Book: Золотой плен



Золотой плен

Патриция Кемден

Золотой плен

Родителям и мужу, коими благословил меня Господь


Письменное ремесло способствует одиночеству. Сидишь целыми днями, уставясь в экран компьютера, и обливаешься слезами над своим вымыслом. Мне еще повезло – у меня есть родные, друзья, коллеги, они помогают мне жить и писать.

Мой неизменный эталон – три талантливые романистки: Диана Даноуэй, Пола Деметр Риге, Барбара Фейт. Их дружеские советы, поддержка, критика и похвала не раз выручали меня в работе над этой книгой, и я очень надеюсь на них в дальнейшем.

Бесконечно признательна профессору вокала и музыковеду, магистру гуманитарных наук (университет Сан-Диего) Саре Флеминг за консультации, касающиеся музыки той эпохи, в которой происходят описываемые в романе события.

А, кроме того, я в большом долгу перед литературным агентом Нэнси Пост, что несказанно облегчила мне жизнь, и перед моим издателем Эллен Эдвардс, с таким участием отнесшейся к моему творчеству.

Глава I

Лето 1708 года

Замок Сен-Бенуа, Фландрия

Катье де Сен-Бенуа, вдова убитого на войне рыцаря, вышла из кухни на веранду и стряхнула муку с передника. Нынче она встала до света, чтоб замесить хлебы на неделю, и теперь, вынув их из печи, чувствовала себя совсем разбитой. После гибели Филиппа у нее каждый су был на счету, но тяжелую работу по дому она даже полюбила. Это был единственный способ рассеять гнетущую тревогу за сына, которая не покидала ее даже во сне.

Прислонясь к невысокому каменному парапету, Катье окинула рассеянным взглядом окрестные поля овса и льна, похожие на волнующееся под ветром море. Вдалеке посверкивала серебристая зелень березовой рощи; в полуденном воздухе плыл аромат свежеиспеченного хлеба. Она глубоко вздохнула, стараясь справиться с вновь накатившей тревогой.

С лужайки, отделяющей сад от огорода, к ней прилетел звонкий детский смех, и сразу улыбка разгладила усталые черты тонкого лица, зажгла огонь в серых глазах. Теперь лето в самом разгаре, но не заметишь, как новый год наступит и шестилетний Петер отправится к дядюшке, маркграфу Геспер-Обскому, дабы воспитываться согласно своему званию.

Когда два года назад муж пал в сражении при Рамиле, Катье ожидала, что семья позаботится – пусть не о ней, но хотя бы о сыне и наследнике Филиппа. Однако от родных покойного не было ни слуху ни духу, как будто они знать не знали о ее существовании.

Она засыпала маркграфа письмами, в которых требовала, чтобы он признал племянника и назначил ему содержание. То, что Филипп был четвертым сыном, не дает его родне права отказывать Петеру даже в ничтожной малости. В конце концов, она добилась своего: прискакал гонец в ливрее, презрительно оглядел ее с ног до головы и вручил запоздалое приглашение.

Улыбка померкла на губах молодой женщины. Добиться-то добилась, а как теперь скрыть тайный Недуг сына? Тревога в душе уступила место леденящему страху. Если маркграф проведает о болезни, то непременно объявит Петера слабоумным, лишит его титула, земель и на всю жизнь сошлет в какой-нибудь отдаленный монастырь.

Перед глазами всплыли видения из самых черных снов: ее золотоволосое сокровище бьется на скользком полу и хватает ртом воздух.

– Нет, – прошептала Катье, – никто не должен знать о падучей. Никто!

Сестра каждые три месяца присылает ей лекарство, изготовленное домашним астрологом, – благодаря этому приступы совсем прекратились. Если оно и впредь будет поступать, то маркграф никогда ничего не узнает, и сын ее получит причитающуюся ему долю наследства.

Из двери кухни донесся голос старой служанки, и Катье на миг сбросила с плеч бремя забот. Милая, добрая Грета – кроме нее да мужа ее, Мартена, никого из прислуги в замке не осталось.

– Вам письмо от вашей сестры, мадам Д'Ажене, – пробубнила служанка.

Лиз, я знала, что ты не забудешь обо мне! Всего на неделю позже срока!

Катье поспешно одернула выцветшее желтое платье, заправила выбившуюся белокурую прядь под полотняный чепчик, вскинула головку и в мгновение ока превратилась из почти крестьянки в настоящую владелицу замка.

– Слушаю вас, – надменно произнесла она, заметив, что коренастый лакей в ливрее дома Д'Ажене бегло покосился на ее перепачканные мукой руки.

Полным достоинства взглядом она ответила на промелькнувшую в его глазах насмешку. Он теребил в руках письмо, точно не знал, что с ним делать. Катье вдруг охватило дурное предчувствие. Где же коробочка с лекарством?

– Мне велено вручить письмо лично мадам Катрин де Сен-Бенуа, – проговорил посыльный, не сочтя нужным даже поклониться.

Она поджала губы.

– Меня зовут Катье де Сен-Бенуа, и моей сестре это хорошо известно. – (Как же она ненавидела французские имена!)

Получив такой решительный отпор, лакей запоздало сгорбил плечи в неглубоком поклоне и подал ей письмо.

– Прошу прощения, мадам. Я только исполняю то, что приказано.

– Не сомневаюсь, – ледяным тоном проговорила она.

Пальцы дрожали от нетерпения – так и хочется выхватить письмо, – но она овладела собой и с медлительной грацией протянула руку за сложенным втрое запечатанным листком. Затем отошла к перилам и разломила красную печать. Взглянула на дату и возмущенно обернулась к посыльному:

– Письмо написано месяц назад! От замка Д'Ажене сюда можно доскакать за неделю.

Посыльный пожал плечами.

– Война, мадам. Дороги нынче трудные.

– Во Фландрии всегда война, однако прежде слуги так не задерживались.

Вновь повернувшись к нему спиной, Катье пробежала глазами письмо, чувствуя, как страх узлом сдавливает внутренности. Нет!Лиз, ты не можешь сотворить такое с моим сыном! Она стала перечитывать письмо, на сей раз медленно.

Дорогая моя сестра! (Обычное начало и единственное изъявление родственных чувств, какое позволяет себе Лиз.)

С лекарством для маленького Пьера вышла небольшаязаминка. Онцелус заупрямился и объявил мужу, что он мало ему платит. Моего старого Константина чуть удар не хватил. Ты не поверишь, глаза полезли на лоб, стал хрипеть: «Еще золота! Да зачем астрологу столько золота? Немного бумаги, чернил, несколько астролябий и книг– чего ему еще ? Но Онцелус и бровью не повел, даже пригрозил оставить нас!

Кстати, он говорит, что подсвечник, который ты прислала в прошлый раз, не чистого серебра, и просит те золотые часы с эмалью– помнишь, они были с тобой в последний приезд? Те самые, что подарила тебе татап, когда ты была совсем крошка и вечно плакала при виде нашего отчима. Пришли их с моим лакеем. Тогда Онцелус быстро изготовит лекарство для маленького Пьера.

Ты не беспокойся, я его не отпущу. Надо быть дурой, чтоб отпустить такого мужчину. Ему всего двадцать пять– в самом расцвете сил, – а его черные глаза повергают меня в дрожь! Хорошо бы мой старый муж поскорее сгинул! Ей-Богу, Катье, не могу больше выносить немощные объятия Константина, когда рядом Онцелус. Я просто схожу по нему с ума...

Катье перестала читать; листок слабо шелестел в ее одеревенелых пальцах. Онцелус отказывается делать лекарство, пока она еще не заплатит! О небо, что же делать? Кроме часов, у нее ничего нет.

С трудом держась на ногах, она прислонилась к низкому каменному парапету. За все время у Петера был только один припадок – когда они ездили в гости к Лиз. Лекарство Онцелуса предотвращает приступы, а раз так, она ничего не пожалеет. Ее сын будет пользоваться всеми благами, какие причитаются ему по праву рождения.

Катье снова подошла к посыльному и отчеканила:

– Обождите здесь. Я принесу все, что нужно.

Спрятавшись в березняке, полковник Бекет лорд Торн в подзорную трубу разглядывал фигуры на веранде дома Сен-Бенуа. Длинное тело заворочалось под покровом и прелых листьев, и местами сквозь них стала видна темно-синяя ткань мундира голландской армии. Верный вороной Ахерон стоял неподалеку, то и дело всхрапывая, но эти звуки вполне привычны для сельской местности.

Лежать очень неудобно. Камзол тесен в плечах, но ничего не поделаешь: здесь в алой английской форме трудно остаться незамеченным.

Синие глаза неотступно следили за женщиной, отмечая, что она явно рассержена на бесцеремонного слугу. Бекет четко видел ее профиль. Вот она резко взмахнула рукой, и ленты на рукаве повторили движение.

Судя по золотистым локонам, выбившимся из-под чепчика, и белизне налитой груди, красавица скорее фламандка, нежели француженка. А гордая поступь с не меньшей ясностью говорит о том, что в жилах этой фламандки течет горячая кровь. Ему показалось, что она держит что-то в руках, впрочем, он мог и ошибиться.

– Такая же ведьма, как твоя вероломная сестра, – пробормотал Бекет, прислоняясь спиной к белоствольной березе и сосредоточенно рассматривая лицо женщины. Затем с громким щелчком сложил трубу, и возле рта обозначились упрямые складки. – Но меня тебе не провести. Ты мне все скажешь как миленькая.

Катье прошла с веранды на кухню, оттуда в переднюю, к широкой лестнице, ведущей на второй этаж. Удостоверившись в том, что Грета и Мартен не смотрят ей вслед, она приподняла подол и спрятала письмо в карман нижней юбки. Потом надо будет его сжечь – в интересах Петера.

Каблуки ее башмаков дробно стучали по ступенькам красного дерева, и с каждым шагом она вспоминала ковер из Туркестана, некогда устилавший эту лестницу. Минувшей зимой пришлось его продать – не на что было купить дров.

После смерти Филиппа она узнала, что муж не имел собственного дохода, а только содержание, назначенное родными, которые перестали высылать деньги, получив известие о его гибели. Ну и Бог с ними! Пока она худо-бедно сводит концы с концами, а когда Петер отправится...

Ужасающий грохот прервал ее невеселые размышления.

– Грета! – Она. опрометью бросилась по лестнице. На нижней ступеньке остановилась, и крик замер у нее в горле.

Дубовая входная дверь с треском распахнулась, и в переднюю вломились трое французских пехотинцев. Не обращая внимания на хозяйку, они начали крушить мебель и рыться в шкафах.

– Стойте! Что вы делаете?! – не веря своим глазам, воскликнула Катье.

В проеме двери появился изысканно одетый офицер; длинные тугие локоны его парика спускались на ярко-голубой мундир. Француз обвел глазами переднюю, потом задержал равнодушный взгляд на Катье. Она подлетела к нему:

– Что это? Прекратите сейчас же!

Солдаты уже перешли в кухню, и оттуда доносился звон посуды, разбивающейся о каменные плиты пола. Один солдат стал подниматься по лестнице, Катье хотела ему помешать, но была отброшена к перилам.

Женщина снова рванулась к офицеру.

– Кто вы такой? Почему не остановите их? Они же переломают мне всю мебель!

Тот улыбнулся как истинный придворный щеголь.

– О мадам, ваша мебель меня не интересует.

– А что вас интересует? Зачем вы здесь? Разве не вы приказали своим людям устроить этот погром?

Он небрежно махнул рукой солдатам.

– Ну уж и погром. Всего-то два-три стула.

– Два-три стула?! Да вы меня ни с чем оставите!

Офицера явно забавляла ее сбивчивая французская речь с выраженным фламандским акцентом. Катье вонзила ногти в ладони. Не драться же мне с ними, – уговаривала она себя, – вон их сколько, и у всех шпаги! Темные глазки сверлили ее точно буравчики.

– Мы выполняем свой долг – ищем вашу сестру.

Он прошагал на кухню.

– Мою сестру?! – Такого Катье не ожидала. Опомнившись, она кинулась за ним. – Но что вам нужно от Лиз? И почему вы ищете ее здесь?

На кухне царил полный кавардак: весь пол засыпан осколками посуды, по золотистой корочке свежеиспеченного хлеба прошлись солдатские башмаки. Катье выглянула в открытую дверь на веранду, но не увидела там ни Греты, ни сестриного посыльного.

– Где мадам Д'Ажене? – обратился к ней офицер.

– Кто вы такой? – сдавленным голосом спросила Катье.

Француз слегка поклонился.

– Позвольте представиться, граф де Рулон.

Он противно растягивал слова и все время охорашивался – то одернет камзол, то поправит кружевные манжеты. Один из солдат захлопнул дверь, перекрыв доступ солнечному свету, и на скуластое лицо графа легла тень.

– Что вам нужно от Лиз? – повторила Катье. (Это имя она помнила из писем сестры: когда-то граф де Рулон был ее любовником.)

Солдат вывалил на стол ложки и вилки из ящика, затем подхватил под мышку корзину с тремя дикими кроликами (их изловил Мартен, тем самым обеспечив семье недельное пропитание).

Катье хотела помешать ему, но мужская рука – грубо отстранила ее.

– Велика важность – три кролика! – усмехнулся граф. Она резким движением сбросила его руку.

– По вашей, милости нам придется, голодать.

– А вы строптивы, мадам. Жаль, что ваш покойный муж не успел вышибить из вас это фламандское упрямство.

– Так вы знаете, кто я? – Катье стиснула зубы; страх начал уступать место гневу. – Знаете и все-таки...

Невежа, презренный негодяй! .И как Лиз не погнушалась лечь с таким в постель!

Французские офицеры! Даже при жизни Филиппа Катье глубоко презирала этих пустоголовых аристократов. Напомаженные парики, кружевные манжеты – им бы в Версале по паркету шаркать, а не брать неприятельские редуты!

На кухне появился еще один офицер, кивнул графу, а ее будто и не заметил. На нем был светлый парик, а ткань мундира погрубее, чем у Рулона. Видно, младше по чину, решила Катье, Граф вопросительно приподнял бровь, на что второй офицер помотал головой.

Катье спрятала сжатые кулаки в сборках юбки.

– Хорошо же ваш король платит семьям тех, кто отдал за него жизнь! – язвительно бросила она.

Ноздри графа гневно раздулись, он смерил ее холодным взглядом.

– Будет вам плакаться. Брат вашего мужа, маркграф Геспер-Обский владеет половиной земель в Южных Арденнах. То-то ему было бы приятно узнать, что вы тут нюни распускаете, словно чумазая крестьянка!

Катье задохнулась от негодования. Да, этот подлец прекрасно понимает, что семья Филиппа относится к ней именно как к чумазой фламандской крестьянке, – недаром так злобно блестят его глазки.

Ну нет, граф, – подумала она, – не надейтесь, что вам удастся водить меня на цепочке, как медведя в базарный день!

С полыхающими очами она шагнула к Рулону, и неизвестно, что было бы, не вмешайся второй офицер:

– Господин граф, мы не можем найти женщину. Катье порывисто обернулась к нему.

– Еще бы! Как вы ее найдете, когда ее здесь нет? Едва ли она смогла бы спрятаться под стулом или в ящике буфета.

В ответ на подобную дерзость француз положил руку на эфес шпаги и в упор посмотрел на владелицу замка.

– Так где же она? – снова спросил граф де Рулон, с трудом сдерживая бешенство.

– Если ее нет в замке Д'Ажене, тогда не знаю. Почему бы вам не спросить ее мужа?

Второй офицер хмыкнул.

– Вы, видно, не слышали, мадам, что ваша сестра обошлась со своим супругом... хм... весьма решительно.

Катье переводила настороженный взгляд с одного незваного гостя на другого. Лиз, Лиз, что ты опять натворила ?

– По-вашему, у меня нет других дел, кроме как собирать сплетни по всей округе?

– Весьма решительно, – ухмыляясь, повторил француз. – Старый доблестный шевалье Д'Ажене был найден слугами раздетым донага, привязанным к постели и с кляпом во рту...

– Довольно! – рявкнул граф де Рулон; его правое веко непроизвольно подергивалось. – Обойдемся без ненужных подробностей. Ваша сестра бежала с астрологом своего мужа. Где она, мадам? Мы должны ее найти!

– Кто это – мы? Французы?

Не в силах устоять на месте, Катье начала расхаживать взад-вперед по каменному полу. Внезапно задержалась у окна, привлеченная новым зрелищем, и тут же стремительно выбежала на веранду. По залитому солнцем полю двигались шеренги солдат. Пальцы ее опять невольно сжались в кулаки: даже отсюда чувствуется запах растоптанного зерна. Так, пожалуй, они зимой без хлеба останутся!

– Где ваша сестра? – прошипел сзади граф.

Катье уже открыла рот, чтоб дать ему еще одну отповедь, но забыла обо всем, услышав детский крик, доносившийся с лужайки.

– Петер!

Она сбежала по ступенькам, завернула за угол и увидела, как сын бьется в руках мужланистого солдата, а другой солдат держит под уздцы маленькую черную лошадку.

Мальчик тянулся ручонками к своей любимице.

– Тока! Тока! Нет, не надо! Тока!

– Пусти его! – завопила Катье и кинулась к солдату, но чья-то рука снова удержала ее.

– Что ж вы за звери такие? Зачем вам пони в вашей грязной войне? – выкрикнула она, вырываясь. – Эту лошадку ему подарил мой покойный муж! Мало того, что ребенок лишился отца, так вашему слюнявому королю надо отобрать у него последнее!

Из глаз Рулона выплеснулась волна ненависти.

– Попридержите язык, мадам, а то как бы ваш сын и матери не лишился.

Бекет Торн взглянул на солнце. Полдень только что миновал, значит, в запасе у него час, от силы полтора. Он снова понаблюдал в трубу за людьми на веранде и не мог не восхититься дерзостью этой золотоволосой женщины. У графа де Рулона был такой беззаботный вид, когда он подъезжал к замку, а теперь мадам де Сен-Бенуа явно довела его до белого каления. Ай-ай-ай, какая неприятность!усмехнулся он про себя. Француз привык, что все падают перед ним ниц, и вдруг такой пассаж!



С торжествующей усмешкой Бекет проследил взглядом за французскими войсками. Топают себе по колосящимся полям и не подозревают, какой сюрприз ждет их за гребнем холма.

Англичанин расправил плечи, так что треснули швы камзола, в душе проклиная низкорослых голландцев. Ветки вонзились ему в бок, и он осторожно отодвинулся, чтобы не разрушить маскировку. Затем снова приник глазом к трубе, разглядывая пылающее гневом лицо вдовы. Ничего не скажешь, хороша! Жаль, что таким красавицам нельзя доверять...

Скоро здесь грянет бой, и полковник Бекет, командующий отрядом армии герцога Мальборо, поведет его против отборной конницы французского короля.

– Но прежде чем ударят пушки, я узнаю, где скрывается твоя сестра, – В голосе его зазвенела сталь. – Вот увидишь, я не стану терять с тобой время!

Будь он проклят, если не вырвет у фламандки сведений о Лиз Д'Ажене и турке, скрывающемся под именем астролога Онцелуса. Когда Бекет встретился с ним, он носил другое имя...

Сжав в кулак руку в черной перчатке, он занес ее для удара по воображаемому врагу; кружевной манжет соскользнул, обнажив множество шрамов на запястье. Имя этой турецкой собаки, этой подлой душонки – Эль-Мюзир!

Четыре года продержал его турок в плену, и он оттого только не отдал Богу душу во время адских пыток, что не мог умереть, не отомстив тому, кто осмелился называть себя его господином. Бекет стиснул челюсти и едва слышно процедил сквозь зубы: Huradam, holeolmiyan! Я человек, а не раб!слова, затверженные как заклинание в страшные годы неволи.

Бекет тряхнул головой, разгоняя кровавый туман, застивший глаза. Как бы там ни было, он не должен давать волю ярости, если хочет одолеть такого коварного, изворотливого и безжалостного врага.

Немало храбрецов уже сложили головы в погоне за этим зверем и его наложницей. Бекета провести ему будет трудно, а разжалобить – тем более. По крайней мере, теперь он знает, под какой личиной прячется турецкий дьявол, так что пусть не ждет пощады.

А Лиз Д'Ажене, видно, меняет опасных любовников, как другие женщины меняют платья. Бекет прищурился, пытаясь без помощи трубы разглядеть хрупкую золотистую фигурку вдалеке. Небось и эта убьет и не поморщится, по примеру своей сестры.

Всадник в мундире французской армии во весь опор мчался к замку. Рука англичанина вновь потянулась к подзорной трубе. Запыхавшийся гонец резко осадил лошадь, отчего та взвилась на дыбы и чуть не сбросила его. Едва соскочив с седла, он упал на колени перед Рулоном и подал ему свиток.

Граф развернул, прочел и наотмашь ударил гонца по лицу тыльной стороной ладони. Тот поднялся, утирая кровь, хлынувшую из носа. Каким же трусом надо быть, чтоб вымещать злобу на посыльном! Как будто он виноват в том, что французы недооценили хитрость герцога Мальборо.

Громко ругаясь, синие мундиры седлали лошадей. Бекет похлопал Ахерона по крупу, заставляя стоять смирно, когда французы пронеслись в каких-нибудь двадцати метрах от него. Лицо Рулона было темным от ярости. Бекет поднялся, спрятал трубу в походную сумку, взялся за луку и легко подбросил в седло свое большое мускулистое тело. Ну берегитесь, мадам де Сен-Бенуа, если вздумаете запираться!

Катье смахнула жгучие слезы, провожая глазами старого Мартена, уводящего Току на конюшню; верхом на ней восседал счастливый Петер. Благодарение Господу, грабители в спешке забыли про пони. Но что будет с Петером, если они вернутся?

Она возвратилась на кухню, где Грета собирала крохи съестного, которые оставили им солдаты Рулона. Катье принялась ей помогать, подумав о том, что с посудой возни будет побольше.

Вот ведь какие варвары! Она отыскала старую корзину с оторванной ручкой, чтобы смести туда осколки. Будь прокляты эти французы! И англичане с ними вместе! Катье в сердцах швырнула поднятый нож, и он прорезал корзину. Будь они все прокляты!

Она до боли сжала зубы, не давая пролиться слезам, но в глазах все равно что-то защипало. Стой!сказала себе она. Забыла, кто ты? Урожденная Ван Стаден, в твоем роду женщины не плачут. Другие могут зарываться в подушку и рыдать, Ван Стаденыникогда, Ван Стадены не проливают слезы, а мстят обидчикам...

Катье тряхнула головой. Лиз тоже Ван Стаден. Куда же ты сбежала, сестра? Из ее письма она помнила только, что в нем была угроза здоровью Петера. Ей захотелось достать письмо и, посмотреть, откуда оно. Нет, потом, нельзя же все взвалить на старую служанку.

Грета вдруг испустила вопль, и Катье обернулась. В дверном проеме, опершись плечом о косяк и скрестив на груди руки, стоял высокий, стройный офицер. На нем темно-синий мундир, черные кожаные ботфорты, доходящие до бедер, такой же черной кожи перчатки для верховой езды. Длинные темные волосы стянуты сзади лентой – так делают все воины перед битвой.

По спине у нее пробежал холодок. В небрежно-спокойной позе таится неведомая угроза: какова бы ни была цель его визита, он, видимо, не уйдет, не добившись ее.

Не отводя от него взгляда, Катье проговорила:

– Грета, пойди посмотри, как там Петер.

Едва старуха вышла, глаза владелицы замка непроизвольно сузились от гнева.

– А вы зачем явились? Хотите посмотреть, нет ли еще кроликов под кроватью? – Она глядела на него в упор, воинственно подбоченясь; грудь под тонкой тканью платья нервно вздымалась.

Он ничего не ответил, но синие глаза ощупали ее всю, с головы до ног. Ей отчего-то стало неловко, но она не сдавалась.

– Ну? Что смотрите? Говорю вам, больше здесь нечем поживиться.

Красиво изогнутая бровь чуть приподнялась, а губы тронула ленивая усмешка. Она вдруг устыдилась своего старого платья и перепачканного мукой передника.

– Ошибаетесь, мадам. – Он говорил по-французски с еле заметным акцентом. – Есть чем.

Великий Боже, англичанин! Глаза ее метнулись к двери – нет ли поблизости Греты или Мартена; нет, она осталась с ним наедине. Сперва мундир ввел ее в заблуждение, теперь же она разглядела, что ткань гораздо темнее, чем у французов.

Он выпрямился во весь рост и, казалось, заполнил собой весь дверной проем. Она отпрянула, наткнулась на стол, так что зазвенели приборы.

Его уверенная манера говорила о том, что он человек, привыкший повелевать, имеющий высокий чин, – наверное, не ниже, чем у Филиппа. Может, он и не думает причинять ей вред?

– Что вам надо? – спросила она.

Синие волнующие глаза так полыхнули, что Катье мгновенно пожалела о своем вопросе.

Он махнул рукой в перчатке, словно отгоняя что-то. Улыбка сошла с лица, и на скулах обозначились желваки. Да, вид у него очень даже решительный.

Он медленно двинулся через кухню. У Катье от страха перехватило дыхание. Не довольно ли с нее на сегодня?

– Не подходите ко мне! – Голос ее надломился.

От страха все звенело внутри: сердце словно бы превратилось в язык гулкого колокола. Она встала к незнакомцу вполоборота, нащупала на столе гладкую рукоять большого кухонного ножа.

Но в то же мгновение твердая мужская рука грубо обхватила ее за талию и притянула к мускулистой груди, а другая мертвой хваткой впилась в ее запястье.

– Пустите!

Катье хотела вырваться, но почувствовала себя прикованной цепями к стене. Англичанин предупредил движение локтя, которым она собралась ткнуть его в бок. Железные пальцы сомкнулись вокруг предплечья не так сильно, чтобы причинить боль, но она поняла: при желании он выдернет ее руку с корнем, точно сухую былинку.

– Выходит, вам, как и вашей сестре, ничего не стоит убить человека? – прошептал он ей в самое ухо.

Катье окаменела. Господи, Лиз, во что ты впуталась, коль скоро за тобой охотятся и французы, и англичане? Рука незнакомца еще крепче обвилась вокруг талии, и все мысли разом улетучились из головы: остались только теплое дыхание возле ее виска и этот странный голос с акцентом, она даже не улавливала смысла его слов.

– Бросьте нож, вам говорят!

Тонкие пальцы, стиснувшие рукоятку, медленно, как бы с неохотой разжались. Нож воткнулся в столешницу, чуть-чуть подрагивая.

– Жаль, что не вам в сердце! – посетовала Катье.

От хрипловатого смеха по спине опять побежали мурашки.

– Какая вы кровожадная! Только сноровки не хватает. Слишком высоко метите.

Катье презрительно фыркнула.

– По-вашему, англичане стоят выше других людей? Он снова засмеялся, наполнив дрожью все ее существо.

Теперь обе руки властно легли на ее талию.

– Нет, красавица, англичане такие же люди, как все. И сердце у них так же хорошо защищено. Чтобы всадить нож в мужскую грудь, нужна немалая сила.

Он взял ее руку и просунул за вырез платья к левой груди.

– Чувствуете, какой здесь плотный щит ребер?

Рука на талии сквозь ткань погладила оконечность грудной клетки. Прикосновение и вкрадчивый шепот, сопровождавший его, заставили женщину содрогнуться.

– Вот сюда надо бить, если не хотите, чтобы лезвие наткнулось на кость. – Рука медленно переместилась на ее живот. – Или вот сюда... И ваш удар почти наверняка будет смертельным.

На кухне стояла гробовая тишина. Тело ее трепетало под руками англичанина, и, конечно, он это почувствовал. Катье внушала себе, что лишь от страха так сильно бьется ее сердце, так перехватывает дыхание.

Лиз!рвался изнутри крик. Лиз, Лиз, что ты наделала?!

– Лиз, – повторил вслух незнакомец и вскинул голову. – Да не вырывайтесь вы!.. Я чуть не потерял разум. С вами, пожалуй, и голодный волк забудет о еде. Вот и сестра ваша околдовала очень многих... и лежат они теперь с перерезанной глоткой в сырой земле. – Он развернул ее к себе лицом и яростно встряхнул за плечи. – Где она?

Внезапная смена настроения сбила ее с толку; она и не поняла как следует его речей.

– Перед вами французы учинили здесь обыск. И вам я могу только повторить то, что сказала им. Я давно не имею от сестры из-известий. – Мысленно Катье обругала себя за эту запинку на последнем слове.

– Откуда было последнее письмо? – настойчиво допрашивал он.

Катье открыла и тут же закрыла рот. Поморщилась от боли в плече. Нарочно ли он причиняет ей боль или чисто бессознательно, движимый нетерпением?

– Не помню, – ответила она. – Я правда не помню! И если вы переломаете мне все кости, память от этого не улучшится.

В лице англичанина не дрогнул ни один мускул, но давление пальцев чуть ослабело.

До сих пор она была уверена, что сестра в замке Д'Ажене. Что заставило ее вдруг обратиться в бегство? В растерянности Катье заговорила вполне искренне:

– Я как-то не смотрю на адрес в ее письмах. Лиз всегда была легка на подъем, за ней не уследишь.

– Если так, то найдите письмо. Мне надо знать, откуда она писала...

Снаружи донесся окрик.

Несмотря на то что голос был чужой и кричали по-французски, Катье хотела отозваться, но англичанин, угадав ее намерение, зажал ей рот ладонью в перчатке.

– Тс-с! – прошептал он. – Пусть поищет.

Он задержал взгляд на огромном – во всю стену – очаге, где можно изжарить на вертеле целого быка, но после смерти Филиппа огонь в нем ни разу не разводили. Англичанин засунул руку под мундир и вытащил из кармана бриджей пистолет. Потом бесшумно пересек кухню, ступил в очаг и спрятался в тени гигантского вертела.

Катье вздрогнула, услышав грохот распахиваемой двери. Перед ней стоял плотно скроенный французский солдат; форма на нем была порвана, а угрюмое лицо, едва он бросил взгляд на женщину, перекосила похотливая усмешка. Катье нахмурилась, подавляя страх.

– Граф де Рулон только что отбыл...

Солдат хохотнул, прочистил горло и сплюнул на пол.

– Да ну? А мне и не доложился? Мы ведь с ним закадычные дружки, с графом-то. Вот я и думаю, может, он тут чего проглядел? За вами глаз да глаз нужен.

Он пошарил взглядом по кухне, заметил на полу засохший кусок сыра, поднял и, точно крыса, впился в него зубами. Смотреть на это было омерзительно, и все же она собрала в кулак всю волю, чтобы не покоситься в сторону англичанина. Распахнутая дверь кухни заслоняла очаг от француза, и он ничего не заподозрил.

И лишь когда он, подойдя к столу, оказался к ней спиной, Катье украдкой взглянула в темный проем очага и увидела дуло пистолета, нацеленное на француза. Интересно, ее английский гость не боится, что она выдаст его?

Переведя дух, она открыла рот, еще не зная, что скажет. Слова явились сами собой:

– Кажется, и слепой увидит, что здесь шаром покати. Почему бы вам не вернуться и не доложить об этом графу? – Она усмехнулась.

Солдат посмотрел на нее через плечо и проворчал:

– Рулону теперь не до вас. Он поджидает английских собак.

Катье озадаченно нахмурилась.

– А вы... – Но, взглянув в его настороженные глаза, осеклась. Внезапно ее осенило: дезертир!

Все они грязные животные, которые ничем не гнушаются. Вот и еще одна скотина... Сейчас, не найдя другой наживы, швырнет ее на пол и... Все внутри сжалось от этого предчувствия. Но англичанин ее защитит, все-таки он дворянин. А кто его знает?– со страхом подумала она. Сейчас ни в ком нельзя быть уверенной.

Как бы в ответ на ее мысли тихонько звякнул вертел, и англичанин бесшумно вырос у нее за спиной. Катье затаила дыхание.

Солдат, почуяв что-то, выдернул из столешницы нож и круто обернулся. Вид пистолета удержал его от решительных действий, но вдруг, издав звериный вопль, он опрокинул стол и отгородился им от англичанина. После чего метнул нож в женщину.

Грохнул выстрел. Нож на лету проткнул ленту ее платья и вонзился в дверной косяк так близко, что Катье расслышала звон дрожащего лезвия. Солдат опрокинулся на нее, придавив к захлопнувшейся двери, потом сполз, оставив на платье багровый след.

Боже мой!ужаснулась она, привалившись к двери и дрожа всем телом. Боже милостивый! Хотелось кричать, визжать, молить о пощаде, но голос из прошлого остановил ее: Ты Ван Стаден, детка! А ну, выше голову! Ван Стадены ее ни перед кем не склоняют! Грохот дерева о камень привел Катье в чувство. Ван Стаден!эхом прозвучало в мозгу.

Бекет рывком отпихнул от себя стол, и тот врезался в стену. Затем взглянул в сторону мадам де Сен-Бенуа. Она стояла у двери, по щеке ползла слезинка, а голова бессильно моталась из стороны в сторону. Но вдруг она медленно выпрямилась, перевела дух, вздернула подбородок, и чистые серые глаза с вызовом глянули на него.

Он подавил в себе невольное восхищение. Сестра турецкой подстилки, – сказал он себе, – не заслуживает ни доверия, ни восхищения.

Но, подойдя ближе и прочитав страх в глубине огромных колдовских глаз, он почувствовал, как в крови забурлило дикое, горячее желание. Она было отшатнулась, но платье пригвоздил торчащий в двери нож. Бекет сцепился с ней взглядом и начал неторопливо стягивать перчатки, намеренно дразня ее. Заткнув их за перевязь и все так же, не сводя с вдовы глаз, он наклонился и пощупал пульс на шее французского дезертира: мертв.

Он отодвинул тело в сторону, выпрямился и протянул руку к ножу. Вновь на миг, встретившись с ней глазами, заметил, что на точеной шее бьется жилка, влажные коралловые губы чуть приоткрыты от страха и золотистые искорки пляшут в копне густых волос. Господи Иисусе, мыслимо ли предпочесть перезрелые прелести Лиз Д'Ажене этой чарующей красоте?

Бекет выдернул нож и отбросил его; она растерянно заморгала, когда тот зазвенел об осколки посуды на полу.

– Мадам, – вымолвил он, – помнится, вы хотели найти письмо.

Глава II

Письмо... Она кожей почувствовала жесткий лист бумаги, запрятанный в нижнюю юбку. Как же быть? Ей надо выиграть время.

– А что будет с ним? – Стараясь не смотреть в ту сторону, она кивнула на труп дезертира.

Он пожал плечами.

– С ним теперь все в порядке.

– Я не о том! Вы хотите оставить мертвеца у меня на кухне?

Он выбросил вперед руку и цепко схватил Катье повыше локтя, не давая ускользнуть. Большой палец впился в нежную кожу на тыльной стороне предплечья, и рука мгновенно онемела.

– Пусть вороны его склюют, мне наплевать! Через несколько часов кругом будут тысячи мертвых тел, а среди них, возможно, и мое. Но сейчас меня занимает одно: местонахождение вашей сестры и ее любовника. Месяц назад мы напали на их след: они скрывались на постоялом дворе близ Реймса. Однако им снова удалось скрыться. А человека, выследившего их, нашли мертвым. Где она?

– Да откуда мне знать?! – сорвалась Катье. – Я же не слежу за ней, как вы и французы!

– Письмо, мадам! Я не намерен терять время! Может, подсунуть ему какое-нибудь старое и отделаться? Она повела плечами.

– Пойду поищу... Вероятно, оно у меня в столе, в гостиной.

Она высвободила руку и поспешно вышла из кухни. Сестра и ее любовник, сказал он. Ох, Лиз, вечные твои амуры!Сзади на лестнице раздался топот сапог.

– Я принесу его сюда, – проговорила Катье, скрывая дрожь в голосе.

Англичанин и не подумал остановиться. Смотрел на нее, не мигая, своими синими глазами и продолжал подниматься; походка у него была гибкая, пружинистая.

Катье подхватила заляпанную кровью юбку и полетела наверх, в гостиную. Он неотступно следовал за ней. Вскоре грохот сапог стих, приглушенный ворсом ковра (прежде такие ковры устилали всю лестницу). Она отодвинула засов, распахнула дверь и застыла на пороге, увидев разгром, учиненный французами.



Варвары, ничего в целости не оставили! Катье бережно подняла резной стул перед письменным столом и обернулась к англичанину, появившемуся в дверном проеме. В присутствии этого человека везде становится тесно.

Перед глазами у нее что-то сверкнуло, и она с криком кинулась в угол, где валялись старинные часы, инкрустированные золотом и эмалью, – подарок матери. Гнев и отчаяние охватили ее. Чем она теперь заплатит Онцелусу за лекарство для Петера? Она дрожащими пальцами подобрала осколки.

Потом медленно выпрямилась и встретила взгляд англичанина. Ей показалось, что в бездонных его глазах промелькнуло сочувствие.

– Все это вы и вам подобные! – Она положила осколки часов на стол и нетерпеливо смахнула набежавшую слезу. – Твердите о присяге, о воинском долге, а что люди будут есть, во что оденутся, после того как ваши солдаты вытопчут их посевы, вам все равно!

Темно-синие глаза мгновенно подернулись льдом. В два шага он пересек гостиную, схватил Катье за руку и развернул лицом к себе.

– Вы же ненавидите французов. Я это понял по вашему лицу, когда вы смотрели на того скота. – Он кивнул в сторону лестницы. – А мы бьемся за вас, за то, чтоб вырвать ваши земли из когтей Людовика.

Его прикосновение странным образом взволновало Катье. Она хорошо запомнила, как нарочито медленно он снимал перчатки, а теперь почувствовала на себе эти длинные, сильные пальцы и шероховатые мозоли на ладонях, привыкших сжимать шпагу. Когда их взгляды снова встретились, она ощутила дрожь во всем теле и увидела, как лед в его глазах постепенно тает и они заволакиваются таинственным туманом.

Он отбросил ее руку, точно обжегшись, и отвернулся. – Письмо, – бесстрастно проговорил он. – Или я дознаюсь, где ваша сестра, или...

Иличто?.. Катье выдвинула ящик стола и принялась неуклюже рыться в бумагах. Может, ей повезет и какое-нибудь старое письмо отыщется? Филипп не раз говорил, что за обманчивой любезностью англичан скрывается холодное, безжалостное сердце. Она украдкой покосилась на человека, следящего за каждым ее движением. Вот уж кого не назовешь любезным!

Руки стали влажными от накатившего страха; она снова и снова перерывала ящик. Куда запропастились все письма? Катье бросилась к секретеру: почти все его содержимое валялось рядом на полу. Быстро перебрала кучу старых писем и узнала на одном почерк Лиз. Радостно затрепетавшее сердце снова сжалось: оно написано почти два года назад, на это его не купишь.

Англичанин задел носком сапога скомканную шелковую шаль, наклонился, поднял ее и стал рассеянно наматывать на руку. Слабая улыбка тронула решительно сжатые губы, отчего мрачное лицо чуть прояснилось.

Не замечая внутренней дрожи, Катье вернулась к письменному столу и начала разбирать набросанные поверх него и нацарапанные на самой дешевой бумаге черновики посланий маркграфу в Геспер-Об. Они англичанина тоже едва ли устроят.

Она боялась смотреть ему в лицо, потому уставилась в стену за его плечом.

– Не могу найти. Придется вам спросить кого-нибудь другого.

– Больше спросить некого. – Он уронил шаль и стремительно сократил разделявшее их расстояние.

Зажатая в узком пространстве за письменным столом, она забилась в угол, но англичанин так яростно вцепился ей в, плечо, что затрещали швы на платье.

– Черт!

В руках у него осталась оторванная лента. Он машинально сунул ее в карман мундира.

Большие пальцы его рук дотронулись до обнаженной кожи у выреза платья.

– Припомните! – настаивал он. – Припомните, откуда было последнее письмо?!

Чтобы скрыть дрожь, Катье переминалась с ноги на ногу.

– А вы бы вспомнили? – с вызовом спросила она и не дала ему ответить. – Едва ли. Люди обычно запоминают, о чем письмо, а не откуда.

– Хорошо. Тогда вспоминайте о чем. – Он с любопытством прищурился.

– Мне нечего вспоминать... Я и так помню.

Катье втянула в себя воздух и тут же пожалела об этом, потому что ноздри защекотал резкий мужской запах. Она вскинула голову, но, не выдержав его взгляда, сразу опустила глаза.

– Ну?

Катье нервно передернула плечами.

