и тринадцать внуков. Если точнее, четверо детей. Мой сын Дениэл умер в прошлом году. Его болезнь подтолкнула меня учиться быстрее.

— Я сожалею.

— О, это было ужасно. Теперь жизнь больше не будет той, что была прежде... но хватит об этом. По поводу несговорчивости Эрика: я с ним поговорю. И Ричард тоже. Ну, а Стейси? Я еще не успел в ней разобраться. Она все время молчит, предоставляя говорить Эрику. Стейси очень напомнила мне Дениэла. Он был мой первенец. Всегда брал на себя роль миротворца — улаживал конфликты между мной, женой и остальными детьми.

Он вздохнул.

— Стейси замечательная девушка, — сказал я. — С ней я начал заниматься с первой. С Эриком у нас состоялся только один сеанс, да и то не полный. Не успели мы закончить, как появилась полиция и забрала Ричарда.

— Да. Ужасно. Прямо-таки какой-то набег в духе казаков... Ну-у, благодарю вас за то, что уделили мне время, доктор Делавэр. Берегите себя. В вас очень нуждаются.

Глава 24

Четверг, 8:45 утра. Я позвонил Алисе Зогби и выслушал то же самое сообщение. Через пятнадцать минут я включил выпуск новостей. Другая корреспондентка, та же самая самодовольная профессиональная улыбка. Другой фон, и снова знакомый мне.

— ...и эта женщина, Эмбер Брекенхэм, утверждает, что кроме того Хейзелден регулярно оскорблял ее и ее дочь. Сейчас мы находимся рядом с домом Хейзелдена, где, по словам соседей, он не появлялся уже больше недели. В настоящий момент дело возбуждено только по гражданскому иску; полиция Лос-Анджелеса пока что не начала уголовное преследование. Из Уэствуда, о новом странном повороте в деле убийства доктора смерти Элдона Мейта, специальный корреспондент Дана Олмодовар.

И тотчас последовал прогноз погоды. Облачно, температура от шестидесяти до семидесяти с небольшим, вот уже четвертый день подряд. Повозившись с пультом дистанционного управления, я отыскал подробный рассказ о случившемся на кабельном канале, специализирующемся на горячих новостях.

Эмбер Брекенхэм, тридцати четырех лет, управляющая одной из автоматических прачечных Хейзелдена, расположенной в Болдуин-Парке, подала гражданский иск против своего бывшего шефа. Кадры Брекенхэм, идущей в суд со своим адвокатом, показали высокую, полноватую, крашеную блондинку. Она вела за руку темноволосую девочку лет одиннадцати-двенадцати. Девочка держала голову опущенной, но кто-то окликнул ее по имени: «Лоретта!» Девочка оглянулась, и камера успела запечатлеть красивое негритянское личико и распрямленные волосы, зачесанные назад с высокого прямого лба.

По словам Брекенхэм, ее отношения с Хейзелденом длились семь лет. Все это время шеф утверждал, что вкладывает ее деньги в выгодное дело, но на самом деле он их просто присваивал. Кроме того, Хейзелден принуждал ее к сожительству и психологически угнетал Лоретту. Брекенхэм предъявила иск на пять миллионов долларов, в основном денежное возмещение в виде наказания.

Вот причина, по которой Хейзелден смылся из города? Один из подозреваемых в убийстве минус?

Но если обвинения Эмбер Брекенхэм имеют под собой реальные основания, это говорит о том, что Мейт из рук вон плохо разбирался в людях. Возможно ли, что он совершил роковую ошибку?

Или его главная ошибка состояла в том, что он согласился «лечить» Джоанну Досс?

А в чем состояла ошибка Джоанны — какой грех, если таковой имел место, превратил ее в то жалкое создание, которое запечатлел «Поляроидом» Эрик?

Выйдя из дома, я поехал в университет, чтобы второй раз за такое же количество дней нанести визит в научную библиотеку.

Только одна ссылка на смерть Джоанны, заметка на двадцатой странице «Таймс».

ТЕЛО, ОБНАРУЖЕННОЕ В МОТЕЛЕ

Предположительно замешана машина доктора Мейта.

ЛАНКАСТЕР. Горничная мотеля «Хэппи Трейлз», расположенного на выезде из этого городка, затерявшегося на окраине пустыни, войдя утром в номер для уборки, обнаружила на кровати тело одетой женщины, приехавшей за день до этого из Палисейдз с Тихоокеанского побережья. Хотя никто не видел поблизости фургон доктора Смерть Элдона Мейта, токсикологический анализ показал, что в крови Джоанны Досс, 43 лет, присутствуют два препарата, применяемых этим самозваным поборником эвтаназии. Следы от уколов указывают на то, что препараты были введены внутривенно. Отсутствие признаков борьбы и насильственного проникновения в номер позволили следователям из канцелярии шерифа предположить, что речь идет о самоубийстве, осуществленном с посторонней помощью.

Старший следователь Дэвид Грэм заявил: "У покойной было умиротворенное выражение лица. По радио играла классическая музыка; покойная перед смертью поужинала.

Насколько мне известно, доктор Мейт предлагает своим пациентам слушать классическую музыку".

По сообщениям, здоровье миссис Досс, жены специалиста по недвижимости и матери двоих детей, резко ухудшилось за последнее время. Если предположения полиции подтвердятся, она станет сорок восьмым человеком, кому помог умереть доктор Мейт. Учитывая то, что до сих пор Мейту удавалось успешно уходить от всех обвинений, власти говорят, что он вряд ли будет подвергнут уголовному преследованию.

И больше ничего, не было даже некролога на смерть Джоанны.

Мейт не предпринял никаких попыток покрасоваться в лучах славы. Впрочем, быть может, я что-то упустил. Я еще полчаса прилежно рылся в архивах. Ни одной дополнительной строчки о последней ночи Джоанны Досс. Это потому, что жертва имела порядковый номер сорок восемь, и Мейт со своим «Гуманитроном» перестали быть интересной темой?

Мейт успел запихнуть в свою машину еще двух путешественников, прежде чем сам окончил жизнь в кузове фургона.

Фургон. Когда доктор Смерть отказался от мотелей?

Использовав в качестве ключевого слова фамилию «Мейт» и ограничив временной промежуток тремя месяцами до и тремя после смерти Джоанны, я нашел три ссылки.

Путешественник номер сорок семь, за семь недель до смерти Джоанны: Мария Куэллин, шестидесяти трех лет, последняя стадия рака яичника. Ее тело, завернутое в розовое покрывало с бахромой, было оставлено у двери морга округа. К складкам прикреплена визитная карточка Мейта. Он привез Марию Куэллин в том самом фургоне, в котором помог ей умереть.

Мейт сообщил прессе подробности.

Номер сорок девять, спустя месяц после Джоанны. Альберта Джоу Джонсон, пятидесяти четырех лет, мышечная дистрофия. Чернокожая, подчеркивали газеты. Первый афро-американский пациент Мейта. Как будто ее смерть представляла собой первый шаг к признанию его деятельности. Ее тело, также завернутое в покрывало, было оставлено у дверей медицинского центра имени Чарльза Дью, Южный Л.-А.

Снова «путешествие» было совершено в фургоне. И снова Мейт сделал заявление.

Мой пульс уже несся галопом. Я нашел пятидесятого путешественника, мужчину по имени Брентон Спир. Болезнь Лу-Герига. Фургон. Пресс-конференция.

Трое больных с четкими диагнозами. Трижды использовался фургон, во всех трех случаях были заявления для прессы. Мейт гонялся за средствами массовой информации: я был прав, он наслаждался известностью.

О Джоанне Досс Мейт не обмолвился ни словом. Не было и его фургона.

Смерть Джоанны не встраивалась в общую картину.

Я продолжал поиски до тех пор, пока не нашел, когда Мейт в последний раз воспользовался мотелем.

Путешественник номер тридцать девять, за добрых два года до Джоанны. Еще один человек, страдающий болезнью Лу-Герига, Рейнольдс Добсон, был оставлен в мотеле «Ковбой-инн» неподалеку от Фресно.

Я перечитал заново описание последней ночи Джоанны. Никто не видел Мейта в тех краях. Предположительно он имел отношение к ее смерти, потому что на это указывали косвенные улики.

Дешевый мотель, риск причинить психическую травму горничной. После полутора лет успешного использования автомобилей это не имело смысла.

Мейт не потребовал себе славы, потому что не заслужил.

В таком случае, почему же он не заявил о своей непричастности?

Потому что это выставило бы его на посмешище. Показало бы, что он отстранен от дел.

На сцену решительно вышел новый доктор Смерть — как я и предполагал.

Сломанный стетоскоп. Кто-то — Майкл Берк? — начал с того, что совершил ритуальное омовение в крови своего предшественника. Отрезал Мейту мужское достоинство — можно отрицать само существование Фрейда и все же понимать это.

Но как Джоанна связалась с тем человеком, кто сопровождал ее до мотеля «Хэппи Трейлз»?

Быть может, я ошибся, и на самом деле Мейт знал. И разрешил своему ученику выполнить самостоятельно первое дело.

Я обдумал это предположение. Джоанна, готовая умереть, звонит Мейту, но вместо него попадает на его подручного — скажем, на Берка. Мейт наблюдает со стороны, оценивает готовность Берка. Не догадываясь, что Берк уже является высококлассным специалистом тонкого искусства прекращения жизнедеятельности клеток.

Тут я вспомнил о тяге Майкла Берка к пожилым тяжело больным женщинам — пациенткам, с которыми он знакомился в больнице, — и у меня в голове мелькнул совершенно иной сценарий.

Джоанна мечется от врача к врачу, сдает горы анализов. Томография, пункции спинного мозга, исследования эндокринной системы. Она не вылезает из клиник.

Я представил себе ее, раздувшуюся, терзаемую болью, обреченную на молчаливое ожидание в стерильной предоперационной, а мимо снуют люди в белых халатах, готовящиеся к очередному раунду издевательств над ее телом, и никто не обращает на нее внимание.

Но вот кто-то останавливается рядом. Очаровательный молодой человек, горящий желанием помочь. На нем тоже белый халат, но он находит время, чтобы поговорить с ней. Как прекрасно встретить врача, который разговаривает!

А может быть, Берк не просто проходил мимо. Возможно, он проводил какие-то исследования. В качестве лаборанта, потому что еще не придумал способ подделать диплом врача. Однако для выполнения вспомогательных работ у Берка было достаточно квалификации.

В любом случае, мне необходимо узнать, где обследовалась Джоанна. Это может сказать Ричард, но Ричард вряд ли захочет говорить. Это также должен знать Боб Маниту, но он едва ли даже просто ответит на мой звонок.

Чем бы ни обусловлена его антипатия ко мне, его жена ее не разделяет. Надо будет позвонить Джуди, найти какой-нибудь предлог, чтобы спросить о тех клиниках, где обследовалась Джоанна, — я хочу знать больше, чтобы помочь ее детям. Особенно теперь, когда Ричард в тюрьме. Надо также будет постараться выяснить относительно стрессовых трещин, пробежавших по семье Доссов. А может быть, и по семье Джуди. Попробовать узнать, почему ее муж так зол.

Лучше разговаривать лицом к лицу; так появляется возможность прочесть намеки, не высказанные словами. Смогу ли я надолго вытащить Джуди из судебной палаты? Наши отношения всегда были радушными, я не раз помогал ей в сложных делах. И вот теперь Джуди втянула меня в самое сложное дело, и я был готов сказать об этом.

Я набрал номер Верховного суда, ожидая услышать, что судья Маниту находится на заседании. Но трубку сняла сама Джуди.

— Вы звоните насчет Ричарда?

— Его арестовали прямо у меня дома. На глазах у Эрика и Стейси.

— Вы шутите! Почему полиция пошла на такое?

— Приказ сверху, — сказал я. — Начальство решило, что в деле Мейта Ричард является главным подозреваемым. У вас в суде об этом ничего не слышно?

— Нет, — ответила Джуди. — Мне известно только то, что было в выпусках новостей. Вчера мы с Бобом провели весь день в Ньюпорте, телевизор не смотрели, и о случившемся узнали только вечером, когда вернулись к себе, а дом Ричарда был окружен полицейскими машинами. Алекс, я просто не могу в это поверить. Это же какая-то нелепица. — Ричард — и вдруг убийца?

Молчание. Наконец:

— Ричард, совершивший такую глупость.

— С другой стороны, — возразил я, — он действительно ненавидел Мейта. И не стеснялся говорить об этом.

— Вы полагаете, он виновен?

— Просто строю из себя адвоката дьявола.

— Я в суде такого не позволяю... Ну а серьезно, Алекс, если Ричард задумал что-то нехорошее, зачем ему трубить об этом? Все эти страшные угрозы — просто слова. Надо знать Ричарда. Он давал выход своим чувствам, искал, кого обвинить в случившемся. Для него всегда главным было найти виноватого.

— Кого еще он винил помимо Мейта?

— Никого конкретно — просто у него был такой стиль. Доминирующий. Сказать по правде, общаться с Ричардом всегда было очень трудно — он действительно злопамятен. Вы бы только послушали, как он рассказывает о том, что сделал со своими конкурентами. Но это? Нет, определенно тут нет смысла. Ричарду было слишком много терять. Подождите... — Пятнадцатисекундная пауза. — Алекс, меня вызывают. Я должна идти.

— Джуди, мы не могли бы поговорить подробнее?

— О чем?

— Об Эрике и Стейси. Дела приняли такой оборот, что мне нужно знать все возможное. Если бы вы смогли выкроить для меня часок, я был бы вам очень признателен.

— Я... Я просто ума не приложу, что еще смогу рассказать вам такого, о чем вы еще не знаете. — Резкий смешок. — Это ведь я втянула вас в эту историю. Готова поспорить, впредь вы едва ли будете так быстро отвечать на мои звонки.

— Джуди, я всегда с радостью окажу вам любую помощь.

— Почему?

— Потому что вы принимаете все близко к сердцу.

— О, не надо, — рассмеялась Джуди. — Не льстите. Я простая рабочая лошадка юриспруденции, тяну свою лямку.

— Я так не думаю.

— Очень любезно с вашей стороны. — В ее голосе прозвучала печаль.

— Только один час?

— Можете воспользоваться теми часами для варки яиц, которые достаете, когда адвокат начинает слишком много витийствовать.

Она снова рассмеялась.

— Вы и об этом наслышаны.

— Я сам их видел. Когда вы разбирали дело Дженкинсов.

— Ах да, добрые старые мистер и миссис Дженкинсы. Тот адвокат заслуживал часов с боем... Ладно, сейчас проверю распорядок дня. Ну-ка... тут так много нацарапано, что я едва могу разобрать слова.

— Джуди, если можно, лучше пораньше.

— Подождите немного...

