Book: Мужчины свои и чужие



Мужчины свои и чужие

Кэти Келли

Мужчины свои и чужие

1

Ханна вытянула вверх загорелую ногу, умело ухватила пальцами кран и с наслаждением ощутила, как горячая вода наполняет ванну.

– Здорово наловчилась! – удивился Джефф, когда она снова прислонилась мокрой спиной к его груди.

– Обожаю читать в ванне, а зимой ужасно не хочется вы­лезать из воды и тянуться к кранам. Вот я и научилась проде­лывать это ногой, – пробормотала Ханна. Вода медленно подползала к краям облупленной ванны, принося блаженное тепло. Она чувствовала себя счастливой, хотя этой ночью ей практически не удалось поспать. Это они славно придума­ли – принять вместе ванну после ночи любовного марафо­на. Горячая вода смывала усталость, вызванную усиленны­ми ночными стараниями Джеффа. Был момент, когда она взвизгнула и чуть не свалилась с кровати: острая боль прон­зила ее спину. Это явно свидетельствовало о том, что в ин­трижке с молодым мужчиной есть свои недостатки. Он-то наверняка не думает о проблемах со спиной, когда занимает­ся любовной акробатикой, используя все подручные средства вроде зеркал, кресел и пояса от халата. Вот бедняга Гарри единственное, что мог делать с поясом от халата, это позво­лить ему волочиться за ним по полу в кухню, собирая мусор и пыль.

Кстати, с чего это он вдруг стал у нее «беднягой Гарри»? Ничего себе бедняга! Правильнее будет сказать – паразит и врун. Вспомнив паразитов, она мрачно понадеялась, что в своем длительном путешествии по Латинской Америке он таки повстречает этого ужасного паразита, живущего в тро­пических реках, который умеет по струе мочи добираться до пениса любого дурака, кому придет в голову помочиться в реку. Ханна знала, что потом избавиться от этого паразита можно только с помощью серьезной операции. Так что Гарри неделю не сможет сесть, чтобы не поморщиться.

– А еще что-нибудь ты можешь делать ногой? – усмех­нувшись, поинтересовался Джефф, слегка покусывая ей мочку уха и вынуждая забыть про Амазонку и неприятные медицинские процедуры.

– Нет, – твердо ответила Ханна: у нее все ныло правое бедро.

Она закрыла глаза и начала вспоминать, что ей нужно сделать в ближайший час. Ее большой чемодан стоял в стен­ном шкафу, одежда, которую она собиралась взять с собой в Египет, лежала на кровати. На укладывание уйдет как мини­мум полчаса, ведь надо не забыть туалетные принадлежности и косметику. Еще следует выбросить все из холодильника. Не стоит возвращаться в вонючую кухню из-за того, что по­ленилась все заранее убрать. Особенно если учесть, что кухню отделяют от гостиной плохо пригнанные двери, так что чем меньше пахнет на кухне, тем лучше. «Итак, – поду­мала Ханна, вспоминая все, что нужно еще сделать, – поне­житься в ванне я могу еще не больше двух минут».

Но Джефф явно думал иначе. Его губы с ее шеи перемес­тились на плечо, а руки под водой соблазнительно поглажи­вали бедра. Она спиной чувствовала его желание.

Ханна резко села и завернула кран. Мокрые темные воло­сы прилипли к коже, как водоросли.

– Нет времени, Джефф, – решительно сказала она. – Уже половина девятого. Мне через два часа необходимо быть в аэропорту, а еще надо кое-куда позвонить, не говоря уже о том, что я еще не собрала вещи.

Джефф без всяких усилий втянул ее назад ванну. Еще бы, его руки привыкли отжимать вес, вдвое превышающий ее собственный.

– Если бы я поехал с тобой, тебе не пришлось бы долго собираться, – сказал он, теребя губами ее ухо. – Парочка бикини да то сексуальное платье, в котором ты была вчера.

Ханна невольно улыбнулась. Платье аметистового цвета было на редкость смелым и совершенно непохожим на все остальное в ее небольшом и довольно консервативном гарде­робе. Два прозрачных куска ткани на узких бретельках, куп­ленные по случаю в магазине у модного дизайнера, провисе­ли в шкафу целый год. Но вчера она рискнула надеть это платье на открытие ночного клуба в их отеле.

– Там будет тьма всяких знаменитостей. Список гостей читаешь, все равно что «Алло!» листаешь, – возбужденно го­ворила об этом вечере еще несколько недель назад одна из сотрудниц отеля, коллега Ханны. – Мы должны отпустить тормоза, девочки. Нельзя подвести отель.

Вот Ханна и «отпустила тормоза», завив длинные темные волосы и распустив их широкой шелковой волной по спине. Она даже заставила себя надеть безумно дорогое платье, ко­торое много раз собиралась вернуть в магазин, поскольку считала эту покупку пустой тратой денег. Все остальные ре­гистраторши в гостинице «Триумф» дружно ахнули, увидев сдержанную мисс Кэмпбелл в таком фривольном одеянии. Обычно она предпочитала белую накрахмаленную блузку, синие джинсы, блейзер и мокасины. Все в один голос заяви­ли, что она выглядит потрясающе сексуально. Кто бы мог по­думать, что Ханна Кэмпбелл способна превратиться из хо­лодно вежливой служащей отеля в настоящую сирену всего лишь с помощью платья.

Джефф Уильямс, заведовавший новым спортивным за­лом, работал в гостинице недавно и не знал, что Ханна имеет репутацию недотроги. Но даже он рот открыл от удивления при виде ее стройной фигуры с весьма соблазнительными формами, обтянутыми прозрачным шифоном.

В отличие от других работников отеля, которые всю ночь таращились на знаменитостей, надиравшихся шампанским, Ханна и Джефф провели вечер вместе, обнаружив, что оба обожают танцевать. Пили они больше минеральную воду, а не крепкие напитки, и почти не покидали танцплощадку, танцуя все подряд, даже вальс, когда заиграла медленная му­зыка. В таком хорошем настроении Ханне хватило двух бока­лов вина, чтобы зашумело в голове, и когда Джефф поцело­вал ее, это показалась ей вполне естественным.

– Я тебя на десять лет старше, – сообщила она, когда они втиснулись в его маленькую спортивную машину и он обхватил ее своими сильными руками. Смешно, но она чув­ствовала себя девчонкой на первом свидании, хотя и забавля­лась от души.

– Тридцать шесть еще не старость, – пробормотал Джефф, целуя пряди ее темных волос.

Поскольку его холостяцкое пристанище находилось на другом конце города, да и делил он его с тремя приятелями, им обоим показалось более резонным выпить по чашечке кофе в вылизанной до блеска квартире Ханны, тем более что располагалась она практически рядом с гостиницей.

Джефф уселся на жесткий диван, выразив восторг по по­воду необычных парчовых подушек, которые Ханна вручную разрисовала специальной краской для ткани, а затем сам за­нялся рукоделием, проводя пальцами вниз и вверх по руке Ханны, что было весьма эротично. Джефф не лез напролом. Впрочем, Ханна и не сомневалась, что так и будет: ведь в его распоряжении всегда имелось множество очаровательных женщин, не способных устоять перед его великолепной спортивной фигурой. У Джеффа было правило: он сначала убеждался, что женщина знает, на что идет, и лишь потом приступал к делу.

– Ты уверена, что хочешь этого? – спросил он, и по его блестящим глазам она поняла, что уж он-то точно хочет.

Ханна уже решила, что после года воздержания заслужи­ла хорошую встряску в постели, и поэтому ответила утверди­тельно. Все получилось замечательно – вроде как найти ста­рую ракетку, которой не пользовалась лет шестнадцать, и об­наружить, что ты еще вполне способна перебросить мяч через сетку и не опозориться.

Джеффу незачем было знать, что такой интенсивной ак­робатикой она занималась в последний раз в классе аэробики под крики похожей на супермодель инструкторши. Не соби­ралась она также сообщать ему, что он будет первым, кроме нее самой, человеком, кому доведется спать на королевских размеров кровати, спинку которой Ханна собственноручно обтянула парчой, потому что ненавидела прежнюю ткань персикового цвета. Она всегда считала, что мужчины, осо­бенно молодые, с подозрением относятся к понятию воздер­жания и к женщинам, которые осознанно принимают реше­ние заняться сексом, предпочитая тех, кого просто заносит после выпивки и пары удачных комплиментов. Осознанные решения часто влекут за собой обязательства. Наверное, если бы Джефф знал, что она выбрала его, чтобы прервать этот год воздержания, он опрометью сбежал бы из квартиры, ре­шив, что связался с психопаткой.

Жизнь научила Ханну, что мужчины годятся только для одного дела, причем это вовсе не добывание денег. Она полу­чила эти уроки в ранней молодости от своего бесшабашного отца. Ханне повезло родиться в глуши Коннемары, где вы­живает только самый неприхотливый скот, а такие фермеры, как ее отец, или работают, пока их руки не скрючит артри­том, или присасываются к бутылке, бросая на жену заботу о детях и оплате счетов за электричество. Папаша Ханны пред­почел второй вариант.

Мать ее постарела раньше времени. Лицо с крупными чертами было испещрено морщинами уже в сорок лет. Ханна, наблюдая, как мать возвращается после мытья кухни в ближайшей гостинице белая от усталости и садится вязать свитер, за который ей заплатят гроши, дала себе клятву, что сделает все, чтобы не повторить ее судьбу. Ни одному мужчи­не не удастся уговорить ее на такой брак, и она никому не позволит приходить домой пьяным в хлам и орать, требуя ужина, на который не заработал ни цента. Ни за что!

Она научится зарабатывать деньги, станет независимой и никогда не будет напрягать глаза над вязаньем при свете тусклой лампы, чтобы детям было что надеть к воскресной мессе.

Однако провал на выпускных экзаменах и появление Гарри внесли в этот замечательный план свои коррективы. «Но сейчас, – подумала Ханна, сжав зубы, – я снова на вер­ном пути!» Новая работа, интересное путешествие, чтобы по­полнить образование, которого ей явно недостает, – и новая жизнь. Как бы ни был хорош Джефф, он в ее новую жизнь не вписывается. Он будет болтаться под ногами и заставит ее ду­мать о любви и других подобных глупостях. А ей этой черто­вой любви хватит на всю оставшуюся жизнь, так что большое спасибо!

Вода начала остывать. Если она немедленно не вылезет, то опоздает на самолет. Ханна решительно поднялась из ванны.

– У тебя классная фигура, – сказал Джефф, с удовольст­вием глядя на ее тонкую талию.

– Ты хочешь сказать, для моего возраста? – уточнила она, обматываясь полотенцем.

– Да для кого хочешь, – возразил он. – Ты наверняка здорово работала над собой. Я вижу так много женщин, ко­торые позволяют себе потерять форму. Они считают, что, если у них не спортивная фигура, нечего и стараться. А ты здорово поработала.

Ханна на секунду перестала вытирать волосы и припо­мнила долгие часы, проведенные за последний год в спортза­ле, где она тренировалась, опять же сжав зубы и стараясь вы­бросить из головы Гарри. Ей с трудом удалось выкинуть его из своей жизни, а вот забыть о нем оказалось значительно сложнее.

До Гарри (Ханна определяла этот период двумя буквами ДГ) она была в довольно приличной форме для двадцатисе­милетней женщины, дымящей как паровоз. Несмотря на средний рост и наследственную предрасположенность к пол­ноте, она была еще достаточно молода, чтобы обойтись без упражнений, предпочитая выкурить сигарету, если уж очень хотелось есть. Но за годы жизни с Гарри она слишком много времени проводила рядом с ним на диване перед телевизо­ром, поедая принесенную из ресторана еду и шоколадные конфеты. Жизнь превратилась в нескончаемую фантазию из сериала «Домик в прерии» – бесконечные вечера перед ка­мином, полные абсолютной праздности. Пока Гарри расска­зывал о романе, который собирался написать, Ханна могла забыть о постылой работе в магазине одежды, которую все время собиралась бросить, чтобы наконец-то начать делать настоящую карьеру и стать богатой и независимой. Она перестала заботиться о фигуре и даже бросила курить, когда Гарри отказался от курения, написав статью о никотиновых таблетках. Вместо сигарет в дело пошел шоколад и чай с тремя ложками сахара на чашку. Гарри не прибавил ни фунта, она же поправилась еще на двенадцать.

Их блаженное сожительство положило конец ее амбици­ям – и талии. Пока не наступил тот ужасный августовский день, когда она вышвырнула его вон и принялась восстанав­ливать свою жизнь и фигуру.

– Я хожу в спортзал, трижды в неделю занимаюсь аэро­бикой и пробегаю десять миль в неделю, – сказала она Джеффу.

– Оно и видно, – заметил он. – Без труда хорошей фи­гуры не получишь.

Ханна согласно кивнула. Жалко, что она уходит из гости­ницы. Было бы любопытно позаниматься с Джеффом, хотя их интрижка вряд ли бы затянулась. Мужчины типа Джеффа всегда оглядываются через плечо – а нет ли кого-нибудь сзади. Достаточно появления в спортзале какой-нибудь дев­чушки лет двадцати, с хвостиком на затылке, в обтягивающих легинсах и с надутыми губками, и их роману придет конец.

Кстати, если бы она твердо не решила уйти из гостини­цы, то никогда бы не пошла с Джеффом: система сплетен в «Триумфе» работала куда эффективнее, чем система обслу­живания. Клиенту приходилось полчаса ждать заказанного по телефону омлета, а какая-нибудь пикантная новость рас­пространялась по всему отелю, начиная с кухни и кончая главным офисом, за какие-нибудь десять минут. Если бы Ханна начала встречаться с заведующим спортзалом, поток сплетен просто захлестнул бы их. А поскольку она целый год ни с кем не сплетничала, ни с кем не встречалась и никогда ничего не рассказывала о себе, ей бы не справиться с такой лавиной любопытства.

К счастью, Ханна уже получила рекомендации и устрои­лась на другую работу, так что теперь ее личная жизнь никого не касалась. «Не отказывайте себе, – советуют все женские журналы, если речь заходит о необходимости забыть несчастную любовь. – Сделайте массаж, займитесь ароматерапией». Джефф был у нее первым после Гарри. Что ж, это значительно приятней, чем ароматерапия, и менее болезнен­но, чем подтяжка лица. К тому же обеспечено внутреннее сияние, которого точно не добиться с помощью «Оил оф олей».

Джефф, по счастью, не ведающий, что является ее награ­дой за год воздержания, напустил в ванну еще воды и доволь­ный погрузился в пену. Он явно не собирался уходить. Ханна постаралась сдержать раздражение и принялась втирать ув­лажняющий крем в кожу лица.

Ей удалось изменить фигуру с помощью долгих часов уп­ражнений, но лицо упрямо оставалось таким же, каким было всегда: округлое, с острым подбородком, несколько крючко­ватым носом и яркими раскосыми карими глазами. По носу и щекам – россыпь оранжевых веснушек. Яркие глаза и пышные волосы делали ее весьма привлекательной, хотя, ра­зумеется, она отнюдь не была красоткой.

Но в этом описании упущена одна важнейшая деталь. Ханна в избытке обладала тем качеством, которое люди, им не обладающие, всячески стараются приобрести, – сексапильностью. Все в ней – начиная от плавной походки до ма­неры пить чай, – все вопило о сексуальности. Она не задава­лась такой целью, ничего для этого не делала. Ханна Кэмпбелл, служащая гостиницы тридцати шести лет от роду, просто родилась такой.

Когда Ханна забирала свои волосы в строгий пучок и на­девала на нос очки в черепаховой оправе, она становилась похожей на учительницу в школе для неблагополучных под­ростков. Именно поэтому она никогда не пыталась вставить контактные линзы. В последнее время Ханне хотелось скрыть свою естественную сексуальность за строгой одеждой, суро­выми взглядами и очками под стать жене священника.

Сексапильность – хорошая вещь, когда к месту и ко вре­мени. Ханне она принесла одни неприятности, да еще какие. В сельской местности, где она родилась, у девушки, обладаю­щей природной сексуальностью, лишь два пути: заработать незаслуженную репутацию потаскушки или возбудить нена­висть местных парней, которые обычно приходят в ярость, получив отказ.

Ханна считала, что сексапильность годится для голливуд­ских старлеток, а нормальной женщине от нее одни неудоб­ства и беспокойство. «Впрочем, – поправила она себя, – именно сексапильность привлекла ко мне этого симпатично­го Джеффа. Но он слегка засиделся в гостях, так что пора сексуальной Ханне уступить место стальной Кэмпбелл».

Она умело закрутила волосы в узел и одарила гостя ледя­ным взглядом, который приберегала для тех клиентов отеля, которые утверждали, что выпили всего лишь две порции в гостиничном баре, а не десять двойных, как было указано в счете.

– Джефф, вылезай из ванны и проваливай. Мне через сорок пять минут нужно выходить из дома, а у меня еще масса дел. Давай поторопись.

Ее строгий учительский голос сработал мгновенно: Джефф тут же вылез из ванны, остановился перед ней и по­тянулся. С него на линолеум ручьями стекала вода.

Ханна не могла заставить себя отвести от него глаза. Гос­поди, до чего же хорош! Весь – от коротких светлых волос до больших ступней. Шесть футов мускулов без единого недо­статка. Микеланджело, наверное, все отдал бы за возмож­ность иметь такого натурщика.

Ханна тряхнула головой, пытаясь припомнить, что ей следует сделать в ближайший час. Собрать вещи и разобрать­ся в путеводителях. Ей хотелось несколько расширить свой кругозор и почитать немного о Египте, чтобы не опозориться перед другими членами туристской группы, которые навер­няка знакомы и с историей, и с мифологией. Но тут Джефф лениво улыбнулся, провел пальцем по ее груди и уронил на пол полотенце. «Да какого черта?!» – подумала Ханна, вклю­чив свое сексуальное желание сразу на пятую скорость. После стольких длинных вечеров, когда о физических удо­вольствиях можно было только вспоминать, она это заслужи­ла! В конце концов, не так уж много времени нужно на сборы. А путеводитель можно почитать и в самолете.



2

– Господи! Ты только взгляни на эту грязь! Я не против готовых салатов, но ведь дома обязательно надо их перело­жить из этих ужасных белых коробок. Они постоянно проте­кают. Что это? – Анна-Мари О'Брайен прищурилась поверх очков на этикетку из супермаркета на коробке, которая оста­вила жирный след на полке идеально чистого холодильника.

Эмма Шеридан молчала, пока ее мать разыскивала сал­фетку, потом мочила ее в горячей воде и старательно стирала жирное пятно со средней полки холодильника. Кухню на­полнил резкий запах соснового дезинфицирующего средст­ва. На сосну это и близко не было похоже – во всяком слу­чае, Эмме такие сосны не попадались. Разве что в наше время сосны вступают в интимные отношения с фабриками, выпускающими хлорку.

– Вот так-то лучше! – заявила, выпрямляясь, миссис О'Брайен.

Она снова сполоснула салфетку и, прищурившись, огля­дела кухню. Только после этого она достала из своей сумки завернутые в фольгу пакеты и аккуратно поместила их в хо­лодильник, одновременно комментируя свои действия.

– Не хочу, чтобы бедненький Питер ел еду из супермар­кета. Он должен нормально ужинать. Вот твой отец не при­коснулся бы ни к какой готовой пище, даже если бы мне пришлось уехать на неделю. Я тут сделала лазанью, ее на два дня хватит, а это куриная и грибная запеканки, их я положу в морозильник. Эмма, я тебя умоляю! Ты когда-нибудь его раз­мораживаешь? Он сам этого делать не умеет. Ну ладно, я раз­берусь…

Эмма отключилась. Она тридцать один год выслушивала монологи матери на тему «никто ничего не делает правиль­но», и это научило ее, что можно попасть в психушку, если вовремя не отключиться. Особенно если монолог направлен на то, чтобы показать тебе, какая ты плохая хозяйка (сту­дентка, водитель) и что твой бедный муж вполне может уме­реть от сальмонеллы, если ты немедленно не начнешь кипя­тить как кухонные полотенца, так и его трусы.

Тот факт, что Эмма накануне вылизала дом сверху дони­зу, не имел никакого значения. Неважно, что она потратила этот день на уборку, вместо того чтобы побегать по магази­нам и купить себе что-нибудь для путешествия. А она ведь собиралась пойти в «Дебенхэмс» и купить себе черный купальник, увеличивающий грудь, о котором прочла в женском журнале. Там утверждалось, что даже плоская, как блин, грудь в этом бикини будет выглядеть настолько привлека­тельно, что ослепит всех смотрящих.

Увы, единственный способ, каким бюст Эммы может кого-то ослепить, это если выскочит проволочка из ее нуле­вого бюстгальтера и попадет этому человеку в глаз. Так что ей был просто необходим такой купальник.

Но, как обычно, вступила в действие единственная из­лишне развитая часть ее организма – чувство вины, и поход по магазинам остался несбыточной мечтой. Чувство вины у Эммы напоминало описание сердца в учебнике анатомии: большая мышца, сжимающаяся произвольно. Ощущение вины за то, что она оставляет Питера на целую неделю в его собственном доме, а сама поплывет по Нилу вместе с родите­лями, победило ее стремление купить бикини с лифчиком, увеличивающим грудь. Так что в магазин она не пошла, а вместо этого затеяла весеннюю уборку. Разумеется, Питер, который не заметит, даже если ему подать ужин прямо на столе, потому что кончились тарелки, на ее титанические усилия внимания не обратит. Однако по Эмминому «винаметру» целый день уборки можно засчитать как 55 процентов компенсации за то, что она едет в отпуск без своего возлюб­ленного мужа. Дорогой подарок ей не по карману, так что, если она в течение недели после возвращения будет готовить ему его любимые блюда на ужин, это можно посчитать ком­пенсацией за остальные 45 процентов.

Увы, она забыла купить новые резиновые перчатки, так что теперь, после того как она драила унитаз с хлоркой, руки были сухими, как пережаренный цыпленок. Зато дом превра­тился в настоящий дворец – ковры чистые, туалеты сверка­ют и нигде ни одной не выглаженной тряпки. И тем не менее мать продолжала неодобрительно цокать языком по поводу единственного пятна во всей этой чистоте!

Эмма могла представить себе, как Питер утром открывает холодильник, берет коробку с салатом, ест его тут же, не от­ходя от дверцы, потом сует жирную коробку назад на полку и хватает апельсиновый сок на завтрак. Он обожал салаты из супермаркета и дико ненавидел лазанью. Но говорить об этом матери не имело никакого смысла. Анна-Мари О'Брайен и слушать не станет. Она никогда никого не слушала, кроме своего мужа, Джеймса П. О'Брайена, владельца не­большой компании, который руководил всем в пределах видимости и всегда – то есть абсолютно всегда – настаивал, чтобы последнее слово оставалось за ним.

Эмма устало села на стул в кухне и принялась рассматри­вать свои ногти, которые недавно покрасила. Розовый лак, купленный специально для отпуска, смотрелся неплохо, но не смог замаскировать урон, нанесенный хлоркой, или об­грызенный ноготь. Эмма никак не могла избавиться от этой детской привычки и сгрызла ноготь на указательном пальце почти до основания во время длинного телефонного разгово­ра накануне с матерью. Анна-Мари распространялась насчет жары в Египте, дикости местных жителей, необходимости прикрывать плечи и «сможет ли отец получить там нормаль­ное молоко к чаю». Последнее замечание вызвало у Эммы мысленную картину: отец, пытающийся подоить верблюда, стоит с красным вспотевшим лицом, держа в одной руке чашку, а в другой верблюжью титьку.

«Ладно, кто станет смотреть на твои проклятые ног­ти?» – сказала себе Эмма. Она слишком устала, чтобы об этом беспокоиться. Хорошо бы поспать в самолете по дороге в Египет. Если ей удастся стащить у матери таблетку валиума, она отключится на всю дорогу.

Пока мать возилась у холодильника, Эмма тайком пощу­пала свою грудь через мягкую ткань комбинезона. Она зани­малась этим весь день, доставляя себе огромное удовольст­вие, не имеющее никакого отношения к сексу. Утром в зер­кале ее грудь выглядела больше, чем обычно, она была в этом уверена. Соски стали крупнее, верно? Вне сомнения. Эмма радостно улыбнулась: она беременна! Невозможно описать, какой счастливой она себя чувствовала, когда думала о ре­бенке, ее ребенке. Она вся сияла изнутри, и это сияние пита­лось радостью и чувством облегчения. Облегчения от того, что после долгого ожидания это наконец произошло. Ей хо­телось пуститься в пляс от счастья, но природная осторож­ность останавливала ее. «Не говори ничего, а то сглазишь! Подожди, вот когда будешь полностью уверена, сообщишь Питеру замечательные новости», – говорила она себе. Ей всего-то и нужно пережить ужасную неделю с родителями, а дальше все будет замечательно. Ее тайна поможет ей продер­жаться эту неделю. Одна неделя, подумаешь!

Не обращая внимания на монолог на тему «здесь конь не валялся», она взяла блокнот и принялась писать записку Питу, уверяя его, что любит и будет ужасно скучать.

– Что, мадам, как всегда, изволит отдыхать, пока ее мать работает?

При звуке отцовского голоса Эмма чуть не подскочила. И сразу почувствовала, что в чем-то виновата. Так же с ней всегда бывало, когда на пути попадалась полицейская маши­на с торчащим из окна радаром, хотя сама она тащилась со скоростью тридцать миль в час. Одно присутствие отца наво­дило на нее тоску. Даже сегодня, когда она так радовалась перспективе оказаться беременной.

– Анна-Мари, незачем тебе делать за нее грязную рабо­ту, – заявил Джимми О'Брайен, бросая на дочь недовольный взгляд. – Она достаточно взрослая, чтобы самой заниматься хозяйством. Нечего ей прислуживать.

– Я не прислуживаю, – сказала мать, причем голос ее сразу стал тусклым и усталым. Куда только вся живость поде­валась?

– Мама просто вытерла то, что было разлито, – пробор­мотала Эмма, чувствуя, что портится настроение, как всегда бывало в присутствии отца. – Я только вчера мыла холо­дильник…

Но отец уже не слушал. Подойдя к помойному ведру, он выбил о край табак из трубки и принялся рассказывать жене о своих последних действиях.

– Я заправил машину, проверил накачку шин и добавил пол-литра масла, – провозгласил он. – Так что все в поряд­ке, можем ехать, если ты готова, Анна-Мари.

«Можно подумать, мы поедем в этот проклятый Египет на машине!» – с раздражением подумала Эмма.

Наверное, в сотый раз после того как тур был заказан, она подивилась, какого черта согласилась поехать с ними? Идея принадлежала отцу: роскошный отпуск, чтобы отпразд­новать 35-ю годовщину их свадьбы с Анной-Мари. Эмма никак не могла понять, с чего это вдруг он выбрал такую эк­зотическую страну, как Египет. Последние пятнадцать лет отца вполне удовлетворяли поездки в Португалию, где он ча­сами просиживал в баре, смотрел спортивные новости и громко разглагольствовал о том, как все катится в тартарары из-за футбольных хулиганов и разнузданных молодых девиц, которые носятся повсюду с сумками, полными презервати­вов, и ищут мужиков.

– Потаскушки! – каждый раз мрачно произносил он, когда на экране появлялась группа веселых загорелых деву­шек в футболках и обтягивающих шортах.

Эмма всегда задумчиво смотрела на этих современных девиц, ничуть не сомневаясь, что никто из них не отправился бы отдыхать с родителями, после того как им исполнилось двадцать. До замужества, когда они с Питом выбирались в Теплые места, она всегда врала родителям, что едет с подру­гами.

Но как бы сурово он ни осуждал падение нравов, отцу в Португалии нравилось. Однако в один прекрасный день те­левизионный комментатор так расписал красоты Нила, что изменил все. Джимми заказал кипу брошюр и провел много счастливых часов за воскресным ленчем, зачитывая вслух наиболее интересные отрывки.

– Вы только послушайте! – восклицал он, без зазрения совести прерывая любой разговор за столом. – «Насладитесь красотой храмов Луксора и Карнака. Оба являются велико­лепными образцами древней египетской архитектуры. Неко­торые части храма Карнак были построены в 1375 году до нашей эры». Невероятно! Нам обязательно надо поехать.

К сожалению, под «нам» он подразумевал и Эмму с Пи­том.

– Черт возьми, Эмма, почему они не могут поехать вдво­ем и измываться друг над другом, вместо того чтобы измы­ваться еще и над нами? – в конце концов взмолился Питер, хотя такое высказывание было совсем не в его духе. Он был добрым и душевным человеком, неспособным на гадости, даже если бы очень старался, но даже его легендарного тер­пения на ее родителей не хватало. Ну, если говорить правду, ее папочка испытывал терпение очень многих людей.

– Я все понимаю, любимый, – устало сказала Эмма; ей казалось, ее рвут на части. – Дело в том, что он постоянно говорит об этом и не сомневается, что мы тоже поедем. Он снова начнет зудеть насчет нашей неблагодарности, если мы откажемся.

Больше не было нужды ничего говорить – с той поры, как ее отец дал им с Питом взаймы, чтобы они могли сделать первый взнос за дом, он держал этот долг над их головами, как дамоклов меч. Если в воскресенье они решали пойти куда-нибудь с друзьями, вместо того чтобы обедать с родите­лями, это воспринималось как проявление неблагодарности. Точно так же воспринимался отказ заехать за двухфокусны­ми очками Джимми или отвезти Анну-Мари в магазин, пото­му что она по какой-то неясной причине стала отказываться садиться за руль. Дело шло к тому, что, если в следующий раз Эмма откажется от леденца, потому что ей не нравится его вкус, это будет воспринято как неблагодарность.

Пит насчет поездки больше не распространялся, но Эмма понимала: он хочет, чтобы она сумела хоть единожды вос­стать против отца и отказаться от совместного отдыха. В кон­це концов Эмма предложила компромиссное решение, зная, что будет чувствовать себя виноватой, если оставит Пита на неделю, но будет страдать в десять раз сильнее, если поссо­рится с отцом.

– Пит на этой неделе не может ехать в Египет, папа, – соврала она. – У него двухдневная конференция в Белфасте. Но я поеду. Правда будет мило – мы втроем, как в старые времена?

Упоминание о старых временах сработало, хотя, по мне­нию Эммы, это было довольно нелепо. Ее воспоминания о прошедших отпусках сводились к впечатлению, что они всего лишь меняли обстановку для саркастических замеча­ний отца. Но ему это не пришло в голову – Джимми был в восторге от своего плана на отпуск.

Пит с готовностью согласился остаться дома и сказал Эмме, что все в порядке, что он съездит с друзьями на выход­ные посмотреть футбол, так что ей не стоит беспокоиться. Теперь оставалось только пережить эту проклятую поездку…

– Мне думается, неплохо бы выпить чашку чая перед уходом, – заметила мать, бросая салфетку и в картинном из­неможении прислоняясь к раковине.

Это ее притворство всегда действовало на Джимми, как красная тряпка на быка. Кто-то должен ответить за усталость его жены! Эмма знала, что последует: ей придется готовить чай, и ее отругают за то, что она вынудила несчастную ма­мочку делать за нее домашнюю работу. Не было смысла объ­яснять, что произошло на самом деле. Этот сценарий проиг­рывался за тридцать лет столько раз, что они уже давно вы­зубрили свои роли.

– Ты ленивая и глупая девица, Эмма.

– Неправда.

– Нет, правда.

Эмма без всяких эмоций несколько секунд наблюдала за родителями, которые вели себя так, будто находятся в своем собственном доме. У нее не было ни малейшего желания еще раз разыгрывать знакомый спектакль, который в конечном итоге сводился к борьбе за власть. Она поняла, с чем имеет дело, когда в свое время накупила книг по психологии. Ее отец помешался на контроле, а мать была «пассивно агрес­сивной», умеющей мгновенно притвориться несчастной, как только появлялся отец и начинал над ней кудахтать. Во вся­ком случае, такое создавалось впечатление. Все книги по-разному объясняли ситуацию, но Эмма всегда находила черты, свойственные ее родителям.

Однако одно дело знать, как это называется, а совсем другое – решить, что по этому поводу делать.

Эмма довольно быстро сообразила, что вся проблема в ней самой. Бессмысленно тратить часы на раздумья по по­воду поведения близких, не изменив своего собственного. В конце концов, именно она позволила им так себя вести – и только она могла это изменить. Однако Эмма уже давно смирилась со своей пассивностью, понимая, что в семейных отношениях ей недостает уверенности в себе. В глазах роди­телей она навсегда осталась неуклюжей Эммой, старшей и наименее удачной дочерью (Кирстен была младшей и более удачливой). Кроме того, в свое время она отказалась от рабо­ты в компании отца (до этого она не смела ни в чем ему отка­зать), и ей этого не простили.

Самое удивительное, что на службе Эмму Шеридан все уважали. Она была координатором специального проекта по­мощи детям, имела в подчинении несколько человек и, по­мимо организации «горячей линии» умудрялась еще провес­ти в год две конференции.

Ее родители даже не догадывались о существовании дру­гой, деловой и самостоятельной, Эммы, да и у нее на работе никто бы не признал в ней женщину, позволяющую выти­рать о себя ноги.

– Ты садись, а я сделаю чай, дорогая, – галантно пред­ложил Джимми О'Брайен и принялся рыться на Эмминых полках, рассыпая все и уронив на пол бутылку с соевым со­усом.

Мать отказалась от предложения, устало взмахнув рукой с таким видом, будто она умирает, как хочет чаю, но героически решила от него отказаться. В этот момент она напо­мнила Эмме пассажира «Титаника», отказывающегося от спасательного жилета.

– У нас нет времени, Джимми.

– Было бы время, если бы ты не надрывалась, прибирая за этой ленивой мадам!

Джимми с грохотом захлопнул дверцу полки. От его ог­ромной фигуры, облаченной в свитер кремового цвета, кухня казалась крошечной. Он был ростом выше холодильника, такой же громоздкий, с широкими плечами и пушистой бе­лой бородой, делавшей его похожим на Санта-Клауса.

Анне-Мари повезло: она на миссис Клаус не походила. Высокая, очень худая, волосы старательно выкрашены в зо­лотистый цвет, длинные пряди зачесаны назад и закреплены сзади черепаховой заколкой, напоминающей окаменевшего жука. В цветастом летнем платье с поясом она была похожа на аккуратную домохозяйку пятидесятых из телевизионной рекламы. Анне-Мари никак нельзя было дать ее лет. Она была на десять лет моложе своего мужа и сохранила гладкую кожу без морщин, что свойственно людям, которые стопро­центно уверены, что попадут в рай благодаря своим доброде­телям и неустанным молитвам. Ей даже в голову не приходи­ло усомниться, не затруднит ли прямой путь к вратам рая ее любовь к распространению сплетен.

Эмма, унаследовавшая у матери высокий рост и строй­ность, отличалась от нее темным цветом волос и терпеливым выражением лица. Сжав зубы, она наблюдала, как мать ста­рательно вытирает мокрой тряпкой хромированный тостер и чайник, не имея понятия, что их надо протирать сухой тка­нью, иначе на них остаются огромные пятна.



Хромированные кухонные принадлежности – свадебный подарок, который больше всего нравился Питу, – были са­мыми роскошными предметами в их скромной кухне. Бедня­га Пит! Он всегда учил Эмму подставлять другую щеку, когда отец раздражал ее. Религиозное воспитание Пита проявля­лось в том, что у него имелась цитата на все случаи жизни. На этот раз он был, безусловно, прав. Как ни трудно было подставлять другую щеку, когда Джимми О'Брайен начинал тебя ругать, Эмма знала, что другого пути нет. Если начать с ним спорить, то он впадал в такое бешенство, что глаза ста­новились белыми. Основной лейтмотив был: «Я делаю это для твоего же блага, мадам».

– Подставь другую щеку, – как мантру повторяла она, выскальзывая из кухни и поднимаясь наверх.

Их с Питом спальня, отделанная в густых зеленых и теп­лых оливковых тонах, являлась наиболее мужской комнатой в доме. Эмма сама подбирала цвета, твердо решив, что пер­вая спальня, в которой она будет спать в качестве замужней женщины, ничем не будет напоминать те розовые с фестон­чиками девичьи комнаты, на которых настаивала ее мать. Прожив целую жизнь среди большего числа оборок, чем было на свадебном платье Скарлет О'Хара, Эмма хотела иметь простую и удобную спальню.

Пит, который был слепым в смысле интерьера, с полным удовольствием соглашался на все, что выбирала Эмма. Так что она купила простые шторы оливкового цвета, современ­ную кровать из светлого дерева с ярко-зеленым покрывалом и светлый шкаф для одежды. В спальне не было ни одного воланчика, ленточки или картинки с балериной. Рисунок с феями цветов, подаренный матерью, «чтобы оживить комна­ту», висел на самом видном месте в туалете на первом этаже, поскольку Эмма никогда туда не заходила – разве только, чтобы прибраться.

– Ты идешь, Эмма? – крикнул отец снизу.

Схватив сумку и чемодан, Эмма вышла на лестничную площадку, бросив последний влюбленный взгляд на свою спальню. Она будет по ней скучать. И по Питу. Ей будет не к кому прижаться в постели, она станет тосковать по его юмору и любви. С точки зрения Пита Шеридана, Эмма всег­да все делала правильно – что, безусловно, сильно отлича­лось от мнения ее родителей.

Они стояли у лестницы, обеспокоенные и полные нетер­пения.

– Ты же не собираешься в этом ехать, Эмма? – визгливо вопросила мать, когда Эмма показалась на лестнице с чемо­даном в руках.

Она машинально подняла руку к груди, коснувшись мяг­кой ткани своего комбинезона. В нем было так удобно и про­хладно, ничего лучше не придумаешь для путешествия.

– Я ведь уже была так одета, когда ты пришла, – пробормотала Эмма, злясь на себя и все равно чувствуя себя подростком, выруганным за то, что надела обтягивающие брюки на ужин с епископом.

Господи, да ей уже тридцать один год, и она замужем! Она не позволит помыкать собой.

– Я думала, ты потом переоденешься, – мученически вздохнула мать. – Я предпочитаю путешествовать, одевшись прилично. Я читала, что тем пассажирам, которые прилично одеты, иногда повышают класс, – добавила она, удовлетво­ренно хмыкнув, как будто уже представила себе, как их про­водят мимо всякой шантрапы в лучшую часть самолета, до­стойную О'Брайенов.

– Слушай, переодевайся скорее, а то мы опоздаем! – не­терпеливо вмешался Джимми.

Не имело смысла напоминать матери, что шанса быть переведенной в другой класс не существует вовсе, поскольку на чартерных рейсах вообще нет первого класса. Фантазии Анны-Мари относительно элегантного образа жизни никогда не имели ничего общего с реальностью, так зачем беспоко­иться?

На мгновение Эмма подумала, не отказаться ли от пере­одевания, но вид разъяренного папаши заставил ее переду­мать. Как она уяснила за двадцать восемь лет жизни под его крышей, он ненавидел бисексуальную одежду и женщин в брюках.

– Одну минуту, – сказала она с наигранной веселостью и побежала наверх.

В спальне Эмма упала на колени перед кроватью и спря­тала лицо в покрывале. «Трусиха! – твердила она себе. – Ты же вчера решила, что комбинезон лучше всего подойдет для поездки! Ты должна была возразить!»

Все еще проклиная себя, Эмма взяла со столика малень­кую красную книжку и открыла ее.

– Я положительный человек, – прочитала она. – Я хо­роший человек. Мои мысли и чувства достойны внимания и уважения.

Повторяя снова и снова эти три фразы, Эмма сняла с себя комбинезон и футболку и натянула длинную вязаную кремовую юбку и тунику, которую она иногда летом надевала на работу, когда вся остальная одежда была в стирке. А сегод­ня вся ее более или менее приличная одежда лежала в чемо­дане, стоящем внизу у лестницы.

Эту юбку Эмма как-то купила во время похода по магази­нам с матерью и люто ненавидела, потому что в ней она на­поминала себе оживший кофе с молоком – высокая, пря­мая, как мальчишка-школьник, и бесцветная. Ей очень шел голубой комбинезон, подчеркивая бледную голубизну глаз и яркие веснушки, тогда как бежевые и коричневые тона дела­ли ее одноцветной: бледная кожа, блеклые волосы, блеклое все, черт бы ее побрал!

Эмма никогда не умела краситься, да вообще была не слишком довольна своей внешностью. Если бы только у нее хватило мужества изменить нос с помощью пластической операции! Он был длинный, слишком большой для ее лица, и она кое-как прятала его под челкой. Ее сестра Кирстен со­брала все лучшие семейные черты – она была подвиж­ной, сексуальной и пользовалась огромным успехом у мужчин. А у Эммы единственной выигрышной чертой был го­лос – низкий, протяжный и хрипловатый, который абсолют­но не сочетался с ее робкой внешностью. Пит часто говорил, что с таким голосом она могла бы работать на радио.

– Ты хочешь сказать, что по голосу меня можно принять за секс-бомбу? А для радио я идеально подхожу, потому что люди только слышат меня, но не видят и не догадываются, что я вовсе не секс-бомба? – подшучивала она над Питом.

– Для меня ты секс-бомба, – ласково говорил он.

– Шевелись! – крикнул снизу отец. – Мы опоздаем!

Эмма на секунду прикрыла глаза. От одной мысли о не­деле с родителями ее начинало тошнить. Она явно рехнулась, согласившись с ними поехать! Правда, ей давно хотелось по­бывать в Египте и проплыть по Нилу – с тех пор, как еще ре­бенком она прочитала про королеву Нефертити и храм Карнак. Но она мечтала поехать туда с Питом!

Эмма удрученно вздохнула и засунула красную книжицу в сумку. Она не собиралась брать с собой книгу доктора Барбры Роуз «Как повысить самоуважение». Наверняка у нее крыша поехала – ведь во время путешествия эта книжка ей не понадобится. Пожалуй, ей смогла бы помочь только сама доктор Роуз, если бы прихватила с собой сумку с лекарства­ми, чтобы держать дорогого папочку в коме. Да, это путеше­ствие она запомнит надолго!

Анна-Мари, удостоверившись, что дочь ее теперь при­лично одета и не опозорит семью по дороге к красотам Нила, продолжала свой монолог до самого аэропорта.

– Вы никогда не догадаетесь, кого я сегодня утром встре­тила! – сказала она кокетливо и продолжила, не дав ни Эмме, ни отцу перевести дух, чтобы догадаться. – Миссис Пейдж. Милостивый боже, видели бы вы, что на ней было надето! В ее-то возрасте! Я бы вообще не стала с ней разговаривать, но она стояла около зубной пасты, а я как раз хотела на вся­кий случай купить тюбик. Вдруг в Египте нет, – добавила она.

Эмма, зажатая в угол сиденья багажом, который норовил свалиться ей на голову каждый раз, как они поворачивали, устало закрыла глаза. Есть ли смысл объяснять мамаше, что египтяне жили в высоко цивилизованном обществе и стро­или пирамиды, когда предки О'Брайенов только еще учились высекать огонь?

– …Если бы вы слышали, что она рассказывает об этой своей Антуанетте! – В голосе миссис О'Брайен слышалось глубокое неодобрение. – Скандал, да и только. Родила уже двух детей – и никакого кольца на пальце! Неужели она не считает, что эти маленькие дети заслуживают нормальной семьи? Ведь они же… – ее голос перешел в театральный ше­пот, – незаконнорожденные!

– Сейчас нет никаких незаконнорожденных. – Эмма должна была что-то сказать: Антуанетта была ее подругой.

– Легко тебе так говорить, – возразила мать, – но это неправильно и непорядочно. Насмешка над церковью и цер­ковными обрядами. Эта девица уготовила себе жизнь в аду, поверь мне на слово! Этот мужчина обязательно ее бросит. Ей надо было выйти замуж, как делают все нормальные люди.

– Его жена не дает ему развода, мам. А без этого, как ты понимаешь, он не может жениться.

– Тем хуже, Эмма. Не понимаю я сегодняшних молодых людей. Неужели катехизис для них ничего не значит? С то­бой мы по крайней мере таких проблем не имели. Я сказала миссис Пейдж, что вы с Питером довольны и счастливы, что Питер работает помощником директора по продажам в ком­пании по производству бумаги, а ты – координатор по спе­циальным проектам. Миссис О'Брайен улыбнулась, вспомнив удовольствие, полученное от своего хвастовства.

– Он один из помощников директора по продажам, мама, – устало заметила Эмма. – Ты же знаешь, их там шесть человек.

– Я все сказала правильно, – настаивала мать, обидев­шись, что ее поправили. – А ты – координатор по специаль­ным проектам. Мы очень гордимся нашей дочкой, правда, Джимми?

Отец не отрывал глаз от дороги, где в это утро представ­лял явную опасность для велосипедистов.

– Точно, – небрежно согласился он. – Очень гордимся. Обеими. Я всегда знал, что Кирстен далеко пойдет, – ра­достно добавил он. – Тут уж яблочко от яблони недалеко упало!

Эмма слабо улыбнулась и решила по возвращении обяза­тельно позвонить Антуанетте. Нужно извиниться за поведе­ние матери, чьи бестактные замечания уже наверняка дошли до нее. Если Анна-Мари будет продолжать хвастаться не­обыкновенными успехами Эммы и Питера, как будто они ве­ликие ученые и имеют по миллиону в банке, у них совсем не останется друзей. На самом деле Питер работал продавцом в компании по продаже офисных принадлежностей, ее же работа состояла в утомительной возне с кучей документов и ре­шении разных организационных проблем, а не в посещении роскошных благотворительных приемов. Между тем мать именно так представляла себе ее деятельность. И рассказыва­ла другим.

Эмма действительно больше занималась административ­ной работой, чем сбором пожертвований, а главной своей за­слугой считала «горячую» телефонную линию, по которой испуганные или побитые дети могли позвонить анонимно. Конечно, устраивались и роскошные ленчи, на которых бо­гатые дамы со связями платили сотни фунтов за билет, но Эмма никогда на них не бывала, к великому огорчению сво­ей матери.

И все же, подумала Эмма, привыкшая во всем искать светлую сторону, приятно сознавать, что родители тобой гор­дятся, даже если они и говорят об этом не тебе лично, а когда хотят похвастаться. Естественно, Кирстен они гордились больше. К счастью, Эмма обожала Кирстен, иначе, слушая всю свою сознательную жизнь, какая Кирстен умная (хоро­шенькая, забавная), она вполне могла ее возненавидеть. Они были очень близки, несмотря на то что Джимми их бездумно натравливал друг на друга.

– Миссис Пейдж пришла в восторг, когда узнала, что у Кирстен новый дом в Каслноке, – продолжала Анна-Мари. – Я рассказала ей, что там пять ванных комнат и что у Патрика новая машина, как ее… как она называется?

– «Лексус», – помог Джимми.

– Вот-вот. «Разве на замечательно все у нее складывает­ся?» – спросила я. И еще я ей сказала, что Кирстен больше не приходится работать, но она все равно участвует в сборе средств на проект по охране окружающей среды…

Эмма могла бы написать книгу под диктовку матери о поразительных достижениях своей сестры. Кирстен удалось выиграть по трем позициям сразу: она отхватила себе в мужья невероятно богатого биржевого маклера, встречалась с родителями только раз в год на Рождество и тем не менее оставалась любимой дочерью.

Хотя Эмма очень любила Кирстен – они были погодка­ми и выросли практически как близнецы, – ей до тошноты надоело слушать о замечательной благотворительной дея­тельности сестры. На самом деле она твердо знала, что Кирс­тен заинтересовалась проектом по защите природы только потому, что надеялась встретить там Стинга и могла бы говорить об этом с другими дамами за чаем. Эмме также надоело, что Кирстен и Патрик умудряются самыми разными спосо­бами избегать всех воскресных обедов с родителями, тогда как она и Пит вынуждены два раза в месяц по меньшей мере семь часов слушать разглагольствования на тему: «Что не так в современном мире – личное мнение Джимми О'Брайена». На подъезде к аэропорту Анна-Мари засуетилась.

– Надеюсь, у Кирстен все будет в порядке. Она мне ска­зала по телефону, что Патрик уезжает.

Эмма возвела глаза к небу. В отличие от нее, Кирстен умела выживать в любых обстоятельствах. Оставьте ее зимой на северном склоне горы с одной палаткой, и она через сутки объявится с великолепным загаром, кучей новых тряпок и длинным списком телефонов всяких интересных людей, встретившихся ей по дороге. У всех у них яхты, виллы в Аль­пах, персональные тренеры и «Ролексы». Неделя без Патрика означала, что Кирстен сможет распоряжаться кредитной кар­точкой, и каждый ее день будет заканчиваться в каком-ни­будь ночном клубе за водкой с тоником в компании с том­ным вздыхателем. Эмма не думала, что ее сестра изменяет своему надежному и положительному мужу, но пофлиртовать она, без сомнения, любила.

– Все с ней будет в порядке, мама, – сказала она сухо.

В аэропорту отец высадил их вместе со всем багажом и отправился ставить машину на стоянку. Анна-Мари сразу же запаниковала. В присутствии мужа она была спокойной и самоуверенной, но немедленно начинала волноваться, как только он исчезал из вида.

– Мои очки! – простонала она, когда они встали в оче­редь на посадку. – Мне кажется, я их забыла!

Расслышав истерическую нотку в голосе матери, Эмма мягко взяла ее за руку.

–•Давай посмотрим в твоей сумке, мама.

Анна-Мари кивнула и сунула ей бежевую кожаную су­мочку. Очки в стареньком футляре оказались на месте, до­статочно было только взглянуть.

Но мать не успокоилась.

– Уверена, я что-то забыла, – сказала она и замолчала, закрыв глаза, как будто мысленно пробегала список. – А ты ничего не забыла? – внезапно спросила она.

Эмма покачала головой.

– Гигиенические пакеты, например, – прошептала мать. – Неизвестно, можно ли там все это купить. Уверена, ты забыла. Я собиралась купить и для тебя утром в магазине, но мис­сис Пейдж меня отвлекла и…

Месячные должны были начаться через четыре дня, и Эмма надеялась, что на этот раз они не придут. Это будет оз­начать, что она беременна! Обычно ее соски не бывали таки­ми чувствительными. Никогда. Вот она и выбросила все не­обходимое из чемодана, боясь сглазить удачу.

Тут подошел отец, раздраженно разглагольствуя о том, как далеко ему пришлось запарковать машину, и Эмма умуд­рилась даже изобразить сочувствие.

– Все в порядке? – спросил Джимми. – Вы заняли оче­редь? – Он обнял жену одной рукой за талию. – Египет, по­думать только! Мы эту поездку запомним на всю жизнь, не сомневайся, дорогуша. Ужасно жаль, что милой Кирстен не удалось с нами поехать. Ей бы понравилось. Да и нам лучшей спутницы желать нельзя. Увы, она вся в своей благотвори­тельной работе, да и за Патриком надо присматривать. – Он вздохнул с довольным видом, а Эмма начала грызть ноготь на большом пальце, который ей до сих пор удавалось оста­вить в покое.

«Успокойся! – уговаривала она себя. – Не дай ему тебя достать. Теперь ты сможешь с ним справиться – ведь тебя греет надежда. Ребенок». На этот раз Эмма не сомневалась, что беременна. Она была уверена – и все!

3

Пенни лежала на кровати, зажав передними золотистыми лапами наполовину изжеванного медведя, и злобно таращи­лась на Лиони. Казалось, эти огромные карие глаза не спо­собны выражать ничего, кроме безмерной собачьей любви, но Пенни была собакой особенной. Помесь Лабрадора с ретривером, она была настоящей личностью, с настоящими че­ловеческими чертами, которые пускала в ход главным обра­зом для того, чтобы заставить хозяйку чувствовать себя вино­ватой. Лиони вспоминала, что она все же собака, только когда Пенни впадала в экстаз при бряканье своей миски. «Хотя, – думала Лиони, – с чего это я взяла, что проявление голода характерно только для собак? Я и сама ем как сви­нья». Собаки и их хозяева неизбежно чем-то напоминают друг друга, вот и Пенни была несколько толстоватой обжорой и любительницей сухого корма – под стать своей хозяйке, крупной блондинке с увесистым задом, обожавшей печенье. Лиони вытащила из дальнего угла комода старый саронг и сунула его комком в угол чемодана, где уже лежали не­сколько ее любимых ярких шелковых блузок. Пенни, с наду­тым видом наблюдавшая за ней с кровати, презрительно фырк­нула.

– Знаю, знаю, лапочка, – вздохнула Лиони, села на кро­вать и погладила свою строптивую собаку. – Я ненадолго. Какие-то восемь дней. Мамочка скоро вернется. А тебе, до­рогая, Египет наверняка бы не понравился. Там слишком жарко.

Однако Пенни, которую семь лет безумно обожали и без­удержно баловали, отказалась мириться. Она выдернула го­лову из-под руки Лиони и фыркнула, давая понять, что про­стым поглаживанием не обойтись и что неплохо бы было от­ведать собачьего печенья для поднятия духа.

И Лиони – та самая Лиони, работавшая в ветеринарной клинике, которая всего лишь накануне объясняла владелице китайского мопса, что собаки жуткие шантажисты и ни в коем случае нельзя давать им человеческую еду, сколько бы они ни клянчили за столом, – поспешила на кухню и прине­сла оттуда печенье.

Пенни приняла подношение подобно персидской царев­не, засыпала крошками все покрывало и тут же снова начала дуться.

– Наверное, мне не следует ехать! – в отчаянии вос­кликнула Лиони, думая о том, что не сможет оставить Пен­ни, Кловер и Германа на целых восемь дней.

Она собиралась отправить животных к своей матери, ко­торая души в них не чаяла, позволяла Пенни спать на посте­ли и кормила ее тщательно приготовленной телячьей печен­кой. Но Кловер, любимая кошка Лиони, не уживалась с кош­ками Клер, поэтому наверняка просидит все время ее отсутствия, забившись в угол, устроит голодную забастовку и совсем, отощает к ее приезду. Даже Герман, хомячок детей, приуныл, когда его роскошную клетку перевезли в дом Клер. И все же… нельзя было сказать, что она их всех бросала.

Трое детей Лиони отправились на три недели к отцу в США, и она поклялась, что позволит себе отдохнуть, чтобы хоть немного взбодриться. Нельзя поддаваться шантажу из­балованных животных. Тем не менее Лиони чувствовала себя виноватой, оставляя своих питомцев на время круиза по Нилу в роскошных условиях отдельной каюты на «Королеве Трие».

– Не надо мне ехать, – повторила она.

Пенни тут же почувствовала слабинку, завиляла хвостом и широко улыбнулась. Для пущего эффекта она попрыгала на медвежонке и игриво покусала его. «Как можно оставить такую милую, забавную собаку?» – говорил весь ее вид.

«И вообще, зачем я еду?» – все больше сомневалась Лио­ни. Она могла провести эти свободные восемь дней дома и заняться заросшим садом у реки. Нет смысла владеть боль­шим участком в графстве Уиклоу в очень живописном месте и позволить своему саду зарости сорняками.

Еще надо буфет в кухне перекрасить. Она уже семь лет собирается это сделать, как только сюда въехала. Всегда не­навидела темное дерево. И неплохо было бы убраться в ком­нате Дэнни. Он с девочками в Бостоне уже десять дней, а она еще не прикоснулась к его логову. Можно не сомневаться, под кроватью полно обычного подросткового мусора: гряз­ные носки, от которых несет за милю, старые футболки, на которых скопилось достаточно ДНК, чтобы начать клонирование. Зато в комнате девочек – идеальный порядок, потому что с Эбби перед отъездом случился приступ любви к чистоте и она заставила Мел помочь ей убраться. Дружными усилия­ми они заполнили помойный бак журналами «Мизз», стары­ми плюшевыми игрушками, которые даже Пенни отказыва­лась жевать, ручками без колпачков и тетрадями с вырванными наполовину страницами. В результате их комната перестала напоминать спальню двух четырнадцатилетних фанаток – если не считать слегка ободранного плаката с изображением Робби Уильямса на стене, с которым Мел решительно отказалась расстаться.

– Не расстраивайся, мам, – утешила ее Эбби, когда Лиони заглянула в комнату и пробормотала, что у нее такой вид, будто девочки не собираются возвращаться. – Мы ведь едем к отцу всего на три недели. А ты прекрасно проведешь время в Египте, будешь флиртовать с красивыми мужчинами и не заметишь, как пройдет время.

– Я знаю, – соврала Лиони.

Она злилась на себя за то, что нарушила собственное правило и позволила детям понять, как ужасно переживает каждый их отъезд к отцу. Дело не в том, что она не хотела, чтобы дети виделись с отцом, совсем нет. Просто она по ним страшно скучала, а Бостон находился так далеко. По крайней мере, когда он жил в Белфасте, туда из Дублина можно было добраться за два часа. Конечно, Лиони и в голову не пришло бы ворваться в дом к мужу, когда там гостили дети, но ее всегда утешала мысль, что, если ей вздумается навестить детей во время этого длинного летнего месяца, она всегда может это сделать.

Здесь на самом деле крылась одна из истинных причин ее поездки в Египет, которая была ей явно не по карману: за­глушить муки одиночества во время отсутствия детей. Еще ей хотелось как-то нарушить монотонность своего существова­ния. Отпуск в экзотическом месте всегда казался ей удачным началом для новой жизни.

Рядом громко зазвонил телефон. Лиони сняла трубку, мимоходом поправив на столе фотографию, где она была за­печатлена с Дэнни у роллер-костера в «Евро-Диснейленде». «Девятнадцатилетние парни не ездят отдыхать со своими ма­мочками», – напомнила она себе, прекрасно зная, что ей уже никогда не собрать на отдых всех троих детей.

– Надеюсь, ты не передумала? – раздался громкий голос в трубке. Это была Анита – ее старая подруга, шумная мать-командирша, умевшая разговаривать только двумя способа­ми – кричать так, что в ушах звенит, или переходить на теат­ральный шепот, причем в обоих случаях ее было слышно за квартал.

– Тебе надо отвлечься, а раз ты отказываешься ехать в Уэст-Крик вместе со всей нашей бандой, Египет – самый подходящий вариант. И не позволяй этой проклятой собаке себя отговорить!

Лиони улыбнулась.

– Пенни очень расстроена, – призналась она, – и я действительно подумываю, не остаться ли дома.

– И потерять все эти деньги?! – возмутилась Анита, мать четверых детей, которая не брезговала сбором купонов и иногда пользовалась пакетиком с чаем дважды, если никто не видел.

Лиони знала, что просто не выдержит еще одного отпуска в снятом бунгало вместе с «бандой», как Анита называла их компанию, сдружившуюся двадцать лет назад, когда все они еще были молодоженами. Она ничего против «банды» не имела, но надо было быть ее частью в качестве пары; если же ты разведена и одинока, а все остальные состоят в счастли­вом браке, это совсем другое дело – не с кем даже попла­каться друг другу в жилетку, жалуясь на горести одиночества и трудности в поисках приличного мужчины. После послед­ней поездки, во время которой один из мужей, изрядно на­бравшись, удивил ее весьма непристойным лапаньем в кухне со словами: «Я всегда думал, что ты не против», Лиони дала себе клятву: никогда больше.

Десять лет назад, когда они с Реем разводились, она была полна надежд на будущее. Но Рей удовольствовался верени­цей подружек, а Лиони все еще ждала настоящей любви. Она уже шесть лет не ходила на свидания, да и то последнее орга­низовала для нее Анита – с лектором из колледжа, который напомнил ей (во всех отношениях) Энтони Перкинса из «Психа». Ясно, что из этого ничего не вышло.

– Лиони, в Уэст-Крике для тебя всегда есть место, – за­верила Анита. – Мы все будем рады, так что если ты переду­маешь…

– Я пошутила, – поспешно перебила Лиони. – Мне очень хочется в Египет, честно. Побрякушек накуплю целую кучу! – добавила она с настоящим энтузиазмом.

Лиони коллекционировала экзотическую бижутерию, ко­торая уже переполнила все ящики ее и без того захламленно­го туалетного столика. Филигранные сережки цеплялись за металлические тайские ожерелья, большинство из которых были приобретены в этнических лавках в Дублине и Лондо­не, а не на их далекой исторической родине.

– Ты там поосторожнее с торговцами на рынках, – пре­дупредила Анита, не любившая путешествия и свято веря­щая, что все, что лежит за проливом Ла-Манш, – жуткая даль. – Ты ведь знаешь, как они любят крупных женщин.

– Да будет тебе, – протянула Лиони, машинально пере­ходя на привычные интонации Лиони Делани – взбалмош­ной и страшно сексуальной роковой женщины, каковую она усиленно изображала уже несколько лет. Если Анита и дога­дывалась, что все это притворство, а страстные свидания на самом деле состоятся на дому с коробкой клубничного моро­женого и пультом дистанционного управления в руке, она вида не подавала.

Они поболтали еще несколько минут, и Лиони положила трубку, про себя подумав, что любому торговцу белым това­ром потребуется немалая сила, чтобы умыкнуть ее. При весе в девяносто пять килограммов она ничем не напоминала стройную танцовщицу из гарема и обладала к тому же доста­точной силой, чтобы превратить в лепешку любого, вздумав­шего ущипнуть ее за задницу.

«А все-таки мило со стороны Аниты так сказать», – по­думала она позже, рассматривая себя в зеркале и оценивая эффект индийской юбки и своей любимой черной шелковой блузки, украшенной ниткой янтаря. Черный цвет не слиш­ком подходил для путешествия в жаркую страну, она это по­нимала, но в таком наряде чувствовала себя значительно уютнее. Конечно, ничто не могло скрыть ее размеры, но чер­ный цвет хотя бы слегка скрадывал впечатление. Вообще-то Лиони шли яркие цвета. Она обожала носить развевающиеся алые туники, накидки с капюшонами из пурпурного бархата и юбки до щиколоток, украшенные индийскими зеркалами и яркой вышивкой. И все же черный был ее любимым цветом.

Удовлетворившись своим отражением, Лиони принялась за лицо, накладывая толстый слой косметики. Не будь она ветеринаром, с радостью стала бы художником по макияжу. Бог обделил ее красотой, но ей казалось, что с помощью своих чудесных карандашей и кисточек она делает свое лицо таинственным и экзотическим. Она напоминала себе девицу с турецких рекламных плакатов, которая ждет своего шейха, и уж никак не слишком толстую, старую и напуганную оди­ноким будущим женщину.

У Лиони был хорошенький ротик, как у Купидона, кото­рый бы великолепно смотрелся на миниатюрной женщине, но не слишком годился для высокой и увесистой дамы. Лицо у нее было круглое, с выделяющимися скулами, которые Лиони обожала, потому что, как она ни толстела, скулы все равно выделялись и лицо не казалось жирным. Волосы, есте­ственный цвет которых, по ее собственным словам, был кры­синым, она красила в золотистый цвет.

Но самой лучшей чертой Лиони были ее глаза – огром­ные, с пушистыми ресницами, того потрясающего сине-зеле­ного цвета, которым отличается Адриатическое море.

Мать всегда утверждала, что выглядеть можно так, как сама пожелаешь. Клер, отличавшаяся в молодости потрясаю­щей внешностью, не сомневалась, что красота рождается внутри человека. К сожалению, уже лет в восемнадцать Лио­ни пришла к выводу, что одних красивых глаз недостаточно, чтобы быть такой очаровательной, как ей хотелось. Озарение это пришло, когда она поступила в колледж после долгих лет учебы в закрытом женском заведении при монастыре. А в Дублинском университете она впервые открыла для себя мужчин – и ей тут же стало ясно, что тем парням, которые привлекали ее внимание на лекциях по биологии, куда боль­ше нравятся девушки помельче и поглупее.

Короче, Лиони очень скоро поняла, что она всего лишь толстая и некрасивая девица. Тогда она решила радикально изменить себя. Лиони Маррей, всегда скромно стоявшая в заднем ряду на школьных – фотографиях, превратилась в экс­центричную особу, любительницу экзотических тряпок и ярких украшений, злоупотребляющую макияжем, который больше напоминал боевую раскраску. Она стала веселой и жизнерадостной, и ее охотно приглашали на лучшие вече­ринки, но никогда – в темный уголок на террасе.

Ее единственная настоящая любовь, Рей, сумел разгля­деть под слоем изделий «Макс Фактор» крайне неуверенную в себе женщину, каковой она была на самом деле. Однако их брак оказался ошибкой. Лиони была благодарна за спасение от одиночества, но этого недостаточно, чтобы выходить замуж. Теперь она это понимала. Даже беременность – недо­статочное основание. Она напрасно вышла за него замуж, и через десять лет этому браку пришел конец.

Они познакомились в кино и провели вечер вместе, вспо­миная юмор Вуди Аллена. Уже позднее, , когда они были давно женаты, Лиони сообразила: единственное, что их объ­единяло, – это любовь к фильмам Вуди Аллена. В остальном они находились на разных полюсах. Рей – тихий студент ху­дожественного факультета – любил серьезные книги, поли­тические дискуссии и всячески избегал вечеринок. Лиони любила ходить в гости, танцевать и читать бульварную лите­ратуру со стаканом вина в руке. Они бы, наверное, скоро ра­зошлись, если бы не обнаружилось, что через семь месяцев появится Дэнни. Тогда они быстренько поженились и были безмерно счастливы, пока не окончился медовый месяц и оба не обнаружили, насколько они разные.

Впрочем, в последующие десять лет они сохраняли срав­нительно цивилизованные отношения, что, считала Лиони, говорит о многом. Она долгое время жила, зная, что делает это ради Дэнни, Мелани и Абигейл. Но в какой-то момент что-то оборвалось, и она поняла, что должна освободиться. Она задыхалась, ей казалось, что она медленно умирает.

Лиони и сейчас не понимала, как у нее тогда хватило ре­шимости усадить Рея на диван в гостиной и спросить его, не думает ли он, что им следует разойтись.

– Я тебя люблю, Рей, – сказала она, приняв предвари­тельно две рюмки горячего портвейна, – но мы оба в ловушке. Мы больше похожи на брата с сестрой, чем на мужа и жену. В один прекрасный день ты кого-нибудь встретишь или я кого-нибудь встречу, и начнется между нами настоя­щая ядерная война. Мы возненавидим друг друга и покале­чим души детей. Тебе это надо? Давай будем честными, хва­тит дурачить друг друга.

Ей пришлось нелегко. Рей настаивал, что он счастлив, что их жизнь его вполне устраивает.

– Я не такой романтик, как ты, Лиони. Я не жду великой любви или чего-то в этом роде, – печально сказал он. – Мы ведь вполне счастливы, разве нет?

Но она зародила в нем сомнения, и эта рана так и не смогла зарубцеваться. Постепенно они все больше отдаля­лись друг от друга, пока Рей наконец не согласился, что она права. Ее шокировало, как быстро он погрузился в новую жизнь, но она была слишком занята объяснениями с тремя ничего не понимающими детьми, чтобы долго над этим раз­думывать. Между тем приходилось признать, что вдали от нее он расцвел. У него появилась масса друзей, он сменил ра­боту и начал ездить в отпуск в интересные места. Он встре­чался с девушками, носил модную одежду и знакомил детей со своими подружками. Лиони же много работала, присмат­ривала за детьми и надеялась, что теперь, когда она снова свободна, появится тот самый, единственный. Но он явно не торопился.

Она иногда говорила Пенни:

– Мне следовало оставаться замужем и завести любовни­ка. Вот как надо поступать! Настоящая любовь и романтика плюс надежный тыл. Я же сделала все наоборот.

Теперь же единственными, кто видел настоящую Лиони, были ее трое детей. При них она накладывала лишь два слоя макияжа, немного подмазывала губы и ходила в халате. Гос­поди, как же она по ним скучает!

Чтобы заставить себя не думать о детях, Лиони принялась вспоминать, как ей всегда хотелось побывать в Египте. И ни­чего, что она всю жизнь боится летать. Во-первых, она не может позволить себе выкинуть деньги, уплаченные за путев­ку. А во-вторых, когда это Лиони Делани сдавалась? Она до­стала карандаш для подводки глаз и прочертила такую густую и толстую линию, которая бы сделала честь Клеопатре.

Разве можно начать новую жизнь, если вы сдаетесь перед первым же препятствием – каникулами в одиночку?

4

Четыре часа спустя Лиони стояла в очереди в аэропорту, прижав к груди путеводитель и мечтая, чтобы воздушное пу­тешествие поскорее осталось позади. Она когда-то видела фильм о людях в горах Перу, которые вынуждены были есть друг друга после авиационной катастрофы, и с той поры не­навидела самолеты.

– Я могу дать тебе немного кетамина на дорогу, – пошу­тила Анита во время их телефонного разговора, имея в виду очень тяжелый транквилизатор для животных.

– Я бы взяла, – ответила Лиони вполне серьезно.

Она накупила растительных успокаивающих таблеток, приобрела браслет от дурноты и масло для ароматерапии, но тем не менее была напряжена, как породистый кот миссис Рейлли перед стрижкой когтей.

Лиони передвинула тележку вперед вместе с очередью и принялась разглядывать других пассажиров рейса МС634 до Луксора. Вроде бы никто больше не потел от страха. Во вся­ком случае, этого нельзя было сказать про очень стройную женщину в начале очереди с длинными светло-русыми воло­сами, которые спадали на большие, как плошки, глаза. Ее кремовый костюм совершенно ей не шел. Она казалась очень худой и несчастной. «Наверное, ей около тридцати, – поду­мала Лиони, – но держится она как подросток, которого за­ставили ехать на каникулы с семьей, хотя ей больше бы хоте­лось остаться дома».

Женщина постарше, наверняка ее мать, стояла рядом и без конца тараторила. На ней было старомодное платье в цветочек, которое мать Лиони, особа с весьма богемными наклонностями, отказалась бы надеть много лет назад, пото­му что к нему полагались перчатки и шляпа. Тут рядом с ними появился мужчина огромных размеров и начал спорить со служащей аэропорта, причем говорил так громко, что его слышала вся очередь.

– Я бы пожаловался на вас, мисс, но, не вижу смысла! – орал он на служащую. – Я ясно выразил свои пожелания ра­ботникам агентства, и что же получаю в результате? Помяни­те мое слово, вам меня не провести!

Худенькая женщина отвернулась, смущенно пряча лицо, и заметила, что Лиони на них смотрит. Растерявшись, Лиони опустила глаза на тележку. Она обожала наблюдать за людь­ми, но терпеть не могла быть пойманной за этим занятием.

Впереди послышался голос служащей, с облегчением сказавшей:

– Следующий!

Когда семейство проходило мимо Лиони, она отверну­лась, но все же мельком взглянула на молодую женщину. Та как раз аккуратно складывала проездные документы в сумоч­ку, в которую не влезла бы и половина косметики Лиони. Она смотрела прямо перед собой, сознавая, что вся очередь слышала спор, и потому боялась встретиться с кем-нибудь взглядом. «Явно не хочет ехать отдыхать вместе с родителя­ми», – решила Лиони.

Очередь продвинулась вперед, никого интересного Лиони больше не заметила и снова подумала, не вернуться ли до­мой. В конце концов, никто ничего не узнает. Нет, мать уз­нает, потому что первым делом она помчится к ней – забе­рет свою возлюбленную Пенни и других зверей. Но Анита как раз едет в Уэст-Крик и вернется в Уиклоу только через три недели и ни за что не узнает, что ее развеселая, с виду та­кая смелая разведенная подруга сорока двух лет от роду отка­залась от своих первых каникул, потому что боялась лететь.

– Схожу в туалет. Я скоро, – послышался женский голос за ее спиной.

– Я буду скучать, – ответил мужской голос.

– Ох, – вздохнула женщина. – Я тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю, – ответил мужчина. «Новобрачные», – догадалась Лиони.

Она сделала вид, что со скукой оглядывается вокруг, и мельком увидела целующуюся молодую пару. Женщина, оде­тая в девственно-розовое короткое хлопчатобумажное пла­тье, не слишком подходящее для путешествия, направилась в сторону туалетов, все время оглядываясь на мужа, махая рукой и робко улыбаясь. Он улыбался в ответ, держа в одной руке сразу два чемодана.

«Была ли я когда-нибудь так счастлива или так влюбле­на?» – задумалась Лиони, отворачиваясь. Как все-таки не­справедливо устроен мир! Разве она не заслуживает счастья? Неужели нет человека, которому жаль было бы с ней расста­ваться даже на такое короткое время, который поцелует ее на прощание и попросит беречь себя? Наверняка такой человек где-то есть. Дома, пропалывая сад, она его не найдет.

Лиони решительно толкнула свою тележку вдоль медлен­но двигающейся очереди. Ее ждал Египет!

…Лиони досталось место 56В у иллюминатора в самом хвосте самолета. Она села и поморщилась, с завистью глядя на два свободных места рядом. Хорошо бы ей с кем-нибудь поменяться. А вдруг ее соседи откажутся?.. Лиони разозли­лась на себя за то, что нервничает, и повернулась к проходу, надеясь найти стюардессу и обратиться к ней с просьбой по­менять ей место. Но вместо стюардессы она увидела идущую в ее сторону изящную женщину в джинсах, футболке и не­брежно наброшенном на плечи белом кардигане. Она выгля­дела очень элегантной и уверенной в себе – женщиной, рож­денной специально для путешествий по Нилу.

Женщина дошла до 56-го ряда, и Лиони решила сразу взять быка за рога.

– Я просила не давать мне место около окна, – поведала она великолепной брюнетке. Страх от необходимости смот­реть в иллюминатор пересилил ощущение неловкости.

– Так садитесь на мое место, – предложила женщина, у нее был мягкий голос с легким ирландским акцентом. – Я ненавижу сидеть в середине.

Они поменялись местами, и Лиони почувствовала дурма­нящий запах духов «Одержимость». Женщина поудобнее усе­лась в кресле, надела очки, достала из небольшой сумки со­лидный путеводитель и принялась читать. «Обручального кольца нет, – заметила Лиони. – Наверное, она путешеству­ет одна, и мы могли бы составить друг другу компанию».

Почти все пассажиры были уже на борту, когда к ряду сиденьев перед ними подошло то самое семейство, за которым Лиони наблюдала в очереди. Впереди шла молодая женщина. Она не подняла глаз, даже когда укладывала небольшой рюк­зак на полку, после чего поспешно опустилась в кресло около иллюминатора. За ней двигалась пожилая пара. Лиони поморщилась. Можно было легко представить, как будет вести себя во время полета этот громкоголосый мужчина, устроивший такую сцену, в аэропорту.

– Место 55В, – пробормотала пожилая женщина. – Это здесь. Может быть, мне лучше сесть у окна?

Девушка молча поднялась, уступила матери место и оста­лась стоять, ожидая, где предпочтет сесть отец.

– Садись, Эмма! – раздраженно рявкнул великан.

– Извини, – промолвила девушка, – я только думала…

– Твою сумку поставить наверх, Анна-Мари? – грубо перебил он ее.

– Нет, подожди, давай подумаем, – начала пожилая женщина. – Мне понадобятся очки и таблетки и…

Лиони посмотрела в иллюминатор. Семейная жизнь, какой кошмар! В таком возрасте, как эта девушка, она бы за весь чай Китая не поехала в отпуск с родителями. Она, вер­но, с ума сошла или умственно неполноценная от рождения.