– Как обычно.

– То есть? – Он придвинулся ближе, и она почувствовала на лбу его дыхание.

Упершись взглядом в широкую грудь, она внимательно рассматривала треугольный вырез его камзола, полотняную рубашку, шарф с пропущенными в петлицу концами.

– Лиз... Лиз писала об астрологе своего мужа и о том... как ей нравится... бывать у него в... апартаментах. А еще о том, как он составляет гороскопы на всех ее... мм... влиятельных...

Она кашлянула; слова давались ей с трудом. В ответ на это рубаха колыхнулась у него на груди от глубокого вздоха.

– ...влиятельных друзей, – закончила она.

– Друзей? – переспросил он, и в голосе его прозвучало что-то новое, загадочное. Рука скользнула на изгиб ее шеи, а большой палец прочертил линию выреза на платье. – Вы хотите сказать – любовников?

Он приподнял ее подбородок, и она растерянно вскинула на него глаза. Голова его медленно склонялась, пока они не очутились лицом к лицу. Катье увидела сверкающие сапфиры глаз и подвижный чувственный рот со слегка выпяченной нижней губой – едва ли не в сантиметре от своих губ.

Он терзал ее взглядом подобно тому, как приманка в капкане терзает изголодавшегося за зиму зверя. Ее губы невольно приоткрылись, и шепот англичанина коснулся ее опьяняющим теплом:

– Где они, мадам?

– Я... Я не могу...

Будто очнувшись от забытья, он опустил руку. Подошел к окну и долго смотрел вдаль. С его губ сорвалось еле слышное проклятие. Потом он быстро двинулся к двери и с порога отвесил ей поклон.

– Молите Бога, мадам, чтобы меня убили в сражении, потому что если я выживу, то больше не потерплю ваших уловок. Клянусь, я заберу вас с собой и буду возить из замка в замок, пока мы не отыщем вашу сестру.

Она услышала, как за ним захлопнулась парадная дверь, но эхо шагов еще долго звучало у нее в ушах. Катье закрыла глаза и прижала к губам трясущиеся пальцы. Боже, как она могла так забыться?! И с кем? С англичанином, который у нее на глазах убил человека! Из-под ресниц ее покатились жгучие слезы.

Грохот пушек раздавался все ближе. Она подобрала подол и вытащила из кармана нижней юбки письмо. Поспешно развернула его: адреса нет, только дата! Катье пробежала глазами исписанную страницу. Вот! В самом низу.

«Я наконец-то освободилась от Константина! – писала сестра. – Слуга знает, куда доставить часы». И все, больше ни слова! Проклятый посыльный исчез, едва завидев французов. Где же теперь ее искать?

О Всемилостивый Господи, лекарства осталось меньше чем на месяц! Она в отчаянии уставилась на письмо, размышляя и отбрасывая одну возможность за другой. Ох, Лиз, как ты можешь рисковать здоровьем и будущим своегоплемянника?!

Вертя в руках лист, Катье задела ногтем за печать и пригляделась. Это не сокол Д'Ажене! Она подбежала к окну, чтобы получше ее рассмотреть, соединила сломанные половинки, и в лучах послеполуденного солнца ей предстал маленький человечек, натягивающий лук. У нее вырвался смех, похожий на рыдание. Надпись можно не читать: она и так знает, чей это герб.

– Серфонтен! – прошептала она. – Так ты сбежала домой, Лиз?

Сестры появились на свет не в Серфонтене, но замок у подножия Арденн запомнили как свой родной дом. Ей было шесть, а Лиз – восемь, когда мать овдовела, вышла замуж за валлона и они перебрались с фламандского севера во французский Брабант. Верхом до Серфонтена она доскакала бы за три дня, но в повозке, да еще запряженной их карликовой лошадкой, туда тащиться не меньше недели. Катье нахмурилась.

Может ли она бросить сына на двух престарелых слуг, когда тут рыщут и французы, и англичане? А брать с собой Петера в Серфонтен тоже опасно.

Взгляд ее остановился на листках дешевой бумаги, раскиданных по столу. Геспер-0б! До замка деверя тоже путь не близкий, но у маркграфа можно одолжить быстрого коня и оставить Петера в полной безопасности. Сдавленный вопль прервал ее размышления.

– Грета! – вскричала она и кинулась вниз по лестнице.

Старая служанка стояла в передней, зажимая руками рот.

– Госпожа! Там в кухне мертвец!

– Пусть Мартен его похоронит, – отмахнулась Катье. – А ты ступай, собери нам вещи в дорогу. И про часы не забудь. Мы с Петером едем в Геспер-Об. Я сыта по горло этой войной.

Она поправила платье на плече, где англичанин оторвал ленту, добавив про себя: Я этим англичанином тоже.

Бекет проскакал мимо груженных порохом и ядрами телег, что тащились в хвосте длинной шеренги солдат, алой змеей извивавшейся меж полей Ауденарде. Звеня копытами, Ахерон миновал мост через Шельду и резвой рысью устремился к наскоро устроенному канатному ограждению, где формировался боевой строй.

Резко осадив вороного, Бекет спрыгнул на землю и отдал поводья подбежавшему конюху.

– Обиходь его, Джемми, да поживей, – распорядился он и бросил взгляд на клубящийся вдали у подножия холма голубой туман – это занимали позицию французские войска. – Враг ждать не станет.

Быстро и уверенно он прошагал к палаткам, на ходу вслушиваясь в знакомый гул надвигающейся битвы. В воздухе плыл запах людского и конского пота и пороховой гари (в полумиле от лагеря пушки уже открыли огонь).

Черт бы побрал эту вдову Сен-Бенуа! Одурачила его как мальчишку! Гнев распирал его грудь, отчего трещали швы тесного камзола; каблуки сапог яростно вонзались в землю.

Его гордый нрав изо всех сил противился зависимости от женщины, но ничего не поделаешь: только она может указать дорогу к дьяволу – любовнику сестры. Поди, и письма-то никакого нет, а если есть, то она точно знает, где оно.

– Берегись! – раздался грубый окрик, и Бекет отступил в сторону, чтобы не попасть под мчащуюся к передовой телегу с пороховыми бочками.

Эль-Мюзир теперь рядится в одежды астролога и величает себя Онцелусом, но он все равно его найдет. Если слухи о том, что сотворил турецкий дьявол, верны, то, пожалуй, скоро всего пороха в мире не хватит...

Пламя Люцифера. Оно сжигает медленно, и ничем его не загасить – ни водой, ни песком. Целые батальоны взойдут на костер в тысячу раз страшнее аутодафе испанской инквизиции...

Если он, Бекет, не сдержит своей клятвы.

Перед полевым шатром генерал-капитана герцога Мальборо трепетало на ветру алое знамя. Часовой приподнял для Бекета полог.

– А-а, Торн, рад вас видеть! – воскликнул Джон Черчилл, герцог Мальборо, оторвавшись от разложенных на столе карт и сводок. – Ну, что мадам де Сен-Бенуа? Надеюсь, проявила понимание?

Генерал-капитан держался с обычной холодно-светской невозмутимостью. Этому человеку скоро шестьдесят, отметил Бекет, но он все тот же блестящий гвардеец, что некогда покорил сердце королевской фаворитки.

Рядом с ним стоял второй величайший полководец Европы – принц Евгений Савойский. Его пыльный зеленый мундир выглядел на нем как после долгой скачки, но глаза светились всегдашней лукавой живостью.

Бекет поклонился и встал навытяжку. Кроме двух военачальников, в шатре находился лишь тучный секретарь Мальборо Кардонель. Рассеянно ответив на приветствие Торна, он тут же снова уткнулся в сводки о передвижении французских войск.

– Еще какое! – саркастически усмехнулся Бекет, невольно сжимая кулаки. – Поклялась, что не знает, где мадам Д'Ажене.

– Лжет! – заявил герцог.

– Несомненно, ваша милость. Единственное утешение – что она лжет и французам. – Он повернулся к принцу. – Ваш старый друг Рулон, Ваше Высочество, также наводит справки об упомянутой особе, однако мадам де Сен-Бенуа, кажется, предпочитает держать свои секреты при себе.

– Ну, вам-то она их откроет, мой юный друг, – улыбнулся принц Савойский. – Я глубоко верю в ваши... э-э... способности. В Вене о вас ходят впечатляющие слухи. Вина, полковник? – Он взял со стола серебряную флягу в форме луковицы и, вертя ее в руках, прочел выгравированную на серебре надпись: – «Благословение Ориньяку»... Насколько мне известно, в жилах этого маркиза изрядная примесь королевской крови. – Он разлил темно-красное вино в три простых кубка и протянул один Мальборо. – Где это было? В Бленгейме?

Герцог улыбнулся и взял протянутый кубок.

– В Рамиле. Пленный Ориньяк до последнего тянул с выкупом. По-моему, он не хотел возвращаться к сварливой любовнице. – Он помолчал. – А вы, если мне не изменяет память, взяли Рулона после Туринской битвы.

Принц нахмурился и со стуком поставил флягу на стол.

– Этот нечестивец заплатил за свое освобождение убийством четырех доблестных воинов. – Он подал третий кубок вина Бекету. – Меня очень тревожит, что Рулон замешан в этом деле. Его алчность всем известна, а Людовик назначил высокую награду тому, кто найдет Онцелуса и его изобретение.

Мальборо несколько секунд мерил шагами тесное пространство шатра, наконец остановился перед Бекетом.

– Хорошо, что Рулону пока не удалось захватить мадам Д'Ажене... Судя по вашим словам, вдова шевалье де Сен-Бенуа – крепкий орешек. Может быть, взять ее замок в осаду, а то, чего доброго, сбежит?

Даже не пригубив, Бекет отставил кубок и покачал головой.

– Мадам де Сен-Бенуа, ваша милость, упрямая, своевольная фламандка. Но она очень нуждается, и едва ли путешествия ей по средствам. После битвы я вернусь в замок и заставлю ее сказать все про сестру и Эль... Онцелуса.

Мальборо приложил пальцы к вискам; тишину нарушал лишь отдаленный грохот пушек.

– Полковник... – начал он и посмотрел на секретаря. Кардонель подал ему кожаный мешок, откуда герцог выудил лист бумаги.

– Вот что, полковник, – повторил Мальборо, тщательно взвешивая каждое слово, – мы знаем, что у вас свои счеты с этим человеком, что вами движет не только желание спасти жизнь многих людей.

Как всегда при упоминании о прошлом, Бекет напрягся, в горле заклокотала ненависть, мешая дышать. Мальборо бросил взгляд в сторону принца.

– Его Высочество доставил нам новости, которые значительно осложнят вашу задачу. Судя по всему, Онцелус уже завершил работу над чудовищным изобретением... так называемым Пламенем Люцифера. Если Людовику удастся завладеть им... – Он помолчал, призывая на помощь свое прославленное хладнокровие. – Теперь, когда почти сбылись наши надежды положить конец полувековому владычеству Франции над Европой, все это более чем некстати. Испания осталась без короля. Разумеется, Людовик не откажется от столь лакомого куска. А если он приберет к рукам Испанию, под силу ли нам будет его остановить? Посему нельзя допустить, чтобы Пламя Люцифера попало к французам! – Он протянул Бекету бумагу. – Все теперь зависит от того, кто прежде нападет на след Онцелуса и мадам Д'Ажене – мы или они. Я надеюсь на вас, Торн... Вы должны найти смертоносное оружие.

Бекет невидящим взглядом уставился в документ. Нйг adam, k'dieolmiyan! Я не упущу свой шанс. Элъ-Мюзир мой, и ему от меня не уйти!

Он поклялся прикончить дьявола, но до сих пор не смог придумать для него подходящей казни. Даже если выпустить по капле всю кровь из тела турка, этим не искупить страданий тех, кому оставалось только молить о смерти.

Перед ним вечно маячили глаза, чуть светлее его собственных, подернутые туманом боли. Может ли он забыть свою клятву, данную за миг до того, как те глаза медленно закрылись. Клянусь всеми святыми, Элъ-Мютр падет от моей руки!

Негнущиеся пальцы приняли из рук Мальборо бумагу. Слова расплывались, он не сразу сумел их прочесть. В документе подтверждалось, что Онцелус закончил работу над адским зельем и во всеуслышание объявил об этом. С тех пор его нигде не могут сыскать.

Эзир!– Бекета голос турецкого дьявола. Мой раб!

Губы его побелели. Он сунул бумагу в карман.

– Франция не получит Пламя Люцифера. А вонючие кости турецкой собаки не осквернят землю Европы.

Ненависть – вот единственная страсть, живущая теперь в его душе. От этой звенящей ненависти у высоких особ застыла в жилах кровь. Принц Савойский опустил руку ему на плечо и понимающе кивнул.

Бекет закрыл глаза и долго не открывал их.

– Мадам де Сен-Бенуа знает, где они, и приведет меня к ним – я уверен.

Мальборо сделал знак своему секретарю. Кардонель выудил из вороха бумаг лист, исписанный мелким почерком.

– Мы можем выделить вам в подмогу резервный отряд. Бекет быстро взглянул на него.

– Не надо!

Кардрнель озабоченно нахмурился. – Но, милорд, – возразил он. – Онцелус очень опасен. Мальборо и принц Евгений согласно закивали. Бекет упрямо сжал губы.

– Не тревожьтесь за меня, ваша милость, Ваше Высочество. – Синие глаза вспыхнули охотничьим азартом. – Меня будут сопровождать адъютант и денщик... А еще мадам де Сен-Бенуа. Этого достаточно, уверяю вас.

Пушечная пальба гремела совсем близко, так что земля содрогалась под ногами от каждого залпа.

– Вы все продумали, Торн? – спросил Мальборо. – Знатные дамы не любят быстрой езды. А в этом деле все решает скорость.

– Женщины тоже бегают достаточно резво, если их как следует пришпорить.

– Не будьте самонадеянным, полковник, – предупредил принц Савойский. – Нельзя же ко всем женщинам подходить с одной меркой. Неужто вам никогда не приходилось встречать порядочных женщин?

– Нет, Ваше Высочество, никогда.

Бекет поклонился и пошел к выходу.

Хорошо утоптанной тропой он направился к палатке, которую подчиненные поставили в его отсутствие. Летний солнечный день разительно контрастировал с непроглядной теменью, что царила у него в душе. Еще недавно мадам де Сен-Бенуа была лишь одним из способов добраться до Онцелуса, теперь же на нее возложены вес надежды.

У всех палаток толпились гренадеры, в последний раз проверяя амуницию. То и дело крики и проклятия сопровождали шальной выстрел из мушкета. Чуть поодаль такую же брань можно было услышать на голландском, прусском и прочих наречиях многоязыкой армии.

– Эй, Торн! – окликнул его офицер, чья начищенная кираса сверкала на солнце. – Везет тебе, однако. Мы здесь тонем по уши в грязи, а он ходит на разведку к вдовой француженке! Этак и я бы не отказался.

– К фламандке! – сердито рявкнул Торн и, не отвлекаясь на пустые разговоры, с шумом опустил за собой полог палатки.

Долговязый Найал Элкот, адъютант, сидел на низком табурете у походного стола; фалды алого мундира, оттенявшего огненно-рыжие волосы, свисали до земли. Он тщательно отмерял порох и вместе со свинцовыми пулями укладывал порции в кожаный мешок, который должен был привязать к седлу Бекета, когда придет время вступить в бой. Двадцатидвухлетнего лейтенанта и полковника разделяли не только девять лет, но и целая жизнь, однако Найал в числе очень немногих пользовался доверием Бекета.

– Сэр? – Найал привстал с табурета.

Бекет махнул ему, чтоб не вставал. Другой человек в палатке, денщик по имени Гарри Флад, встретил его жизнерадостной ухмылкой, а в ответ заработал такой взгляд, что ухмылку точно корова языком слизнула. Этот был лет на десять старше Бекета, волосы его обильно посеребрила седина, вокруг глаз появилась сеточка морщин. Он поспешно сгорбился над мундиром полковника, продолжая надраивать пуговицы, но временами все же опасливо косился то на хозяина, то на адъютанта.

Бекет отстегнул шпагу, бросил ее на койку, расставил ноги и уперся кулаками в бока.

– Соблаговолите объяснить, милейший, почему каждая собака в лагере знает о моем визите в замок Сен-Бенуа.

Флад откашлялся и заметно покраснел.

– Так ведь я думал, полковник, что вы ездили даму сердца проведать, а ежели ошибся, простите великодушно! Чтоб я сдох, если еще когда помяну всуе имя мадам де Сен-Бенуа. Вот вам крест, полковник...

– Хватит, Гарри!

Широкое лицо денщика вновь расплылось в улыбке. – Слушаюсь!

– Помоги стянуть это проклятое голландское тряпье! Я себя чувствую в нем свиной колбасой.

Флад стащил с него темно-синий камзол и подал ему алый. Полковник расправил затекшие плечи (отлично сшитый мундир сидел как влитой) и облачился в кирасу, отполированную до зеркального блеска.

Бекет любил мгновения, когда ум освобождается от всего ненужного, наносного и кровь быстрее бежит по жилам в предвкушении смертельной схватки. Но сейчас это почему-то давалось с трудом.

Почти все титулованные англичане сидят по своим замкам, в тепле и спокойствии, слушают веселый женский и детский смех. Сыновья английской знати обычно предпочитают мир войне, если, конечно, не прошли, как он, через все круги ада.

Не понеси его нелегкая в тот злосчастный день за ворота Вены, не попади он в засаду Сатаны – как знать, может, теперь лакей надевал бы на него не перевязь со шпагой, а вышитый камзол. И в ушах отдавался бы не скрежет оружия, а гомон детей, играющих в «гуси-гуси». И рассвет он встречал бы не на жесткой походной койке, а на пуховой перине, застланной белоснежными полотняными простынями, и ощущал бы под боком мягкий изгиб бедра, а на руке – разметавшиеся золотые волосы.

Бекет сглотнул ком в горле и обругал себя дураком. Никто не в силах зачеркнуть свое прошлое, и ничто не смягчит сердца, обратившегося в камень.

– Гарри, собери мешок в дорогу. Тронемся сразу после битвы, па пирушку не рассчитывайте. Вы оба понадобитесь мне в замке Сен-Бенуа.

Прозвучал сигнал трубы. Конюх с проклятьями тащил к палатке упирающегося Ахерона. Бекет уже откинул полог, но вспомнил о бумаге, полученной из рук герцога Мальборо. Он взял с койки голландский мундир, порылся в карманах и вытащил листок.

Вместе с ним вывалилась на пол желтая атласная лента. Он поднял ее, не задумываясь, и вдруг что-то кольнуло в сердце. Ноздри защекотал дразнящий запах жасмина, и Торн снова ощутил аромат ее волос, каждой позолоченной солнцем пряди. Увидел настороженные серые глаза и чуть приоткрытые губы, влажные, манящие...

– Милорд, что с вами? – беспокойно спросил Найал.

Бекет мгновенно вернулся к запахам пороха и конского пота. Хотел было отшвырнуть ленту, но тут раздался новый трубный зов, и он машинально запихнул ее вместе с письмом в карман.

– К оружию, друзья!

Полковник Бекет лорд Торн стремительно вышел из палатки.

Катье отерла взмокший лоб батистовым платком. Хотя солнце уже клонилось к закату, жара не спадала. Пыль забивалась во все поры; в тишине уныло цокали копыта по засохшей дорожной грязи. Еще несколько дней назад, когда разнеслась весть о том, что французы вошли в Ауденарде, вся дорога была забита купцами и фермерами, уносившими ноги и что можно из имущества. Теперь же они с Петером ехали в одиночестве.

Она сидела на жестких досках и вспоминала угрозы англичанина. Ну, теперь он ее вряд ли отыщет. Собралась она быстро, вещей взяла немного (главное – запрятанные на самом дне сундука осколки часов), даст Бог, доедет без лишних хлопот.

Подле нее калачиком свернулся Петер, взволнованный таким приключением.

– Мам, а зачем мы едем к дяде Клоду? Ты же его не любишь. А почему Мартен с нами не поехал? Я буду по нему скучать.

Катье обняла сына за плечи и ответила только на второй вопрос:

– И я буду скучать, мой милый, но кто-то же должен присматривать за домом.

Впереди шагал, ведя под уздцы Току, угрюмый детина – больше Мартен никого не смог сыскать в провожатые, хотя обегал всю округу. Даже маленькая смирная Тока его сразу невзлюбила – упрямилась, изо всех сил трясла головой. Он так дернул вожжи, что лошадка споткнулась.

– Эй, потише! – окликнула его Катье. – Она не приникла к упряжи.

– Зато я привык усмирять строптивых тварей, – проворчал тот.

Если кто и тварь, так это ты, подумала Катье.

– Мам, а далеко до дяди Клода? – опять подал голос Петер. – А Тока не обидится, когда я сяду на большого коня? Мартен говорит, что у дяди Клода много-много лошадей. Целых пять!

Катье засмеялась.

– Думаю, она не обидится, если ты будешь следить, чтобы ее холили и кормили как следует.

– А как же?! Мартен говорит, что настоящий рыцарь должен заботиться о своих лошадях. Мам, дядя Клод – настоящий рыцарь? Он меня научит скакать верхом? А ты будешь смотреть, как я учусь?

У Катье защемило сердце.

– Мне, сынок, придется ненадолго оставить тебя. Я должна навестить тетю Лиз.

Петер нахмурился и надолго замолчал.

– А почему, мам? – спросил он наконец. – Разве тетя Лиз не может приехать к дяде Клоду?

– Нет. Ей нужна моя помощь в Серфонтене. Помнишь, я рассказывала тебе про Серфонтен?

Он кивнул, придвинулся поближе и начал играть с тряпичной куклой, что смастерила для него Грета.

Пыль из-под колес повозки смешивалась с пороховой гарью, долетавшей с поля битвы. В глазах и в горле щипало от сажи и пепла, которые заволокли весь закатный небосклон.

Угрюмый детина оглянулся и что-то пробормотал. Катье тоже окинула взглядом дорогу – позади них она тянулась еще с милю, прежде чем скрыться за гребнем холма. Из-за него вдруг вынырнула черная точка, и вскоре Катье разглядела всадника: он мчался во весь опор, нахлестывая коня. Она испуганно прижала к себе Петера.

Мальчик внимательно посмотрел на нее, потом вытянул шею из-за ее плеча.

– Мам, это кто? Мартен?

– Нет, солнышко. Я не знаю, кто это.

Она прищурилась: голубой мундир и что-то знакомое в посадке головы... Рулон!

Катье быстро пригнула голову сына, сама склонилась над ним и чуть приподняла нижнюю юбку: за подвязкой чулка она спрятала нож. Пальцы обхватили костяную рукоятку, но вытащить нож не смогли: он запутался в кружевах. Катье потянула на себя, но лишь разорвала оборку. Стук копыт уже отчетливо отдавался в ушах, и она как могла скрючилась в повозке, заслоняя собой Петера. Может, Рулон примет их за крестьян и проскачет мимо?..

Но он осадил коня прямо перед повозкой, едва не разодрав ему пасть. Спрыгнул на землю, так что оглушительно зазвенела привязанная к седлу кираса, и напустился на провожатого:

– Ну ты, дубина! Я же тебе приказал задержаться на развилке!

Тот с отсутствующим видом пожал плечами.

Парик графа растрепался и съехал набок, из длинных разрезов щегольского мундира торчит грязная рубаха. Вытянутое лицо искажено яростью.

– Как вы смеете отдавать приказы моим людям? – Катье гневно выпрямилась. Так, значит, Рулону было заранее известно о ее намерениях!

– Не вам меня учить! – прорычал граф, и пальцы его сжались в пустоте над ножнами. Крепко выругавшись, он выхватил из-за голенища кинжал и в мгновение ока приставил лезвие к горлу Катье. – А ну, вылезайте!

Его правое веко нервно подергивалось; он то и дело оборачивался, словно ждал кого-то. От ленивой грации придворного франта не осталось и следа: манеры покрыты копотью точно так же, как парик и одежда.

– Чего вылупился, скотина, битва проиграна! – Он снова глянул на дорогу. – Английский ублюдок Торн едва не захватил меня в плен! Ну, он мне еще заплатит!.. Но с этим придется обождать. Вылезайте, вам говорят!

Рулон схватил ее за накидку и грубо вытащил из повозки. Катье с трудом устояла на ногах.

– Мама! – Петер вскочил, сжал кулачки, готовый кинуться на озверевшего француза.

– Сядь на место, Петер!

– Эй, вы, не трогайте маму! – звонким, дрожащим голосом крикнул мальчик.

Рулон взмахнул кинжалом перед грудью Петера, срезав пуговицу на его сюртучке. Катье ахнула, а граф еще сильнее сжал ворот и хорошенько встряхнул ее.

– Велите своему сосунку не высовываться, а то заберу его с собой и продам туркам. В Венгрии белокурые ангелы нарасхват.

Она подняла руку, жестом приказывая сыну сесть. Чуть помедлив, Петер уселся в повозке, и слезы хлынули у него из глаз. Рулон ослабил хватку, и Катье стало чуть полегче дышать.

– Нынче утром вы мне солгали. Больше я этого не потерплю. Ну, где же вы должны встретиться с сестрой?!

– Ничего я не солгала! Можете спросить своего лакея, мы едем к маркграфу Геспер-Обскому, брату моего мужа.

Они с провожатым обменялись многозначительными взглядами; последний едва заметно кивнул в сторону дороги, уходящей на Брабант.

Обычно одно упоминание столь высокого титула укрощало самые дерзкие языки, но граф де Рулон в ответ приставил кинжал к ее горлу.

– Где ваша сестра? Где она, эта шлюха?! – вскричал он, наматывая на кулак серую шерсть ее плаща. – Сбежала к родным руинам? Ну, говорите же!

– Я... я...

Катье хотела отстранить его руку, но не хватало сил и перед глазами от удушья плыли черные круги.

– Эта сука никогда не умела держать язык за зубами! – рассмеялся он.

Какие-то шумы прорвались сквозь туман в голове. Рулон выплюнул грязное ругательство, грубо толкнул ее, и она повалилась на землю, хватая ртом воздух. Возле ее виска гулко процокали копыта.

Острые камешки царапали щеку. Она медленно встала на колени, подняла глаза и увидела, как Рулон скачет в облаке пыли, направляясь, должно быть, к Серфонтену. Ее шею обвили маленькие ручонки.

– Мама, мама! Тебе больно?

Она прижала к себе сына и помотала головой; рыдания душили ее, не давая говорить.

– Нет? Правда? Я бы тебя защитил, но Мартен не дал мне шпагу, сказал, что она не понадобится. – Он всхлипнул, заворочался, высвобождаясь из ее объятий, и весело (шестилетние не умеют унывать) спросил: – Как думаешь, у дяди Клода найдется для меня шпага?

– Да, родной мой. Я уверена, что найдется.

Катье встала, посадила Петера в повозку. Тока беспокойно топталась на месте, и она похлопала ее по холке. Провожатого и след простыл, но Катье нисколько не удивилась.

Дорога снова заполнилась грохотом. Обернувшись, Катье разглядела троих англичан на резвых иноходцах. В лучах догорающего солнца мундиры казались залитыми кровью.

Глава III

Она испугалась, что всадники затопчут ее, но те умело осадили коней в метре от повозки. Отчаяние захлестнуло ее, когда самый высокий из троих спешился и направился к ней, позвякивая шпорами. Он, англичанин! Лицо все в саже, а синие глаза горят еще ярче на черном фоне. Она содрогнулась, поняв по этим глазам, что он все еще в горячке битвы.

– Фонарь! – раздался резкий, как удар хлыста, голос, и в лицо ей ударил сноп оранжевого света.

Англичанин придвинулся к ней, сверля взглядом. Она попятилась и налетела на лошадку.

– Что вы сказали Рулону?

– Ничего, – сдавленно прошептала Катье. – Ничего, клянусь!

От него пахло порохом и паленой шерстью.

– Ложь!

Борясь с леденящим ужасом, она взглянула ему прямо в глаза.

– Это я уже слышала от Рулона. – Как отделаться от него? Вспомнив про нож, она беспомощно посмотрела на юбку.

– Почему же вас дрожь пробирает? Чего бояться, раз вы говорите правду?

– По-вашему, нечего? И впрямь, чего бояться, когда от вас разит порохом и кровью? При мне вы застрелили человека – что вам стоит отправить меня вслед за ним?

Спрятанный нож царапнул ногу – если б она могла до него добраться! Лиз объяснила ей, куда женщины прячут нож, но не сказала, как достать его в случае надобности. Не задирать же при мужчинах юбку?

Взгляд англичанина чуть смягчился. Он и Катье стояли молча, почти вплотную друг к другу. Она вдруг ощутила, как нервно вздымается его могучая грудь. Прошла, наверно, целая вечность.

– Не трогайте маму! – нарушил тишину крик Петера. Он вскочил в повозке, сжав кулаки. Но вдруг закашлялся, и Катье увидела, что он едва сдерживает слезы.

– Найал, – бросил через плечо англичанин, – по-моему, храбрый маленький солдат хочет пить.

Катье чуть не бросилась к сыну, чтобы схватить его на руки, но Петер горделиво расправил плечи, вздернул подбородок, и она заставила себя остановиться, щадя гордость шестилетнего Ван Стадена.

Молодой огненно-рыжий лейтенант спрыгнул с коня и направился к мальчику; ноги у него были кривоваты. Он по-доброму улыбнулся ей и с акцентом сказал по-французски:

– У меня двенадцать братьев и сестер, мадам.

Катье удивилась: неужели он пытается ее подбодрить? Страх немного отступил, но она продолжала настороженно следить за лейтенантом.

– Вода, мой генерал!

Петер принял у него из рук флягу и с наслаждением напился. Потом в знак благодарности отвесил поклон молодому офицеру. Сидящий в седле третий англичанин оглушительно захохотал.

– Полковник Торн, – усмехнулся рыжий, – отныне я подчиняюсь приказам генерала.

Катье перевела глаза на темноволосого великана. Он не улыбался, но поза была уже не такой напряженной. Полковник Торн. Что за странные имена у англичан! Катье поймала его пристальный взгляд. Видимо, она невольно сложила губы, пытаясь произнести трудное имя. Бог знает, что он подумал!

Катье вспыхнула и отвернулась. Петер уже вовсю болтал с лейтенантом по имени Найал.

Торн слегка поклонился, и внезапно его пропыленный мундир перестал казаться неприглядным, несмотря на черные подпалины на рукавах.

– Простите мне мою дерзость, мадам. День был трудный.

В голосе звучала страшная усталость, но Катье не поверила этой вежливой фразе. От жестокого англичанина, по крайней мере, знаешь, чего ждать, а его любезность опасна.

– Трудный для всех, – добавил он.

Катье успела забыть, как меняется его настроение, и теперь пыталась взять себя в руки. Что же ему соврать? От письма не осталось даже пепла – она развеяла его по ветру. Фонарь слепил глаза, и она вышла из круга света, инстинктивно увеличивая расстояние между ними.

Ее не оставляла мысль о побеге. Но куда она побежит без Петера? К тому же опустевшие фермерские дома и амбары вряд ли могут служить надежным укрытием. Со всех сторон доносились отдаленные крики; победители наверняка рыщут по всей округе.

Англичанин вновь шагнул к ней, и его широкие плечи заслонили от нее свет выглянувших на небе звезд.

– Итак, мадам, – продолжал он, понизив голос, – у вас есть выбор. Либо вы по-прежнему станете утверждать, будто не нашли письма, либо скажете, что нашли, но адреса на нем не было.

Она из последних сил отгоняла подступающее отчаяние. Надо найти Лиз, никто не смеет ей мешать – ни англичане, ни французы.

– Либо я ничего не скажу и поеду своей дорогой.

– Без эскорта?

Катье вздохнула. Действительно, ведь подлец-провожатый бросил их на произвол судьбы!

– Мы вернемся в Сен-Бенуа и возьмем с собой Мартена.

– Это часа два по темной дороге... – Он помолчал, прислушиваясь к доносившимся издали пронзительным воплям. – Вам не хуже меня известно, что может случиться с одинокой женщиной в ночь после битвы.

Она вздрогнула от ночной прохлады и неосознанно придвинулась к англичанину, чувствуя исходящее от него тепло.

– И что же вы предлагаете, полковник... Торн? – Она с трудом выговорила иностранное имя, боясь проронить какой-нибудь непристойный звук.

– Куда вы собрались?

Она выдержала долгую паузу и усмехнулась.

– Вы думали, найти Лиз будет так просто?

Он пожал плечами, и Катье снова отшатнулась.

– Я везу сына в Геспер-Об. Брат моего мужа не участвует в этой войне. У него Петер будет в безопасности.

– А вы?

В голосе Торна ей почудилась насмешка, но она не отвела глаз.

– И я.

Как быстро улетучивается ее храбрость под этим взглядом! Неужто он умеет читать мысли?

Ее ушей достиг смех Петера. Она быстро подошла к повозке. Сын восседал на спине пони, а рыжий англичанин показывал ему, как держат поводья настоящие воины. В лице мальчика уже не было страха; глазенки живо разгорелись.

– Мамочка! Лейтенант Найал обещал отвезти нас к дяде Клоду! Он научит меня скакать верхом. Здорово, правда? Тебе очень надо ехать в Серфонтен к тете Лиз? Может, останешься? Посмотришь, как я буду учиться, а?

Она услышала за спиной шепот полковника:

– Так просто.

У нее упало сердце. Она почувствовала крепкие пальцы на своем запястье.

– Петер, мама не поедет с тобой к дяде Клоду.

В голосе англичанина Катье расслышала азарт недавней битвы и застыла от страха.

Он почувствовал холод ее руки и вновь перешел на шепот:

– Обдумайте свои действия, мадам. Стоит ли огорчать ребенка? Найал отвезет его в Геспер-Об. А вы проводите меня к вашей сестре. Разумнее всего будет улыбнуться ему и подтвердить мои слова, пока он не понял, что вам грозит опасность. Вы ведь не хотите его пугать, правда?

– Какая гнусность! Вы пользуетесь моей любовью к сыну!

– На войне как на войне.

– Мама! – звенящим голосом окликнул ее Петер.

– Мальчик мой, я... я должна кое-что показать полковнику Торну, – отозвалась она, подавляя рвущийся изнутри гнев.

– А нам нельзя с тобой в Серфонтен? – жалобно спросил он.

– Дорога очень трудная, милый... – Катье мучил страх при мысли, что придется оставить Петера на незнакомых людей, поэтому она выпалила, прежде чем англичанин успел ее остановить: – Лейтенант Найал отвезет тебя обратно в Сен-Бенуа, и вы захватите с собой Грету, хорошо?

Пальцы полковника до боли стиснули ее руку.

– А она испечет мне трубочки с кремом? – обрадовался Петер.

Англичанин слегка ослабил хватку.

– Ладно, – пробормотал он. – Пусть возвращаются.

– Позвольте мне с ним проститься, – вполголоса обратилась она к Торну.

Помедлив, он выпустил ее запястье. Катье кинулась к сыну, обхватила его дрожащими руками, прижала к себе.

– Ну конечно, солнышко мое, Грета испечет тебе многотмного трубочек. – Она порылась в кармане плаща, вытащила маленький кожаный мешочек на ремне и надела на шею сыну, спрятав сокровище под нательной рубашкой. – Следи, чтобы Грета каждое утро давала тебе лекарство. Это очень важно.

Петер кивнул. Его тельце показалось ей таким хрупким. Она пригладила волнистые светлые волосы, одернула сюртучок, шепча всегдашние материнские наставления: веди себя хорошо, слушайся старших... В горле комом стояли проклятия англичанину, отрывающему ее от сына.

Она последний раз глянула в набухшие слезами глаза Петера. Еще бы, такой малыш, как, должно быть, грустно и страшно ему разлучаться с мамой!

– Мама... – Голосок дрогнул.

– Все будет хорошо, мое золотко. Мы ненадолго расстаемся. Не забывай про лекарство. Лейтенант о тебе позаботится, а ты обещай не давать Грету в обиду, уговор?!

Он выпрямился и серьезно кивнул.

– Уговор. Я же рыцарь, а рыцари должны защищать женщин.

У Катье все сжалось внутри; она выпустила его и попятилась.

– Конечно, милый, ты у меня настоящий рыцарь.

– Возвращайтесь в замок, – приказал полковник Найалу. – Заберете с собой служанку и доставите обоих в Геспер-Об. Понял?

Лейтенант щелкнул каблуками. Потом снял Петера с лошадки и усадил в повозку. Своего коня он привязал сзади, а сам устроился рядом с мальчиком. Умело правя вожжами, он развернул повозку и поехал обратно по темной дороге. Другой англичанин скакал впереди, светя фонарем.

Ужас охватил Катье. А вдруг они хотят ему зла? Что, если она больше его не увидит? Как она могла согласиться? Не помня себя, она бросилась за пляшущим кругом оранжевого света.

– Мадам! – остановил ее голос полковника.

Что ей делать? Все равно у них с Петером не было никакого шанса одним добраться до замка. За первым же поворотом их может подстерегать Рулон, а то и еще кто похуже. Свет фонаря потух вдали, растворился во тьме. Никогда еще Катье не чувствовала себя такой одинокой.

Она услышала за спиной шаги и не успела охнуть, как мужские руки обвились вокруг ее талии, подбросили вверх и боком усадили в седло. Чтобы не упасть, она уцепилась за лацканы его мундира.

– Устраивайтесь поудобней, мадам, – пророкотал голос сверху. – Путь неблизкий.

Катье вскинула голову.

– Дьявол! – выкрикнула она. – Вы что же, думаете – я поеду с вами в одном седле?!

Руки притянули ее совсем близко к крепкой груди.

– Поедете, мадам. Вы вообще будете делать все, что я скажу.

Пришпорив коня, он умчал Катье в ночь.

Полная луна поднималась все выше на темном небосклоне. Время теперь измерялось цокотом копыт черного иноходца, грохочущим в голове, словно адская колыбельная песнь. Зажатая с двух сторон лукой огромного седла и жестким бедром Торна, Катье чувствовала, как гул ветра в ушах сливается с бешеным стуком сердца, и едва дышала.

Но мало-помалу страх начал отступать; она ощутила дуновение ночной прохлады и запах незрелого овса на полях, стремительно проносящихся мимо. Они серебрились в лунном свете, располосованные длинными тенями изгородей и лентой дороги, что, извиваясь, вела в Лессин, в Монс, унося ее все дальше от сына.

Катье вспомнила его доверчивые глаза, отважно вздернутый дрожащий подбородок, стиснутые кулачки. Мечтает стать настоящим рыцарем, бедняжка! Когда теперь доведется его увидеть?

Петер нужен ей не меньше, чем она ему. А этот англичанин, если от него вовремя не избавиться, может поломать все планы, все будущее сына.

Катье неловко поерзала в седле.

– Мы что, так и будем лететь до самого Серфонтена?

– Держитесь крепче, мадам, если не хотите сломать себе шею, – он сквозь зубы.

– Если речь зашла о моих желаниях, то я хочу слезть с вашего коня и вернуться к моему сыну...

Она запнулась; англичанин сильно сдавил ее коленями.

Если б он мог их сомкнуть, она очутилась бы на этих коленях. Но так как их разделяли широченные бока иноходца, то Катье поместилась меж его бедер. Остается только благодарить судьбу за барьер из ее плотной шерстяной накидки.

– Сидите смирно, – грубо бросил он. – Мертвая француженка мне ни к чему. Да и вашему сыну тоже.

– Не француженка, а фламандка! – огрызнулась она. – И не держите меня так крепко, я едва дышу!

Она подпрыгивала в седле, как марионетка на ниточке; левое бедро сильно ударялось о луку, плечо вдавливалось ему в грудь при каждом покачивании.

– Могли бы дать мне лошадь своего лейтенанта!

– Боевого коня? Вы в своем уме?

Голос звучал так же отрывисто, как стук копыт; Катье вдруг осознала, что между всадником и конем существует какая-то особенная, неведомая ей связь.

– Я научилась ездить верхом раньше, чем ходить! – заявила она.

Полковник чутко откликался на каждое движение вороного, и Катье почувствовала себя лишней, испытала желание отодвинуться от его обволакивающего тепла, от навязчивой игры мощных мышц в такой опасной близости.

– Давайте поищем другую лошадь. Остановимся где-нибудь на ферме, и...

Он неожиданно приподнял ее над седлом, и Катье, повинуясь инстинкту самосохранения, обхватила его за шею.

– Что вы делаете?! – закричала она.