Послышался другой женский голос, контральто Дорис, ее секретарши. Затем сопрано Джуди:

— Если адвокат мужа будет выкидывать такие фортели, мы поставим его на место... Так, как насчет ужина сегодня вечером? У меня гора дел, все равно буду работать допоздна. Боб отвезет Бекки в Клиффсайд, так что я могу распоряжаться своим временем. Давайте встретимся где-нибудь по дороге к моему дому — в «Грюне», это в Уэствуде. И от вас это тоже недалеко — сегодня вечером в половине девятого.

— Хорошо, пусть будет в «Грюне». Благодарю, Джуди. Я перед вами в долгу.

— Да, — усмехнулась она, — я святая.

Глава 25

Уэствуд-Виллидж, как сразу же заметят живущие поблизости, когда-то был очень милым местечком.

В свое время элитный торговый район для элитной публики, квартал представлял собой хитросплетение очаровательных улочек, застроенных одно— и двухэтажными кирпичными домами. Сейчас Виллидж — беспорядочный сплав неона и хрома, оглушительный гомон по выходным, точки быстрого питания, извергающие потоки жирного и сладкого.

Отчасти это было неизбежно. К северу от района затаился голодным медведем университет. Он постоянно выплескивается за ограду студенческого городка, вонзая когти в пустующие административные здания и возводя новые автостоянки. К услугам армии студентов в районе море кинотеатров, музыкальных магазинов и джинсовых империй. Студенческие стипендии означают, что в ресторанах подают сэндвичи, а не белугу. Когда гризли бродит вдоль ручья, кишащего форелью, угадайте, кто оказывается съеденным?

Но здесь нашлось место и для другого зверья. Подрядчики стремятся выжать из каждого клочка земли все до последнего доллара. Здания растут вверх, вверх, вверх, и вширь, вширь, вширь. Подрядчикам приходится давать взятки, угощать власть предержащих в дорогих ресторанах, чтобы добиться отмены ограничений на строительство. Этим занимаются такие люди, как Ричард Досс.

В качестве символического ублажения соседей кое-кто из скороспелых баронов перенес в район дорогие рестораны. Одним из таких и был «Грюн», разместившийся на верхнем этаже мрачного ромба из черного стекла в северном конце Глендона. Последнее творение знаменитого немецкого шеф-повара со своей собственной коллекцией замороженных ужинов.

Однажды мне уже доводилось бывать там, в качестве гостя одного очень настойчивого адвоката. Якобы полезный для здоровья обед состоял из подобранных без какого-либо порядка блюд национальных кухонь, причем цены удерживали средний класс на улице. Официанты в розовых рубашках и брюках цвета хаки читали меню усталым механическим голосом, словно на очередном прослушивании. А что произошло с теми, кто не вписывался в картинку?

Я спустился вниз по Хилгард, оставив слева женское общежитие университета, а справа ботанический сад. Дорога до ресторана заняла у меня десять минут. Я живу рядом с Уэствуд-Виллидж, но редко рискую вторгаться в его какофонию.

На стоянке я втиснулся между двумя шикарными «Порше». Скучающий лакей в красном смокинге посмотрел на мой «Севиль» как на музейную редкость.

В зал я вошел ровно в восемь тридцать. Меня встретила брюнетка с прилизанными волосами и запавшими щеками, явно активистка феминистского движения. Джуди Маниту еще не было. Мне пришлось приложить определенные усилия, чтобы привлечь внимание официантки. Вдвоем мы выяснили, что буквы «С.Д.М.» в книге предварительного бронирования означают «Судья Джуди Маниту». Официантка предложила мне подождать в баре. Бросив через ее плечо взгляд на полупустой зал, я натянул на лицо жизнерадостную мальчишескую улыбку. Вздохнув, официантка томно опустила ресницы и позволила пройти следом за собой к столику в углу.

В зале было безлюдно, но шумно. Звуковые волны отскакивали от побеленных деревянных стен, нарочито неказистых дощатых полов и балок перекрытий под мореный дуб. Штукатурка обладала нездоровой краснотой солнечного ожога. Железные столики были покрыты розовыми скатертями, стулья прятались в темно-зеленых чехлах.

Официантка остановилась на полдороге. Снова вздохнула. Обернулась. Покрутила шеей, словно разогревая мышцы.

— Мне просто очень нравится, как из этой точки смотрится освещение зала.

— Фантастика.

Прожектора, мотор, снято.

* * *

Столик был таким крохотным, что на нем нельзя было бы разложить приличный пасьянс. Рядом скучала пара официантов, но ни один из них даже не шевельнулся в мою сторону. Наконец появился мальчишка-латиноамериканец и спросил, не желаю ли я что-нибудь выпить. Я ответил, что подожду, и он, поблагодарив меня, принес воды.

Через десять минут в зал впорхнула запыхавшаяся Джуди. На ней был облегающий шерстяной костюм, причем юбка заканчивалась в двух дюймах выше колен, и туфли такого же сливового цвета на опасно высоких шпильках. Сверкающая пряжка на кремовой сумочке с успехом выполнила бы роль прожектора. Когда Джуди приблизилась ко мне решительной быстрой походкой, я подумал о маленьком гоночном автомобиле.

Она показалась мне еще более похудевшей, чем я ее помнил. Скулы резко выступали. Пепельно-серые волосы были коротко острижены, чтобы не мешать игре в теннис. Подойдя ближе, Джуди заметила меня и, помахав двумя пальцами, набрала скорость, выстукивая чечетку на деревянном полу и покачивая бедрами. Одобрительно переглянувшись, официанты последовали за ней, и мне вдруг захотелось узнать, что они про нее подумали.

Симпатичная состоятельная женщина, одна вышедшая вечером в город. Мало надежды, что Джуди Маниту выдвинут кандидатом на должность председателя Верховного Суда.

Я встал, здороваясь с ней, и она чмокнула меня в щеку. Я помог ей сесть, она вела себя так, словно привыкла к такому вниманию.

— Рада снова встретиться с вами, Алекс. Хотя, не сомневаюсь, мы оба предпочли бы, чтобы это произошло при других обстоятельствах.

Один из праздно стоявших официантов подошел к столику и, улыбнувшись Джуди, открыл было рот.

— Джин с тоником, — опередила его она. — Сапфировый джин. И, пожалуйста, не перемешивайте.

Надувшись, официант повернулся ко мне.

— Сэр?

— Чай со льдом.

— Очень хорошо.

— Ош-шень хорошо, — когда он ушел, передразнила Джуди. — Я так рада, что дети одобряют. — Она рассмеялась, деланно, чересчур громко.

— Не знаю, почему я предложила это заведение. Мы с Бобом больше никуда не ходим... Алекс, простите, я еще на взводе, мне нужно время, чтобы выпустить воздух и снова стать человеком. В этом одно из преимуществ дороги домой из центра. Если спокойно относиться к стоянию в пробках, есть достаточно времени прийти в себя.

— День выдался тяжелый? — спросил я.

— А у нас в суде когда-нибудь бывает тепло и солнечно? Впрочем, ничего из ряда вон выходящего; обычная вереница людей, обремененных неразрешимыми проблемами. Когда дома все в порядке, я с этим справляюсь без труда. Но сегодня... — Джуди погладила кольцо с бриллиантом на левой руке. Большой круглый камень в платиновой оправе. Желтые бриллианты и сапфиры на правой руке образовывали соцветия ноготков. — Я до сих пор не могу поверить в то, что с Ричардом случилось несчастье. Вы виделись с Эриком и Стейси, после того как его забрали?

— В полицейском участке, мельком, но у меня не было возможности с ними переговорить. Сегодня утром мне звонил Джозеф Сейфер, адвокат Ричарда. Он сказал, что Ричарда должны к вечеру освободить, и как только это случится, он сразу свяжется со мной. Я все жду.

Сегодня был день ожиданий. И размышлений. Если гипотеза возникла в лесу, и рядом никого нет... Вернувшись из библиотеки домой, я снова просмотрел материалы Фаско, но на этот раз новых озарений не было. Никто ничего мне не передавал. Поскольку я уже два дня не бегал, я сделал над собой усилие. В горах я пробыл долго, но домой возвратился все еще на взводе. Выполнив упражнения, я принял душ и напился воды.

В шесть часов, несмотря на предстоящий ужин с Джуди, я отварил два куска мяса и пожарил картошки. Поесть с Робин. С Джуди ограничиться салатом. Вот как я слежу за своим здоровьем, порхая по ресторанам словно бабочка.

Подали заказанные напитки. Подняв бокал, Джуди изучила на свет его содержимое и отпила маленький глоток.

— Джо Сейфер — настоящий принц. Я говорю это без издевки. Идеальный адвокат: внешняя мягкость в сочетании с упорством психопата. Если я когда-нибудь попаду в беду, мне бы хотелось, чтобы меня защищал он.

Ее голубые глаза на мгновение затянулись дымкой. Джуди сделала еще глоток, и они прояснились.

— Ага, теперь лучше, — сказала она. — Я стараюсь воздерживаться от яда.

— Умеренность в еде?

— Слишком боюсь растолстеть.

— Вы?

Джуди улыбнулась.

— В шестнадцать лет я весила сто девяносто семь фунтов. В колледже я была рыхлым слизняком. Если точнее, я была просто отвратительна. Делала пару шагов и уже уставала. — Еще один глоток. — Наверное, вот почему я так переживала за Джоанну... до определенного момента.

— До определенного момента? — переспросил я.

— Только до определенного момента. — Она сердито прищурилась. — Скажем так: в конце мы с Джоанной были словно на разных планетах.

Допив коктейль, Джуди облизала губы.

— Трудно предположить, что человек решил закормить себя до смерти.

— О, Джоанна была полна неожиданностей.

— Например?

Снова недовольный взгляд.

— Например, это самое. И, в отличие от меня, она начинала тощей, как удочка.

Ее голос наполнился злостью, и я решил перевести разговор на другую тему. Если не знаешь, о чем говорить, изображай заинтересованность.

— И как вам удалось похудеть? — спросил я.

— Старым испытанным способом: голоданием. Я привыкла отказывать себе во всем, Алекс, — это стало моим жизненным стилем. — Она провела пальцем по краю бокала. — Ведь другого пути нет, правда?

— Кроме самоограничения?

— Кроме борьбы, — поправила меня Джуди. — Большинству людей недостает силы воли. Вот почему на так называемую войну с наркотиками, курением, нездоровым питанием тратятся огромные средства, а прогресса никакого. Люди никогда не перестанут стремиться ко всем доступным удовольствиям. — Снова смех. — Хороший разговор для судьи, а? Так или иначе, я о себе забочусь. Ради здоровья, а не для того, чтобы хорошо выглядеть. И за здоровьем родных я тоже слежу.

— Ваши девочки дружат со спортом, да?

— Почему вы так решили?

— Я помню фотографии у вас в кабинете — они много бывают на улице?

— Ну, у вас и память! Да, Эли и Бекки плавают и катаются на лыжах, и сейчас они довольно стройные, но у обеих склонность к полноте. Проклятая наследственность: мы с Бобом в детстве были толстяками. Я не слезаю с дочерей. Теперь, когда они познакомились с парнями, это стало проще. — Джуди откинулась назад. — Слава Богу, у обеих есть кавалеры. Вам не кажется это ужасным? Разве так должна говорить заботливая мамаша?

— Не сомневаюсь, что вы желаете своим дочерям только добра.

— Алекс, разве так должен поступать слуга закона? Мы ведь с вами являемся диаметральными противоположностями, правда? Мне платят за то самое, чего вы старательно избегаете.

Подошел официант и спросил Джуди, хочет ли она повторить.

— Пока нет, — сказала она. — Пусть доктор Делавэр ознакомится с меню, а я и так знаю, что хочу. Пожалуйста, салат «Нежная зелень», мелко порезанный, без кураги, оливок и орехов, заправку отдельно.

— Мне то же самое, — сказал я, — но орехи оставьте.

Заглянув в меню, официант удалился с обиженным видом.

— Орехи оставить? — удивилась Джуди. — Забавно... Значит, вы не знаете, что с Эриком и Стейси?

— Не сомневаюсь, им сейчас тяжело. Насчет Ричарда никаких свежих мыслей?

— Вы хотите узнать, считаю ли я его способным на подстрекательство к убийству? Алекс, вам известно даже лучше чем мне, что никто не может проникнуть в чужой мозг. Так что я считаю теоретически возможным, что Ричард пытался организовать убийство Мейта. Но если верить полиции, делал он это исключительно глупо. А глупым Ричарда никак нельзя назвать.

— Джоанна тоже отличалась выдающимся умом.

Она нахмурилась. Крошечные морщинки, смягченные косметикой и рассеянным светом, покрыли всю кожу лица. Джуди была на грани срыва.

— Да, вы правы. Не буду делать вид, что знаю, почему она так с собой поступила.

Я подождал, пока стресс пройдет. Морщины не исчезали. Уставившись в пустой стакан, Джуди играла с соломинкой.

— Наверное, мы никогда до конца никого не понимаем, правда?

— Давайте предположим — только предположим, — сказал я, — что Ричард действительно заплатил Квентину Гоаду. Чем может объясняться такая ненависть к Мейту?

Потерев пальцем верхнюю губу, Джуди подняла взгляд к потолку.

— Возможно, он посчитал, что Мейт отобрал у него то, что ему принадлежало. Ричард очень ревностно относится к своей собственности.

— А какими были его собственнические чувства в отношении Джоанны?

— Вы хотите спросить, не были ли они какими-то особенными? Алекс, мы говорим о мужчине среднего возраста, принадлежащем к определенному поколению.

— То есть, он считал Джоанну своей собственностью.

— И Боб считает меня своей собственностью. Но если вы хотите знать, был ли Ричард патологически ревнив, — я за ним этого не замечала.

— Джоанна предпочла принять самое важное решение в своей жизни без его участия.

Джуди промокнула губы салфеткой.

— То есть?

— То есть я совсем не могу разобраться в отношениях этой семьи, Джуди.

— Увы, и я тоже, — тихо произнесла она. — И я тоже.

Ее тихий голос потонул в общем шуме, и я поймал себя на том, что читаю по губам.

— Вы знали родителей Ричарда?

— Нет, — ответила она. — Насколько мне известно, они сюда никогда не приезжали, и Ричард о них не рассказывал. А что?

— Пытаюсь собрать все факты. Эрик говорил, что в его жилах течет кровь греков и сицилийцев.

— Теперь я вспоминаю, что уже слышала об этом — наверное, мне рассказывала Джоанна или кто-то из детей. Но я не припоминаю, чтобы Ричард когда-либо заострял на этом внимание. Я никогда не видела у него дома виноградной лозы или чего-то в таком духе.

И голос, и лицо Джуди стали измученными, как будто разговор про семью Доссов ее физически утомил.

— Наверное, вам нелегко было жить с такими соседями, — сказал я.

— Что вы хотите сказать? — встрепенулась Джуди. Этот резкий тон я уже слышал, когда она одергивала слишком многословных адвокатов.