Когда самолет наконец взлетел, Лиони закрыла от ужаса глаза; Ханна тоже закрыла глаза и улыбнулась, вспоминая недавние страсти в постели; Эмма сосала мятную конфетку и чувствовала себя немного спокойнее, потому что заранее ус­пела в туалете выпить половинку таблетки валиума. Она на­деялась, что половина таблетки не повредит малышу. Вот только отец пребывал в ужасном настроении и вознамерился испортить жизнь всем остальным. Эмма заметила, что не­сколько человек в очереди следили за ними, когда он ругался с бедной служащей. Если он будет так вести себя постоянно, их поездка превратится в ад. Господи, ну зачем она согласи­лась?!

Ханна с облегчением уселась на прохладное сиденье в автобусе с кондиционером и подумала, что пережить эту жару она сможет, только если ей позволительно будет ходить голой, привязав к спине мешок со льдом. Шел уже седьмой час вечера, и все же за пятнадцать минут в аэропорту она прожарилась до костей. Она сумела бы быстрее добраться до спасительного автобуса, если бы не два араба-носильщика, подравшиеся из-за чести погрузить ее чемодан в автобус.

– Неплохое представление, ребята, – сказала она, давая чаевые обоим.

Было уже абсолютно темно, но температура держалась где-то около 80 градусов по Фаренгейту. Страшно предста­вить, как жарко будет днем! Ханна принялась обмахиваться картой их маршрута – такие карты переводчица раздала по приезде всем тридцати двум членам группы.

– Идите к автобусу, а я пока тут закончу, – сказала она, показывая на автобусы, дожидавшиеся своих пассажиров по­добно серебряным гигантам в плавящемся от жары воздухе.

Переводчицу звали Флора. В синей блузке и кремовых шортах она выглядела свежей и деловитой. «Ей понадобится все ее спокойствие, чтобы справиться с тем ужасным грубия­ном, который сидел передо мной в самолете», – подумала Ханна. Он непрерывно жаловался на холодную еду и требовал разъяснений, заплатят ли им компенсацию за часовое опоздание при отлете. «Жуткий грубиян», – с отвращением решила Ханна. Во время оформления виз в Луксоре только глухой не расслышал бы его саркастических замечаний по поводу низкой эффективности работников-египтян.

– И это аэропорт?! – орал он, пока толпы с прибываю­щих самолетов искали своих гидов, пытались обменять день­ги и пройти визовый контроль. – Настоящий позор, черт по­бери! И они смеют приглашать европейцев в это богом забы­тое место! Никаких указателей, никаких служащих, плохое кондиционирование… Неудивительно, что эти ребята позво­ляли столько лет управлять собой иностранцам. Вот что я вам скажу: дайте мне только вернуться, и я напишу письмо в «Айриш тайме» и египетское посольство!

Ханна понять не могла, зачем он поехал за рубеж, если собирался безостановочно жаловаться на жару и позволять себе расистские высказывания по поводу местных жителей.

Отпив глоток минеральной воды из своей бутылки, она принялась наблюдать за вспотевшими людьми, которые, тя­жело дыша, лезли в автобус, повторяя: «Ну и жара!»

– Жарковато, – выдохнула крупная блондинка, ее со­седка по самолету, засовывая свою сумку на полку над голо­вой и тяжело плюхаясь рядом с Ханной.

– Это нам по заслугам за то, что плохо слушали аген­тов, – улыбнулась Ханна. – Ведь нас предупреждали, что в августе в Египте нестерпимо жарко.

– Они так говорили? –Женщина принялась рыться в огромной сумке, откуда наконец извлекла небольшой пакет апельсинового сока. Она сунула в него маленькую пластмас­совую трубочку, с наслаждением напилась и сказала: – Мой ничего подобного не говорил. Я сказала, что свободна только в августе, и он зарезервировал мне путевку. Понимаете, мои дети уехали на август. Меня зовут Лиони, – добавила она.

– Приятно познакомиться. Я – Ханна.

– Там был настоящий сумасшедший дом, – заметила Лиони, имея в виду зал прибытия аэропорта. – Эти люди рвали из моих рук чемодан, а я пыталась отнять его у них. Мне кажется, при последней попытке я что-то себе повреди­ла. – Она потерла плечо.

– Это носильщики, – пояснила Ханна. – Они рассчи­тывают на чаевые.

– Да? А я и не догадалась. Но у меня еще нет египетских денег, – заметила Лиони. – Я собиралась поменять деньги на пароходе.

Она снова принялась рыться в сумке, разыскивая коше­лек и давая Ханне возможность разглядеть ее. У женщины был смешной, почти детский нос и слишком тяжелый маки­яж для такой жары. Но это не могло скрыть врожденной жи­вости ее лица, выражавшего тысячи чувств одновременно. Ее нельзя было назвать хорошенькой, но была в ее лице тепло­та, делавшая его привлекательным. Глаза же отличались по­трясающим цветом – настоящие сверкающие сапфиры. Ханне никогда не приходилось встречаться с таким цветом глаз, если не считать моделей в журналах, рекламирующих контактные линзы. Вот только краски на ней было слишком много. Это было похоже на театральный грим, за которым она хотела спрятаться, и Ханна мысленно улыбнулась. Каж­дый что-то скрывает. Она, к примеру, много лет успешно скрывала недостаток своего образования.

– Было бы здорово, если бы мы смогли поужинать вмес­те, – говорила между тем Лиони, ненавидя себя за то, что болтает без удержу. Она боялась остаться одна и радовалась знакомству с такой милой женщиной. Однако Ханна каза­лась вполне самодостаточной и, возможно, вовсе не нужда­лась в спутнице во время путешествия. – То есть если вы не возражаете… – запинаясь, добавила она.

– Разумеется, нет, – согласилась Ханна, которая чувст­вовала себя прекрасно и в одиночестве, но почему-то про­никлась сочувствием к этой женщине, которая была ростом под шесть футов и весила наверняка вдвое больше ее. – Компания никогда не помешает, и нам легче будет отбивать­ся от экзотических красавцев египтян. Или, скорее, мужско­му населению стоит нас бояться? – пошутила она.

Лиони рассмеялась и с грустью оглядела свою грузную фигуру.

– Думается, я в полной безопасности, да и мужскому на­селению не стоит беспокоиться.

В порядке исключения ей сегодня не было нужды отпус­кать шутки насчет мужчин и утверждать, что она жить без них не может. За этими идиотскими высказываниями Лиони только прятала свою неуверенность и каждый раз мысленно морщилась от отвращения. Сегодня ей не надо было притво­ряться. Ханна казалась милой и спокойной. Будет приятно провести отпуск с ней вместе.

Скандальный бородач с женой и дочерью забрались в автобус и сели на переднее сиденье. Ханна и Лиони с интере­сом наблюдали за ними. Отец продолжал громогласный кри­тический монолог, а жена его обмахивалась испанским вее­ром, выглядящим на редкость не к месту в этом автобусе. Она казалась недовольной, как будто уже бегло осмотрела Египет и нашла его недостойным внимания. Дочь молча си­дела сзади с отрешенным лицом.

– Надо богу молиться, чтобы наши каюты не оказались поблизости от этих людей, – с тревогой прошептала Лио­ни. – Они похожи на типов, которые жалуются на то, что им не на что жаловаться.

– Уж папаша точно, – согласилась Ханна. – Но мне очень жаль дочь. Только представьте, что вам всю жизнь приходится иметь дело с таким грубияном и крикуном.

Наблюдая за напряженным лицом молодой женщины, Лиони пришла к выводу, что ее страшно смущает поведение отца.

– У нее такой вид, будто она вот-вот расплачется. Может быть, пригласить ее сесть с нами? – предложила Ханна, ко­торой захотелось спасти еще одну несчастную.

Лиони поморщилась.

– Я не уверена, – сказала она. – Что, если мама с папой тоже решат с нами подружиться, и нам придется весь круиз провести с ними?

– Лиони, – укорила ее Ханна, – вы должны быть сме­лее, экспериментировать. Кроме того, на пароходе мы будем обедать и ужинать за столами на шесть или восемь человек, так что мы и без того рискуем попасть в одну компанию с ними.

К Луксору они ехали в темноте, и поэтому Флора лишь изредка указывала на какие-нибудь ярко освещенные досто­примечательности.

– Вам предстоит нелегкая неделя, – объяснила она, – потому что мы будем выезжать очень рано. В дневное время везде слишком много туристов, к тому же очень жарко; утром прохладнее. Но завтра вы сможете поспать подольше, так как пароход отправляется в Эдфу только после ленча. Сегодня в баре у нас встреча по поводу начала тура. – Она взглянула на часы. – В половине восьмого, то есть через час. Я познаком­лю вас с маршрутом. Ужин в девять.

Когда они уже приближались к Луксору, Лиони заметила одинокого ослика, прислонившегося к крытому соломой на­весу. Он был таким тощим, что у Лиони сердце заныло от жа­лости. Она надеялась, что ей не придется во время поездки сталкиваться со случаями грубого обращения с животными. Ей дома хватало бродячих собак, которых приносили в ле­чебницу, после того как их сбивала машина. Но дома, по крайней мере, Лиони могла как-то помочь, здесь же она была просто туристкой.

Ей внезапно вспомнились огромные глаза Пенни, пол­ные обиды за то, что ее оставили. Лиони ужасно по ней ску­чала. Она скучала по всему своему зверью. И она находилась так далеко от своих детей! Сюда ведь даже нельзя позвонить. Вдруг что-нибудь случиться, и Рей не сможет…

«Прекрати! – велела она себе. – Ничего не случится». Стараясь отвлечься, Лиони разглядывала пыльные улицы, раздолбанные «Лады» со знаком «такси», старые колымаги, раскрашенные в яркие цвета и тоже покрытые пылью, нео­новые рекламы на экзотическом арабском над бесконечны­ми рядами сувенирных лавок.

То там, то здесь Лиони замечала кучки мужчин, сидящих около домов, попивая кофе. Большинство были одеты в про­стые белые бурнусы, на головах белые чалмы. Рядом сидели подростки, разглядывая туристов в проезжающих мимо авто­бусах, некоторые махали руками.

– Я не видела ни одной женщины, – прошептала Лиони Ханне, как будто мужчины, наблюдавшие за ними с улицы, могли прочитать ее слова по губам.

– Знаю, – так же шепотом ответила Ханна. – В аэро­порту тоже не было женщин. Что же делать, мусульманская страна! А это означает, что и мы должны одеваться скромно.

Лиони с грустью припомнила, что она взяла с собой не­сколько весьма откровенных костюмов, чтобы загорать на палубе. Поскольку в путеводителях указывалось, что в пла­тьях с короткими рукавами и шортах в храмы не пускают, Лиони захватила также и другую одежду. Но если египтяне не любят платья без рукавов, то уж бикини точно придется оста­вить в чемодане.

– Справа Нил! – возвестила Флора, и пассажиры вытя­нули шеи, чтобы бросить первый взгляд на великую реку.

Сначала Ханна не видела ничего, кроме голов других людей, поскольку каждый пытался выглянуть из окна. Затем она увидела его – огромный разлив воды, сверкающей от огней пароходов, пришвартованных к пристани. Сразу вспомнилось, что египетские фараоны добирались по великой реке до своих храмов – Тутанхамон, Рамзес, Хатшепсут…

– Только посмотрите на пароходы! – воскликнула Лиони, которой до смерти хотелось узнать побыстрее, на каком судне они проведут следующие семь дней. Ей не тер­пелось выяснить, какая ей достанется каюта и поместится ли туда ее огромный чемодан, так что красоты Нила ее пока не привлекали. – Вон какой большой, – добавила она, когда автобус подъехал к настоящему плавающему дворцу, освещенному сотнями огней. – Надеюсь, это наш. Автобус проехал мимо.

– Увы, – вздохнула Лиони.

Автобус вдруг рывком остановился у значительно более скромного судна, выкрашенного во французский триколор, с золотыми буквами по борту: «Королева Трие». Верхняя па­луба была освещена огнями, и снизу можно было видеть группы людей, сидящих вокруг столиков с бокалами в руках. Конечно, не дворец, но все-таки очень мило.

Все выбрались из автобуса, разобрали багаж, перепоручи­ли его гостиничным служащим и спустились по каменным ступеням на пристань. Лиони поднималась по трапу очень осторожно, держась за веревки, чтобы не упасть.

– Совсем как в «Индиана Джонс»! – заметила она в вос­торге, обернувшись к Ханне. – Это ведь сходни, верно?

– Не знаю, – устало отозвалась Ханна.

Она начала ощущать последствия бурной ночи с Джеф­фом. Больше всего ей сейчас хотелось свалиться на кровать и заснуть до утра. Но не следует пропускать беседу с Флорой: можно упустить что-то интересное во время круиза.

Когда все заполнили регистрационные карточки, Флора раздала ключи от кают, и каюты Лиони и Ханны оказались напротив друг друга.

– Правда здорово? – с детским восторгом воскликнула Лиони, когда они шли по узкому коридору к своим каютам.

Она никогда раньше не плавала на таком пароходе. Ог­ромные паромы до Франции – совсем другое дело. Там все современное и скучное, а здесь такая экзотика! Стены обши­ты темным деревом и увешаны репродукциями акварелей Викторианской эпохи, изображающих пустыню. Даже ключи от кабины были украшены маленькими пирамидками. Лиони пожалела, что с ней нет детей. Мел была бы счастлива наку­пить шелковых египетских шарфов, Эбби с нетерпением ждала бы посещения храмов, а Дэнни доставал бы всю команду просьбами дать ему порулить. Оставалось надеяться, что они хорошо проводят время.

Лиони нетерпеливо открыла дверь в свою каюту, где ей предстояло жить ближайшую неделю. Помещение оказалось крошечным – меньше, чем ее ванная комната дома. Ника­ких картин на стенах, никакой обшивки деревом. Стены вы­крашены в грустный желтый цвет, на иллюминаторе занавес­ки такого же цвета, на двух кроватях такие же покрывала. Одна маленькая полочка служит туалетным столиком, дру­гая, между кроватями, – прикроватным. Рядом со шкафом малюсенький холодильник – по сути дела, ниша в стене с дверцами. Лиони сунула голову в ванную комнату, где обна­ружила миниатюрный унитаз, раковину и душевую кабинку. Ее чемодан еле влез в каюту. Нечего и думать о том, чтобы развесить все многочисленные одежки в шкафу. Что касается туалетного столика, ей, вероятно, придется использовать другую кровать, чтобы разложить всю свою косметику и по­брякушки.

– Компактно, да? – Ханна просунула голову в дверь.

– Не то слово. Хорошо еще, я не взяла с собой своего любовничка. – Лиони усмехнулась. – Мы бы тут уйму шишек набили.

– Видно, повезло тебе с любовничком, – пошутила Хан­на. – Потом обменяемся впечатлениями. – Она исчезла, по­тому что стюард принес ее чемодан.

«Было бы чем обмениваться!» – с сожалением подумала Лиони.

Она раздвинула занавески, и огни на пристани осветили каюту. Внизу тяжело плескались темные воды Нила. Надо же, она на самом деле здесь, не поддалась страху, не верну­лась домой.

Лиони распаковала вещи и быстро приняла душ, порадо­вавшись тому, что зеркало в ванной комнате маленькое, и ей не придется постоянно разглядывать все свои розово-белые громоздкие телеса. Как обычно, она минут десять примеряла разные тряпки, снимая их и с раздражением бросая на кро­вать. Темно-красное бархатное платье, лучшее в ее гардеро­бе, не годилось по причине жары, черное без рукавов остав­ляло на виду слишком толстые руки. «У Ханны наверняка нет таких проблем», – вздохнула она, вспомнив великолеп­ную фигуру своей новой знакомой, которая, что бы ни наде­ла, всегда будет казаться стройной и элегантной. Лиони все бы отдала, чтобы выглядеть так в джинсах.

В конце концов она остановилась на платье без рукавов, поверх которого накинула розовую тунику, призванную при­крывать ее обширный зад. До встречи на верхней палубе ос­тавалось еще полчаса, но Лиони решила подняться сейчас, чтобы осмотреться и помечтать в тишине. Она представляла себе, как сидит на верхней палубе с бокалом вина в руке, а вокруг толкутся очарованные мужчины – совсем как у Скотта Фицджеральда. Но, поднимаясь по лестнице, она уловила в мутноватых зеркалах сбоку знакомое отражение и тяжело вздохнула. Герои Скотта Фицджеральда, скорее всего, протянули бы ей свои пустые бокалы с просьбой по­вторить, приняв ее за официантку.

Лиони пожалела, что не посидела перед поездкой на диете, и протопала к бару. Заказав бокал белого вина у тем­ноглазого молодого бармена, она поставила под счетом номер своей каюты и вышла на верхнюю палубу, где можно было подышать свежим воздухом.

На палубе никого не было. Тишину нарушали только звуки далекой арабской музыки, доносившиеся с одного из пароходов. Было все еще очень тепло. Лиони смотрела в зага­дочную темноту Нила и чувствовала, что может наконец рас­слабиться. Не станет она терзаться по поводу возраста и от­сутствия мужчины в ее жизни, а постарается получить удо­вольствие от круиза! Она поднесла стакан к губам, собираясь отпить глоток, как вдруг услышала через открытые двери глубокий хрипловатый голос – какая-то женщина заказыва­ла минеральную воду без льда.

Лиони мысленно улыбнулась и затеяла свою любимую игру: постаралась догадаться, кому принадлежит этот голос. Она подумала о двух дамах, севших в автобус последними, поскольку запутались со своим багажом и смогли обрести его только с помощью служащего аэропорта. Определенно одна из них! Хотя голос, произнесший: «Спасибо большое», был очень сексуальным – слишком сексуальным для милой се­мидесятилетней женщины.

Повернувшись на стуле, чтобы проверить свою догадку, Лиони с удивлением обнаружила, что обладательницей сек­суального голоса является та самая, похожая на породистую легавую, женщина, путешествующая с родителями. На ней был все тот же нелепый бежевый костюм. Но выглядела она иначе. Вместо былой отрешенности, выражение ее лица было хотя и усталым, но определенно дружелюбным. Она даже двигалась иначе, как будто сбросила с плеч тяжелый груз.

Раньше она безумно боялась встретиться с кем-то взглядом, а сейчас огляделась, заметила Лиони и немного робко улыбну­лась.

По природе дружелюбная, Лиони машинально улыбну­лась в ответ и тут же об этом пожалела. Что, если эта женщи­на и ее ужасные родители решат сесть с ними за ужином и не отстанут во время всего круиза? Ханна придет в ужас. Лиони, чувствуя себя порядочной стервой, быстро стерла улыбку с лица и снова уставилась в воды Нила.

– У тебя такой вид, будто кто-то ущипнул тебя за задни­цу, – заметила Ханна, подошедшая к ней со стаканом апель­синового сока. – Или ты так мрачна, потому что никто не щипал тебя за задницу?

В свободных белых брюках и простой футболке она вы­глядела потрясающе. Лиони сразу же почувствовала себя слишком вычурно одетой.

– Я стараюсь не смотреть на ту женщину – боюсь, что мамаша с папашей захотят к нам присоединиться, – шепо­том объяснила Лиони. – Она мне улыбнулась, когда вошла, а я боюсь завязывать дружеские отношения, от которых потом не смогу избавиться. Не выношу людей, подобных ее отцу! Вообще-то я умею держать себя в руках, но при обще­нии с такими людьми взрываюсь, как бомба.

– Любопытно было бы поприсутствовать при таком взры­ве. И все же бедной девушке очень одиноко, – заметила Ханна.

– Я дома вечно привечаю всяких бедолаг, не хватает мне еще заняться этим за границей! – простонала Лиони, пони­мая, что Ханна права.

Они обе украдкой взглянули на девушку, которая села за столик недалеко от бара и пыталась достать что-то из сумки так, чтобы никто не видел. «Ей вряд ли больше тридцати, – решила Ханна, – и выглядит она глубоко несчастной. Напо­минает кошку, которую выгнали под дождь. Немного длин­новатое лицо, да еще распущенные прямые волосы, подчер­кивающие этот недостаток. Очевидно, ей кто-то сказал, что, если носить длинную челку, нос будет казаться меньше. Может быть, даже этот ее ужасный отец». Ханна не сомнева­лась, что, если бы девушка улыбалась или носила что-нибудь яркое, она могла бы казаться вполне хорошенькой.

– Давай предложим ей что-нибудь выпить вместе, – сказала Ханна. – Мы же пригласим ее, а не маму с папой, – добавила она. – Обещаю тебе, Лиони, если ее отец захочет сесть с нами и будет действовать нам на нервы, я от них из­бавлюсь.

Лиони рассмеялась.

– Если он будет действовать на нервы мне, не беспокой­ся, я как-нибудь и сама управлюсь.

Ханна подошла к столику, за которым сидела девушка, а Лиони с завистью следила за своей новой подругой. Как же она была изящна и сексуальна! Лиони не пожалела бы пяти лет жизни, чтобы хоть один вечер выглядеть, как она.

– Привет, я Ханна Кэмпбелл. Вижу, вы одна, и хочу предложить присоединиться к нам.

Девушка радостно улыбнулась, и Ханна отметила, что, как всегда, оказалась права. Улыбка очень украшала девуш­ку. У нее были красивые дымчатые голубые глаза с пушисты­ми светлыми ресницами. Вот только с волосами надо что-то сделать.

– С большим удовольствием, – сказала Эмма своим глу­боким хрипловатым голосом. – Я всегда чувствую нелов­кость, когда сижу со стаканом одна. Кстати, меня зовут Эмма. Эмма Шеридан.

Она взяла свой стакан, последовала за Ханной к столику, где сидела Лиони, и протянула ей руку.

– Эмма Шеридан, – представилась она. – Вы не возра­жаете, если я к вам присоединюсь?

– Я в восторге. Меня зовут Лиони Делани.

– Вот и хорошо. – Ханна почувствовала, что разговор надо как-то оживить. – Нам всем требуется выпить. Что будем пить, девочки?

– У меня еще целый стакан минеральной воды, – заме­тила Эмма.

– Это ерунда! – решительно возразила Ханна. – Нам требуется спиртное.

Выражение лица Эммы изменилось.

– Вообще-то, мне не стоит, – запинаясь, произнесла она. – Мой отец… – Она вовремя замолчала, едва не при­знавшись своим новым знакомым, что ее отец не одобряет женщин, которые пьют что-либо, кроме шерри, а ей бы не хотелось вызывать его неодобрение. Они бы решили, что она слабоумная. – Мой отец говорит, что пиво здесь очень креп­кое.

– Бокал вина вас не убьет.

Что-то упало на пол, Ханна наклонилась и подняла упав­ший предмет. Это оказалась маленькая бутылочка с травяным настоем от стресса. Она сама принимала его, когда при­ходила в себя от выкрутас Гарри. Эмма смущенно взглянула на нее.

– Я всегда нервничаю, когда путешествую, – объяснила она и добавила про себя: «С моим отцом».

Ханна протянула ей флакончик.

– Ну, тогда вам точно следует выпить.

Лиони сказала, что в здешнем белом вине нет ничего осо­бенного, но пить можно, поэтому остановились на нем. Бар­мен принес три бокала белого вина, и Эмма, которая с каж­дой минутой чувствовала себя все более свободно, отпила сразу большой глоток.

– То, что мне требовалось, – призналась она. – Значит, вы подруги?

– Нет, – покачала головой Лиони, – мы встретились в самолете. Я жутко боюсь летать, и Ханна поменялась со мной местами. Но поскольку мы путешествуем в одиночку, то и решили держаться вместе.

– А я здесь с родителями, – сказала Эмма и тут же по­краснела, осознав, что ее собеседницы наверняка это зна­ют. – Мой муж отправился на конференцию и не мог с нами поехать, – добавила она и, поскольку очень нервничала, до­пустила бестактность: – А ваши мужья тоже не любят куль­турные мероприятия?

Ханна усмехнулась.

– Мужа у меня нет, а мой последний любовник… – она улыбнулась, вспомнив Джеффа, – с ним я не советовалась.

– Мы с мужем в разводе, – выпалила Лиони. – Мы со­бирались в Египет на медовый месяц, но не смогли себе этого позволить. Вот я и подумала, что если буду ждать, пока не выйду замуж снова, то никогда сюда не приеду. – Она от­кинулась на стуле, чувствуя себя ужасно. Что это с ней такое?

– Не надо опускать руки, – укорила ее Ханна. – Если чего-то сильно хочешь, обязательно получишь. Хочешь муж­чину – иди и выбирай по вкусу.

Лиони с удивлением уставилась на нее. Большинство ее друзей немедленно меняли тему, если разговор касался вдруг ее незамужнего состояния. Они бормотали что-то вроде «не в мужчинах счастье» и что им тоже хочется каждые пять минут убить своего Тони (или Билла) за неопущенное сиденье уни­таза или за невымытую, как обычно, ложку. «Одной даже лучше, – хором уверяли они жизнерадостно. – По крайней мере, никто не будет портить стиральную машину. И у тебя ведь есть дети…»

Но Ханна думала иначе.

– Мы поможем тебе найти какого-нибудь парня во вре­мя круиза, – заявила она. – Должен же быть кто-то на этом пароходе, мечтающий о любви хорошей женщины.

– Все не так просто… – пробормотала Лиони.

– Я и не говорю, что просто, но если захочешь как следу­ет, то получится. В наше время надо иначе подходить к этому вопросу. У тебя столько прекрасных качеств, ты легко завле­чешь любого мужика, если только возьмешься за это как следует.

Лиони все еще пыталась протестовать. Очень мило со стороны Ханны говорить, что у нее много прекрасных ка­честв, но глупо было бы думать, что достаточно захотеть мужчину – и тут же заполучишь его. Может быть, у таких, как Ханна, так и случается, но только не у нее. Где, интерес­но, были все эти годы свободные мужчины? Ждали, когда ее младшим детям исполнится по четырнадцать лет?

– Что значит «взяться за это как следует»? – наконец спросила она.

– Ну, всякие брачные агентства, служба знакомств, объ­явления в газетах и журналах… Даже уроки по обслуживанию автомобилей, – сказала Ханна. – Надо все пробовать. Вот так в наши дни люди и встречаются.

– Моя подруга Гвен познакомилась со своим бойфрендом через клуб, – внесла свою лепту Эмма.

– Клуб?

– Да, такой клуб для одиноких, куда ты раз в месяц мо­жешь пойти ужинать и посмотреть, что из этого выйдет. Гвен рассказывала, что там полно мужчин. Правда, и странные попадаются… Но со своим Полом она там познакомилась, и это самое главное.

– От меня любой сбежит, стоит ему увидеть, как я ем, – призналась Лиони полушутя. – Или мне придется идти по стопам Скарлет О'Хара и есть перед свиданием, чтобы потом клевать, как птичка. Я убеждена, что женщины с хорошим аппетитом отпугивают мужиков.

– А я обычно заказываю самое неудобное блюдо и вся перемазываюсь в соусе, – засмеялась Эмма, несколько раз­веселившись после бокала вина. – Я жутко неуклюжая, ког­да нервничаю.

– Да мы все такие, – поддержала ее Ханна.

И Эмма, и Лиони в этом сильно усомнились. Ханна каза­лась такой спокойной и уравновешенной. Ее даже собствен­ные волосы слушались – каждый волосок был на своем месте.

– Да правда же! – настаивала Ханна, заметив сомнение на их лицах. – Месяц назад я отправилась устраиваться на новую работу и, когда полезла за бумагами в сумку, уколо­лась о свою щетку для волос. Знаете, когда что-нибудь попа­дает под ноготь…

Все поморщились.

– Кровь текла так, будто я перерезала себе артерию. Мне пришлось искать бумажную салфетку, не вынимая руку из сумки, и остаток интервью притворяться, что все в порядке. Они наверняка подумали, что я невероятно напряжена, пото­му что все время сжимала одну руку в кулак. Надо же было спрятать салфетку и не выглядеть жертвой несчастного слу­чая, которой требуется переливание крови.

– Бедняжка! – посочувствовала Лиони. – А работу по­лучила?

На лице Ханны появилась торжествующая улыбка, глаза сверкнули.

– Да. Несмотря на окровавленный палец. Она махнула бармену, чтобы заказать еще вина.

– Мне минеральную воду, – быстро сказала Эмма, ду­мая одновременно о ребенке и об отце. Она до сих пор по­мнила тот ужасный момент, когда он на свадьбе Кирстен при всех отругал ее за то, что она якобы слишком много выпила.

– А какая работа? – поинтересовалась Лиони. – Чем ты занимаешься?

– Я работала регистратором в гостинице, но решила, что ничего тут не добьюсь. Гостиница была ужасной, но преды­дущая работа – в магазине – была еще более безнадежной. А теперь я – менеджер в фирме по торговле недвижимостью. Мне захотелось все изменить, и последние восемь месяцев я ходила на вечерние курсы по менеджменту.

«Странно, – подумала Ханна. – Я не рассказывала о себе никому уже больше года, после Гарри. И вот, пожалуйс­та, выкладываю все, по сути дела, незнакомым людям. На­верное, на отдыхе все по-другому – воздух такой, что ли?»

– Вау! – восхитилась Эмма. – Женщина, знающая, что она хочет!

– Верно, я действительно мечтаю сделать карьеру. Слиш­ком много лет прошло впустую. – Она не стала рассказывать, что впустую прошли десять лет с Гарри, который не давал ей думать ни о чем, кроме постели, а затем отправился в Латинскую Америку, бросив ее. – Если уж я могу сделаться менеджером, ты наверняка сможешь найти себе мужчину, – добавила она, повернувшись к Лиони.

– Мужчины, в них все зло! – вздохнула Лиони, прини­маясь за второй бокал вина. – Хотя, если честно, я мужчин люблю. В этом-то вся проблема, – мрачно добавила она. – Наверное, я их отпугиваю. Но я никогда не думала о службе знакомств. Если честно, мне казалось, что только старые ко­шелки ходят на свидания вслепую. С моим везением мне обязательно попадется серийный убийца или какой-нибудь псих, обожающий длинные панталоны.

Ханна мрачно рассмеялась.

– Мне попадалось полно психов и без помощи агентства. На моем бывшем дружке, на которого я потратила много лет, нужно бы прилепить наклейку «Опасно для здоровья». А ведь я познакомилась с ним в самом безопасном месте – в «Макдоналдсе» во время ленча. Так что, Лиони, попытаться стоит. По крайней мере, ты сможешь выбрать, с кем встречаться, а с кем нет.

– С Харрисоном Фордом! – мечтательно произнесла Лиони. – Я согласна на клон Гаррисона Форда, который любит детей, животных и растолстевших разведенных блон­динок.

– Расскажи нам о своем муже, – попросила Ханна Эмму, которая при мысли о Пите сразу же расплылась в улыбке.

– Он – прелесть, – призналась она. – Мне очень повезло. Он добрый, забавный, и я его обожаю.

Она мысленно представила себе Пита: открытое симпа­тичное лицо с карими глазами, широкая улыбка и короткие темные волосы. Пит всегда считал, что волосы следует стричь коротко, особенно если их так мало осталось. Она лю­била целовать его в макушку и утверждать, что лысые мужчи­ны активнее в постели. Ей не нужен был Харрисон Форд и даже Том Круз. Она представить себе не могла, как кто-ни­будь из них несет ей завтрак в постель, когда она чувствует себя неважно, или массирует ей плечи, если болит спина, или настаивает, чтобы она почитала, а он сам приготовит ужин в те вечера, когда она сильно уставала. Разве Том Круз сунет ей в кейс записку, в которой напишет, что любит ее и не может дождаться, когда она вернется домой. Пит ее обожал. И она уехала без него только потому, что он не выносил ее отца.

– Мы женаты три года, и нам очень хорошо вместе, – сказала она и, не удержавшись, рассказала о записке, кото­рую он спрятал в ее чемодане между футболками.

– Да, очень мило, – протянула Лиони.

Они с Ханной уже приканчивали по второму бокалу вина и весело обсуждали, почему им пришла в голову мысль посе­тить Египет, когда раздался громовой голос Джимми О'Брайена.

– …если они считают, что это первый класс, то мне при­дется поговорить по душам с этим агентом! – говорил он другому туристу. – Душ отвратительный, все мои полотенца намокли, поскольку занавеска никуда не годится. И это на­зывается первый класс? Не думаю. Мошенники, вот они кто! Выдают эту посудину за первый класс.

– Я не буду сидеть снаружи, – сказал он жене. – Нас съедят заживо. Проклятые комары.

Эмма сразу как-то съежилась, в глазах появилось затрав­ленное выражение, которое было хорошо знакомо Ханне. Ее мать часто смотрела точно так, когда отец являлся домой со скачек, пьяный в хлам, и искал, на ком бы сорвать зло. Ма­ленького роста, с выпирающим животом, он совсем не похо­дил на отца Эммы, высокого и сильного. Этому человеку, ко­торый получал удовольствие от того, чтобы унизить кого-ни­будь, не требовалось спиртное для плохого настроения. Скорее всего, это было его обычное состояние.

У Эммы был такой вид, будто она предпочла бы прыгнуть за борт, чем провести вечер с родителями. Ханна почувство­вала острую жалость, протянула руку и коснулась запястья Эммы.

– Вы не хотели бы сегодня поужинать с нами за отдель­ным столом? – тихо спросила она.

Эмма сначала обрадовалась, но потом покачала головой:

– Спасибо, но я не могу. Они ждут, что…

– Вы же могли решить, что в первый вечер им захочется побыть вместе, устроить себе романтический ужин. Скажите, что не хотели им мешать, – предложила Ханна.

Эмма с трудом удержалась, чтобы не фыркнуть при мыс­ли о романтическом ужине. Ее отец считал, что романтика – только для слабаков. Он открыто смеялся над Питом, когда тот однажды купил ей полдюжины роз на День святого Ва­лентина.

– Ну, конечно! – поддержала Лиони, начиная сообра­жать, что к чему. Бедняжка Эмма очень мила и заслуживает быть спасенной от этого отвратительного человека. – Нам нужен третий мушкетер. Скажите, что знали одну из нас давно и хотите поболтать.

– Они не поверят, – уныло ответила Эмма.

Мистер О'Брайен заметил дочь, сидящую с двумя незна­комыми женщинами, и решительно направился к их столи­ку. Жена плелась следом, будто он тянул ее, как буксир.

– У меня очень мало друзей, и, если я совру, отец допро­сит вас с пристрастием и быстро выяснит, что я его обманы­ваю.

Лиони задумчиво постучала по кончику носа.

– Между прочим, я – замечательная актриса. Мы ска­жем, что знаем друг друга по работе. Чем вы занимаетесь?

– Я работаю в благотворительной организации, работаю с детьми, попавшими в беду, – объяснила Эмма.

– Постойте, не этой ли организацией руководит один от­ставной политик… Кажется, Эдвард Ричарде, верно? Его семья владеет молочной фермой и конюшней. Видите ли, я ветеринар, и мы их когда-то обслуживали.

Эмме было приятно, что Лиони знает об их организации, но она никак не могла понять, какое отношение Ричарде имеет к их сегодняшней проблеме.

– Привет всем! – рявкнул О'Брайен, оглядывая столик и с неудовольствием отмечая, что он только на троих.

Эмма сразу встала, нервно улыбнулась, попрощалась и направилась к свободному столику.

– Ты не собираешься познакомить нас со своими друзья­ми? – обиженно спросила мамаша.

– Я думала, ты хочешь побыстрее сесть, мама, – заторо­пилась Эмма, не желая разрушать только что возникшую дружбу и знакомить Ханну и Лиони с отцом. Он ещё не ото­шел от перелета и бог знает, что может ляпнуть. —^Я позна­комлю вас позже. Заказать минеральной воды?

Мамаша немедленно начала обмахиваться рукой и изо­бражать полуобморочное состояние.

– Да, очень жарко, это было бы кстати.

– Сядь, Эмма, и не суетись! – резко скомандовал отец. – Воду принесут – рано или поздно. Эти египтяне явно не любят работать. – Он взглянул на бар, где бармен обслужи­вал несколько человек, требующих коктейли, и громогласно заявил: – Понятия о нормальном обслуживании не имеют!

Сидящие в стороне Ханна и Лиони поморщились от та­кой грубости, а Эмма сжалась в комочек. Какой кошмар! Не имеет значения, что она сидит на палубе парохода в жарком Луксоре и что сокровища Египта ожидают ее – она путеше­ствует с отцом, а уж он постарается испортить все.

– Я принесу воду, – внезапно сказала она, решив уйти, пока отец не ляпнул еще чего-нибудь оскорбительного.

Наблюдая за розовой от смущения Эммой, которая прак­тически бегом кинулась к бару, Лиони подтолкнула Ханну локтем.

– Если он будет продолжать в таком духе, то испортит бедняжке весь отпуск. Этот человек свинья, а ей некуда от него деться.

– Знаю, – вздохнула Ханна, – но что мы можем сде­лать? Он ее отец.

Лиони лукаво улыбнулась.

– Но попробовать же можно?

Она решительно поднялась со своего стула и направилась к столику О'Брайенов, вытянув вперед увешанную браслета­ми руку.

– Не может быть! – воскликнула она, пожимая руку удивленному Джимми О'Брайену с грацией вдовствующей герцогини, причем ее розовая туника развевалась пару­сом. – Подумать только, Эмма работает с моим дорогим ку­зеном Эдвардом в этой детской организации! Вот уж воисти­ну мир тесен. Я Лиони Делани, принадлежу к ветви семьи Уиклоу.

Она взяла вялую руку Анны-Мари и осторожно потрясла ее, стараясь не поморщиться, – рука у матери Эммы была холодной и влажной.

– Мы занимаемся торговлей и банковским делом, поли­тикой почти не интересуемся. Папочка бы не вынес, если бы мы тоже занялись политикой, – мягко добавила Лиони, как будто сообщая большой семейный секрет. – Рада со всеми вами познакомиться.

Ханна с удивлением наблюдала за ней. Это было пред­ставление, достойное «Оскара».

– Эдвард Ричарде! – тем временем говорила Лиони, ста­раясь, чтобы до них дошло. – Дорогой кузен Эдвард, мы его звали Большой Недди.

Ханна чуть не поперхнулась, услышав, что ее новая при­ятельница называет Большим Недди элегантного аристократа, фотографии которого она видела в газетах, когда он зани­мался политикой.

– Конечно, у него сейчас так много дел… – протянула Лиони. – Он не был в нашем замке уже несколько месяцев. Мама с папой очень по нему скучают.

Тут до Анны-Мари О'Брайен наконец-то дошло. Эта экстравагантная, излишне накрашенная женщина с кучей странных металлических побрякушек на самом деле родст­венница босса Эммы, этого невероятно богатого мистера Ричардса. Он родом из одной из самых старых ирландских по­литических династий, а эта странная Лиони, наверное, одна из кузин по материнской линии. «Что же, – подумала Анна-Мари, надевая на свою физиономию приветливую улыбку, – богатые могут позволить себе быть эксцентричными. Неко­торые из этих компьютерных воротил носят джинсы и засти­ранные футболки. Теперь уже невозможно сразу сказать, кто есть кто и откуда». Но главное – раз кузина Эдварда Ричардса принимает участие в этом круизе, значит, он один из луч­ших, невзирая на подозрения, которые вызвал у Анны-Мари размер их каюты.

– Очень рада познакомиться, – с придыханием произ­несла она. – Анна-Мари и Джеймс О'Брайен, компания «Брайенз Констракторз». Эмма, – обратилась она к подо­шедшей Эмме, которая с трудом сдержала улыбку, увидев, что Лиони сидит с ее родителями, – ты скверная девочка! Ты должна была познакомить нас с Лиони и сказать, кто она такая. – Она погрозила дочери пальцем. – Почему бы вам и вашей подруге к нам не присоединиться? – добавила она.

– Мы подумали, что Эмме лучше посидеть с нами, – на­прямик заявила Лиони, – и дать вам с мужем возможность провести романтический вечерa deux.

Анна-Мари рассеянно моргнула, а Эмма смотрела на нее с растущим удивлением. Мать обожала вставлять в свою речь французские выражения, а сейчас таращилась на Лиони так, будто не понимала, что значит a deux. Странно. Хотя вообще весь разговор напоминал сцену из «Секретных материалов».

Конечно, нехорошо, что Лиони вводит родителей в за­блуждение, но так хочется, чтобы во время круиза можно было с кем-нибудь поговорить. После целого дня с отцом, без всякой надежды от него избавиться, она согласилась бы поболтать с буйным психом в смирительной рубашке, пред­ставься ей такая возможность.

– Очень мило с вашей стороны, – сказал Джимми О'Брайен, который хоть и не говорил по-французски, но не мог позволить себе не принять участия в разговоре. Мать Эммы все еще тупо смотрела на Лиони.

– Не напомните, о чем мы, собственно, говорили? – жа­лобным голосом произнесла она.

«Что-то с ней сегодня не так, – подумала Эмма. – Что-то непонятное и отрешенное. А моя мать никогда не бывает отрешенной».

Лиони взяла быка за рога. Она освободила Эмму от двух стаканов с минеральной водой, поставила их на стол перед ее родителями и взяла Эмму под руку.

– Ну, мы вас оставляем, – мило улыбнулась она.

– Что ты им сказала? – спросила Эмма, когда они ото­шли достаточно далеко.

– Я соврала: сказала, что знаю твоего босса, – быстро ответила Лиони, не желая вдаваться в подробности. – Сказа­ла, что мы хотим поболтать. Я ведь хорошо знаю, что обычно думают родители. Они считают, что ты без них потеряешься, а нам с Ханной кажется, что ты бы с радостью на время от них избавилась. А у них появится возможность побыть вдво­ем. Что-то вроде второго медового месяца.

Эмма подняла брови. Второй медовый месяц, это точно!

5

Лиони стояла перед храмом Хатор и наконец понимала, зачем она приехала в Египет. Храм, построенный гордым Рамзесом II для своей любимой жены Нефертари, был вели­колепен. При одном взгляде на него захватывало дух. Вели­чественные и пропорциональные огромные фигуры самого великого царя возвышались над туристами. Ради того, чтобы взглянуть на грозное лицо Рамзеса, стоило проделать длин­ный путь на автобусе. Стоя под палящим солнцем и слушая выкрики торговцев, пытающихся продать свой товар, и лени­вый гул насекомых, Лиони чувствовала себя так, будто попа­ла в другое время. Интересно, что ощущали археологи, на­шедшие эту гробницу, после того как она три тысячи лет была спрятана в песках. Она прижала к груди золотую под­веску, купленную здесь, в Египте, и постаралась представить себе, как это – быть египетской царицей, прекрасной, всеми уважаемой и увешанной золотыми украшениями с ног до го­ловы.

Лиони так размечталась, что забыла обо всем. «Наверное, люди испытывают такие же чувства, когда смотрят на Тадж-Махал», – подумала она. Можно было потерять дар речи перед физическим доказательством того, на что способны люди. Но обычно великие правители строили храмы в свою честь или богато украшенные гробницы для собственного путешествия в загробный мир. А этот храм был сооружен в честь горячо любимой жены.

– Лиони, экскурсия начинается! Ты идешь?

Голос Ханны прервал ее размышления. Ханна и Эмма уже шли за группой к храму. За последние два дня Лиони вы­яснила, что нет ничего проще, как потерять свою группу среди тысячи туристов, сгрудившихся вокруг памятников. Схватив свою сумку, она побежала за ними.

– Вау! – выдохнула она, добравшись до тенистого места, где Флора поджидала группу. – Жарковато для бега.

– Для всего жарковато, – согласилась Ханна, убирая со лба мокрую прядь волос. – Не думаю, что я смогу выдержать еще час такой жары.

– А потом еще в автобусе надо будет ехать на пароход, – простонал один из туристов, притомившийся после трех с половиной часов в автобусе по дороге к храму.

– Здесь замечательно! – весело сказала Эмма.

Ее обычно бледное лицо раскраснелось от жары, волосы были стянуты сзади в хвостик. В пестрой футболке и хлопча­тобумажных клетчатых бермудах она выглядела самое боль­шее лет на двадцать. Надо сказать, Эмма впервые за весь тур и ощущала себя двадцатилетней. У матери были проблемы с желудком, так что от поездки им пришлось отказаться. Это был ее первый день в Египте без родителей. Она ощущала такое облегчение, будто вдруг прошел ноющий три дня зуб.

Никому из старших О'Брайенов поездка не пришлась по вкусу. Мать все время находилась в каком-то беспокойном состоянии. Накануне вечером за ужином она вела себя очень странно, отказалась от еды и весь вечер просидела, уйдя в свой собственный мир, уставившись в пространство. Джим­ми уверял, что это все от жары. Хотя идея поездки принадле­жала ему, он теперь говорил всем, кто соглашался слушать, что не хотел ехать, и что Португалия до сих пор их вполне устраивала.

У Эммы была еще одна причина для радости: месячные так и не начались. Теперь она была абсолютно уверена, что беременна. Каждый раз, отправляясь в туалет, она паниковала, боясь заметить признаки начинающейся менструации. Но пока ничего. Какое счастье.

Она радостно вздохнула, взяла под руки Лиони и Ханну и пошла вместе с ними в храм вслед за Флорой, которая держа­ла над головой голубую табличку, чтобы все члены группы могли ее видеть.

Эмма, пребывавшая в радостном состоянии ожидания, была одной из немногих, кто не слишком огорчился, когда автобус сломался через полчаса после отъезда от храма. Оста­новился он на окраине шумного маленького пыльного город­ка и отказался заводиться, несмотря на все усилия и ругань водителя. Флора объясняла, что автобусы и такси никогда не ездят из Абу-Заабаля поодиночке на случай поломки в пус­тыне. Но, к сожалению, они выехали предпоследними, и за ними в Асуан ехал только переполненный мини-автобус, ко­торый не мог взять ни одного дополнительного пассажира.

– Не волнуйтесь, друзья, все будет в порядке! – бодро заявила Флора, пока водители на пару возились с непослуш­ным мотором.

Лиони, завороженная экзотической жизнью маленького городка, спокойно сидела и смотрела в окно, но в автобусе постепенно становилось все жарче, поскольку кондиционер не работал. Эмма не выказывала никакого беспокойства. Ничто не могло нарушить ее счастливого внутреннего состо­яния. Рано или поздно они вернутся на пароход, а пока она спокойно сидела, откинувшись на спинку и положив руку на живот. Маленькие темноглазые ребятишки махали сидящим в автобусе туристам, Эмма улыбалась им и тоже махала рукой. Скоро у нее будет собственный замечательный ребе­нок! Интересно, на кого он будет похож – на нее или на Пита? Она решила, что ей больше бы хотелось, чтобы глаза у него были карими. Она уже представляла себе маленького темноглазого малыша в комбинезончике.

Ханна была запасливой девушкой, и на этот раз тоже у нее оказалась лишняя бутылка воды, которой она щедро по­делилась с подругами. У Эммы нашлись конфеты, которые слегка приглушили испытываемый Лиони голод.

– Я уже привыкла к трехразовому питанию на парохо­де, – печально сказала она. – Есть хочу.

– Я тоже, – поддержала ее Эмма. – Не беспокойся, ско­ро они починят автобус.

– Сомневаюсь.

Ханна была настроена далеко не так оптимистично. Она ненавидела, когда нарушается привычный порядок. Автобус должен был быть в Асуане в половине восьмого, ужин – в восемь. Они стоят уже минут двадцать, значит, обязательно опоздают. Блин. Она терпеть не могла опаздывать, ненавиде­ла беспорядок в отлаженной жизни. Она почувствовала, как участился пульс, а на лбу выступил пот, отнюдь не из-за жары. Явно разыгрались нервы. «Успокойся, Ханна! – при­казала она себе. – Ну, опоздаете, что в этом страшного? Ты ничего не можешь поделать, остальные тоже». Она уже забы­ла, когда в последний раз испытала приступ паники, и твердо знала, что не может себе этого сейчас позволить.

По ступенькам в автобус поднялась Флора.

– Боюсь, нам придется выйти из автобуса, – сообщила она взбешенным пассажирам, пытаясь сохранить полное спокойствие. – Я позвонила в автобусную компанию, другой автобус будет здесь через полтора часа. Хассан говорит, здесь есть прелестный ресторанчик. Я заплачу за ваш ужин, потому что мы наверняка опоздаем на пароход.

– Умираю, есть хочу! – заявила Лиони. – Давайте по­скорее найдем этот ресторан.

Она огляделась и заметила, что Ханна выглядит на удив­ление расстроенной. А ведь она всегда была такой спокойной и уверенной, никогда не волновалась насчет того, что надеть, что есть и что люди о ней подумают. Сейчас же, из-за не­скольких часов опоздания, она выглядела так, будто вот-вот сорвется.

Лиони не знала, что сказать, чтобы успокоить ее, но тут вмешалась Эмма, привыкшая иметь дело с людьми, расстра­ивающимися из-за опозданий.

– Мы же ничего не можем сделать, Ханна, – сказала она твердым голосом, какого они от нее еще не слышали. – Мы тут застряли, так давайте попробуем получить от этого удовольствие. Не надо паниковать, рано или поздно мы будем дома.

– Я знаю, – согласилась Ханна, глубоко вздохнув. – Просто я ненавижу задержки, они действуют мне на нервы.

Она послушно вышла за Эммой из автобуса, за ней шла Лиони, пораженная такой переменой в робкой Эмме.

Пока группа шла по городку, жители наблюдали за ними. Симпатичные смуглые ребятишки хихикали при виде блед­ных ног Эммы, гордые мужчины в арабских одеждах не сводили глаз с Лиони, одетой в развевающийся белый щелк. Ее светлые волосы рассыпались по плечам, рот был ярко накра­шен.

– Вашему мужу повезло, – улыбнулся один из местных жителей, протягивая открытки с видами Абу-Заабаля.

Лиони тщетно старалась не улыбаться. В кои-то веки она оказалась в центре внимания.

– Благодарю, но нет, ничего не нужно, – строго прого­ворила она и покрепче ухватилась за руку Эммы.

– Я никому не позволю тебя умыкнуть, – подразнила ее Эмма, наблюдая, как мужчины пялятся на Лиони. – Ты тут пользуешься бешеным успехом.

– Не говори глупости, – ответила Лиони, безмерно польщенная, но пытающаяся это скрыть. – У меня трое де­тей, и я ношу плотные колготки, чтобы казаться стройнее, так что сирены из меня не выйдет.

Все же это внимание ей льстило. Мужчины смотрели толь­ко на нее. Не на элегантную Ханну, не на грациозную бело­кожую Эмму – на нее.

То же самое наблюдалось и в ресторане, где все три офи­цианта явно пришли в восторг при виде такой яркой и пыш­ной блондинки. На Флору с ее мобильным телефоном никто не обращал внимания, все глазели на Лиони, как на кино­звезду.

У Ханны несколько исправилось настроение. Смешно за­водиться из-за поломки автобуса. Она должна положить этому конец. Даже Эмма начала напевать, когда их троих провели к столику – самому лучшему, в просторном углу, с яркими подушками на сиденьях и красивым канделябром. Старший из официантов усадил Лиони в лучшее кресло и низко поклонился. Она одарила его благодарной улыбкой и сияющим взглядом сапфировых глаз. Он поклонился еще ниже, ушел и вернулся с тремя тонкими разрисованными стаканами.

– Опять «Рибена», – заметила Ханна, беря маленький стаканчик и вдыхая запах безалкогольного фруктового на­питка, к которому они уже привыкли на пароходе.

Когда все расселись, к столику подошла Флора и напо­мнила, что алкогольные напитки им придется покупать за свой счет и что автобус будет у ресторана около восьми.

– Уехать? – с наигранным ужасом воскликнула Лиони. – Флора, мне хочется остаться здесь навеки.

Хотя в местных ресторанах спиртное не подавали, Лиони заметила, как один из официантов появился с бутылкой красного вина, и предложила тоже заказать выпивку.

– А теперь поболтаем, – заявила она, когда принесли первое блюдо и они выпили по бокалу вина.

К тому времени, как принесли основное блюдо – бара­нину для Эммы и Ханны и кебаб с овощами для Лиони, – они уже покончили с мужчинами в целом и занялись непо­средственно Гарри. Ханна порадовалась возможности нако­нец рассказать кому-то о том, как она ужасно переживала, когда он заявил, что уезжает в Латинскую Америку и между ними все кончено.

– Ты думаешь, что знаешь кого-то как облупленного, и вдруг он взрывает под твоим носом такую бомбу!

Год прошел, а говорить об этом было все еще больно. Она ощущала себя преданной, брошенной. Она вложила в их отношения столько любви, времени и надежды, и оказалось, что все зря, потому что он, видите ли, задыхается и ему тре­буется сменить обстановку. Как выяснилось, он ничем не от­личался от других мужчин – такой же бессовестный и равно­душный. Но она так его любила. Никакие занятия аэробикой не смогли приглушить боль потери. Теперь она надеялась, что ее новая линия поведения – держаться подальше от муж­чин, за исключением таких развлечений, как с Джеффом, – впредь защитит ее от переживаний. Овчинка просто не стоит выделки!

– И что же он делает в Латинской Америке? – спросила Лиони.

– Не знаю и знать не хочу! – резко ответила Ханна. – Я ничего о нем не слышала после его ухода. Он собрал ве­щички, когда меня не было дома, и оставил записку, в кото­рой просил меня пересылать его почту сестре. Ха! Как бы не так! Я выбросила в мусор его новую чековую книжку, когда ее получила, а также все его налоговые документа. – Она ус­мехнулась. – Потом мне постоянно звонил его босс из газе­ты: ведь Гарри должен был написать для них большую статью о политических скандалах и уехал, не сказав ни слова. Вот вам Гарри: дать деру и не отвечать за свои поступки!

И Лиони, и Эмма готовы были кастрировать Гарри, по­явись он перед ними, а Ханна решила, что очень приятно иметь подружек, с которыми можно поделиться. Она слиш­ком переживала предательство Гарри, чтобы пытаться найти утешение в женском обществе, да у нее практически и не было подруг с тех пор, как появился Гарри. Потому так при­ятно было сейчас ощутить сестринскую поддержку.

– Сомневаюсь, что когда-нибудь снова доверюсь мужчи­не, – медленно сказала она. – Мне и Гарри не следовало до­верять. Я должна была предвидеть.

– Откуда? – удивилась Эмма. – Ты же не умеешь читать чужие мысли.

– Дело не в чтении мыслей. Тут все дело в мужчинах. Им вообще нельзя доверять – и точка, – настаивала Ханна. – Во всяком случае, я не могу доверять мужчинам, которые по­падаются мне на пути. Вот ты говоришь, что твой Пит прелесть, но, думается, многие из нас просто не годятся для та­кого рода отношений. Некоторым женщинам лучше быть одним, и я именно такая. Я могу сама о себе позаботиться, мне никто не нужен. Вот так и буду жить.

– Ты это несерьезно, – возразила Лиони. – Ты очень красива, Ханна, ты можешь заполучить любого мужчину. Тебе просто Попался слабый человек, вот он тебя и бросил. Из-за этого не стоит ставить крест на всех мужчинах. Если что-то пошло наперекосяк, надо отряхнуться и начать все с начала.

Когда подали десерт, состоящий из фруктов, они уже де­лились друг с другом собственными теориями о том, как до­быть мужчину. Впрочем, у Эммы до Пита почти никого не было, так что она призналась, что в эксперты не годится.

– Я познакомилась с Питом, когда мне было двадцать пять, а до этого встречалась только с тремя парнями. Послед­него папа спустил с лестницы, потому что он явился с косяч­ком. Сказал, что не хочет, чтобы из его дочери сделали нар­команку.

Все дружно рассмеялись.

Лиони призналась, что Рей был ее первым настоящим бойфрендом и что разрыв между ними произошел по обоюд­ному согласию, так что отряхиваться ей не пришлось. И те­перь Лиони абсолютно не понимала, как Ханна могла ре­шить не влюбляться, пока не сможет общаться с мужчинами на своих собственных условиях. Они уже слышали о фантас­тическом Джеффе и о том, что Ханна воспринимала его как хорошую терапию против воспоминаний о Гарри.

– Как ты можешь? – воскликнула она.

– Что – можешь? – Ханна откусила кусок арбуза, слег­ка залив соком подбородок.

– Решить, что будешь относиться к мужикам как к друзьям, с которыми иногда можно переспать. Я хочу сказать – а вдруг ты встретишь кого-нибудь потрясающего и безнадеж­но в него влюбишься?

– Мне достаточно вспомнить месяцы страданий после ухода Гарри, – сказала Ханна. – Я не допущу, чтобы мне снова было так больно. Я совсем не боюсь превратиться в бесчувственную корову, которая лишь использует мужиков. Просто счастливая любовь не для меня. Я потратила на нее годы – и что теперь имею? Ничего, черт бы все побрал! Гарри встал и ушел, как только ему захотелось, а меня в на­граду за десять лет любви оставил у разбитого корыта. Муж­чины – пустая трата времени и пространства, если не счи­тать акробатические этюды в спальне.

Эмма расхохоталась. Ей так нравилось сидеть, подобрав под себя ноги, смеясь и рассуждая о сексе! Она подвинулась, чтобы принять более удобную позу, и внезапно ощутила зна­комую ноющую боль в пояснице. Месячные?.. «Господи, нет! – мысленно воскликнула она. – Не может такого быть. Она беременна, она точно знает!»

Но боль повторилась, и Эмма поняла, что никакого ре­бенка нет. Нет и не было.

Ее охватила тоска. Она встала, уронив салфетку и разлив остатки вина.

– Пошла в туалет, – сказала она слабым голосом.

В грязном незапирающемся туалете ее опасения подтвер­дились. Она медленно вернулась к столу. Один взгляд на ее лицо сказал Лиони и Ханне, что что-то не так.

– Тебе плохо? – с тревогой спросила Ханна.

– Что-нибудь не то съела? – забеспокоилась Лиони. Эмма потрясла головой.

– Просто пришли месячные, – ответила она. – Я надея­лась, что беременна, я была уверена, что на этот раз… – Она заплакала и с трудом проговорила: – Оказалось, что нет. Она села рядом с Лиони, которая тут же обняла ее.

– Ах ты, бедняжка! – запричитала она над ней, как обычно делала, когда дети болели или были расстроены.

Обнимая Эмму, Лиони ощутила, какая она худенькая. Не элегантно стройная, какой хотелось бы быть Лиони, а просто кожа да кости.

– Милая ты моя, я знаю, это ужасно. Но ты еще такая молодая, у тебя много лет впереди… – утешала ее Лиони, на­деясь, что говорит правильные слова. – Многим парам тре­буются месяцы, чтобы зачать ребенка.

– Но мы уже три года пытаемся, – выговорила Эмма между всхлипываниями. – Три года – и ничего! Я знаю, это из-за меня. Что я буду делать, если не смогу родить ребенка? Ну почему я не такая, как все? Вот у тебя трое детей, почему же я не могу родить хотя бы одного?!

Лиони и Ханна переглянулись. Сказать было нечего. Лиони постаралась припомнить, что она читала о бесплодии. Вроде бы ей попадалась статья о паре, которая завела детей, когда перестала изводить себя и расслабилась. А Эмма, ко всему прочему, такая худая. И нервничает постоянно. В та­ком состоянии ей ни за что не забеременеть.

– Ты слишком хочешь ребенка, это может иметь отрицательные последствия, – наконец заявила она. – Надо успокоиться, тогда все получится. – Ее слова прозвучали так же неубедительно, как сказка о Санта-Клаусе, рассказываемая во всем сомневающемуся десятилетнему ребенку.

– Почему я не забеременела сразу же, как мы поженились? – рыдала Эмма. – Мы тогда и не очень старались. Или до свадьбы. Пит ужасно боялся, что презерватив лопнет, и я залечу. Говорил, что мой отец его убьет. Может, это наказание за то, что мы спали вместе до свадьбы или… Я не знаю! – Она в отчаянии подняла залитое слезами лицо.

В чем дело? Я не слишком верующая, но я бы целыми днями молилась, если бы знала, что это поможет!

– Никто тебя ни за что не наказывает. Не глупи, – сказала Ханна. – Посмотри на меня. Я тебя на пять лет старше, но до сих пор не встретила мужчину, от которого мне захоте­лось бы иметь ребенка. Так что твоя ситуация неизмеримо лучше. Если верить твоей теории о наказании за какие-то проступки, то я, очевидно, совершила нечто ужасное, раз мне попался Гарри, который меня бросил. А теперь у меня на горизонте даже нет ни одного перспективного мужика, от ко­торого мне захотелось бы родить.

Она не добавила, что дети в ее планах на будущее вообще не фигурируют, есть этот перспективный папаша или нет. Эмма начала понемногу успокаиваться.

– Возможно, надо попытаться узнать, что не так, – предположила Лиони. – Даже если есть какая-то проблема, врачи сейчас творят чудеса даже с бесплодными женщинами.

Эмма печально покачала головой.

– Я не могу так поступить с Питом. Это же кошмар! Я видела программу по телевизору, и… – Она вытерла глаза ладонью. – Он не знает, как я переживаю. Он любит детей и не понимает, что если их нет три года, то нет уже и надежды. Я не могу ему об этом сказать.

Лиони и Ханна с тревогой взглянули на нее.

– Ты не обсуждала это с мужем? – мягко спросила Ханна.

– Он знает, что я хочу ребенка, но я не могу признаться, насколько сильно я этого хочу.

– Почему? – удивилась Лиони. – Ты должна с ним по­делиться, он ведь тебя любит.

Эмма беспомощно пожала плечами.

– Я все думаю, что, если я буду молчать, проблема будет существовать только в моем воображении, и я в конце кон­цов забеременею. А если мы начнем принимать меры, я уз­наю, что это моя вина, что у меня никогда не может быть детей… Я этого просто не переживу!

– Дамы, нам пора! Автобус прибыл!

Все трое вздрогнули, услышав резкий голос Флоры, и только тогда обратили внимание, что все вокруг уже собира­ют вещи и встают. Ханна махнула официанту и быстро рас­платилась за вино, отмахнувшись от предложения Лиони внести свою долю. Эмма не произнесла ни слова.

Они сели в автобус в подавленном настроении. Ханна ус­тавилась в окно. «Что со мной такое? – думала она. – Поче­му я не хочу детей с такой же страстью, как Эмма их хочет? Я ненормальная?» Дети никогда не были частью ее жизнен­ного плана, нацеленного всегда на одно – обеспеченное бу­дущее. Никогда больше не зависеть от мужчины, как зависела от их никчемного отца ее мать. Все эти годы с Гарри были трагической ошибкой, она расслабилась, считала себя прак­тически замужем, забыла о своих амбициях и о том, что мужчина чаще всего не оказывается рядом, когда он больше всего нужен. Но с этим покончено. Она сделает карьеру и никогда впредь не будет нуждаться в мужчине!

Лиони, Эмма и Ханна сидели на палубе парохода, на­правляющегося в Луксор, и следили, как золотой диск солнца тонет в бескрайних водах Нила. Перед ними стояли бо­калы со слабеньким коктейлем. Это было самое приятное время, чтобы посидеть на палубе и посмотреть на проплывающие мимо долины. Стало немного прохладнее, и дул лег­кий ветерок.

Шел предпоследний день их круиза, и им хотелось все за­помнить и никогда не забывать. Следующий день у них был расписан с утра до вечера. Флора сказала, что у них не будет свободной минуты, и посоветовала воспользоваться этим ве­чером для отдыха. Девушки с радостью послушались. Родите­ли Эммы решили поиграть в карты после обеда, причем Джимми сделал все возможное, чтобы убедить дочь к ним присоединиться. Но она отказалась.

– Я лучше позагораю, папа, – твердо сказала она. Он искренне удивился:

– Но разве тебе не хочется побыть с отцом и матерью? Ханна и Лиони быстренько допили свой кофе и начали подниматься, не желая смущать Эмму своим присутствием во время ее перепалки с отцом. Но Эмма нуждалась в их под­держке.

– Папа, – спокойно сказала она с непривычной сталь­ной ноткой в голосе, – конечно, мне нравится быть с тобой и мамой, но мы же не срослись бедрами. Я хочу позагорать и не хочу играть в карты. Так что желаю вам получить удоволь­ствие.

Эмма встала и поцеловала отца в щеку, стараясь смягчить резкость своего отказа. Это сработало – отец промолчал, что было на него не похоже. «Наверное, он просто обалдел от не­ожиданности», – догадалась Ханна. Если бы она была пси­хологом, то написала бы огромную статью о Джимми О'Брайене. Она наблюдала на ним пять дней и пришла к выводу, что он ужасный человек с сильно завышенной самооценкой.

В среду он оскорбил прелестную молодую исполнитель­ницу танца живота, которая приехала на пароход со своим оркестром. Он заявил, что ей стоило бы что-нибудь на себя надеть, а не мотаться по залу, тряся вываливающимися теле­сами, как обычная потаскушка. Только вмешательство Фло­ры предотвратило международный скандал, потому что у ру­ководителя оркестра был такой вид, будто он собрался раз­бить свою электрогитару о голову Джимми.

– Не надо грубостей, – сказала Флора и увела чету О'Брайенов в дальний угол бара, где ей в течение десяти минут пришлось слушать лекцию на тему: «Позор, что эти люди в свое время не приняли католичество». Эмма сидела красная до корней волос и боялась поднять глаза на танцов­щицу.

«Такому человеку, как Эмма, никогда не удастся проти­востоять отцу», – поняла Ханна, отпивая еще глоток коктей­ля. Мамаша же ее просто странная. То болтает без умолку, то умолкает и сидит, уставившись в пространство с отсутствую­щим выражением лица.

– Обычно она не такая, – однажды шепнула ей Эмма, когда Анна-Мари прервала на середине фразу и принялась что-то мурлыкать под нос. – Папа говорит, все дело в жаре, но я все равно не понимаю, что с ней случилось.

Три женщины великолепно провели время, загорая на верхней палубе, читая, болтая, попивая минеральную воду и слушая бесконечно повторяющиеся записи, доносящиеся из усилителей в баре. Человек, ответственный за музыку на па­роходе, явно имел в своем распоряжении небольшое количе­ство записей и поэтому ставил в основном хиты семидесятых годов или песни из старых мюзиклов.

– Если я услышу эту песню еще один раз, я кого-нибудь убью! – заявила Лиони, допивая свой коктейль и раздумы­вая, не заказать ли еще один перед ужином.

– По крайней мере, они хоть сделали музыку потише, – сказала Эмма.

– Только чтобы не пугать коров, – заметила Лиони.

– Там на берегу наверняка есть полоски земли, иначе где бы паслись все эти коровы, – сказала Эмма, вглядываясь в берег. – У воды бы их сожрали крокодилы.

Они много смеялись в тот вечер, потому что Лиони вы­ступила со своим собственным предположением, почему рыбы никогда не фигурируют в наскальных рисунках и в раз­ных настенных картинах в храмах. Их гид Флора обычно ос­тавляла многие вопросы без ответов, обещая ответить на сле­дующий день. Накануне она объяснила, почему Хатшепсут оказалась единственной царицей, похороненной в Долине царей, но тут же возник новый вопрос – о рыбе в качестве жертвоприношения.

Лиони, которая была без ума от египетских мифов, реши­ла, что ответ на этот вопрос следует искать в истории бога Озириса. Ханна и Эмма, которые расположились в каюте Ханны вокруг бутылки персикового шнапса, так смеялись, что едва не свалились с койки.

– Когда Сет, злобный брат Озириса, убил его, разрезал на части и разбросал их по всему Египту, несчастная жена Озириса собрала и сложила все его части тела, – с энтузиаз­мом объясняла Лиони. – Она не смогла найти только пенис, который съела рыба. Вот и все. Ханна аж согнулась от смеха.

– Ты хочешь сказать, что рыбу не приносят в жертву, по­тому что одна из них съела член Озириса?

– Ну, конечно! По-моему, вполне логично.

Эмма, выяснившая, что ей весьма по вкусу персиковый шнапс, начала хихикать.

– Но мы же сегодня ели рыбу на ужин, – с трудом выго­ворила она. – Боюсь, меня сейчас стошнит! – Она расхохо­талась так, что и в самом деле с грохотом свалилась с койки.

Лиони, погруженная в свои египетские фантазии, выпила значительно меньше, чем остальные, но тут и она сдалась. Она втащила Эмму назад на койку, налила себе солидную порцию шнапса и осушила стакан в три больших глотка.

– Понятия не имею, что я буду рассказывать знакомым, если они спросят меня, кого я видела в Египте, – сказала она. – Ведь все думают, что я культурно проводила время, беседуя о древних цивилизациях. А я связалась с двумя алко­голичками, помешанными на сексе, которые считают, что пирамиды на самом деле летающие тарелки.

– А разве нет? – удивилась Ханна.

– Заткнись и налей себе еще! – приказала Лиони.

На следующее утро они пили на палубе легкий коктейль, который прекрасно помогал бороться с похмельем.

– Давайте закажем еще по порции, – предложила Ханна и махнула бармену.

– Мне надо в туалет, – возвестила Эмма, – но я отсюда слышу своего отца. Он внизу, и я не хочу с ним столкнуться, иначе он заставит меня сидеть с ними.

– Он чересчур много на себя берет, – рискнула заметить Лиони. Ей ужасно хотелось сказать, что Джимми О'Брайен грубиян и хам, но она понимала, что не может себе такого позволить.

– Ты не представляешь до какой степени! – заявила Эмма, которой слабый коктейль все же ударил в голову. – Он всегда командует, и только он один прав. Это настоящий кошмар!

– Но ты же только что рискнула ему возразить, – заме­тила Лиони.

– Мне еще придется за это расплачиваться. Он ненави­дит, когда ему противоречат – особенно при ком-то.

– Ты часто видишься с родителями дома? – поинтересо­валась Ханна.

– Да, постоянно, – призналась Эмма. – Они живут за углом, совсем рядом. Мы с Питом не могли купить дом на наше жалованье, вот отец и дал нам в долг. Правда, он и на­стоял на покупке дома, который ему нравился. До них всего пять минут ходьбы. Ханна поморщилась:

– И он считает, что может приходить когда вздумается, и указывать тебе, что делать, так как дал вам деньги?

– Именно.

Эмма вспомнила, как отец заставляет ее и Пита прихо­дить к ним раз в две недели на обед. А вопрос о том, что де­лать на Рождество, даже не обсуждается: это семейный праздник, и все тут.

– Ты единственный ребенок? – спросила Лиони.

– Есть младшая сестра, Кирстен, но ей удалось улизнуть. Она очень удачно вышла замуж. Кстати, папа ее обожает, хотя она умудряется не участвовать в семейных торжествах. К тому же она не работает, поскольку ее муж Патрик очень богат. Кирстен делает только то, что хочет Кирстен.

– Неплохо, – заметила Ханна. – Мой брат Стюарт точ­но такой же. В детстве я летом присматривала за курами ма­тери и нянчила детей родственников. Стюарт же никогда и чашки не вымыл. Тем не менее он – материнская гордость; Пат относится к нему так, будто он наследник трона. Кстати, и жена у него точно такая же. Должна добавить, что мы не слишком близки.

– А у нас с Кирстен, слава богу, хорошие отношения, – сказала Эмма. – Она веселая, мне с ней интересно. Просто чудо, что я ее не возненавидела, – ведь папа говорит только о ней. А у тебя есть братья или сестры, Лиони?

– Нет, только я и мать. Мы хорошо ладим, – добавила она, слегка смутившись, что у нее нет семейных проблем. – Отец давно умер, и мама живет своей жизнью. Часть дня ра­ботает, потом ходит в кино, на прогулки, даже в гольф нача­ла играть. Ее никогда нет дома по вечерам, а я смотрю все мыльные оперы. Мама – человек легкий, с ней приятно об­щаться.

– Как и с тобой, – сказала Ханна.

– Наверное, – согласилась Лиони. – Я тоже легкий че­ловек. В основном. Но иногда я взрываюсь, и тогда от меня лучше держаться подальше.

Ханна и Эмма сделали вид, что полезли под стол от страха.

– Ты нас предупреди, когда соберешься взорваться, ладно? – робко попросила Эмма.

– Не волнуйся, ты сама заметишь! Представьте себе, мне не хочется возвращаться домой, – призналась Лиони, наблюдая за заходящим солнцем.

– Это говорит о том, что ты хорошо провела время, – сказала Эмма.

– То есть я рада вернуться домой, но здесь так славно, и мне очень будет не хватать вас.

– Мне тоже, – вздохнула Эмма. Ханна немного помолчала.

– Я знаю, все говорят, что курортные романы никогда не имеют продолжения в реальной жизни. Но, возможно, с ку­рортной дружбой дело обстоит иначе? Нам было так хорошо вместе. Давайте встретимся после возвращения домой и ос­танемся друзьями. Что вы думаете по этому поводу?

Эмма радостно улыбнулась:

– Это было бы замечательно!

– Ну да, мы можем раз в месяц вместе ужинать или еще как-то встречаться, – согласилась Лиони с энтузиазмом.

В каком-нибудь месте, куда нам всем близко добираться.

Лиони уже думала об этом, сожалея, что они живут так далеко друг от друга. Сама она жила в Уиклоу, в южной части города, в часе езды до центра Дублина. Эмма – в северной части, в Клонтарфе, откуда до центра сорок пять минут, а Ханна жила в центре, около моста, на Лисон-стрит.

– Я живу примерно посредине между вами, – сказала Ханна. – Так что, простите, крутить баранку придется вам.

– Не имею ничего против, – заявила Лиони. – Для меня с этим путешествием начался новый этап в жизни. И раз уж я не влюбилась ни в кого вроде Омара Шарифа, то две новые подруги – совсем неплохо.

– Ты хочешь сказать, что мы на втором месте? – возму­тилась Эмма.

Лиони рассмеялась:

– Шучу. Ладно, давайте наметим первую встречу. Ду­маю, через две недели будет в самый раз. Мы еще сохраним загар, чтобы пощеголять перед публикой, и успеем проявить фотографии. Заодно посплетничаем о членах нашей группы.

– Договорились, – согласилась Ханна. Они чокнулись уже пустыми бокалами.

– За встречу бывших египтян! – громко сказала Эмма. – Ну что, заказать еще выпить?

6

Эмма открыла входную дверь, втащила за собой чемодан и глубоко вдохнула запах дома, в котором окна не открыва­лись со дня ее отъезда. Лилия в вазе на столе в холле печаль­но поникла, листики свернулись от недостатка влаги, а на перилах лестницы грудой висела одежда Пита – полный комплект плащей и свитеров.

Не обращая внимания на беспорядок, Эмма направилась в кухню. На столе лежала записка, едва видная среди груды старых газет и журналов, приложений и рекламных брошюр. Эмма поставила сумку, поежившись от августовского холо­да – после египетской жары Ирландия казалась просто ледя­ной, – включила чайник. Только тогда она взяла записку.


Не терпится тебя поскорее увидеть, радость моя! Я на матче. Вернусь в семь. И уже подумал об ужине. Ничего не делай.

Твой Пит.


Она усмехнулась. «Подумал об ужине» означало, что он остановится по дороге в пиццерии и купит огромную пиццу и картошку с чесноком.

Эмма принесла свой багаж и чай наверх и принялась рас­паковывать вещи. Из груды белья и футболок она достала не­сколько алебастровых фигурок, которые купила в Луксоре. Особенно ей нравилась резная фигурка Бога-сокола. Флора предупреждала, что она рассыплется в пыль, если по ней как следует стукнуть. Настоящие алебастровые статуэтки долго­вечны, объясняла она, не то, что их уличные собратья. Но Эмме было все равно. Ей хотелось купить дешевые сувениры для коллег в офисе, и такие статуэтки, по три египетских фунта каждая, прекрасно подходили для этой цели. Доволь­ная, она достала остальные и, выстроив все шесть перед собой, принялась решать, кому какую подарить.