Свободная рука Торна снова заключила се в плотное кольцо объятий.

– Вы этого хотели? – прошептал он ей на ухо. Она, вздрогнув, отстранилась.

– Нет! То есть да. Я хотела спешиться, но не на всем скаку... Вы мчитесь так, будто за вами гонится дьявол.

– Вы сняли камень у меня с души, – усмехнулся он и добавил: – Что до дьявола, то это я за ним гонюсь.

Катье уже не помнила, когда ее последний раз обнимали мужские руки. Она успела отвыкнуть от объятий Филиппа... Нет, хватит думать о прошлом! Ей надо все время быть начеку, чтобы улучить момент. Петер должен по-прежнему получать лекарство, а это значит, что при первой возможности необходимо отделаться от проклятого Торна.

По обе стороны седла в красивых вышитых чехлах свисают пистолеты – ей ничего не стоит дотянуться до одного из них. Тогда на кухне она разглядела пистолет у него в руке: серебряная рукоятка с выгравированным гербом, длинный ствол и темнеющее дуло, за которым смерть. Таким красивым оружием пользуются только знатные люди.

Наверно, он стрелял из них и в сражении, подумала Катье. Не забыл перезарядить? Может, взять да и выстрелить в него из его же пистолета? Она пошевелилась; он предупреждающе сжал руку у нее на талии, но ничего не сказал. Катье похолодела. А вдруг он и впрямь читает ее мысли?

Притворяясь, что внимательно оглядывает окрестности, она то и дело косилась на пистолеты. Вряд ли такой человек станет разъезжать с незаряженным оружием. Он ведь не первый год воюет и наверняка не привык, чтобы враги застигали его врасплох. Интересно, как он себя поведет, когда ему в грудь упрется дуло его же собственного пистолета? Она вздохнула, собирая в кулак всю свою храбрость. Стоит попытаться.

– Едва ли это благоразумно, – раздался голос у нее над головой.

– Что? – всполошилась она, проклиная себя за свой пристыженный вид.

Бекет чувствовал, какие сомнения раздирают изнутри женщину, что так уютно устроилась у него в объятиях. Он стиснул челюсти. Уж лучше бы в самом деле схватила пистолет, чем такая пытка! Ощущать это мягкое плечо на своей груди, эти бедра, покачивающиеся в ритме конского галопа... Он тряхнул головой и послал Ахерона еще быстрее.

Ох, как саднят шрамы, и боль в правом боку раздирает все внутренности. Французское копье вонзилось туда со всего размаху и вдавило в тело острый край кирасы. В пылу сражения он забыл о боли, но теперь... Хорошо бы, как все остальные, завалиться спать где придется, едва французы протрубили отступление. А он давно не спал и... Господи Иисусе, слишком давно не был с женщиной.

Впереди у поворота дороги мелькнула тень. Глаза Бекета сузились; он заставил Ахерона перейти на шаг.

– Что случилось? – вздрогнула мадам де Сен-Бенуа. – Отчего мы останавливаемся?

– Так вы же сами просили, – шепнул он и почувствовал, как она напряглась, когда его рука еще крепче обхватила осиную талию.

Впереди грабители или дезертиры, чтобы их одолеть, надо сосредоточиться, однако тревога сидящей впереди женщины мешает ему.

– Почему... – начала было она.

– Тихо! – скомандовал он, моля Бога, чтобы у нее достало сообразительности беспрекословно повиноваться.

Она мгновенно умолкла.

– Вон там. Возле изгороди.

Она кивнула, и шелковистый локон прикоснулся к его щеке.

Напрягая зрение, Катье различила под изгородью неестественно сгустившиеся тени, подчеркнутые лунным светом. Опять все внутренности будто узлом сдавило. Неужели этому не будет конца?

– Так я не смогу драться, – сказал он. – Перебирайтесь назад, я вас подержу.

Она взглянула на землю – большое удовольствие лететь с такой высоты! Полковник остановил коня.

Ахерон застыл, настороженно прядая ушами. Торн потрепал усталое животное по холке, пробормотал что-то ободряющее. Тень за оградой шевельнулась и выскочила на дорогу.

Сильные руки снова оторвали Катье от седла.

– Хорошо, хорошо! – выдохнула она, цепляясь за его мундир. – Только не уроните.

Насколько позволяла скромность, она приподняла юбки и перекинула ноги через его упругое бедро, потом уселась верхом на круп Ахерона позади сёдла. Могучие плечи англичанина стеной возвышались перед ней; впервые за все это время Катье порадовалась, что рядом нет Петера.

В воздухе просвистела шпага, и Катье обдало холодом.

– Держитесь крепче, – приказал он. – Надо прорваться мимо них как можно быстрее. – Он ударил шпорами в бока Ахерона.

– Мимо них?! – слабо вскрикнула она.

Тени сгрудились на дороге в нескольких метрах от них. Ахерон рванулся вперед, и Торн направил его в самую гущу нападавших. Шпага сверкнула в лунном свете, когда он наотмашь ударил кого-то, ухватившегося за стремя. Тот, застонав, упал.

Послышались гортанные французские ругательства, кто-то потянул ее за юбку. Сдерживая клокочущий в горле вопль, она чуть не соскользнула на землю, но вовремя ухватилась за плечи Торна, зажмурилась и что было сил пнула кого-то башмаком. Грабитель взревел от боли и опрокинулся на колючую изгородь. Небо затягивалось тучами. Если луна совсем скроется, плохи их дела. Головорезам терять нечего: вздернут на первом суку.

К черту стыдливость!решила Катье, задрала повыше юбку и вытащила из-за подвязки нож. На нее набросились двое, она вслепую размахивала ножом. Вдруг лезвие наткнулось на живую плоть. Человек захрипел и рухнул; нож остался торчать у него в горле.

Второй схватил ее за руку. С этим она уже не могла справиться, поскольку другой рукой держалась за Торна.

Бекет почувствовал, что она падает, и круто обернулся. Острие шпаги не доставало врага, находясь под неверным углом, потому Торн ударил его плашмя в висок. Тот отцепился. Женщина придвинулась ближе, будто вжалась в спину.

Рубанув шпагой влево, он отбросил остальную свору и выиграл время, чтобы выхватить пистолет.

– Держите обеими руками! – крикнул он, передавая ей оружие.

К нему подскочили двое, сразу с обеих сторон. Он ткнул шпагой влево, пронзил плечо одному, потом быстро перебросил ее в правую руку и уложил на месте второго.

Гортанным кличем он послал вперед иноходца; тот всхрапнул и в мгновение ока оставил шайку бандитов далеко позади.

Они стремительно мчались к Лессину. И как только выдерживает их усталый конь? Темнота зловеще подступала со всех сторон, гася последние отблески луны. Но Торн не осаживал иноходца. Больше часа Катье тряслась за его спиной, прикрыв лицо капюшоном и сжимая под накидкой пистолет. Значит, заряжен!мелькнула мысль.

С неба упали первые тяжелые капли, и вскоре ливень замолотил по дороге дробным стаккато. Ахерон начал спотыкаться, и наконец англичанин натянул поводья.

– Надо искать укрытие, – проговорил он, оглаживая шею верного друга.

Катье стиснула нагретую ее пальцами серебряную рукоять пистолета. Она уже настроилась бежать от него в Лессине, но маленькая деревушка тоже вполне подойдет для этой цели. Живут здесь по большей части валлоны, неужто не помогут фламандке?

– Да, деревня близко, – откликнулась она чуть надтреснутым голосом. – А до Лессина еще всю ночь скакать.

Сверкнувшая молния осветила окрестности. Совсем рядом через ручей был перекинут каменный мостик, а справа в стороне от дороги виднелась полуобгоревшая ферма и совсем нетронутый амбар. Вдалеке прокатился гром.

Катье впала в уныние, поняв, что до деревни еще несколько миль. Как бы в подтверждение ее мыслей, Ахерон опять споткнулся, и полковник остановил его.

Все, хватит!решила она и легко соскользнула на землю.

– Что вы де... – Полковник осекся, и с губ его сорвалось проклятие, когда он, обернувшись, разглядел в темноте нацеленный на него пистолет.

– Держу обеими руками, как вы учили, – ответила она. Капли дождя с капюшона скатывались ей на ресницы. Она смахнула их и проглотила ком в горле. – Слезайте!

Он подчинился не сразу. Еще несколько секунд посидел в седле, пристально всматриваясь в ее лицо.

– Слезайте! – повторила она и сжала зубы, чтоб не стучали от холода и сырости.

Цвета глаз в темноте не различить, но Катье знала, что они темно-синие и затуманены гневом. Она содрогнулась.

Не говоря ни слова, он вынул ногу из стремени, перекинул ее через круп Ахерона и соскочил на землю.

Стал шагах в трех, слегка подбоченясь и расставив ноги. За ним неподвижной черной громадой возвышался Ахерон. В позе англичанина читался явный вызов.

Катье перевела быстрый взгляд на пистолет, потом снова подняла глаза на Торна. Всего-то нажать курок! – уговаривала она себя.

Он медленно поднес руки к мундиру; его чистый алый цвет казался теперь серым. Катье скрючила пальцы на курке и подавила всхлип.

Полковник расстегнул и широко распахнул мундир; в вырезе камзола виднелась широкая грудь под рубахой: тонкого полотна.

– Вот сюда, – произнес он низким глубоким голосом и положил руку на плоский живот. – Вот сюда цельтесь, мадам. Помните? Под ребра.

Слезы хлынули у нее из глаз, мешаясь с дождем.

– Я не хочу вас убивать, – задыхаясь, прошептала она. – Мне только нужна лошадь... До деревни. А вы оставайтесь на ночь в амбаре. Тут вас никто не тронет.

– Не тронет, – повторил он странно тихим голосом.

Затем выпустил края мундира и потер лицо руками. Негромко хлопнул себя по бедру, и Ахерон послушно стал с ним рядом. Катье растерянно уставилась в огромные черные глаза коня.

Рука с пистолетом дрогнула и опустилась. Вот дура, как же она раньше не сообразила, что боевой конь слушается только своего хозяина?!

Торн сделал шаг и, безмолвный, недвижимый, навис над нею, словно самая высокая вершина Арденнских гор. Она стояла перед ним, дрожа от холода и унижения. Он отобрал у нее пистолет и сунул его обратно в чехол.

Дождь усиливался. Рука в перчатке потянулась к ее мокрому лицу, но застыла в воздухе, указывая на черный, обугленный дом и амбар.

Катье медлила, не сводя с него глаз.

Он взял под уздцы коня.

– У вас нет выбора, мадам.

Молния вновь прорезала ночное небо, и вслед за ней, точно дьявольский смех, послышались раскаты грома. Катье сделала шаг, потом другой и понуро побрела по грязной тропинке.

Поравнявшись с ней, он опустил руку ей на плечо и сказал почти ласково:

– Никогда не цельтесь в солдата, если не намерены спустить курок.

– Спасибо за науку, полковник Торн, – с убийственной серьезностью ответила Катье и вышла из-под его руки. – Я запомню.

Глава IV

Она едва держалась на ногах, но тело, привычное к усталости, не подводило ее. Башмаки месили грязь, внутри хлюпала вода, и Катье остро позавидовала его ботфортам; смазанные дегтем, они наверняка не пропускают влагу.

Приближаясь к ферме, она услышала шипение воды на горячей золе. От запаха сырого обугленного дерева ее слегка затошнило.

Никаких признаков жизни – только шелест дождя да четкий перестук сапог и копыт за спиной. Она поглубже запахнула мокрую накидку на груди и размечталась о своем замке Сен-Бенуа.

Где теперь Петер? Спит ли дома в тепле и уюте? Господи, оборони его от ужасов, которые видела я, ведь он еще так мал! При мысли о сыне она все-таки споткнулась, но удержала равновесие. На Грету можно положиться, но довезут ли его к ней англичане?

Угольки на пепелище поблескивали точно кошачьи глаза; в их неверном свете она различила серую стену амбара. Над головой снова сверкнула молния. Катье, щурясь, сжала у подбородка серую ткань. Вспышка высветила приоткрытую дверь амбара; казалось, там, внутри, мелькают какие-то тени. По небу раскатился гром, затихая вдали.

Вновь ощутив на плече руку полковника, она вздрогнула от неожиданности.

– Обождите здесь, – произнес он еле слышно.

Катье остановилась. Ей было страшно приближаться к темному строению, и страх усилился, когда она увидела, как настороженно сверлят тьму глаза англичанина, как напряжена его походка.

Он бесшумно обошел ее и уверенным движением вытащил из ножен висящий у пояса кинжал.

– Торн...

Он жестом заставил ее замолчать, подкрался к двери и, секунду помедлив, проскользнул внутрь.

Катье разом ощутила всю свою беспомощность, все одиночество. Хотелось крикнуть, позвать его, но язык точно присох к гортани. Нашла защитника! Она утерла рукой мокрое лицо. Мир обезумел, и англичанин – часть этого безумия.

Позади слышалось усталое дыхание иноходца. Она ободряюще похлопала его по холке. Конь выпустил пар из ноздрей и нервно ударил копытом. Катье скорей убрала руку.

– Да ты и вправду исчадье ада, недаром тебя зовут Ахерон, как реку в преисподней. – Она взглянула на дверь амбара. – Небось твой хозяин там побывал.

Конь вскинул голову, сверкнув серебристой уздечкой.

– Ну и ладно. Вот доберусь до Лессина, тогда только вы меня и видели. В Лессине лошадей полным-полно.

Лессин. С ним связаны все надежды. В Лессине она обретет желанную свободу, а полковник пускай остается со своим безумием.

Из темного проема двери поплыло слабое янтарное свечение. Должно быть, Торн отыскал и зажег фонарь. Ну, слава Богу! Она взяла под уздцы коня. Но Ахерон стоял как вкопанный.

Катье в сердцах бросила поводья.

– Как знаешь, черный дьявол! Стану я с тобой церемо... Она невольно съежилась под новой вспышкой молнии. Мокрый капюшон упал с головы. Она хотела натянуть его, но рука застыла в воздухе. Дверь амбара медленно затворилась. Из-под нее теперь пробивалась лишь неясная полоска света.

Торн не показывался.

Катье затаила дыхание. Он что, ждет ее? Ждет, чтобы она...

Внезапно дверь широко распахнулась, и полоска выросла до широкого желтого прямоугольника. В центре его стоял англичанин, держа в руках что-то тяжелое.

Катье смахнула дрожащие на ресницах дождевые капли.

– Торн! – Подхватив юбки, она кинулась к нему по склизкой грязи.

Но подлетев, застыла на месте. Его ношей оказалось тело женщины, едва прикрытое дырявой рогожей. Длинные спутанные волосы волочились по грязи.

– Господи твоя воля, вы убили ее! – Катье отпрыгнула в сторону; сердце трепыхалось где-то в горле.

– Не будьте дурой! – процедил он, направляясь к сгоревшему дому. – Падать в обморок лучше в амбаре.

– Черт бы тебя побрал, английская свинья!

Даже не задумываясь о том, слышит ли он ее, Катье ворвалась в амбар.

Внутри она увидела кучу окровавленной соломы. Вместе с накатившей тошнотой перед глазами всплыли картины недавнего нападения. Господи Боже, вот так он мог бы нести сейчас мое тело! Или Петера!

– Нет, нет! – Ноги подкосились, и она упала на колени перед соломенной подстилкой, хранившей контуры женского тела.

Пригоршнями захватила мокрую холодную солому. Закрыла глаза и зашевелила губами, беззвучно молясь о незнакомой женщине, о сыне, о себе. На войне гибнут не только солдаты.

Что-то твердое вдавилось в ее ладонь. Катье разжала пальцы. Пуговица. Медная, военного образца. Она глубоко втянула в себя воздух. От мундира убийцы?

Катье поднесла ее к глазам. На гладком металле выбито одно-единственное слово. Она повернула ее к свету, чтобы получше разглядеть. Лондон.

Английская пуговица.

Сзади захрапел конь, и Катье рывком вскочила на ноги. Торн ввел черного мокрого жеребца в амбар.

– Эту женщину убил англичанин. – Она обвиняюще протянула ему пуговицу на раскрытой ладони.

Синие глаза нетерпеливо остановились на ней. К ее ногам упал грубый холщовый мешок.

– Здесь еда, – бросил Торн и повел Ахерона в стойло.

– Слышите, черт бы вас побрал? Англичанин! – крикнула ему вслед Катье.

Он шагнул к ней. Рукой в черной перчатке сжал ее запястье и загнул пальцы.

– Пуговица еще ничего не доказывает, мадам. Я буду рад, если мое сердце перестанет биться прежде, чем меня разденут догола.

Выхватив у нее пуговицу, он зашвырнул ее в дальний угол амбара.

Катье вырвала руку.

– У всех вас нет ни совести, ни чести! Боже, и на таких я оставила сына!

Под взглядом полковника Катье попятилась. Он наступал на нее, пока она не ударилась о перегородку стойла. Сделав последний шаг, он буквально притиснул ее к неструганым доскам.

Горячее дыхание коснулось ее шеи. Глядя в упор, он грубо стиснул ей виски. Сейчас череп треснет, подумала Катье.

– Меня тоже убьете? – спросила она шепотом, в котором, однако, не было и тени страха.

– Вот что, женщина, – раздельно проговорил он, и глаза его полыхнули неукротимой яростью. – Не вам рассуждать о чести моих людей. Не вам, понятия не имеющей о том, что такое честь.

Руки его разжались, и он отступил в сторону.

– А как еще мне относиться к иноземцам, чужакам, которые отняли у меня сына?

– Поплачьтесь кому-нибудь другому. В ваших жилах та же кровь, что и у гадюки-сестрицы.

Она отделилась от перегородки.

– А в ваших не кровь, а талая вода!

Он вернулся к своему коню. Когда снимал седло, острая лука угодила ему прямо в бок, и до Катье донесся судорожный хрип.

– Господи Иисусе! – пробормотал он сквозь зубы. Протянув руки, она шагнула к нему. (И по натуре, и по воспитанию Катье была настоящей владелицей замка; привычка заботиться о ближнем глубоко укоренилась в ней.)

Он отбросил в сторону седло и обжег ее взглядом.

– Оставьте свои дешевые уловки, мадам. Лучше займитесь ужином.

Она смущенно опустила руки и стала смотреть, как Торн отвязывает пистолеты и мешки, как пучком соломы дочиста выскребает бока жеребца. Алый мундир был весь в пятнах засохшей крови, а в тесноте амбара ноздри Катье щекотал удушливый запах пороха.

– Простите мне мою глупость, полковник, – ровным голосом вымолвила она. – Я сразу не сообразила, что торговец не может вести себя как благородный человек;

Он оглянулся, сощурил глаза.

– Я солдат, мадам, а не торговец.

– Ну да. Вы торгуете смертью, где вам было учиться хорошим манерам!

У него вырвалось крепкое английское словечко.

– Между прочим, так же, как ваш муж.

Ей пришлось проглотить горькую пилюлю. Это не человек, а сущий дьявол! И кто ее тянет за язык? Она же совершенно беззащитна перед его силой, его опытом, его оружием.

Катье сняла накидку, повесила ее на ржавый крюк, одернула платье.

Лессин снова повторила она как заклинание. Завтра в Лессине она прервет это неприятное знакомство.

Потянувшись за брошенным на солому мешком, Катье вновь обрела деловитость и спокойствие владелицы замка. Развязала тесемки, заглянула внутрь и содрогнулась от мысли, что будет есть хлеб убитой женщины. Ничего не поделаешь, нынешней ночью она вынуждена мириться с безумием.

По крыше амбара монотонно барабанил дождь.

Катье почувствовала на себе взгляд Торна и вскинула голову.

– Я повинуюсь вашим приказам, полковник. Насчет ужина.

Она шагнула к фонарю, но, вновь увидев залитое кровью ложе, попятилась в глубь амбара. Там царил полумрак и метались зловещие тени.

– Мы здесь одни, – откликнулся Торн в ответ на ее невысказанный ужас.

Она, не глядя, кивнула: не хотелось снова смотреть в эти синие глаза, следящие за каждым ее движением. Она собрала остатки храбрости и перестала озираться по сторонам.

Найдя в стойле пустой старый ящик, с трудом выволокла его на середину амбара: вполне сойдет за стол.

– Какого черта вам понадобилась эта рухлядь? – послышалось сзади.

– Только свиньи едят на соломе.

– Прекратите испытывать мое терпение, женщина. – Он стянул мундир, бросил его на седло и вышел к ней в камзоле и в рубахе.

Она хорошо помнила, что Филипп без мундира сразу терял свой бравый вид и даже казался ниже ростом. Не зря говорят: мундир делает солдата. Но Торн, как ни странно, не утратил ни выправки, ни воинственности.

Он перевернул ящик и носком ботфорта задвинул в угол окровавленную солому, чтоб не маячила перед глазами.

– Спасибо, полковник. – Ее зубы выбивали дробь.

Она повернулась к нему спиной, присела перед ящиком и раскрыла мешок. Первой мыслью было взять какой-нибудь кусок, забиться в угол и поесть в одиночестве. Она вся пылала от негодования. Пальцы наткнулись на горлышко бутылки. Сейчас возьму и расшибу об его голову.

Но вдруг ее охватило раскаяние, и она мягко поставила бутылку на ящик. Так не годится, Катье. Он не станеттебя бесить, если ты ему не позволишь. Она вытащила каравай хлеба, маленькую головку сыра и две оббитые кружки.

В ней опять проснулась владелица замка. Нет, все будет так, как она захочет! Встала, вытащила платок из кармана накидки – голые доски выглядят чересчур неприглядно – и застелила их тонким полотном.

Так-то лучше. Вышитые на полотне гиацинты мгновенно скрасили вид неструганых досок.

В Сен-Бенуа она старалась сделать так, чтобы все было красиво. Пусть шелк и парча поистерлись, зато на столах и буфетах всегда были свежие цветы, а над дверями и в шкафах висели пучки ароматных трав. Она снова взглянула на гиацинты: чем не цветы?

Услышав позади шуршание соломы, Катье обернулась. Торн стоял и смотрел на нее, уперев руки в бока.

– Полковник Торн... – начала она и умолкла. Тишину нарушили шум воды и негромкое чавканье коня, жующего сено.

Две длинные волнистые пряди выбились из ленты, что стягивала сзади темные волосы Торна. Он сорвал эту простую ленту и тряхнул своей львиной головой.

Собравшись с духом, Катье кивнула на только что накрытый стол.

– Полковник Торн, не откажитесь разделить со мной скромную трапезу. Еды, правда, мало, но сыр свежий, фламандский.

Он глядел на нее из-под нахмуренных бровей. На миг ей стало страшно. Она обошла ящик с другой стороны, чтобы положить меж ними хоть какую-то преграду.

Он недоверчиво уставился на ящик, потом на нее. Поморщился.

– Вышитое полотно? Не прикажете ли вступить в светскую беседу с владелицей замка? Я солдат, мадам, и мне для пищеварения дамские штучки не нужны.

Она поджала губы и натянуто улыбнулась.

– Мне очень жаль, полковник, но я не солдат. Если хотите, можете поужинать в обществе своего коня. – С этими словами она уселась и как можно тщательнее расправила юбку.

Настороженность в синих глазах уступила место чему-то иному, чего Катье не смогла определить.

– Мадам. – Он поклонился учтиво, с грацией придворного волокиты. (Катье и в голову не могло прийти, что он это умеет.)

Затем направился к стойлу за мундиром, но она остановила его взмахом руки.

– Я ничего не имею против, если вы останетесь в таком виде, полковник.

Он приподнял бровь.

– Скажите, какое снисхождение! Катье не отвела взгляда.

– Лучше рубашка, чем запах пороха.

Она кивком указала ему на груду соломы напротив. Он стянул запачканные перчатки и пристально посмотрел на нее. Одной рукой, нарочито медленно расстегнул камзол, сбросил его, размотал белый шарф на шее. Катье открыла рот для протеста.

– Слушаю вас?

Она заметила вышитый герб на рубашке.

– Вышитое полотно, полковник?

– Рубаху тоже снять? – Он тряхнул кружевными манжетами. – Она запятнана человеческой кровью.

Она без слов покачала головой.

Торн легко опустился на солому. Катье старалась не смотреть на твердые гладкие мышцы в открытом вороте рубашки. Он оперся спиной о столб и вытянул перед собой длинные ноги, слегка согнув их в коленях. Его ботфорты блестели в свете фонаря.

Она искоса следила за его движениями: вот он взял каравай, разломил его надвое, каждую половину еще пополам и протянул ей кусок.

– Вы что, уснули, мадам?

– Зачем вы потащили меня с собой? – спросила она, принимая у него из рук предложенный хлеб. – Ведь вам и так известно, где моя сестра.

Он достал из-за голенища нож и принялся аккуратно нарезать сыр.

– Серфонтен... это где-то на юге, не так ли?

Катье наблюдала за тем, как проворно движутся его длинные пальцы, как набухают вены на тыльной стороне ладони.

– Н-на юге?.. Ну да, за Самброй.

Он протянул ей кусок сыра. Она взяла его, стараясь не коснуться руки Торна.

– Не могу же я спрашивать дорогу на каждом перекрестке? К чему плутать, когда под рукой прелестный провожатый?

Катье прожевала и проглотила кусочек, даже не почувствовав вкуса.

– Но Петер...

– Ваш сын? – Торн покосился на нее. – О нем можете не беспокоиться. Найал Элкот – лучший адъютант в английской армии. Он был бы уже капитаном, да у семьи нет денег, чтоб заплатить за производство в чин... Так вот, он позаботится о безопасности вашего Петера и, заметьте, намного лучше, чем вы.

– Как у вас язык повернулся?! – взвилась она. – Я ему мать!

– Не сомневаюсь. Но едва ли ваша святая материнская любовь уберегла бы его от тех разбойников, что напали на нас с вами.

– Вы, полковник Торн, видно, не знаете, на что способна мать ради своего ребенка.

Пальцы полковника потянулись к горлышку бутылки. Катье улыбнулась и, как послушная девочка, сложила руки на коленях.

– Или, скажем, сестра-Сургуч от пробки с треском посыпался на солому.

– Ваша сестра получит по заслугам, – сказал он и откупорил бутылку.

– Но в чем она провинилась? – спросила Катье и слегка побледнела от внезапной догадки. – Вы были...

– Любовниками? – закончил Торн, разливая в кружки темно-красное вино. Глаза его стали почти черными в тусклом свете фонаря и остановились на ней, отчего у нее вдруг засосало под ложечкой. – Нет, мадам. Такие женщины не в моем вкусе.

Катье вспыхнула и пригубила вино, крепкое, обжигающее, как взгляд человека, сидящего напротив.

– Ваша сестра замешана в гораздо более тяжких преступлениях, чем любовная измена.

Катье вновь остро ощутила исходящую от собеседника опасность, словно у него внутри туго натянута пружина часового механизма.

– А теперь, мадам, будьте добры сменить тему. Ваша сестра – неподходящий предмет для застольной беседы даже в столь непритязательной обстановке.

– И какой же предмет вас устраивает? – вспылила Катье и подхватила юбку, чтобы встать.

Он потянулся к ней, но она оказалась проворнее, вскочила, напоролась на железный крюк и, оцарапав плечо, вскрикнула от боли.

– Говорите, полковник Торн, какая тема вам по душе? – не унималась она, пятясь от него и зажимая рукой царапину. – Ваша жена? Ваши дети? Ваши кони? – Она помотала головой, чувствуя, что не может унять дрожь.

– Я не женат, мадам.

Он переступил через ящик. Катье продолжала пятиться и раскачивать головой из стороны в сторону.

– Й детей у меня нет.

В отчаянии она забилась в пустое стойло.

– А конь всего один, и с ним вы знакомы. – Он подошел к ней вплотную, тень от столба падала на его лицо. – Есть еще вопросы?

– Нет. – Она прерывисто дышала. – Отойдите, что вам от меня нужно?

– Может быть, поговорим о том, что мне от вас нужно? Она отступила еще на шаг. Солома скользила под ногами; Катье не удержалась на ногах и с криком упала на ворох свежей соломы, вдохнув ее пряный запах.

В темноте она не могла разглядеть выражение его глаз. Отблеск фонаря сбоку чуть подсвечивал его лицо: мужественно очерченный подбородок, черные изогнутые брови над сверкающими глазами. От страха Катье была не в силах шевельнуться.

Он опустился рядом с ней на колени, настойчиво сверля ее взглядом.

– Или о том, что вам нужно от меня? Он неторопливо наклонил голову.

– Что... Что вы делаете? – срывающимся шепотом пробормотала она.

– В темнице люди умирали на моих глазах и от менее серьезных ран, – ответил он и приник губами к царапине у нее на плече.

Катье задохнулась от влажного прикосновения к своей коже. Он слегка посасывал порез. Она закусила нижнюю губу, отвернулась, закрыла глаза. Ей хотелось бороться, хотелось чувствовать острую, отвлекающую боль. Но она не боролась. И не чувствовала боли. А только жаркие губы и влагу языка, зализывающего ее царапину.

По телу разносился какой-то звон, точно оно замерзло и слишком быстро оттаивает. Губы Торна поднялись вверх, к шее, где пульсировала жилка, и на всем пути оставляли за собой парализующее тепло.

– Полковник...

– Мадам, – отозвался он с непонятной дрожью в голосе. – Ехать с вами в седле – такая сладкая мука. – Он лизнул языком тонкую кожу у нее за ухом. – Скажите «Торн»...

Катье задохнулась, изогнула шею.

– Отпустите меня.

– Я вас не держу.

Она повернула к нему голову. Его глаза были совсем близко.

– Тор...

Он впился ей в губы, запустил пальцы в волосы. Потом стал покрывать страстными поцелуями ее лицо.

– Что вы со мной делаете? – простонал он.

Господи, надо бежать от него как можно дальше! Надо отвлечься от напряженного ожидания, заставляющего кровь быстрее струиться по жилам. Но она так долго была одна. Так долго...

– Вы не причините мне боли? – прошептала она.

– Нет! – выдохнул он где-то возле ее губ. – О нет! Мучительно медленно он слился с нею в поцелуе.

Потрогал языком нижнюю губу, втянул в себя ее свежее дыхание. Потом язык продвинулся внутрь ее рта, все глубже, жадно захватив в плен ее язык и заражая Катье этой жадностью.

От ласковых, дразнящих движений сладкая нега растекалась по тайным уголкам ее тела. Они настойчиво призывали ее ответить на поцелуй. Катье неуверенно прошлась кончиком языка по внутренней поверхности его губ. Его стон отозвался в глубинах ее существа.

Она положила руки ему на спину, погладила стальные мышцы, бугрившиеся под тонким полотном рубашки. В ней стремительно нарастало желание почувствовать на себе это большое сильное тело.

Длинные пальцы скользнули по ее груди, по талии, на бедра. Она забылась в вихре незнакомых, неведомых ощущений, прижалась к нему, помимо своей воли отвечая на каждую ласку, готовая следовать за ним, куда бы он ее ни повел. В голове звучал какой-то вкрадчивый, неясный шепот, пугающий дерзкими обещаниями.

Да, пугающий. О Боже! Она изогнулась, уперлась руками ему в грудь, стремясь освободиться от настойчивых губ.

Он откинулся, перекатился на бок.

– Нет! Не надо, пожалуйста!

Она неловко скрючилась на соломе, обхватив руками колени и слегка покачиваясь из стороны в сторону.

Бекет тоже сел и попытался глубокими вдохами успокоить гул в висках. Только что она казалась такой податливой, так горячо откликалась на его поцелуи, и он уже готов был испить сладкое вино ее женственности. Но вдруг ускользнула, оставив у него внутри звенящую пустоту.

Он тряхнул головой, чтобы рассеялся туман. Господи Иисусе, ну и осел! Как он мог подпустить ее к себе! Как мог забыть, что она сестра убийцы и шлюхи! Подстилки Эль-Мюзира!

Свет фонаря падал на ее золотистые рассыпавшиеся по плечам волосы. Она закрыла глаза.

– Бог мой, как я могла вам довериться? Вы оторвали меня от сына, вы охотитесь за моей сестрой, точно она дикий зверь... – Она запнулась, слова душили ее. – Вы ведете себя как безумец. Неужто все англичане таковы?

Он вскочил на ноги, склонился над ней, взял ее лицо в ладони.

– Верно, мадам. – В его голосе звенела сталь. – Я и впрямь обезумел, забыв о том, что вы непременно попытаетесь испробовать на мне свои козни. Теперь я вижу, вы достойная ученица вашей сестры.

Он почувствовал дрожь се тела и приготовился к тому, что она сейчас набросится на него, как в тот миг, когда он силой усадил ее на коня.

Ему хотелось, чтобы она набросилась. Что-то притягивало его к ней, сжигая усталость, заживляя полученные в сражении раны. Он вспомнил, как в седле прижимал к себе это тело; другая бы начала визжать или упала в обморок, а она только упрямо отодвигалась от него – невероятно!

Он ощущал под пальцами гладкую кожу у нее на висках. На этот раз она не стала с ним бороться.

– Отпустите меня. – Голос звучал почти спокойно. Серые глаза смотрели не мигая. Она положила руку на его запястье, сильно сжала ее и повторила: – Отпустите меня.

Конечно, сила в руках женская, по сравнению с ним – ничто. А вот сила воли... Тут есть чему удивляться. Он отпустил ее и повернулся к ней спиной.

– Вы хитрей, чем я предполагал. Но больше вам меня не обморочить. Я ничего не забываю.

Усталость вновь навалилась на него всей тяжестью; долгий и трудный день отзывался жуткой ломотой в костях. Он сходил за мундиром и шпагой, кинул мундир на солому рядом с ней и задул фонарь.

Катье стало страшно в неожиданно наступившей тьме. Торн улегся поперек стойла, подгреб солому себе под голову, рядом положил шпагу.

Он услышал в глубине стойла шуршание соломы: мадам де Сен-Бенуа накрылась его мундиром и устроилась на ночлег. В темноте его пальцы нащупали эфес, отлитый из лучшего толедского серебра. Шпага верно служила ему все семь лет проклятой войны. Но какое оружие защитит его от того, что он увидел в глазах этой женщины? Своей стойкостью она, пожалуй, может с ним потягаться.

Глава V

Бледный тяжелый свет запоздалой зари проник в амбар. Катье проснулась, но не открыла глаз – лень. У дневного света ужасная привычка все превращать в реальность. Не хочется прислушиваться к доносящимся снаружи звукам: к стуку деревянного ведра о камень колодца, к плеску воды, конскому ржанию и ответному мужскому голосу. Но свет все равно пробивается сквозь сомкнутые веки и разгоняет дымку сна, заставляя вспомнить.

Трое всадников в алых мундирах... Петер не с ней... безумная ночная скачка... оружие, нацеленное в сердце солдата... горячие и требовательные мужские губы...

Она широко распахнула глаза. Сбросила укрывающий ее мундир. Как она могла!.. Рука потянулась к порезу на плече. Этот взгляд в тусклом свете фонаря путает ей все мысли.

От стыда Катье закусила губу. Он был так близко, а мог стать еще ближе. Она ходила по краю пропасти и сорвалась.

Глаза вновь закрылись. Как страшно покидать спасительное уединение амбара! Душа не на месте, как после коротких супружеских визитов Филиппа. Однажды, когда из этого смятения родился мучительный шепот, сулящий что-то неведомое, Катье попросила мужа остаться... Но он лишь посмеялся над ней.

А теперь от одних поцелуев шепот вернулся. Торн заставил его звучать все громче, так что она сумела расслышать слова: Останься у него в объятияхи ты познаешь то, заманчивое, непонятное...

Спала она беспокойно, сон все время прерывали навязчивые думы. Что, если тихонько проскользнуть мимо него в темноте и положиться на судьбу? Но стоило ей шевельнуться, мерное дыхание полковника нарушалось: он и во сне был начеку.

Она поднялась и подошла к двери, отряхивая солому с платья. Это движение помогло ей обрести уверенность в себе.

Англичанин стоял у колодца, раздетый до пояса, и обливался из ведра. Бесподобно вылепленный торс казался бронзовым в сером утреннем свете. Она увидела свежие шрамы на руках, на спине и один, ужасный, на боку. А под ними...

Вся грудь и спина располосованы белыми рубцами, самый большой проходит прямо над сердцем. Бож! Боже мой!– безмолвно выкрикнула она. Его били кнутом!

У нее перехватило дыхание. Бальзамом из бузины, валерианы, подорожника она смогла бы залечить вчерашние раны, но никакого умения не хватит, чтоб вытравить старые, наверняка затронувшие не только тело, но и душу.

– Царапины, мадам. В бою без них не обходится. Солнце наконец пробилось сквозь тучи, и капли в его темных волосах вспыхнули, точно алмазы.

Глаза их встретились и долго не могли расстаться. Он отвернулся первым. Катье вдруг осознала, что ее руки снова непроизвольно тянутся к нему, готовые исцелить истерзанное тело. Она смутилась и опустила их.

Он скрутил волосы, выжимая влагу, и его лицо предстало ей в профиль. Высокие скулы, чуть впалые щеки, прямой нос, твердые очертания подбородка. Небольшие морщинки у глаз она разглядела еще вчера, в свете фонаря. У других они появляются от частого смеха, но этого англичанина она не могла представить себе смеющимся.

От неловкости ей не пришло ничего на ум, кроме чопорного приветствия:

– Bon matin[1], полковник.

– Bon matin, мадам.

Он спустил ведро в колодец, вновь наполнил его, поставил на каменный приступок.

– Не хотите умыться?

Он натянул рубашку, оставив ее незастегнутой. Подошел, взялся за притолоку над головой Катье, и лицо оказалось совсем близко.

– Поторопитесь с вашим утренним туалетом, мадам. Мне ждать некогда. – Чуть отстранив ее, он скрылся в амбаре.

Напряжение внутри сразу отпустило. Броситься бы в поля и бежать, бежать отсюда куда глаза глядят. Не будь дурой! – одернула она себя, вспомнив о мертвой женщине. Одиночество не всегда ведет к безопасности. Будь у нее лошадь – еще туда-сюда, а так она уязвима, словно черный заяц на снегу. Вот уж в Лессине... Катье улыбнулась своим мыслям.

При виде холодной воды ее охватил озноб. По утрам она привыкла обливаться теплой. Неужели это было только вчера? Что, если ее маленькому Петеру тоже придется на рассвете умываться студеной водой?

Она опустила в ведро платок и стала обтирать им лицо и шею. Украдкой оглянувшись на дверь амбара, засунула мокрую ткань под вырез платья.

– Вы готовы? – Англичанин стоял в дверях уже одетый и одной рукой держал за повод вороного. – Я хочу добраться до Самбры, прежде чем стемнеет.

Катье вытащила из-за корсажа платок и приказала себе не краснеть.

– Не могу же я за минуту привести себя в порядок! – возразила она. – Мне еще надо причесаться... Да и платье зашить.

Бекет неторопливо сдвинул брови, глядя на локоны, выбившиеся из ее прически.

– Вы нарочно тянете время.

– Нет, я...

В глазах Катье вспыхнул страх, когда руки Торна потянулись к ее волосам. Он быстро вытащил все шпильки, ощущая рассыпающиеся под пальцами шелковистые волны.

– Вот. – Он подал ей шпильки. – Только прошу вас поскорее. Самый простой узел сойдет.

Ледяную пелену страха в серых глазах мгновенно растопил гнев.

– Как прикажете, полковник. – Она выхватила шпильки, отвернулась и мигом скрутила волосы в пучок на затылке.

Он с трудом отвел взгляд от изящных изгибов ее шеи и плеч. Черт бы побрал эти дамские штучки! Сперва наклонилась над колодцем, закрыла глаза и стала обтирать грудь мокрым платком, а теперь обыкновенное скручивание волос превратила в какое-то соблазнительное действо!

Она подтянула разодранный рукав. Вспомнив сладостный вкус ее кожи и крови, Торн почувствовал совсем неуместную тяжесть между ног. Презрение к собственной слабости жалило как змея. Нечего было ее целовать, поддаваться предательскому желанию!

– Все, мадам. – Он пнул ногой ведро.

Она вздрогнула от внезапного грохота и плеска воды и не успела собраться с духом, как он подхватил ее и без лишней куртуазности забросил в седло.

Потом натянул перчатки, вскочил сзади и шенкелями послал коня.

– Стойте! – опомнилась она. – Моя накидка!

– Привязана к седлу. – Он сжал ее талию и усадил поудобнее, не обратив внимания на протестующие возгласы. – Берегите силы, мадам, путь неблизкий.