— Ну, такие люди вечно попадают в разные истории. Когда я разговаривал с Бобом по поводу болезни Джоанны, он был очень расстроен...

— Да? — рассеянно спросила она, оглядываясь вокруг. Потихоньку зал заполнялся людьми. — Просто Боб такой, и ничего с этим не сделаешь. Он тешит себя тем, что ко всему подходит аналитически: определить, в чем проблема, затем ее решить.

— Но в отношении Джоанны у него ничего не получилось.

— Не получилось.

Джуди снова уставилась в пустой стакан. Морщины стали глубже.

— Похоже, Боб считает, что ее болезнь была обусловлена исключительно эмоциональной депрессией, — сказал я.

Джуди посмотрела направо. Две пары, усевшиеся за соседний столик, смеялись и громко разговаривали. Подозвав официанта, она заказала еще джин с тоником.

— Вы согласны? — настаивал я.

— С чем?

— С тем, что все объяснялось депрессией?

— Алекс, я не врач. Побуждения Джоанны остаются для меня полной загадкой.

Снова взгляд на веселье по соседству.

— Что касается Эрика и Стейси...

— Эрик и Стейси со всем справятся, правда? Вот почему я направила Стейси к вам.

Принесли второй коктейль. Мы рассказали друг другу истории из судебной практики, я выслушал рассуждения Джуди о муниципальной политике, о том, что окружной прокурор не уделяет достаточного внимания требованию алиментов. Это позволило мне вернуть разговор в нужное русло.

— С Мейтом у него тоже ничего не получилось.

Кивнув, Джуди принялась молча помешивать коктейль.

— Не думаю, что Мейт был этим доволен, — продолжал я. — Он перестал быть звездой первой величины.

— Да, он всегда стремился к славе, не правда ли?

— Джуди, что любопытно, Мейт не приписал себе в заслугу смерть Джоанны. Даже не попытался это сделать. Насколько я мог установить, подобное с ним случилось всего один раз.

Ее рука с бокалом застыла в воздухе, медленно опустилась.

— Вы вели расследование?

— Полиция предположила, что Мейт был причастен к смерти Джоанны, но так и не смогла это доказать.

— Алекс, по-моему, это очевидное предположение. Тело Джоанны было напичкано теми препаратами, что использовал Мейт.

Принесли наши салаты. Большие тарелки, наполненные чем-то зеленым, похожим на скошенную траву. В моей виднелось несколько кешью. Мой желудок был полон мяса, и разговор с Джуди не пробудил во мне аппетит. Я принялся гонять листья по тарелке. Джуди прицелилась вилкой в крохотную целую помидоринку, но та проскользнула между зубьями. На мгновение лицо Джуди потемнело от ярости. Разговор о Доссах был для нее мучительным испытанием.

Наконец ей удалось пронзить лист салата-латука.

— Даже если Ричард был настолько глуп, что заплатил этому неудачнику, тот все равно пошел на попятную. Надеюсь, у Ричарда хватило ума остановиться на этом. Уже после нашего разговора по телефону я навела справки. Пока что его обвиняют только в подстрекательстве. Вы не слышали ничего другого?

— Нет, — сказал я.

— Страсть, Алекс. Она толкает людей на безумства.

— Ричард испытывал к своей жене страстные чувства?

— Судя по всему.

Сдвинув рукав, она взглянула на дорогой «Ролекс».

— А вот и пресловутые часы для варки яиц, — заметил я.

Джуди улыбнулась.

— Прошу прощения, Алекс. Я очень устала — есть совсем не хочется. У вас есть еще что-нибудь?

Мне бы хотелось узнать больше об Эрике.

— Я вам уже все рассказала при первой встрече. Гений, стремящийся к полному совершенству. Властная личность.

— Стейси сказала, он дружил с Элисон.

Пауза.

— Да, они встречались. С год назад. По словам Эли, Эрик оказался самодуром. Ничего серьезного, просто он слишком сильно на нее давил. Она положила конец отношениям.

А Стейси говорила, что инициатором разрыва был Эрик. Подростковая мыльная опера. Впрочем, имеет ли это какое-нибудь значение?

— Эрик во многом похож на отца, — сказал я.

— Он сын Ричарда, это точно. Маленькая ядерная бомба с ногами.

— А Стейси?

— Вы с ней занимались. Что вы о ней думаете?

— Они с матерью не были близки?

— Почему вы это спрашиваете?

— Потому что в последние дни у кровати Джоанны сидел Эрик.

Джуди отодвинула тарелку.

— Алекс, по-моему, у вас сложилось неправильное представление о Доссах и нас. Мы жили рядом, дружили, обедали вместе в Клиффсайде. Но по большей части они молчали о своих проблемах и жили сами по себе. Ричард пожаловался Бобу, что Стейси стала рассеянной. По тому немногому, что я видела, мне тоже показалось, что у девочки депрессия, и я посоветовала обратиться к вам. Вот и все. Не надо взваливать мне на плечи лишний груз. Извините за то, что не смогла вам помочь, но это действительно все.

Встав из-за стола, Джуди подошла к нашему официанту, разговаривавшему с другом и сказала что-то такое, от чего его голова дернулась так, словно от пощечины. Он поспешно удалился, а Джуди, вернувшись к столику, стоя допила коктейль.

— Каков наглец! Я жду, когда он принесет счет, а он болтает о своем последнем прослушивании.

Не смотря в нашу сторону, предмет ее ярости подбежал к нашему столику, бросил счет и смылся. Джуди протянула руку, но я ее опередил.

— Что? — улыбнулась она. — Попытка подкупа судьи?

— Благодарность за то, что судья уделила мне время, — возразил я.

— Больше вы от меня ничего и не добились, — сказала она. — Только время. Увы, путеводной нити я вам дать не смогла.

Ее «Лексус» стоял на улице. Проводив его взглядом, я стал ждать свой «Севиль», пытаясь разобраться в том, что произошло за последние полчаса.

Джуди приехала в ресторан чем-то взволнованная — я ее такой никогда не видел — и каждый мой вопрос словно еще больше натягивал ее психические струны. Прощаясь, она в открытую посоветовала мне больше не приставать к ней с вопросами. Похоже, я разбередил какую-то рану. Вот только какую именно, я понятия не имел.

Мне так и не представилась возможность перевести разговор на больницы.

Я видел Джуди в суде, был свидетелем того, как она уверенно и спокойно ведет самые сложные дела. Значит, тут что-то личное... Но ближе всего Джуди подошла к своей биографии, сказав, что в молодости ненавидела себя за обжорство.

«Я была просто отвратительна...» Но если это имело какое-то отношение к Доссам, я не уловил связи.

«Не надо взваливать мне на плечи лишний груз».

С нее достаточно Доссов? Как и с ее мужа? Боб выразил это резче, потому что он мужчина, принадлежащий к определенному поколению?

Близкие отношения, пошедшие наперекосяк? Когда Боб случайно застал Ричарда и Джоанну в бассейне, его охватила ревность? И, в конечном счете, все сводится к примитивной любовной истории?

Но имеет ли это какое-то отношение к угасанию Джоанны? К чему-то такому, что Ричард так и не смог ей простить?

Вина и раскаяние. А может быть, Эрик об этом узнал?

Эрик и Элисон поссорились. Бекки начинает курс лечения, у нее проблемы с учебой, но Джоанна перестает с ней заниматься. Стейси теряет интерес к жизни. Эрик пропускает экзамен. Боб в бешенстве, Джуди на грани срыва, Джоанна мертва.

Если взглянуть на это под определенным утлом, несомненно просматривается какая-то психопатология.

Но если это и так, какая тут связь с трупом Мейта, украшенным геометрическими узорами?

Почему Мейт не приписал себе смерть Джоанны?

«Севиль» со скрипом затормозил передо мной, и служащий открыл дверь с таким видом, будто я этого не заслуживал. По дороге домой я снова перебрал в памяти весь разговор с Джуди и пришел к выводу, что только даром потерял время, свое и ее. А также определенно испортил отношения с одним из судей, занимающихся гражданскими делами.

Ни дня без приключений. Увидев, что у меня кончается бензин, я заехал на заправку на Уилшире и позвонил секретарше из телефона-автомата в туалете.

* * *

Пять минут назад мне с домашнего телефона Доссов звонил Джо Сейфер.

Я перезвонил. Мне ответил Ричард. Его голос был более тихим, чем обычно.

— Здравствуйте, доктор Делавэр... Подождите немного. Через мгновение из трубки полился мелодичный голос адвоката.

— Доктор Делавэр, благодарю за то, что так быстро с нами связались.

— Как ваши дела?

— Ричард дома, вместе с детьми. Он вернулся четыре часа назад, но я подождал, пока уляжется шум, и лишь потом связался с вами.

— Пресса?

— Журналисты, полиция, все кто угодно. Насколько я могу судить, сейчас все разъехались, кроме одной полицейской машины без опознавательных знаков. Она стоит у соседнего дома. Кстати, в ней те два господина, что забрали Ричарда из вашего дома.

Корн и Деметри просиживают штаны, занимаясь бесполезной слежкой. Значит, Майло наконец удалось вернуть бразды правления в свои руки.

— Довольно откровенно, — заметил я.

— Ну-у, — усмехнулся Сейфер, — казаки, как известно, никогда не отличались утонченностью.

— В доме был обыск?

— Полиция угрожала его провести, — сказал Сейфер. — Мы придрались к определенным спорным моментам и убедили судью отменить ордер.

Адвокат на секунду замолчал, а потом продолжил.

— Я понимаю, что сейчас уже совсем поздно — и все же не могли бы вы ненадолго заехать сюда, чтобы поговорить с Ричардом и детьми? Это было бы просто восхитительно.

— Вы хотите, чтобы я приехал к нему домой?

— Конечно, я мог бы привезти их к вам, но после всего, через что им довелось пройти...

— Не стоит, — остановил его я. — Я уже еду.

Глава 26

Сейфер дал мне точные указания: на запад по бульвару Сансет, мимо торгового центра Палисейдз, еще милю после особняка Уилла Роджерса, а потом сразу же на север.

Минутах в двадцати от Уэствуд-Виллидж, приблизительно так же далеко от моего дома. Я столько времени общался с семейством Доссов, но ни разу не видел его представителей в их естественной обстановке. Когда я работал в центре педиатрии, мне удавалось выкроить время, чтобы навещать пациентов на дому и наведываться в школу. Затем, получив лицензию, я стал редко покидать домашний уют. Быть может, я ничем не отличаюсь от зоолога — специалиста по приматам, тешащего себя надеждой, что он хорошо знает шимпанзе, потому что долго наблюдал сквозь прутья клетки, как они прыгают и вычесывают друг у друга блох?

Визиты на дом непрактичны.

Практичность накладывает жесткие ограничения. Сейчас у меня появилась возможность вырваться на волю.

Без труда найдя нужный поворот, я поехал вверх по очень темной улице, взбирающейся в Палисейдз. Никаких тротуаров, перед особняками лужайки размером с небольшие парки, заборы и ворота с переговорными устройствами, черный кустарник, высокий частокол древних деревьев.

Достаточно близко к океану, чтобы ощущать морской бриз и чувствовать запах водорослей. Возможно ли, что непогожие сентябрьские дни здесь не такие отвратительные? За массивными силуэтами домов кое-где проглядывала побеленная луной водная гладь. По мере того как я продвигался дальше, поместья становились обширнее, открывая все большие куски океана. Я взобрался высоко в гору и наконец увидел полную луну, только поднявшуюся над горизонтом. Темно-синее безоблачное небо казалось бархатным.

Улицы были пустынны, и машина с двумя полицейскими сразу же бросилась мне в глаза, словно таракан на белой двери холодильника. Я проехал мимо, смутно успев разглядеть два силуэта на переднем сиденье. Мне было все равно, успели ли меня разглядеть Корн и Деметри. Скорее всего, успели. Если так, я удостоюсь примечания в материалах об убийстве.

Я отыскал указанный Сейфером адрес, гадая, в каком из соседних зданий обитают мечты и кошмары семейства Маниту.

Символ процветания Ричарда оказался бледным двухэтажным зданием в колониальном стиле, честолюбиво возвышающимся над заросшим райграсом холмом, настолько просторным, что там разместились также несколько небольших групп деревьев. Кокосовые пальмы, сосны с Канарских островов, лимонные эвкалипты, питтоспоры — облагороженные чистой белой подсветкой, превращающей растения в скульптуры. Тщательно ухоженные клумбы целовали фасад здания. Горящий внутри свет превращал занавешенные окна в куски янтаря. Отсутствие ограды с воротами говорило о радушии, открытости. На этом анализ архитектуры закончился.

На дорожке стояли «Мустанг» Стейси и серебристый «Кадиллак-Флитвуд» таких размеров, какие уже давно не выпускают.

Черного БМВ Ричарда не было. Возможно, ордер на обыск автомобиля все-таки не удалось отменить, и сейчас машину осматривали, ощупывали, обнюхивали и обрабатывали люминолом в специальном гараже криминалистической лаборатории.

Я поставил свой «Севиль» рядом с «Кадиллаком». Сзади на нем была наклейка: «КРЮЧКОТВОР».

Мощенная гранитом извивающаяся дорожка привела меня к массивной двери, окованной железом. Не успел я подняться на крыльцо, как дверь отворилась, и на меня уставился раввин. Высокий поджарый седовласый раввин в черном костюме и ермолке. Ему было лет шестьдесят; борода лопатой скрывала узел серебристо-серого галстука. Двубортный пиджак сидел как влитой. Раввин стоял, заложив руки за спину, и покачивался на каблуках. Его появление сбило меня с толку. Доссы были греко-сицилийских кровей, а не иудеи.

— Доктор Делавэр? — спросил раввин. — Я Джо Сейфер.

Появилась рука. Я ее пожал, и Сейфер пригласил меня в освещенный канделябрами холл, охраняемый двумя сине-белыми вазами высотой мне по плечо. Впереди уходила на второй этаж лестница с чугунными перилами. Мы с Сейфером прошли под ней и попали в другой холл, застланный красным персидским ковром, выходящий в широкий ярко освещенный коридор. Налево был обеденный зал, оклеенный голубыми обоями и обставленный мебелью из розового дерева, с виду старинной. В противоположном конце находилась просторная гостиная. Потолок цвета слоновой кости, диваны и кресла, обтянутые кремовым шелком, паркет из вишневого дерева. Если нейтральные цвета были выбраны для того, чтобы подчеркнуть стоящее вдоль стен, замысел удался.

Бесчисленные шкафчики со стеклянными дверьми и зеркальными задними стенками, украшенные бронзовой фурнитурой. Стеклянные полки, настолько прозрачные, что оставались практически невидимыми. И то, что стояло на них, как и сказал Майло, казалось подвешенным в воздухе.