Впрочем, на самом деле разборка вещей ее не слишком занимала. Она думала о Пите, ей хотелось поскорее его уви­деть и все ему рассказать – о своих новых подругах, о местах, где они побывали. Но тут ее рука коснулась упаковки египет­ских прокладок с голубком на этикетке, и Эмму снова охва­тило отчаяние. Нет никакого ребенка! Не будет ребенка, ко­торый мог бы положить головку ей на грудь, инстинктивно разыскивая сосок, не будет детского плача, не будет малень­кого существа, полностью зависящего от нее.

Не в силах сдерживаться, Эмма упала на пол у кровати и зарыдала. Ханна и Лиони пытались ее утешать, но они ниче­го не понимали! У Лиони были дети, а Ханна, похоже, вовсе не хотела детей. Эмма же жаждала ребенка со страстью, кото­рая убивала ее. Такие переживания не могли пройти бесслед­но, они, подобно раку, разъедали ей душу. Все так легко за­водили детей! Некоторые даже делали аборты – и ничего, очень скоро нормально рожали. А у скольких женщин появ­лялись нежеланные дети!

Работая в организации по делам несовершеннолетних, Эмма постоянно сталкивалась со случаями плохого обраще­ния с детьми, с брошенными детьми, которых предали люди, обязанные любить их и защищать. Еще хорошо, что Эмма выполняла административную работу, потому что если бы ей лично пришлось выслушивать детей, звонивших по горячим линиям, она вряд ли выдержала бы. Она знала, что консуль­тантам приходится трудно – иногда они уходили сразу же после окончания смены, с белыми лицами, не в состоянии ни с кем разговаривать. Эмма не была уверена, что нашла бы, что сказать мальчику, расскажи он ей об отце, который при­жигает ему руки сигаретой, или девочке, рассказывающей, что папа забирается к ней ночью в постель и велит никому не говорить. Эти люди не были родителями, они были исчадия­ми ада! Чего она не могла взять в толк, так это зачем господь подарил им ребенка.

Эмма ненавидела таких людей – почти так же она нена­видела Веронику из их офиса, которая гордилась своим мате­ринством, как почетным орденом. Она постоянно рассказы­вала о маленьком Филе, о том, какой он забавный, и никогда не забывала спросить, почему Эмма не хочет завести ребен­ка. Эмма не сомневалась, что Вероника все прекрасно знает, но, поскольку была начальницей, не решалась поставить ее на место. Вдруг подумают, что она пользуется своим служеб­ным положением?

– Фил ползает по всему дому со скоростью ракеты, – обычно говорила Вероника, когда они все сидели в задней комнате за ленчем. И тут же переключалась на Эмму, кото­рая вообще не участвовала в разговоре: – Поверить невоз­можно, что вы с Питом до сих пор не завели детей. Знаешь, не стоит затягивать. Вдруг потом выяснится, что у тебя вооб­ще не может быть детей!

Эмме хотелось тут же на месте придушить Веронику. Но вместо этого она вымученно улыбалась и говорила что-то вроде:

– Времени еще с избытком. Мы не торопимся.

Она сидела в спальне и думала о Веронике. Как она за­втра встретится с ней? Фил за эту неделю наверняка сделал что-то такое необыкновенное для малыша его возраста, что это достойно занесения в Книгу рекордов Гиннесса. Все будут вынуждены высказать свое мнение по этому поводу, и Вероника уделит этому вопросу значительно больше време­ни, чем она уделяет работе. Она была плохой помощницей. Возможно, поэтому она ненавидела Эмму и никогда не упу­скала шанса сказать ей гадость.

Эмма поежилась. В доме было холодно – Пит, уходя, не сообразил включить отопление. Кроме того, у нее затекли спина и ноги. Наконец она заставила себя подняться, пошла в ванную и умылась.

Из зеркала на нее смотрела женщина с красными пятна­ми на лице. Женщина, которая выглядела совсем молодой, если судить по бледной коже, слегка тронутой загаром, и от­сутствию морщин, но которой можно было дать тысячу лет, если заглянуть в ее заплаканные, тоскующие глаза.

Эмма заставила себя немного подкраситься – ей не хоте­лось выглядеть плохо, когда придет Пит. Нельзя заставлять его страдать и переживать только потому, что она в очеред­ной раз не сумела забеременеть. Впрочем, иногда она сомне­валась, правильно ли делает, что скрывает все от него.

На всякий случай Эмма выпила таблетку забытого мате­рью валиума. Немного погодя она почувствовала себя лучше и даже сунула груду грязной одежды в стиральную машину.

Когда послышался звук открываемой двери, Эмма сидела в кресле, свернувшись калачиком.

– Я пришел, радость моя! Где ты?

– В гостиной.

Через секунду он уже стоял в дверях. Короткие темные волосы, открытое лицо с широко расставленными смеющи­мися глазами. Его честная улыбка была так привлекательна, что многие женщины, менеджеры офисов, заказывали куда больше канцелярских товаров, чем собирались, только пото­му, что Пит им так посоветовал. Надо сказать, он всегда давал дельные советы. Пит Шеридан был врожденным джен­тльменом – добрым, отзывчивым, любящим детей и живот­ных. Он никогда не жульничал в расходах и ни за что не ушел бы из магазина со сдачей с двадцатки, если дал кассиру толь­ко десять долларов.

Теперь он набросился на Эмму, целуя ее лицо и шею, а она отталкивала его, смеясь и уверяя, что он ее щекочет.

– Очень скучал, – сказал он.

– Я тоже.

Она прижалась к нему, успокаиваясь от его близости. Она так его любила, просто обожала! И хотела только одно­го – иметь от него ребенка… Эмма снова почувствовала на глазах слезы, но сдержалась. Она не позволит себе распус­титься при Пите.

– Слезь с меня, медведь! – шутя сказала она. – Ты меня раздавишь.

– Прости.

Пит уселся в другое кресло, стоящее достаточно близко, чтобы можно было дотянуться до ее руки.

– Теперь рассказывай. Как прошел круиз, как папочка? Его не арестовали и не бросили в египетскую тюрьму за хам­ство?

Эмма невольно усмехнулась.

– Нет, хотя я удивляюсь, как наш гид об этом не подума­ла. Ты бы только слышал, как он ее отчитывал, когда узнал* что надо дополнительно платить за право фотографировать в Долине царей. – Она поежилась при воспоминании.

– Господи, гид – женщина! – простонал Пит. – Тут уж он наверняка оттянулся.

Ни для кого не было секретом, что Джимми О'Брайен считал женщин значительно глупее мужчин. Знала об этом и Эмма, которой в детстве постоянно приходилось слышать: «Пусти, я лучше сам сделаю. Женщинам ничего нельзя дове­рить». А вот Кирстен, кстати, это никогда не беспокоило – она предпочитала, чтобы за нее все делали другие, и даже не пыталась чему-нибудь научиться.

– Еще как! – вздохнула Эмма. – В Долине царей он окончательно вышел из себя и принялся орать, что мы запла­тили за тур и не обязаны ничего платить дополнительно. Потом добавил, что кассиры наверняка пользуются тем, что Флора – женщина, и обманывают ее, требуя дополнитель­ные деньги. Он даже предложил ей свои услуги и пообещал, что разберется с ними.

– Да, твой отец – это нечто, – заметил Пит. «Нечто – слишком мягко сказано», – подумала Эмма.

– Египет мне безумно понравился, – с воодушевлением сказала она, сжимая его руку. – Но если бы не две женщи­ны, с которыми я познакомилась в поездке, папа с мамой до­вели бы меня до ручки. – Она вдруг стала серьезной. – Кстати, у мамы, похоже, что-то не в порядке с головой.

– Это все твой отец, – сказал Пит. – Он так на всех дей­ствует.

– Нет, – возразила Эмма. – На этот раз он тут ни при чем. Она все время что-то бормотала насчет иностранной ва­люты и пыталась перевести египетские фунты в ирландские. Обычно она доверяла подобные заботы отцу, но на сей раз ей, во что бы то ни стало надо было сделать это самой. Времена­ми она вроде как отсутствовала, как будто не представляла себе, где находится. Не знаю, в чем дело, но что-то здорово не так.

– Пошли! – Пит потянул ее за руку. – Сунем пиццу в печку, и ты расскажешь мне о женщинах, с которыми подру­жилась. Если они смогли совершить такой фантастический подвиг, как оттащить тебя от родителей, они достойны при­глашения к нам на Рождество.

– Хорошая мысль, – пробормотала Эмма, вспомнив, что они уже три года не проводили эти вечера дома. – Они тебе наверняка понравятся, Пит. Ханна очень веселая и уве­ренная в себе. Естественно, папа ее не выносил. А Лиони такая милая. У нее трое детей, она разведена и, мне кажется, очень одинока. Ханна считает, что мы обязательно должны найти для Лиони хорошего мужа.

– Ник как раз присматривает себе хорошую разведенную женщину, – сказал Пит, имея в виду своего старого школь­ного приятеля. – Мы могли бы их познакомить.

– Нику нужна экономка, которой можно не платить, так что бедняжке Лиони он никак не подойдет, – решительно заявила Эмма.

– Все ему расскажу! – пригрозил Пит, умело разрезая пластиковый пакет, в который была упакована пицца, и за­совывая ее в микроволновку, всю покрытую почерневшими помидорами и горелым сыром. Из чего можно было заклю­чить, что в ее отсутствие Пит питался исключительно пиц­цей. – Кстати, мы с тобой сегодня с ним увидимся. Догово­рились встретиться вечером в баре.

Она огорчилась:

– А это обязательно, милый? Мне так хотелось провести тихий вечер дома…

Пит включил печку и обнял Эмму.

– Я знаю, но уж так вышло. Сегодня день рождения Джанни, и Майк хочет, чтобы мы эту дату отпраздновали.

Майк работал вместе с Питом, и две пары много времени проводили вместе. Хотя Эмма их очень любила, сегодня у нее не было подходящего настроения. Ей хотелось просто си­деть, прижавшись к Питу, и, возможно, обсудить с ним ее страхи насчет ребенка.

– А почему Ник будет? – спросила она.

– Он сегодня играл с нами в футбол, и Майк его пригла­сил. Похоже, придут несколько одиноких подруг Джанни. Ни, к услышал об одиноких женщинах, и у него сразу слюни потекли.

– У него потекут слюни при упоминании об одиноких шимпанзе, – заметила Эмма. – И ты хочешь познакомить его с Лиони?

– Я же не знаю, какая она, – возразил Пит. – Вдруг они идеально подойдут друг другу?

Эмма, пожалев, что разворчалась насчет вечеринки, ласково погладила мужа по руке:

– Идеально – это у нас с тобой. Теперь признавайся, ты съел хоть один из тех великолепных домашних ужинов, что я оставила тебе в морозильнике, или истратил все наши деньги на замороженную пиццу?

Ресторанчик «У конюха» в эту субботу гудел от избытка посетителей. Пит и Эмма с трудом пробрались в угол, где си­дели Майк и Джанни с друзьями.

– Привет! – завопил Майк, слезая со стула и уступая его Эмме. – Садись рядом с Джанни. Это ее день рождения, и она меня совсем достала.

Джанин была полной противоположностью Эмме. Эда­кая современная Джина Лоллобриджида, с выпуклостями в нужных местах, подведенными глазами и цикламеновыми губками, одетая в платье от Моргана, которое, похоже, прямо на ней шили. Они с Эммой прекрасно ладили, поскольку об­ладали похожим чувством юмора и одинаковыми проблема­ми с родителями. Только у Джанин главенствовала мамаша, управляя семьей железной рукой в цветастой кухонной ва­режке.

– С возвращением, – сказала она, целуя Эмму в щеку. – Расскажи, как отдохнула. Хорошо?

Когда они уходили, бар уже закрывался, причем Джанин шла впереди, заявив, что иначе мальчики не тронутся с места. Хотя Пит весь вечер шептал Эмме на ухо, как он со­скучился и что он сделает с ней, как только они попадут домой, ей едва удалось выволочь его из бара.

– Я свалюсь, если не доберусь до койки, – призналась Джанин, стоя в вестибюле и дожидаясь, когда мужчины про­берутся через толпу. – Вчера был такой сумасшедший день, Эм! Сестра Майка крестила своего ребенка, и мероприятие переросло в настоящую вечеринку.

Эмма замерла. Еще один ребенок! Господи, никуда от них не деться…

– Меня совершенно замучила мамаша Майка. Она в полном восторге от того, что впервые стала бабушкой, и те­перь постоянно намекает о ребенке нам с Майком. – Джа­нин хмыкнула, не замечая, как притихла Эмма. Она поры­лась в сумке и вытащила фотографию улыбающегося младен­ца с огромными глазами, но совершенно лысого.

Эмма взяла фото и сказала все, что говорят в подобных случаях. «Какой прелестный ребенок, – подумала она, едва сдерживая слезы. – Господи, ну почему это не мой ребе­нок?!»

– Детеныш очаровательный, не пойми меня неправиль­но, но, боже, сколько же с ним хлопот! – продолжала Джа­нин. – Ему всего два месяца, и, чтобы взять его куда-нибудь с собой, приходится тащить груду всяких бутылок, пампер­сов, колясок… Убирайся! – неожиданно крикнула она, пото­му что Майк добрался до них и обхватил ее сзади. – Я-то ду­мала, что ты после сегодняшней игры не будешь годиться ни на какие шалости, – засмеялась она.

– Почему бы ему не годиться? – возразил Пит, усмеха­ясь. – Он плохо подавал, дважды пропустил мяч, а в конце вообще едва не заснул. Он сберег кучу энергии!

Они взяли такси и разъехались в разные стороны, догово­рившись созвониться на неделе. Эмма понимала, что была слишком молчаливой по дороге домой, но ничего не могла с этим поделать. Рассказ Джанин испортил ей весь вечер. Еще у кого-то ребенок! Сестра Майка была лет на пять моло­же Эммы. Наверное, такое же чувство испытывают женщи­ны, чьи младшие сестры выходят замуж раньше их. Вот она бездетна, а женщины моложе ее рожают детей, как кролики!

Дома Эмма медленно поднялась в спальню и очень уди­вилась, когда Пит не отправился в ванную комнату чистить зубы, а повалил ее на кровать и начал страстно целовать.

«Нет, он тут ни при чем», – печально подумала она, позво­ляя ему расстегнуть ее блузку. Он говорил ей, что обожает ее, но слова отскакивали от нее.

А ведь как у них все было замечательно вначале! Особого опыта не было ни у того, ни у другого, и все равно они чувст­вовали себя как рыбы в воде. Ее сестра Кирстен тайком пода­рила им на помолвку книжку «Радости секса», и они прошту­дировали ее от корки до корки, хотя некоторые особо слож­ные позиции им так и не дались.

Но теперь все изменилось. Эмма уже больше не покупа­ла клубнику или шоколадные батончики для сексуальных игр, давно не доставала массажное масло. Все в постели те­перь было подчинено одной цели – зачать ребенка. Каза­лось, Пит не замечал перемены. Он по-прежнему получал удовольствие и старался доставить удовольствие Эмме. Но он не догадывался, что моменты страсти, которые раньше до­ставляли ей такое наслаждение, уже не уносили ее в мир блаженства…

В воскресенье утром Эмма позвонила Лиони. Она не по­нимала, почему ей вдруг захотелось поговорить с Лиони, но вот захотелось, и все. Было в Лиони что-то успокаивающее, к тому же она знала о страстном желании Эммы завести ре­бенка. С ней можно было говорить откровенно.

– Эмма! – радостно воскликнула Лиони. – Как ты там, дорогая?

Эмма вздохнула и всхлипнула:

– Ужасно, Лиони! Я из-за этого и звоню. Я совсем рас­клеилась, ты уж извини. Ладно, не хочу тебя напрягать…

Лиони перебила ее:

– Не смей вешать трубку! Совсем с ума соскочила? Всег­да печально возвращаться домой и обнаруживать, что там все, как было. Почему-то надеешься, что за время отсутствия все изменилось. Ты все про ребенка?

– Да.

– Что ты сегодня делаешь?

Эмма покачала головой, но потом сообразила, что Лиони не может ее видеть, и сказала:

– Не знаю. Вроде ничего. Конечно, надо бы заняться уборкой и стиркой…

– Так вы с Питом ничего не планировали? Ладно. Как ты думаешь, он станет возражать, если я тебя на часок украду?

– Нет.

– Тогда договорились! – твердо заявила Лиони. – По­звоню Ханне и узнаю, свободна ли она. Потом сяду в машину и через час буду у тебя. О'кей?

– О'кей, – согласилась Эмма дрожащим голосом.

– Подожди минуту, я тебе перезвоню. Ханна сняла трубку только на пятый звонок.

– Пылесосила, – объяснила она. – Я с восьми утра за­нимаюсь уборкой. Убрала кухню, везде вычистила и перести­рала кучу тряпок.

Лиони ухмыльнулась.

– Может, теперь приедешь ко мне и займешься моим домом? – пошутила она. – Я всего-навсего погуляла с Пенни и поразмышляла, не распаковать ли чемодан. Эмма звонила, она в жутком настроении. Предлагаю встретиться через час и выпить кофе. Ты как?

– Вы можете приехать сюда, – предложила Ханна. – У меня уже чисто. Привезите какое-нибудь печенье, а я включу кофеварку.

Лиони записала, как ехать, затем позвонила Эмме и дого­ворилась встретиться у Ханны через час.

– Пит, милый, я уйду на пару часов! – крикнула Эмма мужу, который на кухне читал воскресные газеты. – Я долж­на вернуть Лиони книгу, так что мы встретимся и выпьем кофе.

Ей не хотелось говорить, что она встречается с подруга­ми, потому что ей нужна моральная поддержка. Казалось предательством искать поддержки у подруг, а не у Пита, но она не решалась рассказать ему, что чувствует. Пока не решалась.

Квартира Ханны в точности напоминала хозяйку. Эле­гантная, все на своем месте. Радостно обнявшись, Эмма и Лиони занялись осмотром квартиры, придя в восторг от со­временного камина, на котором стояли толстые кремовые свечи в железных кованых подсвечниках, и от коллекции кактусов в большом горшке на стеклянном кофейном столи­ке. Стены были увешаны прекрасными черно-белыми фото­графиями городских улиц, но среди них, как заметила Лиони, не нашлось места ни для одной семейной фотогра­фии. Как будто Ханна развелась со своим прошлым.

– Вы уж простите меня насчет кофе, – в пятый раз изви­нилась Ханна, входя в комнату с тремя большими желтыми керамическими чашками и блюдцами.

Она пришла в ужас, когда обнаружила, что у нее есть только растворимый кофе. Сама она его предпочитала, но знала, что невежливо предлагать гостям растворимый кофе, так в приличном обществе не делают. Ханна всегда ощущала недостаток воспитания, когда принимала гостей, – не знала, как правильно держать вилку или как представлять людей друг другу. Ей хотелось делать все это правильно и автомати­чески, а не бояться постоянно попасть впросак.

– Перестань суетиться, – отмахнулась от нее Лиони. – Мы все выросли далеко не на кофе в зернах. Я никогда его дома не покупаю, иначе давно бы разорилась.

– Растворимый вполне годится, – поддержала ее Эмма. – У тебя такая прелестная квартира! Я бы никогда не сумела сшить такие занавески.

– А мне нет смысла и пытаться, – засмеялась Лиони, – Пении стащила бы их на пол в первую же неделю, потому что любит прятаться за занавесками и дуться. Наверное, она и сейчас там на меня сердится. Она была в восторге, когда я вчера приехала, и ни на минуту не выпускала меня из виду все утро – боялась, что я снова ее брошу. А когда я надела пальто, она завыла.

– А как бедняжка Клевер? – спросила Ханна. – Трав­мирована всем этим кошачьим царством?

Лиони виновато кивнула:

– Как только я привезла ее домой, она рванула в комнату Дэнни и до сих пор оттуда не выходила. Наверное, сидит под одеялом, дрожит и боится высунуть нос. А вот Герман в по­рядке. Маминым кошкам не удалось его терроризировать. Он даже потолстел.

Эмма засмеялась.

– Думаю, Пит питался так же, как Герман, – сказала она. – Всю неделю ел чипсы и пиццу и прибавил несколько фунтов. Вчера вечером в пабе его все дразнили. – Она по­мрачнела и повернулась к Лиони: – Вот почему я вела себя как последняя идиотка, когда говорила с тобой по телефону. Не из-за Пита, конечно… – Она вздохнула. – Мы там были с друзьями, и Джанни начала рассказывать о сестре Майка, у которой маленький ребенок. Вот я и рассыпалась на части. Глупо, правда?

Она отпила глоток горячего кофе и в который раз удиви­лась, что так спокойно говорит с ними об этом. Ханна и Лиони понимали ее и умели как-то приободрить.

– Ничего тут нет глупого, – мягко сказала Ханна. – Я так же себя вела, когда Гарри сбежал. То все вроде ничего, я веду себя нормально, но вдруг замечу кого-нибудь в та­кой же куртке, как у Гарри, – и все, пошла вразнос. Даже стала придумывать, что скажу ему, когда снова увижу, и где найти бейсбольную биту, чтобы поприветствовать его как следует.

Эмма улыбнулась.

– Я тоже фантазирую по поводу детей, – призналась она. – Например, представляю себе, что еду в машине, а на заднем сиденье сидит моя дочка. Я оборачиваюсь и говорю ей, что мы будем делать. Ну, например: «Мама поведет тебя в магазин и купит красивое платье, а потом мы пойдем к пруду и посмотрим на уток». – Она никому раньше об этом не рас­сказывала.

Лиони ласково коснулась ее руки.

– Ты можешь рассказывать нам все, Эм, – сказала она, будто догадалась, о чем думала Эмма. – Друзья для этого и существуют.

Эмма кивнула.

– Я знаю. Замечательно, верно?

Час превратился в полтора, потребовался еще кофе, и Эмма сказала, что заварит его сама.

– Если мы станем настоящими друзьями, то неправиль­но будет разрешать тебе за нами ухаживать, как за гостями – заявила она Ханне. – Господи, – воскликнула она через минуту, – у тебя идеальная чистота на кухне! Ты увере­на, что не родственница моей матушки? Она бы тебя обожала.

Ханна поставила диск Гарри Конника-младшего, и они с удовольствием слушали его мягкий голос, доедая круасса­ны, принесенные Лиони.

– Он просто прелесть, – заметила Эмма.

– Да, вот только имя все портит, – засмеялась Ханна. – Впрочем, я теперь даже темноволосых мужчин обхожу сторо­ной. Мой Гарри был брюнетом, так что я, пожалуй, переклю­чусь на блондинов.

– И каким же должен быть этот блондин? – заинтересо­валась Лиони. – Опиши нам мужчину твоей мечты.

Ханна поджала ноги и поудобнее устроилась в кресле.

– Высокий, потому что я люблю носить высокие каблуки и ненавижу мужчин ниже меня ростом. Разумеется, накачан­ный, с голубыми глазами – вроде твоих, Лиони. Пусть смот­рит пронзительными голубыми глазами прямо мне в душу! Крепкий, с красивыми руками, которые бы ласкали меня всюду. Золотистая кожа и такие же волосы…

– Ты говоришь о Роберте Редфорде, – предупредила Лиони, – а он принадлежит мне. Если появится на твоем по­роге, даже не думай к нему прикасаться. Иначе нашей друж­бе конец.

– Ты должна придумать своего мужчину, нечего копиро­вать моего, – возразила Ханна.

– Ладно, ладно. – Лиони понравилась игра. Она сама давно в нее играла, представляя себе мужчину, который спа­сет ее от одиночества. – Извини, Ханна, что повторяю твои слова, но мой тоже должен быть высоким и сильным. Иначе он не сможет перенести меня через порог, не повредив чего-нибудь важного. – Она хихикнула. – А все его важные части должны быть в идеальном рабочем состоянии! Что еще? Ему должно быть больше сорока, и, для разнообразия, пусть будет брюнетом. Только виски седые – это очень сексуаль­но. Так и представляю, как запускаю пальцы в эти седые во­лосы…

– Ну а глаза? – поинтересовалась Ханна.

– Темные. И подбородок, как у Кирка Дугласа.

– Это какой же? – удивилась Эмма.

– С ямочкой, – ответила Лиони. – Я в детстве смотрела все эти старые фильмы и была просто без ума от Кирка. В одной картине он играл пирата, так я несколько месяцев во­ображала себя его подружкой. Да, еще денег у него должно быть, как грязи, и он должен любить детей, животных и жен­щин, которые не способны соблюдать диету. Твоя очередь, Эмма.

Эмма робко улыбнулась:

– Я знаю, вы считаете меня дурочкой, но Пит – мужчи­на моей мечты. Он не слишком высок и мускулист, но в хо­рошей форме. И он лысеет, но я его обожаю. Он то, что мне надо.

Ханна и Лиони тепло улыбнулись.

– Это замечательно, – сказала Ханна.

– Настоящая любовь, – добавила Лиони. – Знаешь, тебе крупно повезло.

7

Ханна весь день пребывала в прекрасном настроении, пока вечером не встретила почтальона у своих дверей. Нет, он не сказал ей ничего грубого, не спросил, не ушла ли она в монастырь, как было однажды, когда он увидел ее в стро­гом сером костюме. Он просто сунул в дверь письмо – и ис­портил ей весь вечер.

Прерывистый почерк Гарри невозможно было не узнать. Они всегда шутили, что он так и не научился соединят!, буквы. Ха! Сейчас это уже не казалось ей забавным. Пред­ставьте себе тридцатишестилетнего мужика, который не умеет нормально писать! Ханна бросила письмо на стол м холле и потрясла волосами, чтобы избавиться от капель на­чинающегося дождя. Надо же, какая досада! День так хорошо начинался…

На свою новую работу в фирме «Дуайер, Дуайер и Джеймс» она приехала очень рано и немного посидела в ма­шине, стараясь выровнять дыхание. Внезапно кто-то посту­чал в окно, и Ханна чуть не подскочила от неожиданности. Стекло запотело, и Ханна машинально протерла его, чтобы посмотреть, кто там ее беспокоит. Ей улыбалась незнакомая женщина средних лет, вполне безобидная с виду. Хороший плащ, приятное лицо, жемчужное ожерелье на розовой блуз­ке, но все равно незнакомка. Ханна опустила стекло.

– Да?

– Вы, вероятно, Ханна? Я Джиллиан из «Дуайер, Дуайер и Джеймс». Я видела, как вы подъехали, и подумала, что вы не знаете, можно ли здесь парковаться. Так вот, можно.

– Вы очень добры, – вежливо ответила Ханна, вылезая из машины и думая, что люди в офисе не слишком заняты, если они высматривают в окошко новичков.

– У вас был такой задумчивый вид… – сказала женщина. , – Просто решала, где припарковаться, – соврала Ханна.

Она не собиралась рассказывать этой женщине, что ни­когда не задумывается, где поставить машину, и сидела так только потому, что нервничала перед первым рабочим днем на новом месте. Сослуживцы не должны ничего знать о ее личной жизни, тем более о том, что она успокаивает нервы с помощью упражнений йоги. Для них она собранная и всегда спокойная мисс Кэмпбелл.

Через два часа Ханна уже знала, что Джиллиан работает и приемной с незапамятных времен и еще время от времени помогает старшему мистеру Дуайеру – мужчине с добрым лицом, которого можно было видеть сквозь стекло читающим утренние газеты. Ханна также узнала, что в женском туалете проблемы с вентиляцией, что молодой Стив Шоу начнет с ней заигрывать, как только ее увидит, хотя он недавно вернулся на работу после медового месяца, и что Донна Нельсон, недавно нанятая на работу старшим агентом, – мать-одиночка. «Хотя на вид она вполне приличная девушка», – фыркнула Джиллиан, как будто невозможно одновременно быть приличной девушкой и одинокой матерью. Ханна про­молчала.

У Джиллиан были свои проблемы.

– Мой хиромант не советует мне работать, но что мне делать дома? – щебетала она.

Ханне так и хотелось предложить Джиллиан сотрудничать с газетной колонкой «Сплетни». Уже через несколько минут она узнала, что мужа ее зовут Леонард, что у нее есть сын и отвратительная невестка, а еще волнистый попугайчик по имени Клементина, хотя он мальчик. Между тем подразумевалось, что Джиллиан посвятит Ханну во все тонкости работы приемной, так что она предпочла бы узнать побольше о клиентах и о том, какие разделы находятся в ведении определенных агентов, а не о том, какой умный Клементина и что он творит со своим зеркалом. Хуже того: вскоре стало ясно, что Джиллиан, поведав так много о себе, ждет ответных откровений.

Ханна за все утро не сказала о себе ни слова, невзирая на упорные попытки Джиллиан. Не призналась она также, что работать собирается менеджером, но попросила разрешения начать с приемной, чтобы познакомиться со всеми стадиями работы. Судя по тому, как Джиллиан гордилась своей работой в качестве помощницы мистера Дуайера, она вряд ли возрадуется, узнав, что Ханна стоит выше ее по служебной лестнице. А узнает она об этом очень скоро.

– Вы замужем? Или, может быть, помолвлены? – спросила Джиллиан.

Глазенки ее сверкали, жемчужные серьги поблескивали на свету. «Настоящий монстр», – решила Ханна. Монстр, собирающий рассказы о человеческих бедах, которому нужна история Ханны, чтобы увеличить свою коллекцию скальпов.

Но Ханна не зря росла в отдаленном западном районе, где дурные сплетни были смыслом жизни доброй половины населения.

– Ни то, ни другое, – резко ответила она и смотрела на Джиллиан, не отводя взгляда добрые тридцать секунд, пока Джиллиан смущенно не отвернулась. И тогда Ханна привет­ливо предложила: – Давайте я вскипячу чай.

Ей было важно не сделать из Джиллиан врага. Достаточ­но, чтобы она знала, что Ханна не собирается подробно рас­сказывать о своей личной жизни всем, кто согласится слу­шать.

Дэвид Джеймс, который проводил интервью с Ханной, появился перед самым обедом.

– Вообще-то он работает в главном офисе на Даудсон-стрит, – сообщила Джиллиан, завидев в окно «Ягуар» мисте­ра Джеймса. – Но все равно заходит сюда время от времени.

«Ему бы бывать здесь почаще», – подумала Ханна, огля­дывая довольно убогое помещение, которое не шло ни в какое сравнение с роскошными и стильными кабинетами на Даудсон-стрит. Этот филиал выглядел так, будто кто-то решил вспомнить, какими офисы были в семидесятых. Адрес был престижным, но сам офис дышал на ладан.

Под аккомпанемент монологов Джиллиан Ханна раз­мышляла, а не совершила ли она чудовищную ошибку, оста­вив свою приятную работу ради этого места. «Дуайер, Дуайер и Джеймс» были большой и влиятельной фирмой, поэтому она считала, что делает шаг наверх. Но этот филиал напоми­нал контору, которую забыло время.

Дэвид Джеймс, высокий, мощный, властный, при появ­лении которого все замолчали, пожал Ханне руку и пригла­сил в свой кабинет. Он бросил плащ на спинку кресла и снял пиджак, обнаружив широкие плечи, обтянутые голубой фран­цузской рубашкой. Ханна отметила про себя, что он очень даже привлекателен. Во время интервью она не обратила на это внимания: слишком нервничала. Было что-то очень при­ятное в его широком лице и гладких волосах с проседью. Ханна подумала, что ему лет сорок с небольшим, хотя мор­щинки у глаз его здорово старили. Одет идеально и дорого, но выглядит так, как будто будет чувствовать себя в своей та­релке и в каком-нибудь захолустье с топором в руках. По цвету лица можно заключить, что он много бывает на свежем воздухе. И еще: с ним явно было лучше не связываться.

– Вы уже говорили с Артуром Дуайером, моим партне­ром? – спросил он, усаживаясь в большое кресло, и начал проглядывать бумаги, не поднимая на нее глаз.

– Пока нет. Джиллиан знакомит меня с делами, – отве­тила Ханна.

Дэвид понимающе взглянул на нее.

– Ах, Джиллиан… Да, конечно, – пробормотал он. – Не стоило нагружать ее сразу двумя работами. Именно поэтому я и нанял вас. Уверен, вы ужаснулись, придя сюда и сравнив это место с отелем «Триумф».

Именно так Ханна и думала, но она была достаточно умна, чтобы не признаться в этом. На ее лице ничего не от­разилось.

– Это наше самое первое помещение, и прошло уже де­сять лет, как я отсюда переехал, – сообщил он.

Ханна удивилась. Из слов Джиллиан она сделала вывод, что мистер Джеймс переехал всего полгода назад.

– Мой племянник Майкл открыл еще один офис и в ос­новном работает там. У меня тоже не было времени заняться этим филиалом. Стало еще хуже, когда скончался другой мистер Дуайер. Здесь требуется все менять, вот я и решил, что нам понадобится хороший менеджер. Мне нужен чело­век, который поладит со старыми работниками и сработается с новыми. Так что я очень надеюсь на вас, Ханна.

– В чем же будут состоять мои непосредственные обя­занности?

– Видите ли, у нас никогда раньше не было менеджера в офисе. Джиллиан кое-как справлялась, но дела шли ни шатко ни валко. Нам нужен толковый работник, который все наладит, напечатает брошюры для аукционов и так далее. Кроме того, чтобы ничего не случилось, нам требуется всегда знать, где в данный момент находится тот или иной агент. Когда ваши люди самостоятельно показывают дома, вы по­стоянно должны думать об их безопасности. Я хочу, чтобы с агентами-женщинами связь поддерживалась каждый час. В общем же, я уверен, вам все эти задачи по силам.

– Спасибо, – коротко ответила Ханна.

– А теперь, пожалуйста, если вернулась Донна Нельсон, пришлите ее сюда. Мне нужно с ней поговорить.

Ханна порадовалась, что ей придется работать непосред­ственно с Дэвидом Джеймсом. Судя по всему, он был пря­мым и решительным человеком, не склонным к болтовне. Именно с такими людьми Ханна любила работать.

Джиллиан умирала от любопытства.

– Правда мистер Джеймс душка? – вздохнула она. – Он недавно развелся и все никак этого не переживет. То есть иногда с кем-то встречается, но ничего серьезного. Мне ка­жется, он очень одинок, вы этого не почувствовали?

Ханна почувствовала только одно: Джиллиан с радостью даст пинка и бедному муженьку Леонарду, и талантливому Клементине, если ей подвернется возможность утешить мис­тера Джеймса каким-нибудь неплатоническим образом.

К концу дня Ханна познакомилась со всеми агентами филиала. Ей больше всех понравилась Донна Нельсон. Ши­карная деловая женщина с модной прической, в строгом синем костюме, она явно опасалась Джиллиан и скупо улыб­нулась Ханне. В улыбке ясно читалось: «Она говорила вам обо мне, верно?»

Ханна тепло улыбнулась в ответ и сказала:

– Наверное, нам надо будет поговорить где-нибудь на неделе. Я хочу знать, как у вас тут налажена система теле­фонных звонков.

– Это было бы замечательно, – согласилась довольная Донна. Очевидно, ей до смерти надоела резкая манера Джил­лиан отвечать по телефону, и она порадовалась, что появился человек, способный ответить на звонок, предварительно не откусив нос звонящему.

Между тем Ханна уже поняла, что дела в филиале идут неважно. К тому же ледяной голос Джиллиан наверняка за­ставлял потенциальных клиентов искать себе других агентов. Особенно резкий ответ получил клиент, которому нужна была Донна.

– Когда у нее будет время, она вам перезвонит, – бурк­нула Джиллиан и, повесив трубку, неодобрительно замети­ла: – Личный звонок.

Ханна промолчала, но поклялась, что, когда она займется офисом, все пойдет по-другому. Ни одна ее секретарша не позволит себе грубить по телефону.

Перед уходом из филиала Дэвид Джеймс ненадолго оста­новился около нее.

– Ну как, входите в курс? – спросил он.

Ханна спиной почувствовала, как выпрямилась Джилли­ан, надеясь, что и ее заметят.

– Все хорошо. Думаю, за несколько дней я во всем разбе­русь, хотя с таким коммутатором очень легко пропустить звонки. Тот, что стоит в «Триумфе», значительно современ­нее и лучше, – честно добавила она.

Она заметила, что Джиллиан едва не потеряла сознание от шока: новенькая позволяет себе говорить такие вещи хо­зяину! Но Дэвид Джеймс лишь кивнул.

– Я поговорю об этом, – пообещал он. – До свидания. – Вы смелая женщина, должна я вам сказать! – фыркну­ла Джиллиан, когда он ушел. – Мистер Джеймс не любит, когда его беспокоят по таким мелочам.

Ханна только пожала плечами.

Домой она ехала довольная, уверенная, что справится с новой работой. И теперь этот чертов Гарри испортил ей все настроение!

Повесив пальто на вешалку, она вошла в гостиную и рас­печатала конверт.


Дорогая Ханна!

Как делишки, детка? Надеюсь, ты уже подмяла под себя весь гостиничный бизнес в Дублине. Я ведь тебя знаю.

Я все еще брожу по Латинской Америке. Только что провел пару недель в Б.А. (это Буэнос-Айрес, девочка).


– Девочка! – прорычала Ханна. Как он смеет называть ее девочкой?


Я путешествую с несколькими ребятами, и мы собираемся пробыть здесь еще месяц, прежде чем отправимся в Чили…


Ханна читала строчку за строчкой пустой болтовни – все полная чепуха, ничего личного, ни намека на то, с чего это он вдруг написал ей через год. Ей не нужны были от него ни­какие письма. По крайней мере, сейчас. В первые месяцы после его побега она все бы отдала, лишь бы что-нибудь уз­нать о нем. Хотя бы открытка, телефонный звонок, несколь­ко слов – скучаю, жалею, что уехал… Если бы он тогда по­звонил и позвал ее к себе, она бы все бросила и села бы в первый самолет на Рио-де-Жанейро. Не имело значения, что она сама выкинула его из квартиры, когда он заявил, что уез­жает, неважно, что она обозвала его слизняком, который бо­ится взять на себя обязательства, и заявила, что никогда не захочет его видеть. Она слишком по нему скучала.

Впервые в жизни Ханна обнаружила, что, если ты кого-нибудь очень сильно любишь и тоскуешь по нему так, что просыпаешься среди ночи, выкрикивая его имя, ты все равно мечтаешь, чтобы этот человек вернулся, и плевать на то, что он сделал или сказал.

Ханна даже не дочитала письмо до конца, сложила его и сунула в ящик стола. Она не хотела думать о Гарри. Она даже не хотела вспоминать, как он выглядит…

Одиннадцать лет назад он был весьма привлекателен – эдакий вечный студент. Темные волосы спускались до ворот­ника, а в дождь бурно вились, уголки бледно-голубых глаз были слегка опущены, придавая ему потерянный вид, по­движный рот умел хитро улыбаться. Он всегда носил про­сторные куртки и мешковатые брюки, которые казались двумя размерами больше, чем требовалось. Но все это были составляющие его шарма. Маленький мальчик, которого каждой женщине хотелось прижать к груди.

Ханна была ему матерью долгих десять лет – с того пер­вого дня, когда он в «Макдоналдсе» облил ее чистую форму продавщицы косметики молочным коктейлем с клубникой.

– О господи, простите, пожалуйста! Давайте я вам помо­гу… – бормотал он с выражением невинного сожаления на лице, пока они оба таращились на остатки молочного кок­тейля, стекающего с Ханны на пол.

И она пошла с ним к туалетам, даже не подумав, что идет с незнакомцем, не удивившись, когда он вслед за ней вошел в женский туалет и попытался с помощью туалетной бумаги стереть следы коктейля.

Конечно, ей не следовало соглашаться выпить с ним в тот же вечер. Но Ханна, настоящая дочь своей матери, даже в двадцать семь лет была слишком наивна, и на нее произвело неизгладимое впечатление то, что он работает в «Ивнинг пресс». Дома, в Коннемаре семейство Кэмпбелл читало только две газеты: местную «Уэстерн пипл» и «Санди пресс». Она видела, как мать подкладывала газеты в гнезда несушкам или стелила их перед дверью, чтобы мужчины после работы не пачкали пол. Но чтобы встречаться с кем-то из газету?

Разумеется, когда мать Ханны увидела Гарри, в восторг она не пришла, но было уже поздно, Ханна влюбилась и уже воображала, как идет рядом с ним по проходу в церкви в чем-то белом, улыбаясь для фотографии, которая потом по­явится в «Санди пресс». «Вместе в богатстве и бедности, вместе в беде и радости…» Ханне нравилась эта идея: в ней ощущалась стабильность.

Но Гарри жениться не собирался.

– Я свободный художник, Ханна, и ты всегда это знала. Мне казалось, что именно эта черта тебе во мне нравится, – заявил Гарри, пока она таращилась на него с отвисшей че­люстью, услышав, что он собрался в Латинскую Америку.


– Да, но до сих пор твое понятие свободного художника сводилось к музыкальным фестивалям, покупке альбомов Хендрикса и неоплате телефонных счетов до тех пор, пока нам не грозились отключить телефон! – крикнула она, когда наконец обрела голос.

Гарри пожал плечами.

– Я не становлюсь моложе, – сказал он. – Не хочу тра­тить свою жизнь впустую. Эта поездка – как раз то, что тре­буется. Я тут загниваю, Ханна. И ты тоже.

Тогда она схватила его кожаную куртку и выбросила ее за дверь.

– Уходи! – сказала она. – Уходи немедленно, не трать больше ни секунды твоего драгоценного времени зря. Мне жаль, что ты терял на меня время и загнивал.

С той поры она не видела его и ничего о нем не слышала. Он только на следующий день заглянул, когда она была на работе, и собрал свои вещи. Ханна пребывала в такой ярости, что немедленно переехала из той квартиры, которую она вместе снимали, в другую, поменьше и посимпатичнее, ку­пила себе новую кровать и диван. Она представить себе не могла, что будет спать на той же кровати, которую делила с этим ублюдком. Целый год она ничего о нем не знала – и те­перь, как гром среди ясного неба, это письмо.

Ханна выдвинула ящик стола и достала письмо. Два пос­ледних абзаца рассказали ей, зачем он, собственно, писал.

Уверен, ты недоумеваешь, зачем я пишу, Ханна. Но нельзя окончательно выбросить из жизни кого-то, с кем прожил де­сять лет.

– Еще как можно! – прошипела она.

Через несколько месяцев я возвращаюсь домой. Мне бы очень хотелось тебя увидеть. Благодаря Митчу я в курсе твоих дел. Он же дал мне твой адрес.

– Черт бы побрал Митча! – выругалась Ханна. Он был старым приятелем Гарри. Она как-то случайно столкнулась с ним в супермаркете и сказала ему, где живет.

Мне ужасно хочется тебя видеть, Ханна, хотя я не уверен, что ты разделяешь это желание. Я все понимаю, но надеюсь, что ты перестала сердиться.

Сердиться?! Не то слово! Правильнее сказать – сходить с ума от ярости.

Я часто думаю о тебе, вспоминаю, как нам хорошо было вместе, и надеюсь, что еще не все кончено. Если хочешь, мо­жешь связаться со мной по электронной почте. Пока. Гарри.

В конце письма имелся его электронный адрес, но Ханна еле на него взглянула. Она была вне себя от злости. Как он смеет?! Она только-только начала приводить свою жизнь в порядок, а он тут как тут, опять пытается пристроиться! Увидеть его снова? Да она скорее позволит вырезать себе ап­пендицит без анестезии!

В четверть девятого утра в офисе организации по работе с трудными детьми было пусто и тихо. Эмма вошла в свой ка­бинет и с удовольствием огляделась. Кабинет был малень­ким, совсем простым, но Эмма его обожала. Стены такого же спокойного лимонного цвета, как и во всей конторе, мебель светлого дерева, и куча роскошных растений на шкафах, ко­торым прекрасно жилось при естественном свете из боль­шого окна. На стенах – огромные плакаты с призывами для посетителей: ПРИСМАТРИВАЙТЕ ЗА ДЕТЬМИ – ВЫ МОЖЕТЕ ОКАЗАТЬСЯ ЕДИНСТВЕННЫМ, КТО В СО­СТОЯНИИ ПОМОЧЬ. Ниже – номер телефона их горячей линии.

Эмма взяла на себя организацию этой линии год назад и добилась того, чтобы она работала круглосуточно. Найти работников было трудно и дорого, но Эмма имела в своем распоряжении целую роту помощников, и когда однажды за­болели одновременно четверо, линия продолжала работать. Благодаря этой линии организация получила солидный грант от государства, и, поскольку о ней много писали в прессе, начали поступать пожертвования от частных лиц.

«Как странно, – подумала она, – вот у меня нет детей, а занимаюсь я в основном детьми».

Стол ее был девственно чист, только фотография Пита стояла в левом углу. Единственным доказательством ее дли­тельного отсутствия был переполненный поднос с входящей почтой.

– Хорошо отдохнули? – спросил Колин Малхолл. По­явившись вроде бы ниоткуда, он уселся на край стола и с лю­бопытством взглянул на нее.

Колину было лет двадцать с хвостиком, и он считался главным сплетником в конторе. У него вечно что-то случалось с компьютером, но, если вам вздумается узнать, почему новенькая из бухгалтерии каждый день появляется с красны­ми глазами, спросите Колина. Вот только Эмму сплетни никогда не интересовали. Воспитанная матерью, для которой сплетни были питательной средой, Эмма с детства возненавидела людей, получающих удовольствие от обливания гря­зью других. Если девушка из бухгалтерии имеет восемь лю­бовников, употребляет наркотики и не носит трусиков, Эмма не желала об этом знать.

– Не понимаю, зачем она работает в благотворительном учреждении, когда ее совершенно не интересуют нормаль­ные люди. Она, по-видимому, считает, что она выше нас, бедных, – туманно высказывался Колин об Эмме. – Мисс зазнайка с идеальным мужем и идеальной фигурой! Готов по­спорить, у нее есть своя тайна. Возможно, связь с боссом. Ее дверь всегда закрыта. – Он не любил Эмму еще и за то, что она занимала более высокую должность. Неудивительно, что при таких обстоятельствах Эмма старалась его по возмож­ности избегать. Но поскольку по своему служебному положению Эмма имела доступ к пикантной и закрытой информа­ции, Колин не оставлял попыток ее разговорить.

«Не может быть, – подозрительно подумала Эмма. – На этот раз он хочет что-то рассказать».

– Вы никогда не догадаетесь, – начал Колин, поправляя бабочку на ярко-желтой сорочке, которая делала его лицо еще более серым.

– Вы правы, не догадаюсь, – ответила Эмма. Колин слегка прищурился.

– Эдвард решил нанять еще одного менеджера для помощи с горячей линией. Он считает, что в последние дни нача­лись перебои.

– Это смешно! Все работает прекрасно, – выпалила Эмма. – Не верю, чтобы он принял такое решение, не посо­ветовавшись со мной. – Она внезапно сообразила, что наго­ворила слишком много, и прикусила язык. – Пожалуй, мне пора приниматься за дело, Колин. Надо избавиться от ско­пившейся за отпуск паутины.

– Ну, как Египет? – спросил Колин, понимая, что его выпроваживают, но не желая уходить. – Питу понравилось?

– Пит не ездил, Колин, – сказала Эмма. – Увидимся позже.

Оставив удивленного Колина переваривать эту неожи­данную информацию, Эмма принялась разбирать почту. По крайней мере, небольшие неприятности на работе помогут ей забыть о проблемах в ее личной жизни.

8

Со своего места за столиком недалеко от эскалатора Эмма увидела, как Кирстен пробирается сквозь толпу в тор­говом центре, и подумала, что выглядит она именно такой, какой на самом деле была: богатой, хорошенькой и абсолют­но уверенной в себе. Опоздала она всего на пятнадцать минут – своего рода рекорд. Вид у нее был потрясающий: волосы, на этот раз каштановые, прекрасно сочетались с ма­ленькой бежевой курточкой, надетой на белую футболку в обтяжку, и бледно-голубыми джинсами. Эмма знала, что сама она в таком наряде выглядела бы смешно. Ее знакомые всегда удивлялись, повстречавшись с Кирстен, – настолько разительно она отличалась от сестры.

– Никогда бы не догадался, что вы сестры! – восклицал очередной приятель, уставившись на ультрасовременную шикарную Кирстен, рядом с которой Эмма казалась бесцвет­ной и старомодной.

Впрочем, если оставить в стороне волосы, одежду и ма­кияж, сестры были очень похожи: у обеих одинаковые длин­ные носы, бледные в рыжих искорках глаза и тонкие губы. Однако на этом сходство кончалось. Самоуверенность Кирс­тен придавала ей особую прелесть, чего Эмме, по ее убежде­нию, никогда не удалось бы добиться.

Она дождалась, когда сестра оказалась на середине эска­латора, и принялась махать рукой, чтобы привлечь ее внима­ние. Кирстен заметила ее, медленно подошла, села рядом и принялась рыться в дорогой сумочке в поисках сигарет.

– Извини, что опоздала, – сказала она, как всегда при встрече. – Долго проговорила с одной дамой из комитета, никак не могла отделаться от старой грымзы. Я знала, что ты сядешь и закажешь кофе, если я буду опаздывать.

Она закурила и глубоко втянула дым. Эмма помимо соб­ственной воли посмотрела на нее с осуждением. Она любила сестру и огорчалась, что та курит.

– Ради бога, это совсем легкие сигареты, – заметила Кирстен. – В них почти нет никотина, один воздух, зато щеки будут впалые, как у Тины Тернер, если изо всех сил втягивать дым в себя. – Кирстен улыбнулась. – Кстати, такое сосание – неплохая практика для Патрика. Не то, что­бы в этом часто возникала необходимость… Видно, придется заказать виагру, а то дела совсем плохи.

– Ты ужасна! – пожурила Эмма. – Что бы подумал бед­ный Патрик, если бы узнал, какие гадости ты о нем гово­ришь? Он умер бы, если бы догадался, что мы обсуждаем вашу половую жизнь.

Ей нравился трудолюбивый Патрик, и она часто задумы­валась, как они с Кирстен умудрились прожить четыре года, не поубивав друг друга.

– Я только тебе рассказываю, Эм, – возразила Кирстен невинным тоном. – Мне надо с кем-то поговорить, а то у меня крыша поедет. У него только работа на уме, – пожало­валась она. – Никакой передышки. Мы теперь почти совсем не развлекаемся.

– Ну, ты тоже можешь вернуться на работу, – заметила Эмма более резко, чем хотела. – Тогда некогда будет ску­чать.

– Я не собираюсь работать – и точка, – нахмурилась Кирстен и притянула к себе Эммину чашку из-под кофе, чтобы использовать вместо пепельницы. – Мне не нужны деньги, да и вообще я не гожусь для работы, Эм. Ты же зна­ешь, как я ненавижу рано вставать, да еще когда на тебя орут, если опоздаешь… Кроме того, Патрику нравится, когда ужин на столе к его приходу домой.

– Кирстен, ты же не готовишь! Если бы не ужины из рес­торана, Патрик давно бы превратился в былинку.

– Перестань ворчать, – добродушно попросила Кирс­тен. – Ты будешь еще пить кофе, или пойдем по магазинам?

За кофе они обсудили свою задачу на сегодняшний день – купить подарок матери к дню рождения. В следую­щую среду ей исполнялось шестьдесят лет.

– Надо что-то особенное, – сказала Эмма. – Но я голо­ву сломала, так ничего и не придумала.

– Никогда не знаю, что ей купить. Ладно, пошли по­смотрим. – Кирстен затушила третью сигарету, встала и пошла к эскалатору. – Ей все труднее и труднее купить пода­рок. Я спросила ее, пользуется ли она пропуском в салон красоты, который я подарила ей на Рождество, а она спроси­ла: «Какой пропуск?» Мне иногда кажется, что у нее крыша едет.

Эмма неожиданно обернулась:

– Что ты сказала?

– Что у нее крыша едет. Правда, Эм! Перед вашим отъез­дом в Египет я говорила с ней по телефону, так она спросила, как чувствуют себя родители Патрика. Господи, да его отец два года назад умер! Как ты думаешь, она не пьет какое-ни­будь сильное лекарство? Наверняка. С нашим папочкой без транквилизаторов не проживешь…

Пока Кирстен болтала, Эмма наконец сформулировала мысль, которая мелькала у нее в голове уже несколько не­дель. У матери неладно с головой. То, что она постоянно впа­дала в панику во время круиза и так цеплялась за египетские деньги, уверенная, что ее надуют… Кроме того, мама часто ошибалась каютой, что сильно раздражало Джимми. И она все время что-то теряла – очки, нить разговора. Эмма пони­мала, что это ненормально.

– Думаю, ты права, – сказала она дрожащим голосом.

– Правда? – Кирстен с довольным видом поправила прическу. – Мне казалось, тебе я больше нравилась блон­динкой. А Патрик предпочитает этот цвет – говорит, он сек­суальный…

– Да нет, я о маме. Мне кажется, она сходит с ума. Ко­нечно, это ужасно звучит, но я имею в виду, что она все вре­мя путается и странно ведет себя. Похоже… – Эмма поколе­балась, не желая выговаривать это слово, – на старческое слабоумие.

– Не говори ерунды! – огрызнулась Кирстен. – Она для этого слишком молода. Это удел стариков, при чем здесь мама? Давай не будем об этом говорить, ладно?

Кирстен ненавидела неприятности и, будучи еще ребен­ком, часто просто игнорировала то, что ее расстраивало. На­пример, печальные результаты экзаменов или замечания учителей в дневнике о ее плохом поведении в классе.

– Извини, Кирстен, но мы должны об этом поговорить, – твердо сказала Эмма. – Молчание делу не поможет. Это все равно что иметь опухоль в груди и не идти к врачу, действуя по принципу: пока не вижу, ничего нет.

– Я бы пошла к врачу, – возразила Кирстен.

– И это говорит женщина, которая уже три года не была у зубного врача!

– Это совсем другое. Слушай, Эмма, у нас мало времени. Нужно что-то купить для мамы, а потом я хочу забежать в бутик «Манго» и посмотреть, нет ли у них чего новенького.

Эмма смирилась и последовала за сестрой. Если Кирстен что-то решила, спорить с ней было бесполезно. К тому же она скорее всего права. Слабоумие – удел очень старых людей.

Кирстен двинулась в отдел, где висели маленькие разме­ры, а Эмма повернула туда, где были выставлены длинные юбки, черные и серые, близнецы тех, что уже висели в ее шкафу. Не взяв ничего, она присоединилась к Кирстен, ко­торая уже выбрала две эластичные блузочки ядовито-розово­го цвета; по мнению Эммы, они годились только для восьми­летней девочки.

– Правда прелесть? – заметила Кирстен, переходя к дру­гому ряду, где висели брюки с серебряными швами.

– Примерь, – механически посоветовала Эмма. Именно так она поступала множество раз, когда они еще подростками ходили по магазинам. Ее роль заключалась в том, чтобы держать сумки и приносить новые размеры, пока Кирстен приводила в ярость очередь к примерочной, запершись там как минимум на полчаса.

– Да, пожалуй. Но надо еще что-нибудь взять. Нет смыс­ла раздеваться из-за пары брюк.

Пока Кирстен рылась в вещах, Эмма думала о матери. Жаль, что она, подобно сестре, не может выбросить из голо­вы все неприятные проблемы. С Анной-Мари явно что-то случилось. И Эмма очень надеялась, что это не старческое слабоумие. Кирстен права: мать слишком молода для такой болезни. Или нет?..

– Старая тетка Патти тоже будет? – простонала Кирс­тен, разглядывая список гостей на материн день рождения, составленный Эммой.

– Разумеется, – подтвердила Эмма, возвращаясь из кухни, где присматривала за гусем в духовке. Лицо ее рас – краснелось от жары и усилий. – Патти – единственная тетка отца, дожившая до сегодняшнего дня, и она помеша­лась бы, если бы ее не пригласили.

– Но ее же все терпеть не могут, – возразила Кирстен. – Если папаша желает пригласить ее к себе, это его дело. Не понимаю, почему мы все должны ее терпеть. Ты и так предо – ставила свой дом под эту вечеринку.

– Ну, конечно! – огрызнулась Эмма. Она была раздоса­дована: Кирстен появилась всего час назад с новой укладкой и явно не собиралась делать что-нибудь полезное. – И кому потом придется выслушивать всю ее ругань? Мне, вот кому! Этому конца не будет.

– Эмма, что ты такое говоришь?! Ты взрослая, это твой дом, и ты имеешь право пригласить того, кто тебе по душе, черт побери! Пусть отец устроит истерику – ради бога. Не обращай на него внимания. Я же не обращаю. – Кирстен провела ногтем по списку. – Моника и Тимми Магайр? Фу, он, как обычно, загонит бедного Патрика в угол и начнет спрашивать, что ему делать со своими акциями. Я посовето­вала Патрику в следующий раз потребовать гонорар.

– Тебе бы только советы другим давать! – огрызнулась Эмма, которая уже была сыта Кирстен по горло. Она вспоте­ла и устала. – Ты зачем сюда пришла? Помочь или еще раз доказать мне, что я никуда не гожусь?

Кирстен не обиделась.

– Не заводись, сестренка, – посоветовала она. – Ты злишься, потому что знаешь, что я права. Если ты в один прекрасный день не воспротивишься отцу, то можешь спо­койно возвращаться под родительский кров, ты и так у него под каблуком.

Эмма почувствовала, как гнев уходит. Глаза ее наполни­лись слезами. Гусь еще не прожарился, гости начнут соби­раться через час, а Пит, обещавший прийти пораньше, за­стрял с клиентом и вернется только – к семи.

– Легко тебе говорить, – возразила она, – ты всегда была его любимицей. Могла сказать отцу, чтобы он отвязал­ся, а он только улыбался. А меня он просто ненавидит. Я все делаю неправильно, так он считает. Мне ничего не надо, только немного уважения!

Она вытерла лицо ладонью, но слезы продолжали течь. Однако на Кирстен не действовали ни ярость, ни слезы. На­верное, поэтому она так легко справлялась с отцом.

– Он не ненавидит тебя, сестренка, – спокойно сказала она, не обращая внимания на слезы Эммы. – Просто он ху­лиган, а ты позволила ему сделать из тебя мальчика для битья. Я не могу тебе в этом помочь, Пит тоже. Ты сама должна справиться. Господи, Эмма, если ты можешь руково­дить целой конторой, ты наверняка способна справиться с отцом! Теперь скажи, что я должна делать. Тебе же пора под­няться наверх и привести себя в приличный вид, иначе Гор­гона Патти позволит себе пару оскорбительных замечаний насчет того, как ты распустилась, выйдя замуж.

Если вечеринка по поводу дня рождения что и доказала, так это безосновательность их подозрений насчет матери. Анна-Мари, улыбаясь, вплыла в дом в новых сережках.

– Правда прелесть? – кокетливо спросила она, отодви­гая прядь длинных светлых волос, свободно рассыпанных по ее плечам. – Мне подарил их ваш отец. – Она поцеловала Кирстен. – Кирстен, милочка, не знаю, что со мной случи­лось в тот день, но я нашла пропуск, который ты подарила мне на Рождество. Я знаю, что виновата, но я совсем о нем забыла, а теперь срок уже истек. И все равно приятно, что ты об этом подумала. А еще у меня теперь новые очки, в них спокойно можно читать. Привет, Эмма, дорогая. Как вкусно пахнет из кухни! Надеюсь, что это не гусь? Ты знаешь, тетя Патти говорит, что у нее от гуся несварение желудка с тех самых пор, как мы ели его на крестинах ее Рональда в 1957 году.

Эмма и Кирстен заговорщически переглянулись.

– Основательная причина, чтобы приготовить гуся, вер­но? – прошептала Кирстен.

Эмма с облегчением кивнула. Слава богу, с мамой все в порядке. Ясно, что она соображает нормально. Вряд ли бы она вспомнила, как подействовал на тетку гусь в 1957 году, если бы у нее крыша поехала.

Через полчаса все гости были в сборе, бродили по дому и болтали, а Эмма на кухне поспешно гладила салфетки, кото­рые только что достала из сушки. С мамой случился бы при­падок, предложи она гостям бумажные салфетки.

– Какая приятная столовая! – услышала она голос Мо­ники Магайр. – Мне нравятся эти картины, – добавила она, видимо, разглядывая репродукции Поля Кли, которые Эмма так любила.

– Ну, мне они не нравятся, – ворчливо заметил ее отец. – Но кто меня нынче слушает? Мы с Анной-Мари дали им деньги на первый взнос и рады были бы помочь с обстановкой, но вы же знаете эту молодежь, благодарность им не свойственна.

Эмма почувствовала холодную ярость. Как смеет он рас­сказывать посторонним, что дал им деньги на первый взнос?! Это их личная жизнь! Кроме того, ничего он им не давал. Они с Питом настояли, что берут деньги в долг, и с той поры каждый месяц вносят деньги на счет родителей. Но мимохо­дом рассказывать об этом соседям, как будто они с Питом – дети малые, на которых нельзя положиться… Ужасно, кош­мар какой-то! Ярость раздирала ее обычно такую миролюби­вую душу. Видит бог, она ненавидела этого человека!

9

Лиони была собой недовольна. Несмотря на несколько часов, проведенных с кистью в руках, результат был далек от идеала. Насмотревшись телепередач, Лиони решила, что сама может превратить свою простую кухню в экзотическое помещение по египетским мотивам. Но то, что с помощью кучи квалифицированных помощников делалось по телеви­зору за полчаса, потребовало от нее многочасовой работы с весьма плачевными результатами. После трех вечеров и цело­го воскресенья, проведенного по колено в грязных газетах под аккомпанемент скулящих за дверью обиженных живот­ных, кухня выглядела кошмарно.

– Немного переборщила, Лиони, – заметила ее добрая мама, появившаяся с цветами из собственного сада и пиро­гом, испеченным в честь возвращения детей.

– Я знаю, – вздохнула Лиони.

Она с ног до головы была покрыта краской и едва не па­дала от усталости. Придется как минимум час отмокать в ванне, чтобы смыть все это.

– Ну, а что ты делала сегодня, мама? – спросила Лиони и погладила шелковые уши Пенни, сидящей под столом. Со­бака, на которую во время покраски никто не обращал вни­мания, заурчала от удовольствия.

– Несколько часов провела над свадебным платьем доч­ки миссис Бирн. Эти дамы меня замучили. Стоит мне что-нибудь сделать, как они меняют свое мнение, и мне прихо­дится все спарывать. Миссис Бирн настаивает на своем при­сутствии, пока я тружусь над платьем, кошки все время бродят между ее ногами, поэтому она постоянно в шерсти. Мне то и дело приходится чистить ее платье.

Мать Лиони работала швеей, а после выхода на пенсию завела свое маленькое дело. Она была прекрасной портни­хой, так что ее гостиная была всегда полна потенциальными клиентками, желающими по дешевке сшить себе выходное или свадебное платье.

Клер достала сигареты и закурила.

– Я закончила в пять и сразу помчалась сюда. Давай я за­варю чай, или ты спешишь?

– Ты закончила в пять?! – Лиони вскочила со стула, со­образив, что это означает. – Сколько же сейчас? Я сняла часы, чтобы не испачкать, и была уверена, что сейчас около трех.

– Половина шестого.

– О господи, дети прилетают через час! – простонала Лиони. – Я никак не успею прибраться, переодеться и до­ехать до аэропорта.

– Зачем переодеваться, поезжай так, – внесла разумное предложение Клер.

– Ты с ума сошла! Мне так хотелось хорошо выглядеть, и чтобы в доме все было пристойно… – пробормотала Лиони, копаясь в газетах в поисках ключей.

– Они будут так рады тебя увидеть, что немного краски им не помешает. А я тут приготовлю для всех ужин, идет?

Уставшая от перелета через океан троица появилась с по­лучасовым опозданием, Дэнни катил перед собой тележку, набитую пластиковыми пакетами, рюкзаками и пухлыми че­моданами. Мел и Эбби, как и положено по моде, совсем не загорели, начитавшись журнальных статей о раке кожи. Дэнни, наоборот, был цвета красного дерева. На всех – но­вая одежда, из-за чего Лиони немедленно почувствовала себя виноватой. Их папаша наверняка решил, что они одеты, как оборванцы, и экипировал их во все новое с ног до головы. А она – плохая мать, тратит деньги на собственные развле­чения и не покупает детям нужных вещей. Она забыла, что три четверти своей одежды покупает в скупках. Матери долж­ны одейаться в рванье, а их отпрыски – носить одежду от лучших модельеров и кроссовки последней модели «Найк».

– Ты ни за что не догадаешься! – возбужденно взвизгну­ла Мел сразу же после того, как новые туалеты были одобре­ны и они уселись в машину.

– Ну да, – перебил Дэнни, – Мел завела себе бойфренда.

– Ничего подобного! – закричала Мел.

– Нет, завела, – настаивал Дэнни, больше напоминаю­щий четырнадцатилетних сестер-близнецов, чем девятнадца­тилетнего парня. Точнее, он напоминал Мел. Эбби, наобо­рот, так повзрослела, что казалось, ей скоро будет сорок.

– Неправда! И я не это собиралась сказать! – возмути­лась Мел.

– Прекратите! – вмешалась Лиони.

Она надеялась, что удастся отъехать хоть на милю от аэропорта, прежде чем они начнут свою обязательную ссору. Дэнни и Мел заводили друг друга с пол-оборота. Уж очень они были похожи. Зато Эбби была вся в отца – задумчивая и печальная. Полная противоположность брату и сестре. Лю­бимой фразой четырехлетней Мел было: я хочу мячик Дэн­ни, машинку Дэнни, стакан Дэнни и так далее. Она хотела все, что принадлежало брату. И он, хотя ему уже исполни­лось девять, был точно таким же. Любимый плюшевый мед­ведь Мел, без которого она отказывалась ложиться спать, од­нажды был спрятан Дэнни так ловко, что Лиони разыскала его только после трех ужасных бессонных ночей.

На этот раз спор закончился довольно быстро, потому что Дэнни надел наушники и занялся своим новым дискоме-ном. Лиони поежилась, подумав, сколько может стоить эта игрушка. Несколько сот долларов, не меньше. Рей не иначе как завел себе монетный двор!

– Так сказать ей? – прошептала Эбби Мел.

– Да. – Теперь Мел надулась. Самая красивая из детей Лиони, она даже дулась прелестно.

– Что сказать? – спросила Лиони, умирая от любопыт­ства.

– Это про папу… – начала Эбби.

Мел не смогла сдержаться и перебила ее.

– Он женится! – воскликнула она. – На Флисс. Она просто душка, на лыжах катается, и нас всех зимой пригласи­ли в Колорадо. И на свадьбу тоже. Она пообещала сшить нам платья. Я хочу коротенькое и высокие сапоги…

Мел заткнулась, получив от сестры толчок в бок.

– Я знаю, для тебя это неожиданность, мам, – сказала более тактичная Эбби. Она была мудрой не по годам и пони­мала, что вряд ли такие новости обрадуют мать.

«Неожиданность!» – подумала Лиони, пытаясь сосредо­точиться на дороге. Это еще слабо сказано. Рей снова женит­ся… Она не могла этого принять. Она сидит тут одна, ника­ких романов и перспектив, а он, который так был подавлен и расстроен, когда они расходились десять лет назад, влюбился и собирается жениться.

В горле образовался комок, и она порадовалась, что ря­дом с ней сидит Дэнни, ненаблюдательный Дэнни, который в данный момент к тому же погружен в музыку. Вниматель­ная Эбби наверняка бы заметила, что глаза матери наполни­лись слезами.

– Ну, – умудрилась она выговорить, – это замечатель­но. И когда же свадьба?

– В январе, – мечтательно сказала Мел, представив себе прозрачный шелк, чуть прикрывающий интимные места, длинные ноги в сапогах выше колена и инфаркты у всех по­жилых мужиков. – У семьи Флисс коттедж в Колорадо, вот они и задумали устроить зимнюю свадьбу на снегу. Ты толь­ко представь! Эта выскочка Дебора Мэлони сразу заткнется и перестанет хвастаться своими каникулами. Этой толстой корове кажется, что поездка во Францию – предел мечта­ний. Пусть поцелует меня в задницу!

– Мелани! – Лиони едва избежала столкновения с ли­хим водителем автобуса и бросила гневный взгляд на дочь в зеркало заднего обзора. – Если ты набралась такой лексики во время каникул, ты никуда больше не поедешь. В нашем доме не произносят скверных слов.

Мел отбросила с лица длинные темные волосы, намор­щила идеальный носик и пробормотала себе под нос:

– Остынь.

– Я слышала, – сурово сказала Лиони.

– Да ну, мам! – заныла Мел, решив не рисковать воз­можностью поехать на свадьбу. – Прости. Но это же не ругательство. В Бостоне люди постоянно так говорят. Вот в Ирландии, например, все постоянно говорят «блин» – и ничего. Все папины друзья думают, что мы даже говорим «супер-блин-маркет».

– Мел! – прошипела Эбби.

– Ничего подобного. Мы не произносим это слово по­стоянно, и я не желаю слышать его от тебя, поняла? – ог­рызнулась Лиони, удивляясь, почему воссоединение семьи прошло совсем не так, как она мечтала. Никаких объятий и «Мамочка, мы так скучали, мы никуда больше не поедем». Один ребенок за две недели стал американкой и ждет не до­ждется, когда можно будет снова увидеть возлюбленную отца, другой погружен в музыку, ему не до объятий. Только милая и добрая Эбби вроде бы рада оказаться дома.

– Расскажи мне о замечательном парне, с которым ты не встречалась, – попросила Лиони, пытаясь сменить тему.

Обе девочки захихикали.

– Его зовут Брэд, – охотно объяснила Эбби. – Ему шестнадцать, высокий, натуральный блондин, ездит на джи­пе. По уши влюбился в Мел. Он нас обеих приглашал на пиццу.

– Брэд, надо же… – протянула Лиони с фальшивой улыбкой, хотя на душе было неспокойно.

Шестнадцатилетний парень со своей собственной маши­ной встречается с ее маленькой девочкой! Мелани всего четыр­надцать – правда, довольно продвинутые четырнадцать, – но все равно только четырнадцать. Какого черта Рей думает? На нее могли напасть, изнасиловать, да все что угодно!

– Его родители – папины друзья, и мы очень рано вер­нулись, – добавила Эбби. – Папа сказал, что убьет Брэда, если мы задержимся больше чем на полтора часа, а пиццерия находится совсем рядом.

– Да мне он не особенно интересен, – небрежно замети­ла Мел. – Слишком инфантилен, на мой вкус.

– Ничего подобного! – возразила Эбби и добавила нере­шительно: – Он – просто прелесть.

«Мне бы хотелось, чтобы он влюбился в меня, а не в Мел», – таков был явный подтекст.

Лиони сразу стало жалко свою горячо любимую дочку, которая внешне была очень похожа на нее. Эбби не отлича­лась естественной прелестью сестры. Высокая и крупная, как мать, она обладала волосами такого же мышиного цвета, как у Лиони, пока она их не высветлила, и таким же круглым добродушным лицом, которое оживляли лишь необыкновен­но яркие глаза, тоже унаследованные у матери.

Лиони обожала дочку и умела разглядеть в ее лице и кра­соту, и силу характера. Но четырнадцатилетним девочкам плевать на силу характера, им хочется выглядеть потрясаю­щими красотками, как кинозвезды, чтобы мальчишки шта­белями ложились у их ног. У Мел это получалось, у Эбби нет. И мать ничего не могла здесь поделать. Как только машина остановилась возле дома, девочки выскочили из нее и кину­лись к своим любимым животным.

– Пенни! – хором закричали они, когда бабушка откры­ла дверь, и Пенни в полном восторге вырвалась наружу, как тигр из клетки.

Образовалась куча-мала, где каждый пытался покрепче обнять Пенни, чтобы доказать, что именно его она больше всех любит. Кловер, с типичным для кошек безразличием, Презрительно осмотрела всю эту возню, задрала хвост и гордо удалилась в сад.

– У нее не все дома от запаха краски, – шепнула мать Лиони.

Багаж небрежно бросили в холле, предоставив Лиони растаскивать его по разным комнатам.

– Мам! – возмутилась Мел, войдя в кухню, которая была белой в последний раз, когда она ее видела. – Что тут происходит?

– Оргия с Франсисом Бэконом, не иначе, – засмеялся Дэнни, войдя за сестрой в кухню и обозревая результаты сти­хийного бедствия, с которыми бабушка не успела справить­ся. – Ты тоже в этом участвовала, бабуля?

– Нет, и не дразните свою несчастную мать. Она пыта­лась сделать кухню повеселее, – заявила бабушка, направля­ясь к плите, где булькала курица, распространяя очень аппе­титный запах. – Ей нужно помочь привести все в порядок.

– Мне надо кое-кому позвонить, – тут же возвестила Мел и быстро ретировалась при намеке на возможность ис­портить свои замечательные ногти. Флисс перед отъездом сводила ее в парикмахерскую, и она не желала портить мани­кюр домашней работой, пока не посетит Дебору Мэлони, – своего главного врага, считающуюся одновременно и подру­гой.

– Мне тоже, – заявил Дэнни и исчез, будто его ветром сдуло, оставив мать, Эбби и бабушку стоять между банками с краской и рваными газетами.

– Я помогу, – миролюбиво сказала Эбби.

– Ничего, милая, мы поужинаем в гостиной, – решила Лиони, придя к выводу, что на тщательную уборку она сей­час не способна. Надо только собрать все газеты и на этом пока закончить. – Спасибо, что приготовила еду, – добави­ла она и поцеловала мать в щеку.

Они поели, держа тарелки на коленях. Дэнни завладел пультом управления и непрерывно переключал каналы, одновременно жадно поглощая курицу с рисом. «Вот ему отдых явно пошел на пользу», – с удовольствием подумала Лиони.

От этих мыслей ее отвлекли слова Мел.

– …Флисс очень милая, – шептала Мел бабушке, кото­рая с мудрым видом кивала и старалась не смотреть на дочь.

Лиони почувствовала, как горит лицо. Она сознавала, что мать ее жалеет, и чувствовала себя ужасно. Клер любила Рея и страшно горевала, когда они развелись.

– Не так уж много рыбы в море, когда начинаешь искать всерьез, Лиони, – мягко сказала она тогда дочери. – Вы лю­бите друг друга. Неужели нельзя жить, как жили, и не искать какой-то безумной страсти? Боюсь, ты очень пожалеешь.

«Прошло десять лет, подтвердивших, что она была пра­ва», – с горечью подумала Лиони. У Рея был целый ряд по­дружек, а теперь он к тому же собирался жениться, тогда как она, верящая в настоящую любовь, всего пару раз сбегала на свидания. Так можно опуститься до флирта с почтальоном.

Лиони притворилась, что смотрит телевизор, а сама при­слушивалась к тому, что говорила Мел.

– У папы очень хороший дом, но, конечно, когда мы все приезжаем, становится тесновато, хотя там полно ванных комнат, – говорила ее дочь, всю жизнь прожившая в малень­ких домиках с одной ванной комнатой и постоянной очере­дью у ее дверей. – Флисс хочет переделать одну спальню в гардеробную. У нее столько одежды!

«Да уж! – мысленно прорычала Лиони. – Наверняка ко­роткие юбчонки и кожаные вещи в обтяжку». Она представи­ла себе руководительницу группы поддержки со сверкающи­ми светлыми волосами и зубами, которые даже в детстве не злоупотребляли сладким. Или она деловая женщина, адво­кат, и ходит только в строгих костюмах?.. Внезапно Лиони опомнилась. Что с ней происходит? Она сама хотела рас­статься с Реем, сама затеяла весь этот мучительный процесс развода, почему же она сейчас ревнует его к этой потрясаю­щей Флисс? Он имеет право на личную жизнь. Она ведь его, по сути дела, оттолкнула, разве не так?