Алые мундиры. Десятки алых мундиров. Катье покрепче вцепилась в конскую гриву. Одни тянутся на север, другие на юг. Одни порванные, пропыленные, другие новенькие, с иголочки, еще не обстрелянные, но явно предвкушающие радость грядущих побед.

Все издалека почтительно приветствуют Торна, снимают шляпы, а когда переводят глаза на нее, восхищение сменяет дерзкая насмешка. От этих взглядов у Катье горели щеки.

– Я думала... – Она запнулась, пытаясь справиться с неловкостью. – Я думала, Лессин в руках французов.

– И они так думали, – ответил полковник. – Но ошиблись. – (Она почувствовала, как напряглась рука у нее на талии, и отодвинулась, насколько можно.) – Вижу, вы разочарованы, мадам. Надеялись, что вам удастся сбежать? Не повторяйте чужих ошибок. Слишком многое поставлено на карту.

Она промолчала. Неужели все ее планы рухнут?

Ахерон спускался с холма в широкую долину. Дорогу окаймляли ухоженные поля овса и льна; невдалеке озаренный солнцем сверкал Лессин. Полковник послал коня в Галоп.

– Отчего такая спешка? – спросила Катье, подпрыгивая в седле.

– Именно так британская конница мчится в бой, – с гордостью отозвался Торн. – От одного вида кавалерийского полка в алых мундирах целые вражеские бригады обращаются в бегство.

– Но мы же едем не на бой, – возразила Катье, испытывая желание поскорей освободиться от этой железной хватки. На миг она даже посочувствовала врагам Торна.

– Кто сказал, что не на бой?

Она подняла голову и встретилась с его решительным, немигающим взглядом.

– Не понимаю. Ведь вы уже заняли Лессин?

– Да. И всю долину Мааса до ворот Намюра, – подтвердил он.

– А Серфонтен?.. – Катье безотчетно схватилась за лацканы его мундира. – Скажите, моя сестра в опасности?

Он ответил не сразу, но взгляда не отвел.

– Торн!

– Ваша сестра... в смертельной опасности.

Пришла очередь Катье замолчать. Она нервно облизала губы.

– Надо думать, смертельная опасность исходит от вас? Он не ответил.

Катье выпустила его мундир.

– Но из-за чего? За что вы ее преследуете? – стиснув руки, она заметила, что кружево на одном рукаве разорвалось и болтается. Надо будет оторвать его совсем. – Чем она вам так насолила?

– Я потрясен, мадам. Другой бы на моем месте в самом деле поверил, что вам ничего не известно.

– Так оно и есть! – (Будь ты проклят!)Я хочу знать, Торн! Неужели я даже этого не заслуживаю?

Цепкие пальцы схватили ее сзади за шею.

– Вы, мадам, заслуживаете участи вашей сестры, хотя, возможно, правосудие учтет факт вашей бескорыстной помощи.

– Английское правосудие на меня не распространяется.

Она горделиво передернула плечами; никакая сила не заставит ее теперь прислониться к его груди.

– Не английское, а мое.

Бекету страшно хотелось снова привлечь к себе эти мягкие формы. Пригрозив ей, он ожидал, что она станет ахать и охать или попробует подольститься, а она спорит и гордо отстраняется. Вон как сверкают в глазах серебристые искорки! А губы... О Господи Иисусе!

Один поцелуй, думал он, один долгий засасывающий поцелуй – и колючие глаза подернутся мечтательной дымкой. Сдавить ее в объятиях и посмотреть, достанет ли у нее сил сопротивляться.

Черт побери, да не будь же таким дураком! Опять забыл, чья она сестра? Спору нет, она красива, а мужская кровь не водица. Но если не остеречься, она высосет из тебя всю кровь по капле.

Острота этого желания тревожила Торна. Где же его хваленая выдержка? Будь он проклят, если позволит золотоволосой вдове француза выбить у него почву из-под ног.

Нoleadam, Holeolmiyan, твердил он про себя, сжимая кулаки. А что толку!.. Он и так проклят.

Лессин бурлил точно в базарный день. Главная улица с ее зданиями древних гильдий и островерхой церковью вся украшена цветами и лентами – так встречает союзников мирное население. И недаром: ведь если французы грабили, то союзники платят. Потому на всех улицах вытянулись ряды с товарами, припрятанными от французских мародеров.

Мимо них с гиканьем промчался отряд гусар. Катье проводила его глазами. Ее отец тоже служил в гусарском полку. Так неужто ее, дочь своего отца, представительницу славного рода Ван Стаденов, по древности не уступающего самой Фландрии, остановят какие-то англичане?

Нет, она вырвется от полковника именно здесь, в Лессине, доберется до Серфонтена и предупредит Лиз.

Правда, она не рассчитывала встретить тут столько англичан, пруссаков, голландцев, австрияков... И каждый из них подчинится приказу Торна...

На площади толпился народ. Полковник пустил Ахерона шагом. Катье решила держаться начеку и ловить момент. Но она привыкла к строгим порядкам крепостного города Ауденарде, и от этой суматохи у нее закружилась голова. Торговые ряды наползали один на другой; две кумушки чуть было не подрались из-за места, третья держала за рога отчаянно блеющего козла, рядом краснокожий пекарь с пеной у рта защищал свой неприглядный товар: кто посмел сказать, что он подмешивает квасцы в муку?!

Торн свернул на узкую улочку. Стены домов сотрясались от дикого гвалта. Глаза Катье перебегали от дверей к окнам в надежде отыскать лазейку. Но нет – двери заперты, а окна слишком высоко от земли. А вон и главная площадь – и тут солдаты!

– Эй, Торн! – окликнул чей-то голос.

Дородный англичанин, тоже полковник, в мундире, богато расшитом золотыми позументами, направил к ним своего коня прямо через толпу. По пути шуганул кого-то, осмелившегося высказать недовольство.

– Вот дьяволы! – пробормотал он, подъезжая к Торну.

Тот невозмутимо кивнул ему.

Толстяк покосился на Катье; его белесые брови удивленно приподнялись, и он даже присвистнул сквозь зубы.

– Ну и красотка! Может, у нее сестра есть?

Катье вздрогнула. Торн сжал кулаки. И даже Ахерон, словно почуяв раздражение хозяина, выпустил пар из ноздрей.

– Да я так, для красного словца. Не изображай из себя Юпитера, старина.

– Это жена рыцаря Коммерси, а я ее сопровождаю, поскольку битва спутала ей все планы.

– Вот оно что! – ухмыльнулся англичанин. – Какого такого рыцаря?

– Не твое дело.

– Все бы тебе за шпагу хвататься. Уж и спросить нельзя!

Конь Коммерси заплясал на месте; всадник едва удержал его.

– Больно ты горяч, Торн. Говорят, ты со своим отрядом целый фланг французской конницы опрокинул. Эх, жаль я не видал! А мы тут, понимаешь, вешаем всяких людишек. У Бергхейка оказалось довольно много приспешников. Казалось бы, какой резон Брабанту защищать Фландрию, а вот поди ж ты! – Полковник скосил глаза на Катье. – Черт побери, что за красотка! – Он развернул коня и, рассыпая проклятия, стал прокладывать себе дорогу сквозь толпу.

Торн двинулся в противоположную сторону, объезжая площадь по краю.

– Кто это – Бергхейк? – спросила Катье.

– Будто не знаете! – отрезал он.

Белобрысый фламандец сплюнул прямо под копыта Ахерону.

– Verrader! – рявкнул он. Изменница!

Катье побелела как полотно. Вот кем считают ее земляки! Но глаза ее пристально следили за белобрысым. Тот поравнялся с человеком в синем рабочем переднике, что стоял сложа руки перед лавкой золотых дел мастера. Потянув его за рукав, белобрысый кивнул на Катье. Ремесленник нахмурился, кивнул и тут же скрылся в дверях лавки.

Надо запомнить это место. Все-таки там свои, фламандцы, они помогут ей.

– И все же, кто такой Бергхейк? – повторила она свой вопрос, надеясь, что он не заметит ее явного интереса к лавке.

– Фламандский граф, выступивший на стороне французов. Вы, мадам, без сомнения, принимали его у себя в замке.

– Даже если и так, что с того?

Она повернулась к нему. Взгляд полковника был устремлен на дверь лавки. По спине у нее пробежал холодок. Догадался!

Он в упор взглянул на нее.

– Что с того? Несколько дней назад Бергхейк сдал армии Людовика Гейт и Брюгге.

Резкие звуки привлекли ее внимание. Чуть позади, слева от коня, человек в синем переднике стучал палкой по стоящему у его ног ведерку для раствора. Ахерон выгнул шею. Торн обеими руками ухватился за поводья и вполголоса выругался.

Перед глазами у нее плыл туман. Катье, глубоко вдохнув для храбрости, спрыгнула с лошади.

Больно ушибла пятки, пошатнулась. Яростно рыча, Торн разворачивал Ахерона. Она бросилась прочь, уже не думая о лавке: только бы скрыться от него. Камни мостовой скользили под ногами. Сзади дробно цокали подковы.

Толпа сомкнулась за ней, приветствуя ее, словно победительницу потешных состязаний. Катье боялась, что он, как тот полковник, станет расчищать себе путь копытами боевого коня. Задыхаясь она расталкивала людей.

– Пропустите!

– Мадам! – кричал ей вслед Торн.

Она свернула за угол, начала петлять по улицам, точно ткацкий челнок. Где же та лавка? Надо найти ее и попросить у фламандцев лошадь.

Очутившись наконец в пустынном проулке, она позволила себе отдышаться. Прислонилась к стене пекарни – запах свежего хлеба живо напомнил то последнее утро в Сен-Бенуа. В ушах стоял гул, а ей все еще чудилось, что это цокот копыт по булыжнику.

Дверь пекарни распахнулась, и оттуда вылетел коренастый английский пехотинец, вытирая о мундир засаленные руки. Вдоль всего лица тянулся багровый шрам: видно, он с кем-то крепко повздорил.

Увидев Катье, солдат опешил, но тут же разобрался что к чему и ощупал ее всю дерзким взглядом.

Катье во все глаза смотрела на него, не зная, что делать, где искать проклятую Лавку.

– Ого, какая пташка ко мне залетела! – Наглая ухмылка пехотинца сделалась еще шире. Пальцы его потянулись к гульфику. – Видно, прослышала, что у меня вот тут кой-чего для тебя есть? Все пташки слетаются к Нику. – Он шагнул к ней. – У-у-у, забодаю!

Катье растерянно оглянулась. Ей недоставало чего-то знакомого, привычного. Она сердито тряхнула головой, поняв, что не хватает той уверенности, которую вселяло прикосновение сильной мужской руки к ее телу.

– Оставьте меня, – сказала она, усилием воли убирая из голоса дрожь. – Там, за углом один человек... он вам голову проломит.

Солдат хитро прищурился.

– Человек, говоришь? Так ведь ты сбежала! Видал я, как ты спрыгнула с его коняги. А может, наоборот, я тебя от него спасу? Попомни мои слова, еще благодарить будешь старину Ника.

– За благодарностью дело не станет! – прозвенели в воздухе слова, сопровождаемые скрежетом шпаги о ножны.

Солдат вздрогнул и обернулся. В конце проулка стоял Торн. У Катье подкосились ноги.

– Святые угодники! – воскликнул пехотинец. – Так она ваша! – Он вытянул перед собой грязные ладони. – Ей-богу, ваша милость, я ее пальцем не тронул! Вот чем хотите побожусь!

Торн двинулся к нему.

– Никоди-и-мас! – раздался крик из пекарни.

Солдат съежился и стал похож на мальчишку, ворующего корм у кур. На пороге пекарни выросла толстая краснолицая женщина в обсыпанном мукой переднике.

– Никодимас! Вот ты где! А ну-ка, иди сюда, сукин сын! – Она протиснулась между ним и Торном и, уперев руки в мощные бока, воззрилась на Катье. – Эй, ты, оставь мово мужика в покое! Он мой, пущай рожей не вышел, пущай англичанин, но мой! Много вас тут шастает! – Булочница повернулась к Торну. – И вы, сударь, охолоните малость! – За шиворот втащив солдата внутрь, она с грохотом захлопнула дверь.

Катье и Торн, стоящий со шпагой в руке, молча смотрели друг на друга.

– Мадам, – наконец произнес он убийственно-спокойным голосом.

Шершавый камень царапал ей ладони, но она никак не могла оторвать себя от стены.

– Черт бы вас побрал! – воскликнул он. – Коммерси наткнулся на гадючье гнездо в той лавке. Если б вас там застали, вздернули бы как приспешницу Бергхейка.

– Я ничего общего с ним не имею. Я видела его всего один раз, вскоре после того, как мы с Филиппом поселились в Сен-Бенуа. А от тех фламандцев мне нужна была только лошадь.

Торн присвистнул. Из-за угла туг же показался Ахерон.

– Вот ваша лошадь, мадам. – Бекет спрятал шпагу в ножны.

Но поза у него была все такая же напряженная. Господи, как он ненавидит себя за ту скованность, что охватывает его в присутствии этой фламандки. А еще больше – за тот страх, который испытал, пока ее не было рядом. Что, если б Коммерси нашел ее первым?.. Торн скрестил руки и приготовился к новым уловкам. Сейчас положит ему лапки на грудь: оставь, мол, в покое мою бедную, невинную сестру! Но Катье лишь молча отделилась от стены.

Будь ты проклята! Где же твои ангельские взгляды и нарочито соблазнительные позы? Может, в том и состоит основная уловка: ты ждешь от меня этого, так жди, а я тебя помучаю!

– Моя? Моя лошадь? – Мадам де Сен-Бенуа надменно выпрямилась и твердым шагом приблизилась к нему. – До поры до времени, полковник. До поры до времени.

В глазах ее был вызов, но Торн увидел, что она прячет за складками юбки дрожащие руки. Поняв, чего ей это стоит, он безжалостно задушил в себе невольное восхищение.

– Мы теряем время. – Он обнял ее, чтобы посадить в седло. Но почему-то медлил. Глянул в серебристые глаза, и руки его застыли чуть ниже груди, где под атласной тканью гулко стучало сердце. – Черт бы вас побрал, вздорная женщина! – прошептал он, притянул ее к себе и впился в губы.

Она тихонько вздохнула и опустила руки ему на плечи. Гневно сжатые губы вдруг стали мягкими, податливыми и томно приоткрылись.

Он упивался ароматом золотистых волос, свежестью губ; только что он пережил дикий страх потерять ее, и от этого она сделалась еще желаннее.

Наконец Торн прервал поцелуй.

– Господи Иисусе! Вас могли повесить, понимаете вы это? – Пальцы, точно клещи, сжали ее виски. – Впредь от меня ни на шаг!

Она заглянула ему в глаза и, слабо шевельнув горящими от поцелуя губами, проронила:

– В какое безумие вы меня втягиваете?

Руки его упали. Что-то волной поднималось в нем, как он ни старался подавить в себе все чувства. Черт возьми, я никому, никому не отдам эту фламандскую вдову!

– В мое, – глухо бросил он.

Затем посадил Катье на коня, сам уселся сзади и хозяйским жестом положил руку на ее талию.

– Запомните, мадам, я солдат. Я не привык просить пощады, и от меня ее не ждите.

Глава VI

Путь на юго-восток, к берегам Самбры продлился до самого вечера. Не полагаясь на верность Брабанта, граничащего с Францией, Бекет объехал стороной небольшой город Эна и останавливался лишь изредка – напоить коня.

Солнце медленно катилось под голубым сводом. Катье ловила каждое движение сидящего позади Торна: вот он расправил занемевшие мышцы и чуть переместил вес, чтобы сбросить усталость, вот напряглись его сильные колени, направляя жеребца. И неосознанно ее тело приучилось по-своему откликаться.

Рука Торна лежала на ее талии, поддерживая, но не сжимая. Этот человек озадачивает и порой пугает ее, но страх уже не захватывает всю душу, а лишь отзывается где-то в глубине легкой дрожью, от которой не знаешь, как избавиться.

Солнце висело над горизонтом, когда они перевалили гребень последнего холма и начали спуск в долину Самбры. У кромки воды торчал небольшой кол, а в нескольких метрах покачивалась привязанная к нему лодка.

Дубовая и буковая роща живописно сбегала к самой воде. На противоположном берегу реки вздымалась высокая гряда меловых холмов.

Улыбка тронула губы Катье. Сразу за грядой начинается Серфонтен. Но Торн едва ли подозревает, что безыскусственная простота пейзажа обманчива. Он никогда не бывал здесь, а даже из частых гостей Серфонтена мало кому известно, что внутри меловые холмы изрыты тоннелями и пещерами, с которыми связаны многие воспоминания ее детства. В этом лабиринте много тупиков, но один коридор пронизывает гряду насквозь и выходит на холм прямо над Серфонтеном. Так что теперь она поиграет с полковником в прятки.

– Переправимся и сделаем привал, – сказал он ей.

– Воля ваша, полковник, – беззаботно отозвалась она. Он посмотрел на нее долгим взглядом и поскакал к переправе.

Катье наблюдала, как Торн раскладывает костер. Нагреб кучу камней в центре маленькой поляны, набросал сверху сухих веток, разломив их о бедро. Похоже, тяжелая работа не требовала от него больших усилий. Так, по крайней мере, показалось бы тому, кто не приучен с детства распознавать чужую боль.

Но Катье догадывалась о том, что скрывается за его застывшими чертами всякий раз, когда он сдвигает с места тяжелый камень или ломает особенно толстую ветку. Основная боль у него в боку, от того страшного багрового шрама, что открылся ей нынче утром. Его надо обязательно залечить, иначе это плохо кончится.

Она принялась собирать маленькие камни и отшвыривать их подальше, расчищая площадку. Отчего ей так тревожно за Торна? Ведь она еще до восхода солнца покинет его навсегда, скрывшись под меловой грядой Серфонтена. Она предупредит Лиз, Петер получит свое лекарство, и вес пойдет как прежде.

Катье потянулась за очередным камнем, и тень от высокого бука исчертила ее руку длинными тонкими полосами. В сумерках она проследила путь этой тени, тянувшейся туда, где Торн выкладывал припасы, закупленные на ферме близ Эны. Как прежде?словно бы насмехалась тень. Ничто и никогда уже не будет как прежде. Катье поспешно отдернула руку.

Торн подошел к ней, почти бесшумно ступая по траве.

– Вы сможете приготовить плохо освежеванного кролика? – спросил он, подавая ей мешок фермера.

– Чего тут готовить? – пожала она плечами. – Развести огонь да насадить на острую палку.

Тени зловеще сгустились. Не хватало бояться теней! Все будет, будет как прежде, надо только избавиться от англичанина. Катье взяла мешок.

Не прошло и часа, а горбатая луна, повисшая на верхушках деревьев, уже соперничала в яркости с костром. Катье исподтишка наблюдала, с каким аппетитом Торн ест. Перед тем как насадить кролика на вертел, она отыскала среди трав дикий тимьян и натерла им нежное мясо. Рецепт нехитрый, но англичанину, видимо, нравится.

Она увидела, как он поморщился, неловко повернувшись, и снова душа заболела за него.

Торн отделил от тушки еще один кусок золотистого мяса.

– Вкусно. Подумать только, на что способны огонь и острая палка!

– Я рада, что вам нравится. – С удивлением и еще каким-то неуютным чувством она осознала, что в самом деле рада.

Темная бровь изогнулась; Торн изучающе смотрел на нее через пламя.

– Выходит, владелицы замка должны уметь не только вести светские беседы и хитрить? – В его тоне звучала насмешка. – Гм, любопытно.

– Я не хитрю, полковник. И мне нет дела до того, что вам любопытно.

Он не выпускал из виду ее глаз. Разделявшая их завеса огня нарушала пропорции его лица, придавая облику что-то дьявольское. Прежде чем сесть, он снял мундир и до локтей закатал рукава рубашки. Все в бликах света, эти мускулистые руки странным, грешным образом манили ее.

Она встала и отошла, оставив недоеденный кусок. В конце концов, он такой же человек, как все. Человек, ощущающий голод и боль. Подумав так, она про себя добавила: Боль, которую я могу снять.

Катье по природе была отзывчива, но годы, прожитые с Филиппом, а потом без него, научили ее практичности. Торн, рассуждала она, если уврачевать его раны, заснет крепче, спокойнее, и ей будет легче ускользнуть от него с первым проблеском зари. Мысль быстро укоренилась и дала ростки.

– А в остальном вы правы, – повернулась она к нему. – Владелице замка положено много уметь. Но я пускаю свое умение в ход, когда и как мне заблагорассудится.

Она потянулась к огню и вытащила из него едва занявшуюся ветку, чтобы воспользоваться ею как факелом. Торн настороженно следил за ней, но Катье заставила себя не замечать его взгляд. Чуть в стороне от костра маячили темными призраками деревья.

– Мадам!

Она помедлила, но осталась стоять к нему спиной.

– Если вы задержитесь дольше, чем следует, я пойду вас искать.

Она продолжила путь, вступив в лес.

– И тогда остаток ночи вы проведете привязанная к дереву! – прокричал он ей вслед.

Кусты и низкие ветви деревьев цеплялись за платье, запутывались в волосах.

Вскоре и Торн, и огонь скрылись за густой листвой. Ее факел шипел и потрескивал. Она освещала себе дорогу, настойчиво шаря глазами по траве, попадавшей в оранжевый круг света. Ноги утопали в рыхлом перегное, влажный воздух пропитался запахами плесени и ночных цветов.

Ее внимание привлек маленький кустик. Она склонилась над ним и пробормотала:

– Бузина.

Оторвала листик, растерла пальцами, понюхала. Потом заткнула за пояс подол юбки наподобие большого кармана. И начала пригоршнями рвать траву.

Набрав достаточно, она прошла подальше и наткнулась на широкие листья подорожника, низко стелющиеся по земле, и на пахучие сиреневые цветочки валерианы, чьи корни приносят успокоение. Она воткнула факел в трещину большого камня. По губам ее скользила улыбка от милых сердцу образов, которые хранит это место.

Она вспомнила, как они с Лиз выложили забавные рожицы из листьев, корней и семян, тщательно собранных матерью. Такие проказы обычно кончались легкой взбучкой, и в наказание их заставляли аккуратно разбирать травы, связывать в пучки и вывешивать в самой большой пещере меловых холмов.

Из всех воспоминаний о сестре эти были самыми приятными. Мать открыла им обеим секреты залечивания ран, нанесенных серпом, когда вдруг ударившие морозы заставляют жнецов торопиться или когда какой-нибудь мальчуган...

Горечь пронзила ее, как будто она пожевала руты. Что толку во всем ее врачевании, если она не может изготовить лекарство для своего мальчугана?

Снадобье слишком сложно, чтобы она могла в нем разобраться. Она советовалась с докторами, аптекарями, старыми знахарками с дальних хуторов, но никто не смог разгадать секрет содержимого того кожаного мешочка, что она, прощаясь, повесила на шею Петера. Так, вся ее жизнь связана с Онцелусом и Лиз.

Образ смеющейся дьяволицы в красной накидке всплыл из глубин ее памяти. Как долго Лиз сможет поставлять Петеру лекарство? И что, если ее не удастся вовремя предупредить?

Резко, словно пистолетный выстрел, хрустнула ветка. Катье обернулась. В темноте одушевленной тенью стоял Торн. Глаза его были скрыты тьмой. Оранжевый свет трескучей ветки-факела отбрасывал блики лишь на алый камзол. Чтобы скрыть смущение, Катье растянула губы в улыбке.

– И долго вы собираетесь здесь блуждать? – негодующе спросил он.

– По этому редколесью? – Катье обвела рукой непроходимые заросли. – Ну, еще лье или два.

Он не принял ее иронии.

– Вы недооцениваете свои таланты. К тому же местность вам хорошо знакома.

Она побросала в юбку сорванные листы подорожника и корни валерианы.

– Без сомнения, мои так называемые «таланты» включают способность заглянуть ночью к волкам и медведям на чашечку горячего шоколада, а потом кузнечиком поскакать в Серфонтен. – Она выдернула из трещины в камне тлеющую ветку. – За кого вы меня принимаете, Торн?

– За кого? – Он прислонился к дереву, раскрыл ладонь и начал загибать пальцы. – Во-первых, за ту, которая прыгает с коня на всем скаку. Во-вторых, за ту, которая берет мой пистолет и целит мне же в сердце. В-третьих, за ту, которая думает, будто ей удастся «позаимствовать» лошадь у изменников и дожить до глубокой старости, чтобы потом рассказывать об этом внукам. – Он посмотрел на нее так, что она затаила дыхание. – В-четвертых, за ту, которая сперва целует тебя, а потом обзывает безумцем.

– Хватит! – крикнула она. – Я не собиралась бежать. – А про себя добавила: Во всяком случае, пока.

– А в-пятых, за ту, которая смеет ослушаться даже после того, как пригрозишь ее связать. – Он развел руками. – Что прикажете о вас думать?

– Думайте что хотите, – отрезала она и решительно прошла мимо.

Но он удержал ее за руку.

– Вы все-таки решили вернуться, мадам? – спросил он, притягивая ее к себе. – Тогда позвольте мне сопровождать вас на случай, если волки и медведи вздумают цепляться за вашу юбку. – Он за руку потащил ее к костру.

– Торн... – Катье споткнулась о вылезший из земли корень.

Железная рука не дала ей упасть, но он не остановился.

Сучья трещали под его ботфортами, он шагал широко, стремительно. Поспевая за ним, Катье почти бежала.

– Торн, послушайте! Я правда не собиралась бежать. Клянусь! Я не хочу, чтобы меня связывали!

Он отвел с тропинки полог дубовых листьев, и они вышли на открытое место. Он остановился, подступил к ней вплотную.

– Не двигайтесь! – велел он, впиваясь в нее взглядом.

Сердце колотилось в груди; ей потребовалась вся сила воли, чтобы не отвести взора от этих горящих глаз.

– Я не позволю вам меня связать, Торн! – задыхаясь, прошептала она. – Я ничего худого не сделала.

– Я сказал, стойте смирно.

Изогнув кисть, он швырнул догорающую ветку в огонь и направился к Ахерону, глядевшему на них с другого конца поляны своими загадочно-темными глазами.

Катье дождалась, пока он сделает несколько шагов, затем повернулась и пошла в противоположную сторону.

– Мадам!

Она выбрала самый большой и плоский камень, какой смогла найти, затем другой – овальной формы. После чего обернулась к нему, зажав по камню в каждой руке.

– Да, полковник.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга сквозь язык пламени. У Катье зачесались руки метнуть в него оба увесистых камня.

Она шагнула к нему раз, другой. Глаза Торна выжидательно сузились, он не двинулся с места. Чувствуя на себе его взгляд, она подошла к огню. Поляну пересекало поваленное дерево. Она с размаху опустила на него плоский камень; трухлявое дерево приглушило звук. Второй камень полетел рядом.

– Вы меня разочаровали, мадам.

– Вот как, полковник? – отозвалась она, вытаскивая край юбки из-за пояса. – Очень жа... – Катье запнулась и прикусила губу, чтобы не застонать от унижения. Боже, она стоит перед ним с задранной юбкой!

– Это мне жаль, мадам, что вы, наконец, привели себя в порядок.

Смущение переросло в гнев. Она порылась в ворохе трав, корней, листьев и выбрала корень валерианы. С треском разломила его. Швырнула корень на плоский камень и ударила по нему овальным.

Сквозь потрескивание огня она расслышала мягкие шаги по траве. Ей ужасно хотелось поднять голову и посмотреть, но она удержалась. Лишь краешком глаза следила за ним. Он стоял в нескольких шагах, и лица она не видела – только ноги. Облегающие алые бриджи выступали из ботфорт и скрывались под длинным камзолом. Катье стало трудно дышать. В правой руке он держал скрученные поводья.

– Чем это вы заняты? – спросил он, в нетерпении хлестнув поводьями по бедру.

– Вы что, не признали хитростей владелицы замка?

– Я немало повидал на своем веку, мадам. Но вид красивой женщины, стоящей на коленях, не перестает возбуждать мое любопытство.

У нее похолодели руки. Красивой!.. Она поморщилась от собственной глупости и подняла на него глаза.

– Полковник Торн, вы уже два дня ходите со шрамами и не думаете о том, что ваша рана в боку может стать увечьем на всю жизнь.

Он растерянно взглянул на нее и тут же замкнулся в своей раковине.

– Приберегите ваши снадобья для тех, кому они нужны. Мне – нет.

Поводья снова резко хлопнули по коже ботфорта.

Катье склонилась над деревом и стала втирать мучнистую кашицу в широкий лист подорожника. Ей удалось сосредоточиться и унять дрожь в руках.

– Мне тоже не было нужно, чтобы меня отрывали от сына, – тихо проговорила она. – Однако это случилось. Мне не было нужно сопровождать вас в этом путешествии. Тем не менее я здесь. – Она добавила еще пучок трав и опять принялась тереть, чувствуя, как от ритмичных движений рассасывается ее гнев. Заживляющий бальзам почти готов.

Но зачем она это делает? Спину будто иглами колет его неотступный взгляд. Почему ее так волнует его боль? После всех бед, какие он навлек на нее! Они постоянно враждуют друг с другом, и подлинное примирение невозможно. Она соскребла кашицу с камня и вывалила ее на лист.

Смирись, Катье. У мужчин ты не имеешь успеха. Она посмотрела на свои перепачканные зеленью руки. Тряхнула головой. Отчим, Филипп... Если ты с ними не смогла справиться, куда тебе до полковника Торна? Иное дело– Лиз. Только она имела подход к отчиму, да и после сколько у нее было обожателей!А как бы Лиз подступилась к этому англичанину?

Палочкой Катье хорошенько перемешала приготовленную мазь. Глупый вопрос. У Лиз к мужчинам был только один подход – зато беспроигрышный. Может, стоит еще раз попробовать убедить Торна отказаться от своей охоты?

Она взяла листок с бальзамом и посмотрела на него с нежной улыбкой, хотя внутри была натянута как струна.

– Позвольте мне заняться моим ремеслом, полковник Торн, – произнесла она на тон ниже обычного своего голоса.

На его лице отразилась настороженность, быстро перешедшая в удивление, затем в непроницаемую маску. Язвительно-насмешливого Торна как не бывало.

– Я же сказал, что не нуждаюсь в лечении.

– Это облегчит ваши страдания, – прозвучал в воздухе ее мелодичный голос. – Ну, пожалуйста. Ложитесь вот здесь, у огня, и снимите рубашку.

– Оставьте свои уловки. – В голосе его слышалась угроза.

– Ну не упрямьтесь, полковник... – Она осеклась, увидев его изумленно приподнятую бровь. – Прошу вас. Я только... я хочу... – Решимость изменила ей, слова не шли с языка. Она не Лиз и никогда не сможет сыграть роль опытной куртизанки.

– Вы испытываете мое терпение, мадам. Катье вытянула на ладонях лист со снадобьем.

– Я только хочу успокоить боль, поймите. Чего бояться?

– Бояться? Вы что, издеваетесь?

Сердито сдвинув брови, он расстегнул камзол и бросил его на землю. Скрипнул зубами от нового приступа боли. Сцепившись взглядом с Катье, сдернул через голову рубаху. Бриджи сидели у него на бедрах, а над ними возвышался мощный оголенный торс.

– Бог с вами, лечите!

Он увидел, как она сглотнула комок в горле, прежде чем указала рукой на траву.

Торн улегся ничком. Боль в боку снова застигла его врасплох, и он резко выдохнул. Наверно, дела и впрямь хуже, чем он думает. Уже давно забылись те времена, когда собственное тело ему не повиновалось. Он вытянулся на мягкой траве, сложив руки под подбородком. Семь лет. С тех пор, как бежал из ада. Очень давно, а кажется, только вчера.

От прикосновения юбки к обнаженной коже напряглись вес мускулы, и он закрыл глаза, чтобы рассеять это ощущение.

– Спокойно, полковник, – раздался над ним нежный голос Я не причиню вам боли.

Что-то прохладное и шелковистое коснулось его спины. Длинными уверенными мазками мадам де Сен-Бенуа втирала бальзам. Сперва она массировала только спину, не трогая свежей раны в боку. Он заставил себя дышать глубоко и ровно. В ее мягких руках, оказывается, скрыта большая сила, они снимают напряжение мышц, а касаясь шрамов, становятся легче перышка.

Как ни странно, боль, которую он терпел два дня, начала отпускать, оставалось лишь ощущение ее пальцев на спине, втирающих прохладный бальзам. Когда ее пальцы добрались до шрама в боку, рану лишь слегка защипало, а потом они остудили жар и боль. Он начал задремывать. Боже Всемогущий, он бы продал душу дьяволу за одно такое ангельское прикосновение в черном аду Тимишоары!

Треснул уголек костра, и Бекет очнулся, глубоко вздохнул. В голове прояснилось, и он вдруг осознал, как хорошо подействовал бальзам. Теперь ее руки порождали новый жар.

Катье тоже остро ощущала под своими руками этот могучий торс. Его горячая кожа быстро впитывала прохладный бальзам. От трения чуть покалывало кончики пальцев.

При виде длинных старых рубцов у него на спине она: вновь содрогнулась. Да, такие можно было оставить только кнутом. Он напрягся, мышцы под ее руками превратились в сталь, и пальцы Катье поспешно заскользили вверх по спине.

Незнакомое тепло разливалось от ее рук к плечам, груди, к животу. Катье нахмурилась и поменяла позу: видно, она придвинулась слишком близко к огню.

Торн без предупреждения перекатился на спину, и вместо бока ее пальцы очутились на твердом плоском животе.

Охватившее его пламя разгорелось еще жарче при виде склонившейся над ним золотоволосой женщины. Он легко поймал ее запястье; она вздрогнула и отстранилась. Он едва дотронулся до нее, а в огромных серых глазах уже полыхнула страсть.

Руки его скользнули ей на плечи и чуть притянули к себе. Большие пальцы ласково погладили тонкие выступающие ключицы. Она наклонилась, почти касаясь его своим телом.

Он провел рукой вверх по ее шее и погрузил пальцы в золотистые волосы. До чего же прекрасно это лицо, подсвеченное пламенем костра! Очень осторожно он пригнул ее голову еще ниже. Ресницы затрепетали, губы медленно приоткрылись.

Катье забыла дышать. Ни мыслей, ни образов, только разлитое по всему телу тепло...

Их губы соприкоснулись легко и нежно. Он чуть отодвинулся, и сквозь сомкнутые веки она почувствовала взгляд, ощупывающий ее лицо. Но не шевельнулась, зачарованная колдовством летней ночи.

Потом услышала, как он перевел дух. Руки крепче обхватили ее, а губы вернулись к губам. Теперь в его губах точно скопился раскаленный пламенем костра воздух. Язык, проникающий в скрытые глубины ее рта, то и дело отступал, чтобы тух же еще настойчивей заявить о своих правах. Пальцы забрались внутрь корсажа, к обнаженной груди.

Какая сладкая истома! Он оторвался от ее губ и стал покрывать поцелуями лицо и шею. С каждым новым поцелуем она таяла и растворялась в его страстной силе.

Язык ласкал нежную кожу у нее за ухом, зубы прикусили мочку. Катье будто пронзила молния; из труди вырвался стон, удивленный и беспомощный.

Ее руки легли ему на плечи, пробежались по выпуклым мышцам. Она поцеловала его в шею, потом за ухом, слизывая языком следы своих поцелуев, пробуя его на вкус, словно терпкое вино.

С протяжным стоном он гладил ее спину: пальцы то соскальзывали чуть ниже, то вновь поднимались к шее, как бы запоминая очертания тела. А Катье все не могла насытиться его кожей; губы ее спустились с шеи на грудь.

Желание трепетало внутри, воспламеняя ее всю. Зловещий белый рубец над сердцем вырос на пути ее губ, и они бездумно приникли к нему.

– Господи Иисусе! – взревел он и отбросил ее от себя. Лежа ничком в траве, она в растерянности приподнялась на локтях.

– Я сделала вам бо...

Слова замерли, когда она взглянула в его глаза, холодные, как зимнее небо. Он потер кулаком длинный рубец, видя перед собой разверзшуюся черную бездну.

– Вы недалеко ушли от сестры! – отрывисто бросил он.

Тело вступило в битву с душой. Огонь в паху требовал, чтоб его загасили, а леденящие воспоминания, разбуженные поцелуем Катье, стучались в сердце.

– Черт, как я мог поддаться?!

Едва она коснулась шрама на груди, он ощутил не мягкие губы, не жар языка, а острие той кривой сабли и подумал, как тогда, что это его последнее в жизни ощущение.

– Будьте вы прокляты!.. Нет, Боже Всемогущий, я проклят, я!

Нйг adam, твердил он про себя привычное заклинание. В памяти всплыли перекошенное болью лицо, натужное дыхание, кровавый кашель. Умирающий на руках Бекета дотронулся до него тыльной стороной ладони (все пальцы были перебиты) и прошептал: Поклянись! Поклянись, что убьешь его! Клянусь!ответил Бекет, и в горле комом встали непролитые слезы. Клянусь кровью Господа Нашего Иисуса Христа, я убью его!

Тело на руках у него обмякло, дыхание замерло.

Бекет открыл глаза, решив, что черный ад Тимишоары уже поглотил его, но увидел перед собой золотистые, озаренные пламенем костра волосы. Ну нет, женщина, подумал он, сжимая кулаки, я дал клятву, и ты поможешь мне сдержать ее.

Катье смотрела, скованная ужасом. Темные волосы заслоняли его лицо, и выражение рассмотреть было нельзя.

Зловещий, грозный голос прорезал темноту:

– Вы отведете меня к сестре и к дьяволу... Эль-Мюзиру... Все! Покончим с этим. – Он двинулся к лесу.

– Торн! – окликнула Катье.

Не оборачиваясь, он застыл у края поляны. Костер уже догорал, поэтому она не видела, а лишь угадывала игру мышц на обнаженной спине: полковник силился обуздать свой гнев.

– Кто такой Эль-Мюзир?

Воцарилась гнетущая тишина. Шипение догорающих углей, шелест ветра в вершинах деревьев, писк какой-то лесной зверушки, попавшейся в лапы хищника, – вот все, что слышала Катье на фоне собственного взволнованного дыхания.

– Может, хватит прикидываться святой невинностью?

– Я не прикидываюсь, полковник. Я в самом деле не знаю этого...

– Эль-Мюзира, – закончил он. Имя точно осквернило свежий ночной воздух. – Дьявола. Любовника вашей сестры.

– Да нет же, Лиз не...

В мгновение ока он очутился с ней лицом к лицу. Схватил ее за плечи.

– Да, мадам. Она его любовница. Сила притягивает женщин. А этот черный дьявол силен. Он питается кровью своих жертв, высасывает ее по капле.

– Что вы несете? Моя сестра... – Катье запнулась, отвела глаза. – Лиз очень красива. Мужчины всегда были от нее без ума. Но она моя сестра...

– Она шлюха. Подстилка дьявола.

Катье сбросила его руки.

– Вы забываетесь! Дьявол, чернота, кровь – такими сказками детей пугают! Вот уж никогда бы не подумала, что солдаты так суеверны.

Бекет поднес к ее глазам сжатую в кулак руку, и в отблеске костра на ней отчетливо проступили шрамы.

– А это?.. Это, по-вашему, тоже суеверие? Да, я суеверен, потому что ношу на себе следы рабских цепей. У турок есть семь разрядов рабов. Я – эзир, военнопленный. Однажды мы... я и еще один человек выехали за ворота Вены. Я был совсем мальчишка, хотя уже полковник – отец купил мне чин и полк. Играл в войну – не на поле брани, а в гостиных Парижа, Рима, Вены... Играл и думал, что весь мир у меня в руках. А турки стояли в окрестностях города. Они напали на нас из засады и продали в рабство султану Тимишоары. В рабство, понимаете, мадам? Я был чужой собственностью, как скотина! И моего хозяина даже среди своих называли неверным.

Сильный обнаженный торс блестел от бальзама, нанесенного ее руками.

Катье старалась не смотреть на него, и уж тем более ей было страшно заглянуть ему в глаза. Ведь он сразу поймет, какое впечатление произвела на нее его «сказка».

– Но почему вы думаете, что Лиз могла связаться с таким человеком? Не надо принимать ее легкомыслие за...

– Не легкомыслие, а распутство. Оно у нее в крови... как и у вас.

– Сами вы дьявол, Торн! Говорю вам, Лиз не способна...