Сотни ваз, блюд, кувшинов, каких-то предметов, назначение которых я не смог определить; все подсвечено и сверкает. Одна стена была уставлена преимущественно синим с белым, вдоль другой красовались простенькие с виду серо-зеленые предметы. Больше всего простора было выделено фарфоровой живности: лошадям, верблюдам, собакам и фантастическим ушастым созданиям, помеси дракона с обезьяной, раскрашенных в веселые голубые, зеленые и желтые цвета. На некоторых лошадях восседали человеческие фигурки. На семифутовом кофейном столике разместилось что-то вроде миниатюрного храма, разрисованного теми же яркими мазками.

— Это что-то, правда? — с восхищением произнес Сейфер. — Ричард сказал, что все эти животные относятся к династии Тан. Им больше тысячи лет. Их находят при раскопке древних гробниц в Китае. Замечательно, вы так не считаете?

— Довольно смело держать фарфор в наших краях, — заметил я, — учитывая сейсмическую опасность.

Погладив бороду, Сейфер сдвинул ермолку на затылок. В его стриженных под ежик серо-стальных волосах кое-где пробивались рыжеватые пряди. Я до сих пор никак не мог избавиться от образа раввина. Мне вспомнилось, как Сейфер отозвался о смерти своего сына-гомосексуалиста. «Его болезнь подтолкнула меня учиться быстрее». У него были зеленовато-серые глаза, чуть тронутые теплотой. Подобно большинству высоких людей, Сейфер сутулился.

— Ричард храбрый человек, — сказал он. — И дети у него храбрые. Пройдемте к ним.

Мы пошли дальше по широкому коридору. Густой ковер заглушал наши шаги. Вдоль стен нескончаемо тянулись шкафчики. Одноцветные вазы всех оттенков, в зеркалах отражаются иероглифы, выведенные на белых доньях; крошечные фигурки землистого цвета; целые полки гончарных шедевров в белых, кремовых и серых тонах; снова та бледная чистая зелень, которая, как я пришел к выводу, мне понравилась больше всего. Множество закрытых дверей, вдоль одной стены и в глубине. Сейфер пригласил меня пройти в единственную открытую дверь.

Потолок, который сделал бы честь любому собору; черные кожаные диваны и кресла, черный рояль в углу. За стеной стеклянных дверей аквамариновый бассейн и подсвеченная зелень листвы. А позади хлорированной воды — резные листья пальм, говорящих о близости океана. Книжные полки из красного дерева, уставленные дорогими книгами в твердых переплетах. Шикарный стереокомплекс «Банг и Олафсен», семидесятидюймовый телевизор, лазерный проигрыватель, другие игрушки для взрослых. На верхней полке четыре фотографии. Ричард, Эрик и Стейси. Молодая улыбающаяся женщина, Джоанна.

Ричард сидел на самом большом диване, небритый, с закатанными до локтей рукавами, взъерошенный — словно его кудри атаковали птицы, искавшие материал для гнезд. Как всегда, он был в черном, и одежда сливалась с обивкой дивана. От этого Ричард казался очень маленьким — словно какой-то нарост на черной коже.

— Вы пришли, — полусонным голосом произнес он. — Спасибо.

Я уселся в кресло. Ричард молча взглянул на Джо Сейфера.

— Пойду посмотрю, как дети, — сказал тот и вышел.

Ричард достал что-то изо рта. Вдоль кромки волос его лоб покрылся испариной.

Когда шаги Сейфера замерли вдали, Ричард сказал:

— Говорят, он в своем деле лучший. — Взгляд мимо меня. — Это наша семейная гостиная.

— Красивый дом, — заметил я.

— Не вы первый так говорите.

— Что случилось? — спросил я.

Пусть Ричард понимает этот вопрос как угодно; меня все устроит. Но он молчал, глядя куда-то поверх меня — на погасший экран телевизора. Словно ожидая, что тот включится сам собой и даст ему какое-то озарение.

— Итак, — наконец сказал Ричард, — вот мы и встретились.

— Ричард, чем я могу вам помочь?

— Сейфер говорит, все, что я вам скажу, будет конфиденциальной информацией, если только вы не сочтете, что от меня исходит непосредственная угроза кому-то третьему.

— Это действительно так.

— Я никому не угрожаю.

— Хорошо.

Погрузив руки в волосы, Ричард вцепился в жесткие завитки.

— И все же давайте обсудим ситуацию гипотетически. В интересах всех сторон.

— Какую ситуацию?

— Ну, сложившуюся ситуацию. Скажем, один человек — совсем неглупый, но иногда ошибающийся — скажем, этот человек стал жертвой импульсивного порыва и совершил какую-то глупость.

— Какого порыва?

— Непреодолимого желания закрыть дело. Умным этот поступок никак не назовешь; более того, это самое глупое, самое безумное, что сделал наш человек за всю свою жизнь, но он был не в своем уме, потому что... потому что на него повлияли обстоятельства. В прошлом этот человек всегда что-то ожидал от жизни. Это ни в коем случае не говорит, что он неисправимый оптимист. Наоборот, уж ему-то известно, что далеко не всегда дела идут, как было намечено. Более того, именно этим он и зарабатывает на жизнь. И вот после стольких лет напряженной плодотворной работы этот человек, многого добившийся в жизни, попадает в ловушку растущих потребностей. Приходит к заключению, что имеет право на определенную степень уюта. Но тут жизнь преподает ему урок. — Ричард пожал плечами. — Что сделано, то сделано.

— Он действовал, поддавшись порыву.

Шумно выдохнув, он одарил меня слабой улыбкой.

— Остановимся на том, что он был сам не свой.

Закинув ногу на ногу, Ричард откинулся назад, словно давая мне время переварить сказанное. Я прекрасно понимал, к чему он клонит. Строит защиту на том, что у него было временное помутнение рассудка. Совет Сейфера или сам додумался?

— Временное сумасшествие, — сказал я.

— Если дело дойдет до этого. Единственная проблема заключается в том, что, поскольку этот человек влип в такую историю, могут пострадать его дети. Со своими собственными грешками он сам как-нибудь справится. Но что касается детей, ему нужна помощь.

Хорошенький грешок — наемный убийца.

— Дети знают, что сделал этот человек?

— Он им ничего не говорил, но у него умные дети, возможно, они сами догадались.

— Возможно.

Ричард кивнул.

— Этот человек намеревается во всем сознаться детям?

— Он не видит в этом смысла.

— Значит, он хочет, чтобы это сделал кто-то другой.

— Нет, — сказал Ричард, внезапно повышая голос. Появившееся из-под воротника краснота, похожая на пятно от портвейна, расплылась вверх к вискам. — Он определенно этого не хочет. Дело вовсе не в этом. Главное — помочь детям. Я... этому человеку нужно, чтобы за ними кто-то присматривал до тех пор, пока все не уляжется.

— Значит, он надеется, что все уляжется, — сказал я.

Ричард улыбнулся.

— Обстоятельства дела внушают оптимизм. Итак, мы пришли к взаимопониманию по поводу насущных проблем?

— Детям ничего не говорить, держать их за ручку до тех пор, пока у отца все не образуется. Похоже, ему требуется дорогая нянька.

Теперь все лицо Ричарда залилось краской. Грудь вздымалась, глаза вылезли из орбит. Я непроизвольно отпрянул назад. То, чему я сейчас был свидетелем, бывает с теми, кто не может сдерживать свою ярость. Мне вспомнилась вспышка Эрика в полицейском участке.

Новая сторона Ричарда. До этого он был неизменно вспыльчив, иногда раздражителен, но всегда контролировал себя.

Сейчас Ричард тоже поспешил остудить свой гнев. Положив одну руку на спинку дивана, он другой обхватил колено, словно призывая спокойствие. Начал отстукивать секунды указательным пальцем. Прошло десять секунд.

— Хорошо, — произнес Ричард тоном, каким говорят с тупым учеником. — Согласимся, что нашему человеку нужна нянька. Знающая свое дело, получающая за свою работу большие деньги. Главное, чтобы дети получали все необходимое.

— До тех пор, пока все не уляжется.

— Не беспокойтесь, — заверил меня Ричард, — обязательно уляжется. Самое смешное заключается в том, что хотя этот человек совершил большую глупость, в действительности он ничего не сделал.

— Подстрекательство к убийству — это совсем не мелочь. Разумеется, мы продолжаем говорить гипотетически.

Ричард потупил глаза. Встав, он подошел к моему креслу. Я уловил аромат мяты в его дыхании, запах одеколона и застарелого пота.

— Ничего не произошло.

— Ну, хорошо, — согласился я.

— Ничего. Этот человек научился на своей собственной ошибке.

— И больше ее не повторял.

Ричард ткнул в меня пальцем словно дулом пистолета.

— Бах! — Голос спокойный, но краска на лице осталась. Постояв рядом со мной, он вернулся на диван. — Хорошо, мы достигли взаимопонимания.

— Ричард, что именно вы хотите передать через меня своим детям?

— То, что все будет в порядке. — Он больше не вспоминал о таинственном третьем лице. — То, что я... возможно, некоторое время поболею. Но это будет временно. Они должны это знать. Я единственный родной человек, оставшийся у них. Я нужен им, а вы нужны мне, чтобы облегчить мою задачу.

— Хорошо, — сказал я. — Но неплохо было бы поискать и другие точки опоры. Есть ли у них родственники...

— Нет, — решительно ответил Ричард. — Ни души. Моя мать умерла, а отцу девяносто два года, и он не выходит из своего дома в Нью-Джерси.

— Ну а со стороны Джоанны...

— Никого. Ее родители давно умерли, а она была в семье единственным ребенком. К тому же, мне не нужны суетливые дилетанты. Я хочу, чтобы моими детьми занялся профессионал. Вам предлагаются неплохие условия. Я буду платить так же, как плачу Сейферу: за то время, когда он едет в машине, за то время, когда он думает. Выставляйте счет за каждую секунду.

Я промолчал.

— Почему мне всегда приходится вас тянуть, а вы все время упираетесь? — спросил Ричард.

На это можно было ответить по-разному, но ни один ответ мне не нравился.

— Ричард, в одном мы достигли взаимопонимания, — сказал я. — Моя роль заключается в том, чтобы помочь Стейси и Эрику. Но я должен быть с вами откровенен: я не могу предложить чудо. Моим оружием является информация. Я должен быть надлежащим образом оснащен.

— О, ради Бога, — воскликнул он, — что вам надо от меня? Исповеди? Покаяния?

— Покаяния, — сказал я. — Эрик тоже употребил это слово.

Ричард раскрыл рот от изумления. Закрыл. Краска схлынула с его лица.

— У Эрика богатый запас слов, — наконец сказал он.

— Вы с ним не говорили на эту тему?

— С какой стати, черт побери?

— Я просто подумал, есть ли у Эрика причины чувствовать себя виновным.

— В чем, черт побери?

— Это я и спрашиваю, — сказал я, чувствуя себя скорее адвокатом во время перекрестного допроса, чем врачом, пытающимся облегчить боль.

Ричард прав, это наш сценарий, и я такой же актер, как и он.

— Нет, — сказал он. — С Эриком все в порядке. Эрик отличный парень.

Уронив плечи, Ричард потер глаза, проваливаясь в диван, и мне вдруг стало его жалко. Но тут я вспомнил о том, что он передал деньги Квентину Гоаду. Во имя того, чтобы закрыть дело.

— Значит, ничего определенного у Эрика на уме нет.

— Его мать уничтожила себя, его отца забрали в гестапо. Как вы думаете, что должно быть у него на уме? — Ричард снова уставился в погасший экран. — В чем дело? Вы недолюбливаете нас, потому что мы преуспели в жизни? Вы выросли в бедности? Вы испытываете неприязнь к детям богатых родителей? Неужели вас бесит то, что вам приходится изо дня в день иметь с ними дело, поскольку именно этим вы и зарабатываете на жизнь? Поэтому вы не хотите нам помочь?

Я непроизвольно вздохнул.

— Ну ладно, ладно, простите, — поспешил произнести Ричард. — Это уже было лишнее... просто день выдался тяжелым.

Я лишь прошу, чтобы вы помогли Эрику и Стейси. Если бы я не был в этом замешан, я справился бы со всем сам. По крайней мере, у меня хватает проницательности, чтобы видеть собственные недостатки. Про многих родителей своих пациентов вы можете сказать такое?

Наверху послышались шаги. Кто-то расхаживал по комнате. Остановился. Дети на втором этаже...

— С моей стороны никакой обструкции, Ричард, — сказал я. — Я здесь для того, чтобы помочь Эрику и Стейси. Вы сейчас способны ответить на некоторые вопросы относительно Джоанны?

— При чем тут Джоанна?

— Мне нужно выяснить основные моменты. В какой клинике она проходила обследование?

— В клинике Святого Михаила. А в чем дело?

— Возможно, мне надо будет взглянуть на ее историю болезни.

— Повторяю тот же вопрос.

— Я пытаюсь понять, что же с ней было.

— В ее истории болезни вы ни черта не найдете, — сказал Ричард. — В том-то все и дело. Врачи ничего не знали. Но какое отношение имеет болезнь Джоанны к нашему делу?

— Возможно, она имеет отношение к Эрику и Стейси, — сказал я. — Как я уже говорил, мне необходима информация. Вы даете мне разрешение заглянуть в историю болезни вашей жены?

— Ну да, конечно, вам его выпишет Сейфер. У него есть доверенность. А теперь вы не хотели бы подняться наверх и поговорить с детьми?

— Пожалуйста, потерпите еще немного, — сказал я. — После смерти Джоанны вы пытались связаться с Мейтом, но он вам не ответил...

— Разве я вам об этом говорил?

— Нет, это рассказала Джуди Маниту, представляя мне вашу семью.

— Джуди. — Ричард вытер лоб тыльной стороной руки. — Что ж, Джуди была права. Я действительно пытался связаться с ним. И не один раз. Ублюдок не удостоил меня ответом.

— Он также не устраивал пресс-конференцию по поводу ее смерти.

Он прищурился.

— И что?

— Кажется, основным мотивом Мейта было стремление к популярности...

— Тут вы попали в точку, — подтвердил Ричард. — Этот подонок ради дешевой славы не брезговал ничем. Но не просите меня объяснить, что он сделал, а что не делал. Для меня он был лишь именем из газет.

Которое легко стереть?

— Еще одна нестыковка: к тому времени, как Джоанна связалась с Мейтом, он уже давно перешел от мотелей к фургону. Однако Джоанна умерла в мотеле. Были ли у нее какие-то причины настаивать именно на этом? Причины, заставившие ее выбрать Ланкастер...

— Она там никогда не бывала, — сказал Ричард.

— В том мотеле?