Кем надо быть, чтобы не желать Рею хоть немного счас­тья? Сукой, вот кем! Настоящей сукой. ^

В этот вечер Эбби ела очень мало, что было совсем на нее не похоже. Обычно она оставляла далеко позади свою сестру, которая клевала, как птичка. Сегодня же Эбби бессмысленно гоняла по тарелке кусок курицы.

– Ты хорошо себя чувствуешь? – забеспокоилась Лиони, глядя на дочь, сидящую рядом с бабушкой на диване.

Эбби слегка улыбнулась.

– Хорошо, мама, хорошо, – ответила она. – Просто есть не хочется.

– Не может быть, – фыркнул Дэнни.

Глаза Эбби сверкнули, но она промолчала. Лиони обод­ряюще ей улыбнулась и дала себе клятву прибить Дэнни, когда они останутся наедине. Он не сумеет без ошибки написать «чуткость» и уж точно не знает, что это слово значит!

Эбби молча унесла тарелки на кухню, а Мел тем време­нем копалась в красивой пластиковой сумке, какой Лиони раньше у нее не видела. Еще один подарок от любящего па­паши.

– Фотографии! – радостно возвестила Мел, выуживая из сумки несколько толстых конвертов. – Хочу поскорее пока­зать их тебе, мама.

Лиони сжала зубы. Ничего не поделаешь, придется при­твориться, что она получает удовольствие от просмотра фо­тографий очаровательной Флисс.

Все уселись на диван для просмотра драгоценных фото­графий. Первая пачка явно была работой Мел – на фото ни­чего нельзя было разобрать. Вторая оказалась получше.

– Это я снимал! – похвастался Дэнни.

После нескольких снимков девочек и Рея, который вы­глядел здоровым и загорелым, Лиони увидела Флисс.

– В этот день мы катались на пароме до виноградни­ков, – прокомментировала Мел, передавая фотографию ма­тери.

Лиони смотрела на нее в шоке. Вместо молодой, краси­вой девушки, какой она представляла себе Флисс, Лиони увидела женщину никак не моложе себя. Но на этом сходство заканчивалось. Флисс была такого же роста, как Рей. По-мальчишески коротко стриженные волосы, лицо без единой морщинки, как на рекламе увлажнителя «Ревлон» для тех, кому за сорок, и ноги до ушей, обтянутые линялыми джинса­ми. На каждом снимке она улыбалась, обнимая Рея, или сме­ялась, стоя рядом с Мел и Эбби, которая обычно боялась ка­меры. Даже Дэнни заставили попозировать на пароме – он стоял рядом с Флисс, а его длинные волосы развевались на ветру.

– Знаешь, она хорошенькая и очень умная. Работает юристом в папиной фирме, – доложила Мел, не замечая, что Лиони передает фотографии Клер механическими движения­ми робота. – Она превосходно одевается. Папа дразнит Флисс за то, что ее два года подряд выбирали юристом, оде­тым лучше всех в фирме.

Лиони понимала, что ей никогда не добиться таких успе­хов где бы то ни было, разве что шелковые блузки огромного размера и необъятные юбки вдруг станут haute couture.

– И что самое удивительное – она почти не пользуется косметикой! – в восторге добавила Мел, вбивая последний гвоздь в гроб матери. – Тушь и немного помады – вот и все. Только маникюр делает. В Америке все делают маникюр.

Лиони подумала о своей манере сильно краситься и о том, сколько времени она каждое утро проводит у зеркала. Она из дому не выйдет, не подведя глаза, не наложив тени и не нарумянив щек. Не говоря уже о туши и помаде.

Мел говорила о своей элегантной и красивой мачехе с такой гордостью, что Лиони невольно задумалась: а что же дочь думает о ней? Ведь ей, наверное, хочется иметь такую мать, как Флисс, а не размалеванную толстуху, которая гром­ко смеется даже над глупой шуткой, чтобы скрыть свою не­уверенность. Она попыталась посмотреть на себя глазами Мел: крупная, располневшая женщина, пытающаяся скрыть свою полноту за свободными развевающимися одеждами и которая слишком сильно красится, чтобы казаться интерес­ной…

– Сейчас начнется мой любимый сериал! – громко воз­вестила Клер. – Ты покажешь мне остальные фотографии завтра, Мел, я не могу пропустить эту серию. А пока пойди на кухню и вскипяти чайник. Я старая женщина, мои силы надо постоянно поддерживать. Не отказалась бы и от пече­нья.

Мел послушалась беспрекословно. «Все-таки в моей ма­тери есть что-то особенное», – с благодарностью подумала Лиони, обрадованная, что мучениям пришел конец. Если бы Лиони попросила сделать чай, Мел наверняка бы застонала и перепоручила это задание Эбби.

Сейчас же она послушно собрала свои фотографии и от­правилась на кухню, весело напевая.

– Смени канал, Дэнни! – резко приказала Клер.

Как ни странно, он мгновенно повиновался. Послыша­лись звуки музыкального сопровождения сериала, и Клер кивнула Лиони в знак солидарности. Лиони знала, что мать ни за что не заговорит о новой пассии Рея, если она не поин­тересуется ее мнением. Но она чувствует, как больно дочери, просто потому, что слишком хорошо ее знает.

Они просидели два часа перед телевизором, прежде чем Клер собралась уходить.

– На этой неделе мне предстоит сшить четыре платья для подружек невесты, так что встать придется пораньше, – сказала она, беря ключи из керамической вазы в холле.

Девочки вышли из своей комнаты и поцеловали ее на прощание. Дэнни проорал: «Пока!» – из кухни, где он мастерил себе бутерброд с сыром.

Клер напоследок обняла дочь.

– Позвони завтра, если захочешь поболтать, – сказала она, что на их тайном языке означало: звони, если нужно будет поплакаться в жилетку насчет Рея и Флисс.

После ее ухода Лиони побродила по гостиной, наводя по­рядок, и решила приняться за кухню. Но Мел оставила фото­графии на журнальном столике в гостиной, и они притягива­ли Лиони, как магнит. Ей хотелось посмотреть на них еще раз, убедиться, что Флисс и в самом деле так красива, строй­на и идеальна. Подобно человеку, сидящему на диете, кото­рый ни на секунду не может забыть о печенье, спрятанном в буфете, так и она не могла удержаться, чтобы снова не взгля­нуть на фотографии.

Надеясь, что Дэнни увлекся каким-то фильмом про по­лицейских и ничего не заметит, Лиони тихонько схватила фотографии и спряталась с ними в своей спальне. Верная Пенни последовала за ней и легла вместе с ней на кровать. Стыдясь себя, Лиони начала просматривать фотографии, стараясь не перепутать: вдруг Мел помнит, в каком порядке они сложены.

В пачках оказалось множество фотографий Флисс – куда больше, чем Мел успела показать. Один снимок был сделан, по всей вероятности, в каком-то модном ресторане. Мел си­дела рядом с Флисс, на ней была блестящая, вполне взрослая блузка, которую Лиони никогда не видела. Эбби в белой ру­башке выглядела как обычно, но Рея невозможно было уз­нать. Он так же сверкал, как блузка Мел! На следующей фо­тографии Рей и Флисс были сняты крупным планом, ц Лио­ни поняла, что никогда не видела у него такого оживленного лица. И он выглядел счастливым! «Рядом со мной он никогда так не выглядел», – печально подумала Лиони.

Она просмотрела остальные фотографии, сложила их в конверты и сунула в корзинку на кухне, где хранила счета и письма. Если Мел начнет их искать, всегда можно будет ска­зать, что положила их туда для сохранности.

Лиони заглянула в комнату девочек. Эбби лежа читала книгу, а Мел сидела за туалетным столиком и старательно мазала лицо кремом. Это было что-то новенькое – Мел ни­когда своим лицом не занималась. Она ничуть не сомнева­лась, что прыщи – удел других, менее одаренных природой и менее красивых девушек, поэтому даже не стирала с глаз тушь, которой ей, в общем-то, и пользоваться не разреша­лось. А тут сидит и старательно обрабатывает лицо с помо­щью ватного тампона, как будто она реставратор, трудящий­ся над картиной Моне.

Лиони села на край кровати Мел.

– Я рада, что вы вернулись, – заметила она, огорчаясь, что чувствует себя в их комнате незваным гостем всего лишь после трех недель отсутствия.

– Угу, – пробормотала Мел. – Хотя в школу совсем не хочется. Ненавижу школу. Жаль, что сейчас не январь.

Эбби явно не была расположена разговаривать, и Лиони отметила, что это для нее необычно. Как правило, она ходила следом за матерью, садилась на ее кровать, скрестив ноги, гладила шелковые уши Пенни и говорила без конца, пока они не спохватывались и не обнаруживали, что уже одиннад­цать часов, а вставать надо в семь. Сейчас же Эбби только слегка улыбнулась и снова уткнулась в книгу, явно не желая принимать участия в разговоре. Кто знает, возможно, и она скучает по этой идеальной Флисс.

Чувствуя себя лишней и несчастной, Лиони ушла, пога­сила свет в холле, закрыла дверь за вернувшейся Пенни и предупредила Дэнни, чтобы он не включал слишком громко звук телевизора. И пошла в спальню. Лиони редко включала вечером радио, но на этот раз ей было так одиноко, что она щелкнула выключателем. Передавали вечернюю дискуссию, касающуюся агентств по организации свиданий.

– Где же, по-вашему, можно найти парня без посторон­ней помощи? – вопрошала женщина, вступившая в спор с мужчиной, который утверждал, что платить за то, чтобы тебя с кем-то познакомили, – низшая степень падения.

– Можно, если, конечно, вы не напоминаете старую ко­рову, – нагло перебил ее мужчина, который уже успел сооб­щить, что женат и имеет четверых детей.

– Обычно это легко женщинам, которые трахаются с кем попало! – парировала женщина.

Их перебил ведущий, сообразив, что они вот-вот перей­дут на личности.

– Мы вернемся к вам после новостей, – сказал он, – чтобы рассказать о паре, нашедшей свое счастье по объявле­нию.

Лиони не смогла устоять. Она выключила радио только через час и долго лежала в темноте. Не одна она такая. Есть еще много людей, чувствующих себя одинокими, которые не знают, как найти себе партнера. Людей, которые уже пере­росли танцульки в пабах, но еще недостаточно стары для чае­питий и бальных танцев. Женщина, выступавшая последней, была такой же, как Лиони, – одинокой бабой, не верящей, что можно снова влюбиться. Она дала два объявления в мест­ной газете Белфаста и сейчас встречалась с порядочным и весьма привлекательным мужчиной. Они собирались поже­ниться, а также сняться в документальном фильме о людях, нашедших свою любовь нестандартным способом. Будь у нее мужчина, она бы так не расстраивалась из-за Рея и Флисс или по поводу Мел, которая не радуется возвращению до­мой, или из-за того, как снова растолстела…

Лиони твердо решила, что даст объявление в газете или обратится в службу знакомств. У нее есть цель – найти муж­чину. И тогда она будет лучше относиться к самой себе. Так ведь?

– Что означает ХЧЮ? – спросила Лиони, уставившись в газету на маленькой кухне в клинике, где она умудрялась каждый день отдохнуть между обходами и началом операций. Анджи, единственная в их клинике женщина-ветеринар (сама Лиони была всего лишь ассистентом), подняла голову от кроссворда, который она всякий раз без малейших усилий решала за семь минут.

– Хорошее чувство юмора, – ответила она с резким ав­стралийским акцентом, внимательно разглядывая коллегу. – А в чем дело?

– Да ничего…

– Собираешься дать личное объявление? – спросила Анджи после минуты молчания.

Лиони покраснела и смущенно опустила голову, зная, что обманывать Анджи бесполезно – она была одной из самых умных женщин среди знакомых Лиони.

– Ну да, это жест отчаяния. Только здесь я никогда ни с кем не познакомлюсь.

– Если только не захочешь сбежать с почтальоном. Кста­ти, он к тебе явно неравнодушен. Если ты открываешь ему дверь, передача почты занимает намного больше времени.

– Какая же ты бессовестная, Анджи! Ему уже пора на пенсию. И если он – лучшее, на что я могу рассчитывать, то мне пора ставить на себе крест. А кто еще? Тим женат и счастлив, Рауль помолвлен, так что, если мы с тобой не пода­димся в лесбиянки, у нас нет никаких шансов. Может, Рауль вернется в свою Латинскую Америку, и мы наймем нового, молодого ветеринара? Тогда наши глаза встретятся над опе­рационным столом, на котором он будет кастрировать бродя­чего кота, и… – Лиони вздохнула. – С другой стороны, у него должны быть мозги набекрень, чтобы связаться с раз­веденной женщиной с тремя детьми, верно? Кстати, неплате­жеспособной женщиной с тремя детьми. Я снова без денег, Анджи, а Мел вся изнылась, требует новое платье…

– Личные объявления – хорошая мысль, – перебила Анджи, не дав Лиони расплакаться от жалости к себе. – Что ты собираешься написать?

Лиони достала сложенный листок и сказала:

– Я разыскала это в «Гардиан». И ничего не поняла. Та­кое впечатление, что написано на монгольском. Послушай: «Ст. блд., жен., с ХЧЮ, без вр. прив., хп с кр. муж. для соз. сем. Лдн.».

Анджи перевела: «Стройная блондинка с хорошим чувст­вом юмора, без вредных привычек хочет познакомиться с красивым мужчиной для создания семьи. Проживает в Лон­доне».

– А, понятно. – Лиони бегло просмотрела другие объяв­ления. – Одна проблема – все женщины тут стройные, и все мужики ищут стройных женщин. Смотри: «…хотел бы позна­комиться со стройной, привлекательной женщиной…» Пусть хоть убийца с топором – но чтоб обязательно стройная!

– Не ной, – сказала Анджи, которая была высокой, спортивной, привлекательной и очень-очень стройной.

– Да нет, взгляни сама.

Они просмотрели колонку. Себе мужчины давали самые разные характеристики – от «солидный» («Означает толс­тый», – перевела Анджи) до «Сложно описать в нескольких словах» («Низенький, толстый, часто обзывают жирной сви­ньей», – пояснила Анджи). Но женщина каждому требова­лась стройная.

– Ты только послушай: «Робкий мужчина 35 лет, девст­венник, ищет такую же для близких отношений». Как можно быть девственником в 35 лет? Дичь какая-то!

– Может быть, он глубоко религиозен, – предположила Анджи.

– Да, я об этом не подумала. А что означает «для возмож­ных взаимоотношений»?

– Это означает, что он собирается оттрахать тебя от души после первого же совместного ужина, за который вы заплатите поровну, – со знанием дела объяснила Анджи. – Такое однажды случилось с моей подругой из Сиднея. Она собаку съела на этих объявлениях, но тоже один раз попа­лась. Мужчина написал, что он доктор-красавец, и это оказа­лось правдой. Она сразу забыла, что собиралась изобразить из себя недотрогу, и отдалась при первом же свидании. Шам­панское, шоколад, «Полароид» и так далее. И больше она его не видела.

Лиони поежилась при мысли о своих фотографиях в го­лом виде и продолжила чтение:

– «Ищу классную блондинку для приятного времяпро­вождения и игр». Бред какой-то. Почему бы ему просто не взять девочку по вызову?

– Это не те объявления, – уверенно заявила Анджи. – Тут всяческие изыски. Тебе нужны объявления в местных га­зетах.

– Ты думаешь?

– Не сомневаюсь. Найдешь себе человека с уютным ка­мином, деньгами в кубышке, который здорово выглядит в резиновых сапогах.

– Ну, конечно! В Уиклоу полно таких ребят, – уныло сказала Лиони. – Пока мы тут сидим, в нашей приемной на­верняка собрались уже десятка два парней с розами, узнав­ших, что я хочу влюбиться. И у каждого – по больной овце, которую надо полечить.

Они еще несколько раз возвращались к теме брачных объявлений, пока Анджи кастрировала четырех котов и двух собак. Лиони ей ассистировала, брила животы животным и дезинфицировала их перед операцией. В ее обязанности также входило следить за дыханием. Старым животным во время операции часто дают кислород, а молодые обходятся без него. Но Лиони следила за цветом языка и, если он серел, тут же подключала чистый кислород.

– В объявлении пиши все честно, – посоветовала Анд­жи, аккуратно сшивая разрез на брюшке котенка. – Напиши «чувственная», потому что так оно и есть, напиши «пышная». Ведь ты же не хочешь нарваться на мужика, который поста­вит перед собой цель заставить тебя похудеть на несколько фунтов.

– Приятно иметь хоть одного друга, который все говорит тебе честно, – заметила Лиони, наблюдая за дыханием котенка. – Обычно мои подруги из кожи вон лезут, доказывая, что я стройная. А моя мама всегда говорит, что я хороша, какая есть, и надо забыть про диеты, потому что все это дерьмо.

– Твоя мама замечательная женщина, но нет, это не дерьмо. Половина женщин в стране убивают себя диетами. Но все это пустая трата времени – те, кому удается похудеть, тут же набирают еще больше.

– А то я не знаю! – простонала Лиони, чувствуя, как пояс ее брюк врезается в тело. – Так если я все-таки решусь, что мне писать?

– Чувственная, пышная… – начала Анджи.

– Убирайся! – закричала Лиони, хотя в душе была до­вольна. – Чувственная… Скажешь тоже!

– Почему бы и нет? – Анджи сделала котенку укол анти­биотика и понесла назад в клетку. – Ты такая и есть. Это ведь относится не только к сексу, а вообще к чувствам.

– Ну, да! Употреби я это слово, и тут же появятся мужчи­ны, решившие, что мне нужно совсем другое. Парни, кото­рые оставляют деньги на каминной доске.

– Ладно, отменим. Как насчет «синеглазая блондинка, пышная»… любит детей.

– Это может их отпугнуть, – возразила Анджи. – Вдруг подумают, что тебе нужен производитель?

– Ну, про детей все равно придется упомянуть.

– Может быть, «любит детей и животных»? – предложи­ла Анджи.

– Так лучше.

Когда операции закончились, Лиони отправилась чис­тить клетки животным – это тоже входило^в ее обязанности. Иногда в лечебнице собиралось около сорока зверей, уже прооперированных или дожидающихся операции, которые тоскливыми глазами следили за ветеринарами. Имелся здесь даже один сокол, которому требовался дом. Лестер был мас­так удирать; однажды он сумел вырваться из рук Лиони и де­сять минут прятался в шкафу с лекарствами, пока его снова не поймали.

Лиони аккуратно почистила клетку Лестера, дала ему иг­рушку и немного понаблюдала, как он с ней играет. Она сама подумывала, не взять ли птицу домой, так как очень жалела тех, кого никто не любит. Известно, что сокол может уку­сить, но до сих пор Лестер никому не причинил зла. Однако, наблюдая, как Лестер раздирает шею медвежонку, Лиони передумала.

Интересно, что бы мог написать Лестер в объявлении?

Стройный, доброжелательный самец ищет любящий дом с хозяином, который не возражает, если его слегка покусают. Дамам могут понравиться прогулки в парке и терпкий муж­ской запах.

Лиони мысленно усмехнулась. При такой подаче Лестер был неотразим. Надо научиться читать между строчками. Иначе один господь ведает, что может случиться.

10

Ханне нравилась ее новая работа – вот только если бы не приходилось управляться с коммутатором в отсутствие сек­ретарши. А Кэролайн, девушка, начавшая работать в фирме две недели назад, отсутствовала постоянно. Ханна уже пожа­лела, что наняла ее. Кэролайн болела на прошлой неделе, а сегодня позвонила в десять и заявила, что у нее грипп.

– Джиллиан, вы не могли бы сегодня посидеть в прием­ной? – попросила Ханна.

Джиллиан до сих пор не пережила, что Ханну сделали ме­неджером. Ей нравилось знать, где находятся агенты, зво­нить им и интересоваться, все ли в порядке. Это давало ей ощущение власти над ними.

– Могу до ленча, – огрызнулась Джиллиан. – Я сегодня работаю полдня.

Это означало, что Ханна не сможет заняться своей собст­венной работой, а вынуждена будет сидеть в приемной и от­вечать на звонки, одновременно пытаясь выяснить, куда за­пропал груз канцтоваров, который давно должны были до­ставить.

Естественно, как только появились посетители, зазвони­ли сразу все телефоны. Женщина, стоящая у конторки, каза­лось, совсем не обращала внимания на то, что Ханна должна ответить на звонки по четырем телефонам, прежде чем за­няться ею. Она дрожала от нетерпения, но Ханна дождалась, когда погас красный огонек на коммутаторе – это означало, что Донна Нельсон повесила трубку.

– Донна, тебе звонят по первой линии: мистер Макэль-хинни, насчет недвижимости на Йорк-роуд.

– Спасибо, Ханна.

Ханна крутанулась в своем новом удобном кресле и наконец оказалась лицом к лицу с нетерпеливой посетительни­цей.

– Извините, что пришлось оторваться, – сказала она мягко, – сегодня так много дел. Что я могу для вас сделать?

– Номер 73 на Шэндаун-Террас уже продан? – спросила женщина, причем с каждым словом ее голос звучал все выше; казалось, она вот-вот расплачется. – Мы только что сообразили, что дом продается. Нам всегда хотелось там по­селиться. Только не говорите мне, что дом уже продан!

– Подождите немного, – успокаивающе сказала Ханна. Она пробежала по компьютерным файлам и нашла этот дом. Им занимался Стив Шоу – молодой, но весьма пер­спективный сотрудник. Он дважды водил туда клиентов, но никто не согласился заплатить запрашиваемую сумму.

– Надо в него тыщ двадцать вложить, иначе даже крысы не согласятся там поселиться, – фыркнул Стив, вернувшись в первый раз после посещения дома.

– У меня хорошие новости, – сказала Ханна, – дом еще не продан. Хотите поговорить с агентом, который занимается этим делом?

Через несколько минут Стив сидел в приемной рядом с клиенткой – слишком близко к клиентке, по мнению Ханны. Такова была техника Стива по продаже недвижимос­ти: флиртовать с клиенткой, как будто такого прелестного существа он никогда раньше не видел.

Стив попытался применить этот прием и с Ханной, когда впервые ее увидел. Он только что вернулся после медового месяца на Багамах, загорел и считал себя»неотразимым.

– Зачем ты поступила в эту компанию, неотразимая? Чтобы разбить мое сердце? – воскликнул он в первый же раз, когда она отказалась с ним пообедать. Это случилось на пятой минуте их знакомства. Даже суровый взгляд из-под очков его не остудил.

– Когда ты так смотришь, ты очень сексуальна, – на­хально прокомментировал он.

Все последние три недели он вел себя в том же духе, но пока Ханна справлялась с желанием резко поставить его на место. Пока.

Со своего кресла ей было видно, как Стив положил руку на коленку клиентки. «Это никуда не годится!» – подумала Ханна. Но женщина так обрадовалась возможности приоб­рести облюбованный ею дом, что не заметила этого наглого жеста и продолжала с восторгом смотреть на Стива.

День выдался суматошным. Вообще в филиале все изме­нилось с тех пор, как им занялся Дэвид. По всей округе рас­пространили рекламные листовки, наняли двух новых агентов, за выходные отремонтировали сам офис, так что он превра­тился в близнеца конторы на Даусон-стрит. Даже неисправ­ный вентилятор в дамском туалете починили. Дэвид Джеймс хотел, чтобы все было сделано на славу.

Он мало говорил, но ничего не ускользало от его внима­ния. Они с Ханной прекрасно понимали друг друга. Два раза в неделю они устраивали совещания, и Ханна заметила, что ждет этих дней с нетерпением. Когда они оставались вдвоем, Дэвид менялся – становился мягким и разговорчивым. Обычно, после обсуждения всех насущных проблем, он от­правлял Джиллиан за кофе и шоколадным печеньем.

– Не надо бы мне его есть, – виновато говорил он, беря третье печенье, – но я его обожаю.

– Я думала, что только женщины бывают сладкоежка­ми, – поддразнила его Ханна. Она знала, что у Дэвида хоро­шее чувство юмора и он обожает перепалки.

– К сожалению, не все способны быть такими стойкими боевыми машинами, как ты, – возражал он, с удовольствием оглядывая ее подтянутую фигуру в темно-вишневой блузке и серых брюках.

– Если бы Джиллиан не была так влюблена в тебя, не ви­дать бы тебе этого шоколадного печенья, – ехидно заметила Ханна.

– Ничего подобного! – Он с ужасом посмотрел на нее. Ханна невольно рассмеялась.

– Прости, Дэвид, но она и в самом деле к тебе неравно­душна.

– Ты шутишь, верно? – Он казался искренне обескура­женным, и ей не захотелось развивать эту тему.

– Да, – соврала Ханна, – шучу. Пожалуй, я пойду и по­работаю, Дэвид.

Она вышла из его кабинета, удивляясь в душе, как такой наблюдательный человек, как Дэвид, мог не заметить обожа­ния Джиллиан. Он способен был уловить малейшие нюансы деловой беседы, но оказывался слеп, когда дело касалось людей. Когда Ханна опустилась в свое кресло, Джиллиан с ненавистью посмотрела на нее. Она больше всех негодова­ла по поводу этих совещаний на двоих.

Дэвид позвонил Ханне из машины перед самым концом работы.

– Ко мне должен прийти клиент, а я на двадцать минут опаздываю. Скажи ему об этом, извинись и угости кофе, ладно? Надеюсь, ты не возражаешь немного задержаться? Это очень важно. Он мой старый друг, его зовут Феликс Андретти.

«Надо же, как экзотично!» – подумала Ханна, записывая имя. В шесть все служащие, которые не встречались с клиен­тами, разошлись по домам.

– Задерживаешься? – спросила Донна, проходя мимо нее.

– Не слишком, – ответила Ханна. – Надо выполнить поручение Дэвида.

– Не желаешь потом что-нибудь выпить у Маккормака? Мы с Джэнис решили, что нам требуется укрепить свои силы с помощью алкоголя. Обычно у меня нет времени, но сегод­ня я могу слегка припоздниться.

– Я бы с удовольствием, но не могу, – с сожалением сказала Ханна. – Я на сегодня уже договорилась.

Сегодня должно было состояться «египетское воссоеди­нение»: она договорилась с Эммой и Лиони зайти в отель «Сакс» выпить, а затем поехать ужинать. Лиони настаивала, чтобы после этого они отправились еще и в ночной клуб.

– Мне никогда не приходилось там бывать, – печально призналась она по телефону.

Ханна представила себе, как они танцуют, стараясь не удаляться от своих сумок, и ничего не пообещала. Однако она на всякий случай захватила свое прелестное аметистовое платье, чтобы переодеться.

В половине седьмого она распустила волосы, немного подкрасилась, намазала губы помадой под цвет платья и щедро подушилась духами «Коко». Ей надо было уходить через несколько минут, чтобы успеть на встречу с подругами в гостинице, а она еще не переоделась. Черт бы побрал Дэви­да и его клиента!

Через пять минут, когда ни один из них не появился, Ханна схватила платье, встала за шкаф так, чтобы видеть дверь, но не показываться самой, и разделась. К счастью, она как раз натягивала платье на бедра, когда услышала, как от­крывается тяжелая стеклянная дверь.

Ханна поправила платье и уже было сделала шаг вперед, но сообразила, что вечернее платье в обтяжку не совсем годится для встречи любимого клиента хозяина. Поэтому она схватила свой плащ и успела надеть его, когда увидела Фе­ликса Андретти.

Хорошо, что рабочий день уже кончился, поскольку Ханна была не уверена, что смогла бы одновременно зани­маться посетителями и не сводить глаз с этого сказочного ви­дения. От его внешности дух захватывало: не смуглый, как можно было решить по его итальянской фамилии, но весь бледно-золотой, как осенние листья. Кожа у него была медо­вого оттенка, пшеничные волосы прядями падали на свер­кающие карие глаза, а лицо… Красивое – не то слово! Ши­рокий волевой подбородок, аристократический нос, высокие скулы. «Он бы с легкостью переплюнул молодого Редфор­да, – потрясенно подумала Ханна. – Лиони бы умерла, уви­дев его!» На Феликсе был кремовый костюм, в котором он выглядел стройным, как ковбой. Ханна глаз не могла от него отвести.

– Прелестное платье, – сказал он, а влажные карие глаза оглядывали ее расстегнутый плащ, очень, ну очень короткую юбку и ноги в нейлоновых колготках, которые каким-то чудом не порвались за день.

Ханна не сразу нашлась, что сказать, и нервно рассмея­лась:

– Я собралась на встречу и должна была переодеться. Дэвид задерживается и попросил вас дождаться.

– Не знаю, как его и благодарить, – проговорил Феликс.

Ханна не могла определить, что у него за произношение. Явно не британское и не ирландское. «Несколько высоко­мерное», – сказала бы ее мать. После многих лет работы уборщицей в гостинице миссис Кэмпбелл очень не любила высокомерных людей.

– Хотите кофе? – спросила Ханна, чтобы хоть что-то сказать. Она твердо знала: этот человек – друг и клиент Дэ­вида, флиртовать с ним нельзя.

– А что-нибудь еще можно? – спросил он, лукаво под­няв одну золотую бровь.

– Ну… конечно.

– Тогда я бы хотел вас. Ханна моргнула.

– Я не вхожу в меню! – отрезала она.

Феликс присел на край стола и с интересом взглянул на нее.

– Дэвид надолго задержится? – спросил он. – Впро­чем… я бы предпочел, чтобы он вообще не появлялся.

Ханна откинула голову и хрипловато рассмеялась, удивив этим больше всего себя.

Она, женщина, одним стальным взглядом усмиряющая атакующих викингов, флиртует как сумасшедшая с этим по­трясающим мужчиной. Поверить невозможно! Но чертовски приятно. Кто знает, может, тот мускулистый инструктор из гостиницы открыл какие-то шлюзы и вернул ей веру в муж­чин. Почему бы и нет? Она достаточно долго была одна. Она заслуживает мужчину в своей жизни!

– Полагаю, на вашей визитке написано «профессиональ­ный обольститель»? – улыбнулась Ханна и позволила плащу упасть с ее плеч. И сразу она будто изменилась физически – лицо стало спокойным, поза более естественной.

– Кстати, там написано «актер», – ответил он.

– Вот как?

– Вы разочарованы?

Ханна покачала головой. При этом движении волосы свободно рассыпались по плечам. Она знала, что ей так идет, и хотела, чтобы он это заметил.

– Никогда не встречалась с актерами. Во всяком случае, должным образом.

– Вы хотите сказать, что встречались с ними недолжным образом? – усмехнулся он.

Она укоризненно покачала головой.

– Таким умным в жизни приходится тяжело.

– Не нахожу, – сказал он, подвигаясь к ней поближе. – До сих пор я неплохо справлялся. Хотя все стало значительно лучше, стоило мне с вами познакомиться.

– Мы незнакомы, – заметила она. – Именно это я и имела в виду под «должным образом». Нас друг другу не представили, следовательно, мы не познакомились должным образом. Других тоже никто не представлял.

– Наверное, они были слепы, если не захотели быть представленными. – Он протянул ей руку официальным жестом. – Счастлив с вами познакомиться, мадам. Феликс Андретти к вашим услугам.

Она взяла его руку, ощутила теплоту его кожи и почувст­вовала, как что-то сжалось внутри.

– Ханна Кэмпбелл, тоже рада с вами познакомиться.

– Теперь, когда мы должным образом знакомы, нельзя ли перейти к «недолжным образом»? – спросил он. Его темные глаза смеялись. – Вы сказали, что сегодня встречаетесь с друзьями. Нельзя ли отменить вашу встречу и пойти вместо этого со мной?

– Нет, – улыбнулась она. – Не могу. Это особая встре­ча. Я не должна подводить друзей.

– Мужчин или женщин? – поинтересовался он.

– Женщин.

– Прекрасно! В таком случае я пойду с вами.

– Нельзя.

Феликс сделал вид, что призадумался.

– Что-то не узнаю я этого слова. Что значит «нельзя»?

– Полагаю, слова «нет» вы тоже не знаете? – поддразни­ла Ханна.

Он усмехнулся, но тут зазвонил телефон, и Ханна быстро схватила трубку. Звонил Дэвид, хотел поговорить с Фелик­сом. Она передала трубку и услышала, что они договарива­ются встретиться где-то в другом месте, поскольку Дэвид все еще задерживался.

– Мне пора, – мягко сказала Ханна.

– Мы сможем снова увидеться? – спросил Феликс.

Он наклонился через стол и оказался так близко от нее, что она ощутила запах его лосьона для бритья. У нее закру­жилась голова.

– Да. Пока.

– Хотите, я вас подвезу? – предложил он. Его улыбка просто валила с ног. – По дороге мы поговорим. Я хочу знать о вас все.

Ханна подумала о Гарри, от которого сегодня утром по­лучила второе письмо. Он умолял ее ответить. Пожалуйста, согласись встретиться со мной. Это очень важно.

Пошел он, этот Гарри! Ей хотелось немного пожить.

Лиони, облаченная в светло-вишневое развевающееся платье, ногти и губы того же яркого цвета, вплыла в бар гос­тиницы, стараясь держаться уверенно. Сегодня она накраси­лась очень умеренно и чувствовала себя полуголой. Но ведь никто в баре об этом не знал! В глазах людей она выглядела спокойной и уверенной в себе женщиной, которая пришла встретиться с друзьями и поведать им интересные новости.

Она почти сразу заметила Эмму. Забившись в угол около окна, Эмма напоминала мышку в своем деловом бежевом костюме. Она что-то пила – наверняка минеральную воду.

«С этим пора кончать!» – возбужденно подумала Лиони и величественно направилась к бару. Она оставила машину дома, так что вполне могла выпить. Придется настоять, что­бы и Эмма отправилась домой на такси, иначе она не сможет позволить себе расслабиться. Когда они говорили по телефо­ну, ей показалось, что Эмма в депрессии, хотя и старается этого не показать. Лиони уже давно убедилась, что пара бо­калов вина делает жизнь значительно веселее, хотя с помо­щью алкоголя ничего, разумеется, нельзя вылечить.

– Эмма, радость моя, как приятно тебя видеть!

– Лиони!

Они радостно обнялись, и Лиони с удовольствием заме­тила, что подруга уже не такая тощая, какой была в Египте.

– Ты выглядишь потрясающе, – заметила Эмма. – Этот цвет тебе идет. Новое платье?

– Почти такое же старое, как я сама, – призналась Лио­ни. – У меня никогда не хватало смелости его надеть, но се­годня я праздную… – Она замолчала и улыбнулась. – Нет, не могу сказать, пока Ханна не появится. Для откровений нужен полный кворум.

– Слава богу, хоть у кого-то есть хорошие новости, – вздохнула Эмма, снова опускаясь на банкетку.

Лиони повнимательнее пригляделась к ней. Эмма от при­роды была бледной, и даже неделя на египетском солнце лишь слегка позолотила ее нос и скулы. Но сегодня она вы­глядела еще бледнее, хотя прошло всего три недели после их возвращения. Она сама еще сохранила остатки загара.

– В чем дело? – ласково спросила она и положила руку на худенькое колено Эммы.

– Просто не знаю, с чего начать… – Эмма сразу вспом­нила, думая о своих волнениях, связанных с матерью, и о по­стоянных напоминаниях отца о долге, которые она уже не в состоянии была выносить.

– Только не без меня! Ты не смеешь ничего рассказывать без меня, – раздался громкий голос, и появилась Ханна, на которую с явным одобрением смотрели все мужчины за стой­кой бара и официант, который до сего времени упорно игно­рировал двух подруг.

Ханна, блестя глазами, села рядом с Эммой, безуспешно пытаясь согнать с лица широкую улыбку.

– Никогда не догадаетесь, что случилось, девочки! – Губы ее дрожали от возбуждения, и она постоянно их обли­зывала, что совершенно выбило официанта из равновесия.

– Желаете выпить? – спросил он, стараясь не пускать слюни.

Ханна повернулась к нему, одарила его взглядом темных глаз и выдохнула «да» с таким выражением, будто приглаша­ла в койку.

– Мне мартини с лимонадом, пожалуйста. Официант молча стоял, уставившись на нее, пока Лиони не решила, что пора услышать, что же такое необыкновенное произошло с Ханной. Но она не собиралась выслушивать это в его присутствии.

– Мне бокал белого вина, Эмма – тебе тоже, – громко заявила она.

Эмма не возражала, и официант наконец неохотно ото­шел.

– А теперь, – Лиони повернулась к Ханне, – призна­вайся. Если Мел Гибсон зашел к тебе сегодня в офис и по­просил устроить ему пару любовных гнездышек, я немедлен­но желаю знать о нем все, включая номер телефона, или нашей дружбе конец.

Ханна хихикнула, как гимназистка, которую застали за непристойным занятием.

– Куда лучше, чем Мел Гибсон! – Она смотрела на под­руг сияющими глазами, приложив руку к груди, как будто старалась утихомирить разошедшееся сердце.

Эмма хотела что-то спросить, но так и осталась сидеть с раскрытым ртом.

– Что может быть лучше, чем Мел Гибсон? – удивилась Лиони, которая накануне провела приятный вечер с Мелом, благодаря бутылке вина и кинофильму «Смертельное ору­жие».

– Феликс Андретти! – выдохнула Ханна.

– Кто? – спросили ее подруги хором.

– Он актер, и таких красивых мужчин я никогда не виде­ла. Старше Бреда Питта, но с таким же золотым ореолом… Нет, я не в состоянии его описать.

– Черт побери! – внезапно рассердилась Эмма. – У меня после расставания с вами единственным развлечени­ем были путешествия по супермаркету с тележкой. Мне нуж­но какое-то разнообразие в жизни, так что рассказывай! – приказала она, улыбаясь.

– Ладно.

Подруги придвинулись поближе к Ханне, чтобы услы­шать рассказ о Феликсе, но вынуждены были подождать, пока официант с раздражающей медлительностью не расста­вил их напитки.

– Спасибо, – машинально поблагодарила она, мечтая, чтобы он поскорее ушел.

– А он холост? – нетерпеливо спросила Лиони, когда они снова остались одни. – Или у него жена, запертая где-нибудь на чердаке, как у мистера Рочестера?

Ханна задумалась.

– Знаешь, я не спрашивала. – Она усмехнулась. – И мне наплевать! Он так чертовски хорош, что я готова, не задумываясь, прыгнуть к нему в койку. Он потрясающе кра­сив, девочки!

Она отпила глоток мартини, но даже не почувствовала вкуса. Для поднятия тонуса ей сегодня алкоголь не требовался.

– Он наполовину испанец, но последние несколько лет живет в Лондоне. Ближайшие шесть месяцев он будет сни­маться в сериале, поэтому ищет квартиру. Он – друг моего босса, хотя я не представляю себе, что их связывает. Они та­кие разные! Дэвид всегда застегнут на все пуговицы и очень серьезный. А Феликс же совсем другой – экзотичный, сво­бодный… Он не планирует свою жизнь, а принимает все как должное, – мечтательно добавила она, вспомнив, что Фе­ликс просил ее изменить свои планы и поужинать с ним.

Эмма про себя подумала, что, судя по ее словам, этот Фе­ликс не слишком отличается от Гарри. Тот тоже был свобод­ным человеком, который разбил сердце Ханны, когда ему за­хотелось чего-то новенького, экзотичного, и он без всяких угрызений совести бросил ее и слинял в Латинскую Америку. Но она промолчала. Ведь Ханна твердо решила, что не позволит больше ни одному мужчине обидеть ее, что будет очень осторожной. Эмма в это верила.

Лиони слушала рассказ Ханны с увлажнившимися глаза­ми. Такая приземленная в обычных делах, она мгновенно те­ряла чувство реальности, когда дело касалось любви.

– Как же получилось, что он разговорился с тобой, хотя пришел к мистеру Джеймсу? – поинтересовалась Лиони.

Ханна рассказала, как она переодевалась, даже не успела оправить юбку, когда Феликс появился в ее жизни, и они все дружно расхохотались.

– Страшно даже себе представить, как какой-нибудь парень вошел бы в операционную, когда я снимала халат и на-тягивала на себя такое сексуальное платье! – пошутила Лиони. – Впрочем, в моем случае это мог быть только какой-нибудь викарий с пуделем, а у них обоих слабое серд­це. Наверняка бы грохнулись в обморок. Эмма с тревогой взглянула на нее.

– Что с тобой? – спросила она. – В Египте ты была звездой. Откуда такие упаднические настроения?

– Шучу, – быстро сказала Лиони. – Я вполне положи­тельно настроена. Давай, Ханна, выкладывай, что ты еще знаешь об этом необыкновенном Андретти.

Ханну не пришлось уговаривать. Все еще под впечатле­нием своей встречи с Феликсом, она не могла остановиться, ей хотелось говорить только о нем. С другими она наверняка была бы более сдержанной, но с настоящими подругами дала себе волю.

– Мне казалось, ты временно решила не связываться с мужчинами, – заметила Лиони после пятнадцатиминутного рассказа о необыкновенном Феликсе.

Ханна прикусила губу.

– Верно, но надо пользоваться шансом, если он вдруг появился. Тебе он очень понравится, Лиони, вот увидишь. Между прочим он хотел сегодня прийти со мной сюда.

– Надо было его взять, – вздохнула Лиони. – Наверное, лично мне вряд ли удастся приблизиться к какому-нибудь мужчине. А так я познакомилась бы с твоим Прекрасным принцем и пожала бы ему руку.

Ханна сразу же почувствовала угрызения совести за свою болтовню.

– Я просто немного развлеклась, – поспешно сказала она. – Может, я никогда больше его и не увижу. Завелась без особых на то оснований. И я действительно собиралась вся погрузиться в работу и не связываться ни с какими мужиками.

– Ты не сможешь удержаться, если по-настоящему влю­бишься, – заявила Лиони. – По-моему, надо плыть по тече­нию и посмотреть, что получится. А твое решение никогда больше не иметь дело с мужчинами всегда казалось мне бре­довым.

– Мне тоже, – согласилась Эмма. – Но расскажи нам, как дела у тебя, Лиони. Знаешь, Ханна, у нее есть какие-то замечательные новости.

– Ну, – нерешительно начала Лиони, – это нельзя срав­нивать с появлением второго Бреда Питта.

– Рассказывай! – нетерпеливо воскликнула Ханна.

– В общем, я поместила объявление в раздел «Личное» в «Ивнинг геральд».

– Здорово! – искренне обрадовалась Ханна.

– Молодец, – похвалила Эмма. – Твое объявление уже напечатали? И ответы были?

– Нет еще. Я принесла объявление с собой, – сказала Лиони, выуживая листок бумаги из сумки. – Ужасно наму­чилась, пока писала, можете мне поверить. Понимаете, так трудно себя описать.

– Ничего трудного. Живая, остроумная, роскошная блондинка… – немедленно начала Ханна.

– …ищет мужчину, который хорошо бы к ней относился, потому что у нее добрая душа и она заслуживает любви, – закончила Эмма.

Лиони покраснела.

– Очень мило с вашей стороны. Жаль, что вы не могли мне помочь. Я советовалась с Анджи – это моя подруга, мы с ней вместе работаем.

– Дай посмотреть, – попросила Ханна.

Они вместе склонились над написанными от руки строч­ками.

Крупная блондинка, немного за сорок, любящая детей и жи­вотных, ищет душевного человека для дружеских и, возможно, сердечных отношений. Почтовый ящик 12933.

– Напечатано будет завтра и еще в ближайшие три дня, – сказала Лиони.

– Ты волнуешься? – с несвойственной ей мягкостью спросила Ханна.

– Волнуюсь и боюсь, – призналась Лиони.

– По крайней мере, ты это сделала, – восхитилась Эмма. – Это самое главное.

– Я должна еще кое в чем признаться, – сказала Лиони. – Я набралась храбрости и все-таки отдала это объявле­ние только из-за Рея, моего бывшего мужа. Дело в том, что мои дети вернулись из Америки в крайнем возбуждении, потому что их отец собрался жениться. Что само по себе замечательно, – добавила она быстро, чтобы они не подумали, будто бывший муж ей все еще небезразличен.

– Это заставило тебя решить, что с тобой что-то здорово не в порядке, раз он устроил свою жизнь, а ты нет, – проницательно заметила Ханна.

Лиони кивнула.

– Нам с Реем вообще не надо было жениться, я это давно знала, да и он со временем понял. Но мы вместе пережили очень многое, дети опять же. Дети нас продолжают связы­вать, поэтому он мне не совсем уж чужой человек. Но, если честно, я всегда считала, что мне будет легче выжить, чем ему, а вышло все наоборот.

Она вспомнила, что поначалу испытывала чувство вины, поскольку дети остались с ней, а кроме того, она первой за­говорила о разводе.

– У тебя прекрасная семья и любимая работа, – возрази­ла Ханна. – С твоей жизнью все в порядке. Конечно, непло­хо бы иметь кого-то для души, но это уже как премия. Я где-то читала, что к 2050 году тридцать процентов людей будут жить одиноко. Так что все нормально.

– И это говорит женщина, которая весь вечер сияет, как маяк, из-за красивого испанца-актера.

– Это несерьезно, просто развлечение, – смущенно про­бормотала Ханна.

– Какая она, его невеста? – спросила Эмма, догадав­шись, что Лиони рассказала далеко не все.

– Сногсшибательная! – призналась Лиони. – Мед ее обожает, привезла кучу фотографий. Представьте, она моего возраста, не какая-нибудь накрашенная девчонка. Она адво­кат и полная мне противоположность: элегантная, стройная, короткие темные волосы, никакого макияжа, прекрасно вы­глядит в джинсах и футболке. Классная, иным словом.

– Ты тоже классная, – сказала верная Эмма.

– Я не пытаюсь себя принизить, – возразила Лиони. – Просто она из другой лиги.

– Ты все придумала! – заявила Ханна и быстро заказала всем еще выпивку.

– Когда-нибудь покажу вам фотографии. Она похожа на девушку, которой лет в семнадцать предложили стать мане­кенщицей, но она предпочла Гарвард, поскольку собиралась стать блестящим юристом, а не рекламировать косметику. – Лиони мрачно уставилась на свой пустой бокал.

– Она, наверное, никуда не годится в постели, – пред­положила Ханна. – Знаете, из тех женщин, которые счита­ют, что заниматься любовью при свете – последняя степень извращения.

– Ну, конечно! – поддержала ее Эмма. – Есть женщины, которые считают, что оральный секс – это когда об этом говоришь.

Еще немного обсудив Флисс и обнаружив у нее массу не­достатков, троица взяла такси, чтобы разыскать приличный ресторан, пока вино на голодный желудок не ударило в голо­ву. На Бэггот-стрит им попался итальянский ресторан, где они съели лазанью и пиццу, запив еду двумя бутылками вина. Ханна заявила, что в последний раз она так вкусно ела в Италии.

– А я никогда не была в Италии, – мечтательно замети­ла Лиони. – А так хотелось бы!

– Там замечательно, – сказала Ханна. – Но пройдет еще немало времени, пока я смогу себе позволить еще какую-нибудь поездку. Я на мели после Египта.

– Там было чудесно, – вздохнула Лиони.

– Только потому, что мы все встретились, – перебила ее Эмма. – Надо же, у меня были такие грандиозные планы, пока мы путешествовали, и я ничего не выполнила! Я хотела поговорить с Питом о своих проблемах – и не решилась… А тут еще мой отец… Он страшно унизил нас вчера, а я побо­ялась открыть рот. Я вообще ужасная трусиха.

– Что случилось?

– У меня были в гостях родственники – пришли поздравить маму с днем рождения. Я с ног сбилась, пытаясь приго­товить хороший ужин. А он ни с того ни с сего начал всем говорить, что дал нам деньги на первый взнос за дом. Но ведь он не подарил нам эти деньги, просто одолжил, мы ему каж­дый месяц выплачиваем! А он говорил об этом с таким видом, будто заплатил за весь дом, а мы с Питом неблагодарные свиньи. Пит очень обиделся.

– Он оскорбил не только Пита, но и тебя! – разозлилась Лиони.

– Да нет, Питу хуже, – настаивала Эмма. – Он так много работает, чтобы у нас был хороший дом, чтобы мы хорошо питались и так далее. Но нам не удалось скопить достаточно денег, и мы вынуждены были занять. А теперь отец нас всячески унижает. И самое плохое – я снова промолчала, ничего не сказала в защиту Пита.

Эмма давно привыкла, что отец унижает ее, но не хотела мириться с тем, что он унижает ее любимого Пита. Ей казалось, что она, промолчав, предала мужа.

– Трудно ссориться с членами собственной семьи, – дипломатично сказала Лиони.

– Ничего подобного, – сразу же возразила Ханна. – Ты должна ему воспротивиться, Эмма, иначе он никогда не перестанет так себя вести.

Эмма потерла внезапно заболевшие виски и устало по просила:

– Слушайте, давайте забудем. Не хочу об этом говорить не стоило и начинать.

– Но ты же сама начала, – возразила Ханна. – Тебе надо об этом говорить, ты должна что-то сделать…

– Ладно, но не сейчас! – воскликнула Эмма так громко, что они все вздрогнули. – Я хочу о нем забыть, ясно?

Лиони легонько сжала ее руку.

– Хорошо, не будем о нем говорить. Ханна, подмигни официанту, пусть он принесет нам меню на десерт. Хочется чего-нибудь сладенького.

В половине второго пьяненькая Эмма забралась в кро­вать и прижалась к спящему Питу. В другое время она ни за что не стала бы его будить, но сегодня ей захотелось, чтобы он ее приласкал.

– Ты как, Эм? – сонным голосом спросил он, повернул­ся и обнял ее.

– Чудно, – ответила она, прижимаясь к нему покреп­че. – Ты скучал?

– Ужасно, – сказал он, уткнувшись лицом ей в шею. – Хорошо провела время?

– Замечательно. Правда, мы слишком много выпили, так что я оставила машину у гостиницы. Ты подвезешь меня туда утром, чтобы я могла ее забрать?

– Для тебя – все, что угодно! Знаешь что, Эм?

– Что? – спросила она, целуя его в лысину.

– Я тебя люблю, хоть от тебя и жутко несет чесноком! В отместку она пощекотала его.

– Это чтобы скрыть запах другого парня, с которым я встречалась. Ну, знаешь, с этим инструктором по карате шести футов ростом. Он употребляет очень пахучий лосьон после бритья, так что чеснок – единственное спасение.

– Я его убью, – пробормотал Пит, засыпая. – Я могу те­перь поспать, дикая ты женщина?

11

«Ждать звонка Феликса Андретти – настоящая пыт­ка», – решила Ханна. Он не позвонил на следующий день после знакомства, и она, вздохнув, постаралась убедить себя, что это вполне нормально. Он не хочет проявлять нетерпе­ния. Вполне понятно. Тем не менее она вскакивала при каж­дом телефонном звонке, отчаянно надеясь, что это он. Она даже не пошла на ленч в четверг, попросив Джиллиан купить ей сандвич.

– Работы навалом, – туманно объяснила Ханна, переби­рая папки и пытаясь выглядеть слишком занятой даже для пятиминутной отлучки за сандвичем.

Кончилось все тем, что она читала в своем кабинете газе­ту и разгадывала кроссворд, запивая свой сандвич с тунцом двумя чашками кофе и ожидая звонка.

В пятницу Ханна надела высоченные каблуки, длинную темную юбку с глубоким разрезом сбоку и мягкий кашеми­ровый кардиган бронзового цвета, который ей очень шел. Волосы она распустила и даже вставила контактные линзы вместо очков, чтобы казаться моложе. Из белья она выбрала розовый лифчик в сеточку и трусики в тон, чувствуя себя же­ланной и на взводе. Почему-то она была уверена, что сегодня Феликс непременно позвонит. Ведь он из тех мужчин, кто может появиться неожиданно и пригласить на ужин. Но, как ни трудно ей будет, она откажется! На протяжении всего ра­бочего дня Ханна придумывала разные варианты мягкого от­каза. Ведь не может же он рассчитывать, что она вот так возь­мет и все бросит!

«Как, по-вашему, я похожа на женщину, готовую бежать на свидание, о котором ее предупредили за минуту до назна­ченного срока? – обиженно скажет она, чтобы заставить его рыдать от желания и грусти. – Простите, возможно, я буду свободна в следующем месяце…»

Вряд ли она в состоянии сама прождать так долго, но ей не хотелось, чтобы Феликс догадался, как отчаянно она к нему рвется.

– Ханна! – грубо перебила ее мечты Джиллиан. – Это тот человек, которому мы звонили по поводу неисправности в мужском туалете. Не забудь сказать ему про кухню.

– Куда-нибудь собралась, лапочка? – нагло спросил сантехник, когда она провожала его на кухню, не отрывая глаз от ее красивой ноги в разрезе модной юбки.

Ханна бросила на него убийственный взгляд.

– Я же только спросил… – пробормотал он и принялся за работу.

Половина шестого – и никаких звонков! Ханна готова была расплакаться. Она стояла у стола в приемной, собирая в стопки бумаги и думая о том, что теперь наверняка не ус­лышит ничего о Феликсе до следующей недели – то есть если он вообще позвонит.

Из своего кабинета вышел Дэвид Джеймс с кейсом в руке.

– Куда-то собралась, Ханна? – спросил он, с удовольст­вием оглядывая обтягивающий кардиган и модную юбку.

– Я бы на вашем месте не стал спрашивать, приятель, – пробормотал сантехник, пробегая мимо них к двери. – Эта дамочка может привлечь вас за сексуальное домогательство.

Он умчался так быстро, что Ханна не успела даже взгля­нуть на него.

– Он что, пытался? – усмехнулся Дэвид.

– Да нет, – призналась она. – Просто попал под горя­чую руку.

– Не хочешь пойти выпить что-нибудь, чтобы поправить настроение? – лениво спросил Дэвид, постукивая пальцами по столу.

Ханна покачала головой. Слишком несчастной она себя чувствовала, ей было не до развлечений.

– По-быстрому! И ты можешь поплакаться мне в жилет­ку, – настаивал Дэвид.

Ханна начала сдаваться. В конце концов один бокал ее не убьет, а она сможет поговорить с Дэвидом и хоть ненадолго забыть о проклятом Феликсе.

– Тебя к телефону по первой линии! – крикнула Дон­на. – Лично!

Ханна почувствовала, как по телу пробегает дрожь воз­буждения.

– Нет, – сказала она Дэвиду. – У меня свидание. Дэвид пожал плечами.

– Тогда до понедельника.

Ханна схватила трубку и нажала кнопку.

– Ханна, это мама. Я знаю, что звоню поздно, но не могли бы Стюарт и Пэм провести у тебя выходные?

– Что? – сердито переспросила Ханна, разозлившись от того, что звонил не Феликс. – Слишком поздно – не то слово! Почему ты не могла спросить меня раньше? И почему звонишь ты, мам? Стюарт что, разучился набирать номер? – добавила она саркастически.

Брат был материнским любимчиком, для него она была готова на все. Ей наплевать, что квартира у Ханны слишком мала, к тому же она не ладит с Пэм, да и со Стюартом тоже не в ладах.

– Только не злись, Ханна, пожалуйста, – сказала мать, не обращая внимания на ее слова. – Они идут на свадьбу, а номер в гостинице заказать не удалось. Ты не можешь им от­казать. Они приедут к десяти, и Пэм сказала, чтобы ты не во­зилась со стряпней.

Ханна фыркнула. Ей такое и в голову не приходило.

Домой она ехала в ярости. Квартира у нее всегда блистала чистотой, но после визита Стюарта там все будет вверх тор­машками. Ханна положила чистые простыни и одеяло на кровать в свободной комнате, но перестилать постель не стала. Пусть это делает братец. У нее не гостиница, черт по­бери! Кстати, наверняка именно по этой причине брат к ней и напрашивается: жадюга Стюарт не хочет тратить деньги на гостиницу.

Ханна пожарила себе омлет и села смотреть телевизор. Она вся кипела при мысли о бессовестном брате – и о Фе­ликсе. Зачем вся эта болтовня? Зачем делать вид, что без ума от нее, если он и звонить ей не собирался? Зачем?! Ханна не могла этого понять.

Стюарт и Пэм приехали в половине одиннадцатого, раз­будив Ханну, заснувшую перед телевизором.

– А я думал, ты в пятницу где-нибудь гуляешь, – заме­тил Стюарт, опуская на пол огромный чемодан.

– Как я могла уйти, если вынуждена была ждать вас? – немедленно разозлилась Ханна.

– Могла оставить ключ у соседей, – пожал плечами Стюарт.

– А ты мог снять номер в гостинице! – парировала Ханна. Пэм, привыкшая к такому способу общения между бра­том и сестрой, прошла на кухню и поставила чайник.

– Чувствуйте себя как дома, – прошипела Ханна, возму­щенная тем, что невестка так свободно ведет себя на ее кухне.

– Обязательно, – ответила Пэм, которая всегда была бесчувственной к полутонам и интонациям.

– Миленькая квартира, – заметил Стюарт, плюхаясь на диван, и несколько раз подпрыгнул, испытывая пружины. – Ну как, завела ты себе мужика?

Ханна вспомнила, почему они со Стюартом в детстве жили как кошка с собакой. Внешне они были похожи – оба высокого роста, темноволосые и темноглазые, – но внутрен­не резко отличались. Стюарт был ленив, беспечен и всегда говорил что думал, чем очень гордился. Ханна же считала, что он просто груб.

– Да, у меня есть мужчина, Стюарт, – огрызнулась она. – Он актер, но сейчас в отъезде, – соврала она. – Там в комнате простыни, полотенца в ванной, а я ложусь спать. Спокойной ночи.

– Чаю не хочешь? – спросила Пэм, возникая в дверях с чайником и большим пакетом печенья на подносе.

– Нет.

По крайней мере, утром они убрались довольно рано после бурной ссоры в ванной комнате. Ханна не стала вста­вать, чтобы не быть втянутой в скандал, но слышала каждое слово.

– Тебе не нравится все, что бы я ни надела! – орала Пэм. – Я купила эту шляпку специально для свадьбы, мог хотя бы сказать, что она мне идет!

– Я сто раз тебе говорил, что нельзя носить красное на рыжих волосах! – вопил Стюарт. – Ты выглядишь по-дурац­ки.

Когда они наконец с грохотом захлопнули за собой дверь, Ханна расслабилась, встала и сварила себе кофе, соображая, что ей следует сделать за день. Купить продукты, сходить в спортзал, а потом в кино с Лиони и ее близнецами. Только тут она вспомнила, что забыла дать брату ключи от квартиры. «Не повезло! – злорадно подумала она. – Я вернусь не рань­ше одиннадцати, а если им захочется попасть в квартиру раньше, то пусть пойдут и повесятся».

Она пришла домой в половине двенадцатого, усталая, но в приличном настроении. Мел и Эбби были так забавны, что у нее не нашлось времени вспомнить про Феликса. Подойдя к двери в квартиру, она увидела сидящих на полу Пэм и Стю­арта. Стюарт был явно пьян в хлам.

– Какого черта ты не дала нам ключи?.. – заорал он – Или сидела бы дома, чтобы мы могли войти!

– Я встречалась со своим бойфрендом, – спокойно объ­яснила Ханна, – и не думала, что вы так рано вернетесь. Что, в баре кончилась бесплатная выпивка?

Она впустила их, и Стюарт немедленно, не снимая даже ботинок, плюхнулся на диван и заснул. Его пьяный храп раз­носился по всей квартире.

Ханна посмотрела на него с отвращением.

– Не понимаю, почему ты его не бросишь, – сказала она Пэм. – Он ведь пьяница – такой же, как его отец.

– Неправда, он совсем не похож на отца! – возразила Пэм.

– Разве? – с горечью сказала Ханна. – Он точно такой же паразит – бесполезный и ленивый. Удивляюсь, что он еще ходит на работу. Я полагала, он давно взвалил на тебя обязанность зарабатывать деньги. А он бы только выходил из дома, чтобы посетить букмекера.

– Стюарт не играет и не так уж много пьет, – заявила Пэм. – Мы же были на свадьбе, в конце концов. Я уже и не помню, когда он в последний раз напивался. Ты просто не любишь отца и заодно чернишь Стюарта.

– Ничего подобного! – огрызнулась Ханна. – Просто вижу, что он катится по той же дорожке.

– Ну, а ты зато вылитая мать, – ехидно заметила Пэм. Ханна круто повернулась.

– Я не такая, как мать! Я не стала бы связывать свою жизнь с никчемным мужчиной.

– А каким же, по-твоему, был Гарри? – спросила Пэм. Нижняя губа у Ханны задрожала. Это был удар ниже пояса.

– Ты постоянно связываешься с никчемными мужчина­ми, – безжалостно продолжала невестка. – Стюарт, по крайней мере, на мне женился.

Она стащила бесчувственного Стюарта с дивана и пово­локла его в гостевую спальню, оставив Ханну злиться в оди­ночестве. Неправда, она не западает на никчемных мужиков, ничего подобного! Ей просто не везло, вот и все. Пэм сама не знает, что говорит. Если бы Ханна была замужем за таким ничтожеством, как Стюарт, она бы этим браком хвастаться не стала. Некоторым женщинам кажется, что обручальное кольцо решает все проблемы. Как можно быть такой глупой?!

После двух беспокойных ночей и размышлений о том, что сказала Пэм, Ханна в понедельник проспала, проснув­шись только к восьмичасовым новостям.

– Блин, блин, блин! – простонала она, вылезая из по­стели и понимая, что времени мыть голову не осталось.

Она вытащила из шкафа первое попавшееся платье – ко­ричневое и совсем простое, которое смотрелось лишь с чис­тыми пушистыми волосами и хорошим макияжем – и через пятнадцать минут выскочила за дверь. Стоя у светофора, она слегка подкрасила ресницы и намазала губы, не переставая огорчаться по поводу немытых волос. Она ненавидела саль­ные волосы.

– Хорошо отдохнула, Ханна? – громко спросила Джил­лиан, выразительно глядя на часы, поскольку Ханна все же опоздала на десять минут.

Ханна в ответ только фыркнула. Она не собиралась под­даваться на подначки Джиллиан.

Схватив на кухне чашку кофе, Ханна села за стол, стара­ясь разобраться в своих мыслях. Она так много думала о Фе­ликсе в четверг и пятницу, что запустила работу, а это никуда не годится. К тому же ей не удалось разжиться печеньем, а она не позавтракала и поэтому очень проголодалась. Ханне захотелось расплакаться. Весь мир ополчился против нее!

Зазвонил ее телефон, и она сняла трубку.

– Что вы делаете сегодня, мисс Кэмпбелл? – промурлы­кал Феликс.

Ханна чуть не выронила трубку.

– Ну… ничего, – сказала она, от удивления начисто по­забыв свое намерение заставить его помучиться.

– Чудненько. Не хотели бы пойти со мной в театр? А по­том можно поужинать.

– С удовольствием, – сказала Ханна, у которой дыханье сперло от радости, что он позвонил. – Во сколько?

– Буду ждать вас в пабе через дорогу от театра в семь. Жду не дождусь.

Повесив трубку, Ханна с ужасом вспомнила, что волосы у нее сальные, что одета она совсем не для театра и что у нее не будет времени заехать домой и переодеться. И она даже не спросила, какую пьесу они пойдут смотреть. Надо же, она еще рассуждает о волевых феминистках, считающих, что за­мужество только для слабых! «Я заставлю его помучиться». Как же! Она напоминала себе сейчас ласкового котенка, ко­торый переворачивается кверху брюшком, чтобы кто-нибудь, любой, ему это брюшко почесал. При этой мысли она слегка улыбнулась. Если брюшко будет чесать Феликс, она бы не возражала.

Твердо решив, что сегодня мысли о Феликсе не помеша­ют ей работать, Ханна принялась за дело, но все-таки прикинула, не отпроситься ли у Дэвида пораньше с работы. Тогда она сможет слетать домой, вымыть голову и надеть что-ни­будь потрясающе красивое.

Однако Купидону в этот день не везло. В пять Дэвид со­звал весь старший персонал на совещание. Пока он говорил, Ханна ерзала на стуле, мысленно перебирала имеющиеся в ее распоряжении туалеты и не слышала ни единого слова. Если ее кремовый кружевной бюстгальтер окажется в стирке, она застрелится! Это самая сексуальная вещь в ее гардеробе. Если расстегнуть верхние пуговицы на красной блузке, будет очень даже соблазнительно. Она даже наденет контактные линзы ради разнообразия.

– Я знаю, уже поздно, – сказал Дэвид, поглядев на ер­зающую Ханну, – но приехала наша коллега из США, и она любезно согласилась рассказать нам, как обстоят дела с про­дажей недвижимости в ее стране. Позвольте мне представить вам Марту Паркер…

В обычных обстоятельствах Ханна пришла бы в восторг от элегантной и великолепно ухоженной мисс Паркер, но се­годня ей хотелось, чтобы Марта поскорее заткнулась и дала ей возможность рвануть домой. Увы, мисс Паркер было что сказать, и ей на это понадобилось более получаса. Ханна по­няла, что придется обойтись косметикой и дезодорантом и надеяться, что в театре не будет слишком светло.

Когда Ханна добралась до бара, опоздав на десять минут, она не сомневалась, что от нее пахнет потом, несмотря на весь этот дезодорант и «Опий», позаимствованный у Донны.

Феликс выделялся даже среди толпы, собравшейся в баре в ожидании начала спектакля. Его благородная светлая голо­ва была видна от дверей, и Ханна заметила, что он с кем-то разговаривает. В профиль он был еще красивее. Феликс от­кинул назад свою львиную гриву, рассмеявшись чему-то, и Ханна заметила, что улыбается, направляясь к нему через зал. Феликс повернулся, увидел ее, и его бархатные глаза с одобрением прищурились. Ханна почувствовала, как внутри у нее все тает. Она подошла к нему, и, вместо того чтобы взять ее руку или поцеловать в щеку, он крепко ее обнял, на­клонил свою золотистую голову и поцеловал в губы. Она тут же забыла, где находится, и прижалась к нему всем телом.

– Почему ты не поинтересуешься, не сдают ли здесь комнаты на час? – раздался чей-то сухой голос.

Они разомкнули объятия. Ханна покраснела, а Феликс рассмеялся.

– Она прекрасна, кто меня осудит? – обратился он к со­бравшимся, все еще обнимая Ханну за талию. – Как у тебя дела, любовь моя? – спросил он низким голосом. – Я все время думал о тебе.

– В самом деле? Что же так долго не звонил?

– Ого! – усмехнулся Феликс. – Она кусается. Но, веро­ятно, я это заслужил.

Ханна мысленно поморщилась, пожалев о вырвавшихся словах. Уж лучше бы прямо призналась, что два дня томилась у телефона в ожидании его звонка.

– Я был очень занят на съемках, – объяснил Феликс. – Что будешь пить?

. Она уже была пьяна от счастья и попросила минеральную воду.

– Выпей чего-нибудь покрепче, – настаивал Феликс. – Я считал, что ты крутая девушка и пьешь только чистое виски.

Толпа радостно загоготала.

– Я крутая только с мужчинами, – мило ответила Ханна, решив поддержать его игру. – В остальном я женщина до мозга костей.

– Ах, детка! – протянул Феликс. – Мне как раз такие нравятся. Пусть будет минеральная вода.

В половине седьмого они отправились в театр. Увидев афиши, Ханна поняла, что сегодня премьера спектакля «По­клонник леди Уиндермир». Она редко ходила в театр и не хо­тела, чтобы Феликс об этом догадался. Он-то наверняка по­стоянно бывает в театрах.

Пьеса оказалась замечательной, хотя Ханна не была уве­рена, от чего она получает большее удовольствие – от игры актеров или от того, что рядом сидит Феликс, поглаживая ее коленку через ткань длинной юбки.

В антракте Феликс переходил от одной группы людей к другой, держа ее за руку. Все ему радовались и лезли с поце­луями. Ханна сообразила, что он, в сущности, звезда, когда пятый человек обнял его и поздравил с хорошими отзывами в прессе по поводу его последней роли. Из разговоров она поняла, что Феликс сыграл небольшую роль в совместном британско-канадском фильме и сейчас снимается в малобюджетной картине в Ирландии.

Наконец они вернулись в зал.

– Давай поскорее смоемся, когда спектакль окончит­ся, – прошептал Феликс ей на ухо. – Не хочу никого видеть, только тебя.

Когда опустили занавес, Феликс быстро вывел Ханну из театра, поймал такси, и они отправились в «Трокадеро» – место традиционной тусовки театральной публики и актеров. Феликс нашел маленький столик в конце зала и, не загляды­вая в меню, заказал копченую семгу и шампанское. Первый бокал он выпил, не сводя с нее глаз.

– Ты прекрасна, – мягко сказал он, протянул руку и коснулся длинными пальцами ее щеки.

Потом Феликс провел пальцем по ее скуле, дотронулся до губ и на мгновение вложил палец ей в рот. Ханна маши­нально коснулась его языком, почувствовав солоноватый привкус. Это было так эротично! Она никогда ничего подоб­ного не испытывала с мужчиной, а ведь они сидели в ресто­ране. Один бог ведает, каким он будет в постели, когда они останутся вдвоем без официантов и клиентов ресторана.

Губы Феликса изогнулись в ленивой усмешке. Он поднес палец к губам, как будто пробуя на вкус, и задумчиво скло­нил голову.

– Сладко, – объявил он. – Как и вся ты. Очень сладко… Голос его понизился на октаву, и Ханна прерывисто вздохнула.

Официант принес две тарелки с копченой семгой. Ханне хотелось сказать ему, что им не нужна эта рыба, схватить Фе­ликса за руку и утащить его в свою квартиру, чтобы доказать, какой сладкой она может быть. Но Феликс с аппетитом на­бросился на семгу.

– Я так проголодался! – пробормотал он, выжимая лимон на рыбу, и принялся отправлять в рот кусок за куском.

Ханна смотрела на него, не прикасаясь к своей порции, потому что желание вытеснило все другие потребности.

– Ты не голодна? – спросил Феликс, взглянув на ее не­тронутую тарелку.

Ханна робко улыбнулась.

– Да нет. Ты отнял у меня аппетит. – Она допила шам­панское и снова наполнила бокалы. – Лучше расскажи мне о себе.

Для большинства людей вопрос был сложным. Но, как Ханна тут же выяснила, для актеров он служил приглашени­ем произнести речь, столь же знакомую, как собственная фи­зиономия в зеркале. Феликс жадно ел, пил шампанское и одновременно рассказывал ей о своей карьере и надеждах. О семье и юности он говорить не стал.

– Я не люблю вспоминать об этом, – заявил он, глядя на нее печальными глазами.

Зато об остальном Феликс говорил с удовольствием. Сей­час, в тридцать семь лет, он оказался на грани настоящего ус­пеха. Прежде ему приходилось нелегко – он поведал ей о глупых ролях в мыльных операх и о своем первом фильме, где весь кусок пленки с его присутствием оказался на полу в монтажной. Но скоро все изменится. Сериал, в котором он снимается, пользуется все большей популярностью, и его внезапно одолели звонками агенты, занимающиеся кастингом.

– Мое время пришло! – гордо заявил Феликс.

Это была жизнь, наполненная бесконечными вечеринка­ми, премьерами, встречами с красивыми людьми. Но Ханна инстинктивно чувствовала, что ему не хватает надежности. «Он похож на меня, – вдруг догадалась она. – Что-то в его прошлом наложило свой отпечаток и заставило его мечтать о надежном прибежище, какого у него никогда не было. И я могу ему помочь».

Театральная публика все же объявилась, начались воз­душные поцелуи, приветственные жесты, адресованные дру­зьям и врагам.

– Мы все не могли понять, куда вы подевались, – оби­женно заявил какой-то мужчина в бархатном костюме.

– Мы хотели побыть вдвоем, – прямо ответил Феликс. Мужчина фыркнул и начал приглядываться к соседним столикам.

– Сядь где-нибудь подальше, – грубо приказал Фе­ликс. – Нам не требуется компания.

Вообще-то Ханна ненавидела грубость, но с Феликсом все было иначе. Ведь он так невероятно красив, так талан­тлив, что людей тянет к нему, и избавиться от них можно, только позволив себе резкость.

Они уже прикончили вторую бутылку шампанского, когда появился официант с маленькими рюмками ликера.

– Я не могу, – хихикнула Ханна. – Я уже пьяна. Пред­ставить невозможно, что я сделаю, если выпью еще и это!

– Невозможно? – прищурился Феликс, откидываясь на стуле. Потом подвинулся ближе и положил руку ей на бедро под столом, задирая юбку вверх.

Даже будучи основательно пьяной, Ханна попыталась ос­тановить его.

– Вдруг кто-нибудь увидит? – испугалась она.

– Ну и что? – Он саркастически поднял одну бровь. – Пусть смотрят!

Шокированная, Ханна потеряла дар речи.

– Да не увидит никто, – успокоил ее Феликс. – Ска­терть все закрывает.

Он наконец поднял ее платье, и Ханна задрожала, хотя его рука еще не достигла и середины бедра. Если бы он по­двинул ее хоть на сантиметр дальше, она, наверное, не удер­жалась бы от крика.

– Когда в следующий раз будешь собираться ко мне на свидание, надевай чулки, – пробормотал Феликс. Внезапно он убрал руку, встал и резко сказал: – Пошли.

В такси он только целовал ее. Когда Ханна вела его по лестнице к своей квартире, сердце ее билось как метроном. Она долго возилась с ключами, хихикая над своей неуклю­жестью. Феликс не смеялся. Наконец она нашла нужный ключ и толкнула дверь.

– Конечно, это не Букингемский дворец… – начала она, опуская сумку на стол.

Больше ей не удалось ничего сказать. Дверь захлопну­лась, и Феликс тут же буквально набросился на нее. Их губы встретились, языки страстно переплелись. Феликсу наконец удалось сорвать с нее пальто, она же сняла с него куртку и принялась дергать рубашку. Пуговицы полетели во все сто­роны.

– Ты прекрасна, – пробормотал он, склоняя голову к ее груди и одновременно снимая с нее платье.

Ханна внезапно вспомнила, что на ней это мужское про­клятие – колготки, и она поспешно сорвала их, поблагода­рив неизвестное божество за то, что на ней приличные чер­ные трусики, хотя бюстгальтер оказался простеньким – белым, хлопчатобумажным. Какая жалость, что она не надела свое сексуальное сетчатое белье! Она сорвала с себя белый лифчик, подняла голову и увидела, что Феликс, на котором остались только трусы, наблюдает за ней.

– Ты такая красивая, сексуальная! Я понял это сразу, как тебя увидел, – хрипло проговорил он.

Одним сильным движением Феликс подхватил ее на руки и отнес на диван. Затем лег на нее, пробежал ладонями по ее телу и больно сжал соски. Он был возбужден до предела, и Ханна от него не отставала. Она долго сдерживала свои жела­ния, и сейчас они вырвались на свободу. Они отдались любви бурно и страстно, это совсем не напоминало ласковые прикосновения Гарри. Феликс яростно завладел ее ртом, она же вонзила ногти ему в спину, когда он мощным толчком вошел в нее и стал ее частью. Они стонали и задыхались, стремясь к освобождению, но так же страстно желая, чтобы эти минуты никогда не кончались. Ханна изо всех сил при­жималась к Феликсу, обхватив его руками и ногами, пока мощный оргазм не заставил ее содрогнуться.

Потом они долго лежали, свернувшись, как щенки, ста­раясь отдышаться. Ханна чувствовала себя на редкость спо­койно, как будто она родилась для такой любви. А может, она и в самом деле родилась для Феликса?..