– Ах, не способна? Вы станете отрицать, что она спала с Ориаком, Рулоном, Марайя, Гийоном, Невиалем...

– Хватит! Довольно! – крикнула она и закрыла ему рот ладонью.

Все эти имена Катье помнила из писем сестры. Тепло его губ согревало ей ладонь, и она быстро отдернула руку.

– Нет, не хватит, – возразил он. – Кроме личной мести, у меня есть другая, не менее серьезная причина расправиться с дьяволом. – Его пальцы стали непроизвольно поглаживать ей основание затылка. – Эль-Мюзир изобрел дьявольскую жидкость – смертоносное оружие. Оно называется «Пламя Люцифера» и сжигает все на своем пути, причем затушить его невозможно ни водой, ни песком. Если выстрелить им из пушки – целые батальоны полягут, не успев взглянуть в лицо врагу.

Катье затрясла головой.

– Нет! Я не верю...

Его пальцы запутались у нее в волосах.

– Вся Европа окажется во власти дьявола. Он никого не пощадит, даже королей.

– Но при чем тут Лиз? Она в глаза не видала никакого Эль-Мюзира. Пусть она не всегда была верной женой, но в последнее время исправилась. Прежде Лиз под любым предлогом уезжала из Д'Ажене и колесила по всей Франции, но теперь она уже год не покидала Константина.

– Разве она не в Серфонтене? – напомнил ей Торн.

– В Серфонтене, – с неохотой признала Катье. – Но не с Эль-Мюзиром.

– Нет, именно с ним.

– С чего вы взяли? Она взяла с собой только астролога.

Торн молчал.

– Астролога... – потрясение повторила она. – Онцелус старый человек.

– Онцелус и есть Эль-Мюзир.

– Не может быть, вы ошибаетесь! – (Онцелус делает лекарство для Петера!)– Нет-нет... – Она попятилась, замахав на него рукой. – Вы ошибаетесь, Торн! Я же видела его. Он старик.

– Видели? – переспросил Торн. – Вы видели его лицо?

– Коне... – Катье вдруг осеклась. – Нет, лица не видела, – пробормотала она едва слышно.

– Ну вот. Он и есть Эль-Мюзир.

– Да нет же! Он человек, Торн! Человек, а никакой не дьявол. – В голосе слышались истерические нотки. – Лиз никогда бы... нет, неправда...

– Почему вы его защищаете?

– Потому что это неправда. Нет! Вы лжете!

Торн дернулся, будто она его ударила. Его руки сжались в кулаки. Дыхание со свистом вырывалось из груди.

– Можете говорить что угодно, мадам. Но завтра утром вы проводите меня к нему. К Эль-Мюзиру.

Глава VII

Бекет проснулся перед рассветом. На душе было муторно. Листья под головой зашуршали, и он перевернулся на бок. Прошлую ночь он спал довольно крепко: сказалась усталость после битвы, а нынче его опять мучили кошмары. И еще сероглазая красавица.

Он с болью вспомнил, как вчера оттолкнул ее. Уже давно ни одна женщина так не прикасалась к нему. В душе опять зашевелилось презрение к самому себе, но Торн решительно отогнал его. В конце концов, он мужчина, а не памятник. Одно ее тело соблазнит хоть евнуха, а добавь сюда пылкость и гордый нрав...

Он поискал ее глазами, и сердце екнуло. Нету! Исчезла! Вскочил, натянул ботфорты и стал осматривать примятую траву, где она спала.

– Будь ты проклята!

Бекет потрогал зеленый ковер, еще хранивший тепло ее тела. Видимо, она встала совсем недавно – полчаса, не больше. Вырвал пучок травы и отшвырнул в сторону.

– Ну, мадам, на этот раз я вам не спущу!

Он обыскал поляну и легко нашел ее следы возле кустарника. Горькая усмешка искривила его губы. Сам виноват, это не она тебе изменила, а твоя собственная бдительность. Он отломил веточку и яростно терзал ее пальцами, высматривая, куда ведут следы.

Наконец отряхнул руки и зашагал обратно к кострищу. Быстро оделся, собрал вещи, оседлал Ахерона. Глаза еще несколько мгновений шарили по траве, затем он тронул поводья. Красотка сполна заплатит за свою измену!

Катье выбилась из сил, выдергивая стебли дикого винограда, прикрывавшие вход в пещеру. Времени мало – небо уже светлеет. Она глянула через плечо, ожидая и боясь увидеть человека в алом мундире верхом на вороном жеребце.

За долгие годы тут все переменилось. У нее ушло больше времени, чем она ожидала, чтобы отыскать большой холм, по очертаниям напоминающий гуся, – под ним и был заветный лаз. Ей было пятнадцать, когда она простилась с этими местами, готовясь перешагнуть порог детства. И все же память не подвела ее. Коридор, который англичанину нипочем не найти, приведет ее прямо в Серфонтен.

Вырвав последний стебель, она удовлетворенно вздохнула и юркнула в узкую нору. Прямо у входа валялись старая масляная лампа, груда свечных огарков и огниво. Но масла в лампе давно нет, огарки совсем крошечные, огниво проржавело. Катье чуть было не выругалась вслух.

Она выбрала самый большой огарок. В памяти еще звучал смех Лиз, когда сестра поднесла к лицу свечу и показала новые серьги – жемчужины в обрамлении крошечных алмазных подвесок. Нравятся ?– спросила Лиз и, смеясь, помотала головой; подвески мелодично зазвенели. Отчим подарил. А тебе ничего?

Катье посмотрела на сестру, на прелестные сережки, опустила глаза. Мне ничего и не надо.

Лиз опять захихикала. Бедняжка! Ни подарков, ни поклонников! Когда же ты наконец поймешь, чего хотят от нас мужчины?

Катье вонзила ногти в ладонь. Горечь с годами не притупилась. Разжала руку и увидела восковой шарик. В пещере пусто и тихо, если не считать гулкого стука ее сердца. Хватит бередить себе душу! Нет времени.

Она уже хотела отбросить кусочек воска, но вдруг ей пришла мысль. Присев на корточки, Катье начала скатывать все огарки в один шар, чтобы потом вылепить из него свечу.

Закончив работу, взяла кремень и огниво. Кремень изрядно стерся, железная пластина покрылась ржавчиной. Руки дрожали, ударяя огнивом о кремень. Должно зажечься, должно! Иначе ей не сбежать.

Она долго не могла высечь искру и еще дольше – запалить этой искрой фитиль. Наконец он все-таки занялся, и от радости Катье чуть не задула маленький огонек. Под ногами засверкали розовые кристаллы. Перед ней открылся черный проход: слава Богу, не засыпало!

Где-то рядом раздалось конское ржанье. Катье задушила в себе крик. Как быстро нашел! Она полетела по темному коридору, камушки хрустели под ногами. Когда-то они с Лиз отмечали ими дорогу, чтоб не заплутать в лабиринте.

– Проезжай, Торн! – шептала она в мерцающую темноту. – Все равно тебе меня не найти.

Чтобы обогнуть гряду, ему понадобится не один час. Катье свернула за угол, и дневной свет скрылся из виду.

Бекет нетерпеливо пришпоривал Ахерона. Увидев груду вырванных корней, торжествующе улыбнулся. Она думает укрыться под ними? Он спешился и быстро подошел к холму в форме гуся. Отшвырнул стебли дикого винограда, но вместо фламандки увидел отверстие в скале.

– Проклятая баба! – пробормотал он вполголоса. – И вправду сбежала!

Согнувшись в три погибели, пролез в нору и внутри не смог выпрямиться в полный рост.

В кромешной тьме его опять обступили воспоминания. Боль... горящие рубцы на спине... металлический привкус собственной крови во рту... стылый воздух, пропитанный смрадом человеческих тел, разлагающихся еще до смерти... чернильно-черная тьма, окутавшая душу, впитавшая весь свет, не оставившая камня на камне от прежнего Торна.

Он выругался, тряхнул головой, отгоняя кошмар наяву.

Поднял огниво и, заметив на нем свежие царапины, брезгливо отбросил. Сперва оно ударилось об стенку, потом скатилось на пыльный пол. Переходы были различимы лишь по сгущающейся тьме, и он заглядывал в них, пытаясь отыскать след женщины.

Гнев смешивался с восхищением. Черт побери, все-таки она молодчина! Он сцепил пальцы, обдумывая план действий. Наверняка это лабиринт, а ему даже посветить себе нечем, но в предвкушении погони кровь забурлила в жилах. А он-то считал ее изнеженной дамочкой, комнатной собачкой. Полковник отсалютовал в темноту.

– Браво, владелица замка!

Нет, здесь ему ее не найти. Он выбрался на свет, окинул взглядом раскинувшуюся перед ним гряду. Потом снова посмотрел на вход в пещеру.

Значит, один из коридоров пронизывает гряду насквозь? Он стиснул челюсти. Губы его сжались в прямую линию. Ставлю стиверсразу за ней находится Серфонтен.

Бекет вскочил на коня. Гряда простиралась к юго-востоку насколько хватало глаз. Объезжать – не скоро объедешь. Так он навсегда потеряет фламандскую красотку. Эх, надо было привязать ее к дереву!

Он вонзил шпоры в бока иноходца и направил его вверх по холму. Ничего, еще посмотрим, чья возьмет!

Через полчаса Кайл вышла из пещеры по другую сторону меловых холмов. Все вокруг заросло густым кустарником, но тропинка, ведущая к Серфонтену, все же сохранилась. Первые лучи солнца играли на сером камне стен.

К центральному зданию с двух сторон примыкают два крыла, окаймляя двор незамкнутым прямоугольником. Извилистая аллея засажена тополями, что придает небольшому замку величественный вид. Ее отчим любил хвастаться ими, как и тем, что Серфонтен выстоял под натиском бесконечных войн, но Катье понимала, что это лишь благодаря его изворотливости.

Держась в тени, она спустилась с холма и, как только очутилась на ровной поверхности, стала пробираться по кустам. Подходя все ближе, она различала маленькие без стекол окна и выбоины в посыпанной галечником аллее.

Во дворе появилось двое мужчин, и Катье поспешно присела. Детская помещалась на втором этаже восточного крыла. Она вспомнила, как замирало сердце при скрипе колес на подъездной аллее, и тут же мысленно обругала себя. Это обычный дом, сложенный из обычных камней, скрепленных обычным раствором, а вовсе не пристанище страхов маленькой девочки и разбитых надежд молодой женщины.

Катье нахмурилась. Похоже, солдаты. Когда умерли мать и отчим, Серфонтен достался одному из племянников отчима, что живет в своих поместьях на юге Франции.

Управление замком поручили эконому. Его-то она и намеревалась уговорить открыть ей дверь.

Но почему солдаты?

Они прошли в восточное крыло. Может, здесь расквартировано воинское подразделение? Вечно ей везет – вместо родного дома попасть в казарму! Она поежилась. А вдруг Лиз вовсе здесь нет?

От грохота двери Катье подскочила на месте. Прямо перед ней нависал балкон второго этажа. Она скрючилась за пышным кустом розы, и шип задел свежую царапину на плече. До крови закусила губу, чтобы не закричать.

На балконе появился человек, за ним трое других. Офицеры французской армии. Катье наверняка бы рассмеялась от такой нелепости, не будь нервы натянуты до предела. Она потерла саднящее плечо. В лощеном облике первого есть что-то знакомое. Один из его спутников обратился к нему:

– Их здесь нет, мсье. Мы все обыскали.

– Значит, не все, раз не можете найти.

Катье похолодела. Голос ни с кем не спутаешь. Рулон.

О Боже, как быстро добрался, небось до смерти загнал коня! А эти люди– откуда они? Вид у них какой-то зачуханный, прямо как у того дезертира, которого застрелил Торн. Она содрогнулась, глядя на Рулона. Этой скотине только такими и командовать.

Граф нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

– Здесь они, говорят вам! – резко выкрикнул он. – И шлюха Д'Ажене, и ее астролог. Обыщите снова все чердаки и подвалы. Если не найдете – всем голову сниму!

Катье облегченно вздохнула: он пока не нашел Лиз. При упоминании о чердаках она подняла глаза к ряду маленьких окошек под самой крышей и улыбнулась.

Ну конечно же! За одним из них потайная комната, до которой можно добраться только одним путем.

Граф скрылся внутри, оставив за собой в воздухе поток грязной брани. Катье медленно выбралась из укрытия и бросилась к окошку под балконом. Рама висела на одной петле. Катье растворила ее пошире и забралась внутрь.

Прислонясь к стене, перевела дух. Комната пуста. Когда-то здесь спала горничная, а теперь даже всю нехитрую мебель вынесли. Перебегая из одного разоренного помещения в другое, прислушиваясь к малейшим шорохам, Катье достигла черной лестницы.

Сырые темные стены давили на нее. Она поднялась по крутым деревянным ступенькам до двери слева от лестничной площадки. Только бы это оказалась та самая дверь!

– Лиз! – шептала она себе. – Главное – предупредить Лиз!

Она приложила ухо к двери. Кажется, тихо. Чуть приоткрыла ее и заглянула в щелочку.

Библиотека. Нет, – поправилась она, – была библиотека, а теперь нагромождение пустых полок. Катье вошла, настороженно озираясь. Когда-то это была ее любимая комната. У окна стоял стол, и она часами просиживала за ним, изучая материнские травники.

А ныне все сгинуло: книги, шкафы, стулья и столы – все. Только на выцветший ковер перед огромным мраморным камином никто не позарился. Каминную доску поддерживают изящные кариатиды, полуженщины-полуангелы, единственные, кажется, знакомые лица в Серфонтене.

Из коридора донеслась французская ругань. Катье бросилась к черному ходу, но, оглянувшись, увидела отчетливые следы своих башмаков на пыльном полу – точно по свежему снегу прошлась.

– Спокойно, – пробормотала она, подавив стон. – Не теряй головы, Катье! Помни, ты борешься за будущее сына!

Она сорвала накидку и принялась лихорадочно заметать следы. Шум приближался.

Катье выскользнула за дверь и затаилась. Буквально через секунду комнату заполнили топот и шарканье ног. Сердце гулко ухало в груди: чуть не попалась! Не смей падать в обморок!приказала она себе. Ты нужна Петеру. Стук в стену оглушил ее. Она вонзила зубы в кулак, чтоб не закричать. Мучительно тянулись минуты, воздух сотрясался от проклятий, скрипа дерева, грохота камня.

Дробный топот по деревянному полу постепенно затихал. Куда они? Она так напряженно прислушивалась, что, казалось, могла услышать, как кровь течет в жилах.

Набравшись храбрости, легонько надавила на, дверь, и та с треском распахнулась. Катье отпрыгнула, ожидая, что один из них сейчас набросится на нее как голодный волк. Но комната была пуста.

Стеллажи опрокинуты, несколько полок разбито в щепки. Ковер исчез. Солдаты даже пытались содрать обшивку со стен. У одной из кариатид отколоты голова и рука. – Нет! – прошептала Катье.

Ступая на цыпочках по голому полу, она подошла к камину. И облегченно вздохнула. Кариатида, что справа, осталась целехонька.

Катье засунула палец в рот каменной скульптуры, нажала скрытую кнопку, и потайная дверь отодвинулась.

Внезапно ее обуял страх, и она прислонилась к деревянной панели, не давая ей закрыться. Что такое? Отчего я так боюсь подниматься на верх этой каменной шахты ?..

Она оторвала скованные тяжестью плечи от двери, поставила ногу на одну ступеньку, на другую.

– Лиз...

Ведь надо еще подумать, что она скажет сестре.

Дверь с приглушенным щелчком захлопнулась. Все, путь к отступлению отрезан.

Третья ступенька. Тебя разыскивает один человек. Она едва не рассмеялась. Один человек! Да это все равно, что отозваться об океане как о пригоршне воды. Англичанин. Очень высокий, сильный, полковник английской армии.

Еще шаг. Ему нужны от тебя сведения... Только не заглядывай ему слишком глубоко в глаза, Лиз, не то они будут сниться тебе всю жизнь.

Катье держалась рукой за стену, чтобы не упасть. Хватит! Думай об Онцелусе. Один воинственный взгляд Торна – и бедный старик испустит дух. Да, он старик. Может, она и не разглядела его лицо, когда была в замке Д'Ажене – он был закутан в черные одежды, но видела длинную седую прядь волос. Какой Эль-Мюзир? Торну померещилось.

Стараясь ступать как можно осторожнее, она продвигалась вверх. Ступеньки крутые, а впереди еще два этажа и лестница на чердак...

Вот она, заветная дверь! ЕШ почудились приглушенные звуки за стеной. Катье постучалась и тихонько окликнула:

– Лиз! Лиз, это я, Катье!

Послышался скрежет отодвигаемого засова. Перед ней возникла сестра – неприбранная, в прозрачной батистовой рубашке (Лиз из принципа не носит корсета) и кружевной нижней юбке, густые каштановые волосы рассыпались по плечам. Небрежно облокотясь о косяк, она засмеялась.

– Ну и ну! Я думаю, кто там скребется? А оказывается, это моя маленькая беленькая мышка! И зачем же ты явилась, сестренка? Часы принесла?

Бекет нарочно повел Ахерона лесной лощиной позади заброшенной сторожки, чтобы галечник не шуршал под копытами. При свете дня они перевалили через гряду за час с небольшим.

Струйка воды стекала по склону мелового холма в потрескавшуюся терракотовую чашу – наверняка льется веками. Ахерон жадно напился. Бекет погладил животное по холке, гордясь храбростью и выдержкой своего верного друга. Очень опасно карабкаться вверх по гряде и куда опаснее спускаться, но Ахерон приостанавливался лишь в тех местах, где неверный шаг мог стоить им обоим жизни. Конь никогда не подведет – не то что женщина.

Давным-давно Бекет побывал на краю бездны, и теперь ему ничто уже не страшно. Однако находясь так близко к Эль-Мюзиру, рисковать он не может и потому должен обдумывать каждый шаг.

Каменные стены Серфонтена казались почти белыми под слепящим солнцем. Бекет прикинул, что замок построен не больше века назад; на нем пока нет налета подлинной старины, как на зданиях, переживших столетия войн и бурь. Если вставить стекла да начистить их до блеска, замок засверкает как брильянт на фоне унылого пейзажа.

Должно быть, нелегко расстаться с этим великолепием ради более чем скромного замка Сен-Бенуа. Собственный дом напоминал ему крольчатник из пожелтевшего камня снаружи и старого дерева внутри, но он любил его – до последнего гвоздя, до осыпающейся штукатурки.

Сложив ладони ковшом, он зачерпнул воды и ополоснул лицо, смывая воспоминания. Затем перекинул поводья через голову коня и зацепил их за куст. Такая привязь удержит Ахерона до тех пор, пока он ему не понадобится. А если вовсе не понадобится – жеребец сможет с легкостью освободиться.

Ветерок донес до него французскую речь, и Бекет спрятался за кустом, прислушиваясь. Французы не делают тайны из своего присутствия; два солдата шагают по аллее мимо сторожки и разговаривают в полный голос.

Из смеси жаргона и просторечия Бекет, тем не менее, сумел почерпнуть нужные ему сведения. В замке расположился граф де Рулон со свитой и, похоже, никого пока не обнаружил.

Знала ли мадам, что Рулон в Серфонтене? Бекет попристальнее вгляделся в эту внушительную постройку, и вскоре из праздных размышлений родилась идея. Весь прошлый век здесь бушевали войны. Вряд ли обитатели смогли бы уцелеть, не имея надежного убежища. Усмешка тронула уголки его губ. Пусть граф чувствует себя хозяином, но он, Бекет, нанесет визит настоящим владельцам Серфонтена.

Он потрепал по морде коня и зашагал к замку. Трудно сказать, на что больше полагалась фламандка – на удачу или на хитрость, – однако скоро ей не поможет ни то, ни другое.

Катье застыла у двери, глядя на сестру. Лиз явно только что из постели – заспанные глаза, нечесаные волосы, красные, припухшие губы.

Катье догадалась, чему она помешала своим приходом, и от смущения залилась румянцем.

Несколько дней назад она бы возмутилась, если б кто-нибудь намекнул ей, отчего Лиз сбежала из дома. Но после поцелуев Торна, после того как она испытала непонятный голод... Щеки ее вспыхнули еще ярче.

– Ты что, онемела? Я спрашиваю, зачем явилась? – Лиз не скрывала своего раздражения.

– Лиз... – От неловкости Катье заговорила сбивчиво. – Я... Я хотела тебя предупредить. Англичане... французы рыщут по всему Серфонтену! Они были у меня и весь хлеб растоптали... Зачем они тебя ищут? Ради Бога, Лиз, не будь так спокойна, здесь Рулон! – Катье изо всех сил старалась сделать речь более связной. – И потом... этот англичанин...

Что-то шевельнулось в полутьме комнаты. От большого дубового стола отделился человек и вступил в полосу света. У Катье отнялся язык.

На нем были только черные шелковые шаровары, но, подходя к ней, он натягивал халат на голое мускулистое тело; длинные и прямые белоснежные волосы составляли разительный контраст с черным шелком. А кожа цвета мореного дуба блестела в луче солнца.

Онцелус.

В памяти запоздало всплыли строки из письма Лиз. Всего двадцать пять... В самом расцвете сил...

Не сводя глаз с Катье, Онцелус впился губами в шею сестры, облизал языком кремовую кожу за ухом.

– А тебя, сестренка, мужчины давно не целовали? – Глубокий гортанный голос с акцентом был подобен зловещей музыке.

Она опустила глаза. Он улыбнулся одними губами и отбросил от себя Лиз.

Его рука схватила Катье за горло, втащила в комнату, подтолкнула к зашторенному окну.

– Расскажи мне о твоем англичанине, сестренка. – Последнее слово он произнес вкрадчивым шепотом.

Эль-Мюзир– обвиняюще зазвучал в мозгу голос Торна.

– Нет! – вскрикнула она. – Нет! Не может быть!

В душе она молилась, чтобы старый астролог, который готовит лекарство для Петера, вышел наконец из полумрака. Но умом уже понимала, что «старик» и злодей, сжимающий ее горло, – одно и то же лицо.

– Так что же англичанин?

Глаза цвета обсидиана пригвоздили ее к месту.

– Мне больно, – выдавила она, силясь освободиться от его хватки.

– Нет, это еще не больно.

Катье видела, что Онцелуса пронизывает дрожь возбуждения. Ноздри его раздувались. Она почувствовала слабость в коленях.

Эль-Мюзир. Значит, это и есть ненавистный турок? Она представляла дьявола иным – уродливым, бесформенным чудовищем, а он почти так же красив, как Торн. И в росте, и в силе наверняка ему не уступит.

Катье вдруг испугалась за полковника.

– Да, англичанин... – пролепетала она. – Но граф де Рулон... он здесь, в замке!

– Ах, Рулон! – Лиз рассмеялась неприятно чувственным смехом, подошла к Онцелусу, засунула ему руку в вырез халата, погладила грудь, томно заглянула в глаза. – А что, если мы попросим нашу милую Катье позаботиться о Рулоне?

С болью в сердце Катье осознала, что старшая сестра издевается над ней. В эту минуту Лиз была ей отвратительна. Неужели они когда-то играли вместе, клялись всю жизнь заботиться друг о друге, помогать? Куда же подевались те маленькие девочки? Свободной рукой Онцелус обнял Лиз за талию, приподнял над полом и смачно поцеловал в губы. Затем выпустил и снова оттолкнул.

Катье закрыла глаза и тут же почувствовала его палец на своих губах. Она отшатнулась, в ужасе уставилась на любовника сестры и помертвела от его улыбки. Онцелус обратил глаза на Лиз, потом вновь перевел их на Катье, потер меж пальцев прядь ее волос.

– Золото и соболь Сокровища королей... Уж и не помню, когда у меня были сестры. – И зловеще засмеялся.

, , Катье задохнулась: до нее дошел смысл его слов.

– Я не такая, как... – Она покосилась на сестру и стала кусать губы. – Я пришла за лекарством для Петера, – проговорила она дрожащим от страха голосом.

– Золото бедняков, – проронила Лиз. Онцелус улыбнулся.

Катье зашлась от омерзения. Надо бы вывесить на замке флаг и помочь Торну вас найти. Но она туг же содрогнулась при мысли о том, что тогда будет с Петером.

Онцелус двумя пальцами сдавил ей подбородок и запрокинул ее голову, заставляя встретиться с ним взглядом. Катье была вынуждена привстать на цыпочки.

– Так ты не хочешь рассказать мне про англичанина? – Он приблизил к ней лицо, и горячее дыхание обожгло ее кожу. – А, сестренка?

Катье с усилием пожала плечами.

– Для меня все англичане на одно лицо – Голос у нее вышел какой-то надтреснутый и тонкий, как у Греты. – Прошу вас, отпустите меня. – Она вновь искоса взглянула на сестру.

Лиз беспечно вертела в руках флягу, взятую со стола.

– Она за тебя не ответит.

Пронзительные черные глаза не выпускали ее. Катье старательно отводила взгляд от склонившегося над ней демонически красивого лица.

– Что вы хотите от меня? Англичанин как англичанин. В алом мундире с золотым позументом. Но позумента поменьше, чем у покойного Филиппа. Я хотела вам помочь, – добавила она. – И заодно попросить лекарство для Петера.

– А часы? – спросила Лиз, внимательно рассматривая флягу.

– Часы?.. Они... их случайно отослали в Геспер-Об вместе с Петером. Я отправлю их вам, как только доберусь туда.

Онцелус отстранился, пошлепал Катье по щеке.

– Ты получишь лекарство для маленького Пьера. Она попыталась благодарно улыбнуться, но губы не слушались.

Пальцы Онцелуса еще больнее стиснули ее подбородок.

– Я пошлю лекарство в Геспер-Об. Как только мне доставят часы.

Страх свернулся клубком внутри. Лекарство ей нужно сейчас. Катье открыла рот, чтобы начать торговаться.

– Молчать! – Он дернул Катье за волосы, и от боли слезы выступили у нее на глазах. – Хватит о твоем драгоценном ублюдке. Говори про англичанина. И запомни: я не люблю, когда мне лгут.

– Высокий... – пробормотала она. – Он высокий.

– Это еще ни о чем не говорит. Какой высокий – как прусский гренадер? Под два метра?

Катье хотела кивнуть, но не смогла: он тянул вниз волосы. – Да.

– Не виляй, сестренка. – Во взгляде Онцелуса блеснуло безумие. – У него надменное лицо. Темные волосы, которые кажутся почти черными, если на них не падает солнце. А глаза синие, но бывают стальными или черными – цвета глухой ненависти. Это если он собирается проткнуть кинжалом твое сердце. Все его тело пересекают белые рубцы, словно нити на ткацком станке... Ну, такой?

Катье чуть дышала от ужаса. Неверный, сказал про него Торн. Дьявол. Перед глазами плыл туман, сознание ускользало куда-то, как во сне. Ей виделись перекрестные рубцы на спине Торна, и на груди, и на запястьях. Она словно бы ощутила всю боль, которую пропустили сквозь его тело.

Вот этот человек пропустил.

Всемилостивый Боже, жизнь Петера во власти Эль-Мюзира! Но как бы ни был ей дорог сын, она ни за что, ни за какую цену не выдаст англичанина его врагу.

Превозмогая боль, она помотала головой.

– Нет. Не такой. У него... рыжие волосы и слегка кривые ноги. А глаза, по-моему, зеленые.

Онцелус отшвырнул ее от себя. Катье наткнулась на стол. Фляга в форме луковицы опрокинулась от толчка. Лиз испуганно зашипела и подхватила ее.

– Это наверняка он! Я знаю! Он преследует меня!

Катье взглянула на флягу, слишком испуганная, чтобы выдавить из себя хоть слово. Пламя Люцифера. Боже, Боже!

Эль-Мюзир вихрем подлетел и вырвал флягу у Лиз; халат обмотался вокруг его бедер. Пальцы погладили пробку, словно шею любовницы, и это как будто успокоило его. Катье хотела отвернуться, но слова турка остановили ее.

– Этого человека я должен убить, сестренка, – проговорил он низким, до жути бесстрастным голосом. – Он мой. Ради него я не пощажу целую армию.

Он смотрел на Катье и улыбался так, будто ему все известно. Ее колотил озноб.

– Он здесь. Я хочу правды, слышишь? А не то могу и забыть про лекарство для твоего сына.

Лиз приникла к нему и снова начала шарить рукой под халатом.

– Лиз, почему ты молчишь?! – крикнула Катье. – Почему ничего не сделаешь?

Лиз хохотнула.

– Как это – не сделаю, сестренка? Очень даже сделаю. Вот, посмотри! Она облизала губы, наклонилась и стала целовать Онцелуса в живот, спускаясь все ниже и ниже. – Твой англичанин... должен быть мне благодарен... за то, что я учу тебя... как надо ублажать мужчину... – сладострастно шептала она, прикрыв глаза и, видимо, уже не помня про сестру.

Катье вспыхнула, повернулась, чтобы броситься вон из комнаты, но овладела собой и вышла горделивой походкой. Не успела она подойти к лестнице, как щелкнула за спиной дверь.

Слезы струились у нее из глаз; обеими руками она держалась за стену, чтоб не скатиться вниз по крутой лестнице. Все тело сотрясалось от ужаса и отвращения.

Бедный Петер! Как не хотелось ей верить тому, что судьба ее сына в руках дьявола. Она оступилась, едва удержалась на ногах. Неужели она не в силах ничего изменить?

А Лиз... Как низко она пала! В глазах сестры читались вожделение, порок, но только не радость.

Как все они могли дойти до такого?

Катье стала пробираться назад в библиотеку. Эль-Мюзир! Это имя звенело у нее в голове всей ненавистью, всей мукой, которые вкладывал в него Торн. Имя, вышедшее из преисподней! Из тьмы, что теперь обволакивает и ее маленького Петера.

В библиотеке солнце, проникавшее сквозь щели неструганых ставен, будто насмехалось над ней. Она рассчитывала найти в Серфонтене убежище, а вместо этого окунулась в настоящий кошмар. В кошмар Торна.

Где-то совсем близко прозвучал голос Рулона, выкрикивающий команды; их тут же подхватывал другой офицер, передавая солдатам. Она выскользнула на черную лестницу и привалилась к двери. Пол под ногами ходил ходуном от топота солдатских сапог, что промчались совсем близко от нее.

Лестница вела на кухню в полуподвале замка. Уже не думая о том, где находятся Рулон и его люди, Катье поспешила вниз. Только бы пробраться в конюшню и выкрасть лошадь! Теперь ей ничего не остается, как ехать в деревню и ждать.

У входа в кухню она остановилась, приложила ухо к двери. Тишина. Катье вошла в просторное помещение, настороженно обшаривая глазами все углы. С кухней у нее были связаны смутные воспоминания о духоте, дыме и пронзительных криках повара, когда Лиз пыталась стащить у него из-под носа марципан. Пустой и холодный очаг зиял в стене; сорванный с крюка вертел валялся рядом, на полу.

Катье с тревогой покосилась на дверь. Солнце протягивало к ней лучи сквозь неровные щели ставен. За ними неясно маячило серое здание конюшни. Они приподняла юбки, чтобы перешагнуть через вертел.

Но тут краем глаза уловила быстрое движение в темноте и застыла. Изнутри рвался крик. Рука в перчатке зажала ей рот. Другая дернула ее назад, она потеряла равновесие и наткнулась на стальные мышцы мужского тела.

– Не слишком ли много времени вы проводите на кухне, владелица замка? – послышался насмешливый мужской голос с незабываемым акцентом.

Глава VIII

Катье извивалась у него в руках. Он сжал ее еще сильнее, притянул голову к себе на плечо* Катье поняла, что ей не освободиться от этих крепких объятий.

Она хотела закричать, но изо рта, зажатого перчаткой, вырвалось лишь приглушенное мычание. Черная кожа была горьковатой на вкус.

Она почувствовала его дыхание у самого уха.

– Поборемся, мадам? – Любопытно, что вы придумаете на этот раз.

Она в самом деле пыталась бороться, заранее зная, что все попытки обречены. Торн даже не потерял равновесия: ноги будто вросли в пол.

– Видно, коварство у вас в роду, – убежденно заявил он. – Какие еще пороки вы всосали с материнским молоком?

Слова обожгли ее, как удар плети. Катье умудрилась чуть повернуть к нему лицо, но справиться с такой силой, конечно, не смогла. Она дышала прерывисто и гневно, а удары сердца точно эхом отдавались на пустой кухне. Какие пороки, полковник ? Погодите– увидите!

Она ждала, когда он уберет руку. Хотелось прополоскать рот от привкуса кожи. Он сбоку заглянул ей в лицо и увидел, как на виске бьется жилка.

– Я так и знал, что вы предадите меня, – сказал Торн. Катье вытянулась в струнку. У нее был только один выход. Почувствовав, что он чуть ослабил хватку, она укусила его в ладонь.

– Гадюка! – выплюнул он и на миг отвел руку. Этого оказалось достаточно. Катье вырвалась.

– Предам?! Я что, давала клятву верности? Я вам ничем не обязана!

– Вы маленькая дрянь! – Он резко опустил руку. Она испепелила его взглядом.

– Что вам от меня нужно, Торн? Вы в Серфонтене. Вы для того и потащили меня с собой, чтобы попасть сюда! Чего вам еще?

Туман у нее в глазах рассеялся, и она отчетливо увидела лицо Торна в свете, сочившемся сквозь ставни. По правому виску его текла струйка крови.

– Боже, вы ранены! – крикнула она. Он небрежно утер кровь.

– Мне нужны были кое-какие сведения, а француз оказался упрямцем. – Он быстро взглянул в сторону лестницы, по которой она спустилась, и произнес на удивление спокойным голосом: – В этом доме наверняка много тайников. И бьюсь об заклад, все они вам известны.

– Т-тайников?

– Ну да, потайных комнат. – Глаза его сузились. – Мест, где тебя никто не найдет. – Не сводя с нее глаз, Торн медленно согнул пальцы укушенной руки. (Боже, как он теперь будет держать шпагу?)– Эль-Мюзир прячется в одном из них, не так ли?

Ей не хватало воздуха. Сердце проваливалось куда-то в глубину. Издалека доносился все нарастающий гул, но она не сразу поняла, что это голоса и топот солдат на лестнице.

– Нам надо спрятаться! – выпалила она.

– Вы не ответили на вопрос, мадам.

– Торн!

Он не шелохнулся.

Катье стала шарить пальцами по деревянной обшивке стены напротив очага; наконец нащупала кнопку, и потайная дверь отворилась. Позади раздался свист вытаскиваемой из ножен шпаги, но Катье не смогла обернуться: занемела спина.

– Сюда! – крикнула она, обрывая паутину, затянувшую проем. – Дверь ведет в пещеры. – От страха она еле ворочала языком. – Скорее! Там они нас не найдут. В лабиринте десятки тупиков, и только один коридор ведет наружу – вы, наверно уже поняли.

За дверью в сад слышался скрежет стали о камень.

– Их в саду полным-полно. Торн!

Он ухватил ее за пояс платья и оттащил от черного проема.

– У нас даже фонаря нет!

Подхватив ее на руки, он бросился к двери в сад. Острием шпаги отодвинул засов. Среди густой зелени мелькали голубые мундиры.

– Будь я проклят, старый дурак! – буркнул он и переступил порог, одной рукой сжимая Катье, другой – шпагу.

В ту же секунду на него набросились двое солдат. Он отразил удары, сам сделал выпад, и один француз упал, а второй отпрянул. Торн воспользовался передышкой и поставил Катье на землю.

– Бегите, женщина! – Кровь из раны на виске заливала ему глаза, и он утер ее перчаткой.

Сзади к нему подбегали еще двое. Катье открыла рот, чтобы предупредить его.

– Вижу, черт побери! Бегите!

Она со всех ног кинулась по аллее к лесу. Галечник скользил под ногами. Кусты цеплялись за платье, она слышала звон шпаг и проклятия дерущихся, но не останавливалась. Внезапно воцарилась мертвая тишина.

Она оглянулась.

Торн догонял ее, раскидывая ботфортами камешки. Краем глаза Катье заметила в саду четыре неподвижно лежащих тела в голубых мундирах.

– Бегите! – крикнул англичанин и оглушил ее пронзительным свистом.

Он поравнялся с ней, схватил за руку, и они вместе вбежали в лес, не замечая хлеставших по лицу веток. Она почувствовала руку у себя на талии и поняла, что наполовину летит по воздуху.

Справа раздался треск; Катье поперхнулась воплем. Торн свистнул еще раз. Крики французов доносились как будто издалека, приглушенные листвой деревьев, а треск становился все громче, и наконец на них надвинулась огромная черная тень.

Ахерон! Не сбиваясь с бега, Торн бросил ее в седло и вскочил сзади! Иноходец рванулся вперед.

В мгновение ока они пролетели несколько миль, прислушиваясь к звукам погони. Боевой конь мчался как ветер; Торн крепко прижимал ее к себе. Вскоре, несмотря на выносливость, Ахерон начал уставать от двойной ноши. Вопли и гиканье солдат слышались все отчетливее.

– Не уйти, – бросил Торн. – Надо искать укрытие.

– Нет здесь никакого укрытия, – возразила Катье. – На много миль – одни деревья.

– Спрячемся на деревьях.

Она удивленно повернулась к нему.

– Вы серьез... А-а-а-а! – Она чуть не вылетела из седла, так как Торн резко свернул в чащу. Катье еле сумела удержаться, намертво вцепившись в него.

Топота копыт было почти не слышно: его заглушал покров листьев, устилавших землю. Воздух был душен и влажен. На листьях буков и берез играли неровные блики солнечного света. Но впереди темнели вековые дубы, чьи кроны переплелись и образовали непроницаемую крышу.

– Пригнитесь! – приказал Торн и, не дожидаясь, пока она подчинится, нагнул ее так, что Катье сложилась вдвое.

Сам он наклонился над ней; низкая ветка хлестнула его по спине. Волосы Катье цеплялись за сучья. Она скрючилась под прикрытием его тела и закусила губу, чтоб не кричать от боли. От вида летящей внизу земли у нее закружилась голова. Она закрыла глаза, но от этого стало только хуже.

Торн уверенно направлял коня меж деревьями. Они въехали во мрак дубовой рощи. Копыта Ахерона снова загрохотали: здесь почва потверже, а растительности поменьше – из-за темноты. Торн выпрямился.

– Приготовьтесь.

Катье почувствовала напряжение его бедер, и конь мгновенно перешел на шаг.

– К чему? – насторожилась она. Ахерон остановился под могучим дубом.

– Вы что? Я не...

Пальцы англичанина сомкнулись на ее талии.

– Боже, Торн!

Она ухватилась за толстую ветку, содрав кожу на ладонях. Рука англичанина бесцеремонно подсадила ее вверх. Катье задохнулась от негодования.

– Забирайтесь, живо! – Он нетерпеливо шлепнул ее пониже спины.

Она пихнула его локтем.

– Прекратите! Без вас управлюсь!

Подошвы скользили, а юбки мешали, но Катье все же сумела вскарабкаться по стволу.

Крона раскинулась над ней плотным шатром. Она увидела, как Торн легко спрыгнул на землю, взял под уздцы коня и ушел. Куда – она не могла проследить за стеной листьев и сжала зубы – так хотелось его окликнуть.

Издали доносились звуки погони. Где же Торн? Катье устроилась в развилке ветвей и попыталась выглянуть, но опять ничего не разглядела.

Слева вдруг прорвался тонкий солнечный луч и мелькнуло что-то алое.

– Наконец-то! – проворчала она.

Торн подпрыгнул и уцепился за ветку, до которой она едва достала даже со спины коня. Подтянулся и ловкими кошачьими движениями забрался на дерево.

Колени их соприкоснулись, когда он уселся на соседней, ветке.

– Что с конем? – спросила она, подавляя желание отодвинуться.

– Позади Рулона. Мужчины редко поворачивают вспять. – Он уперся правой ногой в ее ветку, и листья зашелестели. – Это их вечная ошибка. Я – исключение. – Его сапог чуть покачивался рядом с ней.

Ритмичный топот копыт приближался. Расширенными от страха глазами Катье глядела на Торна. Он взялся за эфес шпаги. Это движение она не раз наблюдала у Филиппа и его людей – привычка тех, для кого шпага – не украшение.

– Они справа, – едва слышно прошептала Катье. Пальцы так сильно сжали ветку, что побелели костяшки.

– По мягкой земле они бы гнались за нами до самого Геспер-Оба, – произнес Торн тихим, ровным голосом. – Только здесь, на твердой земле, у нас есть шанс оторваться. – Он пристально поглядел на нее. – Если, конечно, вы этого хотите.