— Вообще в Ланкастере. — Он рассмеялся. Смех его прозвучал резко, неожиданно, не к месту. — До той ночи. А я постоянно торчал там. Вел несколько дел, строил торговые центры, превращал дерьмо в золото. Летал на вертолете с крыши здания Муниципального банка до Палмдейла, остальной путь преодолевал на машине. Я провел там так много времени, черт побери, что мне стало казаться, будто я сделан из песка. Джоанна ничего этого не видела. Я просил — умолял ее съездить туда, хотя бы раз. Пообедать со мной, посмотреть, чего мы добились. Я рассказывал ей, что пустыня бывает очень красивой, если смотреть на нее по-особому. Мы могли бы найти какую-нибудь дешевую забегаловку — пиццерию или что-то в этом духе. Мы ходили по таким заведениям, когда еще только гуляли до свадьбы, и у нас вечно не хватало денег. Джоанна не хотела и слышать об этом. Упорно отказывалась, утверждая, что ехать очень далеко. Движение слишком оживленное, на дороге слишком сухо, слишком жарко, она слишком занята, — причина всегда находилась. — Ричард снова рассмеялся. — Но именно там она закончила свой путь.

Он посмотрел мне в глаза. Впервые его взгляд не был воинственным. Печальным, жалобным, молящим ответа.

— О Господи, — вдруг выдохнул Ричард, задыхаясь от резкого сдавленного плача.

Он дернулся на диване, словно поднятый в воздух болью и низвергнутый вниз судьбой.

— Будь она проклята, — прошептал он.

Поединок с собой был проигран. Слезы хлынули ручьем. Ричард молотил кулаками воздух, свои колени, грудь, плечи, тер глаза. Пряча лицо от меня.

— Ланкастер, мать твою! Она уехала туда для этого! О Господи! Господи Иисусе!

Ричард уронил голову между колен, словно его тошнило, но, не найдя успокоения в этой позе, вскочил на ноги и, подбежав к стеклянным дверям, отвернулся от меня. Он стоял и беззвучно плакал, глядя на бассейн, парк и темнеющий вдали океан.

— Должно быть, она меня ненавидела, — наконец вымолвил он.

— Чем могла объясняться ее ненависть, Ричард?

— Тем, что я ее не простил.

— Что она сделала?

— Всё, хватит. Закончим на этом. Не надо сдирать с меня кожу, дайте мне выбраться из всего этого целым и невредимым, хорошо? Я не буду учить вас, как вам делать свою работу. Поступайте, как знаете. Помогите моим малышам. Пожалуйста!

— Конечно, — заверил его я. — Обязательно.

Глава 27

Шаги наверху возобновились. Через некоторое время Джо Сейфер постучал в дверь. Ричард, все еще стоявший у окна, обернулся.

— Все в порядке? — спросил Сейфер.

— Джо, знаете, я все же очень устал, так что, наверное, мне лучше прилечь.

Подойдя к дивану, Ричард снял туфли, аккуратно выровнял их у края и улегся.

— Почему бы вам не подняться и не лечь в кровать? — предложил Сейфер.

— Нет, я лучше поваляюсь здесь. Это мое место отдыха.

Взяв пульт дистанционного управления, Ричард включил телевизор, и семядесятидюймовый экран ожил передачей из цикла «Дом и сад». Мастер в клетчатой рубашке с поясом, полным инструмента, мастерил полку. У него получалось, что это не сложнее, чем лизать край конверта. Как всегда бывает в подобных передачах.

Несколько секунд — и Ричард был загипнотизирован происходящим на экране.

— Вы готовы встретиться с детьми? — спросил меня Сейфер.

— Готов.

Я последовал за ним наверх, мысленно упорядочивая в голове полученную информацию.

Вина, раскаяние. «Я ее не простил».

Джоанна согрешила — скорее всего, именно то, что я и предполагал: супружеская измена.

Эрик, копия Ричарда, принял сторону отца. Возможно ли, что поступок Джоанны пробудил в ее сыне ненависть? Он проводил время рядом с ней, пока она угасала, но при этом ее ненавидел? Быть может, именно этим объясняются странные фотографии? Эрик документировал ее падение — ее наказание, а затем отдавал снимки Ричарду...

Степень сыновнего презрения определить трудно, но у Эрика взрывной и импульсивный характер, это заложено у него в генах. И вот сейчас, по прошествии нескольких месяцев, он начал осознавать, что сделал? И ищет покаяния?

Ричард только что прямо не признался, что заплатил Квентину Гоаду за то, чтобы тот убил доктора Смерть.

Пусть будет побольше крови... Вы узнаете, кого обманули. Ричард одержим страстью повелевать — как могла Джоанна ожидать чего-то иного, кроме отторжения и возмездия?

Убийство, призванное «закрыть дело». И если Мейт не помогал Джоанне умереть, большая ошибка.

Но если не Мейт, то кто?

Самодельщина? Джоанна, профессиональный микробиолог, имела доступ к смертельным препаратам и наверняка умела осуществлять внутривенные инъекции. Но, учитывая ее физическое состояние, я не мог представить, как она самостоятельно ведет машину до Ланкастера...

Она меня ненавидела. Теперь я видел, что у нее была причина умереть в мотеле «Хэппи Трейлз».

Так что, быть может, Мейт все же был там? Согласился еще раз воспользоваться снятым номером, уступив желанию Джоанны? Возможно, тем же объясняется отсутствие шумихи в прессе: вероятно, Джоанна попросила держать все в тайне. Ради детей? Нет, в этом не было смысла. Если она хотела выгородить Эрика, зачем совершать самоубийство при таких подозрительных обстоятельствах?

Вообще, зачем сводить счеты с жизнью?

Одно было очевидно: и мистер, и миссис Досс достаточно страдали в браке. Миссис согрешила, мистер не захотел ее простить.

Бешенство Ричарда сломило Джоанну. Она ненавидела себя до такой степени, что решила свести счеты с жизнью.

Но на прощание все же громко хлопнула дверью.

Взяла в собственные руки последний день своей жизни. Тайно связалась с Мейтом — или с кем-то еще. Приняла смерть на своих условиях.

В Ланкастере. Дав этим Ричарду пощечину.

Потому что Джоанна прекрасно знала своего мужа, предвидела, что он попытается направить свой гнев на кого-то еще, но от трупа в дешевом мотеле ему никуда не деться.

По крайней мере, она на это надеялась. Но если Джоанна действительно хотела ввергнуть мужа в пучину сокрушительного самоанализа, она потерпела неудачу. Как сказала Джуди, Ричард привык сваливать вину на других.

Кроме того, он любит сокрушать своих противников.

Всего несколько минут назад, рассказывая о своем гипотетическом знакомом, Ричард небрежно отмахнулся от сделки с Квентином Гоадом как от мелкой глупости, заявив, что повторной попытки не было.

Однако у него было наготове алиби, и сейчас он заблаговременно начал разговоры о временном помутнении рассудка. Но Майло рассмеется, услышав о таких отговорках. Для этого не нужно даже быть детективом. Потому что Ричард — безжалостный эгоцентричный тип, считающий себя оскорбленным. И, как я только что имел возможность убедиться, у него очень вспыльчивый характер.

Сейчас я нахожусь у него дома и должен играть по его правилам.

Поднявшись на второй этаж, Сейфер остановился на маленькой темной площадке перед закрытой дверью.

— Они в комнате Эрика, — сказал он. — Вы хотите встретиться с обоими вместе или с каждым по отдельности?

— Посмотрим, как пойдут дела.

— Но вы ничего не имеете против того, чтобы встретиться сразу с обоими?

— А в чем дело?

Сейфер нахмурился.

— Если честно, доктор Делавэр, ни тот, ни другой не хотят оставаться с вами наедине.

— Они считают, я их предал?

Он поправил свою ермолку.

— Мне очень жаль. Ричард говорил с ними, и я тоже, но вы же знаете, какие подростки в этом возрасте. Надеюсь, вы все же не совсем напрасно потратите свое время.

Я боялся, как бы не сделать хуже.

Сейфер положил руку на дверную ручку, не поворачивая ее.

— Ну, как вы поговорили с Ричардом?

— Похоже, будущее видится ему в розовых тонах, — сказал я. Розовый. Произнося это слово, я поймал себя на том, что оно же пришло мне в голову, когда я стал свидетелем вспышки гнева Ричарда. В наш прозаический век бедный старина Фрейд не пользуется достаточным уважением.

— Ну-у, — протянул Сейфер, — оптимизм это хорошо, вы не находите?

— Оправдан ли он в случае с Ричардом?

Большая узловатая рука, появившись из-за спины, разгладила бороду.

— Давайте скажем так, доктор Делавэр. Я не могу обещать немедленно замять дело, но я тоже смотрю в будущее с оптимизмом. Потому что, если хорошенько разобраться, что есть у полиции? Неожиданные откровения преступника-рецидивиста, которому за три разбойных нападения светит пожизненное заключение? Якобы подкрепленные показаниями свидетелей, видевших, как кто-то передал кому-то, не известно с какой целью, некий конверт, причем произошло это в полутемном баре?

Я улыбнулся.

— Ричард оказался там совершенно случайно?

Сейфер пожал плечами.

— Мистер Досс не смог вспомнить этот конкретный случай, но, по его словам, если такое действительно происходило, в конверте, переданном мистеру Гоаду, скорее всего, находились деньги. Ричард нередко платил своим рабочим наличными, особенно когда у тех были финансовые затруднения...

— Альтруизм? — вставил я. — Или лучший способ иметь дело с теми, кто не совсем чист перед законом?

— Ричард нанимает тех, кого больше нигде не берут на работу, иногда помогает этим людям, если те попали в беду. У меня обширный список тех, кто подтвердит под присягой, что делает он это из лучших побуждений.

— Значит, свидетелей можно не опасаться, — сказал я.

— Свидетели, — повторил Сейфер таким тоном, словно это был диагноз неизлечимой болезни. — Не сомневаюсь, вы знакомы с психологическими исследованиями, посвященными проблеме ненадежности свидетельских показаний. Не удивлюсь, если внимательный экскурс в прошлую жизнь этих конкретных свидетелей выявит, что все они обладают нездоровым пристрастием к алкоголю, злоупотребляют наркотиками и имели нелады с законом.

— К тому же, там было темно.

— Да, и это тоже.

— Похоже, дело можно считать закрытым, — заметил я.

— Излишняя самоуверенность — опасная штука, доктор Делавэр. Но, если только меня не ждет какой-нибудь неприятный сюрприз... — Зеленые глаза Сейфера превратились в узкие щелки. — Следует ли мне опасаться каких-либо неожиданностей?

— По крайней мере, я таких не знаю.

— Хорошо, просто отлично. В таком случае, я продолжу заниматься своим делом, предоставив вам заниматься своим.

За дверью находился длинный коридор, зеркальная копия того, что на первом этаже. Голые бежевые стены, в глубине выход на главную лестницу, слева шкафы и альковы, справа двери в спальни. В воздухе запах грязного белья. Сейфер провел меня мимо двустворчатых дверей, ведущих в просторную комнату, устланную белыми коврами. Кресла, обитые парчой. Обои древесного цвета — те самые, которые я видел на снимках Джоанны, сделанных Эриком... Заглянув, я увидел широкую кровать, застеленную шелковым покрывалом. Без труда представил себе безжизненную голову, раздувшееся тело, укутанное до подбородка...

Двери в остальные спальни были закрыты. Пройдя мимо первой, Сейфер постучал в следующую. Никто не ответил. Он приоткрыл ее, затем распахнул настежь. Запах грязного белья усилился.

Выцветшие голубые обои: нескончаемые фигурки борцов в позах. Плакат на противоположной стене, гласящий: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В УЮТ ХАОСА». На других стенах плакаты рок-групп. Карикатура на Альберта Эйнштейна, застигнутого врасплох со спущенными штанами и болтающимся хозяйством. Подпись: «КТО, МАТЬ ТВОЮ, ГОВОРИТ, ЧТО ТЫ ТАКОЙ УМНЫЙ?»

Развешанные кое-как дипломы. «Лучший школьник страны», «Победитель конкурса, объявленного Американским банком», «Самый прилежный школьник», «Молодой ученый», аттестат зрелости. Два занавешенных окна, дверь в отдельную ванную, шкафчик из стекла и хрома, забитый книгами в мягких обложках, толстыми тетрадями, скоросшивателями, листами бумаги. Дешевая статуэтка быка. На верхней полке пластмассовые позолоченные фигурки, свидетельствующие о спортивных достижениях.

Двуспальная кровать, простыня смята, одеяло сползло на пол. Стереокомплекс, компьютер, принтер. Пол усеян разбросанным нижним бельем, джинсами, рубашками, носками, грязными кроссовками. Пустой рюкзак из синего нейлона, пакеты из-под чипсов, пустые пластиковые бутылки, смятые алюминиевые банки.

Эрик сидел в головах кровати, Стейси пристроилась на полу у него в ногах. Спиной друг к другу. На Стейси были желтая футболка и белые брюки. Эрик был в черных джинсах и черном свитере. Как и его отец...

Оба босиком. У обоих красные глаза.

Бросив взгляд на дверь, Эрик принялся ковырять под ногтями.

— Ну вот, началось.

— Сынок, — начал было Джо Сейфер.

— Что, папочка? — презрительно скривил рот Эрик.

Вздрогнув, Стейси обхватила себя за плечи. Суставы пальцев разбиты в кровь. Волосы распущены, дико торчат во все стороны, как у отца.

— Доктор Делавэр любезно согласился приехать, несмотря на поздний час. Твой отец хочет, чтобы вы поговорили с ним.

— Говорить-говорить-говорить, — выпалил Эрик. — Говорить много-много-много.

Снова вздрогнув, Стейси украдкой посмотрела в мою сторону и тотчас же отвернулась.

— Эрик, — продолжал Сейфер, — я прошу тебя быть вежливым. И я, и твой отец — мы оба тебя просим.

— Как папа? — спросила Стейси. — Где он? Что делает?

— Он внизу, отдыхает.

— Он не хочет есть?

— Нет, дорогая, все в порядке, — ответил Сейфер. — Я приготовил ему сандвичи.

— Кошерные? — спросил Эрик.

В затхлой комнате стало тихо.

Погладив бороду, адвокат грустно улыбнулся.

— Хорошая кошерная говядина, — продолжал Эрик, подражая речи евреев из кино. — Куфочек кувочки...

— Эрик, прекрати! — воскликнула Стейси.

— Куфочек мацы...

— Эрик, заткнись!

— А что? Что такого я делаю, мать твою?

— Ты сам прекрасно знаешь. Прекрати хамить!

Некоторое время они смотрели друг другу в глаза. Стейси первая отвела взгляд. Беспомощно махнув рукой, повернулась к брату спиной. Встала с пола.

— Всё, хватит. С меня достаточно... Извините, доктор Делавэр, просто сейчас я не могу разговаривать ни с вами, ни с кем бы то ни было. Если вы будете мне нужны, я вам позвоню, — честное слово, мистер Сейфер.

— Сейфер, — пробормотал Эрик. — Отец выписывает ему чеки на огромные суммы, а стало ли нам от этого безопасно?[5]

— Ты совсем... — воскликнула Стейси.

— Что я?

Еще один взмах рукой. Стейси бросилась к двери.

— Ну, так что я такое, умница?