Он поднес ее руку к губам и поцеловал.

– Ты просто прелесть, – сказал он.

– От такого же слышу, – пошутила Ханна. – Я совсем без сил, Феликс. Давай спать.

– В постель! – скомандовал он, легко встал на ноги и протянул ей руку.

Когда Ханна проснулась на следующее утро, голова у нее, раскалывалась после шампанского в неумеренных количест­вах, а птицы за окном пели какую-то восторженную песню. Она пошевелилась, и ее рука коснулась теплого тела Феликса. Значит, это не было сном! Что такое похмелье в сравне­нии с ощущением безмерного счастья?

Осторожно, чтобы не разбудить его, она босиком прошла на кухню и проглотила две таблетки от головной боли, запив их стаканом воды. Потом выпила еще стакан, чтобы утолить жажду, и пробралась в ванную комнату. Волосы стояли дыбом, макияж, который она не потрудилась снять вечером, образовал темные круги вокруг глаз, рот распух от страстных поцелуев и колючей щетины Феликса. Такая физиономия в былые времена заставила бы Ханну застонать. Но сегодня что-то светилось в ее лице, пробиваясь сквозь ужасную мас­ку, – что-то восторженное и счастливое. Глаза ее сверкали, губы невольно расползались в улыбку. Ода была счастлива, она была влюблена!

Несколько приведя в порядок лицо и почистив зубы, Ханна снова скользнула под одеяло и подвинулась к Феликсу так близко, что оказалась наполовину лежащей на нем. Он все не просыпался, но одна его рука пошевелилась и легла ей на грудь, лениво лаская сосок. Ханна шумно вздохнула. Фе­ликс открыл один глаз.

– А ты, оказывается, любительница секса по утрам? – спросил он охрипшим голосом. – После вчерашнего пред­ставления я решил, что ты из разряда сов.

Ханна молча подвинулась и оказалась на нем, испытывая наслаждение от прикосновения своего прохладного тела к его телу, теплому от сна.

– Думаю, мне любое время суток подходит, – сказала она.

– Замечательно, – отозвался он и притянул ее голову к себе.

Когда Ханна, весело помахивая сумочкой, подошла к конторе, осеннее солнце уже освещало ее фасад. Дом покра­сили в традиционные для фирмы цвета – желтый и белый, и он выглядел весьма привлекательно. Ханна усмехнулась: се­годня ей все казалось привлекательным. Даже полисмен с унылым лицом показался ей сегодня приятным, хотя он не­делю назад оштрафовал ее. «Хорошо быть влюбленной!» – решила она.

– Доброе утро, Ханна, – сказал Дэвид Джеймс, выбира­ясь из серебристого «Ягуара».

– Замечательное утро, правда? – сияя, воскликнула Ханна.

Дэвид удивленно взглянул на нее.

– Ты что, принимала таблетки счастья? – поддразнил он.

– Нет, – ответила она, позволяя ему открыть перед ней дверь. – Просто счастлива, и все. Ты ни за что не догадаешься, кого я вчера встретила, – добавила она, прекрасно зная, что ей следует помолчать, но не в состоянии отказать себе в удовольствии произнести его имя. – Феликса Андретти.

Дэвид нахмурил брови.

– И где же? – спросил он.

– В театре, – беззаботно ответила Ханна. – Мне он показался приятным человеком, – продолжила она в надежде, что Дэвид расскажет ей что-нибудь о Феликсе.

– В самом деле? – Он саркастически поднял одну бровь. – Это не очень похоже на того Феликса, которого я знаю и люблю, – заметил он. – Я бы скорее назвал его профессиональным плейбоем. Приятный – это не про Феликса. Люди, его либо любят, либо ненавидят. Женщины любят его, пока он их не бросит, а мужчины часто ненавидят его за то, что он пользуется таким бешеным успехом у противополож­ного пола.

– В самом деле? – лениво протянула Ханна, изо всех сил стараясь не показать, что шокирована. – Все равно, мне он показался приятным. – Ей хотелось спросить еще что-ни­будь, но она не посмела.

– Он был с кем-то? – спросил Дэвид.

– Нет, – ответила она, глядя на него невинными глазами. Дэвид усмехнулся.

– Наверное, навык потерял. Никогда не видел его без хо­ровода очаровательных девушек.

Ханна все утро переваривала эту информацию. Феликс – и хоровод очаровательных девушек. Она слишком ревновала, чтобы чувствовать себя польщенной тем, что богоподобный мистер Андретти счел ее достойной себя. Вместо этого Ханна мучилась от сознания, что человек, с которым она переспала при первом же свидании, оказался профессиональным поко­рителем сердец, всегда имеющим в своем распоряжении не­сколько женщин на выбор, которых он бросает, когда ему надоест.

А чего она, собственно, ожидала? Надо же было сделать такую глупость – сразу же переспать с ним! Что он теперь о ней подумает? Впрочем, ничего он, наверное, не будет ду­мать, а просто потеряет к ней всякий интерес.

Ханна попыталась вспомнить, как они утром расстава­лись. Все, что он сказал, было: «Пока, детка», – страстно по­целовал и пообещал позвонить. Ну, не то чтобы обещал, просто сказал: «Позвоню».

Ханна мрачно сидела за столом, наверное, в сотый раз мысленно ругая себя за глупость, и тут в ее кабинете появил­ся посыльный. В руках он держал огромный букет бледно-розовых роз.

– Ох! – вздрогнула Ханна. – Это мне?

– Вам, если вы Ханна Кэмпбелл, – ответил посыль­ный. – Распишитесь.

Она зарылась лицом в цветы, пытаясь уловить аромат, но, как ни странно, розы ничем не пахли. Все равно, они были великолепны.

Ханна открыла карточку: «Ханне, моему прекрасному, спелому персику. Увидимся сегодня. Я заеду за тобой домой в восемь».

Каждая пора ее тела наполнилась счастьем. Он не принял ее за простую потаскушку, он захотел с ней снова встретить­ся. Какое счастье!

12

Лиони смотрела на кота, лежащего в клетке в глубоком наркозе. Он напоминал шоколадного цвета подушку. Бед­няжка Фредди. Удаление из его желудка резинок, которых он наглотался, оказалось делом сложным. Анджи боялась, что старый кот не выдержит анестезии.

– Ему ведь уже четырнадцать лет, – беспокоилась она. Но когда миссис Эрскин сказали, какие у кота шансы, выбирать уже не приходилось. Она разразилась рыданиями, прижимая к себе любимого кота, который служил ей единст­венным утешением после смерти мужа.

– Пожалуйста, прооперируйте его! Я знаю, он стар, но ведь и я тоже. А без него я пропаду.

К счастью, Фредди на удивление хорошо перенес опера­цию. Лиони сунула руку в клетку и погладила пушистую шкурку.

– Ты ведь у нас боец, верно, Фредди? – тихо сказала она, наблюдая, как равномерно поднимается и опускается от дыхания его бок. Пожилая дама будет счастлива, надо ей по­звонить. Но Фредди еще несколько часов должен оставаться в клинике, пока не отойдет от наркоза.

– Сегодня тот самый романтический вечер? – спросила Анджи, выходя из тесного туалета, где она переодевалась в уличную одежду.

– Тише! – в ужасе прошептала Лиони. – Вдруг кто-ни­будь услышит. Да, сегодня тот самый вечер.

Лиони уже жалела, что затеяла эту возню с объявлением. Еще больше она жалела, что рассказала об этом Ханне, Эмме и Анджи. Впрочем, египетские подружки отнеслись к ее со­общению спокойно, только Анджи приходила все в большее возбуждение, как будто Лиони вот-вот объявит о помолвке. Если бы не спокойная поддержка Ханны, Лиони наверняка выбросила бы все ответы в мусорное ведро.

На ее объявление о «крупной блондинке» ответило десять человек, причем двое явно решили, что она – дама по вызову, а один даже коряво написал, что «стыдно матери, имею­щей детей, так зазывать мужчин». Остальные семь показались ей вполне нормальными. Или полунормальными. Но, с другой стороны, разве не Лиони целый месяц раздумывала, что понимать под словом «нормальный»?

Нормален ли человек, который написал, что он любит гольф, и можно ли с ним беседовать о чем-то, кроме гольфа? Не окажется ли «профессионал с чувством юмора, любит ли­тературу и театр» снобом, который будет воротить нос от журнала «Алло!», заметив его на столе в кухне Лиони, и на­стаивать на чтении Кафки в постели?

Ханна пришла в восторг от количества полученных Лиони ответов.

– Говорила же я тебе, кругом полно свободных мужчин, которые мечтают с кем-то познакомиться! – сказала она, когда Лиони сообщила ей новости. – Кому ты позвонишь первому?

– Разумеется, самому лучшему, – ответила Лиони, решив, что, если один раз с кем-нибудь встретится, ничего страшного не произойдет, а дальше будь что будет.

Ханна попросила прочитать ей ответы, и они обе со­шлись на Бобе – «высокий, сорок с хвостиком, теряю воло­сы, но не чувство юмора».

– Ты другие ответы не выбрасывай, – предупредила ее Ханна. – Если Боб окажется полным придурком, ты смо­жешь позвонить другим.

Лиони согласилась, но втайне думала, что Боб вполне может оказаться мужчиной ее мечты. Его ответ на ее объяв­ление был именно таким, как ей хотелось: «Я никогда ничего подобного не делал. Помогите! Мне уже за сорок, и мой послед­ний роман закончился больше года назад. Я понятия не имею, как организовываются эти свидания вслепую, – все так изме­нилось с дней моей молодости. Я люблю детей, животных, аль­пинизм и кино. Это первое объявление, на которое я отвечаю, и мне кажется, что это судьба, раз мы оба встретимся после первой же попытки. Так мы встретимся ?»

Лиони тоже верила в судьбу. Ей нравилась мысль о влюб­ленных, живущих на разных концах земли, но случайно встречающихся, потому что им предназначен огромный океан любви…

– Где ты встречаешься с Прекрасным принцем? – спро­сила Анджи, подкрашивая губы.

– В «Китайской лампе», – ответила Лиони. Боб сказал, что будет сидеть слева, и на нем будут джинсы и твидовый пиджак. У него был приятный голос по телефону, мягкий и культурный. Еще она подумала, что этот ресторан находится достаточно далеко и она не рискует встретить там кого-нибудь из знакомых.

– Господи, я, наверное, с ума сошла! – сказала она вслух. – Мне сорок два, а я назначила свидание неизвестно с кем. Это же безумие.

– Ничего подобного. Все нормально, вполне современ­но, – спокойно возразила Анджи.

– А вдруг он псих? Может, отказаться или просто не пойти?

Лиони чувствовала, что начинает паниковать. Она долж­на была сделать решающий шаг. Поместить объявление и от­ветить на письма, отправленные на анонимный адрес, оказа­лось детской забавой по сравнению с тем, что ей предстояло. Никто тебя не знает, никто не может с тобой связаться, если ты сама не захочешь. Теперь же все было иначе.

– Слушай, расслабься. Кто знает, может, он говорит всем своим приятелям, что он до смерти боится встречаться с изголодавшейся по сексу дамочкой, которая ловит ничего не подозревающих мужчин с помощью личных объявлений.

Лиони поежилась, снимая медицинский халат.

– Я начинаю себя чувствовать именно такой дамоч­кой, – призналась она. – Нормальные люди так не встреча­ются, верно?

– Встречаются, если все их друзья женаты или замужем, и единственное, на что они могут рассчитывать, это на пред­ложение чьего-то скучающего мужа, который не прочь по-быстрому перепихнуться на стороне, – возразила Анджи. – Надеюсь, ты дома никому об этом не рассказывала?

Лиони печально усмехнулась. Она и в самом деле ничего не сказала матери. Нет, Лиони не боялась, что Клер ее не одобрит, – наоборот, она бы порадовалась, что дочь хоть что-то предпринимает, чтобы изменить свою жизнь. Но как-то неловко говорить близким тебе людям, что ты решила прибегнуть к объявлению, – чтобы наладить свою личную жизнь. Поэтому она и детям ничего не сказала. Они думают, что она едет ужинать с Ханной и Эммой. Унизительно было бы, если бы они сообщили счастливому Рею, что их мать ходит на свидания по объявлению, когда их отец женится на Самой Элегантной, Умной и Красивой адвокатессе во всем Бостонском округе.

– Дай мне номер его телефона, – велела Анджи. – Номер телефона?

– На всякий случай – вдруг он и в самом деле окажется психом, глупая. Так что, если ты завтра утром не выйдешь на работу, я позвоню в полицию, и история твоей печальной личной жизни появится в газетах.

Это помогло – Лиони рассмеялась.

– Не знаю, что вас так развеселило, черт побери, – мрачно сказал Тим, старший ветеринар, входя в приемную с огромным серым догом размером с крупного пони. – Мне придется остаться и вытаскивать занозу из лапы этой крош­ки. Ты можешь задержаться, Лиони?

– Нет, она не может! – сердито ответила Анджи. – Она и так дважды за эту неделю задерживалась. Попроси Луизу.

Лиони благодарно помахала Анджи, схватила пальто и сумку и поспешила к двери.

. Домой она попала в разгар третьей мировой войны, и ей, не успевшей даже снять пальто, пришлось разбираться, кто прав, а кто виноват. Воспользовавшись редким случаем пред­стоящего отсутствия матери дома вечером, Мел накануне спросила, не могли бы они пригласить подруг на ужин. «Без проблем», – сказала Лиони и потащилась в супермаркет, чтобы купить вегетарианские сосиски и овощи, что было в последнее время самой модной едой у заботящихся о фигуре подростков. Однако Дэнни прибыл с двумя приятелями, та­кими же крупными парнями, студентами колледжа, они по­рыскали в холодильнике и слопали все, что Лиони пригото­вила на ужин.

– Он ведь даже не любит вегетарианскую еду! – возму­щалась Мел, глядя на мать сверкающими от слез и ярости глазами.

– Это мой дом, и ты должна была предупредить, что эта еда предназначена для твоих девчонок, – ухмыльнулся Дэн­ни, который старался произвести впечатление на своих при­ятелей и держался совершенно спокойно. Затем он удалился в свою комнату, хлопнув дверью так, что весь дом затрясся. Из комнаты послышалась громкая музыка. Мел разрыдалась.

– Ненавижу его! – всхлипывала она.

Лиони обняла дочку, размышляя, как она успеет хоть не­много привести себя в порядок перед свиданием. Несчастная Пенни, ненавидящая ссоры, свернулась на своей подстилке, с тоской глядя на хозяйку. Она выглядела обиженной и не выгулянной. Лиони послала ей воздушный поцелуй поверх головы Мел.

– Не расстраивайся, – сказала она дочери, – быстрень­ко смотаемся в магазин и купим что-нибудь для девочек.

Мел вытерла нос рукавом. Несмотря на очень взрослые американские одежки – маленький розовый джемпер с длинными рукавами и мешковатые брюки, – Мел выглядела моложе своих четырнадцати лет, когда была расстроена.

– Ладно, – смилостивилась она.

В этот момент громко зазвонил дверной звонок.

– Это они! – простонала Мел и снова расплакалась. Послышался щебет девичьих голосов, и Эбби, вечная миротворица, просунула голову в кухню.

– Лиз и Сюзи хотели бы пожарить чипсы, Мел. Нор­мально, если мы пойдем и их купим, мам? – спросила она. – Мы быстро, минут пятнадцать-двадцать.

– Хорошо, только не задерживайтесь. Я хочу, чтобы вы вернулись до моего ухода, – предупредила Лиони, облегчен­но вздохнув. Скандала удалось избежать.

– Спасибо, мам, – сказала Мел, одарив ее ослепитель­ной улыбкой. Она уже все забыла. – Можно взять немного денег?

– Возьми мелочь, но не тронь двадцатифунтовую банк­ноту.

– Обещаю!

Она танцующей походкой вышла из кухни, и сразу же снова послышалось шушуканье.

– Это друг Дэнни? – спросил девичий голос, и Лиони узнала Лиз. Видимо, один из друзей Дэнни – тот, который как две капли воды похож на Рикки Мартина, – высунул го­лову в дверь, чтобы узнать, откуда такой шум.

– Ну да, я вас познакомлю, когда мы вернемся, – отве­тила Мел, как будто это не она несколько минут назад готова была убить и брата и его приятелей.

Хлопнула входная дверь, музыка в спальне Дэнни зазву­чала чуть громче. Теперь, когда мир был восстановлен, можно было подумать и о ванне. «Хотя бы пятнадцать ми­нут!» – сказала себе Лиони. Но у Пенни были другие планы. Теперь, когда крики смолкли, она встала со своей подстилки, подошла к Лиони, потянулась и встряхнулась всем телом. Светлая шерсть полетела во все стороны.

Она ясно давала понять, что готова идти на прогулку, а Лиони было не менее ясно, что никто из детей, которые обо­жали Пенни и вечно спорили, кого она любит больше, гулять с ней не собирается. Лиони сдалась и произнесла одно магическое слово: «Гулять?» Пенни тут же завиляла хвостом. Она делала вид, что не понимает фраз вроде «Убирайся с дивана!» или «Плохая собака, зачем съела остатки курицы?», но слово «гулять» она понимала прекрасно.

– Пошли, Пенни, – сказала Лиони, потрепав своего самого верного друга по загривку.

Она стащила с крючка за дверью старую куртку, взяла по водок и вышла на улицу. Шел уже седьмой час, темнело, не из долины дул резкий ветер, поднимая листву, раскачивая деревья и продувая куртку Лиони насквозь. Пенни, в восторге от прогулки, лезла в лужи и разбрасывала листья. Они бы­стро прошли мимо ряда коттеджей и вышли к лесу, причем Пенни обнюхивала каждую груду листьев, где местные соба­ки оставили свои следы. В наиболее завлекательных местах она просто писала, виновато глядя на Лиони, – мол, надо, ничего не поделаешь. Обычно Лиони не обращала внимания на Пенни и позволяла ей делать, что той заблагорассудится. Но сегодня у нее не было времени.

– Пойдем, зайчонок, – ласково сказала она собаке, всего все равно не описаешь. Завтра погуляем подольше, обе щаю.

– Привет.

Лиони вздрогнула от неожиданности. Она не заметила мужчину, вышедшего из больших черных ворот с двумя колли на поводках. А он наверняка слышал, как она разговаривает с Пенни, словно с ребенком.

– Привет, – пробормотала она и поспешила домой. Ужасно неловко! Их новый сосед был не похож на человека, который называет своих собак зайчиками и пускает их погреться в постель. Этот большой, похожий на медведя мужчина купил дом в лесу и, возможно, держит своих собак на улице, в конуре.

Лиони быстро повернула обратно. Она уже поняла, что не только на ванну, даже на душ у нее не хватит времени.

На кухне было тепло и пахло чипсами. Девочки сидели за столом. Мел ела с видом супермодели, которая не способна справиться с салатным листом за десять минут, но все же она ела. Эбби же не ела вообще.

– Здраствуйте, миссис Делани, – хором сказали Лиз и Сюзи.

– Здравствуйте, девочки, – ответила Лиони, борясь с желанием стащить чипс. – Ты опять ничего не ешь, Эбби?

– Я уже наелась, – пробормотала Эбби.

– Ладно, развлекайтесь, я пошла.

Через пятнадцать минут Лиони катила по дороге, наде­ясь, что не выглядит пугалом. Боб наверняка ожидает уви­деть роскошную даму, звенящую драгоценностями и полную уверенности в себе. А получит растрепанную мамашу, от ко­торой наверняка пахнет чипсами, потом и лекарствами, по­скольку все, что она успела, это обтереться мокрой салфет­кой. Остатки «Опия» тоже не помогли.

Ресторанчик «Китайская лампа» показался Лиони знако­мым, и она вскоре поняла, что бывала здесь раньше, много лет назад, когда была еще замужем за Реем, только назывался он тогда «Королевство Пенджаб». Действительно, вечность уже прошла! Она припарковала машину, но в зеркало по­смотреть побоялась. Ладно, остатки утреннего макияжа сой­дут. В конце концов, она нормальная, современная женщи­на, идет на свидание по объявлению. Так многие поступают. Нечего нервничать.

Но когда Лиони вошла в зал, вся ее смелость испарилась, и она едва не выскочила наружу. Как спросить о человеке, которого никогда не видела? Подойти к официанту и про­мурлыкать: «Не знаете, где сидит одинокий мужчина в джин­сах и твидовом пиджаке?» Она покраснела при одной мысли об этом.

– Лиони?

Она моргнула и остановила взгляд на подошедшем к ней мужчине. На нем и в самом деле были джинсы и твидовый пиджак, и еще очень тщательно выглаженная бледно-голубая рубашка. И правда высокий. Очень высокий. И насчет лыси­ны он не соврал. Но лицо доброе, хотя и усталое. Точно не псих, слава богу.

– Боб? – спросила она, натянуто улыбнувшись.

– Это я! – Он неловко поцеловал ее в щеку и тут же объ­яснил: – Это чтоб никто не знал, что мы встречаемся впе­рвые. Давайте присядем.

Он подвел Лиони к столику в углу и отодвинул для нее стул. Она послушно села, подошел официант с меню – тот же самый, который работал здесь в старые времена, что очень удивило Лиони. Она стало судорожно припоминать, что говорится на первом свидании.

– Ну вот, – жизнерадостно произнесла она, чувствуя, что снова фальшиво улыбается, – очень приятно познакомиться.

– Мне тоже, – ответил Боб с точно такой же улыбкой на лице. – Может, посмотрим в меню?

– Да! – с радостью согласилась Лиони. Все, что угодно, только не начинать разговор.

Она сделала вид, что рассматривает меню, а сама тайком приглядывалась к своему визави. Он выглядел на пятьдесят с хвостиком, а не на сорок с хвостиком. Может быть, педагоги рано стареют? Волосы седоватые, лицо в морщинах… Хотя – кто бы говорил! Каждое утро, когда Лиони видела свое лицо в зеркале, оно все больше напоминало ей карту Парижа с пе­риферийными дорогами, обозначенными красным.

У Боба были славные темно-голубые глаза, дружелюб­ные, но немного обеспокоенные. Лиони легко могла пред­ставить его в классе, где он посвящает школьников в тайны… чего?

– Что вы преподаете? – спросила она, обрадовавшись, что нашла тему для разговора.

Боб просиял:

– Математику и физику.

Лиони совсем пала духом. Если бы он оказался биологом или историком, у нее был бы шанс завязать интеллигентный разговор. Но физика и математика… Перед ее мысленным взором возник образ преподавательницы, стоящей перед доской в ожидании, когда тупая пятнадцатилетняя Лиони перескажет теорему. И ей приходилось ждать долго.

– Надо же, – беспомощно заметила она. – Мы с мате­матикой давние враги…

– Да все в порядке, – перебил Боб. – Большинство лю­дей такие. – Он поморщился. – И давайте не будем гово­рить о моей работе. Она такая скучная в сравнении с вашей. Моя бывшая всегда говорила, что я могу выиграть Олимпий­ские игры в категории «самый скучный», когда принимаюсь рассказывать о работе.

Лиони не пропустила его горькое упоминание о «быв­шей» (подружке или жене?), решив подумать об этом потом, и начала рассказывать всякие случаи из своей практики. Дер­жишь, например, на руках милейшее существо, а в следую­щую секунду вопишь от боли, потому что этот пушистый ко­мочек тебя укусил. Они посмеялись, говорить стало легче, и Боб принялся рассказывать о своем любимом терьере Брэнди, обожающем плюшки с изюмом и вылизывающем рюмки с ирландским ликером.

– Наверное, он славный, – сказала Лиони. Если у Боба есть собака, то жива и надежда. Она никогда не смогла бы встречаться с человеком, который не любит животных.

– Разумеется, он сейчас не у меня, – вздохнул Боб. – Живет с моей бывшей и ее мужем. У нее больше места, так что это логично. Понимаете, меня целыми днями нет, а она сидит дома с ребенком.

– Вот как?

К счастью, в этот момент к их столику подошел офици­ант.

– Мы готовы заказать! – бодро возвестила Лиони.

– Я еще не решил, чего бы мне хотелось, – засомневался Боб, и официант собрался отойти.

– Нет! – испугалась Лиони. – Мы сейчас все решим. Она подумала, что, по крайней мере, какое-то время можно будет не говорить о бывших партнерах и партнершах. Но ничего не вышло – сбить Боба с этой темы оказалось не­возможно. Он счел своим долгом рассказать Лиони все о Колетте. Когда принесли утку, Лиони знала о ней куда больше, чем о Бобе.

– Но вы должны продолжать жить, – твердо сказала Лиони, когда уже была сыта по горло и уткой, и Колеттой. – Именно потому мы здесь, Боб. Чтобы жить дальше. – И по­смотрела на него тем взглядом, каким смотрела на детей в ле­чебнице, объясняя им, что домашние животные – большая ответственность, и нельзя просто потискать хомячка и сунуть его назад в грязную клетку.

– Да, – с энтузиазмом согласился Боб, как будто провел долгие часы в раздумьях по этому вопросу. – Жить дальше, встречаться с новыми людьми, которые смогут тебя по­нять – твою боль, одиночество, бессонные ночи. Я вижу, вы все понимаете, Лиони, – горячо закончил он, впиваясь гла­зами в алую пурпурную тунику, в которой она казалась еще грудастее, чем на самом деле.

Лиони кивнула, но ей стало не по себе. Уж не решил ли он, что можно будет положить ей голову на грудь и устроить­ся поудобнее? Колетта в его представлении – идеальный партнер, а она, Лиони, – мамаша-дублер, которая будет рада избавить его от приступов одиночества.

– Немногие понимают, что значит быть брошенным только потому, что ты изменился и уже не такой, как рань­ше, – сказал Боб, уставившись на остатки своего ужина. – Люди меняются, я это теперь понял, но ведь можно меняться вместе! Нужно только дать человеку шанс…

– Вы хотите сказать, Колетта вам шанса не дала? – спросила Лиони, оставив попытки прекратить разговор о Колетте.

Он печально покачал головой.

Лиони вздохнула. Было предельно ясно, что Бобу никто не нужен, кроме группы поддержки брошенных мужчин. Он решил, что крупная блондинка в разводе может попасть под эту категорию, и потому ответил на объявление. Он не искал любви. Он уже был влюблен. В Колетту.

Каким-то образом им все-таки удалось перейти на дру­гую тему: хобби Боба – кино и альпинизм.

– Я вообще-то не люблю лазить по горам, – призналась Лиони, – хотя гуляю с Пенни каждый день. Но кино люблю. Правда, ходить в кино мне особенно не с кем, потому что мама предпочитает театр, а детям нравится Джеймс Бонд или фильмы с актерами-подростками, которых я не знаю.

– Мы можем пойти вместе, – охотно предложил Боб. – Как насчет следующей недели? Вы сами решите, что будем смотреть.

По дороге домой разочарованная Лиони думала, что ей все-таки предстоит нечто вроде свидания на следующей не­деле. Боб явно не годится в бойфренды, но по крайней мере он – новый человек в ее жизни. А разве не это все советуют: встречайся с новыми людьми, заводи новых друзей, глядишь, кто-нибудь путный и встретится.

Какой странный вечер! Она вспомнила, что даже говори­ла с Бобом о Рее. Да и трудно было этого избежать в разгово­ре с человеком, который зациклен на бывших отношени­ях, – невольно хочется внести свою лепту. Боб заинтересо­вался, хотя его удивило, что она была инициатором развода.

– Неужели вы просто решили, что все кончено?

Лиони пожала плечами.

– Какой смысл сохранять брак, если мы не подходили друг другу? – сказала она. – Многие так делают – для удоб­ства, .чтобы не быть одному. Я этого не понимаю. Получает­ся, что ты боишься что-то сделать, хотя в душе этого хочешь. Боишься неизвестности, не имея настоящей любви. Мне такая жизнь не подходила. Я считаю, что для любого из нас где-то есть идеальная пара.

Боб так странно посмотрел на нее, что стало ясно: он просто не понимает, о чем она говорит. «Заметь, – сказала себе Лиони, ставя машину на стоянку, – твоя мать тоже так и не сумела этого понять». Время от времени Клер, которая обычно не пила ничего крепче апельсинового сока, выпивала пару бокалов вина и начинала упрекать дочь за то, что она развелась с Реем.

– Ты никогда не найдешь такого мужа, как Рей, – бор­мотала она печально.

Лиони мысленно поблагодарила бога за то, что у нее хва­тило ума ничего не рассказать матери. Поскольку Боб явно был не таким, как Рей, – то есть в мужья не годился.

К тому времени, как Лиони приехала домой, хорошее на­строение Мел уже испарилось.

– Дэнни – настоящий ублюдок! – заявила она, появля­ясь в дверях гостиной раньше, чем Лиони успела снять с себя пальто.

– Не смей употреблять такие выражения, Мелани, – ус­тало сказала Лиони. – Что он сделал на этот раз?

– Он весь вечер не отходил от телевизора и не дал Лиз и Сюзи посмотреть «Скорую помощь», – заявила Мел. – И он разрешал им курить в доме, – добавила она.

– Почему ты не можешь держать язык за зубами? – воз­мутился Дэнни, которому из гостиной было слышно, что происходит.

– Но ты же разрешил им курить! – прокричала Мел в ответ.

– А ты у нас вся правильная и всегда отказываешься от сигаретки, если кто-нибудь угощает, да?

Мел мгновенно заткнулась. «Наверное, сама покурива­ет», – догадалась Лиони. Это надо прекратить. Мел может забыть о карманных деньгах, если не прекратит курить. Но это все завтра. На сегодня с нее хватит.

– Слушайте, кончайте ссориться, – твердо сказала она. – Я сегодня не в настроении. Вспомните, вы уже не ма­ленькие.

Эбби сидела на кухне с Пенни, и при появлении матери ее простоватое личико просияло.

– Молодец, мам, – сказала она. – Они весь вечер руга­ются. Я даже хотела позвонить бабуле и напроситься к ней. Кстати, звонила Ханна и просила перезвонить, когда вер­нешься. – Глаза Эбби хитро поблескивали. – Я не стала го­ворить, что ты вроде бы встречаешься с ней и Эммой.

Лиони улыбнулась в ответ.

– Я расскажу тебе свою тайну, если ты пообещаешь не проболтаться.

– Мам! – возмутилась Эбби. – Ты же знаешь, я умею хранить тайны.

– Конечно, знаю.

Лиони не сомневалась: Эбби унесет ее тайну в могилу – не то что ее сестра, которая пообещает не говорить ни слова, но больше одного дня не продержится. Вообще-то Лиони не поощряла секретов между близнецами, но она знала, Эбби одобрит ее поход на свидание, а Мел нет. Капризной и взбал­мошной Мел хотелось быть в центре жизни матери, соперни­ки ей были не нужны – даже такие, как Боб.

– Я ужинала с одним мужчиной. Ханна устроила мне свидание с одним из ее знакомых, – придумала она. – Он очень милый, ей казалось, что мы поладим. Мы и полади­ли… – Лиони выдержала паузу, – но только как друзья. Даже договорились на следующей неделе сходить в кино. Но мы только друзья, ничего больше.

– Ты все еще любишь папу? Поэтому у тебя нет бой-френда? – внезапно спросила Эбби.

Лиони показалось, что она получила удар в живот.

– Ты в самом деле думаешь, что я люблю папу и расстро­ена из-за Флисс? – спросила она.

Эбби сжала губы, будто боясь произнести лишнее слово, и молча кивнула головой.

– Все совсем не так, маленькая, – вздохнула Лиони. – Я рада за папу, и я вовсе не влюблена в него как в мужчину. Я, конечно, его люблю… но как друга, как вашего отца, не больше. И я вовсе не огорчена тем, что он женится.

– А по виду кажется, что огорчена, – выпалила Эбби.

– Разве? Эбби кивнула.

– Я просто удивилась, вот и все, – сказала Лиони, пони­мая, что, очевидно, выглядела ужасно в день возвращения детей из Америки. А она-то думала, что сумела скрыть свое огорчение. – А когда вы были маленькие, я не хотела ни с кем встречаться, – торопливо добавила она и погладила Эбби по плечу.

– Я хочу, чтобы ты была счастлива! – Лиони показалось, что Эбби вот-вот заплачет. – Папа счастлив, я хочу, чтобы и ты тоже… А тот мужчина, с которым ты сегодня встречалась, милый?

Впервые за все время разговора Лиони искренне улыбну­лась.

– Милый, но не Бред Питт.

Эбби хихикнула.

– Это хорошо, иначе Мел бы тебя убила.

– Он учитель, приятный человек, но я полагаю, что дальше похода в кино дело не пойдет. И все же приятно заво­дить новых друзей. Скучновато встречаться с людьми, кото­рых мы с вашим отцом знали двадцать лет назад.

– Папа сказал, что очень бы хотел, чтобы ты приехала на свадьбу.

Лиони удивилась:

– Очень мило с его стороны… Но мне не кажется, что это хорошая мысль.

Однако Эбби еще не закончила. Теперь, когда она уже за­говорила на эту тему, она намеревалась сказать все до конца.

– Мы с папой много говорили, когда Флисс ходила с Мел по магазинам. Он спрашивал, как ты, счастлива ли. Сказал, что он сам никогда не был так счастлив, как сейчас.

– Замечательно, – вяло отозвалась Лиони. – Разумеет­ся, я счастлива, Эбби. У меня есть вы трое. Мне для счастья мужчина не нужен, ты это знаешь. Вот бабушка живет одна и счастлива, верно?

– Бабушка другая. Ей никто не. нужен.

«И это правда», – подумала Лиони. Ее мать была из ред­кой породы одиночек, ей вполне хватало компании кошек и визитов к дочери пару раз в неделю на чашку чая. А затем назад, в свое убежище, Мать была женщиной самодостаточ­ной. Жаль, что она не унаследовала у нее это свойство.

– Я тут думала, что будет с тобой, когда мы с Мел и Дэнни разъедемся и ты останешься с Пенни/ – сказала Эбби. – Я знаю, тебе будет одиноко. Мне бы было тоскливо.

– Эбби… – Лиони поцеловала дочь в лоб. – До этого еще очень-очень далеко. Давай не будем даже думать о том времени, ладно? А теперь ложись, завтра рано в школу, хотя сестра твоя об этом, похоже, забыла.

Эбби отправилась напомнить Мел, что пора спать, а Лиони позвонила Ханне, которая очень извинялась, что ее угораздило позвонить, когда Лиони еще не было.

– Было уже одиннадцать, а ты встречалась в половине восьмого, вот я и решила, что ты давно дома. Надеюсь, все прошло хорошо? – добавила она.

– Ну… – заколебалась Лиони, – это зависит от того, что ты понимаешь под «прошло хорошо».

– Вот как?

– Ну, да. Во всяком случае, я бы не стала в ближайшее время ждать предложения выйти замуж, давай так скажем.

– Я и не считала, что твоя единственная цель – белое платье. Но, как я понимаю, Боб – не воплощение девичьих мечтаний?

– Разве что эта девица – психиатр, специализирующая­ся по душевным травмам, и ищет материал для своей доктор­ской.

– Шутишь?

– Увы. Он славный, милый человек, но он одержим сво­ей бывшей подружкой. На следующее свидание он наверняка принесет ее фотографию.

– Ты хочешь сказать, что будет второе свидание?

– Вроде того. Мы пойдем вместе в кино. Наверное, что-нибудь черно-белое и шведское. – Она пожала плечами. – По крайней мере, из дома выберусь.

– Может, стоит позвонить следующему по списку? Лиони покачала головой, не сразу сообразив, что она го­ворит по телефону, и Ханна не может ее видеть.

– Думаю, я со свиданиями вслепую на время завяжу, – сказала она. – Я уже сунула палец в воду и пока оцениваю температуру.

– Лиони, ты не должна сдаваться! – взмолилась Хан­на. – Подумай о других мужиках, которые ответили на объ­явление. Они могут оказаться замечательными! Вдруг один из них Прекрасный принц? – добавила она.

– Прекрасный принц подождет, – твердо сказала Лио­ни. – Мне еще надо пережить мое первое свидание с Бобом. И кто знает, – сказала она, хотя сама знала точно, что это не так, – вдруг он-то и окажется Прекрасным принцем. Может, ему нужно время.

– Лечиться ему надо, вот что! – безжалостно объявила Ханна. – Ладно, твоя взяла. Я пока буду молчать насчет сле­дующего свидания, но моему терпению может прийти конец.

Ханна вернулась в спальню и начала листать «Путеводи­тель по недвижимости». Ей его дал Дэвид Джеймс, и она с жадностью на него набросилась, стремясь узнать побольше о своей новой профессии. Но после разговора с Лиони она не могла сосредоточиться.

Все-таки Лиони – замечательная рассказчица. В ее устах даже самые глупые истории звучат смешно, особенно когда она безжалостно относится к самой себе. Ее рассказ о свида­нии с Бобом был классическим примером, и все же жаль, что ничего путного из этого не вышло. Лиони заслуживает слав­ного мужчину. Вроде Феликса.

Ханна уронила книгу и обхватила руками колени. Фе­ликс, Феликс, Феликс… Даже это имя возбуждало! Невероят­ный парень – харизматичный, талантливый. Слов не хвата­ет, чтобы описать все его достоинства.

И такой же амбициозный, как она. Это у них общая черта.

– Ты – моя вторая половинка, – пробормотал Феликс поздно ночью, когда они лежали в постели Ханны. – У нас много общего. Ты хочешь заполучить весь мир, и я тоже. Это опасно. – Он поиграл ее волосами, наматывая пряди на длинные, тонкие пальцы. – Но я одержим не только карье­рой, – добавил он. – Я от тебя без ума, ты это знаешь?

Ханна промолчала, боясь нарушить очарование. Нельзя было говорить, что и она без ума от него, хотя это соответст­вовало действительности. Она не могла ни о чем другом ду­мать. Просто чудо, что в последние дни она выполнила хоть какую-то работу, голова ее была занята только Феликсом. Наверное, Эмма и Лиони ее бы сейчас не узнали. Из сталь­ной женщины она превратилась в мягкую и любящую, и ей это очень нравилось.

Феликс провел рукой по ее плечу.

– Ты очень сексуальна, – проговорил он своим бархат­ным голосом.

И, как обычно, Ханна ощутила, как тает каждая косточка в ее теле. Ей никогда не встречались мужчины с таким голосом. Интересно, как он звучит со сцены?

– Мне бы безумно хотелось увидеть тебя на сцене, – вы­палила она.

– Я не увлекаюсь театром, – признался Феликс, а паль­цы его рисовали круги на голом плече Ханны. – Предпочитаю кино. Если с этим телевизионным сериалом все будет как надо, я прославлюсь, радость моя. Если я выбьюсь в люди, поедешь со мной в Лондон?

Ханна замерла. Поверить не могла, что он это сказал, Образ жизни Феликса подразумевал полную свободу. Она старалась не придавать их отношениям слишком серьезного значения – никогда не ждала его и к каждому звонку отно­силась как к подарку, интуитивно понимая, что Феликс не потерпит навязчивой женщины. А теперь он сам строит пла­ны на будущее! Ей следует быть осторожной, она это пони­мала. Любовь может нанести более сильный удар, чем нена­висть. Она боялась, что Феликс бросит ее, стоит ей только привязаться к нему душой и телом.

– Лестно слышать, но я никогда не рассматривала наши отношения как нечто постоянное, – сказала она, осторожно подбирая слова. – Мне трудно мечтать о чем-либо более прекрасном, чем совместная жизнь с тобой, Феликс, но у нас у каждого свои надежды и планы, а мне не хотелось бы нико­го связывать.

Он зарылся лицом в ее плечо, потом дотянулся губами до ее губ.

– Именно это мне в тебе нравится, Ханна. Ты такая не­зависимая, сама себе хозяйка, – с восхищением произнес он. – Это так отличает тебя от других, так освежает. Мы со­зданы друг для друга, дорогая. Ты как раз такая женщина, какая мне нужна. Актеру требуется сильная партнерша вроде тебя, а не домашняя хозяйка, которая каждый раз падает в обморок при виде мужа в любовной сцене с героиней. Ты звезда, Ханна!

Он казался очень довольным, и она поблагодарила бога за то, что не завопила от радости при одной мысли о возмож­ности жить с ним вместе. Феликсу нужна независимая жен­щина, вот он и нашел себе Ханну Кэмпбелл!

Она сунула руку под одеяло, коснувшись плоского живо­та Феликса.

– Сто приседаний в день, – с гордостью поведал он, когда она восхитилась его формой. Но живот ее сейчас не интересовал.

– У тебя что, в кармане пистолет или ты так рад меня ви­деть? – пробормотала она, опуская руку.

– Нет у меня карманов, – хрипло произнес Феликс, – и я действительно очень рад тебя видеть.

– Веселый выдался вечерок? – ехидно спросила Джил­лиан, когда сияющая Ханна появилась на следующее утро в офисе. Она прекрасно выспалась – Феликс всегда настаивал на полноценном сне.

– Да, замечательный, – машинально ответила Ханна, не обращая внимания на тон Джиллиан. – А как у тебя дела? У Леонарда прошел насморк?

Она знала, что Джиллиан любит по утрам поболтать, осо­бенно о здоровье. В противном случае она будет весь день дуться и неприязненно отвечать даже на самые дружеские вопросы.

– Мне так хотелось посмотреть вчера эту вещь Джейн Остин по Би-би-си, но пришлось уйти, а записать забыла. Ты видела этот фильм, Джиллиан?

– Я предпочитаю документальные фильмы, – фыркнула Джиллиан. – Мельком что-то видела, – добавила она и при­нялась подробно описывать первый эпизод этой костюмной драмы.

Ханна слушала краем уха и вертела в руках большую фо­тографию, размышляя о том, что придется нанять нового фо­тографа. Тот, который работал сейчас, умудрился сделать ве­личественный особняк за несколько миллионов фунтов по­хожим на двухэтажную хибару, требующую капитального ремонта. Он был безнадежен, и она намеревалась избавиться от него, пока все клиенты не переметнулись в другие агент­ства. Разумеется, иногда плохая фотография может помочь, когда люди приезжают осматривать невзрачный дом и вдруг обнаруживают, что на самом деле это великолепное стро­ение. Но чаще, взглянув на такую фотографию, они вообще отказываются от осмотра. Фотографа надо уволить и немед­ленно искать ему замену.

– Где же ты была вчера, когда мы все смотрели телеви­зор? – надменно спросила Джиллиан, смахивая со своего стола воображаемую пыль.

– Гуляла. – Ханна не собиралась рассказывать сплетни­це Джиллиан о своем новом романе. Но, заметив обиженную мину на лице Джиллиан, она слегка смягчилась. – Мы с по­дружками ходили ужинать в индийский ресторан. – Они с Феликсом, и в самом деле ели индийскую пищу, но не ста­нет же она рассказывать, что ее любовник слизывал соус с ее сосков, потому что эту еду им принесли на дом и они ужина­ли голышом.

– Терпеть не могу индийскую еду, – заметила Джиллиан.

«Полюбила бы, если бы тебе ее подали на белокуром боге шести футов ростом!» – подумала Ханна, улыбаясь тайком.

К полудню она уже связалась с четырьмя фотографами, которые должны были явиться в контору со своими альбомами. Потом она прямо из приемной позвонила нынешнему фотографу и предупредила, что через месяц он у них уже не работает.

– Ты не можешь так поступить со мной! – начал он верещать в трубку. – Я уже много лет работаю на твоего босса. Я свяжусь с ним, и тебя саму выгонят, вот увидишь! Ты не можешь меня уволить.

– Еще как могу, – спокойно ответила Ханна. – Ты ра­ботаешь на нас в качестве свободного художника, а это зна­чит, что я даже не обязана тебя заранее предупреждать. Я это делаю из уважения к тому, что ты здесь долго проработала. И можешь звонить боссу сколько угодно. Только убедишься, что это решение окончательное.

– Но мной всегда были довольны! – заорал он. – Ника­ких намеков. Только подумать, сколько сил я потратил, рабо­тал в любую погоду, старался, чтобы развалюхи выглядели пристойно. И в благодарность за это меня увольняет какая-то свистушка, которая наверняка с кем-то переспала, чтобы получить работу. Или своего бойфренда хочешь посадить на мое место?

Ханне все это надоело.

– Если ты не понимал, чем все кончится, то ты не от мира сего, – сказала она. – Как только этот филиал взялись обновлять, я начала звонить тебе насчет некачественных фо­тографий. Помнишь дом на Уотсон-драйв? Ты вынужден был ездить туда дважды, потому что фотографии никуда не годились. На первом снимке вместо дома было мутное пятно. Невозможно было догадаться, где кончается дом и начинает­ся гараж. Владельцы уже хотели обратиться в другое агент­ство, нам пришлось сделать скидку, чтобы они остались. Ты должен был понять, что мы недовольны твоей работой. И я не собираюсь брать на твое место никого из родственников. Завтра сюда придут четверо совершенно незнакомых людей. Я, как менеджер, обязана следить, чтобы в конторе все шло без сучка без задоринки. Если бы и ты добросовестно выпол­нял свою работу, ты бы ее имел. Всего хорошего.

Она положила трубку и заметила, что Дэвид Джеймс и, по крайней мере, половина сотрудников не сводят с нее глаз. Джиллиан явно возмущалась, а Дэвид забавлялся. Его тем­ные глаза улыбались, губы изогнулись в улыбке.

– Отлично, – похвалил он. – Я все думал, насколько хватит твоего терпения. Его давно пора гнать в шею.

Ханна позволила себе слегка улыбнуться.

– Никому не нравится увольнять людей, но иногда это необходимо, если мы хотим, чтобы компания развивалась, – серьезно сказала она.

Ханна вернулась к себе в кабинет и весь остаток дня ра­ботала на редкость плодотворно. Она уже собралась уходить, когда зазвонил телефон. Ханна схватила трубку, думая, что это Феликс, но звонил Дэвид Джеймс.

– Ты не зайдешь ко мне? – спросил он.

Он смотрел в открытое дело, лежащее перед ним на сто­ле, но у Ханны появилось странное чувство, что мысли его витают где-то далеко. Он выглядел усталым, напоминал че­ловека, который провел ночь с больным ребенком, хотя она знала, что никаких детей у него нет.

Джиллиан упоминала о бывшей жене Дэвида, с которой у него якобы были натянутые отношения. По ее словам, они разошлись несколько лет назад, но не разводились. Джилли­ан уверяла, что Дэвид все еще ее любит и надеется, что она вернется. В сравнении с другими сплетнями Джиллиан эта могла быть правдой: иначе почему такой умный и привлека­тельный мужчина, как Дэвид, живет один?

Они коротко поговорили о том, какой фотограф им нужен, и Ханна поднялась.

– Что-нибудь еще, Дэвид?

– Нет… А впрочем, да.

Он явно чувствовал себя неловко и нервно крутил в. паль­цах ручку.

– Я знаю, это вовсе не мое дело, но до меня дошло, что ты встречаешься с Феликсом Андретги.

Ханна удивленно уставилась на него.

– Это и в самом деле не твое дело, Дэвид, – ровным го­лосом сказала она, – но я действительно с ним встречаюсь. Это имеет какое-то отношение к моей работе?

Дэвид вздохнул.

– Не задирай нос, Ханна, – устало сказал он. – Я не изображаю из себя всемогущего босса, да и нет закона, за­прещающего тебе встречаться с моим другом. Просто… Я в последнее время несколько раз видел Феликса, и он ни слова не сказал о тебе.

Ханна не сводила с него глаз. Действительно странно. Но, может быть, Феликс просто не хотел трепать языком, чтобы поберечь ее репутацию?

– Признаться, не думал, что тебе нравятся такие мужчи­ны, как Феликс. – Дэвид поднял голову и взглянул на нее.

Как обычно, по его лицу невозможно было понять, о чем он думает. Донна всегда говорила, что из него вышел бы пре-, красный игрок в покер.

– Трудно угадать, кто кому нравится, – спокойно заме­тила Ханна.

– Да, разумеется, – медленно и с трудом произнес Дэ­вид. – Я просто о тебе беспокоился, вот и все. Ты – моя луч­шая служащая, и мне не хотелось бы, чтобы тебе было больно из-за того, что я случайно познакомил тебя с кем-то, кто…

Ханна наконец завелась.

– Познакомил меня с кем-то, кто – что? – окрысилась она.

Выражение лица Дэвида не изменилось, но он с такой силой сжал в руке ручку, что она сломалась пополам. «Да ему до смерти неприятно все это говорить! – вдруг догадалась Ханна. – Он весь напряжен. Ему противно вмешиваться в личные дела служащих, но старомодное чувство заботы о своих сотрудниках заставляет это делать. Господи, можно подумать, что мы вернулись в эпоху королевы Виктории!»

– Я познакомил тебя с человеком, который имеет репу­тацию плейбоя, – наконец выговорил Дэвид, по-видимому, с трудом подбирая слова.

– Я большая девочка, Дэвид. Я могу постоять за себя, – заявила Ханна. – Что-нибудь еще?

Дэвид покачал головой и несколько секунд смотрел на нее, прежде чем снова заняться работой.

По дороге домой Ханна старалась не думать об этом странном разговоре.

На сегодня она запланировала роскошный совместный ужин и даже пообещала Феликсу что-нибудь приготовить, хотя ее кулинарные способности не шли дальше цыплячьих грудок под соусом из банки.

Обычно Ханна не пользовалась обеденным перерывом, быстро перекусывала в офисе и шла минут на десять погулять. Но сегодня, как только часы пробили час, она побежала в ближайший магазин, чтобы купить что-нибудь особенное на ужин.

В контору она вернулась с двумя бутылками вина, безум­но дорогой пармской ветчиной и фруктовым тортом. Феликс удивится, она не сомневалась. Можно даже будет сказать, что торт она испекла сама.

В тот день Ханна была дома в половине седьмого. Напе­вая, она поправила лилии в вазе, поставила диск с «Кармен», налила себе бокал вина и принялась собирать на стол. Фе­ликс сказал, что придет самое позднее в половине восьмого.

В восемь края ветчины начали уже заворачиваться на­верх, пришлось поставить тарелки в холодильник. Она нали­ла себе еще бокал вина и продолжала ждать.

В десять Ханна без всякого аппетита немного поела и по­смотрела вторую половину «Романа с камнем». Она видела этот фильм столько раз, что ей необязательно было смотреть первую половину, чтобы знать, что случилось. Одновремен­но она бессознательно прислушивалась, не раздадутся ли шаги за дверью. К тому моменту, когда Майкл Дуглас и Кэт­лин Тернер поцеловались на яхте, которую тащили по улице Нью-Йорка, бутылка опустела. Ханна выключила телевизор, вышвырнула ужин Феликса в помойное ведро и отправилась спать. Большого смысла в этом не было, потому что она ле­жала с широко открытыми глазами, не в состоянии заснуть. Просто сработал автоматизм. На том же автомате она встала утром и отправилась на работу.

Никто в конторе не заметил, что обычно блестящие глаза Ханны сегодня тусклы, – она сделала все, чтобы сослужив­цы ничего не заметили. Она поболтала о пустяках с Джилли­ан, умело провела интервью с четырьмя фотографами, бы­стро съела за компанию с Донной бутерброд с тунцом в ма­леньком кафе за углом. Она говорила, улыбалась и работала, но все на автопилоте. Мысленно она проклинала себя за то, что снова поверила мужчине, и Феликса – за такое с ней об­ращение. Если она снова его увидит, ему несдобровать.

Впрочем, не только у нее было в это утро плохое настро­ение. Дэвид Джеймс также пребывал в отвратительном рас­положении духа. Он наорал на Стива Шоу за провалившуюся . сделку, что было совсем для него нехарактерно, а потом кри­чал на кого-то по телефону так, что стеклянные стены офиса дрожали. Затем он с силой распахнул дверь кабинета и заво­пил, что хочет кофе, причем немедленно, и все в конторе притихли в надежде, что участь официанта обойдет их.

– Ты пойди, – попросила Джиллиан Ханну. – Я его в таком состоянии боюсь.

Чего не сделаешь ради мира и покоя. Ханна сварила кофе, поставила его на поднос, добавила четыре шоколадных печенья и отправилась в кабинет босса.

Судя по всему, Дэвид сразу заметил избыток макияжа, скрывающий усталые глаза, и ярко-красное платье, которое она надела, пытаясь поднять себе настроение. Волосы она распустила, стараясь придать себе вид желанной женщины, а не брошенной коровы, которая не может удержать мужика даже несколько недель. Но Дэвиду все это явно не понравилось.

– Я бы предпочел, чтобы ваши личные дела не мешали выполнению ваших служебных обязанностей! – резко бро­сил он, мрачно глядя на нее. – Полагаю, этот наряд не под­ходит для работы в приличной конторе.

Везувий внутри Ханны начал извергаться.

– Что вы имеете в виду? – холодно спросила она. – Я надевала это платье на работу уже несколько раз, и я вовсе не собираюсь сегодня на свидание. По правде говоря, я надела его по совершенно противоположной причине. – Тут самообладание окончательно покинуло ее. – Все вы, про­клятые мужики, одинаковы! – прошипела она.

Глаза Дэвида заметно потеплели.

– Что же это за «противоположная причина»? – заинте­ресовался он.

Но Ханна уже была сыта по горло. Никогда раньше она не позволяла своему настроению отражаться на ее профессиональной выдержке, но сегодня она забыла обо всем.

– Я надела это платье, чтобы напомнить себе, что я умная, сильная женщина, которая не нуждается, чтобы рядом с ней был мужчина! Черт бы их всех побрал, включая боссов, которые не могут вынести вида женщины в сексуальном пла­тье! И вообще, – голос ее задрожал, – я с мужчинами по­кончила. И точка. Вы все ненадежные, подлые лжецы!

Она швырнула поднос на стол, расплескав кофе и рассы­пав печенье.

– Вот твой кофе, чтоб ты им подавился!

Ханна с грохотом захлопнула дверь и направилась прями­ком в женский туалет, .где простояла несколько минут, при­жавшись лбом к холодному кафелю и пытаясь прийти в нор­мальное состояние. Извиняться она не будет, нет уж! Дэвид перешел все границы. Он не имел права делать такие замеча­ния… А если он считает, что такое право у него есть, ему придется поискать другого менеджера, потому что она уволь­няется! Жаль только, что она так много наговорила лишнего. Если Дэвид не полный кретин, он наверняка поймет, что что-то произошло между ней и Феликсом. Чтоб он тоже про­валился, кстати.

– Не знаю, что ты ему такое сказала, – заметила Джил­лиан, когда Ханна вернулась в приемную, – но сейчас он в прекрасной форме. Смеется так громко, что его наверняка на улице слышно.

Ханна посмотрела на стеклянную перегородку и увидела Дэвида, который держал трубку у уха и громко хохотал.

– Его, как и всех мужиков, надо держать на коротком поводке, – сказала Ханна мрачно. – Другого они не пони­мают.

Через час Дэвид стоял перед ее столом, держа в руке кейс и перекинув пальто через руку. Обычно она ему улыбалась, с удовольствием разглядывая его прекрасно сшитый костюм, который подчеркивал его широкие плечи и удачно скрывал легкое утолщение в талии от слишком большого количества деловых обедов. Но сегодня она просто смотрела на него.

– Я хочу предупредить, что в конце недели улетаю в Па­риж на выходные, – сообщил он.

Ханна глазом не моргнула. Пусть хоть в Катманду едет сушей на хромом верблюде, ей плевать.

– Я думаю, нам следует кое-что обсудить, поэтому мне жаль, что я уезжаю, – добавил он, глядя на нее с сожале­нием.

Ханне было абсолютно безразлично, чувствует ли он себя виноватым, хочет ли извиниться. Пусть переживает. Они все это заслужили.

– Я вернусь во вторник. Может быть, мы тогда сходим пообедать? – Его лицо вдруг перестало быть непроницае­мым. На нем появилось выражение надежды… Да, опреде­лённо надежды. /

– Ладно, – сказала она холодно.

Он улыбнулся и неожиданно подмигнул ей. «Нет, он не­исправим!» – сердито подумала Ханна.

Остаток пятницы пролетел незаметно, как в тумане, но перспектива выходных без Феликса так угнетала Ханну, что она решила в субботу поработать. Она понять не могла, поче­му без него чувствовала себя такой пустой. Ведь так хорошо жила последние полтора года! Почему же сейчас, всего через месяц после встречи с Феликсом, она уже не в состоянии обойтись без него?

– Я полагала, ты отказалась от работы по субботам, – заметила Донна, когда Ханна появилась в конторе в восемь , пятнадцать утра.

– Мне кое-что надо сделать, а на неделе все так навали­вается, что не хватает времени, – ответила Ханна, склонив­шись над булькающей кофеваркой, чтобы скрыть от Донны темные круги под глазами. Но Донна обычно все замечала, а Ханна не хотела, чтобы она почувствовала тоску, которая, ве­роятно, исходила от нее, как радиация от плутония.

Притворно зевнув, чтобы показать, что накануне легла поздно, Ханна взяла кофе и сумку и направилась к себе в ка­бинет.

– Надо немного прихорошиться, а то всех клиентов рас­пугаю, – заметила она. – Напомни мне никогда больше не пить слишком много испанского вина.

– Топила печаль? – мягко спросила Донна.

Ханна остановилась и взглянула на нее. Донна не была сплетницей, просто обладала интуицией.

– Так заметно? – наконец пробормотала она.

– Вчера ты выглядела убитой. Но ты хорошо это скрыва­ла, – заторопилась Донна, – никто ничего не заметил. Про­сто у меня есть опыт, я это выражение лица узнаю сразу, самой досталось. Если хочешь поговорить, я в твоем распо­ряжении. И я не собираюсь разносить это по конторе. А не хочешь говорить – не надо. Вчера мне показалось, что тебе требуется плечо, чтобы выплакаться, но я пойму, если ты предпочтешь держать свои личные дела в секрете.

Ханна поставила сумку и чашку и упала в кресло.

– Чтобы хранить в тайне личную жизнь, надо ее иметь, – попробовала она пошутить.

– Может быть, дело в Дэвиде Джеймсе? – мягко спросила Донна.

На мгновение Ханна забыла про все свои несчастья.

– Дэвид? – удивленно повторила она. – С чего ты взя­ла? Конечно, он вчера вел себя как последняя задница, но потом вроде как извинился. И вообще, мне сейчас не до него.

– Вот как? А у меня создалось впечатление, что между вами что-то есть…

Ханна смотрела на нее с отвисшей челюстью.

– Откуда ты это взяла? С ним приятно работать, но меж­ду нами ничего нет, честное слово! – Она беспомощно огля­делась, пытаясь подобрать слова, чтобы описать их платонические отношения с Дэвидом. – Он очень мил и все такое, но… Господи, да ведь он до сих пор влюблен в свою бывшую жену, разве не так? – добавила она. Донна подняла одну бровь.

– Не знаю, откуда у тебя такие сведения. Едва ли на зем­ле есть еще пара людей, которые бы так радовались расстава­нию. «Брак, заключенный в аду», – так говорил о них один человек, который их хорошо знал.

– А Джиллиан утверждает, что он до сих пор ее любит.

– Джиллиан отчаянно на это надеется, потому что в та­ком случае он не может влюбиться в кого-то другого. В тебя, например.

На этот раз Ханна громко расхохоталась.

– Смех, да и только.

– Ничего смешного, – возразила Донна. – Если Джил­лиан узнает, что Дэвид к тебе неравнодушен, она этого про­сто не переживет.

– Ну, внезапная смерть ей не грозит, потому что он ко мне равнодушен, – пошутила Ханна.

– А я уверена, что нет, – настаивала Донна.

– Да пойми же, у нас чисто деловые отношения! Кроме того, я… влюблена в другого мужчину. Дэвид его знает, он в курсе, что мы встречаемся.

– И ты из-за этого бойфренда не спишь ночами? Ханна вздохнула с облегчением – слава богу, они пере­стали говорить о Дэвиде.

– Обожаю душевные травмы, – сказала она печально. – Разбитое сердце и любовные коллизии – мое хобби. Но об­рати внимание, по крайней мере я влюблена не в босса. – Ее передернуло. – Представить себе страшно – быть влюблен­ной в босса! Какой кошмар!

После работы Ханна отправилась в спортзал. Разговор с Донной ей немного помог, и она надеялась, что после тяже­лых физических упражнений станет еще легче. Это срабаты­вало с Гарри, сработает и с Феликсом, чтоб ему пусто было! Но почему-то все время вспоминался Дэвид. Еще несколько дней назад он признался, что две недели не был в спортзале из-за работы.

– В моем возрасте надо стараться поддерживать фор­му, – вздохнул он, похлопывая себя по животу. – Ты ведь не поверишь, что я три раза участвовал в марафоне?

– Ты в отличной форме, – возразила Ханна.

– Пять фунтов лишние как минимум, – сказал он. – Мне следует, по крайней мере, трижды в неделю ходить в спортзал. Но столько дел навалилось, хоть ставь тренажер в офисе.

Продолжая крутить педали, Ханна размышляла о Дэвиде. Вряд ли она ему в самом деле нравится, Донна ошибается. Но тут она вспомнила, с каким выражением лица он уходил из конторы в пятницу. У него явно поднялось настроение, когда она стала кричать, что на мужчин вообще нельзя поло­житься. Он понял, что она имела в виду Феликса, и это его обрадовало. Интересно, о чем он хочет поговорить с ней во вторник? Кто знает, может, он пытается дать ей понять, что она его интересует?.. Как все неловко получается! В ее сердце есть место только для Феликса.

Ханна так устала от занятий, что, подъехав к дому, с тру­дом вытащила сумку из машины. Ужасно хотелось есть. Она стала припоминать, что найдется в холодильнике, и прики­дывать, хватит ли у нее сил что-то приготовить, или придется просто сунуть банку с карри в микроволновку.

И тут она заметила знакомую светловолосую голову. У входной двери весь в черном стоял Феликс. На лице у него было выражение ребенка, у которого отняли мячик, и он раз­думывает – заплакать или нет? Он стоял, прислонившись к кирпичной стене, и смотрел вдоль дороги, будто ожидал, что Ханна приедет с другой стороны. Таким образом она могла детально рассмотреть его идеальный профиль. «А ведь имен­но этого он и добивался, – неожиданно для себя самой поду­мала Ханна. – Поза как раз для камеры. Что же, если он решил таким образом выкрутиться, его ждет сюрприз».

– Что тебе надо? – холодно спросила она, остановив­шись в нескольких шагах от него.

Феликс повернулся к ней, и в его глазах отразилась все­ленская печаль. Он молчал, только смотрел на нее, причем тоскливый взгляд был таким красноречивым, что Ханна сразу растаяла. Господи, как же она по нему скучала. А те­перь он здесь и, похоже, тоже мучился.

Уловив перемену в ее настроении, Феликс сделал шаг вперед и схватил ее в объятия. При первом же прикоснове­нии Ханна бросила сумку и прильнула к нему, а он целовал ее волосы и шептал на ухо ласковые слова.

– Я не смог вырваться, милая. Режиссер… – Феликс слегка отстранился, как будто пытался запечатлеть в памяти ее лицо. – Я думал, ты за тот вечер никогда меня не про­стишь. Но я должен был прийти – я так скучал, я хотел тебя видеть, даже если ты меня прогонишь.

Он опустил голову, и у Ханны чуть сердце не разорвалось от жалости.

– Конечно, я прощу тебя, глупый, – сказала она, одно­временно и смеясь, и плача. – Я тоже скучала. И очень бес­покоилась: ты ведь даже не позвонил. А я никак не могла с тобой связаться.

– Прости, режиссер задержал меня допоздна, все репети­ровали. Знаешь, он настоящий изувер, – улыбнулся Фе­ликс. – Пойдем в квартиру, и я покажу, как я по тебе скучал.

После они долго нежились в постели, причем Феликс придавался своему тайному пороку – курил, а Ханна смотре­ла на него. «Он даже курит красиво», – подумала она, глядя на тонкие пальцы, держащие сигарету, и колечки дыма, сры­вающиеся с капризно изогнутых губ.

– Все вдруг стали такими противниками курения, – за­метил он, глубоко затягиваясь. – Я не смею признаться, что все еще курю, иначе какой-нибудь засранец, занимающийся кастингом, начнет верещать, что от курения портится кожа и появляются морщины вокруг рта.

– У тебя нет морщин вокруг рта, – возразила Ханна, разглядывая этот самый рот.

– К счастью. И не сомневайся: при первом же их появле­нии я приму меры, – пообещал он, ощупывая кожу.

– Да будет тебе! Морщины мужчин красят. Это актрисы должны вечно оставаться молодыми, а актеры с годами пре­вращаются в Клинта Иствуда. Хотя ты значительно привле­кательнее.

Феликс поцеловал ее.

– Ты умеешь меня приободрить, дорогая, – промурлы­кал он.

– Так расскажи, что у вас случилось в тот вечер на съе­мочной площадке, – попросила Ханна.

Ей хотелось услышать хоть какое-нибудь объяснение – ведь он мог ей хотя бы позвонить.

Феликс вздохнул:

– Мы с режиссером разошлись взглядами на героя, кото­рого я играю. Он считает, что я должен изображать Себастьяна простым парнем, без всяких изысков, а я думаю, что он далеко не так прост, только притворяется.

Феликс уже рассказывал ей о фильме, в котором дело происходит в Первую мировую войну, и Ханне было не очень понятно, как патриотически настроенный молодой офицер, которого послали на бойню в качестве пушечного мяса, может вдруг превратиться в интеллектуала.

– Себастьян понимает, что происходит, но считает своим долгом сражаться, хотя и знает, что его обязательно убьют, – настаивал Феликс. – Им движет долг, а не глу­пость.

– Вы о чем-либо договорились? – осторожно спросила Ханна.

– Даже не знаю. Пожалуй, что нет. – Откинув одеяло, Феликс выбрался из кровати, затушил сигарету и сразу же за­курил новую. – Пойми, я не могу играть этого парня как ду­рака, это повредит моей репутации. Мне начнут предлагать только роли полудурков.

Ханна не знала, что сказать. Она понимала, что Феликсу спорить с режиссером опасно: тот вполне может выкинуть его из сериала. Феликс не звезда, его легко заменить.

Неожиданно ей в голову пришла идея.

– А как насчет твоего агента? Может, спросить у нее со­вета? – предложила она.

– Ну что ж, попробую, – задумчиво сказал Феликс. Ханна оставила его набирать номер агента в Лондоне и пошла на кухню, чтобы посмотреть, что Можно сообразить на ужин. Через полчаса Феликс пританцовывая влетел в кухню. Плохого настроения как не бывало. Он подошел к Ханне и обнял ее.

– Ты волшебница, ты это знаешь?

– Нет, – улыбнулась она. – А что случилось?

– Я позвонил Билли, и она со мной согласилась! Но она попросила сначала дать директору попробовать свой вари­ант. Пусть убедится, что не прав. Кстати, он тоже ей звонил и очень меня хвалил. Так что я дам ему шанс. Я уже ему позво­нил, и он в восторге.

– Позвонил режиссеру на съемочную площадку? – не­винным тоном спросила Ханна, доставая из буфета два бока­ла. Значит, там есть телефоны. Если бы Феликс захотел, он бы ей позвонил. Точно так же он мог ей сказать, что видел Дэвида Джеймса…

Ханна почувствовала, что ее рука, держащая тарелку, дрожит. «Немедленно прекрати!» – велела она себе.

– Да, и он очень обрадовался. – Феликс не придал зна­чения ее вопросу. – Пахнет замечательно! Давай поедим, а потом поедем в ночной клуб «У Лилли», там сегодня вся банда собирается. Будет здорово. Ты за?

– Разумеется, – машинально ответила Ханна.

Она раньше никогда не бывала в этом ночном клубе. Гарри больше любил ходить по пабам, так что их ночные вы­лазки заканчивались в «У Райана» на Паркгейт-стрит, совсем близко от их старой квартиры. Ханна обожала танцевать и с удовольствием надела свое модное платье без бретелек, пора­довавшись, что волосы вымыла еще раньше, в спортзале.

Феликс пришел в восторг от платья и заявил, что ей надо завести себе побольше туалетов такого рода. В такси он так завелся от этого ее наряда, что едва не заставил водителя повернуть назад, в квартиру. Ханна даже с беспокойством поду­мала, не принял ли он чего-нибудь. Но этого не могло быть: ведь он все время находился рядом с ней.

У дверей ночного клуба стояла очередь из людей, жажду­щих попасть туда, где веселились кинозвезды и манекенщи­цы. Ханна даже подумала, что им туда не пройти. Но, не­смотря на то что Феликс жил в Дублине всего полтора меся­ца, вышибалы знали его и встретили с распростертыми объятиями. Уже через пару минут их провели в помещение, которое блондинистая официантка назвала «библиотекой», где довольно большая компания людей сидела в креслах, а перед ними в ведерках со льдом стояло вино и бокалы.

– Феликс, лапочка! – воскликнула стройная рыжая девица в кожаном платье, вскакивая с дивана и повисая на Фе­ликсе. – Какая неожиданность!

– Я же сказал, что приду, Кэрол, – ответил он и поцеловал ее в щеку, положив одну ладонь на тощее бедро.

– Но не сказал, что придешь не один, – мисс Кожаное платье оглядела Ханну с ног до головы.

Ханна сразу угадала в ней соперницу. Но она знала, что следует в таких случаях делать. Улыбнувшись кошачьей улыб­кой, она шевельнула плечами, и ее пальто соскользнуло на сиденье. В аметистовом платье, облепившем тело, как вторая кожа, Ханна могла не бояться соперниц.

– Мы с Феликсом везде ходим вместе, – сообщила она рыжей.

Феликс высвободился из объятий Кэрол и подошел к Ханне.

– Ничего ты себе крошку достал, Феликс, старина, – с одобрением сказал один из мужчин.

– Я знаю, – протянул Феликс, одной рукой обнимая Ханну за плечи.

Ханна многозначительно улыбнулась Кэрол. «Не связы­вайся со мной», – говорила эта улыбка.

Заказали еще шампанского, все курили, и никто не соби­рался танцевать. Они все явно получали удовольствие от того, что находятся в этой эксклюзивной части клуба. Ханна пила шампанское и поглядывала на Феликса, который был чрезвычайно оживленным – ну просто кролик из рекламы батареек «Дюраселл». Она тихонько спросила у него, кто есть кто, все ли они актеры? Создавалось впечатление, что боль­шинство работает вместе с Феликсом в телевизионном се­риале, но он не мог сказать определенно, чем каждый зани­мается. Впрочем, Кэрол сообщила всем в радиусе 50 футов, что играет роль медсестры и прошла специальную тренировку.

– А вы чем занимаетесь? – спросила она, садясь на место Феликса, который отправился в туалет.

– У меня агентство по продаже недвижимости, – не моргнув глазом, соврала Ханна.

Такое известие расстроило Кэрол. Очевидно, она рассчи­тывала, что Ханна обыкновенная потаскушка. Ханна мыс­ленно улыбнулась.

– И как же вы познакомились с Феликсом? – не сдава­лась Кэрол.

Но Ханна смогла постоять за себя.

– Кэрол устроила мне допрос с пристрастием, – сооб­щила она Феликсу, когда тот вернулся.

– Что ей хотелось знать?

– Все! Начиная с того, чем я зарабатываю на жизнь, и кончая Номером моей карточки социального страхования.

– И что ты ей сказала? – спросил он лениво, но глаза внезапно потемнели.

Ханна усмехнулась:

– Что у меня агентство по продаже недвижимости, и мы познакомились, когда я показывала тебе наш самый дорогой дом с видом на море.

Феликс удовлетворенно улыбнулся.

– Молодец, девочка, – сказал он. – В нашем бизнесе крут все. Чем больше ты, по их мнению, имеешь, тем больше они тебя хотят. Ты на всех произвела впечатление. Мы с тобой – хорошая команда, – сказал он и поцеловал ее в губы.

13

В понедельник у Феликса был выходной, и он уговорил Ханну сделать то, чего она никогда в жизни не делала: позво­нить на работу и сказаться больной.

– Мы можем весь день провести в постели, – сказал он, покусывая ей ухо. – Всего-то один день, тем более что в сле­дующие выходные я буду занят.

Ханна виновато позвонила Джиллиан, соврала, что про­студилась, и снова залезла под одеяло к Феликсу.

Во вторник она явилась в контору, переполненная любовью и уставшая от акробатических этюдов в постели. Она опоздала на полчаса, чего раньше никогда не делала, но ей было наплевать. Лицо ее сияло, хотя ей почти совсем не при­шлось поспать.

– Любовничек прилетел на насест? – спросила Донна, когда Ханна поставила сумку на пол в приемной и опусти­лась в кресло, вытянув ноги и разгладив кокетливую черную юбку, которую раньше на работу не надевала.

Ханна хрипловато рассмеялась.

– А что, заметно? Донна ухмыльнулась.

– Так же ясно, как если бы ты держала над головой пла­кат: «Эту женщину замечательно попользовали!» Этот парень явно положительно влияет на цвет твоего лица.

– Ханна, – раздался голос Дэвида Джеймса, – не могла бы ты зайти на минутку?

Она вплыла в его кабинет, не в состоянии скрыть обуревавшую ее радость.

– Ты… изменилась, – сказал Дэвид, когда она села и ле­нивым жестом провела пальцами по волосам, чего тоже раньше не позволяла себе на работе.

– Я хорошо провела выходные, – улыбнулась Ханна. – А ты?

– Ну, вообще-то ничего…

«По нему нельзя сказать, что он хорошо повеселился», – решила она. Дэвид выглядел смущенным, как будто чувствовал себя не в своей тарелке.

– Я что хотел сказать… – начал он, но Ханна перебила его. Она знала, что он хочет извиниться за слова, сказанные про Феликса, и ей не хотелось, чтобы он это делал. Она и так была счастлива без меры.

– Дэвид, я знаю, что ты хочешь сказать. Мне тоже очень жаль, что все так вышло в пятницу. Я была расстроена, пото­му что мы с Феликсом поссорились, но мне не следовало на тебя кричать. Поверь, мне очень приятно, что ты обо мне за­ботишься, но в этом нет необходимости, Дэвид. Мы с Феликсом взрослые люди. Я знаю, он твой друг, но мне бы хотелось не смешивать мою личную жизнь с работой.

Казалось, Дэвид не может поднять на нее глаза.

– Значит, все наладилось? – мрачно спросил он, внезапно заинтересовавшись своей электронной почтой.

– Да, – просияла Ханна. Он медленно выдохнул:

– Ну что ж… Я просто хочу, чтобы ты знала: если тебе понадобится плечо, чтобы прислониться, я в твоем распоря­жении.

– Дэвид, ты настоящий друг, – ласково сказала Ханна.

– Да, – мрачно подтвердил он, – я хороший друг. Ханна, пританцовывая, вышла из офиса. Жизнь была прекрасна.

Ноябрь перешел в декабрь, и постепенно выработался порядок их встреч. Феликс появлялся поздно вечером почти каждую пятницу – либо в такси прямо со съемочной площадки, либо в лимузине с оравой полупьяных артистов, жаждущих, чтобы Ханна к ним присоединилась. Она больше любила вечера, когда Феликс приезжал на такси, – тогда он был целиком в ее распоряжении. Выпив привезенное им шампанское, качество которого зависело от его финансового состояния на тот момент, они заваливались в постель и шумно занимались любовью, заставляя бедных соседей Ханны снизу включать телевизор на полную громкость. Утро они тоже проводили в постели, ели тосты с медом, запивая их крепким бразильским кофе, который Феликс так любил. А затем отправлялись в спортзал. Нельзя было сказать, что великолепная фигура дается Феликсу легко; Ханна никогда еще не встречала мужчину, который бы так заботился о своем теле. У него было больше всевозможных лосьонов, чем у нее. Но она быстро привыкла к его чудачествам.