– Конечно, хочу! Так вы думаете, они нас не...

Слова замерли у нее на устах, поскольку топот копыт звучал совсем близко. Твердая земля! Отряд Рулона въехал в дубовую рощу. Катье затаила дыхание. Торн еще крепче сжал шпагу. Лучик света блеснул на серебре эфеса и на алом мундире. Катье слабо ахнула.

– Ваша форма, – выговорила она одними губами. Его алый мундир так и притягивал чахлые лучи и казался пламенеющей на свежем снегу калиной.

Всадники приближались, безошибочно направляясь к их дубу. Пресвятая Дева, подумала Катье, если только кто-нибудь глянет вверх...

Торн устремил глаза к полоске голубого неба, проглядывающей сквозь листву, потом перевел их на ее серую накидку.

– Прикройте меня! – вполголоса приказал он.

Она изумленно уставилась на него.

– Выбирайте, мадам. Я или Рулон.

Катье облизнула губы и посмотрела вниз. Потом зажмурилась и кивнула.

Он резко выбросил руку и потянул ее на себя.

На мгновение она повисла в воздухе. Потом, опершись рукой о ствол, Торн прикрыл ею свое сильное тело. Ее подбородок уткнулся ему в грудь; ленты и обрывки кружев, украшавшие корсаж платья, зацепились за пуговицы его мундира.

– Тор... – начала было она, но грохот погони заглушил слова.

Он быстро подоткнул под себя полы ее накидки.

Схватившись руками за его плечи, Катье старалась держаться от него подальше; глаза ее гневно пылали. Безо всякого усилия он оторвал ее руки от своих плеч, и, лишенная поддержки, она опустилась на него. Их тела соприкасались от колен до плеч, ее лицо уткнулось ему в шею. Она считала секунды, чтобы солдаты Рулона побыстрее промчались мимо.

Но они, как нарочно, замедлили бег, приближаясь к дереву. Нет! Не останавливайтесь! – молила в душе Катье.

– Стой! – скомандовал Рулон прямо под деревом. – Куда смотришь, скотина? Где следы? Imbecile![3] – Последнее слово он сопроводил звоном оплеухи. – Шериак! Прикажи обыскать рощу.

Катье подняла голову, но руки Торна не давали ей шевельнуться. Всем телом она чувствовала его напряженные мускулы. Мало-помалу она обмякла, ощущая в голове полную пустоту. Сердце его билось гулко и ровно, это означало, что он готов драться даже при таком численном перевесе врага.

– Мсье, – раздался гнусавый голос, – а для чего нам искать проклятого англичанина и его девку? Ведь король платит золотом не за них, а за Онцелуса, который в Серфонтене со своей бабой.

Сердце Торна забилось сильнее. Его пальцы запутались у нее в волосах.

– Если он в Серфонтене, что ж вы его не нашли? – прошипел Рулон и задумчиво добавил: – Эти две шлюхи – родные сестры, Шериак. И обе спали с турком. Быть может, блондинка знает больше, чем шатенка.

Катье дернулась от возмущения, но Торн пригвоздил ее к себе, не давая шевельнуться.

– Ну, где твои молодцы? – продолжал бушевать Рулон. – В грязи следы телеги найти не могут! Как я разыщу Торна с такими вонючими свиньями?

– А почему вы прежде не упоминали о нем? – спросил Шериак.

Катье услышала, как заскрипело седло под тяжестью Рулона.

– Ты задаешь слишком много вопросов для человека, который последнюю битву провел в постели с женой фермера.

– Что делать, ежели эта крепость оказалась потрудней, чем замок Сен-Бенуа. Говорят, вы быстро вернулись после обыска.

Рулон презрительно усмехнулся.

– Там, где побывал грязный турок, мне делать нечего.

Мышцы Торна стали тверже камня, и по спине у Катье снова пробежал холодок страха.

Лжет, он лжет!– мысленно кричала она, чувствуя, как на лбу бьется пульс англичанина.

К Рулону подъехал запыхавшийся солдат.

– Никаких следов, мсье!

– С какой стати англичанину забираться так далеко на юг? – спросил Шериак. – Ведь Мальборо до сих пор в Ауденарде.

– Хватит болтать, Шериак! – От крика Рулона под ним испуганно заржал конь. – Возвращаемся в Серфонтен.

Гнусавый голос отдал команду. В ответ послышались приглушенные проклятия. У Катье захолонуло сердце. Неужели солдаты ослушаются его и не поедут? Шериак разразился бранью, и вскоре копыта застучали, удаляясь в сторону Серфонтена.

Наверно, целую минуту после того, как смолк их стук, Катье лежала на груди у Торна, не в силах двинуться.

– Он лжет, – прошептала она.

Торн схватил ее за локти и приподнял над собой. Легко усадил на ветку, обхватив ногами ее бедра. Она не решалась встретиться с ним взглядом.

– Спускаемся, – заявил он.

Мышцы его бедер напряглись, когда он переместил свой вес, чтобы опустить ее на ветку пониже.

Она пошатнулась, но не потеряла равновесия. Взглянула вверх. Он, будто на троне, сидел в развилке ветвей. Ноздри его раздувались, и даже воздух вокруг накалился от гнева. В темных глазах она не смогла ничего прочитать; губы его сжались в жесткую, неумолимую складку.

– Слезайте, мадам.

Она мгновенно повиновалась.

На самой нижней ветке помедлила, взглянув сперва вниз, потом вверх. Торн быстро спускался по веткам, точно по лестнице родного дома. Встал рядом с ней, без колебаний спрыгнул на землю. Прежде чем повернуться и посмотреть на нее, просвистел какую-то резкую ноту.

– Прыгайте, – приказал он. Его руки были плотно прижаты к телу.

– А вы... вы поймаете меня? – пролепетала она. Он уперся правой рукой в бедро.

– Прыгайте.

Набрав в легкие побольше воздуха и мысленно перекрестившись, она соскочила с ветки прямо к нему в руки. Но он мгновенно выпустил ее и даже чуть оттолкнул от себя. Катье с трудом удержалась на ногах.

Ахерон рысцой подбежал и застыл перед хозяином.

– Возвращаемся в Серфонтен. – Его голос колол ее ледяными иглами. – К вашему неверному любовнику.

– Нет!

Торн не смотрел на нее.

– Он ведь знал, что я выйду на вас, не так ли? Расчет прост. Вы – единственная, кого он оставил в живых и кто знает, где он.

Резко тряхнув головой, он стянул правую перчатку и стал подтягивать подпруги.

Катье шагнула к нему.

– Да нет же, Торн! Просто... Лиз убежала с ним...

– Как я сразу вас не раскусил?! Эль-Мюзир не может... прикоснуться к женщине, чтобы не развратить ее. – Он, не оборачиваясь, похлопал по седлу. – Садитесь.

– Торн! – В бешенстве она занесла кулак и хотела ударить его по спине.

Он обернулся и перехватил ее запястье; она не разжала пальцев. Его взгляд пронзил ее холодной яростью, но Катье подстегивал собственный гнев.

– Упрямая английская башка! Сколько раз вам повторять: он не мой любовник и никогда им не был! Не говоря уже о том, чтоб использовать меня в своих целях!

Торн еще сильнее стиснул руку: теперь синяки останутся.

– А много ли стоят ваши слова, владелица замка? – пророкотал он. – Кем бы я был, если б доверял вам? – Он притянул ее почти вплотную к себе и понизил голос до угрожающего шепота, – Или это не вы собирались пырнуть меня ножом на вашей кухне? Не вы целились мне в сердце из пистолета? Не вы сбежали к своему любовнику, чтобы предупредить его обо мне?

Вонзившиеся в нее глаза были почти черными. Она открыла было рот, чтобы ответить, но язык вдруг точно онемел. В памяти всплыли слова дьявола. У него надменное лицо... А глаза синие, но бывают стальными или чернымицвета глухой ненависти...

Торн выпустил ее руку.

– Едем в Серфонтен.

Зловещий голос в мозгу все звучал, отнимая у нее остатки храбрости. Этого человека я должен убить...

– Нет! – в ужасе выкрикнула Катье. – Моя сестра и Эль-Мю... Онцелус... Их там нет. Их нет в Серфонтене.

Взгляд Торна вновь пытливо остановился на ней.

– Они там были, – заторопилась она. – Я... я почти уверена. Но они уже покинули Серфонтен, когда я... Ну... то есть... Рулон потому и не мог их найти...

Раскаленный воздух мигом остыл, словно бы Торн загнал всю ярость внутрь.

– А где они? – Голос выдавал адское напряжение, и Катье поняла, с каким трудом он владеет собой. – Где они, мадам?

Каждая клеточка в теле Катье трепетала от страха. Она собрала волю в кулак. Надо удержать англичанина, не пустить в Серфонтен, надо спасти его и Петера.

– Куда они поехали?

Торн грубо схватил ее за плечо. Катье перевела взгляд на его руку. Кружевной манжет соскользнул, обнажив шрамы.

– В Геспер-Об, – прошептала она. – Они поехали в Геспер-Об.

– Зачем? Почему именно туда?

– Когда-то моя сестра... знала маркграфа... Там я и познакомилась с Филиппом. Он младший брат Клода.

– Отговорки! – Он подхватил ее и забросил в седло. – В Серфонтен!

У Катье застучало в ушах. Она перевела дух, и от ужаса в душе следа не осталось: его растопил гнев.

– Что вы себе позволяете? – Она взялась за луку с намерением спрыгнуть по другую сторону широкого крупа. – Я вам не мешок сбросом!

Торн, пригнувшись, прошел под шеей жеребца и схватил ее за руки.

– Вы поедете со мной – либо впереди, либо я свяжу вас и положу сзади именно как мешок с просом.

Она вырывалась, но тщетно. Хотела оттолкнуть его ногами, но башмаки лишь скользили по голенищу ботфорта.

– Проклятый англичанин! – выкрикнула она. – Говорят вам, они поехали в Геспер-Об!

Торн удерживал ее на весу, и она беспомощно болтала ногами в воздухе. Он дышал глубоко и спокойно, хотя на скулах играли желваки, а глаза... глаза напоминали тень, отбрасываемую лунным светом. Зная, что он ищет в ее лице лишь признаки лжи, Катье все-таки не могла отвести взгляда от этих глаз.

Мотая головой, она приоткрыла губы, чтоб отвести его невысказанные обвинения, но Торн вдруг прижал ее к груди и закрыл ей рот своим.

Поцелуй был требовательным, испытывающим, точно его губы пытались без слов докопаться до истины. Застигнутая врасплох, Катье позволила увлечь себя в чувственный омут. Язык пробрался внутрь, встретился с ее языком, отстранился и тут же возобновил свое настойчивое, ритмичное наступление.

Одной рукой он обхватил ее спину, придавив к себе, пальцы другой зарылись в волосы, удерживая голову. Натиск все усиливался, вынуждая Катье ответить на него, и она покорилась.

Обвила руками его шею, расслабила мышцы, погружаясь в сладкое забытье. Эти губы, этот язык вызывали в ней бурю ощущений, и самым сильным была жажда, которую только он мог утолить.

Отвернув голову, Торн прервал поцелуй; Катье скользила вниз по его телу, пока ноги не коснулись земли. Прежде чем она смогла собраться с мыслями, он сорвал с ее губ еще несколько страстных поцелуев.

Пошатываясь, она оперлась одной рукой о круп и тут же снова почувствовала себя в седле. Взглянула вниз на англичанина. Его лицо утратило жесткие очертания, но во взгляде горела прежняя решимость. Он впрыгнул в седло позади нее и направил коня к Серфонтену.

Не в силах опомниться от своего поражения, Катье на миг приникла к его груди, но тут же овладела собой и выпрямилась.

Они выехали из дубовой рощи на редколесье, ослепившее их солнечным светом. Торн остановил иноходца. Она подняла глаза и увидела, что он изучает ее сузившимся, пристальным взором.

– Вы рискуете, мадам, – произнес он тихим, почти ласковым голосом. – Очень рискуете.

– В жизни без риска не обойтись, – ответила она. (Надо во что бы то ни стало уговорить его!)– Мы примерно в миле от Мааса. Если найдем лодку, то за двое суток доберемся.

– На том берегу Франция. По реке – самый короткий путь к французскому плену. Вы это имели в виду?

– Нет. – Она стиснула зубы. – Я как-то не подумала... Торн молчал, но Катье чувствовала на себе его неотступный взгляд.

– То-то и оно, – бесстрастно вымолвил он. – Ведь ваша участь была бы страшнее моей.

– Страшнее? – Катье удивленно вскинула на него глаза и тут же отвела их: слишком близко от его лица. – Но почему? Филипп сражался и погиб за Францию.

– Воистину. А его вдова путешествует в компании английского офицера, личного поверенного герцога Мальборо.

– Вы меня принудили! \ Он сжал поводья и склонился к се уху.

– То было прежде. Теперь вы со мной по собственной воле.

– Нет! – Она стала извиваться в его объятиях. – С чего вы взяли? Как я могла по собственной воле бросить сына и поехать с вами? Я пыталась бежать, но вы меня выследили!

Он сплел ее пальцы со своими.

– Но с дуба вы могли позвать на помощь. У вас был выбор, не так ли? Рулон или я. Франция или я. И вы предпочли меня. Бесповоротно.

– Нет! – прошептала она, отворачиваясь.

Да!кричал ее внутренний голос. Да, ты прав. Но ядолжна была это сделать, должна. Чтобы спасти тебя. И Петера.

Он натянул поводья, свернул с дороги на Серфонтен и лесом двинулся на юг. На глазах Катье появились слезы. Она победила. Но стоит ли радоваться этой победе?

Лиз Д'Ажене прислонилась лбом к ставне, ощущая свежее дуновение ветра и прислушиваясь к разгорающемуся за спиной спору между Онцелусом и Рулоном.

– Ты не должен был возвращаться, пока не найдешь его. – В голосе Онцелуса чувствовалось убийственное хладнокровие.

Глупец, подумала Лиз, слегка повернувшись в сторону француза. Но взгляд неумолимо тянулся к Онцелусу. Острые лучи солнца подчеркивали каждый мускул его обнаженной груди и рук. Он стоял, широко расставив ноги, уперев кулаки в бедра; длинные белые волосы свисали до середины спины.

Она улыбнулась. Глупец. Рулон не заслуживает звания мужчины. В этой комнате мужчина только один.

Рулон пожал плечами в ответ на обвинение.

– После того как я нашел вас... и мы заключили соглашение, я подумал...

– Не ты меня нашел, а я позволил себя найти. Пока твои люди вслепую рыскали по замку, я позволил тебе меня найти. Запомни, французская вошь, все делается согласно моим желаниям.

Онцелус занес руку. Рулон ошарашено уставился на нее.

– Вы осмелитесь меня уда...

Другая рука Онцелуса схватила графа за горло.

– Ты без меня ничто.

Лиз не обращала внимания на хрипы Рулона. Где этому тупице понять, что Онцелус появляется и исчезает как дым! Никто и никогда не нашел бы его, если б он сам того не захотел.

Рулон тщетно пытался высвободиться. Лиз ощутила привычный всплеск желания, как всегда, когда воочию видела власть любовника. Она подошла к столу и с нежностью поглядела на серебряную флягу в форме луковицы. Взяла ее, погладила. Власть Онцелуса тысячекратно увеличится, стоит ему выпустить наружу огненную смерть, что плещется внутри этой фляги.

– Смотри, что делаешь, радость моих чресл! – бросил ей Онцелус. Всевидящие глаза прошлись по ничем не скованным изгибам ее тела.

Лиз поставила флягу на место, подняла с полу его халат, пропустила шелковистую ткань сквозь пальцы. Онцелус чуть ослабил хватку на шее Рулона.

– Француз разочаровал меня. Пожалуй, он пополнит список потерь своей армии в недавней битве.

– Нет!

Онцелус вновь сдавил ему горло, задушив крик.

– Нет? – вкрадчиво произнес он. – Но ведь ты ослушался меня. Что, если это повторится?

Рулон обеими руками ухватился за темную жилистую кисть и прохрипел:

– Нет. Я буду делать то, что вы прикажете.

– Смотри, граф, – улыбнулся Онцелус Исполняй в точности мои приказы, и я заплачу гораздо больше, чем твой король. И не вздумай шельмовать, иначе платить придется тебе.

Кивок у Рулона не получился; рука Онцелуса сковала его движения.

– Так где он... англичанин?

Лиз, улыбаясь, уткнулась в халат, вдохнула острый мужской запах.

– Катье наверняка повезла его к Клоду, мой демон. Сестренке больше некуда бежать, кроме как в Геспер-Об.

Астролог уставился на грудь любовницы. Глаза их встретились; она поцеловала шелк, натянутый на ладонь. Раздувая ноздри, Онцелус отбросил Рулона к двери.

– Жди со своими людьми на реке, – приказал он, не отрывая взгляда от Лиз.

– Перед въездом в город с севера есть постоялый двор, – проговорила она, сверкая глазами. – Когда они будут проезжать мимо, вы их схватите.

– Англичанина доставить ко мне, – добавил Онцелус. – С женщиной делай что хочешь.

– Нет. – Сердце Лиз кольнула незнакомая тревога. – Вы не причините ей вреда.

Онцелус задумчиво поглядел сперва на нее, потом на Рулона.

– Желание моей женщины – закон. Оставь нас. Рулон кивнул и, точно краб, пополз к двери. Не чуя ног, выскочил на лестницу. Дверь за ним захлопнулась.

Устыдившись своей слабости, Лиз быстро глянула ему вслед и потупилась. За спиной она услышала шарканье шлепанцев. Онцелус приблизился, схватил ее за плечи, притянул к себе, провел руками по телу.

– Стало быть, ты не полностью отрешилась от мыслей о других? – пробормотал он ей в волосы.

Сквозь тонкий батист рубашки он коснулся ее груди, потер ладонями соски. Со сладострастным стоном она припала к нему.

– Видишь, как хорошо думать только обо мне? – Он оставил в покое ее груди и потянулся за флягой.

Его пальцы коснулись пробки так, будто это была ее грудь. Другой рукой он вцепился Лиз в волосы, оттянул ей голову назад и присосался к губам, пропихивая свой язык все глубже и глубже. Оторвался и снова сосредоточил взгляд на фляге.

– Она солгала мне, твоя Катье. – Онцелус обрисовал флягой контуры ее грудей, еще сильнее потянул за волосы, словно бы намереваясь сорвать скальп. – Мне – солгала!

Опять завладев ее губами, он просунул ей флягу между ног. Услышав плеск адской жидкости, Лиз выдохнула свой ужас ему в рот.

Онцелус поставил флягу и засмотрелся в глаза Лиз, посмеиваясь над ее испугом.

– Не надо было выпускать ее живой из этой комнаты, – прошептал он ей на ухо.

Он приподнял ее подбородок, медленно пошарил языком под ее верхней губой, пробуя ее кожу на вкус. Пальцы так вцепились в волосы, что она закатила глаза.

– Моя roulure. Моя маленькая шлюшка. Тебе удивительно, что я так стремлюсь к своему полковнику Бекету... Удивительно, да? Он единственный, кого мне до сих пор не удалось сломить. Единственный, кто смог ускользнуть от меня. Но скоро мой эзир опять встанет передо мной на колени. – Он как бы перекатывал в горле последние слова.

Разум Лиз туманился от желания. Только он умел заставить ее так чувствовать, только он мог полностью, безраздельно подчинить своей власти. Поначалу это ее тревожило, но теперь она привыкла.

Онцелус, придавив руками голову Лиз, вынудил ее опуститься на колени.

Черный шелковый халат распростерся у ее ног. Онцелус глядел на нее сверху; солнце золотило его мускулистый торс.

– Теперь, – шептал он, – я добьюсь того, в чем прежде он отказывал мне.

Лиз обхватила его колени. Перебирая шелк шаровар, кончики пальцев поднялись выше, к бедрам, ягодицам.

– Он будет стоять передо мной, как ты сейчас, и умолять, чтобы я сохранил ему жизнь.

Лиз потерлась лицом о внутреннюю поверхность его бедра, оставив языком мокрый след на черном шелке. Он прижал ее голову к фаллосу, выпирающему из-под шаровар, и начал медленно, ритмично раскачивать бедрами.

– А я... – голос его звучал низко, тягуче, – я откажу ему.

Кончиком языка Лиз прошлась по всей длине твердого цилиндра. Натянула ткань, чтобы обрисовать его еще плотнее. Облизала один мужской мешочек, затем другой. Ощущение гладкого шелка, елозящего по твердокаменному стволу, добавляло остроты желанию, раздирающему развилку ее тела. Она уткнулась в жаркий пах, захватила губами восстание его плоти.

Он поднял ее за локти. Накрепко придавив к своему телу, ощупал ее сквозь юбку своим острием. Снова поцеловал, ввинчиваясь в рот.

– Ты когда-нибудь видела смерть? – прошептал он, почти не отлепляя губ.

Она задрожала. Он обнимал ее ягодицы, шурша шелком о полотно. Его пальцы обследовали впадину меж выпуклостями ее зада, а зубы прикусили нижнюю губу и втянули ее к нему в рот.

– Если палач знает свое дело, человек может умирать долго и медленно. Утонченно-медленно.

Веки ее затрепетали, она вдохнула горячую струю его дыхания.

– Когда я наконец изловлю Торна, то дам тебе полюбоваться на его агонию.

Лиз стонала, ввергнутая в пучину его власти над ней. Он неторопливо провел ее пальцами по своим бедрам, потом поднес их к паху. Он управлял ее прикосновениями, и сам двигался им в такт. Она целовала и покусывала его грудь.

Одна рука Онцелуса, задрав юбку, погружалась во влажный соболий мех над ее лоном, другая потянула за набухший сосок левой груди.

– Только помани их обещанием свободы, – продолжал он, – и все они станут умолять тебя.

Пальцы его скрылись у нее между ног, и Лиз отчаянно заверещала.

– Даже когда ты сжимаешь руки у них на горле, когда чувствуешь последние удары их сердца, они все еще надеются тронуть тебя мольбами о милосердии.

Пульсирующий жар в ее теле нарастал от контраста двух ощущений: костистых пальцев на груди и дразнящих – под юбкой.

Он растягивал ей нутро, проникнув туда настолько, чтобы держать ее в агонии, но не доводить до исступления.

– Прошу тебя... – шептала она, стараясь глубже вобрать в себя его пальцы, но он не позволял ей этого. – Пощади...

Где-то в глубине меркнущего сознания Лиз отдавала себе отчет, что он наблюдает за ней, нарочно продлевая свою медлительную пытку, снова и снова удерживая ее от экстаза, к которому она так близка.

Голова ее упала ему на грудь. Она металась и стонала от наслаждения, граничащего с изощренной болью. Руки то стискивали его плечи, то снова безвольно разжимались.

Он ловко распустил шнурок, и шаровары, зашуршав, соскользнули вниз. Опрокинув Лиз на стол, широко развел в стороны ее ноги. Поглаживая ей живот, второй рукой снова потянулся к фляге. С выпученными глазами она мотала головой из стороны в сторону на твердой дубовой столешнице.

– Не-ет! – взвизгнула Лиз и попыталась вырваться, но Онцелус не выпустил ее.

– Я чувствую твой страх, моя roulure. Он бьется у тебя под кожей, как сердце.

Холодная фляга прикоснулась к ее разгоряченной коже. Сквозь бешеный стук крови в ушах она слышала, как плещется жидкость в сосуде. Его пальцы возобновили умопомрачительный танец. Она закрыла глаза, со стоном выгнулась ему навстречу. Но он тут же убрал руку, заменив ее гладкой серебряной пробкой.

– Нет! Господи Боже! Не-е-е-е-ет! – дико завопила Лиз, но было уже поздно.

Волны экстаза нахлынули на нее, и тело забилось в конвульсиях.

Еще не успев прийти в себя, она ощутила в своем лоне давление Онцелусовой плоти. Его толчки были мощны, грубы, руки до боли сдавливали ее бедра. Она открыла глаза, но увидела только черный туман. Ужас подкатил к горлу, прежде чем она поняла, что Онцелус набросил ей на голову свой халат. Движение бедер непроизвольно согласовывалось с его ритмом, к тому же он понукал ее резкими, как удар хлыста, турецкими словами.

Вскоре новая пружина стала закручиваться у нее внутри. Сквозь шелк его язык вонзался ей в рот, и она откликалась на эти поцелуи. Старое дерево жалобно скрипело под тяжестью двух тел.

Упираясь в плечи Лиз, он ушел в нее полностью.

– Умри, эзир! Умри, раб!.. – Тело его содрогалось.

Лиз вторила, освобождаясь:

– Умри! Умри-и-и-и!

Онцелус отскочил, оставив ее на столе почти бездыханную. Проворно натянул шаровары, завязал шнурок.

– Пойди вымойся. Поедешь с этой французской крысой в Геспер-Об, навстречу своей сестре.

Он подошел к окну, откинул ставню.

Лиз не сразу поняла, что он ей приказывает.

– Что? – переспросила она, приподнимаясь на локте и убирая с лица халат, – отсылаешь меня? С этим... Рулоном? – Она отвернулась, заморгала, стряхивая с ресниц горечь набежавших слез. – Я тебе наскучила? Так скоро?

Стоя у окна, он медленно поднес к носу пальцы, понюхал их, потер друг о друга.

– Запах твоей страсти впитался в мою кожу. – Он засунул два пальца в рот. – Нет, радость моя, ты мне не наскучила.

– Не отсылай меня! – взмолилась она.

– Я так хочу.

– Но почему? Едва ли Катье захочет стать приманкой в твоей ловушке.

Онцелус засмеялся и повернулся спиной к окну.

– Захочет, мод roulure. Твоя сестра знает, что у меня и для нее есть приманка. С ее помощью я заставлю пса повиноваться. Поедешь вместе с сестрой к маркграфу. Если мой эзир последует за вами, мы там встретимся.

– Но Онцелус...

Он резко захлопнул ставню.

– Без разговоров!

Глава IX

Они долго ехали по лесистым склонам Арденн, продвигаясь к летнему перевалу, бывшему границей между областями Брабант и Геспер-Об. Катье чувствовала усталость и ломоту в костях, но они не шли ни в какое сравнение с муками совести. В воздухе клубились восхитительные ароматы лета, а Катье, сидя в объятиях англичанина, их даже не замечала.

Она солгала ему, что ей было делать? Не могла же она позволить полковнику найти Лиз и Эль-Мюзира? Он хочет убить турка. А как же тогда лекарство? Что будет с Петером?

Она солгала, и – самое удивительное – он поверил ей. Теперь страшно подумать, что будет, когда они приедут в Геспер-Об.

Катье попробовала пересесть так, чтобы плечо не касалось его груди, но в этом седле она словно в ловушке. К тому же ноющая тревога постоянно заставляет забывать обо всем.

Вспорхнувшая над ними сойка на своем языке обругала скачущую верхом парочку: длинными пружинистыми прыжками дорогу пересек пятнистый заяц.

Она встрепенулась, обнаружив, что опять прижимается к Торну. Шерсть алого мундира слегка покалывала щеку. Крепкая теплая рука поддерживала ее за талию.

Легкий ветерок обдувал лицо. Она выпрямилась, беспокойно огляделась вокруг с ощущением какой-то потери и вспыхнула, поняв, что уже не может обходиться без четкого и уверенного стука его сердца.

После полудня ветер усилился и пригнал с запада тяжелые тучи. Воздух набухал влагой.

На лугу, где паслись овцы, навстречу им бросился пастушонок лет девяти. Вихры его трепал ветер; в глазах светилось лукавство.

– Отдохнуть не желаете, вельможные? – Он поклонился и кивнул на ветхую хижину невдалеке.

– Пожалуй, нет. – Торн выудил из кармана три стивера и бросил их мальчугану. – Нам бы головку сыра и немного хлеба.

Пастушонок на лету подхватил монеты, крепко зажал их в кулаке. Пробормотал еще что-то и бегом кинулся в хижину.

Спустя минуту на пороге появился коренастый мужик и прицелился в них из лука. Катье ахнула. Торн прижал ее к себе, и она почувствовала, как сразу напружинились его мышцы.

– Сыра и хлеба, – негромко, но властно повторил он. – Мы уже заплатили мальчику.

Катье поспешно подобрала юбки, чтобы выставить напоказ пистолеты в чехлах. Взрослый пастух вылупил глаза, грубо выругался и бросил наземь лук со стрелой.

– Эй, парень! – заорал он.

Пастушонок показался в дверях, скорчив рожицу.

– Они дали тебе денег?

Мальчик смерил Катье и Торна полным ненависти взглядом и кивнул. Старший отвесил ему оплеуху, и тот растянулся в дверном проеме.

– Сдурел совсем? Тащи хлеб и сыр!

Катье приняла из рук мальчика еду. Вскоре они миновали пастбище и скрылись за деревьями, направляясь на юг. Рука Торна по-прежнему крепко обнимала ее.

Едва свечерело, начался дождь. Катье пригнулась, покрепче сжав гриву; Торн все погонял Ахерона по неровной каменистой дороге. Сверкнула молния, и тотчас рассыпался по небу гром. Во время короткой вспышки перед глазами Катье мелькнуло что-то похожее на мираж.

– Вон там, на склоне! – крикнула она Торну. – Я почти уверена, что это пещера.

Торн натянул поводья и направил коня грязной оленьей тропой вверх по скале. Им открылся широкий полукруглый проем, уходящий глубоко в чрево камня. На одном краю пещеры из трещины сочилась струйка, образовавшая в каменном углублении небольшое озерцо.

Они влетели внутрь, укрывшись от ливня. В последних отблесках дневного света полковник ссадил Катье с коня и поставил перед собой.

– Надо же, как льет! – Она захлопала мокрыми ресницами.

Он стащил перчатку и голой рукой смахнул с ее лица капли. Пальцы вытерли ей щеку, потом сползли на шею, словно прослеживая путь ее слов.

– За... за минуту облака набежали – и вот вам, уже настоящий потоп.

Он коснулся тонкой кожи у нее под глазами.

– Вы плакали... Она отвернулась.

– Нет, что вы. Это дождь...

Платье промокло насквозь – выжимать бесполезно. Светло-желтый атлас потемнел от воды, а батистовая нижняя рубашка прилипла к телу.

– Мадам... – начал он, положив руку ей на плечо. Катье поежилась и отстранилась.

– Простите, полковник, – дрожащим голосом проговорила она, – я чуть не упала в обморок там, на лугу. Прежде я не была такой трусихой.

– Вы и теперь не трусиха. Просто умеете быть начеку в нужный момент. – Торну очень хотелось коснуться завитка волос, прилипшего к ее щеке, но он сдержался – не оторвал руки от бедра. – А насчет обморока, по-моему, слишком сильно сказано.

Она бросила на него взгляд через плечо. Ни у кого еще он не видел таких огромных ясных глаз. Они вселяют в душу какое-то непривычное ощущение: словно далекий свет, словно солнце, проглядывающее сквозь туман.

– Вы озябли. У меня в мешке чистая рубаха. Наденьте ее, пока ваше платье сохнет. Наверняка в сухом полотне вам будет уютнее, чем в мокром атласе.

– Да нет, – смутилась Катье. – Все в порядке, я и так обсохну, правда. – Она снова поежилась и как-то странно поглядела на него. – Спасибо. Вы очень добры.

Он разгадал смысл этого странного взгляда. Удивление – она удивлена его добротой.

Порывшись в мешке, он достал чистую рубаху.

Ей видно и в голову не приходило, что он может быть добр к кому-то.

Вспомнилось знакомое: Нйг adam, holeolmiyan. Я человек, а не раб. Но Боже, в какого человека он превратился!

Мягко, но требовательно он развернул ее к себе лицом. В словах прозвучала насмешка над самим собой:

– Доброта, мадам, не принадлежит к числу моих достоинств. Я просто не хочу подхватить от вас лихорадку.

Катье смотрела на него, не зная, как отказаться. Ее бросило в жар, едва она представила, что почувствует на теле его рубашку так же, как свою, мокрую.

Снаружи молотил дождь, затянув плотной, ревущей завесой вход в пещеру. При свете молнии на миг стало светло как днем, но тут же их убежище погрузилось в еще более глубокий мрак.

Последняя вспышка застигла Торна врасплох, и Катье разглядела то, что ему обыкновенно удавалось скрыть непроходящую муку в глазах. Она мелькнула перед ней еще прошлой ночью, когда он заговорил про Эль-Мюзира, а теперь Катье до конца измерила глубину его раны. Шрамы от кнута и цепей затянулись, а как исцелить рану в душе?

Потрясенная, Катье взяла рубашку, пробормотала что-то в знак благодарности и отошла в другой конец пещеры, к воде. Дрожащими руками потянула за шнуровку мокрого корсажа.

Торн принялся обтирать коня горстью сухих листьев, которые нанесло в пещеру сезонными ветрами. Он стоял, слегка расставив ноги; рост и ширина плеч были под стать его исполинскому коню.

Катье поднесла к глазам рубашку, и решимость сразу же изменила ей. Из тончайшего полотна, с вышитым гербом. Она коснулась пальцами вышивки: такой же герб, как на рукоятке пистолета.

Кто это вышивал? Женщина, которая его любит? Мать? Сестра? Ткань на руке прохладная и все же согревает. Кто-то много раз стирал полотно, чтобы сделать его мягким, приятным на ощупь.

Она оглянулась на Торна. От дождя его длинные темные волосы закурчавились, что немного смягчило гордый профиль.

Он ведь не только полковник, но и лорд. Она пыталась представить его в таком же платье, в каком впервые увидела Филиппа при дворе его брата, и не смогла. Англичанин рисовался ей только в алом мундире.

– Вы готовы, мадам? – нетерпеливо спросил он, не поворачиваясь.

– Одну минуту, полковник, – откликнулась она и стала поспешно стягивать мокрую одежду.

После нескольких мучительных попыток ей удалось наконец освободиться от корсажа и юбок. Она помедлила – снимать ли корсет, но он тоже промок и леденил кожу, поэтому она быстро расшнуровала и сбросила его.

Натянула рубашку Торна поверх своей нижней. Какой ужас, она доходит лишь до середины бедра! Катье растерянно взглянула на спину полковника – нельзя же показываться ему в таком виде? Даже Филипп никогда не видел ее такой раздетой. Она потянула за края рубашки, пытаясь прикрыть колени, и с губ едва не слетело громкое проклятие.

Думай!приказала она себе. Еще одно затруднение, сколько их ты уже преодолела в Сен-Бенуа, чтобы не дать дому развалиться ?

Катье пощупала нижнюю юбку. Не полотняная, а муслиновая, тонкая, как носовой платок. Но выбора нет. Как могла, выжала ее, натянула мокрую ткань через голову, завязала тесемки. Сойдет, решила она, приподняв материю и глядя сквозь нее на просвет.

– Я сейчас, полковник. – Катье наклонилась над озерцом, намочила платок и стерла с себя дорожную пыль, которую не удалось смыть дождю.

Бекет провел рукой по высушенному крупу коня и прислушался к шуршанию одежды за спиной. Весь день он предвкушал сладость своей мести и мысленно отрабатывал удар шпаги, что пронзит сердце Эль-Мюзира. Но эта женщина... Эта женщина все время стоит на пути его жестокости.

Смутно он понимал, что навлек на нее нелегкие испытания. Как ни тяжела ее жизнь, она все-таки знатная дама. Его вдруг пронзила внезапная, как вспышка молнии, мысль, что он даже отдаленно не может себе представить, что она чувствует.

А представить хочется... и не отдаленно, а вблизи. Этой ненастной ночью ему вновь не терпится искупаться в ее гневе, в ее страсти.

Непрошенные думы выводили его из равновесия, и он резко обернулся, чтоб избавиться от них.

– В конце концов, мадам, сколько можно натягивать рубаху?!

Она сидела перед струйкой воды, склонив длинную стройную шею в обрамлении нескольких золотистых прядей. Рубашка липла к еще не высохшему телу и казалась почти прозрачной. Сквозь нижнюю юбку тоже все видно, как сквозь вощеную бумагу. Он вообразил, как плавно эти просвечивающие стройные лодыжки и розовые икры переходят в мягкие уютные бедра, и кровь его вскипела.

– Господи Иисусе! – прошептал он.

Катье подняла голову и зачарованно посмотрела на него. Потом заморгала и, кажется, взяла себя в руки.

Повернувшись спиной, она снова опустила в озерцо платок.

– Еще секунду, полковник, – откликнулась она спокойным голосом, но Бекет видел, как дрожит в воде ее рука.

– Простите, мадам. – Он повернулся к Ахерону.

Во всем теле ощущались беспокойство и напряжение; Бекет закрыл глаза и взъерошил волосы.

– Господи Иисусе! – повторил он, чувствуя, как безумие все больше овладевает им.

Прежде потребности его тела удовлетворить было проще простого – мало ли куртизанок или полковых маркитанток? Но теперь мысль об этих женщинах внушала отвращение. Теперь ему требовалось нечто большее, изнутри его точил более сильный голод.

В уме он проклинал ее: лгунья, изменница... но проклятия казались какими-то слабыми, бесцветными. Он стиснул кулаки и завел песнь, что так долго питала его жгучую ненависть: Hiiradam... Однако ненависть и гнев тоже не откликались на его зов. Перед глазами стоял только золотистый образ. Образ... его безумия.

– Я готова, полковник. Торн повернулся.

Она сидела на ворохе листьев, обхватив руками колени, как следует подоткнув юбку. Бекет безжалостно подавил бушующий в крови огонь и ушел в себя, точно готовясь к битве.

– Мадам. – Он поклонился. Потом снял мундир и камзол.

Глаза ее сузились, когда он начал медленно приближаться к ней с провизией, купленной у пастухов. Почти стемнело, но он все еще видел се глаза. Катье чувствовала явную неловкость, его резкие движения стесняли ее.

Бекет бросил ей хлеб и сыр.

– Ужинать пора.

Он набрал охапку сухих веток и листьев и опустился на колени рядом с ней. Ощущая на себе ее взгляд, он заставлял себя думать только о том, как бы половчее разложить костер.

Вытащил из мешка огниво, чиркнул о кремень, и по сухим листьям побежал крохотный огонек. Откинув упавшую на лицо прядь, смерил взглядом Катье.

– Тепла большого не даст, но хоть немного обсохнем.

– Чудесно, – отозвалась она, глядя в огонь. – Как раз то, что надо сырой летней ночью.

Она улыбнулась ему. Золотистые локоны соблазнительно свисали по обеим сторонам лица, а серые глаза светились доверчиво и ясно. Полотняная рубаха, не созданная для женских форм, облепила высокую грудь и влажно поблескивала в свете костра.

Катье вдруг нахмурилась.

– Опять у вас на виске кровь. – Она привстала на коленях и промокнула висок влажным платком. Потом, чуть наморщив лоб, тщательно убрала волосы с его лица. – Наверно, веткой зацепило. Как я раньше не заметила?

От ласкового прикосновения голова у него пошла кругом. Ни грана кокетства – одна материнская забота. Никто и никогда к нему так не прикасался. Он сдержанно выдохнул и отстранил ее руку.

– Я не калека, мадам. – Впрочем, в голосе не слышалось обычной жестокости.

Она посмотрела ему прямо в глаза.

– Я знаю. – Снова села на пятки, обхватила себя за плечи, ощущая на спине влагу рубашки, и произнесла так тихо, что он едва расслышал слова за шумом дождя: – Простите, полковник. Мне следовало бы запомнить, что вы не любите, когда кто-то касается... ваших ран.

Глаза его затуманились, лицо казалось высеченным из камня.

– Я слишком долго провел в обществе солдат, мадам, и не привык...

– К чему? – вырвалось у нее, но она сразу пожалела об этом. – Не надо, не говорите!

Она устала, измучилась, но не могла отделаться от непонятного подъема и возбуждения. Новое странное чувство смущало и тревожило ее, потому она поспешно взяла мешок с провизией и принялась хлопотать над ворохом листьев. Но пальцы мгновенно онемели при звуках его голоса.

– Не смущайтесь, мадам. Тут и говорить-то не о чем.

Не ответив, она продолжила свое занятие, но впервые в жизни руки не слушались, а ум отказывался сосредоточиться на повседневных обязанностях владелицы замка. Проклиная себя за неуклюжесть и стараясь не показать ее Торну, она пыталась расчистить место для «стола». Надо все как следует устроить, думала она. В Сен-Бенуа хлопоты по хозяйству всегда помогали ей отгородиться от страха. Но, видно, этот англичанин внушает ей не только страх, коль скоро теперь у нее ничего не выходит.