Стейси, ничего не ответив, выскочила в дверь.

— Беги, беги, но только не думай, что это тебе поможет выйти сухой из воды, — крикнул ей вдогонку Эрик. — Со страданием мы расстаемся, только решительно его вычеркнув.

Стейси остановилась, вся дрожа. Ее лицо исказилось, в уголках рта появилась белая пена. Развернувшись, она бросилась на брата, сжимая крошечные кулаки. Мне показалось, она его ударит. Стейси тоже раскраснелась. Фамильная краска Доссов.

— Ты! — воскликнула она. — Ты... ты... злой!

Она выбежала в коридор. Последовав за ней, я ее догнал у двери в последнюю спальню.

— Нет! Пожалуйста! Я знаю, вы хотите помочь, но...

— Стейси...

Она заскочила в комнату, но оставила дверь открытой. Я вошел следом за ней.

Спальня не такая просторная, как у Эрика. Обои розовые с голубым, ленточки, листья и цветы. Белая металлическая кровать с бронзовыми украшениями, розовое покрывало, большие плюшевые игрушки, рассевшиеся на кресле. Разбросанные книги и предметы одежды, но до расчетливого беспорядка личного пространства Эрика далеко.

Подойдя к окну, Стейси прикоснулась к опущенным жалюзи.

— Мне так стыдно... Вы всё видели.

— Ничего страшного, со всеми бывает, — попытался успокоить ее я.

Визит к пациенту на дом. Сколько всего я так и не узнал о тысячах своих пациентов?

— Этому нет оправдания, — сказала Стейси. — Мы просто... Умолкнув, она сгорбилась, словно старуха, и принялась расчесывать окровавленный сустав.

— Стейси, я приехал, чтобы помочь вам.

Молчание. Затем:

— Это ведь останется в тайне, да? То, о чем мы говорим? Все остается в силе?

— Да, — заверил ее я.

Если только ты не собираешься кого-то убить.

Я ждал, что Стейси заговорит. Она молчала.

— Стейси, о чем ты думаешь?

— О нем.

— Об Эрике?

Утвердительный кивок.

— Мне страшно с ним.

— Стейси, почему тебе с ним страшно?

— Он... он говорит... говорит такие вещи... Нет-нет, забудьте это. Пожалуйста. Считайте, я ничего не говорила. Эрик отличный парень, с ним все в порядке.

Просунув палец между створками, Стейси выглянула на улицу.

— Какие слова Эрика тебя напугали? — спросил я.

Она стремительно обернулась.

— Никакие! Я же сказала, забудьте обо всем!

Я молча стоял перед ней.

— В чем дело? — не выдержала Стейси.

— Если тебе страшно, позволь мне помочь.

— Вы не сможете... это не в ваших силах... просто... просто я... Эрик... Хелен... Вернувшись из полицейского участка, мы сидели здесь, и вдруг Эрик заговорил о Хелен.

— Вашей собаке?

— Какая разница? Пожалуйста! Пожалуйста, не заставляйте меня возвращаться к этому!

— Стейси, я не могу заставить тебя сделать что-то такое, чего ты не хочешь. Но если Эрику действительно грозит опасность...

— Нет-нет, я имела в виду совсем другое... Он... помните, я рассказывала вам про Хелен...

— Собака болела. Эрик отвез ее в горы, и больше ты ее не видела. Что он о ней рассказал?

— Ничего, — упрямо твердила Стейси. — Честное слово, ничего... К тому же, разве он был неправ? Эрик поступил так, как должен был — Хелен болела, она была собака, черт побери, все так поступают, это очень человечно.

— Эрик окончил ее страдания. Он сам признался?

— Да... только сейчас, раньше он молчал. То есть я знала, но Эрик ни разу не обмолвился. И вот сегодня вечером мы вернулись домой, папа и мистер Сейфер остались внизу, а мы поднялись сюда, и вдруг Эрик начал говорить. Смеяться.

Стейси опустилась в кресло, сминая плюшевых зверей. Протянув руку, она взяла одного из них — маленького обтрепанного слоненка.

— Эрик смеялся над Хелен, — сказал я. — А потом заговорил о том, что людским страданиям также надо класть конец.

— Нет, забудьте обо всем. Слабым голосом, неубедительно.

— Ты забеспокоилась, — продолжал я. — Если Эрик смог поступить так с Хелен, возможно, он мог так поступить и с человеком. Быть может, он имеет какое-то отношение к смерти вашей матери.

— Нет! — крикнула Стейси. — Да! В том-то все дело — Эрик, можно сказать, мне признался! То есть, конечно, не открыто, но он ходил вокруг до около, постоянно на это намекая. Говорил о Хелен, о том, какие у нее были глаза — спокойные, умиротворенные. Она ничего не имела против. Посмотрела ему в глаза, лизнула руку, а он ударил ее по голове камнем. Один раз, сказал Эрик. Больше не потребовалось. А потом похоронил ее — это был мужественный поступок, правда? Я бы так не смогла, но сделать это было надо, Хелен очень мучилась.

Она покачивалась в кресле, прижимая своего слоненка к груди.

— А потом он так улыбнулся, что у меня мурашки по коже побежали. Сказал что-то о том, что иногда надо брать все в свои руки, потому что никто не разберет, что хорошо, а что плохо, если не побывает в твоей шкуре. Сказал, что, быть может, добра и зла не существует, есть только правила, которые выдумали люди, боящиеся самостоятельно принимать решения. Сказал, что такая помощь Хелен была самым благородным поступком в его жизни.

Стейси крепче стиснула слоненка, и его плюшевая мордочка приобрела гротескный вид.

— Мне так страшно. А что если Эрик помог еще одной Хелен?

— Нет никаких причин так думать, — солгал я, потому что теперь у меня было объяснение, почему Мейт не пытался приписать Джоанну себе. Я продолжал как можно ласковее: — Эрик очень взволнован, как и ты. Все уляжется, и Эрик успокоится.

Мои слова и мысли разошлись в разные стороны. Продолжая утешать Стейси, я тем временем думал: мать и сын, вина и покаяние. Джоанна и Эрик составляют план... Эрик делает фотографии, зная, что скоро матери не станет, пытаясь хоть что-то сохранить в памяти.

Жуткие мысли, но я не мог остановиться. Оставалось только надеяться, что отвращение не проникло в мой голос. Судя по всему, притворство удалось мне неплохо, потому что Стейси перестала плакать.

— Все будет хорошо? — спросила она голосом маленькой девочки.

— Держись!

Она улыбнулась. Но тотчас улыбка превратилась во что-то ужасное и отталкивающее.

— Нет, не будет. Хорошо больше никогда не будет.

— Знаю, что сейчас тебе так кажется...

— Эрик прав, — вдруг сказала Стейси, — Ничего сложного нет. Человек рождается, жизнь его засасывает, он умирает.

Расковыряв ранку, она слизнула кровь и принялась ковырять дальше.

— Стейси...

— Слова, но такие хорошие.

— Стейси, это правда.

— Хотелось бы верить... Все будет лучше?

Не столько вопрос, сколько высказанная вслух потребность.

— Да, — сказал я. Да храни меня Господи.

Новая улыбка.

— В Стэндфорд я определенно не пойду. Мне нужно найти себя. Спасибо, доктор Делавэр, вы были очень...

Ее слова прервали донесшиеся снизу звуки.

Достаточно громкие, чтобы пробиться с первого этажа, из противоположного конца дома. Крики, удары, яростный топот ног — опять крики, переходящие в безумный рев.

Мелодичный звон бьющейся посуды.

Глава 28

Выскочив из комнаты, я бросился вниз по лестнице навстречу шуму.

Гостиная. Фигуры в черном.

Две фигуры, застывшие в боевых позах.

— Ты что сделал, мать твою? — крикнул Ричард, надвигаясь на сына.

Эрик замахнулся бейсбольной битой.

У него за спиной валялось на полу то, что осталось от шкафчика. Погнутая бронза, разбитые стеклянные дверцы. На ковре необработанными алмазами сверкали осколки. Внутри шкафчика и на полу фарфоровые черепки. Фигурки лошадей, верблюдов и людей, превращенные в мусор.

Ричард шагнул ближе. Дыхание с хрипом вырывалось из его раскрытого рта.

Эрик, сжимая биту обеими руками, тоже дышал учащено.

— Даже не думай!

— Брось биту! — приказал Ричард.

Эрик не шелохнулся.

— Брось, мать твою!

Презрительно рассмеявшись, Эрик нанес новый удар по фарфору. Ричард, метнувшись вперед, успел перехватить биту. Эрик закряхтел, пытаясь вырвать ее у отца.

Две фигуры в черном, упав на пол, переплелись, покрываясь пылью и осколками. Я бросился к ним, не обращая внимания на биту, наоборот, стремясь оказаться рядом с ней. Мне удалось вцепиться в твердую древесину, мокрую от пота. В мои колени впились острые осколки. Я потянул за биту. Сначала она подалась, затем кто-то рванул ее из моих рук. Мне в челюсть воткнулся чей-то кулак, но я не выпускал биту.

Отец и сын, рыча и брызжа слюной, молотили друг друга, меня, все окружающее.

В сражение вступила еще одна пара рук.

— Прекратите!

Я поднялся с пола. Рядом стоял Джо Сейфер, прижимая руки к щекам. Его глаза пылали. Эрик и Ричард продолжали спор за обладание битой.

— Прекратите, идиоты, или я уйду и больше не вернусь, и вам придется самим выкарабкиваться из той ямы, куда вы попали!

Ричард опомнился первым. Эрик продолжал что-то бурчать, но его руки разжались. Мы с Сейфером бросились к нему и вырвали биту.

Ричард бессильно опустился на пол, рассеянно перебирая фарфоровые черепки. Он был словно оглушен — казалось, находился под действием наркоза. На его руках и лице алели мелкие порезы, один глаз заплыл. В нескольких футах от него стоял на коленях Эрик, устремив взгляд в пространство. За исключением разбитой губы, других следов драки у него не было видно. Челюсть у меня гудела. Я потрогал ее рукой: горячая, начала распухать. Но, похоже, все кости целы.

— Во имя всего святого, — воскликнул Сейфер, — только посмотрите, что вы сделали с доктором Делавэром. Что с вами случилось? Вы что, дикари?

Эрик усмехнулся.

— Мы — элита. Очень трогательно, не правда ли?

Сейфер ткнул в него пальцем.

— А ты, дружок, помолчи. Держи свой рот на замке в не смей меня перебивать...

— Это еще почему...

— Слушай, парень, не выводи меня из себя. Еще одно слово, и я вызываю полицию. Тебя упрячут за решетку, а я прослежу за тем, чтобы тебя не выпускали подольше. Не сомневайся, я это сделаю.

— Какое мне...

— Вот такое. Не пройдет и часа, как тебя изнасилуют в задницу, а то и произойдет что-нибудь похуже. Так что, придержи язык!

У Эрика задрожали руки. Взглянув на разруху, устроенную им, он улыбнулся. И вдруг заплакал.

Все молчали. Оглянувшись вокруг, Сейфер покачал головой.

— Я очень сожалею, — обратился он ко мне. — Как вы?

— Ничего страшного.

— Эрик, — с мольбой в голосе произнес Ричард. — Почему? Чем я тебя обидел?

Эрик посмотрел на Сейфера, прося слова.

— Действительно, Эрик, почему? — спросил тот.

Повернувшись к отцу, Эрик пробормотал что-то невнятное.

— Что? — переспросил Ричард.

— Извини.

— Извини, — повторил тот. — И это все?

Опять бормотание, чуть громче.

— Ради Бога, говори нормально, — не выдержал Ричард. — Какого черта ты...

Осекшись, он покачал головой.

— Извини, папа, — сказал Эрик. — Извини, извини, извини.

— Эрик, почему?

Эрик начал всхлипывать. Ричард шагнул к нему, чтобы утешить, но тут же передумал и отступил назад.

— Почему, сын?

— Прощение, — сказал Эрик. — Прощение — это все.

Ричард побледнел. Бледность нездоровая, с зеленоватым отливом. Он подобрал осколок фарфора. Зеленый, синий и желтый — часть лошадиной морды.

— О Господи! — раздался голос у нас за спиной.

В дверях гостиной стояла Стейси. Бессильно опустив руки, выпучив глаза так, что они, казалось, готовы были вот-вот вывалиться из орбит.

Всего несколько минут назад, услышав, как Стейси рассуждает о том, что нашла свой путь в жизни, я поздравил себя с первой маленькой победой. Сейчас этот успех превратился в шутку, оказался разбитым так же непоправимо, как тысячелетний фарфор, выкопанный из древних могил.

— Нет! — прошептала Стейси.

— В чем дело, дорогая? — спросил Сейфер.

Она не ответила, и адвокат повторил:

— Что ты имела в виду?

Казалось, девушка его не слышала. Она повернулась ко мне.

— Нет. Я больше этого не хочу.

— Больше ничего и не будет, дорогая, — заверил ее Сейфер. — Доктор Делавэр, с вами точно все в порядке?

— Жить буду.

— Ричард, — продолжал адвокат, — горничная здесь?

— Нет, — пробормотал тот. — У нее сегодня выходной.

— Стейси, пожалуйста, принеси доктору Делавэру ледяной компресс.

— Сейчас, — ответила Стейси и ушла.

Сейфер повернулся к Ричарду и Эрику.

— Сейчас вы оба наведете порядок после разгрома, а я тем временем подумаю, стоит ли мне продолжать заниматься вашим делом, Ричард.

— Пожалуйста! — взмолился тот.

— За работу! — приказал Сейфер. — Займитесь чем-нибудь полезным. Займитесь чем-нибудь вместе.

Выпроводив меня из гостиной, адвокат прошел через обеденный зал на кухню. Просторное помещение, сверкающее черным гранитом и белой полировкой — такое очень любят риэлторы. На самом деле, еще одно притворство: чем выше по социальной лестнице, тем меньше стремление общаться с другими людьми.

Стейси заворачивала кубики льда в полотенце.

— Секундочку.

— Спасибо, дорогая, — поблагодарил ее Сейфер.

Я приложил полотенце к подбородку.

— Извините, — сказала Стейси, — мне так стыдно!

— Ничего страшного, — успокоил ее я. — Честное слово.

Мы постояли, прислушиваясь. Ни звука из-за закрытой двери.

— Стейси, пожалуйста, поднимись к себе, — сказал Сейфер. — Мне нужно поговорить с доктором.

Она послушно вышла.

— По крайней мере, хоть один человек в семье производит впечатление нормального, — сказал адвокат.

Сдвинув ермолку на затылок, он снял пиджак, повесил его на спинку стула и сел за стол.

— Что там произошло?

— Не стану даже гадать, — ответил я.

— Не то чтобы это повлияет на стратегию моих действий в отношении Ричарда. Я отведу от него непосредственную угрозу... Но мальчишка... Он очень несдержан, вы не находите?

— Из него злость хлещет через край, — согласился я.