Привыкла Ханна и к тому, что все особы женского пола не сводят с него глаз и пытаются с ним заговорить. Впрочем, однажды она сорвалась и заявила, что нет ничего удивитель­ного в таком внимании, раз он носит майки, которые под стать только стриптизерам. Феликс громко рассмеялся.

– Ревнуешь, лапочка? – беззаботно спросил он. – Пора привыкнуть. Но ведь женщины всегда бегают за актерами. Сама знаешь, слава притягивает.

Странно, но он предпочитал, чтобы Ханна одевалась для спортзала консервативно. Он любил, когда кто-то восхища­ется им, и отказывал в этом удовольствии Ханне. Однажды она надела свой блестящий обтягивающий костюм из лайкры и пурпурные легинсы, и к ней пристал какой-то культурист, который был выше Феликса на пару дюймов. Феликсу это не понравилось.

– Не хочу, чтобы вокруг тебя толпились посторонние мужчины, – заметил он и как бы между прочим добавил, что ему больше по душе, когда она надевает шорты и футболку.

Когда Ханна, смеясь, поведала об этом Эмме по телефо­ну, та нашла это странным.

– Получается, то, что позволено Юпитеру, не позволено быку, – сказала она. – Он может одеваться так, чтобы про­изводить впечатление, а ты нет?

Ханна сразу же пожалела, что разговорилась. Она хотела дать понять Эмме, что Феликс от нее без ума, раз так ее рев­нует, но Эмма поняла все неправильно и практически назва­ла Феликса эгоистом. Да уж кому говорить, только не Эмме, которая не сможет возразить собственному отцу, даже если от этого будет зависеть ее жизнь.

В эти счастливые дни единственное, что омрачало жизнь Ханны, были ее отношения с Дэвидом. Эти отношения вдруг стали холодными и формальными, и она никак не могла взять в толк, в чем провинилась. Разумеется, он был вежлив и приветлив, но не больше. Они уже не пили кофе с шоко­ладным печеньем, а совещания в его кабинете стали корот­кими и сугубо деловыми.

Ханна пыталась убедить себя, что у него какие-то непри­ятности, не связанные с ней, но не могла избавиться от подозрения, что Донна права, что она нравится Дэвиду, а к работе это не имеет никакого отношения.

Обстановка еще больше напряглась, когда Феликс однажды появился у конторы во взятом взаймы «Порше». Со свойственной ему беспечностью он бросил машину прямо у входной двери, вошел и сразу же столкнулся с Дэвидом, ко­торый провожал клиента.

– Привет, Феликс, – коротко поздоровался он, когда клиент удалился. Куда только подевалась та обходитель­ность, с которой он обращался с клиентом! Ханна нервно на­блюдала за событиями, выйдя в приемную.

– Привет, старина! – Феликс хлопнул Дэвида по плечу, явно не замечая его холодности. – Я приехал за Ханной.

– Прости, Дэвид, но мне сегодня нужно уйти немного пораньше, – пробормотала Ханна. Черт бы побрал Феликса, который приехал раньше времени!

Дэвид натянуто улыбнулся.

– Не смею вас задерживать, – сказал он. – Ты уж при­смотри за моей лучшей служащей, Феликс.

– В чем дело? – поинтересовался Феликс, когда они сели в машину.

– Да ни в чем, голова у него болит, – соврала Ханна. Ревнивому Феликсу совершенно не нужно было знать о ее подозрениях, что босс в нее влюблен.

Ханна тряхнула головой, чтобы самой избавиться от этой мысли. С чего она это взяла, в конце концов?! У нее просто разыгралось воображение.

– Слава богу, что ты пришла! – В порядке исключения Джиллиан явно была рада видеть Ханну.

– В чем дело? Что случилось? – встревожилась Ханна.

– Дочка Донны попала в больницу, тяжелый приступ астмы, – сказала Джиллиан.

– Господи, бедняжка Донна, бедная Таня! – вздохнула Ханна.

Донна часто жаловалась ей на болезнь семилетней доче­ри. Но в больницу она не попадала уже очень давно. Донна надеялась, что с возрастом девочке станет легче, но, похоже, ее надежды не оправдались.

– …У нее назначены три встречи на утро, и нет никого, кто мог бы ее заменить! – в панике бормотала Джиллиан, разглядывая книгу, куда заносились сведения о всех встречах с клиентами.

– Кто-нибудь должен быть, – нетерпеливо сказала Ханна. – Это еще не конец света, Джиллиан. Дай мне книгу.

Она быстро прикинула, кто из других агентов может под­менить Донну, и через три минуты две из трех проблем были решены. Но никто не мог поехать на встречу в девять сорок пять в Киллини. Ханна этот дом знала – довольно безобраз­ное сооружение, принадлежащее паре, желающей купить дом в Драмкондре. Им во что бы то ни стало надо было продать дом, в противном случае они не смогли бы внести первый взнос за новый. Донне пара нравилась, и Ханне не хотелось отменять встречу. А Дэвида, как назло, не было на месте, по­советоваться не с кем…

Ханна резко захлопнула книгу.

– Я сама встречусь с клиентами Донны в девять сорок пять, – заявила она Джиллиан, у которой отвисла челюсть.

По дороге Ханна позвонила Донне на мобильный и оста­вила сообщение:

– Я очень расстроилась, узнав о случившемся, Донна. Позвони, если что-то нужно. И не волнуйся о работе. Только бы Таня поскорее выздоровела. Мы все думаем о тебе.

Когда она подъехала, у дома уже стоял сверкающий но­венький «БМВ». Ханна, сознавая, что ее старенькая маши­на – не самое идеальное средство передвижения для преус­певающего агента по торговле недвижимостью, поставила ее подальше. Сама она выглядела наилучшим образом – кос­тюм вишневого цвета и сапоги на высоких каблуках очень подходили для этого нового вида работы.

Клиенты нетерпеливо топтались у двери, и, когда Ханна подошла к ним, женщина многозначительно взглянула на часы. Дениз Паркер, прекрасно одетая блондинка с умелым макияжем, очевидно, считала себя неотразимой и любила де­лать вид, что очень ценит свое время. Ее муж Колин, мужчи­на с менее броской внешностью и волосами песочного цвета, тоже выказывал нетерпение.

– Рада вас видеть, – улыбнулась Ханна, пожимая им руки. – Я – Ханна Кэмпбелл. Обычно я сама не занимаюсь показом домов, но мисс Нельсон сегодня никак не могла приехать, а нам очень не хотелось отменять нашу встречу. Вот я и предложила ее заменить.

Она, в сущности, не врала, просто изобразила из себя более значимую персону, чем на самом деле, желая произвес­ти впечатление на Паркеров. И ей это удалось.

– Благодарю вас, – вежливо сказала Дениз.

Клиенты начали бродить по дому, и Дениз то и дело про­водила пальцем по стенам, чтобы определить, что представ­ляют собой темные пятна – сырость или грязь. Колин смор­щил нос при виде обшарпанного камина, изъяны которого не могли скрыть даже вьющиеся растения, свисающие из ваз.

Ханна, приготовившись к тому, что они будут ходить по дому не спеша, села на диван и раскрыла журнал, который .взяла с собой. В инструкции по продаже недвижимости спе­циально указывалось, что агент должен выглядеть так, будто у него полно времени именно для этих клиентов. «Пусть они чувствуют себя особенными, пусть считают, что ваша важ­нейшая задача – найти для них удобный дом», – говорилось в книге. Еще Ханна вспомнила свой разговор с Донной о психологической стороне показа недвижимости.

– Некоторые агенты хвалят все подряд, уверяя клиентов, что они сделают идеальную покупку, – объясняла Донна.

Я поступаю иначе. Я всегда говорю, на что придется потра­титься, чтобы все было нормально. Клиенты обычно хотят знать, что именно придется переделать, и радуются, если это не касается трех самых дорогих вещей в доме – проводки, окон и отопления. Честность мне помогает.

«Честность! – подумала Ханна нервно. – Пожалуй, сто­ит попробовать».

Когда Паркеры наконец вернулись в комнату, Ханна изо всех сил притворилась удивленной, что они все осмотрели так быстро.

– Здесь многое можно сделать, правда? – спокойно за­метила она. – Разумеется, я бы убрала этот жуткий камин. Только представьте себе, как будет выглядеть комната с но­вым камином из черной шиферной плитки!

Паркеры удивленно уставились на камин, не веря своим ушам: агент указала на имеющийся в доме недостаток.

– Нет, вы абсолютно правы, – улыбнулась Дениз.

Я как раз говорила Колину, что камин необходимо будет за­менить.

Ханна одобрительно кивнула и начала собирать бумаги.

– Я не сомневалась, что у вас хороший вкус. Вообще мне любопытно было бы посмотреть, что вы сумеете сделать с этим домом. К тому же – район замечательный.

– Верно, – подал голос Колин, у которого был уже не такой недовольный вид.

– Пойду проверю, все ли окна наверху закрыты, – сказала Ханна, чтобы дать им возможность побыть одним. Когда она спустилась по лестнице, они ждали ее в холле с улыбка­ми на лице.

– Мы решили купить этот дом! – торжественно заявила Дениз. – Так и представляю себе гостиную в серых и зеле­ных тонах – и черный камин. Мы просто должны его ку­пить!

– Я очень рада, – улыбнулась Ханна и попросила у них чек в качестве первого взноса.

Через десять минут «БМВ» умчался по тихой улице, и Ханна позволила себе взвизгнуть от восторга. У нее получи­лось! Она сумела! Жаль только, что она получила этот уни­кальный шанс проявить себя из-за болезни маленькой девочки.

Ханна достала из сумки мобильник и позвонила в конто­ру Джиллиан, чтобы узнать, нет ли вестей от Донны.

– Нет, – расстроенно сказала Джиллиан. – Звонил мис­тер Джеймс и велел сказать тебе, что это была дельная мысль – самой показать дом клиентам.

Ханна ухмыльнулась. Джиллиан явно с удовольствием сообщила Дэвиду, что она слишком много на себя взяла, на­деясь, что ей крепко достанется. Однако все вышло по-дру­гому. Есть из-за чего расстроиться.

– Спасибо, что доложила боссу о моем поступке, – спо­койно сказала Ханна. – Я скоро вернусь.

Вечером позвонил Феликс, что само по себе было особой радостью, и Ханна поделилась с ним своим поразительным успехом.

– Донна никак не могла поверить, что я продала дом этой паре. Она звонила, чтобы сказать, что Таню завтра вы­писывают…

– Все это чудесно, дорогая, – перебил ее Феликс, – но у меня всего минута. Хочу предупредить, что в эти выходные меня не будет – съемочную площадку переносят на послед­ние две недели, чтобы управиться до Рождества.

– Вот как… – Ханна не смогла скрыть разочарования. Она планировала специальный ленч с Лиони, Эммой и Пи­том. Ее подругам до смерти хотелось взглянуть на потрясаю­щего Феликса, да и Эмма уже давно обещала привести Пита.

– В другой раз, – нетерпеливо сказал Феликс.

Когда он повесил трубку, Ханна долго огорченно смотре­ла на телефон. «Любить актера – все равно что любить жена­того, – подумала она. – Ты никогда не можешь себе позво­лить что-то задумывать наперед».

14

Анна-Мари провела рукой по цветастому материалу – бледно-голубому с синими и желтыми цветочками, как раз в ее вкусе.

– Прелестно, – заметила она с отсутствующим видом, и Эмма с тревогой посмотрела на нее.

Они находились в отделе тканей уже минут десять, и это было первое слово, сказанное матерью за все время. Обычно поход в магазин за занавесками вызывал у нее приступ вдох­новения: она приходила в экстаз при мысли о переделке еще одной комнаты в доме. Пит клялся, что Эммины родители переделывают весь дом сверху донизу каждые два года.

Только на сей раз не Анна-Мари предложила сменить за­навески. Это сделал ее муж.

– Ты пойдешь со мной купить ткань на занавески, Эм­ма? – взмолилась мать.

Эмме и в голову не пришло отказаться. «Еще полдня в субботу псу под хвост!» – раздраженно подумала она: они с Питом собирались в этот день начать покупать рождествен­ские подарки. Сейчас Эмма покорно стояла рядом с матерью и думала, что, если они быстро управятся, она, возможно, ус­пеет забежать в соседний магазин и поискать там что-нибудь для Пита. Какой-нибудь славный свитер или модную рубаш­ку. Конечно, обойдется недешево, но Пит достоин самого лучшего. Он очень много работает последнее время, потому что ему платят за сверхурочные. Эмма не рассказала ему о бестактных замечаниях отца по поводу денег, которые он дал им взаймы, но Пит, по-видимому, сам догадался и старался сделать все возможное, чтобы поскорее расплатиться.

– Где твой отец? – неожиданно спросила мать.

– Что?

– Твой отец. Где он? Я его не вижу.

Эмма непонимающе смотрела на мать. Что она такое го­ворит?

Глаза Анны-Мари наполнились страхом, она суетливо оглядывалась и часто моргала.

– Папы тут нет, – медленно сказала Эмма, с ужасом на­блюдая, как у матери затряслись губы и потекли слезы.

– Он должен быть здесь… Он был здесь, ты мне лжешь! Анна-Мари постепенно повышала голос; и Эмма поняла, что она в панике, быстро взяла мать за руку. Она хотела ее успокоить, напомнить, что отец в этот день работал, но мать вырвала руку, проявив недюжинную силу, и побежала прочь с криком:

– Джимми, где ты?

Эмма побежала следом и снова поймала мать за руку. Они оказались около стенда с подушками, и Анна-Мари, схватив одну из них, принялась бить ею Эмму.

– Отстань от меня! Отстань от меня! Где мой муж? Эмма видела, что с матерью творится что-то ужасное.

Она не узнавала Эмму, и выражение лица у нее было, как у маньяка.

– Мам, мам, все в порядке. Это я, Эмма. Перестань меня бить. Мы найдем папу, обещаю… – бормотала Эмма, пыта­ясь уклониться от ударов.

Начали собираться любопытные. Подошла продавщица.

– Что случилось? – спросила она. – Вам нужна по­мощь, мэм?

Неожиданно Анна-Мари перестала колотить Эмму и с удивлением посмотрела на подушку, как будто не помнила, каким образом она оказалась в ее руке.

– Эмма? – прошептала она.

– Я здесь, мамочка, я здесь! – Эмма ласково обняла мать. – Все хорошо. Мы найдем папу. – Одной рукой она взяла у нее подушку и положила ее на место. – Извините, – сказала она продавщице. – Не понимаю, что произошло… Она что-то спутала…

Девушка взглянула на Анну-Мари, лицо которой было уже совершенно нормальным, потом на Эмму и пожала пле­чами. Эмма почувствовала, что мучительно краснеет. Все на­верняка решили, что две женщины, которые абсолютно не умеют себя вести, поругалась и устроили безобразную драку в магазине.

Мать похлопала Эмму по щеке и принялась разглядывать подушки, которые только что использовала в качестве ору­жия.

– Мило, – с довольным видом сказала она и потянулась к одной из них.

– Пойдем, мама, – взмолилась Эмма, боясь, что все на­чнется сначала.

Она привела мать в кафе, купила ей кофе и печенье и, положив в чашку ложку сахара, пододвинула кофе к Анне-Мари. Не сказав ни слова по поводу того, что сама в состоя­нии положить сахар в кофе, Анна-Мари поднесла чашку к губам и жадно выпила кофе. Эмма с тревогой наблюдала за ней.

– Пойдем смотреть обои? – спросила мать абсолютно нормальным голосом.

– Не знаю, мам… – растерялась Эмма. – У меня голова разболелась, – соврала она. Все что угодно, только никаких больше магазинов.

– Мы пойдем домой? – радостно, как ребенок, спросила мать.

Эмма кивнула. Говорить она не могла. Ужасно было ви­деть мать, превратившуюся в незнакомое существо. Пока Анна-Мари пила кофе, Эмма перебирала в уме возможные причины случившегося. И каждый раз приходила к одному и тому же выводу: болезнь Альцгеймера. Другого объяснения не находилось.

Несмотря на то, что в кафе было очень тепло, даже жарко, Эмма почувствовала озноб. Ее мать больна. Очень больна. Что же им теперь делать?

– Кирстен! – с облегчением воскликнула Эмма. Так приятно было слышать ее голос – нормальный голос. – Я не знаю, что делать. Ты никогда не поверишь, что произошло…

– Только, пожалуйста, побыстрее, – перебила сестра. – Мне через полчаса к маникюрше. Мы сегодня идем на вече­ринку, а я сломала ноготь о банку с кока-колой.

Эмма тяжело вздохнула. Какое бы несчастье ни произо­шло в семье, у Кирстен найдутся более неотложные дела.

– Тебе не захочется идти на вечеринку, когда я расскажу, что случилось с мамой, – предупредила Эмма и сбивчиво рассказала о том, что произошло в магазине.

– Не смеши меня! – заявила Кирстен, когда Эмма за­кончила свое повествование. – Ничего с мамой не происхо­дит. Ты все выдумываешь. Сама знаешь, как она беспокоится, когда отца нет рядом. Тогда у нее все превращается в катас­трофу.

– Да нет же! – возразила Эмма. – Ты не видела ее, Кирстен. Она… вела себя как сумасшедшая, била меня по­душкой и оглушительно орала. Это было ужасно! Но мне ка­жется, я знаю, в чем дело. Это болезнь Альцгеймера. Госпо­ди, даже слово это произносить страшно.

На другом конце трубки молчали.

– Не может быть, что ты говоришь серьезно, – наконец сказала Кирстен.

– Тут не до шуток. Разве можно такое придумать? – воз­мутилась Эмма.

– Но сейчас ведь с ней все нормально, правда? Все про­шло, так что нечего беспокоиться. Ты паникуешь без всяких оснований.

– Кирстен! – взорвалась Эма. – Ты что, меня не слы­шишь? Мама не знала, кто я такая. Она вообще последнее время вела себя странно. Она не помнит, как называются вещи. На прошлой неделе она звонила мне, чтобы пожало­ваться на сломавшуюся стиральную машину, и не могла вспомнить нужное слово. Я и сама долго повторяла себе, что с ней все в порядке, но я не могу больше закрывать глаза. Я видела это сама – она больна, Кирстен, и мы должны ре­шить, что делать. Я пока ничего не сказала отцу. Завезла маму, вернулась домой и вот звоню тебе. Мы вместе должны решить, что делать.

Услышав презрительное фырканье, Эмма поняла, что Кирстен не собирается ничего делать.

– Чушь все это! Мы все что-то забываем. Я постоянно не могу вспомнить, как кого зовут. Я уверена, с мамой все в по­рядке. Ты что же, думаешь, я бы не поняла, если бы моя мать заболела?

– Я не пытаюсь с тобой соревноваться, Кирстен, – ска­зала Эмма. – Это не игра – кто первый поставит верный диагноз, кто лучшая дочь. Надо что-то делать. Возможно, папа ничего не замечает, но мы должны принять какие-то меры.

– Флаг тебе в руки – и вперед! Я ничего не собираюсь предпринимать. А сейчас я прощаюсь, мне надо бежать. – И Кирстен повесила трубку.

Эмма в изумлении смотрела на телефон. Она знала, Кирстен не любит проблемы. В свое время она не удосужи­лась сказать родителям, что ее на время исключили из школы за курение, и сделала это только тогда, когда пришло письмо от директора. Но отрицать, что мать больна, хотя это совер­шенно очевидно… по меньшей мере странно.

15

Почти половину собак в районе поразил особый собачий кашель. Лиони казалось, что она закричит, если услышит еще раз эти звуки и увидит удивленный и жалобный взгляд бедного животного. Большинство владельцев сразу же тащи­ли своих питомцев к ветеринару, но находились и такие, которые считали, что позаботиться о здоровье животного – все равно что ради потехи порвать пятидесятифунтовую купюру. Они платили за профилактические прививки, когда собака была щенком, и с той поры не появлялись на пороге лечеб­ницы.

Последний случай был особенно тяжелым. Лиони понять не могла, как хозяин .мог так запустить болезнь.

– Она никогда не болеет, – объяснял мужчина, прине­сший спаниеля, который был практически в агонии: глаза красные, маленькое тельце сотрясают болезненные спаз­мы. – Моя предыдущая собака, тоже никогда не болела.

«Очень странно, если ты так за ними присматрива­ешь», – подумала Лиони. Эта маленькая собачка явно боле­ла уже давно, а проклятый сукин сын не удосужился показать ее ветеринару. И дело тут не в деньгах – мужчина тряс клю­чами от «Сааба», а через руку его была перекинута прекрас­ная дубленка. Лиони ужасно хотелось сказать, что она о нем думает, но…

– Лиони, – подала голос Анджи, которая умела четко распознавать признаки бешенства у своей подруги, – не по­держишь Флосси, пока я ее послушаю?

Бедняжка Флосси дружески помахала пушистым хвос­том.

– Ты красивая девочка, – ласково сказала Лиони. – Надо немного потерпеть, и ты поправишься. Вот умница.

Хозяин стоял со скучающим видом, прислонившись к стене. Для него вся эта затея была пустой тратой его драго­ценного времени. Он даже умудрился один раз вздохнуть и посмотреть на часы.

Лиони и Анджи встретились взглядами над черно-белой спинкой Флосси. Глаза Анджи были так же прищурены, как и глаза Лиони.

Когда осмотр закончился, Анджи повернулась к хозяину.

– Боюсь, что ваша собака серьезно больна, – сказала она ледяным тоном. – Честно сказать, меня удивляет, что вы не привезли ее раньше. Большинство людей приезжают при первых же признаках, а ваша собака болеет по меньшей мере две недели.

Мужчина пожал плечами:

– Ну, вы понимаете, Рождество и все такое… Лиони больше не могла сдерживаться.

– Зачем тогда вы вообще завели собаку? – резко спросила она. – Посмотрите, какая она у вас худая! Вы давно у нее глистов гнали?

Анджи сердито посмотрела на нее. Они не должны были так разговаривать с клиентами: разозленные хозяева могут потом никогда не появиться на пороге лечебницы.

– Как часто следует обращаться к ветеринару, решать вам самим, – официальным тоном сказала Анджи. – Но чтобы все было ясно: мы обязаны уведомить власти, что за собакой нет надлежащего ухода.

Хозяин Флосси оторопел.

– Как это – нет ухода? – пробормотал он. – Дети ее обожают, я вовсе не считал, что пренебрегаю ею.

– Не сомневаюсь в этом, – перебила Анджи. – Но соба­ке понадобится курс антибиотиков, и мне хотелось бы, чтобы вы привезли ее через неделю, чтобы я могла выгнать глистов. Это возможно?

– Разумеется, разумеется!

Схватив Флосси в охапку, он направился к двери, и Лиони с радостью поняла, что собака его любит. Значит, он, по крайней мере, не бьет бедняжку.

– Слушай, ну какого хрена такие люди не заводят себе золотых рыбок? – сказала она, протирая стол дезинфици­рующей жидкостью. Лиони редко ругалась, только если очень злилась. – Можно кидать в аквариум несколько кро­шек в неделю, а потом забывать о них напрочь.

– Рыбки тоже требуют хорошего ухода, – возразила Анджи.

– Да? Ну может быть. Я не люблю рыбок, разве что на тарелке под белым соусом, – ответила Лиони.

– Успокойся, – сказала ей Анджи. – У тебя сегодня просто плохой день. Иди домой, выпей большой бокал вина и забудь обо всем. Вот начнется революция, мы поставим всех этих дерьмовых хозяев к стенке и расстреляем.

Лиони с трудом улыбнулась:

– Чур, я нажму на курок.

Они закрыли лечебницу, и Лиони поехала домой, подо­зревая, что и там ее ничего хорошего не ждет. Дом перестал быть прибежищем, как раньше, потому что Эбби и Мел по­стоянно ссорились. Лиони вздохнула. Еще месяц назад труд­но было представить себе, что Эбби с кем-то ссорится. Обычно ругались Мел и Дэнни, которые не могли ничего по­делить, а Эбби всегда старалась всех помирить. Но последние несколько недель она перестала ладить со своей сестрой, и их скандалы было трудно выдержать. Вчера, например, они дико орали в ванной комнате, потому что Мел посмела на­деть блестящую футболку, купленную Эбби специально для рождественских танцулек.

Лиони привыкла, что Мел верещит, как четырехлетний ребенок. Но ее поразили крики Эбби:

– Ты дрянь, я тебя ненавижу, ненавижу! – За этим пос­ледовало хлопанье дверью, громкая музыка, снова крики, и опять хлопанье дверью.

«Сегодня я не гожусь для такого представления», – поду­мала Лиони. Она поставила машину в гараж и медленно пошла к входной двери. Краска снова облупилась, и Лиони в который раз сказала себе, что летом надо будет покрасить дом снаружи. К сожалению, каждое лето она об этом забыва­ла, потому что вьющиеся розы закрывали почти все, и дефек­ты были не так заметны, . Но в плохую погоду дом выглядит дряхлым.

Зато внутри было божественно тепло и божественно тихо. Никто не орал «Болван!», и даже Пенни не кинулась опроме­тью встречать хозяйку.

– Привет! – крикнула Лиони. – Я дома!

Тишина. Записка на кухонном столе сообщала, что де­вочки ушли гулять с Пенни.

Звонил Дэнни. Сказал, что будет поздно. Оставь ему ужин. Это приписала Мел своим аккуратным почерком. «Как будто я могла приготовить ужин и не оставить ничего Дэнни! Когда это он оставался без ужина? – сердито подумала Лиони. – У меня не сын, а машина по переработке пищи, он только и делает, что ест!»

В такой тишине и покое Лиони решила последовать сове­ту Анджи: достала бутылку вина и налила себе бокал. На ужин она решила приготовить чили, которое еще утром вы­тащила из морозильника, жареный картофель и салат. Вклю­чив духовку и радио, Лиони принялась чистить под краном картошку, время от времени прикладываясь к бокалу. Краем уха она слушала новости, наслаждаясь редким ощущением душевного покоя. Когда через двадцать минут на кухню во­рвалась Пенни в восторге от того, что обнаружила любимую хозяйку, салат уже стоял в холодильнике, а на сковороде скворчала картошка.

– Привет, мам! – сказали близнецы в унисон.

Не снимая куртки и ботинок, Мел уселась на стул около батареи. Ее личико раскраснелось от холодного ветра, большие глаза сверкали, а губы от холода стали пунцовыми. Она выглядела прелестно даже в холодную погоду.

Эбби повесила свою куртку и поводок Пенни, прежде чем устроиться рядом с сестрой у батареи. «Никто никогда не принял бы их за близнецов», – подумала Лиони, глядя на круглое, открытое лицо Эбби с твердым подбородком. Не­ожиданно она заметила, что Эбби немного похудела. Ничего особенного, только щеки стали слегка впалыми. «Ей это идет», – с удовольствием подумала Лиони. – Кто знает, может, Эбби и не суждено унаследовать от нее лицо крестьянки, чего не скроешь ни под каким макияжем. Как была бы счас­тлива Лиони, если бы Эбби превратилась в прекрасного ле­бедя. Так трудно постоянно чувствовать себя гадким утен­ком. Ну, возможно, не совсем гадким утенком, но крупной, плотной и рассудительной, тем самым разительно отличаясь от миниатюрной и воздушной Мел с глазами Бэмби.

– Вы сегодня обе очень хорошенькие, – улыбнулась она девочкам.

– Прости меня за вчерашнее, – извинилась Эбби. – Сама не знаю, что на меня нашло.

– Как это – что? Стивен Коннелли! – злорадно ухмыль­нулась Мел. – Во всяком случае, ты бы не возражала.

Эбби в отместку дернула сестру за волосы.

– Ой! – завопила Мел, но без всякой злобы. Слава богу, они снова друзья.

Лиони села за стол и выпила еще вина.

– Кто такой Стивен Коннелли? – спросила она, зная, что этого не следует делать, но не сумев удержаться.

– Да какая разница, – сухо ответила Эбби. – Мел счи­тает, что он мне нравится. Кстати, у нас есть новости поинте­реснее.

– Он тебе нравится! – настаивала Мел.

– Ничего подобного. А теперь заткнись. Папа звонил, – сообщила Эбби.

– Насчет свадьбы, – закончила за нее Мел, возбужденно сверкая глазами. – Он хочет, чтобы ты тоже приехала.

– Флисс и папа хотят, чтобы ты приехала, – сказала Эбби, делая ударение на Флисс.

Лиони очень удивилась, и удивление это было не из при­ятных.

– Очень мило с их стороны, – сказала она как можно более безразлично, – но я не думаю, что стоит, девочки.

– Что я тебе говорила? – обратилась Мел к сестре. – Я знала, что ты так скажешь, мам!

– В самом деле? – Лиони встала и принялась суетиться около плиты, чтобы скрыть свое огорчение. – Ты всегда зна­ешь, что я скажу. А как насчет того, чтобы пройтись пылесо­сом по гостиной до ужина? Ты догадывалась, что я это скажу?

Мел застонала:

– Ненавижу пылесосить, мам! И вообще, сегодня оче­редь Эбби.

– Он хочет, чтобы ты приехала, и мы тоже хотим, – по – вторила Эбби, которую было не так-то просто сбить.

Лиони достала из морозильника пакет зеленой фасоли, которую вовсе не собиралась готовить, и положила его в микроволновку.

– Мам, вот увидишь, тебе там понравится. Папа просил, чтобы ты ему позвонила. Ты позвонишь, правда? – умоляла Эбби.

– Разумеется, позвоню, – девочки, но я не в восторге от этой идеи. Слишком дорого, да и зачем я там вашему отцу?

– Он сказал, что заплатит за твой билет, – возразила Мел. – И за наши.

«Нет, у него определенно собственный монетный двор!» – мрачно подумала Лиони.

– Я позвоню вашему отцу. Но ничего не обещаю.

– Пожалуйста, – умолял ее Рей по телефону. – Мне так хочется, чтобы ты приехала. Ты ведь .всегда говорила, что ради детей мы должны держаться вместе и показать им, что люди могут разводиться цивилизованно.

Лиони поморщилась. Ее собственный снаряд попал точно в цель. Она действительно хотела ради детей сохранить хорошие отношения с Реем, чтобы они не стали похожи на те пары, которые постоянно разбираются, почему дети не могут видеть «этого подлеца» или «эту стерву». Лиони хотела иметь возможность всегда поговорить с Реем о благополучии детей, сделать все, чтобы им было хорошо, несмотря на развод. И ей это удавалось. Теперь, через десять лет, ее собственные слова оказались направленными против нее.

– Если бы ты снова выходила замуж, Лиони, я бы обяза­тельно приехал, – сказал Рей. И он не врал, она это знала.

«Любопытно, а мне бы захотелось, чтобы бывший муж присутствовал на моей свадьбе?» – спросила себя Лиони и тут же решила, что, наверное, да. Приятно было бы видеть его улыбающимся, дающим ей свое «благословение». Прият­но было бы знать, что она не испортила ему жизнь. Хотя об этом даже смешно думать. Единственная жизнь, которую она разрушила в поисках настоящей любви, – ее собственная. Рей счастлив, дети в восторге, а она все еще ждет чудесной встречи, о которой мечтала с той поры, как начала смотреть черно-белые фильмы по телику по субботам…

– А что думает по поводу моего приезда Флисс?

– Она ждет тебя так же, как и я, – весело ответил Рей. – У нее есть опыт. Ее родители в разводе, но постоянно встре­чаются. Они вместе владеют коттеджем на лыжном курорте в Колорадо, ездят туда по выходным со своими новыми парт­нерами. Флисс очень хочет с тобой познакомиться – ведь она станет мачехой нашим детям. Все будет прекрасно, Лио­ни! Мы сняли еще два домика, так что ты с детьми будешь жить в одном из них. Я заплачу за авиабилеты…

– Ерунда, – машинально отказалась Лиони. – Я сама за себя заплачу. – И тут же сообразила, что нечаянно капиту­лировала.

– Так ты приедешь? Замечательно! Мне так хочется тебя увидеть, Лиони. Спасибо, что согласилась! – добавил он с энтузиазмом.

Они быстро обговорили детали, и Лиони, повесив трубку, подумала, как же отличается Америка от Ирландии. У амери­канцев все разложено по полочкам. Люди расстаются, но продолжают жить, находят новых партнеров, и никто не гро-зит никому набить морду, потому что в них нет ненависти. Лиони тщетно пыталась вспомнить хоть одну свадьбу здесь, в Ирландии, на которой присутствовал бы бывший муж или жена, – за исключением тех, когда этот бывший или эта бывшая являлись без приглашения и портили людям празд­ник. Она даже слышала о родителях, которые отказывались идти на свадьбы своих детей, не желая встречаться с бывши­ми мужьями или женами.

Теперь она собирается вести себя цивилизованно, отпра-вившись в Колорадо на свадьбу своего бывшего мужа. Очень современно! Жаль, что ехать придется одной. Как бы ей хоте­лось захватить с собой кого-нибудь, кто бы доказал всему ос­тальному миру, что ее вполне можно любить! Что она не оди­нокая, отчаявшаяся женщина, которая пытается устроить свою личную жизнь с помощью объявлений в газете…

За ужином Мел была очень возбуждена, прикидывая какой наряд она хотела бы надеть на свадьбу.

– Лиз считает, что я буду эффектно выглядеть в черном, – заявила она, лениво копаясь в тарелке с чили и сала том. – Не знаю, не знаю… В черном я какая-то блеклая. Белый был бы кстати, но считается дурным тоном надевать белое на чужую свадьбу, – щебетала она. – Надо позвонить Флисс и узнать, какого цвета ее платье. Может, подойдет облегающее платье из шифона? Я видела такое у сестры Сюзи Шикарно!

– Ты не наденешь ничего облегающего, белого или прозрачного, – твердо заявила Лиони. – Тебе четырнадцать Мелани, а не восемнадцать. Если бы я хотела вырастить и тебя Лолиту, я бы так тебя и назвала.

Мел застонала:

– Как ты не понимаешь, мам, я просто должна выглядеть фантастически! Ведь неизвестно, кто там будет. Все кино звезды имеют дома в Вайле.

– Но это ведь не Вайл, правда? – ужаснулась Лиони.

– Нет, но там тоже горнолыжный курорт! Лиони вздохнула:

– Господи, мы все должны быть пристойно одеты, верно, Эбби? Не можем же мы подвести Ирландию, явившись в тряпье!

Во время разговора об обтягивающих платьях Эбби сидела очень тихо. Бедняжке наверняка надоело думать, что Мел как всегда, будет выглядеть звездой, а она снова останется на заднем плане.

– Ты не голодна? – спросила Лиони, заметив, что Эбби почти ничего не съела. – Ты последнее время совсем плохо ешь.

Эбби быстро покачала головой.

– У меня все в порядке, – сказала она и принялась нанизывать на вилку чили, чтобы доказать, что очень даже хорошо ест. – Правда в порядке.

Эбби тихонько притворила дверь ванной комнаты. Сейчас уже процедура не отнимала у нее особенно много времени, но все равно лучше, если никто не заметит, как долго она проторчала в ванной. И без того неприятно, что мать спросила, хорошо ли она себя чувствует. Эбби была уверена, что ей удается скрывать свои попытки похудеть. Последние недели она тайком скармливала свою еду сидящей под столом Пенни, прятала куски в салфетку, только бы не есть слиш­ком много. Ей приходилось трудно, а главное – совсем не помогало. Она постоянно хотела есть; но худее не станови­лась. Хорошо маме: она ела все, что хотелось, не заботясь о фигуре; Мел оставалась тощей, сколько бы ни ела, а Дэнни волновался только насчет своих мускулов.

Короче, Эбби не худела, хотя начисто отказалась от своих любимых чипсов и лазаньи, пока неожиданно не обнаружила один прекрасный способ. Она прочитала об этом в одном из материнских журналов две недели назад. Вы можете есть, что хотите, и все равно оставаться худой. Правда, потом сильно дерет горло. Но если таким образом она станет такой же худой, как Мел, дело того стоило! Ей хотелось хоть раз в жизни – на свадьбе своего отца – выглядеть такой же краси­вой, как Мел.

В этот отвратительный декабрьский вечер только умо­ляющие глаза Пенни заставили Лиони схватить куртку и выйти на улицу. Три дня, не переставая, лил дождь, от кото­рого не спасали ни плащ, ни зонтик, ни сапоги.

Девочки, включив отопление на полную мощь, сидели в гостиной, делая вид, что готовятся к экзамену, а на самом деле не отрывая глаз от телевизора. В духовке жарилась кури­ца. Лиони собиралась почитать газету и отдохнуть до ужина, но Пенни, с которой эти три дня как следует не гуляли, вы­глядела такой несчастной, что Лиони сдалась.

– Если бы «Оскаров» присуждали животным, ты бы на­верняка отхватила один, – пробормотала она, обращаясь к Пенни, которая с убитым видом лежала на полу, положив нос на золотистые лапы. – Никому бы не удалось выглядеть такой унылой и брошенной. Скиппи, Флиппер и Лесси про­сто отдыхают!

Надев длинную куртку с капюшоном и высокие сапоги, Лиони вышла на улицу, надеясь не слишком промокнуть. Пенни танцевала вокруг нее, радостно взвизгивая.

Дрожа от холода, Лиони пошла по дороге, спрашивая себя, не сошла ли она с ума. До Рождества осталось всего де­сять дней, и в окнах всех домов горели свечи или маленькие лампочки. На застекленных террасах виднелись наряженные елки, и от уютной атмосферы внутри домов дождь казался сильнее и ветер холоднее. В такой вечер она за десять минут превратится в мокрую крысу!

Они сошли с дороги, Лиони спустила Пенни с поводка, и та сразу же зарылась носом в грязь, забрызгав всю свою золо­тистую шкурку. Собачья шерсть, которую природа создала для любых погодных условий, хорошо защищала ее. Ей было наплевать на дождь, хотя она всегда принималась дрожать, когда ее мыли под душем.

– Тебе повезло, что я тебя люблю, Пенни, – проворчала Лиони, – иначе ни за что не пошла бы с тобой гулять в такой вечер.

Она перешла на другую сторону узкой дороги, потому что там хоть немного защищали от дождя деревья. Было так темно, что она совершенно не заметила огромной ямы рядом с большими черными воротами. Наступив на кусок отбитого асфальта, Лиони закачалась и тяжело упала прямо в воду, сильно ударившись локтями и коленями.

– Ох! – простонала она.

Было очень больно. Из глаз потекли слезы. Пенни тут же подбежала к ней и принялась лаять, а Лиони от шока даже не могла сообразить, что ей делать, только чувствовала, как на­мокает одежда и нестерпимо болят колени и локти. – Что с вами? – раздался мужской голос.

Лиони повернула голову и увидела за спиной фары ма­шины. Внезапно кто-то взял ее под мышки и помог встать на ноги. Она закачалась, но устояла. Пенни встревоженно пере­ступала с лапы на лапу, понимая, что что-то случилось, но не умея помочь.

– Вам сейчас никуда нельзя идти, – решительно сказал мужчина. – Пойдемте со мной, вы обсохнете, и мы посмот­рим, не нужен ли вам врач.

Он почти донес ее до большого джипа. В других обстоя­тельствах Лиони сказала бы, что с ней все в порядке и что грязную Пенни нельзя пускать в машину, но она все еще не отошла от шока и не могла промолвить ни слова. Мужчина помог ей сесть в машину и открыл заднюю дверцу для Пенни.

Лиони устало закрыла глаза. Локти болели все сильнее. Она осторожно потрогала их, уверенная, что при падении ра­зорвала куртку.

– Не надо, – посоветовал мужчина, – будет только хуже. Подождите, сейчас приедем и посмотрим, что там у вас. —

Он помолчал. – Или, может быть, отвезти вас прямо к врачу?

Лиони покачала головой.

– Нет, не надо, – прошептала она. – Ничего страшного. И тут оказалось, что ехать им, собственно, никуда не надо. Мужчина открыл те самые ворота, около которых она упала, и Лиони сообразила, что это ее похожий на медведя сосед, который гуляет с двумя жизнерадостными колли.

– Это моя вина, – сказал он. – Мне давно следовало за­няться этой ямой.

– Это дело городского совета, – возразила Лиони, пыта­ясь выяснить, разорвались ли легинсы.

Джип проехал по извилистой дорожке и остановился у дома, которого она раньше не видела. Небольшой лесок скрывал его от любопытных глаз, и Лиони решила, что это очень кстати, иначе бы люди стояли и таращились на дом. Это была прекрасная вилла идеальных пропорций, с больши­ми окнами и изящными колоннами с каждой стороны вход­ной двери. Выкрашена она была в мягкий медовый цвет, ее плотным кольцом окружали буки.

– Какая красота! – восхитилась Лиони. – Я и понятия не имела, что здесь есть такой дом.

Мужчина пожал плечами и помог Лиони выйти из маши­ны.

– Нам не следует входить через парадную дверь, – заме­тила Лиони. – Пенни жутко грязная.

– Ничего, – сказал он. – У меня все полы деревянные, никаких ковров, нечего пачкать.

Их встретил оглушительный лай. Две огромные колли кинулись на грудь хозяину, когда он открыл дверь. Тут они заметили Пенни, и вся троица начала усиленно размахивать пушистыми хвостами и обнюхиваться.

– Это кобели, и они очень дружелюбны, – сказал муж­чина. – Никогда не дерутся.

– Прекрасно, – отозвалась Лиони, чувствуя, что ее тош­нит. – Где у вас тут туалет?

Он быстро провел ее в маленькую ванную комнату, и как только закрыл за ней дверь, Лиони стошнило. Она долго си­дела в мокрой одежде на полу, дожидаясь, когда пройдет тошнота, и стараясь дышать поглубже. Через несколько ми­нут она настолько пришла в себя, что смогла оценить отде­ланную мрамором ванную. Очень современная и безукориз­ненно чистая; даже полотенца белые, как снег.

– С вами все в порядке? – спросил голос из-за двери.

– Уже лучше.

Лиони встала и открыла дверь. Мужчины не было видно, зато три собаки немедленно устремились в ванную, размахи­вая хвостами.

– Я оставил вам сухую одежду, – послышался голос.

Она никак не могла выгнать собак из ванной. Колли хо­тели с ней познакомиться и тыкались в нее своими мокрыми носами, а Пенни желала, чтобы ее приласкали и уверили, что она самая лучшая и самая любимая.

Лиони погладила всех трех собак, потом взяла сверток одежды и решительно выпроводила незваных гостей.

В свертке оказалась белая футболка, огромный серый шерстяной свитер, мужские джинсы и черные носки. Она с трудом стащила мокрые вещи и поморщилась, заметив боль­шую дыру на рукаве куртки. Удивительно, но ссадин нигде не оказалось, хотя на локтях уже созревали синяки, и на ноге тоже образовывалось темное пятно. Все тело болело, но Лио­ни порадовалась, что ничего не сломано. «Хорошо, что я не собираюсь надевать коротенькое прозрачное платье на свадь­бу Рея», – подумала она, разглядывая кровоподтек на локте. Потом Лиони как следует умылась, вытерла мокрые волосы и аккуратно положила полотенце в стопку поверх своей одеж­ды. Она постирает его дома, нельзя же бросать полотенце здесь таким грязным.

Когда Лиони вышла, собаки снова принялись крутиться вокруг ее ног и провожали ее до самой кухни, которая оказа­лась очень уютной и теплой, с двумя подстилками для собак около старого дивана. Сосед стоял у раковины и не обернул­ся, когда она вошла.

– Спасибо за одежду.

– Как вы? – спросил он, все еще не оборачиваясь. – К врачу хотите?

– Нет, все хорошо. Саднит немного, и с моей карьерой фотомодели покончено, – пошутила она. – Выгляжу так, будто выстояла пару раундов на ринге против Майкла Тайсона.

Он повернулся, слегка улыбнувшись, и Лиони впервые увидела его лицо. Он был лет на десять ее старше, грива темно-русых вьющихся волос с проседью и такая же борода. Он был очень высок ростом, широкоплеч, но одежда висела на нем, как на вешалке. Создавалось впечатление, что он сильно похудел за короткий срок. Щёки ввалились, кустис­тые брови нависали над карими глазами с тяжелыми веками, придавая лицу угрюмый вид. Но улыбка необыкновенно ук­рашала его, он сразу становился почти что красивым.

– У меня есть разные болеутоляющие, если хотите, – предложил он. – Я купил их, когда…

Он не договорил, и Лиони внимательно присмотрелась к нему. На одной стороне лица через всю щеку тянулись боль­шие красные рубцы, частично скрытые бородой. «Похоже на ожог», – подумала она. Он продолжал смотреть на нее, будто ждал, что она смущенно отведет взгляд, но не на ту напал. Лиони повидала достаточно животных, побывавших в огне, видела их страдающие глаза, умоляющие прекратить боль. На них смотреть было действительно невозможно. Ей было проще со страдающими людьми, чем со страдающими жи­вотными.

– У вас все хорошо заживает, – заметила она спокой­но. – Пожар?

– Да, – сказал он, видимо, удивившись, что она вообще об этом заговорила. – Два года назад.

Она протянула руку:

– Полагаю, надо представиться. Я Лиони Делани, а это Пенни.

Пенни, развалившись на одной из подстилок, помахала хвостом, услышав свое имя.

– Я, пожалуй, пойду, – сказала Лиони, – дома дочери ждут ужина, хотя, возможно, они и не заметят, что я исчезла. Но все-таки надо идти.

– Я приготовил вам горячее виски, – сказал он. – Ре­шил, что будет кстати. Мне помогает. Не знаю, как это прой­дет в сочетании с болеутоляющей таблеткой, но уверен, убить вас не сможет.

– Я легко переношу и лекарства, и алкоголь, – сказала она, усаживаясь. Собаки немедленно окружили ее. – Против виски устоять не могу.

Лиони не знала, почему согласилась. Наверное, крыша поехала. Этот парень явно необщителен и чувствует себя не­уютно, если дома у него кто-то есть. И еще он переживает из-за своих шрамов. Он даже не сказал, как его зовут…

– Я – Дуг Мэнселл, – сказал он, протягивая ей оберну­тый бумажным полотенцем стакан. – Осторожнее, это горя­чо и очень крепко.

– Хотите сказать, что я могу снова свалиться в ту яму по дороге обратно? – заметила она, принимая стакан.

Дуг засмеялся, низко и хрипло. Создавалось впечатление, что он несколько месяцев не тренировался.

– Обещаю вас отвезти, – сказал он. – И еще обещаю за­делать яму. Нельзя же, чтобы соседи калечились напротив моего дома.

Он сел на один из стульев в нескольких футах от нее так, чтобы ей не была видна изуродованная сторона его лица. Колли сели по бокам, закидывая головы в надежде на ласку. «Какие огромные у него руки», – заметила Лиони, когда он гладил собак. Было Видно, что собаки его обожают.

Лиони вспомнила, как видела его на прогулке. Она еще тогда подумала, что этот мрачный тип наверняка держит собак в сарае, никогда не пускает в дом и не зовет зайчиками. Она улыбнулась. Надо же так ошибиться! Колли явно хозяй­ничают в доме, к тому же на подстилках полно собачьих иг­рушек. Хотя вряд ли он придумывает им разные уменьши­тельно-ласкательные имена.

– Как их зовут? – спросила она.

– Это Джаспер, – Дуг кивком указал на черного пса, ко­торый был покрупнее. – А это Элфи. – Он погладил собаку в белых носочках и с белым пятном на груди. – Элфи – сын Джаспера. Ему два года, а Джасперу – восемь.

Некоторое время, пока Лиони пила свое виски, они гово­рили о собаках.

– Давайте еще налью, – предложил Дуг.

– Нет, хватит. Вы уже выполнили свой долг доброго са­маритянина, – сказала она. – Я не хочу вам мешать.

– Вы мне не мешаете, – довольно резко возразил он. – Я и так уже превратился в отшельника, а с вами приятно по­болтать.

Лиони пожала плечами и протянула ему стакан.

– Вы обязательно должны как-нибудь прийти к нам на ужин, – неожиданно услышала она собственный голос. – Я живу через дорогу и надеюсь, вам понравятся мои дети. Нельзя превращаться в отшельника.

– Значит, пришел ваш черед быть добрым самаритянином? – усмехнулся он.

– Я предлагаю всего лишь ужин, а не операцию по спа­сению, – спокойно ответила Лиони. – И мое скромное жи­лище не идет ни в какое сравнение с вашим дворцом, так что я пойму, если вы откажетесь. – Она встала и собралась ухо­дить.

– Простите, – смиренно сказал он. – Я не хотел вас обидеть. Просто… я уже подзабыл, как надо вести себя в при­личном обществе. Извините меня. И не уходите. Хотите, я покажу вам дом? Хотя это вовсе не дворец, уверяю вас.

Лиони одарила Дуга особым взглядом, с которым хорошо были знакомы Дэнни, Мел и Эбби, понимавшие, что мать их дразнит.

– Пытаетесь подкупить меня? Думаете, все женщины страшно любопытны и не смогут отказать себе в удовольст­вии посмотреть, как живут соседи?

Он кивнул.

– Тогда договорились.

Со стаканом виски в руке Лиони последовала за собака­ми и хозяином по первому этажу. Дом был великолепен, но отчего-то казалось, что его не любили. Элегантные, полные воздуха комнаты, великолепные мраморные камины – но при этом неуютно и даже как-то сиротливо.

– Я больше живу на кухне, – признался Дуг, пока они переходили из одной комнаты в другую. – И в студии. Я ху­дожник.

– Замечательный дом, – честно признала Лиони, но он понравился бы ей куда больше, если бы всюду стояли цветы в ва-зах и на столе были бы разбросаны газеты. А то дом напо­минал музей, хотя как раз картин нигде не было видно. Не­ужели Дуг настолько нелюдим, что даже не любит показы­вать свои работы?

– Вы живете в одном из коттеджей по главной дороге? – спросил Дуг, когда они вернулись на кухню, осмотрев пер­вый этаж.

– Да, но этот «коттедж» примерно раз в восемь меньше вашего дома, и все пространство в нем завалено всяким под­ростковым хламом: пустыми пакетами из-под чипсов, кассе­тами, которые давно пора вернуть, и так далее, – сказала она. – А поскольку вам явно не по душе минимализм, мой дом вам вряд ли понравится.

– Как раз минимализм мне по душе, – заметил Дуг. – Я этот дом купил, только чтобы деньги вложить. Не собирал­ся здесь жить, но… – он помолчал, – несчастный случай все изменил. Здесь я живу на отшибе, и меня это устраивает. Я ничего здесь не менял, когда переехал. Мне было не до уюта.

– Покупать что-то для дома – тяжелая задача, – согла­силась Лиони, намеренно сделав вид, что неправильно поня­ла его слова. Если Дуг считает, что он слишком уродлив, чтобы на него смотреть, и поэтому избегает магазинов, это его дело. Она с этим не согласна. Дуг с улыбкой взглянул на нее.

– Когда же состоится этот самаритянский ужин? – спросил он. – Я до сих пор не познакомился ни с кем из со­седей, так что можно начать с вашей семьи.

– Мне надо сначала выяснить, какие планы на ближай­шие дни у детей. Старая скучная мамаша всегда дома, а вот деток никогда не бывает. Я вас извещу. А сейчас мне пора, – добавила Лиони. – Даже если девчонки до сих пор меня не хватились, все равно надо идти.

– Я вас подвезу, – предложил Дуг. – Дождь все еще идет, вы промокнете.

До ее дома они ехали молча. Лиони указала, где остано­виться.

– Скоро увидимся, – сказала она, открывая дверцу. – Я имею в виду ужин. Ничего особенного, просто посидим по-соседски.

– С удовольствием – Признаться, я терпеть не могу, когда меня расспрашивают, – застенчиво сказал он, – а вы не за­давали вопросов.

Лиони пожала плечами.

– Я тоже ненавижу любопытных. Люди постоянно пыта­ются определить ваше место, – с горечью сказала она. – Сами знаете: замужем ли вы, одиноки, разведены, играете ли в гольф и тому подобное. Мне, как разведенной женщине с детьми, пришлось натерпеться. А привлекательный одино­кий мужчина, живущий в таком великолепном доме, для местных сплетниц – просто банкет из пяти блюд. К счастью, я не из их числа, так что, если хотите поужинать без затей, приходите. Обещаю, что не стану с вами заигрывать.

Он снова рассмеялся:

– Вы на редкость откровенны и одновременно отчаян­ная лгунья, Лиони. Не могу представить себе, чтобы кто-то стал со мной заигрывать.

– Глупости! – резко сказала Лиони. – Вы далеко не Квазимодо, сами знаете. В моем доме вообще с жалостью дело обстоит неважно, так что я предлагаю еду, а не утеше­ние. Но почему бы вам не заявиться с красными розами и не дать соседям повод посплетничать?

Отъезжая от ее дома, он продолжал улыбаться. «Славный человек, – подумала Лиони, бегом устремляясь вместе с Пенни к входной двери. – Но он чем-то очень напуган. Интересно, что могло с ним случиться такое, что сделало его по­дозрительным и нелюдимым? Наверняка не только несчаст­ный случай. Скорее всего, тут дело в какой-то женщине…»

Она открыла дверь, и ее тут же оглушил звук телевизора. Из кухни доносился резкий запах сгоревшей курицы.

– Девочки! – спокойно позвала Лиони. – Вы ничего не чувствуете? – После двух стаканов горячего виски она не могла собраться с силами, чтобы разозлиться.

– Ой, а мы забыли, – устыдилась Мел, потянув носом воздух. – Господи, мам, что это на тебе такое? – добавила она, наконец заметив, что мать одета в мужскую одежду, ко­торая ей слишком велика.

– Когда переходила через дорогу, меня умыкнули ино­планетяне, увезли на свою планету, провели ряд эксперимен­тов и отправили назад в этой одежде, – на полном серьезе заявила Лиони.

Мел, пожалуй, удовлетворилась бы таким объяснением, но Эбби встревожилась не на шутку.

– Что случилось? – воскликнула Эбби.

– Я попала в яму там, дальше по дороге… – Лиони все им рассказала и добавила: – Слава богу, что меня не украли инопланетяне, потому что вы бы даже не заметили. Я сказа­ла, что выхожу на десять минут, а меня не было больше часа. Меня могли изнасиловать и убить, а вы бы спокойно пере­ключали каналы, не обращая внимания на завывания поли­цейских сирен.

– Мы смотрели интересную передачу, – пожала плеча­ми Эбби.

Курица практически обуглилась. Даже Пенни отверну­лась от нее с отвращением.

– Что будем делать с ужином? – спросила Лиони, загля­дывая в холодильник.

– Я не голодна, – быстро сказала Эбби.

– Я тоже, – поддержала ее Мел.

– Тогда – запеченные бутерброды с сыром, – решила Лиони. – И вы их сделаете сами.

Через два дня, когда Лиони в очередной раз гуляла с Пенни под дождем, она снова встретила Дуга.

– Хорошая погода для уток, – сказал Дуг, останавливая джип рядом с ней. – Когда же торжественный ужин?

– Сегодня, если хотите, – ответила Лиони, глядя на него из-под капюшона куртки. – Я уже купила все к Рождеству, так что морозильник набит битком. Выбирайте: лазанья, ма­кароны с грибами и курицей или чили.

– Совершенно определенно – лазанья!

– Тогда жду вас в семь.

Лиони пошлепала дальше, чувствуя, что на душе у нее потеплело. Приятно завести нового друга. К тому же ей льстило, что Дуг, который грубо отверг все попытки соседей поближе познакомиться с ним, сделал для нее исключение.

Готовя ужин, Лиони размышляла о карьере Дуга. Она ни­когда не слышала о таком художнике, но это неудивительно, поскольку она предпочитала акварели с розами и корзинами фруктов, которые даже ее не слишком образованные дети считали ерундой.

Она разморозила большую лазанью, сделала свежий зеле­ный салат, поставила на медленный огонь картошку и не­много прибралась в доме. Однако через полчаса поняла, что зря теряет время. Дом был слишком мал для четырех чело­век, собаки, кошки и хомяка, даже если испытываешь склон­ность к минимализму. Но, по крайней мере, в нем теперь было чисто.

Лиони сняла старые легинсы и рубашку, решив надеть что-нибудь понаряднее, но вовремя остановилась. Бедняга Дуг наверняка натерпелся от какой-то женщины и убежит без оглядки, если увидит ее принарядившуюся и благоухаю­щую французскими духами. Она ведь пообещала не заигры­вать с ним. Впрочем, по правде сказать, Лиони это и в голову не приходило, потому что он был не из тех мужчин, которые ей нравились. Она тоже явно была не в его вкусе, но главное, чтобы он не подумал, будто она флиртует с ним, если она по­старается принарядиться.

Лиони решительно отложила в сторону алую блузку и бархатные брюки, надела мешковатую рубашку и хлопчато­бумажную юбку, причесалась и подкрасила губы. «Теперь, – решила она, разглядывая себя в зеркало, – никто не заподо­зрит, что я расставила силки на Дуга». Без макияжа – или почти без макияжа – она выглядела очень естественно. Она подушилась слабенькими духами и пошла на кухню прове­рить ужин.

Дэнни прервал просмотр фильма по телевизору, чтобы пожаловаться на ужасный голод и заявить, что вредно так долго отказывать себе в пище.

– Ты три часа назад ел пиццу, – заметила Лиони. – Придется подождать, когда придет Дуг.

– Ты хотя бы купила чипсы? – спросил Дэнни, хлопая дверцами шкафчиков в поисках чего-нибудь съестного.

Дуг приехал в половине восьмого.

– К нам гости, – объявила Мел, вводя его в кухню. Он нес две бутылки вина. – А мне вина можно, мам? – спроси­ла Мел. – Скоро Рождество.

Дэнни кивнул Дугу в знак приветствия, продолжая тща­тельно обыскивать нижние полки буфета.

– А пива ты купила? – требовательно спросил он.

– Пиво я купила, а все продукты спрятала, потому что иначе вы все за один раз слопаете, и мне снова придется идти в магазин перед самым Рождеством. Уверена, вы уже жалее­те, что пришли, – сказала она Дугу.

– Ничего подобного, – улыбнулся он, садясь около стола и лаская довольную Пенни. – Если дадите штопор, я открою вино.

Никто не смотрел на его лицо и вообще не очень к нему присматривался; Лиони подумала, что, наверное, именно так и надо.

Ужин удался. Получив по бокалу вина, Мел и Эбби раз­веселились и разболтались. Дэнни явно пришлось по душе присутствие еще одного мужчины за столом. Он даже про­бормотал, что все время чувствует себя в меньшинстве.

– Даже псина – дама!

Они от души отдали должное лазанье, а Дуг даже попро­сил добавки.

Был лишь один неловкий момент, когда Мел с любопыт­ством посмотрела на Дуга и сказала:

– Ваше бедное лицо… Очень болит?

– Уже нет, – ответил он. – Теперь на очереди визит к пластическому хирургу, но вряд ли я на это пойду.

– Я бы пошла, – наивно заявила Мел, сияя глазами. – Обожаю пластических хирургов! Я бы немного подправила себе грудь.

– Какую грудь? – удивился Дэнни. – Надо сначала ее заиметь, а потом уж подправлять.

– Заткнись! – огрызнулась Мел. – Вот тебе никогда не потребуется нейрохирург, потому что у тебя мозгов сроду не было.

Лиони с облегчением увидела, что Дуг улыбается. После ужина Эбби объявила, что заниматься она не будет, поскольку остался один экзамен – искусство, а здесь никаких занятий не требуется.

– Давайте посмотрим видео! – с энтузиазмом предложи­ла она.

Лиони не думала, что идея понравится Дугу, и ожидала, что он начнет собираться домой. Но вместо этого он предло­жил подвезти девочек до магазина, где находился пункт про­ката.

– Я, пожалуй, тоже поеду, – сказал Дэнни. – А то эта парочка выберет какое-нибудь романтическое дерьмо.

– Дэнни! – возмутилась Лиони. – Последи за языком.

– Простите, какую-нибудь романтическую ерунду, – по­правился он.

Они вернулись с комедией, и Лиони стало ясно, что все согласились на компромисс. Раньше Дэнни и близнецы ни­когда не приходили к единому мнению по поводу видео. Мел сварила кофе, Эбби открыла мороженое, и они все приня­лись за десерт, одновременно смотря фильм.

Вечер получился спокойным и приятным. Когда фильм закончился, Лиони удивилась, обнаружив, что уже почти одиннадцать.

– Приходите еще, – пригласил Дэнни, подавая Дугу его пальто.

– Ага! – с энтузиазмом поддержали его близнецы.

– Мне очень понравилось, – сказал Дуг, когда Лиони провожала его до двери.

– Это доказывает, что не все ваши соседи любопытные сплетники, которые проводят большую часть своего време­ни, подглядывая из-за занавески, – засмеялась Лиони. – Приходите еще. До встречи.

– Он художник, – объявила Эбби, когда Лиони верну­лась в гостиную. – Он обещал показать мне свою студию.

– В самом деле? – Лиони изобразила удивление, достой­ное присуждения «Оскара».

– Мировой парень, – заметил Дэнни, направляясь в кухню, чтобы еще чего-нибудь съесть. – Он тебе нравится?

Мать вместо ответа шлепнула его.

– Нет, обжора, он мне не нравится. Мне просто показа­лось, что ему одиноко и будет неплохо пригласить его на ужин, вот и все. Можно быть друзьями без всякой романтики.

– Что уж, спросить нельзя?

«А было бы так просто, если бы мне понравился кто-то вроде Дуга, – подумала Лиони, убирая со стола. – Как удобно назначать свидания человеку, который живет через доро­гу!» Но Дуг, хоть он и очень мил, был совсем не из тех, кто ей нравится. Слишком мрачен; с таким, наверное, нелегко жить. Кроме того, она терпеть не могла рыжих мужчин. «Хотя он скорее шатен, – припомнила она. – Волосы у него цвета потемневших буковых листьев». Сегодня с ним было легко, потому что ему понравилась спокойная семейная ат­мосфера, но иметь близкие отношения с таким человеком тяжело. Во всяком случае, ей так казалось. Он слишком не­гибок и самодостаточен. Совсем не ее тип. Лиони хотелось полюбить мужчину, умеющего жить со страстью, который мог бы каждое утро заключать ее в медвежьи объятия, а не отшельника, похоронившего себя заживо, потому что боится встретиться с миром лицом к лицу.

16

– Мы это заслужили! – заявила Ханна, когда ей наконец удалось убедить подруг пойти к парикмахеру. – Мы много работали и на праздники должны выглядеть прекрасно. Ты, Эмма, должна как-то компенсировать себе Рождество с ро­дителями, а ты, Лиони, вообще едешь на свадьбу.

«Ну а у меня, – подумала Ханна, – будет замечательное Рождество с Феликсом Андретти, будущей телезвездой! Хотя Феликс пока ничего определенного не сказал. Он такой за­бывчивый, что даже свою прекрасную голову обязательно где-нибудь бы забыл, будь у него такая возможность».

Лиони много лет стригла волосы в одной и той же парик­махерской и носила одну и ту же прическу с незапамятных времен – волосы до плеч, вьющиеся, слегка взлохмаченные.

«Дешево и сердито», – говорила она, но сейчас, трогая концы своих золотистых волос, признала, что за двадцать лет домашней окраски они стали ломкими.

– Не помешало бы выглядеть немного получше на свадь­бе, – вздохнула она. – Но, боюсь, ни один парикмахер с моими волосами не справится.

Эмме вообще ничего не хотелось делать. Она давно сми­рилась с прямыми волосами, которые свисали на уши и пада­ли на лицо, закрывая глаза.

– Мне нравится такая прическа, – заявила она. – Она маскирует мой нос. – Ей это сказал отец, когда она была совсем маленькой. Вот Кирстен, его любимице, никогда не приходилось отращивать челку, чтобы прикрыть свой нос…

– Тебе, очевидно, кажется, что у тебя нос, как у слона, – возразила Ханна. – На самом деле у тебя вполне красивый нос, основательный, уверенный. Зачем его прятать? Ты же не хотела бы иметь на лице кнопочку, которой так сейчас гор­дятся некоторые девицы?

– Да, – засмеялась Эмма, – хотела бы. Ты же не роди­лась с таким шнобелем, как у меня.

– Я тоже не без греха, – заметила Ханна, потирая свой собственный слегка орлиный нос. – Зато моим носом очень удобно вынюхивать, что замышляет Джиллиан.

– Что ты собираешься делать в парикмахерской? – спросила Лиони.

– Подстричься, – ответила Ханна. – Я долгое время но­сила волосы длинными, потому что их было удобно забирать в пучок, но надоело. Хочу, чтобы были до плеч и с краснова­тым отливом.

Лиони ожидала, что модный парикмахер тоже окажется модной штучкой. Представляла себе проколотую бровь, юбку до бедер и волосы, напоминающие перья. Но к ней подошла беременная женщина лет тридцати, в черных широких брю­ках и ярко-розовой футболке. Проколоты у нее оказались только уши, в которых она носила жемчужные сережки, и во­обще ее легко было представить себе на родительском собра­нии в качестве учительницы математики. Звали ее Ники. Она профессиональным жестом запустила пальцы в волосы Лиони.

– Говорите, чего вы от меня хотите, а я скажу, что я по этому поводу думаю.

Лиони критическим взглядом оглядела себя в зеркале. Готовясь к встрече с модным парикмахером, ярким светом и зеркалами, она основательно накрасилась и полагала, что выглядит пристойно. Здесь же выяснилось, что краски на ней слишком много, а волосы – вообще сущий кошмар.

– Не знаю, Ники, – печально призналась она. – Это ужасно. Я многие годы сама красила волосы, концы пересо­хли, и вообще вид у меня чудовищный, – вздохнула она. Может быть, я слишком стара для блондинки?

– Чушь! – резко возразила Ники. – Просто цвет не ваш: вам требуется не такой яркий, в тон кожи. С годами кожа блекнет, так что и цвет волос приходится смягчать. Вам нужно сделать волосы потемнее с более светлыми, золотис­тыми прядями. Вам также стоит подумать и о макияже, – до­бавила она. – Такой темный карандаш для глаз не подойдет к новому цвету волос.

– Вы так думаете? – неуверенно спросила Лиони. – Я всегда так крашусь. Без карандаша и туши мои глаза со­всем невыразительны.

– Ерунда, у вас прекрасные глаза. Никогда не видела таких синих глаз, – с воодушевлением призналась Ники. – Пока вы сушите волосы, я приглашу девушку из верхнего са­лона. Пусть подкрасит вам глаза. Вы себя не узнаете, когда мы закончим.

Эмма, которая ограничилась стрижкой, освободилась первой.

– Ну как? – с волнением спросила она Лиони, наклоняя голову, чтобы разглядеть свою новую стрижку во всех ракур­сах.

Хотя Эмма не позволила состричь более двух дюймов, эффект был поразительным. Теперь все наконец имели воз­можность разглядеть милое личико Эммы, а ей не приходи­лось поминутно убирать волосы с глаз. С такой прической она выглядела несколько старше, хотя никто бы все равно не дал ей тридцати одного года.

– Превосходно! – восхитилась Лиони.

Следующей освободилась Ханна. Ее длинные волосы были подрезаны до плеч; блестящие, густые, они колыха­лись, когда она шла, и очень эффектно обрамляли ее лицо. И вообще, выглядела она как супермодель.

– Обалдеть! – вздохнула Лиони, у которой волосы еще были завернуты в кусочки фольги.

– Тебе правда нравится? – спросила Ханна, трогая воло­сы ладонью.

– Просто фантастика, – сказала Лиони. – И если ты беспокоишься, что Феликсу не понравится, тогда он полный кретин. – Они договорились, что Ханна и Эмма вернутся через час, и Лиони снова обратилась к журналам. Устав от невероятно прекрасных лиц и фигур в «Татлере», она рас­крыла «Хелло!», где, по крайней мере, можно увидеть нор­мальных людей с обычными лицами, в одежде, похоже, куп­ленной на распродаже и надетой в темноте. Так что, когда пришла косметолог, оказавшаяся пухлой хорошенькой де­вушкой с весьма пышными формами, Лиони уже слегка при­ободрилась.

– У вас замечательная кожа, – сказала девушка. – А глаза просто изумительные. У меня есть то, что вам нужно.

Она сняла всю краску с лица Лиони, которая, закрыв глаза, сказала себе, что всегда сможет забежать в ближайшую уборную и восстановить свой макияж. Однако ничего такого не потребовалось. Когда она открыла глаза, то увидела в зер­кале незнакомое, но очень приятное лицо. На нем выделя­лись прекрасные глаза, благодаря умело подобранным теням и тонкой линии по веку. Тушь девушка употребила коричне­вую, а губы накрасила розовой помадой.

– Надо же! – только и могла сказать Лиони.

– Будет еще лучше, когда вас причешут, – уверила ее косметолог.

Так оно и вышло. После получаса укладки Лиони с удивлением потрогала свои волосы – кудрявую смесь медового, бледно-золотистого и светло-коричневого. Она выглядела совсем другим человеком! Теперь ей только нужен новый скромный, но элегантный гардероб, скромные, но дорогие украшения и «БМВ» – и она станет настоящей леди.

Лиони улыбнулась себе в зеркале.

– Ничего, что мои подруги меня не узнают. Боюсь, меня не признают собственные дети, – пошутила она.

17

Во время рождественской вечеринки, устроенной для ра­ботников конторы, Ханна больше всех смеялась и постоянно улыбалась. Никто, глядя на ее радостное лицо, не догадался бы, что в душе у нее так же мрачно и тоскливо, как у индюш­ки на птицеферме.

– Господи, что мы здесь делаем? – спросила Донна в половине одиннадцатого, плюхаясь на банкетку рядом с Хан­ной.

– Точно, совсем рехнулись! – изо всех сил стараясь вы­глядеть веселой, ответила Ханна. Ей стыдно было признаться Донне, что Феликс в очередной раз подвел ее. – Мне еще кучу подарков надо купить, так что утром придется встать пораньше. Знаю, давно надо было отправиться домой, но так хотелось повеселиться.

– Покупать подарки накануне Рождества – настоящая пытка, – согласилась Донна. – К счастью, я уже все купила. Таня впадет в истерику, если Санта-Клаус не принесет ей то, что она хотела.

Ханна кивнула. Насчет подарков она соврала. У нее не было подарка только для Феликса: она все откладывала по­купку, поскольку хотелось подарить ему что-то особенное. Теперь ей вообще делать в магазинах нечего. Но не призна­ваться же в этом!

– А ты что делаешь на Рождество? – спросила Донна, наливая водку в тоник.

Долю секунды Ханна прикидывала, какие же у нее есть варианты. Она могла остаться дома, съесть в одиночку рож­дественский ужин и посмотреть телевизор, запивая тоску из­рядным количеством вина. Без Феликса она не станет жарить купленного заранее фазана, бессмысленно также украшать стол свечами и остролистом, если некому будет оценить ее усилия. Еще она может сделать невероятную вещь – поехать, поджавши хвост, домой в Коннемару. Мать постоянно звала ее, однако она была знакома с Гарри, и, хотя он не произвел на нее особого впечатления, явиться туда с Гарри было проще, чем без него. Все, с кем Ханна выросла, уже давно были замужем или женаты, обзавелись детьми, и Рождество превращалось в парад достижений на семейном фронте, осо­бенно перед церковью. Ханна даже позволила себе помечтать о том, чтобы появиться там с блистательным Феликсом Андретти. Вот бы начались пересуды. Но все это пустые мечты.

Кроме всего прочего, в конце ноября она сообщила мате­ри, что у нее есть планы на праздники, и на тот момент это было правдой. Она собиралась провести их наедине с Фелик­сом – выходить только на прогулки, забыть о вечеринках и проводить по полдня в постели. Настоящее блаженство! Но Феликс положил конец всем этим мечтам, заявив, что поедет на Рождество к матери в Бирмингем. Ханну он не пригласил и ничуть не озаботился тем, что она может обидеться, остав­шись одна.

– Семейные проблемы, – сказал он ей по телефону, как будто это избавляло его от необходимости думать о ком-то. – Приеду туда – позвоню.

Но он не позвонил, и Ханна решила, что теперь она одна из многих брошенных им подружек, так что пора начинать его ненавидеть. Но прошло три дня после его звонка, и она впала в депрессию. Она заставляла себя не думать о нем, не вспоминать, как им было хорошо вместе. Думать о нем было так же больно, как выдирать зуб без заморозки. Феликс был тем, кто ей нужен, она в этом не сомневалась. Вот только она не была той, кто нужен ему.

Когда Донна спросила ее про Рождество, Ханна пожала плечами.

– Поеду на Запад, наверное. Феликс жутко разозлился, потому что хотел, чтобы я поехала с ним к его матери. Но я еще в прошлом году пообещала своей маме, что обязательно приеду… – Ханна глубоко вздохнула, давая понять Донне, насколько трудно быть хорошей дочерью. – Мне его не хва­тает, но я не могу подвести маму. Брат с женой и сыном уедут на Рождество, так что родители останутся одни. Да ладно, зато мы с Феликсом вместе встретим Новый год, – соврала она снова. Кто знает, что задумал Феликс на Новый год? Может, в Австралию подастся или еще куда. Так или иначе, свои планы он с нею не обсуждал.

– Ты достойна медали! – воскликнула Донна. – Будь я на твоем месте, наверняка бы не устояла, сказала бы бедной мамочке, что ей, придется прожить без меня еще год, – за­смеялась Донна. – Ты редкостная женщина, Ханна, – всег­да держишь слово.

– Знаю, я святая, – согласилась Ханна, допивая вино и ненавидя себя за то, что приходиться лгать такой славной женщине, как Донна. – Может, выпьем еще?

– Давай, – простонала Донна. – Но только один стаканчик – и гони меня домой, пожалуйста.

– Обещаю, – улыбнулась Ханна.

Теперь, решив на Рождество поехать домой, Ханна чувствовала себя почти счастливой. Она уже не казалась себе унылой одинокой женщиной, питающейся готовой едой и коротающей вечера у телевизора. Нет, она была Ханной Кэмпбелл, имеющей корни и семью, пусть даже она и нечасто с ними видится. Как будто груз упал с ее плеч, и она бодро направилась к бару.

Какой-то незнакомый симпатичный мужчина улыбнулся хорошенькой женщине со сверкающими глазами и призыв ной улыбкой. На Ханне была серая шелковая блузка, верхний пуговицы которой были специально расстегнуты, чтобы виднелся красивый кружевной лифчик. Скромно, но дико сексу­ально.

– Может быть, разрешите вас угостить? – с надеждой спросил он.

Ханна искоса взглянула на него. Если Феликсу она не нужна, почему бы не пофлиртовать с другими мужчинами? Ей явно стоит укрепить уверенность в себе!

– Спасибо, – выдохнула она, одарив его многозначи­тельным взглядом.

– Вижу, ты развлекаешься вовсю, – прозвучал знако­мый сухой голос.

Ханна оглянулась и увидела нависшую над ней крупную фигуру Дэвида Джеймса. Он был в своем деловом костюме, выглядел усталым и казался не на месте в баре, где все бурно веселились.

– Откуда ты взялся? – Ханна немного смутилась: ведь он застал ее флиртующей с незнакомцем, когда подразумева­лось, что она по уши влюблена в Феликса.

– Задержался на работе и зашел на полчаса, – ответил Дэвид, неодобрительно оглядывая ее раскрасневшееся лицо, размазанную помаду и три расстегнутые пуговицы.

– Так что мы будем пить? – спросил мужчина.