– Стоит ли так хлопотать? – спросил он. – Камни и листья при всем вашем желании не превратятся в красиво накрытый стол, да и сыр не станет жареным каплуном. Смешно есть пищу пастухов при свете бронзовых канделябров. – Торн не сводил с нее пристального взгляда.

Она повернулась к нему, зажав в руке камень.

– Я хлопочу, потому что мне не посчастливилось родиться пастушкой. Род моей матери берет начало от герцогов бургундских. А фамилия моего отца – Ван Стаден – такая же древняя, как сама Фландрия. И в жилах моего сына течет кровь знатных рыцарей, поэтому он ничуть не похож на того маленького звереныша на лугу. Он спит на пуховых подушках, а не на мешке овечьей шерсти, и постель его пропитана запахом ароматических трав. Его рубашки сшиты из такого же тонкого полотна, как ваши, а не из рваной холстины...

Катье осеклась. Что я такое говорю? Поглядела на зажатый в руке камень, не понимая, как он там очутился.

Торн поднялся и мягко разжал ее пальцы. Камень покатился по полу.

– Я все время задаю себе вопрос, знаю ли я вас хоть немного. Вас – владелицу замка, жену рыцаря, вдову, мать... – Пальцы стали поглаживать ее плечо сквозь полотно рубашки. – Наконец, женщину?

Внутри у Катье все кружилось вихрем. Его прикосновение было теплым, успокаивающим, как лекарственный отвар.

– Я сама ее не знаю, – выговорила она. – Вы пугаете меня, полковник. И заставляете бояться самой себя. Я не знаю, что делать, как себя вести. Я никогда не проводила так много времени наедине с мужчиной. Даже с Филиппом.

– Но ведь он был вашим мужем. Наверняка...

– Что – наверняка? Он зимовал в Сен-Бенуа. – Она отстранилась и стала дрожащими руками выкладывать из мешка хлеб и сыр. – Но Филипп был не тот человек, чтобы проводить с женой и сыном идиллические вечера у камина. – Она в третий раз переставляла с места на место оббитые кружки. – Я заботилась о нем, полковник Торн. О его доме, еде, одежде, о его... – Она покраснела, тряхнула головой, как будто это движение могло согнать предательский жар со щек. – Словом, делала все, что полагается жене.

Снаружи сверкнула молния и раскатился гром. Бекет присел рядом, накрыл ее руку своей.

– И женщине? – спросил он.

От простого прикосновения его пальцев Катье вдруг показалось, что годы, прожитые в Сен-Бенуа, отодвинулись куда-то очень далеко в прошлое.

– Женщине, жене, вдове, матери... Все это одно и то же.

– Разве?

Она не ответила, и он убрал руку.

– Мне кажется, нам обоим в жизни довелось сражаться.

– И мы оба устали, полковник, – тихо подтвердила она, ощущая кожей тепло его руки.

– Душой и телом.

Торн отошел к маленькому водопаду, плеснул себе в лицо, провел руками по волосам.

Несмотря на промозглую сырость пещеры, в теле Катье разгоралось яркое пламя. Интересно, каково, просыпаясь, чувствовать на шее эти волосы? Филипп всегда коротко стригся под парик, и без него голова походила на волосяную щетку. Изредка засыпая после супружеских визитов, он колол ее своими волосами.

А волосы полковника, наверное, ласкали бы ее кожу, как черный бархат, если б, он сейчас склонился к ее уху и прошептал: Сладкая... изменница. Катье опять вспыхнула. Если он узнает, что она ему солгала, то уже не будет ни жены рыцаря, ни вдовы, ни матери... ни женщины. Только изменница. Тогда его руки не согреют и не приласкают, а губы не сотрут поцелуями ее ложь.

Огонь затрещал, напомнив ей об ужине. Надо пережить еще одну ночь, сказала она себе, приходя в отчаяние от того, как далеко завлекли ее мечты.

Ей вспомнилась ночь в амбаре, его поцелуи. И ночь у костра – ощущение его кожи, скользящей под пальцами. Нет, Катье. Это началось раньше. До Торна. И до того, как ты перестала видеть нехитрые сны.

В холодную вьюжную зиму у них вышли все дрова. Они с Петером прижались друг к другу у камина, вообразив, что зола – это догорающие угольки, и вдвоем пели песни, которым научил ее отец.

Она расправила юбку и начала напевать бодрый марш. Дай Бог, чтоб ей надо было сражаться только с холодом!

Бекет опустился на колени поправить костер и не поверил своим ушам. Неужели она поет? В горле защекотал смех.

– Колыбельная?

Она взглянула на него широко открытыми глазами, удивленная этой добродушной усмешкой.

– Что-то вроде. – Она неуверенно улыбнулась. – Отец пел ее мне в детстве.

Бекет недоверчиво приподнял бровь.

– Шевалье де Серфонтен пел своей дочери песни?

– Серфонтен? Нет, что вы! Он второй муж моей матери, – проговорила она с неприязнью в голосе. – А моего отца звали Петер Ван Стаден. Он сражался в чине капитана под знаменем принца Георга Фридриха Вальдского.

Дома бывал редко, но когда наезжал, я упивалась его рассказами. – Глаза ее сияли. – Что это были за истории! Лиз их не любила, а я забиралась к нему на колени и часами слушала. Он называл меня капитан Катье.

– Капитан Катье, – повторил Торн и добавил уже без насмешки в голосе: – Я бы произвел вас по меньшей «ере в майоры.

Она улыбнулась.

– Это было очень давно. Воспоминания почти стерлись.

– Не отказывайтесь от них. Иногда нам ничего больше не остается.

На мгновение она увидела глубокую печаль в синих глазах, но Торн быстро захлопнул створки и указал на еду и кружки, наполненные свежей водой.

– Каплун зажарен в самый раз. И вино лучшее, что есть в погребах его милости. – Бекет увидел, как в ответ приподнялись в улыбке уголки ее губ. Он встал и галантно поклонился. – Ужин, достойный... ну, может быть, не принца крови, но уж полковника с владелицей замка – вполне.

Улыбка померкла. Катье молча принялась резать хлеб.

Бекет сел с нею рядом, посмотрел, как она положила в рот кусочек хлебного мякиша. Катье. Кэтрин. Нет– Катье. Губы невольно сложились так, словно он произносил это имя вслух.

Заглянул ей в глаза. Манящие глаза. Он бы всю жизнь мог в них смотреть.

Покачал головой, отгоняя глупые мысли. Когда-то давно он умел развлечь даму умной беседой, теперь же ничего не ведает, кроме службы... и мести. За них и цепляется.

– Ваш отец, – спросил Бекет, отрезая кусок сыра, – он был гусар?

– Да! Откуда вы знаете?

– Песня! Я слышал, как ее пели австрийские гусары. Говорят, ее сочинили для битвы при Зенте.

– При Зенте, – задумчиво повторила она. – Никогда не слышала, чтобы отец или Филипп упоминали такое название. Вы участвовали в ней?

– Нет. – Бекет оперся на локоть, разглядывая ее озаренные пламенем черты. – В Вене я занимался играми.

Шум дождя действовал на него успокаивающе. Приятно представлять себе, как она сидит напротив него за роскошным столом. Пламя сотни свечей отражается в ее волосах, огромный алмаз сверкает в ложбинке этой прелестной груди – нет, лучше не алмаз, а рубин, чтобы подсвечивал нежный алебастр ее кожи.

– Зента, – продолжил он прерванный разговор. – Турки стояли у ворот Вены. Но под Зентой принц Савойский разбил их одним сокрушительным ударом. После этого им уже негде было окопаться. – Глаза Бекета устремились к завесе дождя у входа в пещеру. Роскошный стол и свечи исчезли, и в голове опять воцарилась тьма. – Оказалось, турецкие крепости не столь уж неприступны, но отдельные отряды еще долго шныряли вокруг Вены. В чем я убедился на собственной шкуре. – Он помолчал и добавил, как бы обращаясь к самому себе: – Солдаты дезертировали, пробираясь к безопасности, на восток. А пленники бежали на запад...

– Тоже к безопасности? – тихо спросила она.

Бекет взглянул на нее, удивившись и вопросу, и самому себе, что обдумывает его, вместо того чтоб отмахнуться.

– К небу, – ответил он. – Первое, что я помню, это небо. Прежде был только мрак – будто дурной сон, который никак не можешь вспомнить. Я чуть было... – Он осекся и закончил уже мысленно: Я чуть было не сошел с ума. Мрак, одна долгая ночь, солнце не вставало и не садилось. Он не спал и не просыпался.

Бекет не помнил, когда точно осознал, что возле адовой ямы (Эль-Мюзир приказал вырыть ее специально для него) всего один страж. И на поясе у стража позвякивают ключи.

Он чувствовал, что женщина смотрит на него, что ее губы приоткрыты в ожидании. И взглянул на нее, пронзительно, жестко, вдруг поняв, что именно ее присутствие впервые позволило ему вспомнить прошлое, не переживая его заново.

Как все просто – накинуть свои цепи на шею часовому и задушить его тонкий смех! Спустя миг Бекет сорвал с себя кандалы вместе с кожей.

Он глубоко вздохнул, впуская в легкие влажный ночной воздух.

– Я выбрался из ямы на солнце и решил, что ослеп. Ощупью полз вдоль стены, пока не обрел способность видеть. И тогда увидел небо – огромное, синее, с белыми облаками.

Чего проще – выскользнуть через плохо охраняемые западные ворота! Он украл коня, полетел по топкой трясине болот, обступивших Тимишоару, и едва ушел от преследующих его янычар.

– Не к безопасности, а к свободе. – Он потер кулаком то место, где белел страшный рубец. – К свободе, свету, чистому воздуху.

– И вы нашли ее, полковник? Нашли свою свободу? – все тем же задумчивым голосом спросила Катье.

Он промолчал.

– Я не солдат, – заговорила она, тщательно взвешивая слова. – Но, по-моему, свобода бывает разная. Одна свобода – когда не знаешь голода, спишь в мягкой постели, топишь дровами камин, чтобы согреться... А другая – когда умеешь смеяться, слушать музыку и радоваться жизни.

Бекет растревожено вздохнул. Откуда она знает? Он приподнялся на локте, сжал в ладонях ее лицо.

– Мадам, вы слишком много видите своими огромными серыми глазами. – Он погладил большим пальцем ее щеку. – Дышать свежим воздухом и утолять жажду чистой родниковой водой – вполне достаточно, чтобы...

Катье чуть качнула головой у него в руках.

– Нет, мало. – Она положила пальцы ему на лоб, едва касаясь. – Иногда ваше лицо становится каменным, а глаза не видят ничего вокруг. Ваша свобода не будет полной, пока демоны, бушующие у вас в груди, не будут изгнаны навсегда. А до той поры вы не сможете ни надышаться свежим воздухом, ни утолить жажду.

Ее рука приятно холодила воспаленную кожу. Он закрыл глаза и провел ею по своему лицу. Потерся губами о ладонь, поцеловал каждый палец.

– Как вы все это видите? Наверно, вы дух. Золотая сильфида, призванная соблазнить всех богов. – Он поцеловал ее запястье, прочертил языком линию ее пульса и почувствовал, как затрепетали ее ресницы, а дыхание стало учащенным.

– Полковник...

– Вы сознаете свою красоту? – спросил он хриплым шепотом. Пальцы его скользнули под широкий рукав рубашки и стали поглаживать нежную кожу на внутренней стороне локтевого сгиба. – В вас столько тепла и света, а у меня внутри только холод, Катье, только холод и чернота.

Как же выбраться из паутины его ласк? Греховно сладкие ощущения, граничившие с болью, пронизывали тело. Его руки нашли грудь под тонким полотном, стали осторожно ощупывать соски.

Ей не хватало воздуха. А руки Торна спускались все ниже, обозначили изгиб талии и выпуклость бедер, принялись гладить круговыми движениями се мягкие ягодицы.

– Я только человек. А человеку свойственно испытывать голод...

Он поцеловал ее. Запутался в ее волосах, поддерживая ее затылок. Языком настойчиво обследовал глубины рта. И вдруг порывисто прижал к себе ее бедра, и Катье почувствовала стремительно восстающую мужскую плоть.

Во всем ее теле словно не осталось ни единой косточки, и все ощущения свелись к тянущей боли в низу живота. Она пыталась отвечать на поцелуй, но ее хватило лишь на слабый отзвук в горниле его страсти.

– Полковник, – пролепетала она, задыхаясь и дрожа всем телом. – Прощу вас, полковник...

Голос отказывал ей как и все остальное. Она стояла слишком близко к огню, и таяла, таяла.

– Такой голод... – хрипло повторил он и покрыл жадными поцелуями ее шею.

Как просто было отдаться блаженному обещанию его ласк, долгим изнуряющим поцелуям, от которых дрожали руки, ноги и улетучивались из головы ее мысли.

Как ей этого хотелось! Везде, где он прикасался к ней, ее тело словно оживало и предъявляло свои, неслыханные требования.

– Иди ко мне! – шептал он.

Катье открыла глаза и увидела, что он смотрит выжидательно, полностью сознавая ее отклик. Увидела в его глазах дикий голод, настойчиво требующий утоления.

И очутилась в плену. Чернота у него внутри пугала ее, но из этого плена ей не было выхода. За целую жизнь ей не постичь всех извилин его души, но Боже, Великий Боже, она жаждет его вместе со светом и тьмою. Боится, но жаждет.

– Тори. – Уступая своей и его страсти, она приникла к нему.

– Нет! – выкрикнул он и, больно схватив за плечи, отстранил ее от себя. – О Господи Иисусе, нет! – Бекет закрыл глаза. – Нет, мадам.

Черт, как все болит внутри! Голова кружится, ноги подкашиваются, точно он вертится на неостанавливающейся ярмарочной карусели. Но то, что раскручивается у него внутри, – не карусель, не игра. Он хочет обладать ею.

И не просто обладать, а поглотить ее всю. Словно бы вдруг обнаружил, что пуст внутри и ему необходимо чем-то себя заполнить. До сих пор он считал себя твердым, нерушимым как скала, а вот готов обрушиться, точно земля под натиском огневого вала. Бекет испугался.

Самого себя. Голода, который испытывал от одного вида этой золотой сильфиды. Того, что она все больше и больше значит для него. Никогда, никогда еще не был он так близок к тому, чтобы потерять голову. Ни в сражениях, ни даже в Тимишоаре, черт возьми! Он неохотно разжал пальцы на ее плечах.

– Простите меня, мадам. Я грубый солдат, мне трудно слишком долго находиться наедине с красивой женщиной.

– Полковник, я... – Катье, сгорая со стыда, прикрыла дрожащие губы ладонью. – Боже, что вы, наверно, обо мне думаете! Я... я... – Она вцепилась в свою нижнюю юбку и вспомнила, что Лиз ходит в таком виде перед своим любовником-дьяволом. – Я не такая, как Лиз. Я – не Лиз. – Ее руки лихорадочно натягивали на колени рубашку.

– Нет, – неровным голосом откликнулся Бекет. – Господи Иисусе, нет!

Эти всевидящие глаза, блестящие от непролитых слез, похожие на расплавленное серебро в темноте... невыносимо видеть их боль и сомнения.

Он отвернулся, взъерошил рукой волосы, глубоко вздохнул.

– Мои демоны слишком страшны, мадам. А вы лечите мои раны, и ваша забота выкачивает из меня мою ненависть.

– Это так плохо? – спросила она.

Его овеяло зимним холодом. Душа затягивалась черной пеленой льда, что всегда ограждала его муки, скрывая их от чужих глаз.

– Мне Нужны мои раны, моя ненависть. Кроме них, у меня внутри ничего нет.

– Так в ваших жилах течет не кровь, а ненависть.

Он едва не улыбнулся, но ледяной покров был уже слишком плотным.

– Презренная ненависть воспламеняет вашу душу, словно ведьмино проклятие? Нет! Я не верю.

Он рывком привлек ее к себе, так что их лица почти соприкоснулись.

– Да, черт возьми! Именно так, мадам. Я весь в этой ненависти. Остальное умерло в темнице Тимишоары. Отнимите у меня мою ненависть, мою жажду мести – и ничего не останется, кроме тряпья и гнилой соломы.

– Нет. – Она отодвинулась. – Вы же человек, вы можете освободиться от своих демонов.

– Свобода... Свободу я получу только со смертью Эль-Мюзира. – Бекет знал, что лицо у него сейчас каменное, а глаза ничего не видят, но это уже не имело значения. – Мой демон ждет меня. К нему я еду в Геспер-Об. Вот и все.

Глава X

Чересчур яркие краски вокруг были признаками сна. Он поморщился. Пальцы поскребли каменный пол пещеры и сжались в кулак, но он не чувствовал своей руки. Потому что весь был переполнен запахами влажного весеннего леса в окрестностях Вены.

– Скорей, Бек!окликнул Кестер, и его небольшая быстрая лошадка вырвалась на поляну. (Бекет смотрел, как младший брат разворачивает ее вспять.)Ну, пошевеливайтесь!

Бекет засмеялся счастливым смехом.

– Эй, ты, осел!Хватит тебе глотку драть. Так никогда волка не затравишь!И снова засмеялся– от полноты чувств. Как прекрасно быть молодым и радоваться жизни!

Он притянул к себе темноволосую женщину, что скакала рядом, хотел поцеловать, но она оттолкнула его руки.

– Ты же меня бросил, Бекет. Или забыл?процедила она сквозь зубы.Всем уже известно, что гордый английский мальчишка бросил маркизу де Виор.

– Должно быть, я несколько рассеян, – беззаботно отозвался он, снова притягивая ее к себе, – Но ведь ты можешь многому научить меня.

Она резко отодвинулась и обожгла его взглядом. Между ней и этим двадцатилетним сосунком пятнадцать лет разницы, а искаженное злобой лицо добавило ей еще добрый десяток.

– Глупец!– Она взмахнула хлыстом. Губы сжались в жесткую складку ненависти.Что ж, я дам тебе последний урок. И ты его запомнишь на всю жизнь!

Он перехватил ее кисть, и они очутились на залитой солнцем поляне. Темно-каштановые волосы вдруг засияли золотом, а карие глаза поменяли цвет на серый, с искоркамирасплавленного серебра. Черты смягчились, кожа стала алебастровой с перламутровым оттенком.

Ее красота ошеломила его, он даже позабыл о ненависти в голосе этой старой карги. Кровь жарко заструилась по жилам. Он почти ссадил золотую красавицу с седла, прижал к своему бедру и, не дав ей сказать ни слова, заткнул рот поцелуем.

Они въехали в тень, и в своих объятиях он снова обнаружил маркизу. Растерялся, разжал руки, она вырвалась вперед, хлестнула кнутом воздух и, уносясь, крикнула:

– Ты гонялся за волком, Бекет Торн! А нашел дьявола! Чудовищные, нечеловеческие крики послышались слева исправа. Маркиза расхохоталась, со всей силы ударила коня и повернула обратно по той же дороге. Крики вокруг него стали отчетливее, и он расслышал слова. Турецкие слова...

Катье, вздрогнув, проснулась. Застыла в темноте, подложив одну руку под голову вместо подушки, а другую невольно протянув к Торну, спящему неподалеку. Костер погас, и отовсюду ее обступала сырость.

Глубокая ночь. Дождь стал потише. Рядом раздался хриплый крик. Катье почувствовала, как он стиснул ее руку, будто ища в ней спасения.

Тори судорожно выдохнул, словно бы его ударили, и еще сильнее вцепился в руку. Они нарочно легли подальше друг от друга, но, видимо, во сне он инстинктивно придвинулся к ней.

– Полковник Торн, – прошептала она, – проснитесь! Его пальцы внезапно похолодели, и она потерла их, согревая.

– Кестер! – крикнул Торн. – Назад, Кестер! Засада!

– Полковник! – позвала Катье уже громче, испуганная его отчаянным голосом. Потом подползла, стала трясти его за обнаженное плечо. (Надо же, весь в испарине!)– Проснитесь, полковник! Это всего лишь сон!

Он вывернул ей руку и опрокинул на себя, придавив к груди.

– Полковник Торн! Это я, Катье! Проснитесь же! Вам снятся кошмары, а я вас бужу.

Бекет рывком сел, еще не соображая, что происходит, попробовал спрятаться за свой ледяной покров. Но тот словно бы отошел куда-то, как воспоминание о давно минувшей зиме.

– Вам это удалось, – пробормотал он хрипловатым со сна голосом и выпустил ее руку. – А может, я все еще сплю, – добавил он, и пальцы потянулись к ее волосам. Медленно потерся лицом о гладкую кожу ее щеки, и дыхание сразу участилось.

– Полковник, вы... – запинаясь, прошептала Катье. – С вами все в порядке?

Хотелось поцеловать эти губы, всей плотью зарыться в ее нежность, в ее заботу... Он отшатнулся, но тут же вновь прижал свой горячий лоб к ее прохладному.

– Что вы делаете со мной, сильфида?

Она скорее почувствовала, чем увидела, как он поднялся на ноги. Что-то едва заметное коснулось ее волос, потом исчезло.

– Меня зовут Бекет.

Имя повисло в воздухе, и Катье глубоко вдохнула, точно пытаясь втянуть его в себя. Бекет.

Поодаль плескалась вода: он умывался. Катье кожей ощущала дрожь его страсти и дьявольские усилия сдержать ее. Она положила руку на живот в самом низу; пальцы комкали край рубашки. Что же так тянет внутри? Так болит и ноет в предвкушении чего-то неизведанного?

– Вы меня пугаете, – сказала она в темноту. (Он замер на том краю пещеры.) – Все в пас меня пугает. – Она подтянула колени к груди. – Но иной раз... мы едем вместе по лесу, я чувствую вашу руку, такую твердую, уверенную, а мое плечо упирается вам в грудь... Тогда... Боже Всемогущий... тогда мне ничего не страшно.

Катье покрутила головой, отгоняя прилипчивый туман. Прежде она думала, что ее пугает чернота в его глазах. Или воинственный нрав. Или непонятная, чужая душа англичанина. И лишь нынче ночью поняла: нет, она боится совсем другого.

Боится его страсти.

В глубокой тьме она чувствовала его приближение. Он опустился на колено, приподнял ее подбородок, провел пальцами по губам.

– Вы же были замужем. То, что... происходит между нами, не может быть вам внове.

Она мягко отвела его руку. Не может быть вам внове... Слова звенели у нее в ушах. Он поцеловал впадинку между ее большим и указательным пальцами.

Это как небо, хотелось ей сказать. То, что происходит между нами, это как небо для человека, долго прожившего в темноте.

– Я была замужем, но...

– Но ваш муж был всегда спокоен и ласков, – закончил он. – И постель была мягкой, и в комнате уютно и тепло. – Голос его стал громче, жестче. – А во мне ничего этого нет, мадам. Ни спокойствия, ни мягкости, ни тепла.

Он скользнул губами по ее щеке. Катье затаила дыхание; перед глазами будто сверкали дальние зарницы.

– Я назвал себя человеком, которому свойственно испытывать голод. Это ложь. Я – зверь. Господи Иисусе, у меня все нутро горит! Когда я целую вас... нет, когда мой рот завладевает вашими губами, я чувствую ответный голод, чувствую, как ваша плоть... – быстрым, почти грубым движением он скользнул по ее рукам – вниз-вверх, – вот тут под кожей... И вас он мучит, этот голод, я знаю. Но вы были женой рыцаря. Привыкли к мягкости, к учтивому обращению. – Он крепко-крепко прижал ее к себе. – А мне мало ваших поцелуев. Я хочу вас так, что сердце вот-вот вырвется из груди. Хочу взять – не мягко, не учтиво, а всю, целиком. – Он выпустил ее, покачался на месте из стороны в сторону и встал. Подошел к выходу, высунул голову под дождь и втянул ее обратно. – Нет, я не позволю зверю себя одолеть. Ниг adam. Я человек. Господи Иисусе, человек!

Слова вспыхнули вместе с молнией и как молния. Он бросил взгляд в глубину пещеры, лицо внезапно потемнело, и в нем отразилась, боль мятущейся души. Потом отвернулся и вышел наружу.

Катье скрючилась возле остывшего костра, широко раскрытыми глазами глядя в ночь. Когда же заря? Где солнце, которое рассеет это беспросветное отчаяние?

– Бекет! – всхлипнула она.

Как долго его нет? Час? Два? Где-то в темноте тоскливо заржал Ахерон – звук поглотили высокие мрачные своды.

Пусть он придет, безмолвный, замкнутый, свирепый – не важно. Был бы здесь. Пусть говорит и делает все, что хочет, лишь бы не оставлял ее наедине с грызущими сердце и мозг сомнениями. Она зябко передернула плечами. Может, потому солдаты рвутся в бой? Чтобы в пылу схватки заглушить душевные муки?

Она с трудом удерживалась от крика: Бекет, вернись! Помоги мне! Жизнь моего сына в руках чудовища! Я солгала тебе, я видела твоего Эль-Мюзира в Серфонтене, узнала его и все-таки солгала! Скачи к своему дьяволу, если ничто иное не может исцелить твоих ран!

Она застонала. Нет! Чтоб сильное страстное тело безжизненно распласталось на земле? Чтоб навсегда погасли эти бездонные синие глаза?

– Нет! – крикнула Катье.

Ощутив каплю на руке, она испуганно вздрогнула.

– Видно, не только меня мучают кошмары, – послышался над ней глубокий спокойный голос, в котором не было и следа недавней ярости.

Торн подхватил Катье на руки, прижал к своей мокрой груди.

– Здесь вам будет уютнее, – сказал он и опустил ее на мягкое ложе из листьев.

Она удивилась, когда он лег рядом, устроив ее голову у себя на плече и обнял – ласково, успокаивающе.

– Часа через два рассветет, станет сухо и ясно, и дорога покажется легче. – Он погладил ее волосы. – А до той поры спите, владелица замка.

Когда она проснулась, снаружи было сухо и ясно – точь-в-точь как обещал Торн. Катье увидела, что он уже оседлал коня и готов к новой скачке.

– Bon matin, мадам, – произнес он с легким поклоном. – Тронемся, как только вы соберетесь.

Его взгляд указал ей на струйку воды и на висящее платье.

Катье покраснела, вспомнив о близости, что возникла между ними нынешней ночью. Теперь она спрятана в мешок вместе с оббитыми кружками.

– Bon matin, полковник Торн. – Она прошла к воде и прикрылась еще не просохшей атласной юбкой. – Я соберусь через минуту.

Солнце еще не выглянуло из-за холмов, когда они были в седле. Катье поймала себя на мысли, что ей составляет все меньше труда приноровиться к движениям его бедер и мышц могучей груди. Чтобы отвлечься, она стала разглядывать пейзаж. Чисто умытый лес предстал во всем великолепии. На темно-зеленых листьях буков вспыхивали под первыми лучами крошечные алмазы.

Они остановились, напились из чистейшего горного ручья, доели оставшиеся с вечера сыр и хлеб и снова забрались в седло. Природа менялась по мере того, как они подъезжали к границам Брабанта. Геспер-Об встретил их менее пышной растительностью и довольно ровными плато вместо скал и холмов. Правда, после вчерашнего ливня все они были изрезаны извилистыми ручейками.

Они сделали привал под одиноким дубом посреди каменистой площадки. Катье завернулась в накидку, отныне ставшую напоминанием о мерзкой клевете Рулона. Не хотелось ей вспоминать и собственную ложь.

Они с Торном говорили мало, больше обменивались вежливыми, ничего не значащими фразами. Спали далеко друг от друга, так чтобы во сне даже рукой нельзя было дотянуться.

Перед рассветом снова тронулись в путь, и опять твердая рука легла на талию, а мужская грудь предлагала свое надежное покровительство.

Узенькая тропка вела к водопаду, что разбивался внизу о плоские камни.

– Осторожно, – сказал он и обхватил ее покрепче. Когда они проехали, она смахнула брызги с платья.

– Кругом вода, куда ни глянь. В Англии тоже так?

– Да, сыровато. Во всяком случае, насколько я помню.

– То есть? – Катье с полуулыбкой обернулась к нему.– Неужто с зимы ваша память так притупилась? Или вы не возвращаетесь домой зимовать?

– Домой... – повторил он таким тоном, будто ему это понятие незнакомо. – Нет, я не возвращаюсь домой. Раньше стоял в Гааге на зимних квартирах. Пока не продал свой полк. Теперь зимую, где зима застанет.

– А в Англии не застает?

– Нет.

Она опять увидела на лице Бекета окаменелое выражение.

– Почему?

Глаза его были устремлены не на нее, а на тропинку впереди. На солнце их синева казалась более светлой и все же непрозрачной, непроницаемой. Катье почувствовала, как сжались в кулак его пальцы, и ей почему-то стало не по себе.

– И впрямь почему? Разве вы еще не поняли, мадам, что я солдат. Моя судьба на поле брани, а не в теплой постели. Я не привык, чтобы утром один лакей подавал мне горячий шоколад, а другой – газету с последними сплетнями лондонской «Кофейни».

– Многим нравится эта презренная жизнь, – заметила она. – Филипп тоже был солдатом, но я всегда подозревала, что он тоскует по роскоши, в которой вырос.

– Я не сказал, что эта жизнь презренна. Просто она не для меня.

– А как же семья? Наверняка ваши родные... Ваши родные...

– Бек!донесся голос из черноты его прошлого.Бек, боль скоро пройдет. Я чувствую, она уже покидает меня. Скажи отцу, что я не сумел сторговать того жеребца. Оркни уперся и не хочет с ним расставаться... Все, уже не болит, Бек. Я вижу свет. Прекрасный свет... Убей его за меня, Бек. Поклянись мне. Поклянись, что убьешь дьявола. А, Бек? Ты где?

Лицо Торна превратилось в маску. Рука схватила ее за горло, и ребро ладони уперлось в подбородок.

– Вы задаете слишком много вопросов, мадам.

В бездонной синеве что-то сверкнуло, как сапфир на солнце или глаза хищного зверя в свете факела. Она содрогнулась.

– Лучше расскажите о вашей семье, – раздельно вымолвил он. – О вашем муже. О том, как, просыпаясь рядом с вами, он требовал горячего шоколаду. И жену.

Слова обожгли ее, точно кнутом.

– Пустите меня, – прошипела она и стиснула руку на его запястье, ощутив ладонью рубцы от оков. Конечно, в силе ей с ним не сравняться, но се тоже не так-то легко сломить. – Пустите меня, англичанин! Моя семья – не ваша забота!

– А моя – не ваша, фламандка.

– Да у вас небось и семьи-то никакой нет, – бросила она. – Ничего удивительного, что вы не ездите домой. Ваш дом – поле битвы, ваша семья – порох и человеческая кровь.

Бекет резко притянул ее голову к плечу, так чтобы она уткнулась в него лицом.

– Вот и понюхайте пороху и крови, мадам. Дышите глубже и не забывайте, что на этом поле командую я.

Крепко прижимая ее к себе, он пришпорил Ахерона.

Камни с грохотом летели из-под копыт. Плато было ровное, будто нарочно расчищенное для скачки.

Ваши родные... Что она может знать? Он вспылил, умом понимая, что в ней нет ни капли злобы. Гнев – да, страх – да, но не искусство найти твое уязвимое место и ударить побольнее. Она не такая, как ее сестрица или дамы, прошедшие выучку при дворе, – у тех когти всегда наготове.

– Простите меня, – прошептал Бекет, но ветер унес его слова, прежде чем Катье успела расслышать их.

Солнце стояло в зените, когда перед ними открылась долина, обозначившая северную границу графства Геспер-Об. Вдали, на высокой скале, омываемой двумя сливающимися реками, стоял замок маркграфа. Заложенный в год коронации Карла Великого, он вместе с окрестными землями предназначался в дар одному из верных его паладинов.

Теперь паладинов нет. Некому сдерживать натиск неверных за неимением оного. Клод и его свита озабочены по большей части альковными интригами.

– Петер... – прошептала Катье, вся во власти тревожных мыслей.

– Не волнуйтесь, мадам. Ваш сын в безопасности. – Рука у нее на талии, как всегда, вселяла уверенность и утешение.

– Почем вы знаете?

– Найал и Гарри поехали по северо-восточной дороге, а она вся охраняется нашими войсками. Сын ждет вас. Как мой враг – меня.

У Катье трусливо екнуло сердце. Скоро ложь ее откроется. Она почувствовала себя как затравленный зверь.

В долину надо спускаться густым лесом, переходить вброд ручьи, объезжать пригорки. Скорей бы конец этой долгой дороге! Но... Со страхом и радостью (в которой не хотела себе признаться) Катье подумала, что им не поспеть в замок до темноты. Значит, впереди последняя ночь наедине с ним...

Он тронул поводья и начал спуск.

Торн смотрел на удлиняющиеся тени и размышлял. До города часа два. Впереди ревел водопад; над ним высилось небольшое каменное строение. Заброшенная мельница, водяное колесо которой давным-давно сгнило.

Когда Ахерон шагом приблизился к ней, Катье приготовилась спрыгнуть.

– Подождите. – Торн обвел глазами лес и мельницу, спешился, вытащил из ножен шпагу.

– Полковник... – начала она и умолкла, не зная, что сказать.

Он взглянул на нее и нахмурился. Потрепал по морде коня и зашагал к старой постройке.

Толкнул полусгнившую деревянную дверь, держа шпагу наготове, и вошел.

Стало тихо, лишь бурлила в реке вода. Катье нагнулась поближе к черной гриве, настороженно прислушалась. Крик сойки испугал ее, заставил подскочить. От резкого движения Ахерон вскинул голову и заржал.

– Тс-с, тихо, – шепнула она и осторожно погладила его по крутой шее.

Ахерон недоверчиво покосился на нее, но тут же утих. Польщенная таким признанием, она снова потянулась погладить его: Но вдруг раздался оглушительный треск, и рука замерла в воздухе.

– Бекет!

Ее крик потонул в гулком всплеске.

– Бекет! – Она выхватила из чехла пистолет, мигом очутилась на земле и, разбрызгивая грязь, бросилась к мельнице. – Бекет, где вы?

Внутри было темно. Ее поймали за талию сзади, выхватили из пальцев пистолет.

– Я здесь, мадам, – произнес возле уха спокойный голос.

Она вырвалась из его объятий и дала волю своему гневу.

– Я же вам кричу, почему вы не отзываетесь? Думала, вы в реку свалились!

– Пока только жернов. – Своим спокойствием он точно дразнил ее. – Но я бы вполне мог последовать за ним.

Она повернулась в ту сторону, куда он указал кивком, и увидела огромную дыру в полу. Действительно, даже исполинская фигура Торна могла бы сквозь нее пройти.

– Я нечаянно наступил на жернов, а под ним доски прогнили, – объяснил он и прошел на середину помещения. – Так что ступайте осторожно, мадам, если не хотите искупаться.

– Но почему вы не откликались?

Она уже решила, что потеряла его навсегда, и теперь ужасно на него рассердилась. Правда, он скоро и так уйдет, но только от нее, а не из жизни. Катье вдруг ощутила страшную пустоту внутри.

Бекет смотрел прямо перед собой. В последних лучах солнца его профиль казался отлитым из бронзы.

Черт бы побрал эту женщину! Он сжал пистолет, заткнул его за пояс бриджей.

– Я не хотел огорчить вас. Все дело в том, что я не привык... К вашей заботе обо мне? К вашей тревоге за меня?... к тому, что кто-то от меня зависит.

– Что?! – Ее глаза сузились до серых щелочек и, казалось, вот-вот задымятся. – Да пропадите вы пропадом, Бекет Торн! Купайтесь на здоровье в своих черных безднах, мне от вас ничего не надо, кроме простой вежливости!

В раздражении она расхаживала перед дверью, и под мягкими подошвами ее башмаков скрипела вековая мучная пыль. Юбки высохли, но больше не топорщились. Бекету нравился такой фасон – обрисовывает ее бедра. Одного их движения довольно, чтобы в жилах у него забурлила кровь.

– Я от него завишу! Да отсюда мне ничего не стоит пешком добраться до замка!

Она была великолепна в гневе. Такой женщины он еще не встречал. Глядя на то, как волнуется ее грудь, готовая разорвать оковы корсета, Бекет почувствовал жаркое напряжение в паху.

Но снова обуздал настойчивый призыв плоти и учтиво поклонился.

– Как вам будет угодно, мадам. Но я все же советую подождать до утра.

Он двинулся мимо нее к выходу. Катье растерянно огляделась. Скоро совсем стемнеет. Бекет все не возвращается. Она не утерпела и выглянула наружу.

– Торн!

– Я здесь. – Он бросил ее накидку поверх отвязанного седельного мешка, – Тут в мешке зачерствелая краюха Правда, ее надо полдня размачивать в ручье – иначе не укусишь. А еще огрызок засохшей говядины. Его жуйте коренными зубами. – Он с усмешкой поглядел на нее. – Передние можно сломать, а коренные у вас крепкие.

Она вспыхнула от смущения и попятилась, но он удержал ее, набросив ей на плечи ремень от чехла пистолета и всучив мешок с накидкой. Ствол уперся ей прямо в подбородок; пришлось откинуть голову.

– Вы что, не в своем уме?

Он пожирал ее глазами с головы до ног, и Катье стало не по себе, как будто что-то у нее не в порядке с одеждой. Она невольно опустила глаза вниз, но охапка в руках мешала ей видеть.

Она брезгливо поморщилась, вошла внутрь, вывалила все на пол. Затем порылась в мешке, нащупала хлебну корку и вновь появилась в дверном проеме.

– Вот вам, англичанин, сами размачивайте свою корку! – с вызовом крикнула она и запустила в него хлебом.

Он увернулся, и корка с треском врезалась в дерево. Торн в два прыжка подскочил к ней, одной рукой схватил за плечо, другой за волосы и приблизил к ней разгоряченное лицо.

– На этом поле, фламандка, командую я! – прорычал он и придавил ее к косяку.

Деревянный угол впивался ей в спину, но она его даже не замечала. Все ощущения сосредоточились на близости сильного мужского тела.

– От вас пахнет порохом, полковник. Глаза его опасно сверкнули.

– Я разрядил пистолеты. Не хватало, чтоб вы лишились чувств, пытаясь застрелить какого-нибудь бродягу. – Он отступил на шаг; под каблуком хрустнула ветка. Усталости после целого дня пути как не бывало. – Падать без чувств в присутствии разбойников неблагоразумно.

– Негодяй! – Катье мотнула головой, не чувствуя боли от рвущихся волос, что зацепились за шершавый косяк.

Она приподняла юбки и вошла в холодный, пропахший плесенью сарай. Пистолет в чехле все еще свисал с шеи и волочился по обсыпанным мукой половицам. Она отшвырнула его.

– Вы – негодяй! Оттого-то, наверно, я и не падала без чувств в вашем присутствии.

– Все впереди, – откликнулся он от двери.

Катье подняла накидку, собираясь вытряхнуть, но тут до нее дошел смысл его слов. Она круто обернулась к нему, прижимая к груди накидку и стараясь унять внутреннюю дрожь.

Торн взялся обеими руками за притолоку, точно Самсон, подпирающий своды храма. Они смотрели друг на друга; молчание все больше затягивалось. Потом он пошатнулся, ударил кулаками в дверную раму.

– Пойду раздобуду что-нибудь поесть, – глухо проронил он и скрылся.

Катье сжимала и разжимала вцепившиеся в накидку пальцы. Таящееся в его словах обещание туманило ей мозг. Она уже смирилась с путешествием в одном седле, но теперь он посулил новое путешествие, которое Филипп только начал и которое завлечет ее дальше, чем когда-либо.

– Нет, – прошептала она во мрак мельницы. – Ничего не впереди. И никогда этого не будет. – Она отпихнула ногой пучок соломы, притопнула каблуком. – У меня один путь – к спасению сына. А сердце мое останется... – голос изменил ей, она еще сильнее скомкала шерстяную ткань, – останется на месте.

Пока Торн отсутствовал, она как следует вымылась, словно в надежде соскрести тревогу и смятение с души. Прибираясь в помещении, наступила на трухлявую половицу и тут же испуганно отпрянула.

На землю уже спустилась ночь, когда Катье сквозь шум водопада расслышала посторонний звук и оглянулась. Бекет стоял в проеме черной тенью на фоне луны, едва появившейся над холмами.