"Тут будешь и не таким злым, если ты помог умереть собственной матери и не можешь ни с кем поделиться этим ".

— Как вы считаете, он представляет опасность для себя и окружающих? В этом случае, я устрою так, чтобы его задержали на семьдесят два часа.

— Возможно, и представляет, но только я вам тут не помощник. Если хотите, ищите кого-нибудь другого.

Адвокат провел ладонью по столу.

— Понимаю, конфликт интересов.

Еще один.

— Кстати, — продолжал Сейфер, — давайте поговорим о детективе Стерджисе. Знаю, мы уже об этом говорили. Пожалуйста, не обижайтесь, но я считаю, что то, чему вы были свидетелем сегодня, не должно повториться.

— Разумеется.

— Хорошо. Мы об этом позаботимся. И снова я приношу вам свои извинения. Теперь насчет Стейси. Вы согласны, что ей лучше временно побыть в другом месте? Хотя бы эту ночь?

— Вы можете что-нибудь предложить?

— Я могу пригласить ее к себе домой. Я живу в Хэнкок-Парк. Места свободного у меня предостаточно, жена отнесется к этому нормально. Ей не привыкать развлекать гостей.

— Клиентов?

— В том числе и клиентов. Она человек очень общительный. Послезавтра у нас суббота, священный день отдохновения. Стейси узнает много интересного о том, как отмечают этот день иудеи. Ну что, я звоню миссис Сейфер?

— Если вы уговорите Стейси.

— Надеюсь, уговорю, — заверил меня Сейфер. — Она мне кажется очень рассудительной девушкой. Вполне возможно, единственный здравомыслящий человек в этом музее психопатологии.

Он пошел наверх, а я остался сидеть на кухне, растирая подбородок. Размышляя о буйной выходке Эрика.

Прощение — это все.

А Ричард не простил, и теперь за это расплачивается. Отец и сын, две бочки с порохом, но мне нет до них дела. Нет до тех пор, пока это не влияет на Стейси. Я должен сосредоточиться на Стейси.

Сейфер прав, ее нужно увезти отсюда. Одну-две ночи она проведет у него дома, ну а дальше...

Вернулся Сейфер.

— Я уговорил Стейси, она собирает вещи. Надо пойти предупредить Ричарда.

Я пошел вместе с ним. Уборка в гостиной в основном была завершена: мусор и осколки сметены в кучки, щетки прислонены к стене.

Ричард и Эрик сидели на полу, прислонившись к дивану. Ричард обнимал сына за плечо. Эрик уронил голову отцу на грудь. Его глаза были закрыты, лицо опухло от слез.

Скульптура «Плач богоматери» в Палисейдз.

Ричард выглядел совсем другим. Его лицо не было ни бледным, ни раскрасневшимся. Он казался отрешенным, сломленным, доведенным до предела и сорвавшимся в пропасть.

Меня с Сейфером Ричард заметил только тогда, когда мы подошли совсем близко. Медленно повернувшись к нам, он крепче прижал к себе сына. Тело Эрика обмякло. Глаза оставались закрытыми.

— Он устал, — прошептал Ричард. — Я отнесу его в кровать. Я так делал, пока он был маленьким. Укладывал его спать и рассказывал сказки.

Сейфер вздрогнул. Вспомнил собственного сына?

— Хорошо, — сказал он. — Займитесь им. Я увожу Стейси к себе домой.

Ричард поднял бровь.

— К вам? Зачем?

— Так будет лучше, Ричард. Обещаю заботиться о ней. Завтра утром я отвезу ее в школу, и выходные она проведет с нами. Или со своими друзьями — как захочет.

Только не с Маниту, подумал я.

— Она сама захотела уехать? — спросил Ричард.

— Я ей предложил, она согласилась, — ответил Сейфер.

Облизав губы, Ричард повернулся ко мне.

Я кивнул.

— Ладно, — согласился он. — Попросите ее перед отъездом заглянуть ко мне. Я ее поцелую на прощание.

Глава 29

Прижимая к подбородку компресс, я поднялся по лестнице. Стейси сидела на кровати у себя в комнате. Ее голос прозвучал едва слышно.

— Я устала. Пожалуйста, не заставляйте меня говорить.

Посидев с ней немного, я вернулся на кухню. Там Джо Сейфер разговаривал по телефону, облокотившись на стол рядом со сверкающей черной кофеваркой из Германии. Отыскав в одном из холодильников банку растворимого кофе, я насыпал себе дозу, которой хватило бы на шесть чашек. Усевшись в углу, я под звуки монотонного голоса адвоката стал размышлять о том, что значит вина и покаяние для Эрика. Сейфер, не переставая говорить, вышел в коридор. Я допил кофе в одиночестве. Через некоторое время раздался звонок в дверь, и Сейфер вернулся на кухню в сопровождении рослого широкоплечего молодого парня со светлыми вьющимися волосами, держащего в руке чемоданчик.

— Это Байрон. Он останется здесь на ночь.

Подмигнув, Байрон занялся изучением кухонной техники. На нем были синяя клетчатая рубашка, брюки цвета хаки и штиблеты. Вместо глаз у него были узкие щелочки, а мышцы лица казались парализованными. Когда мы обменялись рукопожатием, мне показалось, что рука Байрона вырезана из куска кости. Сейфер ушел наверх. Воцарилось молчание.

Из гостиной не доносилось ни звука. Во всем доме царила зловещая тишина. Наконец на втором этаже послышались шаги, и через минуту Стейси вошла на кухню в сопровождении адвоката. В руках Сейфер держал небольшую пеструю сумку.

Я проводил их на улицу. Сейфер помог девушке сесть в свой «Кадиллак». Байрон остался стоять в дверях.

— Кто он такой? — спросил я.

— Скажем так: мой помощник. Кажется, Ричард и Эрик угомонились, но лишняя осторожность не помешает.

— Джо, вы были старшим в семье?

— Да, старшим из семи детей. А что?

— Вам нравится обо всех заботиться.

Он устало улыбнулся.

— Не надейтесь, что я заплачу за этот небольшой психологический анализ.

Я провожал взглядом красные огоньки «Кадиллака» до тех пор, пока они не растаяли в темноте. Полицейская машина, караулившая у соседнего дома, не тронулась с места. Сырой воздух был насыщен запахом гниющих водорослей. У меня болела скула, одежда промокла насквозь от пота. Я медленно побрел к «Севилю». Вместо того чтобы развернуться и поехать на юг, двинулся на север и остановился только тогда, когда нашел то, что искал.

Седьмой дом выше в гору. Большой особняк в стиле Тюдоров, обнесенный кирпичной стеной, увитой виноградом, с чугунными воротами. Опознавательный знак: белый «Лексус» Джуди, виднеющийся за решеткой. Еще одно свидетельство тщеславия: наклейка «ЭЕС».

«Это едет судья». Впервые я увидел эту наклейку, провожая Джуди из здания суда на автостоянку. Нам с ней довольно часто приходилось работать вместе.

Наверное, теперь этому придет конец.

Я остановился перед ее домом, ища взглядом... что именно?

В двух окнах через шторы пробивался свет. На втором этаже в среднем окне что-то мелькнуло. Смазанный силуэт, застывший на мгновение и тотчас же скрывшийся из виду. Я успел различить, что это был человек, — но и только.

Разворачиваясь в три приема, я направил свет фар сквозь решетку ворот и задержался на мгновение, теша себя глупой надеждой, что кто-нибудь обратит на это внимание и выглянет на улицу. Разумеется, этого не произошло, и я направился назад к бульвару Сансет. Проезжая мимо полицейской машины, я заметил в салоне какое-то движение, но серый седан остался стоять у обочины.

Я поехал на восток, пытаясь ни о чем не думать. Заглянув по дороге в круглосуточную аптеку на Брентвуд, я купил самое сильное обезболивающее, какое только смог найти.

В пятницу я проснулся раньше Робин, как только первые лучи солнца пробились сквозь занавески. Подбородок тупо ныл, но опухоль оказалась не такой уж страшной. Забравшись с головой под одеяло, я притворился, что сплю, и дождался, пока Робин встала, приняла душ и ушла. Мне не хотелось ничего объяснять, хотя, конечно, рано или поздно сделать это придется.

Я позвонил Сейферу на работу.

— Доброе утро, доктор Делавэр. Как боевая рана?

— Заживает. А как Стейси?

— Спала как убитая. Мне пришлось ее будить, чтобы она успела в школу вовремя. Замечательная девочка. Она даже попыталась приготовить завтрак для нас с женой. Надеюсь, семья не убьет ее морально.

Вспомнив слова Стейси о том, что ей нужно найти себя, я подумал, хватит ли у нее на это сил.

— В первую очередь ее нужно разлучить с семьей, — сказал я вслух. — Дать ей возможность самоопределиться в жизни. Ричард хочет, чтобы она поступила в Стэндфорд, потому что он сам и Джоанна учились там. Стейси следует идти куда угодно, только не в Стэндфорд.

— Эрик тоже учится в Стэндфорде, — заметил Сейфер.

— Именно.

— А его не разлучили с семьей?

— Не знаю, — сказал я. — Мне слишком мало известно о нем, так что я не хочу строить предположения. — Ия не хочу знать, сидел ли он у изголовья кровати в дешевом мотеле, втыкая иглу в вену матери. — Если вы можете повлиять на Ричарда, попробуйте уговорить его разрешить Стейси сделать выбор самостоятельно.

— Разумно, — сказал Сейфер, но мысли его были заняты чем-то другим. — Понимаю, что в первую очередь вы занимаетесь не Эриком, но мальчишка меня очень беспокоит. Такая безудержная ярость... У вас есть какие-нибудь мысли по поводу того, что могло стать причиной подобного взрыва?

— Никаких. Как он провел ночь?

— Байрон докладывает: отец с сыном убрали в гостиной и отправились спать. Эрик до сих пор в постели.

— А Ричард?

— Ричард давно встал и полон новых идей.

— Не сомневаюсь. Послушайте, Джо, мне нужно заглянуть в историю болезни Джоанны Досс.

— Это еще зачем?

— Хочу разобраться в причинах ее смерти. Для оказания помощи Стейси, мне нужно как можно больше информации. Джоанну обследовали в клинике Святого Михаила. Ричард сказал, что вы официально представляете его интересы. Пожалуйста, подпишите разрешение и отправьте его по факсу в канцелярию клиники.

— Считайте дело сделанным. Разумеется, вы поставите меня в известность, если выясните что-то такое, о чем я должен знать.

— Например? — спросил я.

— Например, все то, что я должен знать. — Его голос стал жестким. — Договорились?

Я подумал обо всем, о чем не говорил адвокату. Не сомневаюсь, что и он рассказал мне далеко не все.

— Конечно, Джо, — сказал я. — Нет проблем.

* * *

Приняв новую дозу обезболивающего, я пробежался, принял душ и пришел к Робин в студию. Просунув голову в дверь, я получил хорошую порцию оглушительного шума. Моя возлюбленная, в комбинезоне и очках, стояла за перегородкой с краскопультом в руке. Понимая, что Робин нельзя мешать, и сознавая, что она вряд ли меня заметит, я помахал ей рукой и поехал в клинику Святого Михаила.

С Сансета прямо на Баррингтон, с Баррингтона на Уилшир. Я мчался в Санта-Монику. Спешить не было никакого смысла. Я собирался рыться в архивах, чтобы найти Майкла Ферриса Берка или как там он называет себя сейчас. Однако в свете свежих подозрений относительно Эрика надежда найти какую-то связь между Майклом Берком и последней поездкой Джоанны сильно уменьшилась.

Неизвестного злодея не было. Все оставалось в кругу семьи.

— Но что еще мне оставалось делать?

И вдруг я все же что-нибудь найду.

При этой мысли я рассмеялся вслух. Отговорка психиатра. Я хотел, чтобы тогда в номере мотеля находился кто угодно, только не Эрик.

Воспоминание о необузданной ярости мальчишки волной накатило на меня. От фактов никуда не деться.

Хелен — собака. Вина и покаяние.

Такая безудержная ярость.

Самый благородный поступок в его жизни.

Смерть Мейта разбередила в Эрике чувство вины. Попытка отомстить, предпринятая его отцом, подлила масла в огонь.

Эрик знал, что целью мести был невиновный, потому что Мейт не имел никакого отношения к смерти Джоанны.

И гадал, что бы сделал отец с ним, если бы узнал вдруг правду. А потом направил злость в обратную сторону — на отца. Потому что первопричиной было нежелание Ричарда простить.

Главное — найти виноватого. В точности такой же подход, как у его отца...

Я думал о том, как разрабатывался план самоубийства. Несколько недель, быть может, даже месяцев Джоанна обсуждала с сыном подробности. Эрик согласился быстро, или же сначала он пытался отговорить мать? Но, в конце концов, уступил, решив увековечить ее память фотографиями?

Как Джоанне удалось его убедить? Сказав, что это благородный поступок?

Или Эрика не надо было долго уговаривать — он был зол и на мать. Один из тех страшных подростков, у которых отсутствует крохотный таинственный участок головного мозга, закрывающий дорогу злу?

Тщательно составленный план, и, наконец, судная ночь... Мать и сын тайком уезжают из дома в один из многочисленных дней, когда Ричарда нет в городе. Эрик за рулем, Джоанна рядом.

Долгая дорога в темноте на край пустыни. Ланкастер, потому что мама настояла на этом.

Мерзость. Как могла мать поступить так с собственным сыном? Какой еще более страшный грех она могла совершить?

Едва ли мне было суждено найти ответы в истории болезни. Но приходится довольствоваться тем, что есть.

Тем, что считаешь правильным. Надеясь, что придет Судный День, и Высший Судия вынесет оправдательный приговор.

Здания клиники Святого Михаила из известняка и зеркальных стекол занимали целый квартал вдоль бульвара Уилшир, в полумиле к востоку от побережья. Несколько лет назад мне пришлось читать здесь лекции о разводах, издевательствах над детьми и ночном недержании мочи. Однако я не имел понятия, где найти архив и канцелярию с личными делами сотрудников.

Дорогу мне указал парень с жиденькой светлой бородкой и значком, утверждающим, что он является врачом. Северная часть комплекса, примыкающие друг к другу здания.

Первой я нашел канцелярию — «Людские ресурсы». В настоящее время этим термином пользуется большинство компаний — от такого лексикона веет человеческой теплотой. Облегчает ли это страдания тех, кого выгоняют с работы?

Небольшой безукоризненно чистый кабинет занимала солидная чернокожая женщина в оранжевом костюме, вводившая данные в компьютер. Я нацепил значок Западного центра педиатрии и приготовил на всякий случай удостоверение местного медицинского колледжа. Но только я сказал, что занимаюсь организацией вечера встречи выпускников и хочу узнать адреса бывших однокурсников, как негритянка с улыбкой протянула солидный талмуд с личными делами сотрудников. Ее радушие и открытость с непривычки поразили меня. Я слишком долго общался только с полицейскими, адвокатами, психопатами и другими скрытными типами.