– Ничего, – холодно произнес Дэвид. – Она со мной.

– Как пожелаете, – обиженно отозвался незнакомец. Ханна залилась пунцовой краской от стыда и негодова­ния.

– Мне показалось, тебя надо спасать, – заметил Дэвид. – Ничего подобного! – прошипела она, пробираясь через толпу, скопившуюся у бара.

Дэвид догнал ее, схватил за плечо и повернул к себе.

– Извини, Ханна, – сказал он. – Мне показалось, что этот парень к тебе пристает, и я решил, что тебе не понравит­ся.

– Дэвид, мне надоели люди, которые почему-то считают, что знают, что мне понравится, а что не понравится, – уста­ло сказала она. – Я иду домой. Приятного Рождества.

Ханна повернулась и ушла, остановившись только, чтобы взять свое пальто и махнуть на прощание пораженной Донне. Она затылком чувствовала на себе взгляд Дэвида и понимала, что он, скорее всего, обижен ее грубостью. Но у нее не оста­лось сил притворяться веселой и счастливой. Перед Дэвидом можно извиниться после Рождества. Он был с ней так мил после того дня, когда она заменила Донну; сказал, что она вполне может исполнять обязанности младшего агента. Ханна и мечтать о таком не смела, ей бы радоваться, но на­строение было из рук вон плохое. Черт бы побрал этого Фе­ликса!

…На следующее утро пораньше Ханна накупила продук­тов, спиртного, подарков – для матери она приобрела боль­шой флакон до смешного дорогих духов – и отправилась в путь. Под пение хоралов она вела машину, не обращая вни­мания на непрерывный дождь. Потом прослушала последние новости и передачу, в которой приглашенные выступающие обсуждали, что важного произошло в политике за последний год. Она обнаружила, что слушать все это ей легче, чем музы­ку. То же самое происходило с ней, когда она разошлась с Гарри. Он обожал оперу и постоянно слушал пластинки своей драгоценной Марии Каллас, когда они занимались лю­бовью. Ханна до сих пор не могла выносить оперу – в горле сразу образовывался комок, и она переключала канал. Траги­ческие звуки голоса Марии Каллас были для нее неразрывно связаны с потерей и бедой. С потерей Гарри, а теперь с поте­рей Феликса. Неужели ей суждено всю жизнь терять?

Прошло четыре часа. Все еще лил дождь, но пейзаж резко изменился. После того как она проехала патриархальную де­ревеньку Оутерард с-домишками, выкрашенными в пастель­ные тона, дома стали появляться редко; местность была серой и негостеприимной, на горизонте темнели горы. Среди холмов кое-где виднелись окруженные кирпичными стенами домики, из труб тянулся дымок. Запах горящего торфа всегда был для нее запахом дома. Слева время от времени показывался Атлантический океан. Господи, как красиво, но какая это суровая красота.

Она доехала до перекрестка и остановилась, ожидая возможности повернуть. В этот момент мимо проехал очень на вороченный трактор, водитель которого с энтузиазмом поехахал ей. Ханна не ответила, потому что не узнала его. Она уехала отсюда двенадцать лет назад. Трудно узнать людей, с которыми она вместе училась, – они выросли и наверняка выглядят иначе. Уж она-то точно выглядела иначе.

Раньше Ханна всегда носила длинные волосы, джинсы и бесформенные кардиганы. Теперь у нее волосы едва доходи ли до плеч и мягко обрамляли лицо. Да и одежду она теперь носила, чтобы подчеркнуть фигуру, а не для того, чтобы спрятать.

Через двадцать минут она подъехала к знакомым стол­бам, на которых когда-то висели ворота. Ворот здесь не было с незапамятных времен – только большие бетонные столбы, к которым до сих пор были привинчены петли, покрытые ржавчиной. Отец многие годы обещал навесить ворота, но это обещание, как и все остальные, осталось невыполнен­ным.

Ханна свернула на дорожку, всю изрытую ямами, и с опаской подумала о подвесках машины. Дом Кэмпбеллов располагался в полумиле от основной дороги, но, к счастью, все обошлось. Маленькая машина, подпрыгивая, проехала по дорожке, свернула, и Ханна увидела дом. Когда-то это было одноэтажное строение с четырьмя окнами по фасаду. Но за те годы, что семья здесь жила, дом достраивался без всякого определенного плана, и нельзя было сказать, что он произво­дит приятное впечатление.

За домом громоздились хозяйственные постройки: сви­нарник, давно превращенный в сарай для всякого хлама, не­сколько полуразрушенных строений, где когда-то жили куры и гуси. Мать Ханны уже много лет не разводила кур, слиш­ком тяжело было за ними ухаживать, да и лисы часто наведы­вались. Но в детстве Ханна очень любила кур, ей даже каза­лось, что она находит у них большее понимание, чем у чле­нов семьи.

Она не была дома полгода, но абсолютно ничего не изме­нилось. Только старенького семейного «Форда» не было у крыльца. Прекрасно. Это означало, что отца нет дома, он где-то пьет, а не отсыпается после предыдущей попойки.

Ханна заметила, как отодвинулась занавеска на кухонном окне. Она даже не успела открыть дверцу машины, а мать уже шла ей навстречу.

– Вот это сюрприз, – сказала Анна Кэмпбелл, слегка улыбнувшись. – Надеюсь, ты захватила с собой спальный мешок. Мэри и дети тоже здесь.

Ханна поцеловала мать в щеку, удивляясь, с чего это ее кузина прикатила сюда на праздники. Они с Мэри никогда не были дружны, да и мать не то чтобы очень любила свою племянницу.

Анна выглядела очень усталой. Хотя так она выглядела уже многие годы. Ханна была похожа на мать – такой же овал лица, одинаковый цвет волос. Но лицо дочери светилось из­нутри и полные губы часто изгибались в улыбке, мать же всегда была хмурой и какой-то тусклой. Анна Кэмпбелл со­всем не красилась, разве что иногда подкрашивала губы, когда ездила в город. Она была значительно худее дочери – слишком тяжело ей приходилось работать, чтобы накормить семью, и слишком много она курила. Ханна знала, что мате­ри часто приходится ходить в супермаркет пешком, потому что отец брал машину и пьяный засыпал в ней в самых не­ожиданных местах. Она уже к этому привыкла.

В старых брюках и выцветшей синей блузке под зеленым кардиганом Анна выглядела значительно старше своих шес­тидесяти двух лет.

– Давай свои вещи, – сказала она, открывая багажник и без всяких усилий поднимая чемодан Ханны. – Мэри сказала, что ей и детям нужен приют на пару дней. Почему – не говорит, но Джеки потерял работу на фабрике и, готова по­спорить, вымещает досаду на ней. Но я не стала ее расспрашивать.

«И она приехала сюда?» – хотелось спросить Ханне. Вряд ли Рождество в такой глуши, да еще в компании забулдыги, могло показаться привлекательным молодой женщине с двумя детьми. С другой стороны, может, это и предпочти­тельнее, чем проводить его с Джеки. Ханна не без оснований считала мужа Мэри промежуточным звеном между челове­ком и обезьяной. И еще она знала, что племяннице матери больше некуда было деваться со своими малышами: родите­ли ее умерли, а брат жил в Англии.

– Как они сюда добрались? – спросила Ханна, вытаски­вая остатки своих вещей из машины.

– Ее подвезли. Она говорит, что хочет бросить Джеки. Давно пора! Этот парень не в состоянии удержаться на рабо­те дольше полугода. Его как раз только что повысили, так он сам все испортил. Дурак набитый.

Ханна промолчала. Просто смешно: ее мать дает своим юным родственницам мудрые советы, как поступить с му­жьями, а сама живет с алкоголиком, который за много лет не заработал ни пенни. Хорошо еще, что, несмотря на свое бес­пробудное пьянство, Вилли Кэмпбелл ударил свою жену только раз, о чем все помнили до сих пор. Если бы он буйст­вовал, мать бы вышвырнула его немедленно, Ханна в этом не сомневалась. Жаль, что он не был агрессивен во хмелю. Иначе она давно бы от него избавилась.

Джеки Уайнн тоже не был буйным, но Ханну он безумно раздражал. Его пристрастие к футболу могло свести с ума лю­бого разумного человека. Если его команда проигрывала, он был безутешен. Ханна еще много лет назад решила, что на месте Мэри она бы давно его бросила.

– Мэри сказала, что собирается устроиться на работу. Не знаю, кто будет присматривать за детьми. – Анна вздохну­ла. – Только не говори ей ничего: она очень стесняется из-за Джеки. К тому же Мэри всегда считала тебя примером, кото­рому нужно следовать, потому что у тебя в жизни все ясно.

– Ну, разумеется, я ничего ей не скажу, – согласилась Ханна и подумала, что, если бы Мэри знала, насколько ясно все в ее жизни, она бы не подумала стесняться из-за Джеки. У Мэри по крайней мере есть дети. А все, чем может Ханна оправдать свое существование в течение тридцати семи лет – это цепь неудачных романов и быстро развивающийся цинизм. Да, и еще недовольный босс, которому она накануне нагрубила. Ханна никак не могла отделаться от чувства вины за свое поведение.

Как бы то ни было, в присутствии Мэри имелась и поло­жительная сторона: никто не станет докапываться до причин появления Ханны в родительском доме. Все будут заняты об­суждением подонка Джеки и спорами, какого адвоката нужно Мэри нанять, чтобы отнять у Джеки все до последнего пенни, которого у него не было.

Центром дома Кэмпбеллов являлась огромная кухня. Анна до сих пор любила цветастые обои и обивки, так что все большие кресла были в розочках, стены в голубых и желтых цветочках, и кругом изобиловали подушки. Везде, где только можно, стояли цветы в горшках. Такого уюта трудно было ожидать от дома, который так холоден и непригляден снару­жи. Но Ханна уже давно поняла, что мать нуждается в этом цветастом гнездышке, чтобы справиться со своей жизнью, полностью лишенной всяких радостей.

В доме было тепло. Рядом с печкой в большом кресле свернулась калачиком Мэри, делая вид, что читает журнал.» Когда Ханна подошла и обняла ее, губы Мэри задрожали.

– Ханна, тебе твоя мама рассказала?.. – спросила она дрожащим голосом, и ее большие голубые глаза наполнились слезами.

– Немного.

Ханна, присела рядом с ней на стул, радуясь, что тяжелая жизнь не сказалась на внешности Мэри. Она по-прежнему была очень хорошенькая – короткие, темные, вьющиеся во­лосы, розовые щеки в веснушках и глаза, как блюдца, с не­обычайно длинными ресницами.

Две маленькие девочки, как две капли воды похожие на мать, ворвались в комнату из гостевой спальни. Обе нацепи­ли на себя взрослую одежду, и она волочилась за ними по полу. Младшая, которой, по подсчетам Ханны, было около четырех, намазалась розовыми тенями и яркой помадой.

– Посмотри на меня, мамочка! – радостно взвизгнула она. – Сейчас я буду танцевать.

Она крутанулась и едва не упала, зацепившись за длин­ный подол. У той, что постарше, получалось лучше. Ей, на­сколько помнила Ханна, было около шести, и на ее голове красовалась черная шляпа Анны с серыми перьями. Правда, они уныло свисали вниз, вместо того чтобы жизнерадостно развеваться, как было двадцать лет назад, когда эта шляпа была куплена. Анна надевала ее только на свадьбы и похоро­ны.

«Что бы ни случилось дома, на детях это, к счастью, не отразилось», – решила Ханна несколько часов спустя, когда они вдоволь наигрались в переодевание и она прочитала им несколько сказок. Они сразу полюбили Ханну и спорили, чья очередь сидеть у нее на коленях.

– Ты хорошо ладишь с детьми, – ласково заметила Мэри. После чая с фруктовым пирогом она немного повесе­лела:

Ханна усмехнулась:

– Никто мне раньше такого не говорил.

В восемь часов девочек уложили спать, и Ханна почувст­вовала, что тоже очень устала: все-таки столько часов за рулем. Но Мэри вовсе не казалась усталой, наоборот, она была странно возбуждена.

– Может, съездим в паб и выпьем по одной? – предло­жила она Ханне.

– А девочки?

– Я за ними присмотрю, – вызвалась Анна. – А вы идите развлекайтесь.

Ханна пожала плечами. Она не сомневалась, что Мэри хочет рассказать ей все пикантные подробности своего раз­рыва с Джеки. Но ей совсем не хотелось садиться за руль, кроме того, учитывая строгость местных законов, ей тогда не удастся выпить ни грамма.

– Пошли пешком, – предложила она. – Всего-то миля, да и дождь кончился.

Она натянула старые сапоги матери, на всякий случай , взяла плащ, и они отправились в путь.

– Наверное, в пабе полно народу, – сказала Мэри на редкость жизнерадостным голосом для женщины, пережи­вающей трагедию. Она наложила на ресницы еще один слой туши и намазала губы перламутровой помадой.

– Канун Рождества, уж как водится, – улыбнулась Ханна. – Можно подумать, на Рождество им не дадут вы­пить, так они напиваются сегодня.

Ханну в пабе радостно приветствовали, и это было очень кстати, иначе они никогда бы не нашли себе места. Мэри ре­шила, что, пока им несут пиво, она сходит в дамскую комнату.

– Одну минутку, – весело сказала она и упорхнула.

В углу около камина какой-то старик мастерски наигры­вал на скрипке ритмичную мелодию. Несколько человек от­плясывали джигу, умудряясь не сталкиваться друг с другом, хотя все были изрядно пьяны. Ханна сидела, притоптывая ногой в такт и поглядывая, не появится ли Мэри. Она очень удивилась, когда кузина вышла не из туалетной комнаты, а из-за бара слева, где находился телефон.

– Почему ты не позвонила из дома? Мэри стала пунцово-красной.

– Мне неудобно было пользоваться телефоном тети Анны, – смущенно сказала она.

– Почему? Ведь ты же не собираешься возвращаться к Джеки?

Мэри виновато покачала головой.

– Пообещай, что не скажешь? – умоляюще пробормота­ла она.

– Не скажу.

– Это не Джеки вынудил меня уйти. Я полюбила друго­го, а Джеки узнал.

– Что?

– Ты обещала, что никому не расскажешь.

– Помню, – сказала Ханна. – Теперь рассказывай.

Глаза кузины сияли, как свечи в темноте, пока она дели­лась с ней подробностями своего романа с красивым учите­лем физкультуры, с которым познакомилась на родитель­ском собрании.

– Джеки никогда на эти собрания не ходил, – пожалова­лась Мэри, – ни на одном не был. Если бы Кристи была мальчиком, он был обязательно пошел. Сына он попытался бы устроить в школьную футбольную команду лет в шесть. Но девочками он не интересовался. А Луис, – она с обожа­нием выдохнула это имя, – совсем другой. У него жена со странностями, потому он и ходит на собрания вместо нее. Она работает в разное время суток, так что он присматривает за их девочками, когда ее нет. Старшая на год старше Крис­ти. Вот так все и началось.

– И давно вы встречаетесь? – спросила Ханна.

– Полгода. Луис хочет уйти от жены, он считает, что мы должны быть вместе. А Джеки обо всем узнал, и разразился скандал.

– Его можно понять, – заметила Ханна. – Но почему ты не призналась маме, что на самом деле случилось? Не­честно вводить ее в заблуждение. Джеки может в любой мо­мент появиться, начать буйствовать, и мама разозлится, когда узнает, что ты ей соврала.

– Я ей не врала.

– Ладно, – согласилась Ханна, – не сказала правды. Мэри поморщилась.

– Я не могла ей сказать, потому что ты у нее – идеаль­ная дочь. Она постоянно говорит о тебе и о том, как у тебя все прекрасно. Так как бы я ей сказала, что у меня любовник и муж об этом узнал?

Ханна чувствовала безмерное удивление. Подумать толь­ко, ее мать говорит всем, что она идеальная дочь! Ханна во­обще считала, что мать ее жизнью не слишком интересуется. Во всяком случае, так было в детстве. Анна тогда больше за­нималась ее старшим братом, Стюартом. Брату достаточно было получить средние оценки на экзаменах, как Анна пекла ему в награду пирог. Когда он заявил, что женится, потому что его подружка Пэм залетела, можно было подумать, что он не просто трахнул девчонку, а ему присудили Нобелев­скую премию в биологии. Анна вылезла из кожи, чтобы ку­пить ему пристойный свадебный костюм и навязала такую груду детских вещей, что хватило бы на тройню. А теперь Мэри говорит, что Анна всем с гордостью рассказывает о ней. Слишком трудно было в это поверить.

– Ты, очевидно, посоветуешь мне бросить Луиса, вер­нуться к Джеки и быть примерной маленькой женушкой, «о я…

Ханна засмеялась:

– Ты что, рехнулась? Не мне давать тебе советы, Мэри, к тому – же я не отношусь к тем женщинам, которые ответ на любой вопрос ищут в мужчине. Ты взрослая. Позаботься о себе и девочках. Не слишком полагайся на мужчину – вот и все, что я могу сказать.

– А я считала, что ты влюблена, – заметила кузина. – По тебе не скажешь.

Прежде чем ответить, Ханна отпила глоток пива. Ей не хотелось рассказывать о себе, а если она заявит, что все му­жики вруны и дерьмо, у Мэри может зародиться подозрение, что не все так безоблачно в собственной жизни Ханны Кэмпбелл.

– Мужчины, конечно, нужны, – сказала она. – Я к ним неплохо отношусь, но на данный момент я ни в кого не влюблена. Просто встречаюсь с одним, вот и все.

– Настоящая любовь – чудо, – заявила Мэри, глаза ко­торой снова загорелись. – Ты ведь любила Гарри, верно? Что же случилось?

– Я не просто любила его, я ему доверяла, – резко отве­тила Ханна. – Не делай этой ошибки, Мэри. Ради себя и дочек.

Рождественский день выдался сухим и холодным. Отец так и не появился, но Ханна не стала спрашивать, где он. Сама догадывалась: отсыпается в машине после перепоя. В половине одиннадцатого девочки уже наигрались со своими подарками, и они все вместе поехали к мессе. Ханна, которая не могла вспомнить, когда в последний раз была в церкви, все путала, становилась не там, садилась, когда надо было стоять, забывала вовремя встать на колени, чем заработала осуждающий взгляд Кристи.

– Прости, – прошептала Ханна, с трудом сдерживая смех при виде сурового лица девочки. Кортни, наоборот, по­любила тетку и уселась рядом с ней, держа в одной руке свою новую куклу, которая умела плакать и пачкать пеленки.

Когда они вернулись домой, старый «Форд» стоял во дворе. Отец был дома.

– Не связывайся с ним, Ханна, – предупредила Анна тихим голосом, чтобы Мэри не слышала. – Я не хочу, чтобы вы опять поссорились. Сегодня Христов день, давай сделаем вид, что у нас нормальная семья.

Когда-то Ханна непременно возмутилась бы. «Он так себя ведет, потому что никто ему ничего не говорит! – прошипела бы она. – Если бы он не тратил все до последнего пенни на выпивку, мы бы жили значительно лучше». Но те­перь она изменилась. Ей тоже хотелось мира и покоя, и ради этого она даже была готова улыбнуться отцу.

Дети вбежали в дом и в испуге остановились при виде развалившегося в кресле Вилли Кэмпбелла. Насколько его жена была худа, настолько он был толст. Он выглядел даже комично в потрепанном твидовом пиджаке и рубашке, которая когда-то была белой, а сейчас вся покрылась пивными пятнами. Все еще густая шевелюра совсем поседела.

– Мэри! – сказал он слегка заплетающимся языком. – Добро пожаловать. И малышка Ханна приехала… Не поцелу­ешь старенького папочку?

Ханна смотрела на это безнадежное существо и удивля­лась, почему он всегда представлялся ей таким монстром. Она вдруг поняла, что он совсем не плохой, просто слабый. Слабый и пьяница. И не его вина, что ей так не везет с муж­чинами и она постоянно выбирает таких, кто ее подводит, как делал всю жизнь ее отец.

– Привет, папа, – сказала она, не собираясь его обни­мать. – Давненько не виделись. Счастливого Рождества.

– Счастливого Рождества, дядя Вилли, – сказала Мэри, подталкивая к нему упирающихся девочек.

– Пойдемте, дети, – решительно сказала Анна, беря их за руки. – Вам надо переодеться. А ты, Вилли, умойся и сме­ни рубашку. Все-таки Рождество. Если захочешь отдохнуть, мы разбудим тебя к ужину.

«Ничего не изменилось, – подумала Ханна. – Мать по-прежнему дает ему возможность не опозориться, в завуали­рованном виде предлагая проспаться, потому что к столу его ждут чистым и трезвым». Когда-то Ханну возмущало слепое принятие матерью его алкоголизма. Ей хотелось крикнуть: «Прекрати искать ему оправдания. Уйди сама или заставь уйти его!» Но мать никогда бы этого не сделала. Кроме бра­ка, у нее ничего не было, а ее учили безропотно принимать все, что дает жизнь.

Когда отец, шаркая ногами, ушел в спальню, Ханна с об­легчением вздохнула. Казалось, она сдала трудный экзамен. Мириться с собственной жизнью значит принимать родите­лей такими, какие они есть. И ей это почти удалось.

Рождественский ужин благодаря девочкам получился ве­селым. Правда, Кортни сначала закапризничала, заявив, что не будет есть ничего зеленого, и с силой швырнула вилку через стол, когда перед ней поставили брокколи.

– И я не хочу! – поддержала ее Кристи.

– Удивляете вы меня, девочки, – вдруг спокойно произ­нес Вилли, – не едите свой ужин, а ведь знаете, что Санта за вами наблюдает.

– Мы уже получили подарки, – самодовольно ответила Кристи.

Вилли поднял брови.

– Но ведь он может забрать их назад, правда, Мэри?

Брокколи исчезла за пять минут. Ханна больше всех уди­вилась, что ее отец счел возможным вмешаться в детские дела. Он ведь никогда не умел обращаться с детьми! Но вне­запно в голове ее возникло смутное видение – она сидит у него на коленях, а он читает ей сказку. У них было большое кресло цвета ржавчины, которое он любил, и в его отсутствие она свертывалась в нем калачиком и скучала…

На глаза ей навернулись слезы, и она невольно шмыгнула носом.

– Ты не простудилась, Ханна? – спросила мать.

– Нет, мам, я здорова.

В доме никогда не держали алкоголь, но в этот вечер отец тем не менее казался слегка поддатым, хотя она не видела, чтобы он пил. Видно, где-то припрятал бутылку. На следую­щий день он уехал и не вернулся, а три женщины прекрасно провели время. Они играли с детьми, ходили на прогулку в горы и вернулись усталые, но довольные, и долго пили чай у огня.

В ту ночь Ханна проснулась в половине второго, услы­шав, как кто-то возится у входной двери. Она вздрогнула, как вздрагивала когда-то ребенком, когда раздавался скрип клю­ча в замке. Никогда нельзя было предугадать, в каком он явится настроении: веселом и жизнерадостном или мрачном. Тогда он принимался ворчать и винил всех, кроме себя, в том, что у него нет работы и будущего.

Боясь, что он расшумится и разбудит детей, Ханна молча встала и пошла на кухню. Отец сидел на полу, пытаясь ти­хонько снять ботинки.

– Ханна, – сказал он театральным шепотом, – не свар­ганишь ли мне чашечку чая? Тогда я утром не буду мучиться от похмелья.

Он неожиданно показался ей смешным и совсем безвред­ным. Широкое лицо расплылось в улыбке, ноги расставлены, как у ребенка, играющего на полу. Ему никак не удавалось расшнуровать ботинки.

– Сядь на стул, я тебе помогу со шнурками, – приказала она. – И не шуми.

– Да, Ханна, – послушно сказал он. – Ты точно, как твоя мать. Женщина, на которую можно положиться.

На следующее утро, когда Ханна ставила свой чемодан в багажник машины, она казалась себе совсем другой жен­щиной – не такой, какая приехала сюда три дня назад. За­падная Ирландия всегда так на нее действовала.

Мать стояла у машины, держа в руках груду пакетов и банок, завернутых в газету.

– Тут джем, четыре банки варенья и свежие яйца, я взяла их у соседей через дорогу. Еще черный хлеб и немного вче­рашнего бекона. Мэри собирается ехать завтра.

– Куда? – поинтересовалась Ханна, аккуратно уклады­вая пакеты в багажник.

– К своему любовнику, я в этом не сомневаюсь. От неожиданности Ханна выпрямилась.

– Так она тебе сказала? Я думала, ты разозлишься… Анна пожала плечами:

– Нет смысла. Чего нельзя вылечить, придется вытер­петь. Слышала такую поговорку?

– Ты не перестаешь меня удивлять, мама, – призналась Ханна. – Стоит мне только решить, что я знаю, как ты про­реагируешь, так ты поступаешь совсем по-другому.

– Например?

– Например, ты сказала Мэри, что у меня все в жизни прекрасно и что ты мною гордишься… – Она замолчала, уже жалея, что начала весь этот разговор.

– А разве ты не знала, что я тобою горжусь? – резко спросила Анна. – Горжусь тем, что ты сумела выбраться от­сюда и наладить свою жизнь? Думаешь, мне самой не хоте­лось сделать то же самое, если бы я могла? Конечно, я тобой горжусь, вот только ты этого никогда не замечала.

– Ты всегда так сурово со мной обращалась, – возразила Ханна. – Любимчиком был Стюарт.

Мать фыркнула:

– Парни всегда будут любимчиками, так уж жизнь уст­роена. Они – мужчины и в жизни получают то, к чему стре­мятся. А если женщина добивается того, чего хочет, ее счита­ют старой девой, которой просто не повезло подцепить муж­чину. Стюарт не нуждался в помощи, а тебе она была нужна. Иначе бы ты выросла мягкотелой. Я сурово с тобой обраща­лась, потому что хотела, чтобы ты стала жесткой и не попала в ту же западню, что и я.

– Вот как.

Они немного постояли. Анна никогда не была ласковой, не любила целоваться и обниматься, но сегодня Ханна решила забыть об этом. Она крепко обняла мать и прижала к себе. Анна расслабилась и оставалась в объятиях дочери с минуту.

– Тебе лучше ехать, – хмуро сказала она. – Сегодня все будут возвращаться домой, так что стоит выехать пораньше.

– Еду, – улыбнулась Ханна. – Звони мне, хорошо?

– Тебя никогда нет! – сказала Анна. – Постоянно где-то бродишь. И правильно делаешь.

Дорога домой короче не показалась. Ханна ехала, и серд­це ее пело. Она чувствовала себя так, будто родилась заново. Что с того, что Феликс не умеет держать слово? Это его про­блема. Ей он не нужен. Она сильная и умная. Что актеру и плейбою делать с такой женщиной?

Ханна начала заново планировать свою жизнь. Пора пус­кать корни, покупать дом. Если бы она не промотала все свои заработки на шикарные платья для тусовок, чтобы Фе­ликс мог ею гордиться, у нее были бы сейчас деньги на пер­вый взнос. Что же, она снова накопит денег! Она сделает ка­рьеру, у нее будет собственный дом и независимость. А Фе­ликс путь пойдет и повесится!

18

Эмма так и не поняла, каким образом Кирстен удалось отговориться от рождественского ужина. Но Джимми пребы­вал в полной уверенности, что его любимая дочь больна и не может оставить постель ради куска фаршированной индейки и укрепления семейных уз.

– Бедняжка, она так устает, – сказал он, вешая трубку и возвращаясь на кухню, где Эмма с прилипшими ко лбу воло­сами, наверное, уже в десятый раз переворачивала индейку и поливала ее жиром. – Знаешь, что я думаю? – Джимми под­мигнул жене: – Кирстен беременна! Она пока ничего не го­ворит, но я уверен. Она рассказывала, что ее тошнит.

Он весь раздулся, как жаба, от гордости, и Эмма резко за­хлопнула дверцу духовки. Она была абсолютно уверена, что беременностью там и не пахнет. Скорее вчерашнее похмелье. Каждый год накануне Рождества Кирстен с группой старых друзей направлялись в бар «Подкова», где бурно проводили время за коктейлями из шампанского. Затем ехали к кому-нибудь домой, где веселье продолжалось до утра. Одного из невезучих назначали водителем, и он развозил пьяных собу­тыльников по домам. Обычно короткую соломку вытягивал Патрик.

Эмма готова была прозакладывать свой новый лиловый мохеровый свитер, который Пит подарил ей на Рождество, что сестра ее сейчас валяется в кровати, пьет сельтерскую воду и стонет, что никогда больше не прикоснется к коктей­лю. Зараза!

Эмма всей душой ненавидела эти рождественские вечера у родителей, куда также приглашалась их старая тетка и хо­лостой брат Джимми Юджин. Эмма боялась, что это и без того мучительное предприятие будет еще тяжелее перенести в этом году. Правда, мать вела себя вполне нормально пос­ледние несколько недель, но Эмма понимала, что это лишь дело времени, а предпраздничные хлопоты вполне могли вы­звать новый приступ.

Анна-Мари обычнЪ заказывала все заранее, за месяц до Рождества, но на этот раз она ничего не сделала, и Эмме пришлось бегать по магазинам чуть ли не в последний день. Она очень надеялась, что Кирстен ей поможет, но не тут-то было.

– Я позвоню Патрику, – внезапно сказала она. – Спро­шу, как Кирстен. Ты ведь знаешь, она настоящий ипохонд­рик. Наверняка у нее простой насморк.

– Не вздумай! – прорычал отец. – Бедная девочка боле­ет, а тебе просто не хочется помогать матери готовить ужин. Лень, вот в чем все дело.

Эмма открыла было рот, чтобы возразить, сказать, что все готовит она, но увидела лицо Анны-Мари, на котором было написано смятение, и прикусила язык. В одной руке мать держала банку с бобами, а в другой – сбивалку для яиц и пыталась этой сбивалкой открыть банку.

– Ладно, папа, – пробормотала Эмма. – Я не стану зво­нить Патрику. Ты прав. – Она осторожно взяла банку и сби­валку из рук матери. – Мам, ты все уже сделала. Не хочешь посидеть и поболтать с тетушкой? Я принесу вам шерри, и вы сможете послушать хоралы по телевизору.

Оставив их в гостиной, Эмма пошла на кухню и оттуда позвонила Питу домой. Он собирался ужинать со своими ро­дителями. Обычно они проводили Рождество по очереди с одной из семей, но в прошлом году пообещали друг другу, что нарушат традицию и останутся ужинать в своем собст­венном доме. Все могло бы получиться, потому что родители Пита прекрасно понимали сына. Зато Джимми О'Брайен вы­разил недовольство.

– Пусть Пит тоже сюда приходит, – распорядился он, – вот и будете вместе.

– Не в этом дело… – пыталась объяснить Эмма. Напрас­но старалась. Чтобы облегчить себе жизнь, она снова пошла на компромисс.

– Привет, Пит, – сказала она в трубку, жалея, что его нет рядом.

– Привет, милая, – отозвался он. – Жаль, что тебя здесь нет. Я скучаю.

– Не надо! – простонала она. – Я сама не могу дождать­ся вечера. Ты уверен, что твоя мама не станет возражать, если я появлюсь позже?

– Да нет, она ужасно хочет тебя видеть. Она сказала мне, какой приготовила тебе подарок. Уверен, ты будешь в вос­торге.

Эмма ничего не могла поделать, на глаза навернулись слезы. Как бы ей хотелось оказаться сейчас с Питом на кухне у Шериданов! За стол они обычно садились в половине шес­того. В доме редко бывало спиртное, но этой дружной семье не требовалась ни выпивка, ни телевизор. В родительском же доме Эмме больше всего нравилось время после ужина, когда все, изрядно выпив, садились перед телевизором смотреть какой-нибудь фильм. На время воцарялся мир. Она мечтала об этих двух часах покоя, но прежде надо было пережить ужин.

Со слезами распрощавшись с Питом, Эмма позвонила сестре. Трубку снял Патрик.

– У тебя грустный голос, – сказала Эмма.

– Есть от чего! Мадам в постели с жутким похмельем, и в доме нет ничего на рождественский ужин, – мрачно сооб­щил ее зять. – Она ничего не ест, потому что утверждает, что каждый раз, как открывает глаза, у нее кружится голова.

– У нее не так бы голова закружилась, будь она ко мне поближе! – обиженно сказала Эмма. – Я бы придушила ее за то, что она увернулась от ужина здесь. Тут настоящий кош­мар. Индейка повесилась бы, если бы уже не была мертвой.

– Веселенький денек, как обычно? – спросил Патрик.

– Ты все правильно понял. И я беспокоюсь о маме. Вдруг ее снова понесет? Я боюсь, мне одной не справиться, вот по­чему я хотела, чтобы Кирстен была здесь.

– Что значит «понесет»? – удивленно спросил Патрик.

– Ну, знаешь, как тогда в магазине.

– Ты не обижайся, Эмма, но я понятия не имею, о чем ты говоришь.

– Ты хочешь сказать, Кирстен тебе не рассказала? – Эмма была вне себя от возмущения. Поверить невозможно, но Кирстен даже не упомянула о материнских проблемах. – Я не могу сейчас разговаривать, – прошептала она, – но попроси жену рассказать тебе, что случилось в начале месяца, когда мы с мамой ходили по магазинам. Я очень за нее бес­покоюсь…

Ужин был сплошным кошмаром. Тетка объявила, что индейка жесткая, брюссельская капуста несъедобная, а под­ливка напоминает матрац. Джимми с ней согласился, по­скольку во всем была виновата Эмма. Анна-Мари без всяко­го интереса ковырялась в тарелке. Только дядя Юджин ел с аппетитом холостяка, который соскучился по домашней пище.

После ужина Эмма отправила всех в гостиную и включила телевизор.

– Я скоро приду, – весело сообщила она, не имея ни ма­лейшего желания к ним присоединяться.

Она собиралась прибраться, вымыть кастрюли и сково­родки и пойти отдохнуть в оранжерею. Родственники обой­дутся без нее. Но ничего не вышло. Джимми разыскал ее там и погнал в гостиную, как отбившуюся от стада корову.

Неожиданно пришло спасение – раздался звонок в дверь.

– Я открою, – быстро сказала Эмма, вскочила и выбе­жала в холл. К ее удивлению, в дверях стояли Патрик и Кирс­тен с зеленым лицом.

– Мы не могли позволить тебе мучиться здесь в одиночестве, – сказал Патрик.

– Очень даже могли, – проворчала Кирстен, проходя мимо сестры и поспешно направляясь на кухню, чтобы попить воды.

– Я заставил ее рассказать мне, что случилось с вашей мамой, – прошептал Патрик Эмме. – Все это ужасно.

– Только ты и Пит относитесь к этому серьезно, – ска­зала Эмма, радуясь присутствию Патрика. Он был очень сильным человеком, Джимми никогда им не помыкал, хотя Кирстен себе в этом не отказывала.

– А где Пит?

Эмма подняла глаза к потолку.

– На это Рождество мы должны были идти к его родите­лям, но папа настаивал, чтобы мы пришли сюда. Вот мы и решили разделиться. Я позже туда поеду.

– Почему бы тебе не поехать сейчас? – сжалился над ней Патрик. – Мы останемся до вечера.

– Ты не можешь уехать! – прошипела Кирстен, которая как раз вышла из кухни и услышала последнюю фразу. – Не собираюсь сидеть весь вечер с этой проклятой… О, привет, тетя! Как вы поживаете? Какое на вас красивое платье, – за­щебетала она, потому что в дверях гостиной появились тетка и отец.

– Кирстен, радость моя! Счастливого Рождества! – вос­кликнул Джимми О'Брайен.

Последовали поцелуи и объятия, даже Анна-Мари, каза­лось, вышла из транса и приветствовала вновь прибывших.

– Твои подарки под елкой, – радостно сообщила она младшей дочери. – Я и о тебе не забыла, Патрик.

Иногда Эмма, наблюдая за ней, начинала думать, что ма­теринская проблема существует только в ее воображении. Еще несколько минут назад Анна-Мари молча сидела, одно­сложно отвечая на вопросы мужа. Но сейчас она была душой компании, смеялась и шутила. Или она так любит Кирстен, что приходит в себя только в ее обществе?..

В полном смятении Эмма схватила пальто и сумку. – Поехала к Питу, – тихо сказала она Патрику. Он сочувственно кивнул, и она выскользнула из дома, прежде чем кто-либо успел заметить. Наверняка родители обидятся, что она не расцеловала всех на прощание, но она не могла больше разыгрывать из себя послушную дочь. Те­перь ей хотелось поскорее присоединиться к мужу.

– Может, я все придумала? – спросила она его час спус­тя, после того как все встретили ее с распростертыми объ­ятиями, осыпали подарками и напоили чаем. – Может быть, мне только кажется, что мама больна? Она была совершенно нормальной после приезда Кирстен. Наверное, это у меня крыша поехала. Пит обнял ее.

– Не придумывай, малыш. Ты самая разумная в этой семье. И ты ведь только что рассказала, как она пыталась от­крыть банку сбивалкой для яиц. Это ведь не слишком нормально? Просто твоя мать обожает Кирстен и все сделает, чтобы не огорчать ее. Она изо всех сил старается при ней ка­заться нормальной и только с тобой может позволить себе расслабиться и показать, как она себя в самом деле чувствует. Эмма с сомнением покачала головой.

– Не может же человек по собственной воле выбирать время, когда тебе во всем путаться, а когда нет. – Она устало потерла глаза. – Жаль, что я так мало знаю про болезнь Альцгеймера. Может быть, книгу поискать? Или пойти к врачу и с ним поговорить?

– О чем с врачом поговорить? – спросила миссис Шери­дан, которая пришла спросить, не хотят ли они поиграть в слова.

– Так, ни о чем, – улыбнулась Эмма. Ей совсем не хоте­лось нарушать праздничное настроение еще и в этом доме.

На следующий день Патрик и Кирстен появились в доме Эммы и Пита с бутылкой шампанского и огромной коробкой дорогих шоколадных конфет.

– В честь примирения! – заявила Кирстен, проходя кухню. – Давайте прямо сразу и откроем.

На этот раз она прекрасно выглядела – ничего зеленого, кроме сережек с изумрудами, которые Патрик подарил ей на Рождество.

– Они подходят к моему кольцу, – сказала Кирстен, на­клоняя голову, чтобы Эмма могла оценить серьги.

– Прелестные, – признала Эмма, вынимая бокалы для шампанского. – И пальто тоже новое?

– Господи, нет, оно как раз древнее, – ответила Кирс­тен, небрежно проведя рукой по длинному кожаному пальто, которого Эмма раньше не видела. – Кстати, Патрик едва не убил меня, когда я ему рассказала о маме. Но, Эмма, мы ведь не знаем ничего наверняка, и я думаю, что ты чересчур бо­лезненно на все реагируешь…

Эмма вырвала бутылку из рук сестры.

– Вот этого не надо! Если хочешь выпить, неси бокалы в гостиную.

Пит, Патрик и Эмма пришли к единому мнению, что с Анной-Мари что-то неладно.

– Моя бабушка стала такой же перед смертью, – сказал Патрик. – Тогда это называли старческим маразмом. Теперь используют разные названия: слабоумие, болезнь Альцгеймера… Я тут передачу видел по телевизору, это какой-то кош­мар.

Они немного помолчали – даже Кирстен, потягивающая шампанское с таким видом, будто у нее нет никаких забот.

– Так что же нам делать? – спросила Эмма. – Ведь она может попасть в автокатастрофу, да мало ли что… Я никогда не прощу себе, если с мамой что-нибудь случится только по­тому, что у меня не хватило смелости сказать о своих подо­зрениях отцу.

Все они сошлись в одном: поговорить с отцом лучше всего Кирстен.

– Просто скажи, что ты беспокоишься о маме и хотела бы показать ее врачу. Кто знает, может, это лечится, и мы все ошибаемся, – добавила Эмма, хватаясь за соломинку.

У этого плана был всего один недостаток: Кирстен реши­тельно отказалась.

– Не выйдет! – заявила она. – Я считаю, вы все рехну­лись. С мамой все в порядке, так что я не собираюсь ничего говорить.

– Кирстен! – сердито одернул ее Патрик.

– Слушай, ты ведь вчера тоже ничего не заметил? – воз­разила Кирстен. – Сам же сказал: она кажется вполне нор­мальной.

– Ну да, и еще я сказал, что не мне судить, и если Эмма считает, что с ней беда, значит, так оно и есть. Не надо меня передергивать.

Он явно очень разозлился, и Эмма призадумалась: все ли в порядке между ним и Кирстен. Патрик, как правило, на жену не нападал, позволяя ей говорить все, что вздумается. Что-то определенно изменилось.

– Мне плевать на то, что вы все думаете! – заявила Кирстен упрямо. – Я ничего не буду говорить папе. Мама вела себя абсолютно нормально, мне этого достаточно. Если ты считаешь, что она сходит с ума, ты и сообщи об этом отцу. Пошли, Патрик, нам надо еще успеть на вечеринку.

Позднее, когда они с Питом сидели перед камином, Эмма снова заговорила на ту же тему:

– Ты тоже считаешь, что я не должна ничего говорить папе?

– Не знаю, малыш. Твой папаша из тех, кто может при­бить человека, принесшего дурные вести. Ты же знаешь, ви­новатой в том, что она больна, окажешься ты. Он тебя никог­да не простит.

Эмма кивнула.

– Ты прав. Жаль, что никто, кроме меня, не заметил ее странного поведения. Если бы Кирстен увидела…

– Забудь про Кирстен! – перебил ее Пит. – Я знаю, она твоя сестра, но она настолько беспечна, что поверить невоз­можно. Кирстен хочет, чтобы вокруг нее были одни розы, и никакие проблемы ее не волнуют. Если бы не Патрик, один бог ведает, куда бы ее занесло.

Эмма вспомнила, как злился Патрик и как, вероятно, он бушевал, когда будил ее и заставлял поехать к родителям, и снова подумала, что в отношениях сестры и ее мужа что-то изменилось.

И если Патрик решит, что с него хватит истерик Кирс­тен, их семье придется нелегко.

«Прекрати! – приказала себе Эмма. – Перестань беспо­коиться о Кирстен, она сама и десяти секунд не посвятит чужим проблемам. Жаль, что я так не умею».

Эмме уже до смерти надоело беспокоиться о своей семье. Хотелось просто побыть с Питом. Она вытянула голые ноги к огню и прижалась к мужу.

– Как насчет того, чтобы лечь пораньше?

В ответ он легонько укусил ее за ухо и расстегнул верх­нюю пуговицу блузки.

– А что, если не идти в постель, а побыть здесь, у огня?

– Замечательная мысль!

Эмме нравилось заниматься любовью перед камином. Это напоминало ей о том времени, когда они еще не были женаты и очень редко имели возможность остаться наедине. Они ждали, когда все семейство Шеридан разойдется по спальням, и устраивались у камина, заводясь все сильнее и сильнее, но в то же время опасаясь, что кто-нибудь спустится вниз попить воды и застанет их в самый разгар любовных игр. Они никогда не рисковали заниматься любовью в доме О'Брайенов. Эмма пребывала в постоянном страхе, что отец заявится в гостиную с ружьем в одной руке и Библией в дру­гой.

Эмма вдруг почувствовала забытую свободу и легкость и решила выбросить из головы все мысли о ребенке. Если она будет думать об этом как одержимая, ничего не получится. Все, с сегодняшнего дня одержимость в прошлом. Они с Питом научатся получать удовольствие от того, что дает им брак. Если детей не будет – что же, так тому и быть.

19

После Рождества прошло уже десять дней, и Лиони при­выкла к своей новой прическе. Разумеется, она понимала, что больше не сможет позволить себе воспользоваться услу­гами этого парикмахера. Заплатить пришлось целое состоя­ние. Но приятно иметь волосы медового цвета с более тем­ными прядями – они выглядели, как ни странно, очень есте­ственно.

На девочек ее прическа произвела сильное впечатление.

– Мам, красиво как! – почти с удивлением произнесла Мел.

Под новую прическу пришлось купить новые наряды. Много полезных советов в этом смысле дала ей Ханна.

– Не надевай свои лучшие вещи в самолет, – сказала она. – Ты же хочешь произвести впечатление на Флисс и Рея, а не на пассажиров самолета. Если хочешь, можешь переодеться в Денвере, но для перелета через Атлантику на­день что-нибудь просторное и удобное.

Ханна – девушка проницательная, что и говорить. Она сразу усекла, насколько важно для Лиони выглядеть прилич­но при встрече с Реем и его невестой. «Гордость – страшная вещь!» – подумала Лиони, пока стюардесса рассказывала о мерах безопасности.

Близнецы сидели в нетерпеливом ожидании, взявшись за руки. Дэнни каким-то образом ухитрился устроиться на ряд впереди них рядом с симпатичной девушкой в светлых джин­сах. Чтобы он не слишком зазнавался, Мел и Эбби громко обменивались репликами по поводу его подружки, которая будет страшно по нему скучать и которой он якобы обещал сохранить верность. Дэнни оборачивался и бросал на весе­лую парочку угрожающие взгляды. Но те только хихикали и снова принимались восхвалять достоинства его воображае­мой подружки.

Между тем Лиони тщетно пыталась расслабиться. Эмма дала ей с собой маленькую бутылочку успокоительной на­стойки, но она совсем не помогала. Полет до Атланты ока­зался полным кошмаром. Дэнни пытался объяснить, что тур­булентность не опасна, просто самолет пролетает через какие-то слои воздуха, но каждый раз, когда самолет трясло, Лиони казалось, что она сейчас завопит от страха. Как же она ненавидела летать! Почему она позволила уговорить себя? Удивительно, но близнецы и большинство пассажиров весь этот ужас проспали: после ужина и фильма с Брюсом Уиллисом они мирно задремали, наверстывая упущенное ночью. Лиони же сидела, выпрямившись в кресле, и не могла ни читать, ни спать, ни даже слушать юмористическую передачу по радио.

За полчаса до прилета турбулентность исчезла, и люди начали просыпаться.

– Мы уже близко? – спросила Мел, потягиваясь. .

Им пришлось ждать полтора часа самолета в Денвер, и все это время Лиони гнала от себя мысль о том, чтобы на­нять машину до Колорадо:

– Господи, мам, да расслабься, – раздраженно сказал Дэнни, которого удивило нервное состояние матери.

Ко всему прочему, они чуть не опоздали на самолет из-за пристрастия Мел к новым тряпкам. Она исчезла за пять минут до посадки, и Лиони пришлось искать ее по всем ма­газинам. Она обнаружила ее в шикарном бутике, где Мел примеряла солнцезащитные очки, стоившие больше, чем все, что было надето на Лиони.

– Мам, посмотри, какие дивные! И дешевле, чем дома. Дай мне в долг, пожалуйста! Папа тебе вернет…

– Нет! – прошипела Лиони. – Все уже в самолете. Нас вызывают по радио, так что пошли скорее.

В результате в Денвер прибыла усталая и сердитая жен­щина. Дети прыгали от восторга, а Лиони чувствовала себя так, будто ее протащили сквозь живую изгородь. Когда она взглянула на себя в огромном зеркале в туалете аэропорта, то обнаружила, что и выглядит соответствующе.

Что там такое советовала Ханна? Яркая помада, и надень тот шелковистый красный свитер – он придаст тебе живос­ти, какой усталой ты бы ни была. Вздохнув, Лиони достала по­маду, покрасила губы и натянула красный свитер. Это мало что изменило, вынуждена была она признать.

Дэнни поступил благородно и забрал весь их багаж.

– Что там у тебя, Мел? Труп? – спросил он, с трудом во­дружая последний чемодан на переполненную тележку.

– Я не собираюсь выглядеть бедной родственницей, как некоторые, – огрызнулась Мел. – Я взяла с собой все необ­ходимое.

Вот так, препираясь, семейство прошло через таможню и появилось в ярко освещенном зале прибытий.

– Папа! Я вижу папу! – взвизгнула Мел.

Они с Эбби помчались сквозь толпу, Дэнни торопливо покатил за ними тележку, и Лиони неохотно последовала за сыном. Подойдя поближе, она остановилась. Надо дать им время поздороваться, да и самой взять себя в руки. Она не видела Рея два года и немного волновалась.

Толпа слегка рассеялась, и Лиони увидела, что дети уже подбежали к отцу и его невесте. Они так обрадовались друг другу, что у Лиони перехватило дыхание. Таким счастливым она Рея никогда не видела. Он не был уже таким тощим, как раньше; темные волосы начали седеть, но загар придавал ему моложавый вид. Он выглядел превосходно, так же как и сто­ящая рядом стройная женщина. В жизни Флисс оказалась еще симпатичней, чем на фотографиях. На ней были голубые брюки и светло-желтый пиджак. Когда она улыбалась, на за­горелом лице сверкали превосходные зубы, короткая стриж­ка смотрелась просто шикарно.

Лиони, наблюдавшая за ними со стороны, чувствовала себя чужой на этом пиру жизни. Ей вдруг пришло в голову, что Рей и Флисс вполне могли быть родителями этих детей. Мел даже была похожа на Флисс – такие же длинные ноги, такая же беззаботная красота. Флисс обнимала Эбби за талию, и Лиони с ужасом увидела, как сияет лицо ее дочери. Ревность сжала ей сердце, как удав сжимает беззащитную жертву. Ее дети улыбались этой женщине с любовью и восхи­щением, Лиони видела это по их глазам…

– Лиони! Вот и ты! – Рей подошел к ней и обнял. – Ты выглядишь замечательно. Я так рад тебя видеть. Пойдем, я познакомлю тебя с Флисс.

«Не иначе, ему надо сходить к офтальмологу, – подумала Лиони, мрачно следуя за ним. – „Ты выглядишь замечатель­но!“ Как же!»

Флисс не кинулась ее обнимать, но искренне улыбнулась и протянула руку.

– Очень рада с вами познакомиться, Лиони. Чудесно, что вы сумели выбраться.

Лиони улыбнулась и согласилась, что да, приятно позна­комиться, и как здесь красиво, и видит бог, она готова кого-нибудь убить за чашку чая и за возможность сесть и протя­нуть ноги, так она устала.

Слушая себя, она с отвращение поняла, что выглядит и говорит точь-в-точь как типичная ирландка из старой пьесы с ее стандартной фразой: «Бог ты мой, Америка очень слав­ное местечко, но нельзя ли поставить чайник?» Что с ней такое? Почему она на автопилоте изображает из себя паро­дию на ирландскую женщину?

– Простите, вы наверняка очень устали, Лиони, – сразу же сказала Флисс. – Пошли, ребята, вашей маме надо отдохнуть. Дэнни, там дальше есть автомат, принеси маме горя­чего чаю. – Она дала ему мелочь, и он послушно пошел искать автомат.

Лиони молча смотрела ему вслед. Заставить Дэнни что-то сделать без десяти минут предварительной ругани было немыслимо. Как удается Флисс то, чего не может она, его мать?..

Рей подогнал к выходу огромный джип, они сложили багаж и сели в машину.

– Вам сзади удобно, Лиони? – беспокоилась Флисс, си­дящая впереди, рядом с Реем.

– Да, замечательно, – сказала Лиони. – Просто чудес­но, но холодновато. Обычно я в отпуск езжу куда-нибудь, где потеплее. – Черт, звучит так, будто она из тех, кто любит позагорать на песчаных пляжах, и другого отдыха не призна­ет. – Но здесь, в Колорадо, очень мило.

Рей тут же начал возиться с печкой.

– Мы очень рады, что ты смогла приехать, – сказал он. – Подожди, вот увидишь Вайл! Там просто дух захватывает. И на лыжах там кататься замечательно.

Разговор перешел на лыжи, а поскольку Лиони не соби­ралась даже близко к ним подходить, она стала смотреть в окно на проплывающие мимо огни Денвера. В книге, взятой в библиотеке, она прочитала, что в Денвере есть прекрасный природоведческий музей с планетарием и множество истори­ческих памятников. Если свадебная лихорадка достанет ее, она сможет на автобусе добраться до города и погулять в оди­ночестве. Ехать всего сто миль, и автобусы ходят регулярно.

– Мам, мы приехали! – сказала Мел, и Лиони поняла, что нечаянно задремала.

Она вылезла из машины и увидела перед собой ряд дере­вянных домиков и небольшую гостиницу. Окна были закры­ты резными ставнями с круглыми прорезями, а в ящиках под окнами росли небольшие елочки, придавая всему пейзажу тирольский вид. Не то чтобы Лиони бывала в Тироле, но она видела достаточно проспектов, чтобы понять, что этот ку­рорт построен по австрийскому образцу. Как на открытке, один в один, вплоть до мельчайших деталей, вроде качаю­щихся деревянных табличек с названиями домиков. Только вереница дорогих машин, небрежно поставленных вдоль дороги, говорила, что это роскошный Вайл, а не Тироль XIX века.

– Разве не мило? – вздохнула Флисс. – В гостинице есть столовая, бар, сауна и джакузи – все, что пожелаете, но в каждом домике есть собственные удобства. Самое прият­ное, что мы живем всего в двух милях отсюда. Можно вос­пользоваться транспортом, а можно и пешком пройти. Рей зарегистрировал вас заранее, так что ни о чем не беспокой­тесь. Уверена, вам не терпится добраться до постели!

– Да, – согласилась Лиони. – Мне кажется, я просплю неделю.

– Спать?! – возмутилась Мел. – Как ты можешь хотеть спать, мам? Лично я собираюсь немедленно все обследовать.

– Мне кажется, тебе тоже не мешает поспать, девуш­ка, – сказала Флисс, ласково взлохмачивая шелковистые во­лосы Мел.

И снова Лиони почувствовала укол ревности. Удивитель­но, как ей больно наблюдать за ними. Смешно ревновать собственных детей к тем, кто им по душе.

– Большой вам спасибо, Флисс, – сказала она с преуве­личенной сердечностью, дабы компенсировать мерзкое чув­ство в душе. – Все чудесно. Вы выбрали прекрасное место для свадьбы.

Оказавшись внутри, Лиони поняла, что слово «домик» здесь не совсем подходит. Она ожидала увидеть спартанскую обстановку – так выглядели подобные домики на открытках. Но, вероятно, здесь ей пришлось столкнуться с вариантом «люкс» такого домика. Огромная гостиная в теплых темных тонах была настоящим храмом индейского искусства. Здесь даже имелась скульптура бизона и две гигантские акварели, изображавшие наскальные рисунки.

– Чудесно! – воскликнула обожающая историю Эбби.

– Знал, что тебе здесь понравится, детка, – ласково ска­зал отец. – Ну, я вас оставляю. Утром позвоню, узнаю, чем вы захотите заняться.

Дэнни рухнул на огромный диван перед камином, с вос­торгом разглядывая гостиную, а девочки бросились разыски­вать спальни.

– Там одна большая, это для тебя, мам, – сообщила Эбби, вернувшись.

– Но нас двое, нам надо больше места! – заныла Мел, которая не была такой доброй, как сестра, и явно предпочи­тала большую спальню.

Лиони пошла посмотреть, чтобы вынести решение.

– Эта комната симпатичнее, – сказала Эбби, заглядывая в соседнюю спальню. – Здесь двуспальная кровать, камин и дверь на патио.

– Ой, дай взглянуть! – взвизгнула Мел.

Лиони прошлась по дому. Хорошо оборудованная кухня с обеденным столом, гостиная, огромная ванная комната с громадной ванной, куда можно залезть втроем, и три спаль­ни. О чем еще мечтать? Она взяла чемодан, втащила его в большую спальню и оставила детей разбираться между собой.

После девяти часов сна Лиони почувствовала себя доста­точно бодрой, чтобы подумать о завтраке. Девочки уже ушли, но Дэнни все еще спал.

Какая-то добрая душа оставила на кухне кофе, молоко, сахар, хлеб и большую банку с виноградным джемом. Лиони сварила себе кофе, сделала тост, намазала его маслом и дже­мом и прошла в гостиную, чтобы посмотреть в окно и узнать, где же они оказались.

«Потрясающе!» – решила она, перестав жевать и с вос­торгом глядя на заснеженные вершины гор, окружающих местечко. Такие огромные, их ирландские горы по сравне­нию с ними просто холмы. Вся долина была залита солнцем. «Свет в Колорадо особенный», – вспомнила Лиони слова из путеводителя. И ведь правда. Такая красота – просто фан­тастика! Они наверняка прекрасно проведут время.

Позвонил Рей, сказал, что девочки с ним и что он соби­рается пригласить их всех в час на ленч в Вайле, чтобы пока­зать, что и как.

– Здесь дивно, Лиони. Тебе понравится. Есть чем за­няться, если не хочешь ходить на лыжах. Можно поездить на санях, походить по магазинам, поесть где-нибудь. Я завтра хочу повезти детей в Бивер-Крик, покататься на коньках, – добавил он. – Если хочешь, поедем с нами. Кстати, сегодня родители Флисс пригласили нас всех на ужин. Я надеюсь, что ты сможешь пойти. Это единственное обязательное ме­роприятие – кроме свадьбы, разумеется.

– Что-то я не пойму… А вы с Флисс где живете?

– Мы всегда останавливаемся в доме у ее родителей, когда приезжаем сюда. Там и свадьба будет, – пояснил Рей.

«Наверное, весьма скромная свадьба», – подумала Лио­ни. Странно, а она ожидала чего-то грандиозного.

– Сколько же приглашенных? – поинтересовалась она.

– Около двухсот.

– Бог мой, ничего себе там у них домик! – изумилась Лиони.

После неловкого молчания Рей сказал:

– Я тоже сначала так думал. Они настойчиво называют это домиком, а на самом деле это огромный домина, с разны­ми уровнями и массой комнат. Это примерно как в Хамптоне называют огромные дома коттеджами, когда на самом деле это особняки.

– О своем коттедже мне тогда лучше вообще не упоми­нать, – усмехнулась Лиони. – А то все подумают, что у меня денег куры не клюют.

Вайл был прекрасен, Лиони пришлось это признать после нескольких часов хождения с девочками по магазинам, где они присматривали модные лыжные костюмы. Но деше­вым это местечко назвать было нельзя. «Родители Флисс, ви­димо, основательно богаты, если у них здесь дом», – решила Лиони.

– Вы летом встречались с папой и мамой Флисс? – спросила она близнецов.

Эбби отрицательно покачала головой. Мел же была слиш­ком занята, пуская слюни над расшитым бисером мини-пла­тьем, выставленным в витрине одного из немногих магазин­чиков, где не торговали лыжными товарами.

– Холодно, – поежилась Лиони, когда начал тихо падать снег крупными пушистыми хлопьями. – Давайте где-нибудь посидим.

Они зашли в ближайшее кафе и выпили по чашке горяче­го какао, причем Мел не отрывала взора от окна, а Эбби чи­тала путеводитель, который дал ей отец. Лиони потягивала горячий напиток и от всей души надеялась, что сегодняшний ужин не окажется мероприятием, для которого надо надевать фамильные бриллианты. Все здесь были прекрасно и дорого одеты. За всю свою предыдущую жизнь Лиони не видела столько мехов. Защитники животных явно еще не добрались до этого, уголка земного шара.

Они увидели двух женщин в норковых манто по щико­лотку и больших солнцезащитных очках, которые переходили улицу. Мел была уверена, что это кинозвезды, и выгнула шею, чтобы рассмотреть получше. Лиони даже видела оторо­ченную мехом одежду для катания на лыжах. Она явно не вписывалась в общую картину. Ей даже стало казаться, что она совершила ужасную ошибку, явившись сюда?

В тот вечер Рей не заехал за ними на джипе, чтобы отвез­ти на ужин. Вместо него явился невысокий человек, который представился шофером семьи Беркели.

Лиони вся сжалась внутри. Теперь она точно знала, что ужин будет роскошным. Любая семья, имеющая собственно­го шофера, находится в совершенно другой лиге, чем Делани из Грейстоуна. Здесь уж точно на ужин не подадут лазанью с картошкой и не рассядутся на кухне. Наверное, в такой вечер даже на горничной будет туалет от Гуччи.

Вздохнув, Лиони натянула теплое пальто и села на заднее сиденье джипа. Она еще раз вздохнула, когда они подъехали к дому, где уже стояли два «Мерседеса».

– Вау! – воскликнула Мел, увидев дом. – Потрясно!

– Ага, – согласился Дэнни. – У них, верно, деньжищ навалом.

– Дэнни! – прошипела Лиони. – Говори тише. Мы сюда приехали не затем, чтобы оценивать, сколько они стоят. И не переворачивайте тарелки, чтобы узнать их происхождение.

Все засмеялись.

У дверей их ждали Флисс и Рей, и Лиони еще раз порази­лась, насколько хорошо они смотрятся вместе. Рей следил за каждым движением Флисс, как будто глаз не мог оторвать от этого великолепного создания. И Флисс на самом деле была хороша. Одета она была очень просто – серые брюки и се­ребристый свитер с вырезом. Но такого великолепного по­кроя, такие элегантные! И практически никакого макияжа, только тушь и немного помады. Лиони казалось, что в срав­нении с ней она выглядит так, будто сбежала из бродячего цирка.

На этот раз Флисс ее обняла.

– Я так рада, что вы приехали! – сказала она, пока Рей вел их в большую гостиную. – Не знаю, смогла ли бы я по­ехать на свадьбу бывшего мужа. Я такая собственница… Но это замечательно, что вы с Реем сохранили хорошие отноше­ния. Это так важно для детей! Вот мне и хотелось, чтобы вы познакомились со мной и поверили, что у нас они всегда будут в безопасности и счастливы.

Лиони слегка растерялась от такой длинной речи и не знала, что ответить. Было ясно одно: ревность придется скрыть, поэтому она улыбнулась и ответила коротко:

– Я тоже рада, что приехала, Флисс. И рада, что Рей счастлив.

Конечно, это только отчасти было правдой. Ну, не то чтобы она не желала ему счастья, просто, будь он хоть малость не таким счастливым, ей бы легче было перенести всю эту сва­дебную катавасию.

Ужин был крайне официальным, как ни взгляни. Родите­ли Флисс приехали со своими новыми супругами, и, когда их познакомили с Лиони, она подивилась, как могли вообще оказаться вместе первые миссис и мистер Беркели. Опреде­ленно, противоположности притягиваются.

Мать Флисс, Лидия, оказалась элегантной брюнеткой с напряженным личиком и тихим голосом, которая выглядела так, будто ни разу в жизни и пальцем не пошевелила, чтобы что-то сделать. Чарли, отец Флисс, был очень крупным свет­ловолосым мужчиной с обветренным лицом, руками, напо­минающими окорока, и замечательным чувством юмора. Он проводил большую часть времени на своем ранчо в Техасе, где выращивал скот, то есть в таком месте, где изысканную Лидию просто невозможно было себе представить. Его ны­нешняя жена, Андреа, обычная женщина с копной пепель­ных волос, обожающая деревню, по комплекции напоминала Бо Дерек. Они с Лиони сразу же понравились друг другу, Отчим Флисс Уилсон был адвокатом, и они с Реем явно были хорошими друзьями.

Андреа, Чарли и Уилсон вели себя невероятно дружелюб­но и делали все возможное, чтобы Лиони и дети чувствовали себя как дома. Гостей хорошо накормили и напоили, и разго­вор скоро стал общим. Только Лидия держалась отчужденно. Лиони чувствовала себя неловко, потому что, стоило ей под­нять глаза, она каждый раз ловила на себе взгляд Лидии. «Наверное, – мрачно подумала Лиони, – недоумевает, как это ее будущий зять в свое время умудрился на мне женить­ся». Не стала она относиться к Лидии лучше и тогда, когда та настояла, чтобы за ужином они сидели рядом и смогли пого­ворить. Лиони подозревала, что действительно интересует Лидию только одно: это сколько Рей платит ей на детей, и останется ли что-нибудь для ее ненаглядной Флисс. Хотя с виду не скажешь, что Флисс нуждается в деньгах: такие роди­тели, да еще заработок юриста.

Во время первого блюда Лидия пыталась задавать ей на­водящие вопросы, но, так как с другой стороны сидел жизне­радостный Чарли, Лиони умудрилась получить удовольствие от ужина.

Чарли развлекал ее рассказами о своем ранчо. – Вы обязательно должны нас навестить, особенно если вас не привлекает лыжня. Знаете, ведь в Техасе жарко.

Когда он узнал, что она работает ассистентом ветеринара, они стали друзьями навек. Чарли занимался всеми видами скотоводства, от коров до лошадей. На данный момент у него имелось маленькое (по его словам) стадо коров и несколько лошадей. Андреа рассмеялась и пояснила, что под «малень­ким» ее муж понимает шесть тысяч голов скота.

– Мы в основном имеем дело с домашними животны­ми, – призналась Лиони, когда Чарли начал объяснять тонкости трансплантации эмбрионов. – Я сто лет корову не видела. Наши пациенты – собаки, кошки и хомяки, редко какая-нибудь ящерица. Да, один наш клиент разводит афри­канских серых. Это попугаи, – пояснила она. – Ими мы тоже занимаемся. Они очень милые и ласковые.

Даже напряженная Лидия расслабилась после нескольких бокалов вина и принялась болтать с Лиони о свадьбе. Лиони по доброте душевной пятнадцать минут выслушивала всячес­кие подробности насчет размещения гостей, трудностей с по­ставщиками еды и желания Флисс обязательно иметь свадеб­ное платье от Кевина Клайна.

Лиони почувствовала, что если еще раз скажет: «В самом деле?», то просто задохнется. Чтобы как-то разнообразить свои ответы, она спросила, действительно ли платье от зна­менитого кутюрье.

– И какое же оно? – спросила она, чтобы что-нибудь сказать.

У Лидии был такой шокированный вид, будто Лиони предложила ей трахнуться с кем-нибудь на заснеженной тер­расе.

– Что вы, дорогая! Разве можно говорить об этом в при­сутствии Рея?! Плохая примета! – прошептала она. – Хоти­те, я вам его покажу?

Не дав Лиони времени сказать, что она вполне пережи­вет, если не увидит свадебное платье невесты ее бывшего мужа заранее, Лидия громогласно заявила, что кофе будет подан в библиотеке.

Тут и библиотека есть? Лиони вздохнула. И это всего лишь загородный дом для отдыха! Один господь ведает, в каком дворце выросла Флисс. Неудивительно, что она та­кая тоненькая. Попробуй, побегай там из комнаты в комнату!

– Флисс, – прошептала Лидия, – я хочу показать Лиони твое платье.

– Прекрасная мысль! – воскликнула Флисс.

Вся женская половина компании дружно отправилась смотреть платье, а мужчины остались пить кофе. Мел и Эбби, которым за ужином разрешили выпить по бокалу вина, по дороге в спальню, где на манекене висело платье, непрерывно хихикали, держась за руки Флисс.

При виде платья все благоговейно замерли. Настоящий Клайн: тончайший шелк, скошенный лиф и изящно задра­пированное декольте. Да, в этом платье Флисс даст сто очков вперед любой манекенщице.

– Ух, ты! – задохнулась Мел. – Просто замечательное.

– Глаз не оторвать, – поддержала ее Эбби.

– Вам нравится, девочки? – с беспокойством спросила Флисс, как будто их мнение было для нее самым важным.

– Еще бы! – хором воскликнули сестры и обняли ее.

От этой трогательной картины Лиони почувствовала комок в горле. Флисс вытирала появившиеся на глазах слезы, а близнецы целовали ее и уверяли, что в этом платье она будет выглядеть потрясно.

Андреа понимающе улыбнулась Лиони.

– Наверное, не слишком весело смотреть, как твой быв­ший муж снова женится, – прошептала она, сочувственно сжав руку Лиони.

– Не в этом дело… – пробормотала Лиони, и это была правда. Ее убивала не перспектива нового брака Рея, а то, что Мел и Эбби влюблены в свою будущую мачеху.

– Великолепно, – гордо сказала Лидия, глядя на свою любимую дочь.

– Великолепно, – поддержала ее Лиони, улыбаясь с та­ким усилием, что, казалось, макияж начнет осыпаться кусками.

Все были так добры к ней, так старались это показать, и все же она чувствовала себя призраком на чужом пиру. Разве могут дети не предпочесть эту богатую и привилегированную семью скучной и скромной жизни в Уиклоу?

– Нет, вы только посмотрите! Разве не прелесть? – ска­зала девушка, сидящая рядом с Лиони на маленьком золо­ченном стуле в гостиной Беркели, которую на время свадьбы Рея и Флисс превратили в небольшую часовню, обильно ук­рашенную бледными орхидеями.

– Да, прелесть, – послушно согласилась Лиони. После получасового сидения на неудобном стуле ныло все тело. С тех пор как она с детьми появилась здесь, присут­ствующие то и дело бормотали, обращаясь к ней: «Разве не прелесть?» Да, прелесть, черт возьми! Орхидеи – прелесть, струнный квартет – прелесть, бокал розового шампанско­го – прелесть, сестра Флисс Мона, потрясающая девица, явно наплевавшая на оборочки, привычные для платья по­дружки невесты, тоже прелесть, хотя и несколько недоодета. Но Лиони вся эта прелесть уже надоела до чертиков.

– Мам, она идет! – выдохнула Мед, садясь рядом с ней. – И выглядит…

– Не говори мне, – сказала Лиони сквозь сжатые зу­бы, – я и так знаю: прелестно.

Мел пребывала в экстазе – Лиони угадывала все призна­ки. Последние дни она только и говорила, что о доме Берке­ли, о красивых вещах, которые там есть, и о том, как, должно быть, приятно жить в таком доме. Рей водил их кататься на лыжах, на коньках, на санках и в модный ресторан, где пода­вали бифштексы. Лиони боялась, что Мел будет трудно при­мириться с их маленьким коттеджем в Грейстоуне. Там дом давно следовало покрасить, кафель в ванной осыпался, биб­лиотека состояла из книжной полки в гостиной, а настоящи­ми салфетками они пользовались, только когда приходила Клер, которая терпеть не могла бумажные полотенца.

– Помни, Мел, здесь чудесно, но этот мир совсем не похож на наш, – не утерпела и сказала она. – Все деньги у родителей Флисс. Таких денег нет ни у твоего отца, ни у меня, вот почему мы и живем по-другому.

– Я же не дурочка, мам! – обиделась Мел. – Можно же просто получать удовольствие. Обязательно тебе надо все ис­портить.

Именно поэтому, когда Флисс медленно и изящно про – шла к Рею по проходу, глаза Лиони наполнились слезами. Сквозь слезы она видела, что Флисс и в самом деле выглядит потрясающе в этом платье от Кевина Клайна: высокое, стройное видение в кремовом шелке с маленьким букетом орхидей в руках.

Сидящая по другую сторону прохода Андреа бросила на Лиони сочувствующий взгляд. Лиони захотелось закричать во весь голос, что ей насрать, на ком женится Рей, но она уже сыта по горло этим выставляемым напоказ богатством Бер­кели.

После церемонии Мел куда-то сбежала, оставив Лиони сидеть и недоумевать, что делать дальше. Недоумевать при­шлось недолго – всех гостей проводили в столовую. Двери, ведущие в огромную оранжерею, сняли, и получился боль­шой зал. Сквозь стекла оранжереи открывался дивный вид на заснеженные вершины гор. Неплохое зрелище представ­лял и стол, заставленный всевозможными деликатесами, в центре которого стояла ледяная скульптура двух лебедей, склонившихся над блюдом с устрицами.

Там были омары, семга и огромное количество пармской ветчины, не говоря уже о всевозможных салатах. Бесшумно скользили официанты в смокингах, разнося шампанское, минеральную воду и тарелки для закусок. Скоро гости нача­ли веселиться от души, смеяться, шутить и даже отчасти схо­дить с ума – например, один бодрый старичок лет ста на вид вытащил Мону на середину, а все гости начали хлопать в ла­доши.

Лидия не устояла и подошла к Лиони, чтобы похвастаться.

– Эту скульптуру доставили из Лос-Анджелеса самоле­том. Она охлаждает устрицы.

Лиони с трудом удержалась и не сказала, что они зря бес­покоились насчет ледяной скульптуры, когда вполне могли поставить устрицы рядом с Лидией, они наверняка бы замер­зли.

– Потрясно, правда, мам? – сказал подошедший к ней Дэнни, который уже держал в руке полную тарелку. И стакан пива. – Это мне папа дал, – объяснил он, прикладываясь к пиву. – Он знает, я вино не люблю. А ты в порядке, мам? Какая-то ты тихая. Тебя Мел достала, да?

Лиони снова почувствовала, что вот-вот заплачет. Смех, да и только! Но так неожиданно и приятно было видеть чут­кого Дэнни. Обычно наиболее проницательной была Эбби. Но в последние дни Эбби не отходила от Флисс, болтала с ней, улыбалась, поднимая к ней лицо… Она явно чувствовала себя с ней комфортнее, чем с собственной матерью!

– Со мной все в порядке, – отрывисто сказала Лиони. – Я просто все время вспоминаю наш дом и сравниваю его с этим дворцом. Боюсь, никогда не смогу есть с наших деше­вых тарелок после этих золотых.

Дэнни фыркнул.

– Все показуха, мам, – равнодушно заметил он. – Это мать Флисс придумала. Она очень любит выпендриваться и настаивала на таком грандиозном приеме. Папа сказал мне, что они, с Флисс хотели устроить совсем скромную свадьбу, но Лидия ни за что не соглашалась. Зато остальные, по-моему, очень даже ничего.

Лиони внезапно почувствовала приступ жалости к Ли­дии. Устройство такой свадьбы, очевидно, явилось для нее способом решить какие-то собственные проблемы.

К вечеру Лиони все надоело – и даже не потому, что она была здесь единственной женщиной без спутника. Она вволю наговорилась и здорово переела, но даже марочное шампанское и великолепная еда на смогли приглушить ною­щей боли в сердце при виде суетящихся вокруг Флисс Мел и Эбби.

Каждый раз, когда она смотрела в их сторону, Флисс бол­тала и смеялась с близнецами. Молодожены переходили от пары к паре, а вслед за ними тянулась уже готовая семья. И именно Эбби, материнский оплот и надежда, казалась наиболее счастливой рядом с Флисс! Мел цеплялась за рукав отца, и, наблюдая за ними обеими, Лиони испытывала страх.

Флисс явно была привязана к близнецам. Она, бесспор­но, станет прекрасной матерью для своих собственных детей. Но что, если она сблизится с Мел и Эбби настолько, что по­старается перетянуть их к себе? Вдруг девочки решат, что роскошный образ жизни в Америке им нравится больше, чем скромное житье-бытье в Ирландии? Что тогда делать Лиони?

Новогодняя вечеринка у Кирстен и Патрика прошла за­мечательно. Собралось около пятидесяти гостей, с удоволь­ствием налегавших на восточные блюда, на которых настояла Кирстен. Вино текло рекой, все от души веселились, и даже небольшие стычки между коллегами Патрика не нарушали общего веселья.

Кирстен правила балом в золотом платье от Карен Мил-лен, флиртовала со всеми подряд и глушила водку бокал за бокалом. Она оставила Эмму с родителями в углу столовой, и, когда Пит отправился за вином для себя и Джимми, все замолчали, что разительно контрастировало с общим шумом и гамом.

Эмма, которой нельзя было пить, потому что ее назначи­ли водителем, лениво крошила булку и тайком посматривала на часы. Уже почти шесть. Они с Питом сказали родителям, что собираются еще на одну вечеринку, чтобы уйти порань­ше. На самом деле им просто хотелось тихонько посидеть дома.

Внезапно ее внимание привлек звук падающих капель. Эмма повернула голову, взглянула на мать – и замерла. Анна-Мари смотрела прямо перед собой, бокал, который она держала в руке, наклонился, и вино из него лилось на пол. По ее лицу текли слезы. Эмма уставилась на медленно лью­щееся вино и не знала, что ей делать.

– Мама, – прошептала она.

Когда Анна-Мари перевела на нее покрасневшие глаза, Эмму поразило то, что она в них увидела: безумный страх.

– Я боюсь, Эмма! – воскликнула Анна-Мари. – Не по­нимаю, что со мной происходит. Я совсем перестала сообра­жать…

Рука матери дернулась, и вино полилось ей на колени, ] пачкая юбку. «Совсем как кровь», – в ужасе подумала Эмма. Она попыталась отнять у матери бокал, но Анна-Мари дер­жала его так крепко, что это ей не сразу удалось, и часть вина пролилась на ковер. Потом Эмма опустилась на колени перед стулом матери и обняла ее.

– Мамочка, – приговаривала она, – все хорошо, я здесь и папа тоже.

– Но ты не всегда со мной, а мне слышатся голоса, и я все забываю, – простонала Анна-Мари.

Эмма продолжала обнимать ее, но мать плакала и плака­ла. Господи, почему Джимми ничего не делает?

– Папа, – прошептала Эмма, – взгляни на маму. Помо­ги ей!

Но Джимми, казалось, оцепенел, увидев слезы на щеках жены.

– Помогите мне, помогите мне, помогите мне! – внезап­но громко закричала Анна-Мари.

Голос ее разнесся по всей комнате. Эмма видела, как вы­шел из кухни Пит и замер с округлившимися глазами. Ей ка­залось, что все вокруг двигаются как при замедленной съемке.

– Мам, – уговаривала она, – пожалуйста, не расстра­ивайся. Я обещаю, мы тебе поможем…

– Нет, ты лжешь! Вы все против меня! – взвизгнула Анна-Мари, вскакивая на ноги. Она размахивала руками, сбрасывая со стола тарелки и бокалы. Посуда со звоном по­летела на пол. – Как ты можешь так поступать со мной?! Я туда не пойду, не пойду!

– Мам, все хорошо. Мы здесь, с тобой, никто никуда не собирается тебя отправлять.

Пит быстро поставил бокалы и бросился на помощь Эмме.

– Все в порядке, Анна-Мари, – ласково произнес он, обняв ее за плечи. – Все хорошо. Мы о вас позаботимся.

Казалось, его спокойный голос подействовал. Она пере­стала сопротивляться и тяжело опустилась на стул. Пит и Эмма присели на корточки по обеим сторонам стула.

– Мам, это я, Эмма. – Она старалась говорить спокой­но, но ей это нелегко давалось, потому что внутри все дрожа­ло. – Папа, помоги нам.

Голос Эммы вывел Джимми из транса.

– Да, – пробормотал он, оттолкнул Пита и обнял же­ну. – Анна-Мари, я здесь, с тобой. Ни о чем не беспокойся. Все будет хорошо.

Она привалилась к его огромному телу, длинные, золотистые волосы выбились из-под заколки и небрежно упали на спину.

– Пойдем домой, – твердо сказал Джимми, нежно при – жав к себе жену.

Кирстен не хотела, чтобы Патрик уезжал, но он отвез Анну-Мари и Джимми в своем «БМВ» домой. Эмма и Пит ехали следом.

– Нужно пригласить врача, – сказала Эмма, все еще дрожа.

– Обязательно, – поддакнул Пит.

Но у Джимми О'Брайена было другое мнение. Пока Эмма наверху помогала матери переодеться, она слышала его крик в гостиной:

– Нам не нужен врач! Она совершенно здорова. Небольшая депрессия – вот и все!

– Прости, Джимми, – послышался голос Пита, – но на этот раз ты в меньшинстве. У Анны-Мари не просто депрессия. Она больна, она вполне способна навредить себе. Я звоню врачу. Мне совесть не позволяет бездействовать, когда с ней может быть что-то серьезное.

Эмма изо всех сил прислушивалась: что же будет дальше? Заговорил отец, только на этот раз он был не похож на само­го себя. Голос усталый, слабый, совсем не такой, какой она привыкла слышать.

– Если они положат ее в больницу, что я буду делать?

– Прости, дорогая, – улыбнулась Анна-Мари, тщетно пытаясь застегнуть пуговицы платья. – Я почему-то разозли­лась на тебя там, у Кирстен. Извини, я не хотела. Не знаю, что на меня нашло.

– Все нормально, мама, – сказала Эмма, застегивая ей пуговицы. – Скажи мне, вот ты говорила, что все забываешь. Что именно ты забываешь?

Мать рассеянно моргнула.

– Куда что-то положила, ничего теперь не могу найти. И мне стало трудно читать. Надо будет сменить очки, они не­достаточно сильные. Понимаешь, слова слишком маленькие и все время скачут. Я попробовала читать с лупой Джимми, но тоже ничего не вышло. Ты съездишь со мной за новыми очками, Эмма?

Эмме пришлось прикусить губу, чтобы не расплакаться.

– Конечно, мамочка. Но сначала тебя должен посмот­реть доктор.

Семейный доктор, пожилой джентльмен с мягкими рука­ми и очаровательными манерами, осмотрел Анну-Мари с ног до головы, но ничего не обнаружил. Она, как обычно, непре­рывно болтала с ним, извиняясь, что ему пришлось приехать перед Новым годом, добавив, что ее дорогие зятья излишне беспокоятся.

– Вы в полном порядке, дорогая, – сказал он, выходя из комнаты.

– Из того, что вы мне рассказали, можно сделать вывод, что у нее депрессия, – задумчиво поведал он Эмме, Питу и Джимми. – При депрессиях люди иногда ведут себя агрес­сивно. Хотя это может быть и припадок. Нам нужно проде­лать все анализы, чтобы действительно разобраться…

– Никаких анализов! – сердито заявил Джимми. – Она просто перенапряглась, вот и все.

– Нет, не все, – возразила Эмма, не обращая внимания на грозный взгляд отца. – Она говорит странные вещи, постоянно что-то теряет, тут как-то она пыталась открыть банку венчиком для сбивания яиц. Все вроде мелочи, но я чувствую, с ней что-то происходит. Только что она мне ска­зала, что не может читать, и считает, что все дело в очках. Но я так не думаю.

– Она впервые повела себя так странно? До этого все было совершенно нормально? – спросил врач.

– Нет. Несколько месяцев назад нечто подобное произо­шло в магазине. Она стала кричать, не узнавала меня… Я не могла ее успокоить, она все время звала папу, хотя его с нами не было.

– Ты мне ничего не рассказывала, – упрекнул ее отец..

– Сейчас говорю, – довольно резко ответила Эмма.

– Моя жена находится в депрессии, – решительно по­ставил диагноз Джимми. – Пара таблеток – вот все, что ей требуется. Если бы это было что-то серьезное, разве могла бы она болтать с вами так, будто ничего не случилось?

– И все-таки привезите ее к нам на следующей неделе, я хотел бы понаблюдать за ней.

– Старый болван! – прошипел Пит, когда врач, откла­нявшись, вышел из комнаты. – У твоей матери может быть опухоль мозга, а этот человек даже не догадается. Ей нужно к специалисту.

– С ней все будет хорошо! – провозгласил Джимми, проводив врача до входной двери.

Эмма отправила Пита и Патрика по домам. Ей самой со­всем не хотелось оставаться с отцом, но она чувствовала, что не может бросить мать. Они втроем посидели перед телеви­зором, пока Анна-Мари не сказала, что хочет лечь спать, хотя было всего половина девятого. Она не возражала, когда Эмма прошла с ней наверх и помогла раздеться, – наоборот, явно радовалась ее обществу.

– Поговори со мной, Эмма, – сонным голосом попро­сила мать, – мне нравится слышать твой голос.

Эмма начала тихо рассказывать о том, что собирается де­лать на следующий день. Ее голос, похоже, успокаивал мать, потому что она очень скоро заснула, все еще держа дочь за руку.

Эмма пожалела, что в комнате нет слабого ночника на случай, если мать вдруг проснется и не сможет вспомнить, где находится.

Эмма вспомнила маленькую лампочку со стрекозой внут­ри, которая давала достаточно зеленоватого света, чтобы отпугнуть плохие сны. Мать когда-то купила ее Кирстен. Может быть, по этой причине сестра никогда не видела пло­хих снов.

Прислушавшись к ее ровному дыханию Эмма осторожно высвободила руку и начала прибирать в комнате. Сложила одежду, расставила все на свои места на туалетном столике. Раньше здесь всегда был идеальный порядок – Анна-Мари невероятно гордилась чистотой в своем доме, никогда не до­пускала пыли, терпеть не могла разбросанных вещей. То, что творилось в ее комнате теперь, тоже подтверждало, что не все в норме.

Под стулом небрежно валялась материнская сумка; замок открылся, демонстрирую содержимое. Вместо привычных помады, пудры, очков и носовых платков Эмма увидела там ворох обрывков бумаги. Она вынула их и начала читать над­писи. «Пакетики с чаем в синей банке», «Очки на туалетном столике». На одной из бумажек был записан домашний теле­фон Эммы, причем цифры были сначала записаны непра­вильно, потом зачеркнуты и заменены другими. Создавалось впечатление, что мать смогла вспомнить ее телефонный номер только с третьего раза.

Она разворачивала одну бумажку за другой, читая груст­ные записки, которые Анна-Мари писала сама себе. Больше всего Эмма расстроилась при чтении бумажки, на которой мать написала свое имя и адрес. Как будто она могла поте­ряться и не найти дороги домой…

– Заснула? – спросил отец, появляясь в дверях спальни.

Эмма молча кивнула – она была слишком сердита, чтобы разговаривать с ним сейчас. Сегодня он поступил так, как поступал всю жизнь: навязал всем свое собственное мне­ние. Анна-Мари серьезно больна, а Джимми, как обычно, не желает с этим считаться.

Что ж, в таком случае он может столкнуться с реальнос­тью уже сегодня. И пусть делает это в одиночку. Эмма не со­биралась оставаться и помогать ему отрицать, что его жена нездорова.

Телефонный звонок разбудил ее и Пита в половине седь­мого утра. Эмма, не открывая глаз, нащупала трубку.

– Слушаю, – пробормотала она.

– Эмма, это твой отец, – послышался растерянный го­лос. – Не могла бы ты приехать? Мне одному не справиться.

20

«Ничто не способно принести такого глубокого удовлетворения, как хорошо сделанная работа, – с гордостью думала Ханна, когда звонила в контору с сообщением, что дом номер 26 по Уэлдон-драйв наконец продан. – Ни первый бокал вина после тяжелой недели, ни потрясающий секс – ничего!» Не то чтобы у нее за последнее время имелся большой опыт потрясающего секса. Сказать по правде, никакого секса не было уже месяц. Даже месяц и два дня.

Впрочем, у одиночества есть свои преимущества. Например, можно не беспокоиться, хорошо ли выбрит лобок. Все равно никто, кроме женщин, в душе при спортзале, тебя не видит. Так зачем волноваться?

«Все равно, – решила Ханна, – это безобразие – так себя запускать. Надо будет на днях сходить в салон красоты. Отсутствие Феликса вовсе не повод снижать планку».

Она закрыла и заперла входную дверь дома 26 и с удовольствием взглянула на садик, заросший крокусами самых разных цветов. Женщина, продавшая этот дом, явно любила свой сад. Ей бы еще побольше обращать внимания на внутренний интерьер, не пришлось бы мучиться четыре месяца с продажей дома. Его выставили на продажу в ноябре, а сейчас уже февраль, и контора почти отчаялась его продать. Ничего удивительного, если учесть присущий этому дому запах кошачьей мочи и нестираного белья.

Ханне поручили этот дом среди других пяти. Старшим агентам давали одновременно по пятнадцать домов, некоторые из которых выставлялись на аукцион, ей же, как младшему агенту, поручили пять, и продать их следовало по частной договоренности.

Она любила свою новую работу. Ей нравилось ездить от дома к дому, организовывать показы и встречаться с клиентами. Она тщательно изучала аукционную процедуру, ходила на занятия раз в неделю, а иногда по выходным, и поклялась сдать экзамены в рекордное время. Ей очень помогала Дон на, посвящая ее в хитрости профессии, подсказывая, как лучше обращаться с клиентами. За годы в этом бизнесе у нее накопилось много забавных историй. Например, о мокром псе, пробравшемся в дом в отсутствие хозяев и не желавшем его покинуть.

– Мне пришлось скормить ему пачку печенья, прежде чем он согласился выйти в сад, – смеялась Донна. – Показ был назначен на половину второго, а у меня огромное мок­рое животное мечется по дому, прыгая на постели и пачкая все вокруг.

Ей даже довелось однажды наткнуться на парочку, зани­мающуюся любовью на обеденном столе как раз в тот мо­мент, когда она вошла в дом.

– Женщина оказалась хозяйкой дома, вот только мужчи­на не был ее мужем. Я с трудом сдержалась, чтобы не расхо­хотаться. Они были так смущены…

Теперь уже и у Ханны накопилась парочка забавных ис­торий. Например, тот случай, когда она потеряла все ключи от дома. Обыскала все – и не нашла. Когда она сообщила об этом Дэвиду, боясь, что он разозлится, босс только усмехнулся.

– Из тебя не получится агент, если ты хоть раз не поте­ряешь ключи, – добродушно сказал он. – Скажи клиенту, что мы сменим замки за наш счет.

Ханна позвонила Лиони, чтобы убедиться, что их догово­ренность насчет ленча остается в силе. Ей надо было попасть сегодня в Уиклоу, где продавался дом, вот она и предложила Лиони встретиться на полпути и перекусить.

– У тебя получится? – спросила она, когда Лиони нако­нец подошла к телефону.

– Да, – со слезами в голосе ответила Лиони.

– Что случилось? – встревожилась Ханна. – Опять Эбби?

– Морская свинка укусила. Знаешь, как больно! Ханна невольно рассмеялась:

– И это все?

– Надо, чтобы тебя хоть раз укусила морская свинка, ми­лочка, – обиделась Лиони. – У них зубы, как резцы. И те­перь она завывает, как итальянский тенор. Можно подумать, это ее укусили. Паршивка. И, знаешь, как эту дрянь зовут? Не поверишь: Персик. Ну и имена люди дают животным. Если судить по ее руладам, следовало назвать ее Паваротти.

– Так ты оправишься от общения с Персиком через пол­часа, чтобы встретиться со мной? – спросила Ханна.

– Если только мне перепадет кусок сырного пирога, – начала торговаться Лиони. – У меня сегодня праздник.

– Какой?

– Сначала купи мне пирог.

– Ну, выкладывай! – приказала Ханна, с грохотом ставя на стол поднос с их ленчем. – Что ты празднуешь? Если речь идет о мужчине, знать ничего не желаю. Несчастные старые одиночки, вроде меня, не любят слушать рассказы о чужой сексуальной жизни. Лиони рассмеялась.

– Не так быстро, – пошутила она. – Особенно если учесть, что я его еще и в глаза не видела.

– Значит, все-таки мужчина! – возмутилась Ханна. – Я так и знала. Ты ужасная потаскушка, Лиони. Начинаешь светиться изнутри, как только речь заходит о мужчине.

– Все может потухнуть, стоит мне его увидеть, – замети­ла Лиони. – Он один из ответивших на мое объявление. Я набралась храбрости и вчера ему позвонила. Мне он сразу очень понравился – такой дружелюбный, умный, чувстви­тельный и… – Она поморщилась. – Но потом я снова стала сомневаться, вспомнив про Боба. С ним ведь тоже было при­ятно говорить по телефону, так что этот парень вполне может оказаться таким же занудой.

– Ерунда. Возможно, он просто прелесть. – Ханна отку­сила от своего бутерброда с тунцом.

– Я надеюсь увидеть Адониса ростом в шесть футов, фи­гурой – умереть можно, и целительными руками, – мечта­тельно произнесла Лиони и вдруг вздрогнула. Ну вот, она почти точно описала Феликса. Лиони удалось увидеть его по телевизору, и он показался ей великолепным. Вот только все это великолепие где-то бродит. – Прости, – пробормотала она.

– За что простить? – Ханна вроде ничего не заметила и спокойно продолжала есть свой сандвич. – Мне надо быть у дома через полчаса, так что спешу съесть бутерброд, – из­винилась она. – Рассказывай про нового парня.

– Его зовут Хью.

– Замечательное имя, – заметила Ханна.

– Он работает в банке, – продолжила Лиони, – совет­ником по инвестициям. И он тоже разведен.

– Прекрасно!

– Он на пять лет старше меня и без ума от собак. У него их три: Ладлум, Харрис и Уилбер, в честь писателей. Он обо­жает книги про приключения.

– И ты все это выяснила по телефону? Разговорчивый парнишка.

– Верно, – радостно подтвердила Лиони. – Представля­ешь, вдруг мы поженимся и перед свадьбой будем вспоми­нать, как познакомились. И я скажу, что влюбилась в него сразу же, когда он рассказал, как спас Уилбера. Его хотели утопить, когда он был щенком, – сунули в мешок и бросили в канал. Если бы не Хью, бедный Уилбер был бы мертв, – мечтательно закончила Лиони.

Пришло время Ханне вернуть ее на землю:

– Лиони, перестань путать людей, которые любят собак, с теми, кто сможет полюбить тебя. Это не одно и то же. И на твоем месте я бы о свадьбе пока не упоминала. Мужчины от­носятся к этому вопросу иначе, чем женщины.

Лиони покончила с сандвичем и уставилась на кусок пи­рога.

– Ты права. Я несколько помешалась на свадьбах с тех пор, как Рей и Флисс поженились. Ничего не могу с собой поделать. Это платье от Кевина Клайна меня преследует. Каждый раз, когда я прохожу мимо салона для новобрачных, я заглядываю в окно, нет ли там чего-нибудь новенького и элегантного, чтобы внести первый взнос. Настоящее без­умие! Мел тут как-то застала меня за этим занятием, так мне пришлось сделать вид, что я поправляю шляпу.

– Когда свидание?

– Вечером в субботу.

– Это хорошо, поскольку ясно, что он и в самом деле разведен, – не подумав, заметила Ханна.

Лиони удивленно посмотрела на нее.

– Есть мужики, которые пользуются такими объявле­ниями, чтобы разнообразить свою жизнь, хотя они люди се­мейные, – пояснила Ханна, жалея, что вообще об этом заго­ворила. – Но свидание в пятницу или субботу – хороший признак.

– Не знаю, что тогда вообще можно считать хорошим признаком, – проворчала Лиони.

– Извини. Мне очень жаль, что я начала этот разговор. Я сейчас настолько настроена против мужчин, что превраща­юсь в обозленную старую кошелку. Судя по твоему рассказу, Хью – славный малый, и очень хорошо, что ты набралась смелости и позвонила ему. Кстати, спроси, нет ли у него брата, – усмехнулась она. – Нет! Не надо, я шучу. Я сейчас не в форме. Да и не нужны мне мужчины. От них одни не­приятности.

– От Феликса ничего? – робко спросила Лиони. Ханна покачала головой.

– Ни звука. Между прочим, он забыл очень хорошую футболку от Поля Смита в корзине для грязного белья, я только вчера ее обнаружила. Так я порезала ее на куски и те­перь чищу ею унитаз, – с удовлетворением сказала она. Лиони хихикнула.

– И вообще, я уже все пережила. Феликс – лишнее до­казательство, что мне не следует связываться с мужчинами. А может, наоборот, завести регулярного любовника? Я тут прочитала про женщину, которая успешно делает карьеру и встречается раз в неделю с любовником. А его грязные носки стирает жена.

– Это не для тебя, – возразила Лиони. – Тебе нужно либо все, либо ничего.

– Увы, ты права. Так что пусть будет ничего, – твердо заявила Ханна. – Никаких мужчин, никогда!

Позднее, когда она спокойно сидела за своим столом, за­звонил телефон. Ханна машинально сняла трубку, думая только о работе, и вдруг оцепенела. Она сразу узнала этот голос. Низкий, беспечный, легкомысленный, как будто что-то его забавляет, и он посмеивается потихоньку, пока разго­варивает с тобой.

– Ханна, ужасно приятно тебя слышать.

Она шмякнула трубку с такой силой, что Джиллиан, за­шедшая в кабинет, вздрогнула и удивленно уставилась на нее.

– Связь прервалась, и раздался какой-то визг, – соврала Ханна.

Не собиралась она говорить, что некто Гарри Спендер явился не запылился через полтора года из Латинской Аме­рики, где прекрасно проводил время, тогда как она пыталась по кусочкам собрать свою жизнь. Как он смеет? Как он, черт возьми, смеет? Документ, над которым она работала, исчез с экрана. Она сердито ударила по клавише, документ возник снова, и тут же зазвонил телефон. Ханна сняла трубку.

– Здравствуйте. Говорит Ханна Кэмпбелл.

– Не вешай трубку, Ханна! – умоляюще сказал Гарри, на этот раз уже без всякого веселья.

«Жди!» – подумала она и молча положила трубку.

– Наверное, линия неисправна, – с невинным видом сказала она.

Когда телефон зазвонил в следующий раз, это оказался клиент, которому она утром показывала дом. Ханна с облег­чением вздохнула. Слава богу, до него дошло. Он не станет больше звонить. Она мельком подумала, откуда у него номер ее рабочего телефона, но сообразила, что людям свойственно сплетничать и кто-нибудь из ее бывших друзей ему его сооб­щил. Ведь Дублин такой маленький город.

Она просидела на работе до шести, стараясь наверстать упущенное. Дела в конторе шли превосходно, о чем Дэвид Джеймс накануне с гордостью им сообщил, но это также оз­начало, что в сутках слишком мало часов. Ханна старательно работала, но не могла перестать думать о Гарри. Он ее бросил после десяти лет совместной жизни, и сначала казалось, что хуже ничего не может быть. Потом боль ушла, вот только влюбляться она больше ни в кого не собиралась. Странно, что вылечил ее от этого не Гарри, а Феликс…

Выключив компьютер и немного прибрав на столе, Ханна заглянула к Донне.

– Выпить не хочешь? – спросила она, охваченная вне­запным желанием поговорить с кем-нибудь о Гарри и его звонке. Ей нравилось разговаривать с Донной: она никогда никого не судила, не делала поспешных выводов и не сплет­ничала.

– Я бы с удовольствием, – призналась Донна, – но мне надо через час забрать Таню от подруги, а я еще здесь не за­кончила. Извини.

– Да ладно, в другой раз. До завтра. Я собираюсь прийти пораньше, так что даже непонятно, с чего это я заговорила о выпивке. – Ханна рассмеялась. – До завтра!

Она вышла на улицу, мельком взглянув на припаркован­ную рядом машину. Ей бы никогда не пришло в голову, что это машина Гарри. Когда-то он ездил на старом «Фиате», таком древнем, что годился в антиквариат. А это была вполне респектабельная новая машина, так что Ханна очень удиви­лась, когда дверца открылась, и появился Гарри. Она устави­лась на него, надеясь, что это мираж, и зная, что это не так. Целую минуту, показавшуюся ей вечностью, Ханна не могла сказать ни слова. Наконец голова снова начала работать. – Какого черта ты здесь делаешь? – окрысилась она.

– Приехал посмотреть на тебя, Ханна, – сказал Гарри с таким видом, будто вполне естественно как ни в чем не бы­вало явиться к женщине, которую ты бросил полтора года назад ради путешествия в поисках себя самого.

– Все, увидел. Теперь убирайся, – заявила она, направ­ляясь к своей машине.

– Ханна, не надо так! Знаешь, нельзя просто так, за здо­рово живешь, выбросить десять лет.

Она с ненавистью уставилась на него.

– Это мой текст, Гарри. Если я правильно помню, ушел ты. Теперь можешь это сделать снова – уйти из моей жизни. И не смей появляться рядом со мной, иначе я заявлю в поли­цию!

Кипя, как вулкан Этна, она подошла к своей машине, от­крыла дверцу и швырнула внутрь портфель. Гарри шел за ней и остановился за спиной. Она знала, что он стоит с безвольно опущенными руками – он всегда так делал, когда оказывал­ся в сложном положении. Но Ханна проигнорировала его, поражаясь кипящей в ней ненависти. Такое впечатление, что в нем соединились Гарри и Феликс, и было непонятно, к кому относится львиная доля бурлящей в ней ярости.

– Ханна, – снова сказал он, на этот раз нерешитель­но, – подожди, поговори со мной, пожалуйста. Прости меня!

Последняя фраза окончательно вывела ее из себя. Ни разу во время поспешного бегства из ее жизни Гарри не из­винился. Он даже не выглядел смущенным, заявляя ей, что загнивает в ее обществе. Он не попросил прощения, даже когда она без сил опустилась на край кровати, услышав, что он уходит, потому что ноги не держали ее. Даже в своем пута­ном письме из Латинской Америки он не упомянул, что жа­леет об их прежней жизни.

Ханна резко повернулась к Гарри.

– Простить тебя? – спокойно спросила она. – Сейчас? Не поздновато ли? Я думала, извиняться надо было, когда ты меня бросил, как мешок с картошкой, а не когда снова за­явился почти через два года, чтобы… – Она склонила голову набок и, прищурившись, оглядела его. – Чтобы что? Что тебе нужно? Жить негде? Или деньги нужны? Тебе наверняка что-то надо, Гарри, раз ты вернулся.

Похоже, он обиделся.

– Ты явно очень плохо обо мне думаешь, Ханна.

– А разве ты не дал мне для этого повод? – ехидно спро­сила она.

Он опустил глаза.

– Мне правда очень жаль, Ханна, хотя ты мне не ве­ришь, я вижу. Я знаю, мне трудно будет добиться твоего про­щения, но я хотел поговорить, объяснить.

Внезапно Ханну охватила дикая усталость. Не было сил сопротивляться дальше. Пусть попытается объяснить то, что объяснить невозможно.

– Встретимся в баре «У Маккормака» через полчаса. Но мы сможем поговорить минут пятнадцать, не больше. Потом я уеду.

Не дожидаясь его ответа, она села в машину, захлопнула дверцу и рванула по улице со скоростью машин, участвую­щих, в «Формуле-1».

Делать ей эти полчаса было нечего, но ей требовалось время, чтобы прийти в себя после внезапного появления Гарри. Она поехала к бару и осталась сидеть в машине, раз­вернув перед собой газету. Впрочем, прочитать она ничего не могла: ей все время виделось лицо Гарри. Когда он вдруг воз­ник перед ней, она готова была откусить ему голову, а теперь даже она не знала, что ей сказать. Жаль, что она не записала на магнитофон те пьяные речи, которые держала перед самой собой, – вот тогда бы он узнал, что она о нем думает.

Гарри выглядел хорошо, надо отдать ему должное. Все тот же мальчишеский шарм, только вокруг глаз появились морщинки, однако это ему шло. И одет он был вполне рес­пектабельно, не то что раньше. Вместо обычных широких штанов и свитера, который бы даже в благотворительной лавке не взяли, на нем были приличные брюки и новый джемпер, очень стильный. Совсем не похоже на того Гарри, которого она так хорошо знала.

«Ладно, – мрачно подумала Ханна, – он изменился, ну и я тоже». На ней был прекрасный костюм с юбкой до колен и хорошие туфли от Карла Скарпа на высоченных каблуках. Под жакетом ничего, только бюстгальтер. Вместо пучка, ко­торый должен помнить Гарри, распущенные волосы до плеч. Эта блестящая грива красиво раскачивалась, когда она ходи­ла. И очки она больше не надевала, перешла на линзы. Со­здавалось впечатление сдержанной, деловой и очень сексу­альной женщины, которая сводит мужиков с ума. «Пусть Гарри немного пострадает!» – решила Ханна, доставая пома­ду с красивым малиновым оттенком.

За несколько минут до назначенного срока Ханна вошла в бар, заняла дальний столик и прикрылась газетой. Она де­лала вид, что не замечает вошедшего Гарри, пока он не на­звал ее по имени.

– А, Гарри! – с изумлением произнесла она, как будто полностью забыла, что назначила ему здесь встречу. – Мне содовую со льдом и лимоном.

Он вернулся с напитками и тяжело сел напротив нее.

– Спасибо, – весело сказала Ханна.

Она решила для себя, что эмоционально не готова к крупной ссоре с криками и попреками на радость остальным посетителям бара. Лучше вести себя с ним, как добрая тетуш­ка с нашкодившим ребенком. Что-то вроде: «Ну, что ты на этот раз натворил, паршивец?» При этом делая вид, что ей абсолютно наплевать.

– Выглядишь замечательно, Ханна, – честно при­знал он.

– Спасибо. Гарри, у меня мало времени. Зачем ты меня позвал?

– У тебя что, свидание? – лениво спросил он.

Ханна тут же забыла про все свои благие намерения и едва не выпалила ему в лицо, что такие расставания полезны для фигуры, поскольку только тяжелыми физическими уп­ражнениями можно заставить себя забыть о предательстве.

– Не твое дело, понял?

– Ладно-ладно, я просто поинтересовался…

– Так кончай интересоваться! Зачем ты пришел? Мне ка­залось, нам уже нечего сказать друг другу.

– У меня есть, – сказал он. – Я хочу извиниться. Я так много о тебе думал, о том, как хорошо нам было вместе. Мне казалось… – он поколебался, – что еще не все кончено. Что нам не следовало расставаться, ты меня понимаешь?

– Нет.

– Но ты должна, Ханна! Ты ведь сама говорила, что мы подходим друг другу…

– Гарри, если у тебя такая хорошая память, то ты вспом­нишь, что, пока я это говорила, ты собирал чемоданы. Но с той поры все изменилось. Ты полтора года развлекался и мог позволить себе иногда вспоминать о женщине, которую ты оставил, – с горькой иронией добавила она. – Ведь это ты ушел от меня, Гарри! Сам решил и сам ушел! Я же осталась в шоке. Еще каком шоке, будь ты проклят! Но я это пережила, забыла тебя, наладила свою жизнь. Так почему же ты решил, что я встречу тебя с распростертыми объятиями? Неужели ты думал, я такая дура, что приду в восторг при виде тебя?

Он схватил ее за руки.

– Нет, я совсем не думаю, что ты дура, наоборот. Ханна вырвала руки.

– Не смей меня трогать! – выпалила она.

Пара за соседним столиком оглянулась. Гарри улыбнулся, извиняясь, и Ханна едва сдержалась, чтобы не влепить ему пощечину.

– Ты что, хочешь убедить меня снова начать с тобой встречаться? – прямо спросила она.

– Ну, да… Вроде того. Я хочу, чтобы мы были друзья­ми, – неуверенно сказал он.

Она чуть было не выплеснула содовую с лимоном ему в лицо, но вовремя подняла глаза – и увидела направляюще­гося к ним Феликса.

«Наверное, здесь в кондиционере какие-то галлюциноге­ны, – решила Ханна, наблюдая, как Феликс подходит все ближе. – Иначе сегодняшние события не объяснить. Ладно, не повезло, встретила старого бойфренда, но чтобы встретить еще и второго…»

– Привет, Ханна, – проворчал Феликс, с неприязнью оглядывая Гарри. – Я решил, что ты можешь зайти сюда вы­пить, потому что тебя не было дома, когда я звонил.

– Привет, Феликс, – спокойно ответила она, будто не провела последний месяц в тоске по нему, недоумевая, куда он подевался, и раздумывая, не купить ли ей одну из тех книг, в которых содержатся советы для женщин, влюбляю­щихся в подонков.

– Надеюсь, я не помешаю, – заявил Феликс, садясь рядом с Ханной, явно не заботясь о том, мешает он или нет. Более того, ему наверняка было приятно помешать.

– Зачем ты здесь? – спросила она. – Я не знала, что ты вернулся в Ирландию.

– Ты не хочешь представить мне своего друга? – спро­сил Феликс, игнорируя ее вопрос и делая ударение на слове «друг».

Ханна сжала зубы.

– Гарри Спендер, Феликс Андретти.

Однако Гарри не собирался так легко отступать.

– Где же вы познакомились? – спросил он с таким видом, будто он ее отец, а Феликс – крайне неподходящий знакомый, взявшийся неизвестно откуда.

– Мы встречались, Гарри, – спокойно объяснила Ханна. – Но недолго.

– Вот как? – обрадовался Гарри и снова потянулся к руке Ханны.

Она отодвинулась подальше и наткнулась на мускулистое бедро Феликса, который медленно закипал.

– И давно вы расстались? – продолжал настаивать Гарри.

– Мы не расставались, – прошипел Феликс. Ханна подняла брови. Вот уж воистину, то пусто, то густо! Только что у нее не было ни одного мужчины, а теперь целых двое, и они готовы из-за нее драться, подобно средне­вековым рыцарям, сражавшимся за руку прекрасной дамы. Ну, что же, у нее есть для них новости. Прежде чем сражать­ся за руку прекрасной дамы, не мешало бы спросить, что дама думает на этот счет. А она считает, что они оба могут пойти и удавиться.

– Хватит, мальчики. К сожалению, у меня свидание, так что мне пора. Приятно было поболтать с тобой, Гарри, и с тобой, Феликс. – Она бодро улыбнулась и встала.

Оба выглядели удивленными, только у Феликса к удивле­нию примешивалось неудовольствие.

– Никуда ты не пойдешь, – сказал он, отбрасывая со лба золотистые волосы своим фирменным жестом.

Небольшой костер гнева, тлеющий в душе Ханны, вне­запно превратился в адский огонь ярости. Она считала, что появление Гарри ее раздражает, но это не шло ни в какое сравнение с тем, что она почувствовала при неожиданном появлении Феликса. Месяц ни слуху ни духу! По крайней мере, Гарри в свое время честно сказал, что бросает ее. Фе­ликс же просто исчез. И вот он здесь, как будто ничего не случилось.

– Что это еще за свидание? – сердито спросил Феликс. Этна начала извергаться.

Ханна повернулась к нему. Если правда, что глаза – зеркало души, то он должен увидеть в них пламя.

– Мои дела тебя не касаются, Феликс, – сказала она. – Запомни. Я ухожу. Пока.

Она выскочила на улицу, боясь, что кто-нибудь из них последует за ней. Если это произойдет, она убьет их голыми руками, да поможет ей господь.

Когда Ханна подъехала к дому, злость уже прошла. От­крывая дверь, она даже улыбалась. Как все глупо! Ее дружки напоминают бумеранги. Возвращаются, несмотря на все уси­лия держаться подальше.

Через час вернулся Феликс. Он десять минут звонил в дверь, а когда Ханна высунула голову в окно и велела ему убираться к чертям собачьим, он принялся названивать всем соседям. Ей пришлось спуститься и открыть ему дверь.

– Что ты здесь делаешь, Феликс? – спросила Ханна, когда он вошел за ней в квартиру. По непонятной причине она порадовалась, что не успела переодеться, а значит, Фе­ликс, идущий сзади, имел возможность лицезреть покачи­вающиеся бедра и длинные ноги.

– Хотел тебя увидеть, Ханна. Надо поговорить.

«Это что, dйjа vu?» – мрачно подумала она, вспомнив, что пару часов назад те же самые слова произнес Гарри.

– Разве сегодня Международный день бывших бойфрендов? – спросила она. – Я что-то не слышала такого в новос­тях. Нет, ничего не говори! Ты застрял на четыре недели в машине времени и только сегодня вернулся в наш век. Так?

– Я сглупил, Ханна, – пробормотал Феликс.

Если Гарри рассчитывал убедить ее с помощью слов, Фе­ликс использовал более действенные приемы. Он обнял ее за талию и начал целовать. Ханна сразу почувствовала, как от откровенного желания сжимается все внутри. Что-что, а це­ловаться Феликс умел. Если он когда-нибудь захочет сменить профессию, из него выйдет превосходный альфонс.

На мгновение она позволила себе утонуть в его поцелуях, прислонилась к нему, почувствовала, как эротично двигают­ся его бедра. Месяц без него – и она чувствует себя, как пут­ник в Сахаре, набредший на журчащий холодный источник. Одной рукой она обхватила его за шею, другой прижала по­крепче к себе… И внезапно замерла. Что она делает?! Если ей нужен дешевый секс, все, что требуется сделать, это поехать в ночной клуб и выбрать там парня, который спрятал свое обручальное кольцо в задний карман. Зачем поддаваться Фе­ликсу, который сначала приручает ее, а потом, когда ему за­благорассудится, оставляет? Бросает. Как Гарри.

Она представила себе, как они обмениваются впечатле­ниями после ее ухода из бара. Глупая Ханна, стоит взглянуть на нее щенячими глазами, поддразнить поцелуями и хоро­шим сексом – и можно делать с ней все, что захочешь.

Собрав все силы, она оттолкнула Феликса.

– Ханна? – растерялся он.

– Феликс, ты исчез, не сказав ни слова. Я не могу этого простить. Все кончено, – заявила она, тяжело дыша от жела­ния и гнева.

– Я знаю, но это все потому, что я слабый, Ханна, – сказал он. – И напуган. Мне стыдно было звонить тебе после Рождества. Я знал, что ты ужасно злишься, и я не мог… Ты такая сильная, ты моя опора. Ты мне нужна.

– Господи, какая чушь собачья! – прошипела она, не] зная, что больше ее злит – Феликс, который появился в ее жизни как ни в чем не бывало, или она сама, поддающаяся на его поцелуйную тактику. – Ты знал, что я злюсь. Еще бы мне не злиться. Но я бы тебя простила, потому что любила. Одну неделю, две недели, тогда я еще могла тебя простить. Но четыре недели – это уже перебор, Феликс. Да еще на Рождество! Когда все радуются, черт возьми! Извини. Уби­райся. Ты хотел поговорить – вот мы и поговорили.

– Я пришел за тобой. Ты моя опора, Ханна, – повторил он. Это прозвучало так фальшиво, как строчка из второразрядного сериала.

– Неужели Том Стоппард уже не пишет тебе текст? – ехидно спросила она. – Тебе требуется что-нибудь поживее, Феликс.

– У меня никогда не было такой остроумной женщины, как ты, Ханна, – ласково сказал он.

– Даже среди тех потаскушек, которых ты трахал после того, как оставил меня? – огрызнулась она. – Я видела ста­тейку в «Алло!» про тебя и «очаровательную спутницу» на премьере фильма ужасов. По тому, как она на тебе висла, вполне можно было принять ее за твою подружку. Или она тренируется для роли твоей подружки в фильме? А может она дочка какой-нибудь шишки, и ты встречался с ней ради карьеры? Хотя не такое уж великое испытание выйти в свет с крошкой, с ног до головы одетой от Гуччи. Так что, она помогает твоей карьере, Феликс?

Та фотография окончательно добила Ханну. Смеющийся Феликс, одной рукой обнимающий двадцатилетнюю блондинистую красотку, слегка прикрытую прозрачным шелком тропическим рисунком. О нем писали как об актере, удачно снявшемся в телевизионном сериале «Посторонние». Она – неопознанная блондинка. Ханна в сравнении с ними обоими почувствовала себя уродиной. «Неудивительно, что он смыл­ся, – удрученно подумала она тогда, – раз у него такая жен­щина».

– Полагаю, в тот вечер ты не слишком по мне скучал, Феликс?

Он печально повесил голову.

– Я знаю, я тебя не заслуживаю, Ханна. Но, пожалуйста, не выгоняй меня. – Он сел на диван и спрятал лицо в ладонях. – Ты мне так нужна. Ты ведь не можешь сказать, что не скучала по мне? – Он поднял на нее умоляющие глаза.

«Господи, ну до чего же хорош, – не к месту подумала она. – Просто неотразим. Но я должна сопротивляться».

– Да, я скучала, – спокойно сказала она. – Ты даже представить себе не можешь, как сильно. Именно поэтому я не хочу больше с тобой связываться, Феликс. Я не мазохист­ка. Пожалуйста, уходи.

Он грациозно поднялся с дивана и еще раз взглянул на нее душераздирающим взглядом.

– Прежде чем я уйду, – тихо сказал он, – я хотел бы кое-что пояснить. Ты не понимаешь. Я не хотел в тебя влюб­ляться. В мои карьерные планы любовь не вписывалась. Я не хотел любить, мне нравилось дурачиться, волочиться за жен­щинами, получать удовольствие. Но я встретил тебя, Ханна, и все полетело к черту. Я влюбился. – Лицо его стало на удивление мрачным, резче прорезались морщины. Казалось, он сейчас не играет, а действительно расстроен. – Знаю, в этом нет ничего хорошего, но я пытался бороться со своим чувством. Я хотел, чтобы с тобой было, как с другими: ме­сяц – и до свидания. Но не вышло. Я тебя люблю, хотя и не хочу этого. Я своим поведением не горжусь, но это правда. Мне хотелось, чтобы ты поняла, и прости меня, если сделал тебе больно.

Ханна молчала, боялась заговорить. Она надеялась, что ей удастся сохранить каменное выражение лица, пока он не уйдет. Никогда ей не приходилось так трудно, как сейчас: смотреть, как он уходит, и не окликнуть его. Ей хотелось этого безумно, но она знала, что не должна, Она стояла непо­движно, пока не услышала звук захлопнувшейся внизу двери, и только тогда она позволила себе отпустить тормоза.

Слезы градом катились по ее лицу. Кого она пытается об­мануть? Вовсе она не разлюбила Феликса, ничего подобного, она все еще безумно его любит. Ей хотелось обнять его, по­целовать, заняться с ним любовью. Немыслимо даже думать, что он навсегда исчез из ее жизни, что он никогда не при­жмет ее к себе, что она не сможет его коснуться, не почувствует его дыхания на своей коже. Невозможно представить себе жизнь, в которой Феликс будет существовать, но она не сможет его видеть, не сможет никогда услышать его хрипловатый голос, полный любви, никогда не коснется с нежнос­тью его лица.

Ханна рыдала, вспоминая чудесное время, проведенное вместе с ним, рыдала, потому что знала: Феликс был бы сей час с ней, если бы она позволила ему остаться. Плевать ей, со сколькими женщинами он спит, кроме нее, ей бы только иногда его видеть. Гордыня заставила ее выгнать его, и теперь она за это расплачивается. Одна, одна навсегда.

Наконец Ханна заставила себя прекратить истерику, механически пошла в ванную, и едва узнала себя в зеркале женщина с ввалившимися глазами и потоками туши на щеках. Она выглядела на все семьдесят, а не на тридцать семь. Зачем удивляться, что Феликсу захотелось встретиться с беспечной юной девушкой? Ему нужна хорошенькая молодая женщина, а не старая неврастеничка с тяжелым эмоциональным грузом прошлого.

Она сняла макияж и умылась. Затем сбросила рабочую одежду и надела самое удобное из того, что попалось на глаза: старые мягкие джинсы и огромный, бесформенный серый свитер. Прошлепала босиком на кухню и огляделась. Когда он пришел, она готовила ужин – макароны с луком и чесноком. В кухне сильно пахло чесноком, но Ханна уже потеряла всякий аппетит.

Она сбросила чеснок в ведро и швырнула пластиковую доску в раковину. Ужин для одной – такова теперь ее судьба! Она никогда больше не приготовит вкусный ужин на двоих. Хотя повариха из нее никчемная, Феликс всегда хвалил ее стряпню.

– Мне нравится, что ты можешь смастерить из макарон и соуса из банки, – дразнил он ее.

Господи, ну зачем она в него влюбилась?! Почему не смогла устоять? Ведь знала, что от мужчин одна головная боль, так нет, не последовала собственному совету. Попалась ему на крючок. Заглотнула наживку целиком. Сейчас у Ханны было ощущение, что большая часть ее жизни позади. Все, что она раньше так ценила, – работа, квартира, независимость – потеряло значение. Все стало незначительным рядом с любовью. Или отсутствием оной. Но ведь настоящая любовь – полная чушь! По-настоящему мы любим только самих себя. Никому другому нельзя доверять, и люди, подобные Лиони, которые жаждут любви, – безумцы.

Лиони! Она вспомнила смеющиеся голубые глаза подруги. Да, она поедет к Лиони. Ей дурно становилось при мысли, что придется провести остаток вечера одной в квартире.

Ханна взглянула на часы. Без десяти девять. Странно, ее жизни нанесен такой сокрушительный удар, а прошло всего два часа.

Один голос Лиони по телефону бальзамом пролился на се израненную душу.

– Приезжай, – сказала она, – и оставайся ночевать. На работу поедешь от меня, так что мы вполне сможем выпить но паре бокалов. Ты ела? – спросила практичная Лиони.

– Не могу, – тупо ответила Ханна.

– Еще как можешь! – решительно возразила Лиони. – У меня как раз есть то, что тебе нужно, – суп из моллюсков. Я его уже сварила.

Но Ханна о еде даже помыслить не могла. Выпить – дру­гое дело. Так что она остановилась по дороге у магазина и ку­пила три бутылки вина. Но стоило ей приехать и почувство­вать нежный аромат супа, как сразу же захотелось есть.

– Вот не думала, что хоть ложку смогу съесть, – замети­ла она, заглядывая в кастрюлю, где булькал суп.

Очаровательная золотистая собака Лиони жалась к ее ногам, требуя ласки.

– До чего же ты славная девочка! – заворковала Ханна, садясь на корточки и обнимая Пенни, которая была счастлива приобрести еще одну поклонницу.

Мел, Эбби и Дэнни гуськом вошли на кухню, чтобы поздороваться, но Лиони выгнала их через несколько минут.

– Вы только что ворчали, что я хочу посмотреть «Тело­хранителя», которого вы ненавидите. А теперь, когда вам можно смотреть что угодно, вы решили, что ваше место на кухне? Брысь!

– Ты ведь не собираешься выпить все это вино? – спро­сил Дэнни, несколько шокированный тем, что его мать и Ханна собираются выдуть три бутылки на двоих. Он с дру­зьями даже бы не задумался над таким количеством, но мама…

– Да, собираюсь! – решительно заявила она и плотно за­крыла за ним дверь кухни.

Когда они остались одни, Лиони крепко обняла Ханну.

– Не плачь, – предупредила она. – Съешь сначала суп. Затем откроем бутылку, и можешь плакать хоть до утра. Но сначала поешь.

Ханна кивнула и попыталась улыбнуться. Приятно было чувствовать такую заботу. Она села за стол, и Лиони поставив ла перед ней большую дымящуюся тарелку супа. Ханна намазала маслом свежую булку и принялась за еду. Пенни села сбоку и с такой тоской смотрела на нее, будто хотела сказать что никогда в жизни ничего не ела и была бы рада хотя бы маленькой крошке.

– Замечательно, – честно признала Ханна, откладывая ложку и отодвигая пустую тарелку. – Жаль, что я не умею так готовить. Феликс шутил, что я могла бы открыть школу обучая студентов открывать банки.

Губы у нее задрожали. Снова Феликс. Она не могла за быть о нем ни на минуту. Слезы потекли у нее по щекам, а Лиони убрала посуду, принесла ей коробку с бумажными платками и открыла первую бутылку вина.

– Теперь рассказывай, – мягко сказала она, наливая вино в бокалы.

Где-то на середине второй бутылки Лиони простонала что утром она об этом сильно пожалеет, зато Ханна почти оправилась. Хорошая еда, приятное вино и общество хоро­шей подруги очень этому поспособствовали. Как и присутствие золотистого ретривера. Пенни, казалось, понимала, что у Ханны беда, и верно сидела около стола весь вечер, норовя лизнуть то одну, то другую женщину.

Когда Ханна устала говорить о Феликсе, Лиони рассказала ей о свадьбе Рея, о том, как больно было ей видеть близнецов рядом с их новой мачехой.

– Ты бы ее видела! – вздохнула Лиони. – Что-то невероятное – умная, стройная, приветливая, одним словом – потрясающая. Это и есть самое тяжелое: она очаровательная женщина, по-настоящему очаровательная. Будь она хитрой сукой, легче было бы ее ненавидеть. Но она добрая, ласковая, замечательная. Близнецы ее обожают, и Дэнни ради нее готов на все.

Ханна налила Лиони еще бокал вина.

– Мне, пожалуй, хватит, – нерешительно сказала Лиони, но тут же сделала большой глоток. – Они с Реем трижды звонили во время медового месяца. Ладно, я знаю, Рей любит детей, но еще я знаю, что он три раза не позвонил бы Это все Флисс! Она мне по телефону сказала, что очень важно, чтобы дети не думали, что она отбирает у них отца. Наоборот, ей хочется, чтобы они виделись с ним еще чаще. – Она с несчастным видом глотнула вина. – Разве можно ненавидеть такую женщину? И она продолжает посылать им самые невероятные подарки. Пиджаки от Донны Каран для девочек, какой-то новый проигрыватель для Дэнни. Да, еще кучу духов и всякие глупости типа сверкаю­щего лака для ногтей. А я слишком занята готовкой и убор­кой, чтобы думать о сверкающем лаке для ногтей, – мрачно подытожила она.

– Все это очень мило, – слегка заплетающимся языком заметила Ханна, – но ты их мать. Ты не должна видеть в ней угрозу. Они же не променяют тебя на пиджаки от модного модельера!

Лиони фыркнула.

– Они же подростки! Они пойдут за Джеком Потрошите­лем, если он предложит им модные тряпки.

– Ну, не так уж часто они ее видят, – резонно заметила Ханна.

– В этом-то все дело! – Лиони допила вино и протянула бокал за добавкой. – Он хочет, чтобы они все свободное время проводили в Бостоне. Слушай, я эгоистка, если не хочу их туда пускать?

– Не суди себя слишком строго, – посоветовала Ханна. – Тут сложная ситуация. Я так устала, – добавила она, выпив бокал вина из третьей бутылки. Было уже поло­вина первого, и она чувствовала, что не может пошевелить ни ногой, ни рукой, как после тяжелых занятий в спортза­ле. – Пожалуй, пойду спать. Если ты дашь мне одеяло, Лио­ни, я устроюсь здесь, на диване.

– Ничего подобного, – возразила Лиони. – У меня дву­спальная кровать, так что можешь расположиться со мной. Если верить приятелям Дэнни, спать на этом диване все равно, что спать на гвоздях. Я тебе этого не желаю. У меня хорошая кровать, если ты, конечно, не возражаешь…

– Не говори глупостей, – перебила ее Ханна и снова расплакалась, на этот раз от доброты Лиони. – Ты меня на­кормила, выслушала, а теперь разрешаешь спать в твоей по­стели!

– Если только ты не имеешь ничего против того, что среди ночи кое-кто заскочит в постель, – усмехнулась Лио­ни. – Пенни спит на своем месте до середины ночи, потом ей становится одиноко, и она заваливается прямо на меня. Если будешь себя хорошо вести, она утром слижет твой ма­кияж.

Они рассмеялись, Пенни тоже радостно залаяла.

– Пошли, – сказала Лиони, открывая дверь кухни. – Ты укладывайся, а я выпущу Пенни в сад, пусть сделает свои дела.

– Вы наконец ушли из кухни? – спросил Дэнни, высу­нув голову из двери своей комнаты. – Умираю с голода, но не хотел мешать вашей пьянке.

– Мне кажется, у него глисты, – поделилась Лиони с Ханной. – Только этим можно объяснить, почему он при его обжорстве остается таким худым.

– Ну, мам! – засмеялся Дэнни, бросаясь к холодильни­ку. – Если у тебя завелся глист, то он сейчас наверняка пьян в стельку. Три бутылки! Ты просто старая алкашка!

– Очень смешно! – Лиони шутливо шлепнула его по заднице. – Здесь я все еще хозяйка, милый мой. И я не раз­решу тебе рыскать по холодильнику, если будешь критико­вать свою старую мамочку. Ясно?

– Ты прекрасная мама и совсем не пьяница, – пробор­мотал Дэнни с – набитым ртом. – Твое желание для меня закон.

Проснувшись с раскалывающейся головой, Ханна сразу поняла, что находится не дома. Кровать другая, да и розовых простыней у нее никогда не было. Тут появилось еще кое-что розовое – длинный розовый язык, с удовольствием вылизы­вающий ее лицо.

– Пенни! – ласково сказала Ханна, вспомнив, где находится и почему так болит голова. – Славная девочка. Как приятно просыпаться от поцелуев.

Пенни вытянулась радом с Ханной в ожидании ласки. Ханна механически принялась гладить ее и с трудом сдержа­ла слезы, вспомнив все свои несчастья. Она глубоко вздохну­ла, твердо решив не раскисать. Пенни повертелась, издавая урчащие звуки, который Ханна совершенно верно перевела как: «Погладь меня еще, теперь животик». Может, ей взять собаку? Она бы ее очень любила, но вряд ли это справедливо по отношению к собаке, учитывая, сколько времени она про­водит в конторе. Нельзя оставлять пса на весь день в одино­честве. Или взять двух собак? Тогда бы они развлекали друг друга…

– Может, мне украсть тебя, Пенни, и отвезти домой? – сказала она, садясь на постели.

– Она – бесстыжая приставала, – заявила Лиони, входя в комнату с завтраком. – Почеши ей брюшко – и она твоя.

Я принесла тебе тост, кофе и сок. Дэнни делает бутерброды с беконом, но мне подумалось, что тебе вряд ли захочется чего-то столь продвинутого.

– Это точно, – согласилась Ханна. Ее даже затошнило при мысли о жирном беконе. Но кофе и тост годятся. – Ты меня балуешь, Лиони, – сказала она. – Просто не знаю, как тебя и благодарить.

– Перестань, – отмахнулась Лиони. – Подожди, пока не увидишь счет. – Прогнав Пенни, она поставила поднос на колени к Ханне. – Уже половина восьмого, так что у тебя не слишком много времени, если хочешь успеть на работу к восьми сорока пяти, – предупредила она. – Я быстренько приму душ и приведу себя в порядок. Это ты виновата, Кэмпбелл, что у меня так трещит голова с похмелья!

Ханна ухмыльнулась и принялась за апельсиновый сок.

Без четверти девять она поставила машину на стоянке возле конторы, чувствуя себя значительно лучше, чем можно было надеяться. Доброта Лиони и препирательства трех под­ростков по поводу ванной комнаты невероятно ее взбодрили. Все это доказывало, что жизнь и без Феликса продолжается.

Она несколько раз глубоко вздохнула и направилась в контору, решив сделать все возможное, чтобы день прошел нормально. Но оказалось, что это нелегко. Стоило ей войти к приемную, Джиллиан начала жаловаться на Керри, секре­таршу.

– Представляешь, она уже второй раз за эту неделю гово­рит, что меня не было на месте, когда я была нужна. А я всего лишь сбегала в туалет! – ныла Джиллиан, стараясь на случай неприятностей привлечь ее на свою сторону.

– И что ты сказала Керри? – устало спросила Ханна, зная, что на самом деле ей следует напомнить Джиллиан, что теперь разбор разных стычек в конторе не входит в ее обязан­ности. К счастью, теперь этим занималась Саша, их новый менеджер. Но ссориться с Джиллиан не было сил.

– Я сказала, что она здесь не задержится, если не может отличить человека, вышедшего в туалет, от человека, которо­го нет на месте! – горячо объяснила Джиллиан.

Ханна честно попыталась разобраться в этом странном заявлении, но быстро махнула рукой.

– Тебя ведь и в самом деле не было на месте, так? Зна­чит, Керри была права. Так ведь лучше, чем объяснить, что ты в сортире?

Джиллиан аж раздулась от возмущения.

– Так я и знала, что ты примешь ее сторону! – прошипе­ла она. – Это возмутительно! Ты меня невзлюбила с первого дня и постоянно это демонстрируешь. Да кто ты такая?! Просто провинциальная выскочка, которая сумела втереться в доверие к начальству!

«Большая ошибка, – холодно подумала Ханна. – Джил­лиан умудрилась выбрать один день из миллиона, когда со мной не следует связываться». Медленно, подобно львице, выбирающей жертву, она двинулась к Джиллиан, которая стояла всего в двух футах от нее. Все присутствующие замерли.

– Ты, наверное, так и не поняла, почему тебя не сделали менеджером, Джиллиан, – сказала она достаточно громко, чтобы все слышали. – Все дело в твоем непрофессиональ­ном поведении. Если бы ты занималась работой хотя бы по­ловину того времени, которое тратишь на склоки и жалобы, , то представляла бы для компании хоть какую-то ценность. Но ты этого не понимаешь, Джиллиан. Ты ищешь недостат­ки в других и не замечаешь собственных. Если тебя нет на месте, когда звонит телефон, значит, Керри права, говоря, • что тебя нет. И поскольку я тебе на это указала, ты набросилась на меня при всех сотрудниках. Это не слишком мудро – если, конечно, ты хочешь сохранить свою работу.

В этот момент в приемную вошел Дэвид Джеймс с кей­сом в руке, и Джиллиан побледнела. А Ханна уже не могла остановиться:

– И еще, Джиллиан, я горжусь тем, что родилась в дерев­не. По крайней мере, я не пытаюсь скрыть свои корни за ис­кусственным акцентом! – До сих пор она вела себя вполне профессионально, но тут не удержалась, позволила себе уко­лоть Джиллиан, которая старалась скрыть свой нормальный дублинский выговор и корчила из себя аристократку.

– Ханна, не будете ли вы так добры и не зайдете ли ко мне в кабинет, – сказал Джеймс, проходя мимо. – Нам нужно поговорить о наших сотрудниках.

У Джиллиан подкосились ноги, она упала на стул, а Хан­на направилась в кабинет к боссу.

– В чем дело, Ханна? – спросил он, усаживаясь за стол. Ханна села напротив, радуясь, что сумела наладить такие отношения с боссом, которые позволяют ей быть с ним вполне откровенной.

– Джиллиан меня терпеть не может, – вздохнула она. – Сегодня утром она разозлилась на Керри и хотела, чтобы все ее поддержали. Вот и начала мне все рассказывать, как только я вошла. Когда же я сказала, что Керри все сделала пра­вильно, она на меня набросилась, позволила себе личные ос­корбления…

– Это я слышал, – сухо сказал он. – Мне все ясно. Слава богу, вся эта сцена не развернулась в присутствии кли­ента. Джиллиан глупа и ленива, сегодня она поступила не­правильно, но и ты не должна была превращать это в публич­ную ссору. Это непрофессионально и, – он взглянул на нее, – совсем на тебя не похоже.

Ханна тяжело вздохнула.

– Это, разумеется, не оправдание, но вчера возникла одна личная проблема… Мне очень стыдно. Вряд ли было ра­зумно орать на Джиллиан в присутствии стольких зрителей.

– Ну что, уволить ее? – спросил Дэвид. – Она это давно заслужила. Работает, в лучшем случае, посредственно, а ведет себя так, будто она здесь хозяйка.

– Нет, – решительно сказала Ханна. – Не хочу брать это на свою совесть. С Джиллиан будет все в порядке, если она перестанет считать, что к ней несправедливы, и займется делом. Вся беда в том, что ей всюду мерещатся заговоры про­тив нее, и недостатков своих она не видит. Мне кажется, она уверена, что давно бы уже руководила империей Билла Гейт­са, если бы всякие плохие люди не совали ей палки в колеса.

– Ладно, дадим ей еще шанс, – согласился Дэвид. – Пусть тебя благодарит. Хотя если я ей скажу, что ты за нее заступилась, она ни за что не поверит. И пожалуйста, Ханна, больше никаких безобразных сцен в конторе. А если она снова взбрыкнет, я хочу об этом знать. Мы тут не занимаемся благотворительностью. Теперь, когда мистер Дуайер ушел на пенсию, она работает на меня, и, если она снова как-то отли­чится, я ее уволю. Правильно?

– Правильно, – согласилась Ханна.

– Я попрошу Сашу, чтобы она ее пригласила, – добавил он и немного помолчал. – Если у тебя есть какие-то пробле­мы и я мог бы помочь, не стесняйся, обращайся.

– Спасибо. – Ханна встала, собираясь уйти.

– Я слышал, мой старый приятель мистер Андретти сно­ва в городе, – осторожно сказал Дэвид, вглядываясь в ее лицо. – Будь осторожна. Я не хочу, чтобы он причинил боль самой талантливой моей служащей.

– Все уже неважно, Дэвид, – мрачно сказала Ханна. – Между нами все кончено.

– Вот как.

Интересно, ей это показалось или глаза Дэвида в самом деле радостно блеснули?

– Как насчет пойти вместе на ленч, чтобы утолить твои печали? – весело предложил он.

Ханна хотела было отказаться, но потом передумала. Кто знает, когда ее еще пригласит на ленч привлекательный муж­чина, даже если он ее босс и делает это из жалости?

– Почему бы и нет? – с трудом улыбнулась она. Выйдя, Ханна столкнулась по дороге с Джиллиан, по­смотревшей на нее злобным взглядом. Ханна проигнориро­вала ее и прошла к своему столу.

Уж что там сказал ей Дэвид за двадцать минут, которые она пробыла в его кабинете, но вышла Джилиан оттуда крас­ная, подавленная и молчаливая. Ханна взглянула на нее и вдруг поняла, что ей, по сути, глубоко плевать на Джиллиан и ее настроения. У нее своих проблем хватает.

Но Джиллиан сама подошла к ней.

– Мистер Джеймс сказал, что, я должна извиниться перед тобой за свои слова, – заикаясь, произнесла она. – Я была не права, это больше не повторится, обещаю.

– Хорошо, Джиллиан. Я тоже наговорила лишнего, так что и ты меня прости.

Выполнив указание начальства, Джиллиан села на свое место. Ханна вздохнула. Теперь у нее есть непримиримый враг.

Она почти забыла, что собралась обедать вместе с Дэви­дом Джеймсом, и вздрогнула, когда он остановился перед ее столом.

– У тебя есть более интересное предложение насчет обеда? – спросил он, поблескивая глазами.

Ханна рассмеялась.

– Нет, – ответила она. – Через минуту буду готова.

Они зашли в маленький ресторанчик за углом и заказали суп, сандвичи и по бокалу вина каждому. Дэвид с жадностью набросился на свой сандвич с курицей и успел съесть поло­вину, пока Ханна жевала лишь первый кусок.

– Очень есть хочу, – извинился он. – Я рано поднялся, нужно было съездить по делам, и не успел позавтракать.

– А мне что-то совсем не хочется есть, – вздохнула Ханна.

– Надеюсь, ты потеряла аппетит не из-за Феликса? – пошутил Дэвид, глядя ей прямо в глаза.

Ханна первая отвела взгляд.

– Прости, я не собирался лезть не в свое дело, – мягко сказал он.

Дэвид положил свою большую руку на ее запястье и слег­ка сжал. Ханне было приятно его прикосновение. Ей этого не хватало – Феликс при всей своей чувственности никогда не был с ней ласковым. Он давал себе волю в постели, а лег­кие касания, поцелуи мимоходом были не в его репертуаре. Ей нравилось чувствовать тяжелую руку Дэвида на своей, вот только он ее быстро убрал, откашлялся и отпил глоток вина.

– Не хотел тебя расстраивать, извини. Ханна с трудом улыбнулась.

Внезапно к их столику бросилась какая-то женщина.

– Дэвид Джеймс! – с восторгом воскликнула она. Женщине было примерно столько же лет, сколько Ханне, но прическа у нее была более модной, и шмотки значительно дороже.

– Рад тебя видеть, Роберта, – сказал Дэвид, галантно поднимаясь с места, чтобы пожать руку женщине. Но это не входило в ее планы – она бросилась ему на шею. Ханна с ин­тересом наблюдала за ними.

– Ты ужасный человек, Дэвид Джеймс! – щебетала Ро­берта. – Я пригласила тебя к себе на рождественскую вече­ринку, а ты не пришел. Все мои одинокие подруги были в трауре, потому что я наговорила им, что нашла великолепно­го холостяка. А ты так и не появился, негодник.

Женщина явно с ним флиртовала, и Ханна неожиданно смутилась. Ей еще не приходилось видеть Дэвида Джеймса в такой ситуации. Нет, она понимала, что он очень привлека­телен. Многим нравятся такие крупные, солидные мужчины с грубоватыми лицами и морщинками вокруг глаз. Дэвида нельзя было не заметить; он был из числа тех, вокруг кого все ходили на цыпочках, от официантов до менеджеров. Он был всегда спокоен и со всеми обращался одинаково. Всегда дер­жал себя в руках, все видел и ничего не забывал. Но она ни­когда не представляла его в романтичном ключе. Зато Робер­та явно имела другое мнение, и Ханна начала раздражаться.

– Мы снова собираемся продавать дом, – печально го­ворила Роберта. – Может быть, как-нибудь зайдешь к нам?

«Если этот дом похож на тебя, лапочка, – подумала Ханна, – то он дешевка. Так вешаться на шею мужику! Что, если у меня роман с Дэвидом, а эта корова флиртует с ним, как изголодавшаяся по сексу нимфоманка?» Она выпрями­лась и снова принялась за сандвич, не обращая внимания на Роберту.

Когда Дэвиду наконец удалось оторвать цепкие лапки Роберты от своего рукава, он устало сел и тяжело вздохнул.

– Очень настырная, – прошептал он.

– Не твой тип? – с безразличным видом спросила Ханна, сама удивившись, что на самом деле это ей не безраз­лично.

– Ты угадала, – вздохнул Дэвид. – Я год назад продал ее дом, и с той поры она не оставляет меня в покое. Я думал, вот не приду на рождественскую вечеринку – и она все пой­мет. ан нет.

– Разве тебе не интересно познакомиться с ее очарова­тельными одинокими подругами? – капризно спросила Ханна.

Дэвид поднял голову от сандвича.

– Они мне не интересны, – сказал он, сделав ударение на слове «они». Их взгляды встретились, и Ханна неожидан­но почувствовала в его глазах теплоту, которой не замечала раньше.

Тут до нее наконец дошло. Она по-настоящему нравится Дэвиду! Как вышло, что она этого не замечала? Ведь Дот ей об этом говорила, но она тогда не восприняла ее слова всерьез…

Чтобы скрыть свое смятение, она принялась за суп. Увы, суп попал не в то горло, и она закашлялась.

Дэвид вскочил и начал шлепать ее по спине ладонью. – Ты в порядке? – с беспокойством спросил он.

– Да, – с трудом выговорила Ханна, кашляя в салфетку. Из глаз текли слезы. Она вытерла их и пожалела, что не может придумать, что сказать, чтобы как-то разрядить обста­новку. Но оказалось, что в этом нет нужды. Будто поняв, что привел ее в смятение своим неожиданным заявлением, Дэ­вид сел и принялся доедать сандвич.

– Дом у Роберты был замечательный. Настоящий заго­родный особняк. Они вложили в него уйму денег, – заметил он спокойно, как будто они только что обсуждали деловые, а не романтические вопросы.

Ханна уже давно стала экспертом в искусстве избегать неудобных тем. Опыта у нее было предостаточно – сначала, когда все спрашивали ее о Гарри, а потом о Феликсе.

– В самом деле? – спросила она с энтузиазмом, как будто ей было не все равно, в каком доме жила эта тошно­творная Роберта. – И за сколько же он ушел?

Минут пятнадцать они говорили о делах, потом Ханна оказала, что ей пора возвращаться в контору.

– Мне тоже, – поддержал ее Дэвид.

Когда они подошли в конторе, он легонько коснулся ее руки.

– Давай когда-нибудь по-настоящему пообедаем, – предложил он. – По полной программе, не просто бутер­брод.

– Давай, – согласилась Ханна. Через неделю-другую она окончательно придет в себя и сможет пообедать с мужчиной, которому нравится. А пока ей хочется оплакивать мужчину, которому она не нравится.

Подъехав к дому, Ханна почувствовала, что страшно ус­тала. Сказывалось утреннее похмелье, большой объем рабо­ты и присутствие рядом Джиллиан с мрачной физиономией. Кроме того, весь день она заставляла себя не думать о Фе­никсе, что было нелегко.

Ей удалось найти место для парковки рядом с домом, так что на этот раз не пришлось идти несколько кварталов. Было холодно даже для января, она поплотнее запахнула свое красное шерстяное пальто, входя в калитку, – и останови­лась. Казалось, кто-то перенес в их садик целую цветочную лавку. По меньшей мере, пятнадцать букетов: огромные ли­лии, розы разных оттенков, другие цветы… А посреди всего этого великолепия сидел Феликс, притулившись на крылечке и дрожа от холода в своей кожаной куртке и джинсах.

– Не хотел вваливаться в. контору, вот и ждал тебя здесь, – сказал он, стуча зубами.

– Бедняжка ты мой, – машинально воскликнула Ханна, кидаясь к нему. – Ты совсем замерз. Неужели ты принес все эти цветы?

Он кивнул.

– Хотел показать, как сильно тебя люблю. Я ведь знаю, что ты обожаешь цветы. Не знал, какие выбрать, вот и купил псе подряд.

– Ты здесь давно?

– Всего с полчаса. Я же знал, что ты скоро придешь домой. Я могу войти?

Пока он сидел с чашкой кофе, сдобренным виски, и ото­гревался, Ханна внесла цветы в квартиру, смущенно погля­дывая на изумленных соседей. Когда букеты (их оказалось двадцать) были водворены в квартиру (большая часть оказа­лась в ванной комнате, так как у Ханны не имелось такого количества ваз), она села рядом с Феликсом на диван.

– Не ожидала снова тебя увидеть, – мягко сказала она. Было трудно сердиться на человека, который только что подарил тебе двадцать букетов цветов и о котором к тому же целый день думала.

– Я хотел доказать тебе; что я вполне серьезен, Ханна, – сказал Феликс, беря ее за руки и обращая на нее всю притя­гательную мощь своих красивых глаз. – Я так по тебе ску­чал… Ты мне нужна, ты должна это понять!

– Я знаю, – ответила она, закусив губу, чтобы не запла­кать. – Я тоже скучала Феликс. Просто я не могу тебе по­зволить еще раз меня обидеть…

Он поцеловал ее, и ей показалось, будто она вернулась домой после долгих лет на чужбине. Поцелуй был нежным, ласковым и любящим, совсем непохожим на те страстные поцелуи, которыми они обменивались в постели. Ханна за­крыла глаза, испытывая великолепное чувство умиротворе­ния.

Затем к ее пальцу прикоснулось что-то холодное. Она от­крыла глаза и увидела, что Феликс надевает ей на безымян­ный палец золотое кольцо с бриллиантом.

– Ты ведь выйдешь за меня замуж, Ханна? – спросил он. – Скажи, что выйдешь!

Этого Ханна ожидала меньше всего. Она не могла отвес­ти глаз от обручального кольца. У нее никогда не было ниче­го подобного.

– Какое красивое… – прошептала она. И действительно, кольцо великолепно смотрелось на ее изящной руке.

– Так как? – спросил Феликс.

Лицо Ханны просияло, карие глаза засверкали, как будто господь посыпал их звездной пылью, и она произнесла:

– Да!

На этот раз поцелуй был страстным, но Ханна прервала его, чтобы предупредить Феликса насчет того, что она сдела­ет с ним, если он снова оставит ее.

– Я не собираюсь проходить через это еще раз! Ты меня слышишь? – громко спросила она.

– Конечно, дорогая, – пробормотал он, расстегивая пу­говицы на ее блузке.

– Я серьезно, Феликс. Если ты еще раз позволишь себе сбежать – все, конец! Как бы я тебя ни любила, я не позволю тебе испортить мне жизнь.

Ни за что, дорогая! – торжественно провозгласил он. – Никогда. Я обещаю, что никогда больше не причиню тебе Поль. Я слишком тебя люблю. Давай покажу, как сильно.

Через несколько часов, насытившись сексом и плотно поужинав, Ханна лежала, тесно прижавшись к Феликсу, и наслаждалась ощущением .его тела рядом с собой. Только вчера квартира казалась ей голой и сиротливой. Теперь это был дом – теплый, радостный и уютный. Она подвинулась еще ближе к спящему Феликсу. Подумать только, они по­молвлены!

Ей не терпелось поскорее все рассказать девочкам. Лиони и Эмма будут в восторге. Конечно, кое-какие вопросы еще предстоит решить. Например, где они будут жить. Она знала, что Феликс в основном работает в Англии, но послед­нее время все чаще его приглашают в сериалы в Ирландию. А это означало, что они могут жить здесь. Если необходимо, он всегда сможет куда-то ездить. Ирландия – настоящая Мекка для иностранных актеров и музыкантов, он будет чувствовать себя здесь, как дома. Ему понравится.

На мгновение она с сожалением вспомнила Дэвида Джеймса. Приятный человек и даже сексуальный, если поду­мать. В него легко влюбиться, и он явно неравнодушен к ней. Но разве его можно сравнить со страстным красавцем Фе­ликсом? Феликса Андретти вообще ни с кем нельзя срав­нить. И он принадлежит ей.

«Цветы такие красивые… – сонно подумала Ханна, умудрившись забыть, как мечтала хотя бы об одном букете в свой день рождения неделю назад. – Но ведь Феликс не знал, – тут же оправдала она его. – На будущий год все будет иначе…»

Лиони положила трубку. Ханна не отвечала, хотя она звонила уже пятый раз с семи часов, и Лиони начала беспо­коиться. Обычно самая большая оптимистка среди них, Ханна показалась ей раздавленной своей неудачной любо­вью – вернее, отсутствием оной. «Такая же раба любви, как и мы все!» – мрачно подумала Лиони. Интересно, а мужчины так же мучаются из-за любви, как и женщины? Наверное нет. Они не станут тратить драгоценное время на терзания по поводу отсутствия партнерши или беспокоиться, что боль­шой размер ноги может отпугнуть кого-то.

Последний вопрос стал с некоторых пор камнем пре­ткновения для Лиони. Ей хотелось купить модные выходные туфли, но в процессе беготни по магазинам выяснилось, что таковых девятого размера не существует.

Раньше ее этот вопрос не волновал. Она вообще была крупной женщиной, а это означало большие ноги. Но рань­ше она покупала туфли только на низком каблуке, и никаких проблем не возникало. Однако общение с роскошной публи­кой в Вайле все изменило. Там все женщины, независимо от роста и габаритов, старались одеваться модно. Вот и Лиони решила, что ей тоже не стоит прятать свои размеры за бала­хонистыми одежками и сапогами на низком каблуке. Отныне она будет одеваться элегантно, ходить в парикмахерскую, а не красить волосы самостоятельно, надев резиновые пер­чатки, чтобы окончательно не загубить руки, и носить туфли на высоких каблуках! Хотя такие туфли больше седьмого раз­мера ей не попадались. Дальше шла лишь старушечья обувка.

– Не желает мадам посмотреть вот эту модель? – спро­сил продавец в последнем магазине, держа в руке пару сандалий, в которых только на Гималаи взбираться.

«Он будет очень рад, если мадам еще к тому же купит теплые панталоны, утепленные рейтузы и цветастый перед­ник, – проворчала про себя Лиони. – Черт побери, мне же сорок три, а не восемьдесят!»

Она вышла из магазина с парой уличных туфель, которые выглядели как любая другая пара уличных туфель в ее гарде­робе – простые, черные, не способные возбудить ни одного мужика. К тому же они были слегка тесноваты, но она соби­ралась их растянуть.

Лиони вздохнула и в очередной раз набрала номер Хан­ны. Никакого ответа.

– Мам, ты уже слезла с телефона? Я хочу позвонить Сюзи! – прокричала Мел.

– Да, – ответила Лиони и отправилась на кухню гото­вить ужин.

Она нарезала уже почти всю курицу, когда из колледжа явился Дэнни, явно в плохом настроении. Лиони пришла к такому выводу, потому что обычно они с Мел начинали ругаться минут через десять, сегодня же скандал начался сразу, как только он появился в дверях.

– Ты не можешь одновременно говорить по телефону и смотреть телевизор! – орал Дэнни. – Я хочу смотреть «Звездный путь», а не это дерьмовое мыло!

– Пошел к черту, свинья! – прошипела Мел.

– Сама