Негритянка вернулась к компьютеру, а я принялся листать книгу. Первая часть была посвящена дипломированным специалистам. Фамилии, адреса кабинетов, фотографии. Никаких личных данных. Никого похожего на фотографии человека, являющегося, по утверждению Леймерта Фаско, настоящим доктором Смерть. То же самое относилось ко второй половине, где были перечислены административные работники, санитары, сторожа и так далее.

Принимая у меня книгу, женщина в оранжевом костюме сказала:

— Желаю приятно провести время.

В архиве все оказалось не так просто. Сотрудница с поджатыми губами буквально излучала недоверие. Никаких факсов от Джо Сейфера она не видела.

В итоге доверенность неизвестно откуда материализовалась, и сотрудница протянула мне историю болезни Джоанны Досс в дюйм толщиной.

— Вам придется ознакомиться с ней прямо здесь. В доверенности ничего не сказано про ксерокопирование.

— Нет проблем.

— Вы все так говорите.

— Кто все?

— Врачи, работающие на адвокатов.

Взяв папку, я устроился в противоположном углу комнаты. Разноцветные страницы с результатами лабораторных анализов. Цифры, вписанные в клетки. Всевозможные образчики неразборчивых каракулей. Имя Боба Маниту упоминалось лишь в одном месте. А всего пятнадцать врачей пытались разобраться в причинах страданий Джоанны.

Анализы крови, анализы мочи, рентгенограммы, томограммы, результаты эндоскопии, результаты пункции спинного мозга, которую, по словам Ричарда, взяли только потому, что больше ничего не нашли.

Ключевое слово: «результаты отрицательные».

Спинномозговая жидкость: креатин, кальций, фосфор, железо, Т-протеин, белок, глобулин в норме...

Страдающая ожирением белая женщина...

Жалобы на боли в суставах, сонливость, усталость...

Первые симптомы появились около 23 месяцев назад. Прибавка в весе больше 80 кг...

Функция щитовидной железы нормальная...

Эндокринная система в норме, за исключением повышенного содержания глюкозы. Уровень глюкозы на грани допустимого, возможно развитие диабета. Скорее всего, речь идет о вторичных последствиях ожирения.

Артериальное давление 149/96. Состояние близкое к гипертонии. Скорее всего, вторичные последствия ожирения.

И снова анализы крови, анализы мочи, рентгенограммы, томограммы... Ни одна фамилия из тех, что встречались в деле, не совпадала с многочисленными псевдонимами Гранта Раштона. Последнее замечание: Пациентке предложено проконсультироваться у психиатра, она категорически отказалась...

Иначе не могло быть.

Слишком поздно для признаний.

На обратном пути я остановился у телефона-автомата и позвонил секретарше.

Единственный человек в Лос-Анджелесе, не имеющий сотового телефона. Мне потребовалось много лет на то, чтобы решиться купить видеомагнитофон, еще большее — чтобы подключиться к кабельному телевидению. Я упрямо отказывался обзаводиться компьютером даже после того, как библиотека университета перевела картотеку в электронный вид. Потом у меня сломалась механическая пишущая машинка, и я не смог найти к ней запасные части.

Мой отец был помешан на машинах и механизмах. Я старался держаться от них подальше. Правда, жил вместе с женщиной, относившейся к ним с любовью. Ладно, сейчас не время заниматься самоанализом.

— Только один звонок, совсем недавно, — ответила секретарша. — Звонила некая детектив Коннор. Это не та, с кем вы обычно работаете?

— Да, — подтвердил я. — Что ей было нужно?

— Она попросила перезвонить.

Петра оставила номер Голливудского управления. Мне ответили, что сейчас ее нет на месте, и предложили номер мобильного телефона.

Наконец я услышал голос Петры.

— Майло попросил меня передать тебе, что мы нашли Элдона Салсидо. Майло подумал, что, возможно, ты захочешь на него взглянуть.

Майло передает сообщение через Петру, вместо того, чтобы позвонить самому. Он понимает, что в деле Досса мы теперь по разные стороны баррикад.

Это заслуга Сейфера, или Майло сам дошел до такой рассудительности? Так или иначе, я был удивлен.

— Он говорил, почему мне стоит взглянуть на молодого Салсидо?

— Нет, — сказала Петра. — Я думала, ты сам догадаешься. Разговор был очень коротким. Майло звонил на бегу. Ему никак не удается получить ордер на арест этого жирного кота.

— Где вы нашли Салсидо?

— На улице. Нашли в буквальном смысле. Избитого до полусмерти. Похоже, он поссорился с крутыми ребятами.

Его обнаружил один из местных жителей, выйдя утром за газетой. Салсидо валялся в сточной канаве. В карманах у него ничего не нашли, но это не говорит о том, что его ограбили. Возможно, у него просто не было бумажника. На вызов приехали ребята из управления. Салсидо узнали по фотографии, которую я повесила на стене. Сейчас он в «Приюте милосердия».

— В сознании? — спросил я.

— Да, но говорить с нами отказывается. Я предупредила охрану о том, что ты можешь приехать.

Петра назвала мне номер палаты.

— Спасибо.

— Если будут какие-то проблемы, звони мне. Если узнаешь от Салсидо что-нибудь интересное, можешь тоже позвонить мне.

— Потому что Майло занят?

— Похоже на то. А кто сейчас свободен?

— Да, это лучше, чем ходить на биржу труда.

— Тут ты прав. Кстати, завтра я встречаюсь с Билли. Мы поедем смотреть новый научный центр в Выставочном парке. Передать ему что-нибудь от тебя?

— Привет. Еще скажи, пусть продолжает заниматься тем, чем занимается. И не бездельничает. Хотя он это и без меня знает.

Петра рассмеялась.

— Да, Билли просто чудо, правда?

Глава 30

Мне потребовалось сорок минут, чтобы добраться по 10-му Восточному шоссе до той части Голливуда, где Беверли встречается с Темпл.

Вторая больница за день.

Клиника «Приют милосердия» представляет собой пятиэтажное здание сейсмоустойчивой конструкции, выкрашенное в желтовато-серый цвет, взгромоздившееся на заросший кустарником холм, господствующий над городом. Крохотная автостоянка, остроконечная черепичная крыша, красивая лепнина, во многих местах осыпавшаяся, оставшаяся со времени, когда труд ничего не стоил. У ворот постоянно гудели подъезжающие кареты скорой помощи. В вестибюле на первом этаже стояли длинные очереди людей с печальными лицами, дожидающиеся возможности обратиться к служащим, укрывшимся от них в стеклянные клетки. Те же самые перечни врачей-специалистов, что я видел в клинике Святого Михаила, но только это заведение было похоже на кадры из черно-белого кино и пахло как спальня старика. Спальня Мейта.

Его сын находился на четвертом этаже, в отделении специального ухода. Безоружный охранник у стеклянных дверей махнул рукой, увидев мое удостоверение врача. За дверями начинался коридор, в глубине которого стоял стол. Сидящий за столом негр, бритый наголо, заполнял какие-то бумаги, а рядом с ним женщина лет шестидесяти с квадратным подбородком и соломенными волосами выстукивала ритм музыки, доносившейся из радиоприемника. Я представился.

— Вам туда, — махнула рукой медсестра.

— Как он себя чувствует?

— Жить будет.

Она достала папку с историей болезни. Далеко не такую пухлую, как энциклопедия, посвященная Джоанне Досс. К обложке был подколот доклад полиции Голливуда.

Элдон Салсидо был обнаружен в бессознательном состоянии в 6:12 утра в сточной канаве перед жилыми домами на Пойнсеттиа-плейс, к северу от Сансета.

В трех кварталах от того дома, где жил его отец.

Младшего Мейта забрала бригада скорой помощи. Врач-травматолог зафиксировал многочисленные синяки и ссадины. Подозрение на сотрясение мозга, к счастью, не подтвердилось. Все кости оказались целы. Пациент находился в крайней степени психического возбуждения и не отдавал отчета в своих действиях. Предположительно, это являлось следствием злоупотребления алкоголем, наркотиками, перенесенной психической травмой, или сочетанием всех трех вышеперечисленных факторов. Пациент отказался назвать себя, однако его личность была установлена сотрудниками полиции. В докладе упоминалось о судимости Салсидо.

После того как пациент затеял драку с обслуживающим персоналом клиники, его поместили в специальную палату.

— Кого он ударил? — спросил я.

— Мою сменщицу, — сказал негр-санитар. — Ее преступление заключалось в том, что она предложила этому типу апельсинового сока. Он выбил стакан у нее из руки и попытался ударить. Ей удалось запереть его и вызвать охранника.

— Еще один день в раю, — сказала медсестра. — Судя по всему, кандидат на вывод из запоя, но устройство очищения организма сломалось еще в прошлом месяце. Вы хотите выяснить, когда можно будет его отсюда забрать?

— Нет, просто первичная консультация психолога.

— Знаете, скорее всего, вам никто за это не заплатит. У этого типа нет карточки медицинского страхования, и он отказывается говорить.

— Ничего страшного.

— Ладно, если вам все равно, то мне и подавно. Палата 405.

Выйдя из-за стола, медсестра открыла дверь. Комната была похожа на тюремную камеру: зеленые стены, единственное окно, забранное решеткой, одинокая кровать и капельница на подставке, ни к чему не подсоединенная. Монитор, отслеживающий основные параметры жизнедеятельности, был выключен, как и небольшой телевизор, закрепленный на противоположной от кровати стене. Тишину нарушал лишь доносящийся шум города.

Донни Салсидо Мейт, голый по пояс, лежал на спине, привязанный к кровати кожаными ремнями, и смотрел в потолок. Ноги были укутаны простыней, насквозь мокрой от пота. Его щуплый торс, полностью лишенный растительности, был нездорово-бледным во всех тех местах, где его не покрывали синие узоры татуировки.

Затейливая татуировка, переходящая на плечи и спину. Художественно расписанные руки, перетянутые бинтами. Засохшая кровь. Марлевая повязка на голове, квадрат пластыря на щеке. Багрово-синие фингалы под глазами, распухшая нижняя губа. Но все же в первую очередь взгляд притягивали картины на коже: ухмыляющаяся морда раскрывшей пасть кобры с огромными смертоносными клыками; дряблая обнаженная женщина с печальным лицом, из широко раскрытых глаз срывается одинокая слезинка. Готические буквы: «Донни стал большим».

Татуировка с технической стороны выполнена безупречно, но сюжеты переплетены так хаотически, что мне захотелось поменять местами отдельные участки кожи.

— Прямо ходячая картина, — заметила медсестра с соломенными волосами. — Как в той книге, «Марсианские хроники». Мистер Салсидо, к вам посетитель. Разве это не замечательно?

Она вышла, и дверь с шелестом закрылась у нее за спиной. Донни Салсидо Мейт не пошевелился. У него были длинные жесткие волосы цвета отработанного машинного масла. Неухоженная борода, еще более темная, скрывала лицо от скул до подбородка.

Никакого сходства с фотографией из личного дела, которую показывала Петра Коннор. Я подумал о бороде, которую отпустил Майкл Берк, создавая образ Хьюи Митчелла. И действительно, заросшее лицо Донни чем-то напоминало лицо Митчелла. Но это были разные люди. В глазах Митчелла ни намека на это пустое холодное болото. Вместо горячей кипучей активности лицо Донни было затянуто паутиной. Передо мной был не хищник, а затравленная дичь.

Я подошел к кровати. Донни Салсидо, застонав, отвернулся. Вытатуированная виноградная лоза, поднимаясь по шее, терялась под бородой. Кончики усов были тронуты желтоватым налетом. Губы растрескались, нос был сломан, но давно. Возможно, и не один раз. Хрящ переносицы ввалился, словно срезанный тупым лезвием; на коже носа зияли черные поры. На теле остались оранжевые пятна от дезинфицирующего средства, но санитарной обработке так и не удалось уничтожить зловоние улицы.

— Мистер Салсидо, я доктор Делавэр.

Донни не пожелал открыть глаза.

— Как вы себя чувствуете?

— Выпустите меня отсюда.

Произношение чистое, внятное. Я ждал, разглядывая роспись на коже. Хорошая композиция, проработанные полутона. Я попытался найти какие-нибудь образы, связывающие Донни с его отцом. Ничего очевидного. Татуировки наползали одна на другую. Смесь таланта и хаоса.

Мое внимание привлекли синяки на локтевом сгибе. Следы от внутривенных инъекций.

Наконец Донни открыл глаза.

— Уберите вот это, — сказал он, дергая ремнями.

— Медсестры испугались, когда вы попытались напасть на одну из них.

— Не было ничего такого.

— Вы не пытались ударить медсестру?

Он покачал головой.

— Она первая на меня напала. Попробовала влить сок в трахею. Не в пищевод, а в трахею, понятно? В носоглотку, в надгортанник — знаете, что бывает в таких случаях?

— Удушье.

— Хуже. Жидкость попадает прямо в легкие. И даже если человек не задохнется, плеврита не миновать. Прокисший сок — идеальное место для развития бактерий. Эта дрянь хотела меня утопить — а если бы это у нее не получилось, заразить какой-нибудь гадостью. — Появившийся язык, покрытый серым налетом, прошелся по губам. Донни сглотнул комок в горле.

— Хотите пить? — спросил я.

— Умираю от жажды. Снимите с меня ремни.

— Откуда у вас эти синяки?

— Вам лучше известно.

— Откуда мне это знать?

— Вы же врач.

— Полиция говорит, вас кто-то избил.

— Не избил, а избили. И я отрубился.

— Прямо на Пойнсеттиа-плейс?

— Нет, в Сан-Франциско. А я потом дотащился сюда, потому что хочу лечиться в этой замечательной клинике. — Он повернулся ко мне. — Лучше вытащите меня отсюда или дайте мне «Тегретол». Если я не получу «Тегретола», не знаю, что сделаю.

— Вас мучают припадки?

— Приступы глупости. Диссонанс сознания, расстройство психики, неспособность регулировать эмоциональные взрывы. Я подвержен капризам. Когда мне гадко, всем вокруг тоже становится плохо. Я перестаю отвечать за свои действия.

Он дернул руками, загремев наручниками.

— Кто прописал вам «Тегретол»?

— Я сам. Там, где я живу, его полно, но вы, так называемые целители, меня к нему не подпускаете.

— А где вы живете?

— Ищите.

— Какими дозами вы его принимаете?

— Это зависит от многих причин, — оскалился Донни. Его десны распухли, воспалились, почернели. — В хороший день тридцать миллиграммов, если мне плохо, то больше. Предупреждаю — сейчас мне о-очень плохо. Все симптомы налицо: сердце колотится, я задыхаюсь, перед глазами все плывет. Скоро мне станет совсем гадко, и тогда, как знать, может быть, я вырвусь из этих пут и сожру тебя живьем, — кстати