В глазах необычная настороженность. Он положил перед ней хорошо ощипанного тетерева, снял мундир, расстегнул камзол и, опустившись на колени, начал разводить в очаге огонь. Его пальцы слегка коснулись пола, откуда она тщательно смела плевелы и муку.

– А вы неплохо потрудились, владелица замка.

Он улыбнулся, а может, это ей почудилось в темноте.

Немного спустя Катье уже глядела на огонь, уткнувшись подбородком в колени, а от запаха жарящейся дичи сосало под ложечкой.

– Так бы и съела его целиком, – выдохнула она, пожирая глазами тушку, насаженную на самодельный вертел. Потом чуть наклонилась и потянула носом. – После сыра и черствого хлеба всякая пища покажется райской.

Торн примостился возле каменного углубления перед очагом и поддерживал огонь; на лице его плясали оранжевые блики.

– Вы нетерпеливы! – (Теперь он уж точно улыбнулся.)– Владелицы замка так себя не ведут.

– Ведут, если умирают с голоду.

Он потянулся, подвинул к себе мешок, вытащил нечто похожее на белесый камень и подкатил к ней по полу.

– Вот, подкрепитесь немного. – Он усмехнулся уголками губ.

Катье со смехом подняла кусок говядины и взвесила его на ладони.

– Ее нарочно обрезали в форме булыжника?

– Она и на вкус как булыжник. – Торн отобрал у нее засохшее мясо, его пальцы слегка пощекотали ей ладонь. – Но фуражиры народ запасливый, так как знают, что если вернутся с пустыми руками, то эту пустоту им придется есть. – Он забросил кусок в дальний угол мельницы, и тот, угодив в пролом, шлепнулся в реку.

Она медленно согнула пальцы, пытаясь сохранить на ладони тепло его прикосновения.

Луна сияла высоко в небе. Катье удовлетворенно поглядела на кучу обглоданных костей. Тетерев и впрямь оказался райской пищей – пальчики оближешь. Она снова сидела у огня в своей излюбленной позе – обхватив руками колени. Торн устроился чуть поодаль и тоже смотрел в огонь. Катье силилась прочитать выражение синих глаз, но не сумела.

– Вы давно служите? – Она с опаской покосилась на него: как бы опять чем-нибудь не задеть.

Лицо окаменело, глаза неподвижно уставились в огонь, но голос звучит подчеркнуто спокойно.

– Смотря как считать... Я второй из трех сыновей. К восемнадцатилетию отец купил мне полк. Но я не чувствовал призвания к воинской службе и болтался по Европе, пока война не стала неизбежностью. Лондон, Париж. Потом Вена...

Он пробежался обеими руками по волосам, нетерпеливо сорвал стягивающую их черную ленту. Длинные темные пряди волнами рассыпались по плечам. Наблюдая за ним, Катье вдохнула разогретый воздух, и жар охватил ее нутро.

– Вена, – тихо повторила она. – Лиз говорит, это очень красивый город.

Он бросил на нее взгляд, от которого ей стало неуютно.

– Наверняка ваша сестра чувствовала себя там как дома. В Вене много женщин, подобных ей. – Он сжал кулак. – Очень много.

Шум водопада будто служил завесой от внешнего мира, а внутри Катье почувствовала гнетущую тоску и призналась себе, что это ревность. Много женщин. И кто ее вечно за язык тянет?

– Вы говорили про службу, – шепотом напомнила она. Бекет нахмурился, задумчиво потрогал царапину на виске.

– Вам не исцелить всех ран, владелица замка. Смешно и пытаться.

Его слова задели ее за живое. Какая-то сила подбросила ее с пола.

– Наверно, я смешна, полковник, – проговорила она, судорожно обхватив себя за плечи. – Наверно, я дура, но мне почему-то не все равно, когда человеку больно. Меня так и тянет облегчить эту боль. Наверно, я была дурой, когда подкладывала мужу травы под подушку, чтобы он спал спокойнее. А что толку? Меня же не было с ним рядом в Рамилс! Да, я была дурой, когда полоскала его рубашки в розовой воде, когда топила очаг яблоневым деревом и при нем зажигала только восковые свечи. Я посылала ему в Италию овес для лошадей, а в Баварию молотый перец – там, говорят, мясо несвежее... Но оказалось, мои старания были напрасны, коль скоро не смогли уберечь его от пушечного ядра.

Торн подошел и разжал отчаянную хватку ее рук на плечах.

– Мадам... Простите, я не хотел... Должно быть, вы... очень любили мужа. – Он, казалось, вырывал из себя слова клещами.

– Нет! – Катье оттолкнула его руки. – Нет! Я совсем его не любила! Даже когда родила от него сына, и то не полюбила. Вы верно заметили: смешно было и пытаться.

– Но вы как будто вините себя в его смерти. А что вы могли поделать? Он был солдат и знал, на что идет.

– Как вы, да? А вы когда-нибудь замечали, что кто-то стирает вам рубашки? И если ядро пробьет это мягкое полотно, я снова ничего не смогу поделать, да?

– Катье, перестаньте!

– Почему? Неисцелимые раны?

В висках стучал гнев. На него, на солдата, который не подпускает ее к себе, когда она хочет сделать то единственное, что умеет, – перевязать ему раны и снаружи, и внутри.

– Да что вы знаете об исцелении? – крикнула она. – Вы даже себя не можете исцелить! Или не хотите!

– Мадам... – В голосе Бекета послышалась угроза, но Катье было уже не остановить.

– Я не любила его... Но мне было не все равно, что с ним станется. Он отец моего ребенка, и я о нем заботилась как умела. Вам понятно, что это значит? Вы когда-нибудь думали о чьей-то боли, кроме своей собственной? Вы клеймите грехи вашего Эль-Мюзира и моей сестры... а как насчет ваших грехов?

Бекет шагнул к ней. Это уж слишком! Нет сил видеть ее огонь, ее быстрые, чарующие движения. Что-то натянулось внутри... и лопнуло.

Он схватил Катье в объятия.

– Как насчет моих грехов, мадам? – Он медленно оторвал ее от пола, чтобы глаза были вровень с его глазами. – Так вы хотите исцелить меня? Очистить от грехов? – Он прикусил мочку ее уха. – А ведь я уже предупреждал вас о них.

Бекет поцеловал ее за ухом и почувствовал, как у нее перехватило дыхание. Он не мог ошибиться: ее тело откликается на призыв, и от этого в висках у него что-то стучало все быстрей, все громче.

– Я вижу и понимаю вашу заботу, – пробормотал он. – Но мне нужны не травы под подушкой.

Он провел губами по шее до того места, где она соблазнительно изгибалась к плечу, исчезая под платьем. Ткань мешала ему. Он сорвал ее с плеча и попробовал на вкус нежную кожу.

Она отвернулась от него, закрыла глаза.

– Бекет, я... – начала она шепотом и туг же умолкла.

– У вас все еще есть возможность уйти, освободиться от меня, – сказал он. – Луна светит ярко. Если пойдете вдоль реки, к рассвету достигнете замка. – Он повернул к себе ее лицо. – Маркграф – строгий хозяин, так что едва ли вам грозит встреча с разбойниками. Но если вы останетесь...

Ее обжигал взгляд этих дерзких темно-синих глаз, светящихся из глубины. Рука Бекета скользнула по ее бедру, и она слабо застонала.

, – Я не хочу, чтоб вы заблуждались на мой счет, мадам. Если вы останетесь, то нынче ночью не будет ни солдата, ни владелицы замка. Только мужчина и женщина. – Голос был низкий, ласкающий, слова наполнены невысказанным смыслом, что натянулся меж ними как тетива.

Желание настойчиво и неотвратимо озвучивало каждую его клетку барабанной дробью, как перед битвой.

Он поцеловал се страстным, глубоким поцелуем. Тонкие руки легли ему на плечи, потом поднялись к волосам. Его будто пронзила молния. Трепет ее желания сливался с его грохочущей страстью точно так же, как губы их стремились слиться воедино.

Потом он оторвался, ее тело соскользнуло по нему вниз, пока ноги не коснулись пола.

Он еще призывал на помощь свою волю, свой гнев, понимая, что они не в силах стереть с его языка вкус этих губ. Надо сказать ей, что уходить вовсе не обязательно, что и нынешней ночью она будет с ним в полной безопасности.

Ложь!

– Выбирайте, мадам. Безопасность – или мои грехи.

Глава XI

На мельнице тихо, только река журчит внизу. Они вдвоем – быть может, в последний раз. Катье дотронулась до теплой руки, лежащей у нее на плече.

– Вы жестоки.

– Разве? – проговорил он тягучим, дразнящим голосом и лизнул кожу на ее виске, а потом стер влагу легкими поцелуями. – Однако вы не уходите. – Его губы приникли к ямочке между ее ключицами. – Ваша кожа волшебно красива в лунном свете. – Он перенес губы в то место, где начинала вздыматься ее грудь. – Но мне этого мало. Ваши волосы словно облиты серебром... Но их мне тоже мало... Я знаю каждый изгиб вашей спины, я привык ощущать во время скачки... мягкую соблазнительную округлость вашего бедра... – Он запнулся и обхватил ладонями ее груди под тканью платья, затем руки скользнули на спину и стали ее поглаживать. – Всего этого мало... Выбирайте. Я не из тех, кто довольствуется частью женщины. – Он снова впился ей в губы, втянул в себя ее язык. Пальцы перебирали роскошный шелк волос. Он совсем чуть-чуть отвел губы, желая, чтобы она кожей почувствовала его слова. – Я хочу тебя всю, Катье Ван Стаден. Всю. Целиком.

Пламя поднималось из самого низа ее тела и смешивалось со страхом. Она просунула руку под его расстегнутый камзол и потрогала жесткие бугры мускулов. Его сердце билось под ладонью. Внутри расцвело ощущение правильности и мудрости происходящего, словно она родилась и жида лишь для этой минуты, словно была предназначена только для него.

– На этом поле командуете вы, полковник, – отрывисто бросила она и, повинуясь неосознанному инстинкту, легонько вонзила ногти ему в грудь. – Я остаюсь.

Что-то пугающее полыхнуло в его глазах. Катье тут же попятилась к стене. Он стремительно шагнул к ней, и она очутилась в ловушке между его ног.

В живот ей уперлась стальная вздыбившаяся плоть. Губы прижались к губам с небывалой яростью. Его язык был настойчивее, чем прежде. Деревянные доски больно вдавились в спину, но боль была лишь частью пронизывающих ее токов.

Нетерпеливые пальцы вытаскивали шпильки из волос, разбрасывая их по полу. А губы тем временем спускались по шее.

Он со стоном зарылся в ложбинку грудей.

Потом неистово дернул на себя шнуровку ее корсажа и вытащил сразу из всех петелек. Стянул корсаж до локтей, так что обе руки ее оказались связанными. Восхитительно пышная грудь просилась наружу из корсета, и в один миг он был отброшен в сторону.

Кровь еще пуще заклокотала в его жилах. Он рванул тонкое полотно нижней рубашки, скрывающее от него сладкие сокровища. Наконец грудь была свободна и он обхватил ее, чувствуя, как набухают под пальцами розовые бутоны сосков.

Катье задохнулась, перед глазами сверкали искры, она вся выгнулась ему навстречу. Голова его свесилась, он уткнулся лицом в ее волосы и простонал:

– Да, да, иди ко мне!

Он прижимался к ней бедрами, а руки гладили и пощипывали ее грудь. Она тоже тихонько застонала, склонив к нему голову.

– От одного прикосновения, – хрипло пробормотал он, – от одного прикосновения к тебе я весь горю.

Она поцеловала его грудь сквозь тонкое полотно. Хотела рукой убрать его с дороги, но рукава корсажа все еще стягивали ее локти.

– Я хочу прикоснуться к тебе! – жалобно всхлипнула она.

Он снова сжал ее соски, потом пальцы скользнули по ее рукам и нетерпеливо стянули корсаж. Катье потянулась к его распахнутому камзолу.

– Я хочу прикоснуться, – повторила она, и огромные серые глаза подернулись туманом страсти, когда она увидела, что он сбросил камзол. – Хочу почувствовать твою кожу, как в ту ночь, когда втирала бальзам в твои раны. – Она удивленно поглядела на свою руку, провела большим пальцем по кончикам остальных. – Твоя кожа это помнит? Неужели у нашей кожи есть память? Пальцы колет, как в ту ночь. Я снова ощущаю тепло, скользящее тепло...

Она не стала дожидаться, пока он снимет рубашку, а просунула руки под нее, поглаживая его плоский живот. Он развязал пояс ее юбки, и атласная ткань, шурша, заструилась на пол.

Катье стащила с него рубашку; такого голода она никогда прежде не испытывала. Она припала к нему всем телом, на котором осталась одна нижняя юбка.

Он запрокинул ей голову и поцеловал. Потом приподнял за ягодицы. Она часто задышала, когда ее обнаженные груди потерлись о выпирающие мышцы его груди.

Он опустился на колени, расстелил на полу ее накидку и увлек на нее Катье. Опрокинул на спину и навис над нею, пожирая глазами. Она приподнялась на локте и дотронулась до твердого выступа на его бриджах.

– Я чувствую себя распутной, – прошептала она, – но у меня все дрожит внутри – так хочется к тебе прикоснуться... познать тебя.

Он тут же накрыл ее руку своей и провел ею по всей длине своей набухшей плоти.

– Прикоснись... – услышала она его неровный голос.

Внутри нее все нарастало безумное пульсирующее желание. Не выпуская его глаз, она встала на колени и вырвала у него руку. Пальцы закопошились, расстегивая бриджи. Он, прерывисто дыша, заглядывал ей в глаза. Ее рука скользнула в прорезь шерстяной ткани. Жар опалил се кожу еще до того, как она коснулась его мужского естества. Глаза Бекета напоминали стоячие озера – глубокие, загадочные.

Она обхватила его фаллос. И глаза медленно закрылись. Она нежно поглаживала горячую, как огонь, гладкую, как полированное дерево, кожу.

– Бог мой, Бог мой! – прошептал он и зарылся руками в ее волосы. Бедра начали раскачиваться в такт ее ласкающим движениям. – Что ты со мной делаешь, сильфида? – Голос его был похож на отдаленные раскаты грома.

Он вытащил ее руку из бриджей и помотал головой, пытаясь отогнать головокружение.

Потом снова уложил ее на спину и закинул кверху нижнюю юбку. Легонько укусил за колено, прошелся языком по нежной коже под ним. Его губы покрывали то поцелуями, то укусами внутреннюю поверхность ноги. Пальцы зарылись в шелковистый мех на стыке ее бедер.

– Моя золотая сильфида!

Она содрогнулась и подняла колено, как бы защищаясь от него. Он приник губами к женственной припухлости между ее ног. Катье задохнулась и положила трясущуюся руку ему на голову.

– Нет... Что ты... делаешь? – Голос ее звенел от страсти, в которой чувствовались отголоски детского испуга.

Он поцеловал еще раз и нашел языком источник ее наслаждений.

Катье вскрикнула и вцепилась ему в волосы.

– Бекет... Что ты... Мне больно!

– Больно, сильфида? – шептал он прямо в ее лоно и, успокаивая, поглаживал живот. – Больно?

– Я... не знаю.

Он поцеловал еще крепче, просунув язык в нежную расселину, куда жаждала проникнуть его плоть.

– О Боже! Бекет! О Господи! Что... Что со мной?

Ее пальцы напряглись у него в волосах. Под его рукой неистово вздымался ее живот.

– Бекет! Бекет! Мне страшно... Прошу тебя... Бог мой! – Ее плоть устремилась навстречу его языку. – Что ты... Боже, Боже! О-о-о!

Слова переходили в долгий мучительный стон, по мере того как приближался миг высшего блаженства. Она извивалась и стонала все громче. Подавляемая страсть наконец нашла выход, все тело, вся душа жаждали освобождения.

Он услышал пронзительный крик за секунду до того, как ее тело охватили судороги. Вспышка белого света на мгновение ослепила Бекета, всплеск ее наслаждения отозвался и в его сердце, хотя ему самому было еще далеко до экстаза.

Уже с трудом владея собой, он накрыл ее тело своим, осторожно, самым кончиком проник в ее нутро и резко выдохнул. Господи, какое блаженство!

– Сильфида, нежная сильфида! – бормотал он срывающимся шепотом. Руки его дрожали, он поддерживал свое тело на локтях. Медленно покачивая бедрами, начал ввинчиваться в нее.

– Да, о-о, да! – простонала она.

Катье точно покачивалась на волнах шелкового моря. Она ощущала его натиск и думала, что так может давить только небесный свод. Ее тело трепетало от теплых волн, которые Бекет рассылал по всем ее уголкам.

Как только он вошел в нее, она захлебнулась великолепием этого сладкого вторжения. По его судорожному дыханию она догадалась об отчаянной потребности его тела в освобождении, и губы ее растянулись в улыбке. Она сомкнула руки у него на пояснице, отмечая каждое его покачивание.

Никогда и нигде не может быть такого блаженства, какое он подарил ей. Ее бедра начали отвечать ему, и ощущения сделались еще острее, еще сладостнее. Пальцы Катье заскользили вниз, исследуя, лаская, ладони остановились на впадинах бедер, чтобы еще лучше усвоить его нарастающий ритм.

Сумеет ли она подарить ему такое же блаженство? По дрожи его дыхания она поняла, что Бекет уже близок к нему, и прошептала:

– Целиком.

Он застыл и впился в нее испытующим взглядом. Она приподняла бедра, чтобы глубже вобрать его в себя, и оба разом задохнулись.

– Бог мой! – Одним движением он заполнил ее всю. Стон ее рассыпался срывающимися с губ короткими всхлипами, когда он на всю глубину ушел в ее плоть. Потом отстранился для нового рывка. Блаженство ощущалось все глубже, сильнее, ближе. Она держалась за него так, будто он мог уберечь ее от падения в бездну. Бедра ее вздымались ему навстречу, исполняя свой собственный огненно-страстный танец.

Он с неистовой силой вонзался в ее лоно. Она впилась ногтями в его спину.

– Да, да, да, о-о-о, да!

Волны накатывали, ревели, грохотали у нее в ушах.

– О-о Господи, Бекет! Бекет!..

Она уносилась вместе с ним куда-то ввысь, а он все наращивал ритм.

– Боже правый... Сильфида... Господи Иисусе... Бекет весь передернулся, из груди его вырвался первобытный вопль.

Мир взорвался у нее перед глазами.

Ее разбудили теплые лучи солнца, скользнувшие по лицу. Она улыбнулась, не открывая глаз, не желая выпускать эту блаженную сладость, бурлящую внутри, как мед или вино. Все ее сны были про Бекета. Это должно бы тебя тревожить, удивленно подумала она, а не тревожит ничуть. Но какие, однако, глупые сны! Разве можно парить так высоко над землей или излучать тепло из сердца? Ни одной женщине не дано испытать такого блаженства от прикосновений твердого и бархатно-гладкого тела мужчины...

Но она ощутила это сердечное тепло вместе с мерным стуком, звучавшим, как трепет самого утра. Зевнула, потянулась, как ленивая кошка, и обволакивающее ее тепло сгустилось до очертаний мужского тела.

Бекеш.

Катье широко распахнула глаза. Увидела перед собой точно отлитые из бронзы мышцы его обнаженной груди. Пробуждающееся сознание подсказало ей, что ее груди, тоже обнаженные, прижаты к его боку, а голова покоится у него на плече. Чудо распустилось внутри, точно диковинный цветок необъятной величины. Так это не сон!

Она тихонько вздохнула. Неужели такое счастье может быть взаправдашним? Уже полностью проснувшись, она открыла в голове дверцу воспоминаниям о прошедшей ночи. Вспомнила свои прикосновения к мужественной плоти, возносящие в рай интимные поцелуи, свою собственную покорность желаниям человека, что спит рядом, и сокрушительную силу, с которой он заполнил ее всю.

Вспомнила адский голод, сводивший ее с ума. Закрыла глаза, чтобы задержать эти воспоминания, но они все равно ускользали. Ощущения были неожиданны и новы, однако завладели всем существом с такой легкостью и так стремительно вырвались на поверхность, что Катье поняла: они жили в ней, запрятанные глубоко внутри, как зернышки, ожидающие весеннего тепла, чтобы прорасти.

Медленно и осторожно, боясь разбудить, она отодвинулась от Бекета. Он пошевелился во сне и погладил ее руку.

– Сильфида...

Нежный румянец окрасил ее щеки. Так он называл ее в пылу страсти. Но, несмотря на смущение, она улыбнулась и поднялась навстречу льющемуся в нее свету. Нашла на полу обрывки нижней рубашки, корсет, платье и начала одеваться.

Рубашку уже не зачинить; она засунула ее в мешок Бекета, обернула вокруг голого тела корсет, поверх надела корсаж и стала связывать разорванную шнуровку.

Покосилась на спящего Бекета, припомнив ураган страсти, бушевавший в его глазах, когда он одним рывком выдернул эту шнуровку.

Даже во сне он распространял вокруг себя неудержимую силу. Она вдохнула ее, и на душе стало до странного легко. Она оставила попытки затянуть потуже корсаж и натянула через голову юбку, завязав пояс.

Надо выйти подышать, рассеять туман внутри. Она выскользнула из старой мельницы и покружилась по росистой траве; ноги двигались помимо ее воли. Ахерон, оторвавшись от пучка лежавшей перед ним травы, поднял голову и поглядел на нее огромными черными глазами.

Она приподняла юбки и присела перед ним в глубоком реверансе.

– Милорд жеребец! – проговорила она с тихим смехом.

До сих пор конь проявлял к ней терпеливое равнодушие. Она рискнула подойти поближе и поднести ладонь к его морде.

Он понюхал и снова принялся жевать траву. Улыбаясь, она поскребла черную шкуру промеж широких ноздрей.

– А ты неглупый малый, – проговорила она мягким, воркующим голосом. – Видала я тягловый скот и побольше тебя, но чтоб такой великан ходил под седлом... – Она снова почесала его ногтями. Когда убрала руку, он ткнулся в нее мордой, прося еще. – Ага, нравится! – рассмеялась она и шепотом добавила: – Хозяину твоему тоже нравится.

Голова кружилась, точно весенним днем, когда на деревьях распускается молодая листва, а ноздри то и дело щекочут мимолетные, но острые запахи, подобные аромату дамасской розы. Хотелось удержать эту радость, не дать ей раствориться в унынии.

Ахерон снова ткнулся в ее ладонь.

– Знаю, дружище, тебе приятно, – сказала она. – Но ничто не может длиться вечно. – Она помолчала и снова погладила его морду. – Ничто и никогда.

Бекет проснулся и понял, что он один на мельнице, вернее, не понял, а ощутил той частью сознания, откуда к нам приходят сны. Он потер лицо и пропустил волосы сквозь пальцы.

Жар утоленного желания еще не остыл в крови. Он поглядел на свои руки, что еще недавно сжимали нежное тело Катье, и ощутил его ответную дрожь под своими пальцами. Припоминая подробности, он удивился ее неопытности, что заставляла его все время укрощать, обуздывать свой голод. Эта женщина как будто впервые познала плотскую любовь.

Что ж за дубина был ее муж? Ведь страсть так и пылает у нее внутри, так и манит его. Бекет боялся причинить ей боль, но едва не потерял самообладание, когда она застонала, почувствовав, как он вошел в нее.

Он вскочил гибким движением, на ходу застегивая бриджи. Катье стояла рядом с Ахероном. Внутри что-то отпустило, и он прислонился к косяку, глядя, как утреннее солнце превращает ее волосы в венец, с каким не сравнятся все короны мира.

Она подняла глаза и подарила ему взгляд, исполненный такой нежности и страсти, что у него защемило сердце.

Солнце сверкало утренней новизной. Какое счастье, что жизнь озарена солнцем!– удивленно подумал он. Может быть, со временем счастье съеживается, сохнет, как осенний лист, и каждый день, каждое время года перестает осыпать тебя новыми радостями?

Катье смотрела, как Бекет медленно, бесшумно приближается к ней. Вся душа зазвенела от его приближения. Он подошел к ней сзади, погладил по плечам. Поцеловал ее волосы, потом медленно развернул к себе. Губы приникли к ямочке у нее на шее. Пальцы вытащили обрывки шнуровки, которые ей удалось завязать, и она откинулась на его руке, подставляя другой вновь освобожденную грудь.

Он подхватил ее на руки и понес обратно, в темноту мельницы. Целуя, мягко опустил на скомканную накидку, и его жаркий поцелуй вновь наполнил ее обещанием безграничного блаженства.

Солнце уже приближалось к зениту, когда они наконец двинулись в город. Ахерон бежал резво, но хозяин не погонял, а наоборот, сдерживал отдохнувшее животное. Катье уютно устроилась в объятиях Бекета.

До чего хорошо!с трепетом думала она. Рука, поддерживающая ее талию, уже не напряжена, а согревает и притягивает ее как можно ближе. А другая уверенно правит конем. Вот так же этой ночью он управлял ее желаниями.

Восхищение его мужской силой все еще горячит кровь. День жаркий, капризный ветерок временами обдувает пылающее лицо, но не может остудить внутреннего зноя. Решив, что все так или иначе уладится, она блаженно задремала на груди Бекета.

Взобравшись по склону холма, он остановил иноходца. Перед ними расстилалась широкая долина реки; поля колосящейся пшеницы обнесены крепкими изгородями. Взнузданные ветром облака гоняются друг за дружкой по небу. Прямо напротив них, точно алмаз на ладони, сверкает замок Геспер-Об.

Невдалеке под сенью леса примостилось здание постоялого двора.

– Неужели так близко? – удивилась Катье. – Хоть бы он был на краю света!

– В Китае? – С чувством необыкновенной легкости внутри Бекет приподнял ее подбородок и нежно поцеловал в губы. – Я сразу бы запер тебя в своей сокровищнице, и солнце ты б видела, только глядясь в зеркало из полированной бронзы. – Рука в перчатке подхватила выбившийся локон и поднесла к губам.

Ему впервые за много лет хотелось смеяться от радости. Он провел пальцами по нижней губе Катье и увидел, как затрепетали ее веки.

– Что ты со мной сделала, сильфида? – снова и снова твердил он, целуя ее.

В поцелуе была благодарность за свет и тепло, которыми она согрела душу, утолила голод без гнева, без ненависти. Но в поцелуе ощущалась не только сладость, но и горечь прощания, ведь скоро он расстанется не только с ней, но и с этой жизнью.

Бекет собирался поднять голову, но Катье удержала ее ладонями. Она ощупывала его лицо, – точно слепая, точно все чувства, вся память сосредоточены у нее в кончиках пальцев. По нежной алебастровой щеке скатилась слеза.

Уткнувшись в ладони, он хрипло проговорил:

– На постоялом дворе я найму экипаж и горничную, чтобы ты могла явиться в замок, как подобает родственнице маркграфа. Мадам... – Он заставил короткое слово звучать тихой лаской.

Она провела его рукой по своей щеке.

– Милорд...

Бекет пустил Ахерона шагом. Весь поглощенный своей сильфидой, остановился у коновязи и, поддерживая за талию, помог ей соскользнуть на каменную подставу. И только выпустив ее из объятий, обратил внимание на необычную тишину вокруг.

Дверь со скрипом распахнулась; на пороге, подбоченясь, стояла Лиз.

– Молодец, сестренка!

– Ч-черт! – прорычал Бекет и выхватил шпагу.

Лиз небрежно махнула рукой. Из-за деревьев, обступивших постоялый двор, высыпали голубые мундиры.

– Не-е-ет! – завопила Катье, – Лиз, останови их!

– Будь проклята твоя кровь! – по-английски процедил Торн, и глаза его превратились в черные ледяные осколки.

Поднимая пыль, он развернул Ахерона. Воздух наполнили крики и проклятия. Жеребец взвился на дыбы перед наступающими французами, передние ноги замелькали в воздухе, и уверенность мигом слетела с бравых вояк. Размахивая шпагами, они в беспорядке отступили.

Катье кинулась к сестре, схватила ее за плечи.

– Прикажи им остановиться! Ради Бога, Лиз! Сестра усмехнулась и оттолкнула ее.

Один из солдат подкрался к полковнику сзади. Катье вскрикнула, предупреждая Торна об опасности. Он обернулся и проткнул француза шпагой. Напружинив задние ноги, конь лягнул ими другого атакующего, и тот повалился наземь с проломленной головой.

Ахерон рвался к спасительному заслону леса. Третий француз прицелился в Бекета из пистолета. Катье коршуном налетела на него, сбила с ног, но выстрел уже прогремел в воздухе.

– Бекет! – Увидев, как он дернулся, Катье бросилась к нему.

Полковник взглянул на нее через плечо. На рукаве мундира медленно расплывалось темное пятно.

Он вложил шпагу в ножны и перехватил поводья правой рукой. Потом отвернулся и пришпорил Ахерона. Конь скрылся в густом кустарнике.

– Поймать эту дуру! – приказала Лиз. Двое грубо схватили Катье за руки.

– Нет, пустите меня! Он ранен! – голосила она, вырываясь.

Ее подтащили к сестре.

– На этих блондинок не стоит силы тратить, – заметил один из державших ее солдат. – Только и умеют, что мяукать.

– Отпустите ее, – сказала Лиз, не отреагировав на его замечание.

Катье с ненавистью посмотрела на сестру.

– Что ты наделала? Зачем ты вообще здесь?

– Чтобы спасти мою маленькую негодницу. Но впредь на меня не рассчитывай. – Лиз глянула ей в глаза, встряхнула за плечи. – Из-за тебя, дуры, мы упустили его. Онцелус будет в ярости.

Катье отшатнулась, ее передернуло от омерзения. Произнося это имя, сестра вся точно подобралась, в глазах сверкнули пугающие искорки.

– Лиз... я...

– Да видела я, видела, как ты целовалась на холме со своим Аполлоном. Рыжий и кривоногий! Ну и Катье! Ну и скромница! Онцелус говорил, что ты солгала, но мне хотелось убедиться собственными глазами. И как я раньше не поняла, что все твои добродетели – сплошное лицемерие! – Лиз кивнула стоящему рядом солдату. – Карету!

Он бегом бросился на постоялый двор.

– Ах ты, глупышка! – Лиз больно стиснула ее руку и потащила за собой к появившемуся из-за угла экипажу. – Нашла кого обманывать – Онцелуса! Так знай, он ни перед чем не остановится, чтобы вернуть свою собственность.

– Собственность? – Катье содрогнулась, выдернула руку. – Лиз, до чего ты докатилась?! Это же человек! Английский полковник! Как он может быть чьей-то собственностью?

– Садись. Клод ждет нас Лиз по ступенькам втолкнула ее в карету. – Онцелус должен получить то, что ему принадлежит, понятно?

– Ничего он не получит! – отрезала Катье. Она уселась на переднее сиденье напротив Лиз и оправила юбку. – И можешь не говорить, что твой Онцелус не любит проигрывать.

– Я и не собиралась. – С каким-то зловещим смехом Лиз наклонилась к ней. – Онцелус никогда не проигрывает.

Глава XII

Он ранен. Я нужна ему. Она откинула кожаный полог и высунулась из окна кареты, оглядываясь на лес. Но кроме густой зелени и теней ничего не увидела.

Карета была старая, скрипучая и нещадно подпрыгивала на всех кочках. Ехать в ней – одно мучение, но может ли оно сравниться с муками, терзающими душу.

Теперь он возненавидит ее. Навсегда возненавидит. Мысль острым ножом вонзилась в живот. Она стиснула зубы, не желая показывать свою боль сестре. Вот куда приводит ложь. А ведь она только хотела спасти его.

– Зачем, Лиз? Зачем ты приехала сюда? Зачем подстроила все это? – Катье пристально поглядела на сестру.

Лиз пожала плечами, развалившись на противоположном сиденье.

– Так хотел Онцелус.

Эль-Мюзир, про себя поправила Катье. Давно ли он стал любовником Лиз ? Может ли кто-то быть рядом с дьяволом и не поддаться его козням? Сможет ли Петер?

А Бекет? Туча закрыла солнце, и в карете сразу стало темно. Катье молитвенно сложила руки, чтобы отвести дурное предзнаменование. Бекет, я ничего не знала. Клянусь, не знала! Боже, как болит внутри! Точно мне все кости переломали.

– А ты где задержалась, сестренка? – Голос Лиз звучал весело и лукаво, но Катье чувствовала на себе ее цепкий, хищный взгляд, – Мы за полтора дня доскакали. Правда, у нас не было причин мешкать, а вы со своим любовником, видно, сбились с пути.

– Он не мой... – Катье осеклась, чувствуя, что заливается румянцем.

– Не твой? А чей же? Или это не ты целовалась с ним на холме?

Катье молчала, глядя на развязную позу сестры и на дерзкие блики, играющие в ее глазах, как на поверхности подсвеченного солнцем пруда.

– Но тебе еще многому надо научиться. Когда твой следующий любовник вот так тебя поцелует – стаскивай его с коня и в кусты.

Катье стиснула руки на коленях.

– Следующего не будет, Лиз, – тихо ответила она. Лиз удивленно взглянула на нее.

– Дура! Думаешь, теперь это возможно? Твое тело уже не позволит тебе оставаться той чопорной вдовушкой, какой ты была полтора года назад. Твой «рыжий» отнял у тебя больше, чем дал. Он отнял у тебя спокойный сон. – Лиз опустила кожаную шторку на окне кареты. – А, что с тобой толковать! Ты мне лучше вот что скажи: зачем наврала, будто у твоего любовника рыжие волосы? Ты что, хотела выдать его?

– Нет!

– Так ведь обманывать тоже надо уметь. Чтобы ввести в заблуждение, надо говорить правду. Если ты хотела убедить нас в том, что он коротышка, сказала бы, что голова его упирается в притолоку любой двери.

– Прекрати! – В ответ на издевки сестры глаза ее гневно вспыхнули. Видно, Лиз не переделаешь.

– А еще надо было сказать, что бедра его похожи на стволы могучего дуба, тогда Онцелус, может, и поверил бы, что он кривоногий.

– Хватит! Мне не пятнадцать лет! – выпалила Катье.

– Если ты хотела, чтоб мы подумали, что он француз или итальянец, почему не повторила ругательство, каким он наградил тебя, перед тем как умчаться? – Лиз откинулась на сиденье и захохотала.

Катье отвернулась и закусила губу, сдерживая ее дрожь. Лиз в своем репертуаре. Она хорошо понимает, что главное напутствие Бекета было обращено не к ней, а к сестре, и видит, как оно жжет ей душу.

Да, Лиз безошибочно умеет найти ее слабину. Даже когда они были детьми, она всегда ловко выведывала у Катье разные девчоночьи секреты. Но теперь на карту поставлено нечто большее, чем запрятанное под кроватью приворотное зелье.

Они выросли. Секреты у Катье уже не детские. А Лиз – любовница дьявола.

Колеса натужно скрипели. Катье ухватилась за сиденье и стиснула челюсти: зубы стучали от бешеной тряски. Подъем к замку очень крут, к тому же стены домов почти не пропускают солнце на узкие улочки, оттого булыжная мостовая покрыта склизкой непросыхающей грязью.

Тряска резко оборвалась, когда они въехали на гладкий каменный мост, ведущий к воротам древнего замка. Шестеро слуг в зеленых ливреях спустились навстречу карете, распахнули дверцы, откинули подвесную лесенку.

– Мадам, – один из них, подавая Катье руку в белоснежной перчатке.

Катье вздрогнула от слова, произнесенного чужим, любезно-равнодушным тоном, а не ласкающим шепотом Бекета... Отмахнувшись от боли в сердце, она оперлась на руку лакея.

– Я хочу видеть Петера, – сказала она сестре, когда их со всеми почестями повели по широкой парадной лестнице.

– Маленький Пьер чувствует себя хорошо. Но сперва тебе надо увидеться с Клодом.

– Я хочу видеть Петера.

Карие глаза Лиз раздраженно блеснули.

– Можешь хотеть что угодно, Катрин. Здесь владения Клода. Он велел мне сразу привести тебя к нему.

Лиз величавой походкой вступила в замок, надменным голосом отдала несколько распоряжений слугам, и через пару минут их ввели в покои Клода. Приемная зала, вероятно, больше самой огромной пещеры в Серфонтене. – По обеим сторонам зеркал, оправленных в позолоченные рамы, горят восковые свечи, выглядывая из многорожковых канделябров.

В зале она увидела трех женщин и двоих мужчин – все незнакомые, с блестящими манерами и холодными глазами. Они сидели на обитых золотистой парчой стульях перед незажженным мраморным камином. Лиз тут же присоединилась к ним, а Катье осталась у стены, увешанной бесподобными картинами де Boca и Вуэ[4].

Катье отвела глаза от танцующих нимф и подавила желание пригладить волосы и одернуть юбку. Главное– напустить на себя равнодушный вид, учил ее Филипп. Никогда не показывай, что тебе не безразлично мнение других. Хотя на самом деле только оно и имеет значение.

Катье чувствовала, что люди у камина внимательно разглядывают ее. Один мужчина взглядом указал старшей из женщин на двустворчатую дверь справа от него. Женщина кивнула и встала. Остальные последовали ее примеру.

Дверь распахнулась, и двое безупречно одетых слуг попятились, согнувшись в поклоне, пока не коснулись спинами резных створок. Вошел Клод, маркграф Геспер-Обский.

Не обращая внимания на поклоны слуг и приветствия группы у камина, он направился прямиком к ней. Катье растерянно смотрела на него. Она успела забыть о разительном сходстве Клода с младшим братом. Опомнившись, вздрогнула и смущенно присела в реверансе.

Клоду было за сорок, но несмотря на десять лет разницы между братьями, Катье показалось, что перед ней стоит Филипп в длинном каштановом парике, в камзоле из желтовато-зеленой парчи, застегнутом на золотые пуговицы, каждая размером с игральную кость. Вот только морщинами, что едва появились возле глаз и губ Филиппа, у Клода уже изрезано все лицо.

– Ах, сестрица! – произнес он, беря Катье за подбородок. – Я слышал, вы последнее время много путешествуете.

– Под Ауденарде было сражение, – выдавила она из себя. – Всего в нескольких милях от Сен-Бенуа. Нам пришлось уехать.

– Конечно, дорогая, конечно. – Клода, как и его придворных, отличали те же вальяжные манеры, однако взгляд янтарных глаз его был острее, пронзительнее, настороженнее.

Две женщины у камина склонились друг к другу и зашептались намеренно громко:

– Ты посмотри на ее платье! По крайней мере, эта не доставит нам хлопот.

Другая хихикнула.

– Говорят, она спала только со своим мужем!

– Да на нее больше никто бы и не польстился.

Лиз взглянула на сестру, потом на женщину, что произнесла эти слова.

– Вы уверены?

Один из мужчин фыркнул.

– Во всяком случае, все мы знаем, что в этой комнате она единственная женщина, с которой не путался Клод.

Клод слегка повернул к нему голову.

– В комнате? В замке, я бы сказал. Женщины закатились квохчущим смехом. Клод сделал знак лакею.

– Я бы желал остаться с моей невесткой наедине.

Слуга открыл дверь, и пятеро с приглушенными смешками поспешили вон. Клод приподнял бровь, обратив взор к Лиз. Та попыталась изобразить возмущение, но в конце концов поняла, что ей ничего не остается, как последовать примеру его свиты. Створки захлопнулись.

Когда маркграф снова повернулся к ней, от его томности не осталось и следа.

– Я удивлен вашим поведением, мадам! Сначала ваша сестра является ко мне и сообщает, что вас похитил какой-то англичанин. Затем алые мундиры доставляют вашего сына. По-моему, Катрин, это чересчур. Вы все-таки жена моего брата и мать моего племянника. Мне трудно поддерживать нейтралитет, когда члены моей семьи ищут покровительства англичан. Не думаете ли вы, что я позволю вам рисковать моей репутацией? – Он взял со столика хрустальный бокал и налил себе темно-красного вина. Залпом проглотил его и налил еще. – Геспер-Об – всего лишь небольшой клочок Европы. Нужны немалые уменье и хитрость, чтобы маневрировать между такими столпами, как Франция, Австрия, Англия да еще дюжиной соседей. Я не намерен щадить никого, кто осмелится нарушить это с трудом достигнутое равновесие. Никого, запомните, Катрин. Впрочем, едва ли я вправе требовать от вас понимания. Вы женщина, и такие сложности не для вашего ума. – Он поставил на столик осушенный бокал. – Единственное, чего я требую от вас, – чтобы вы вели себя как подобает. Вы позволили себя похитить простому солдату – это верх неприличия.

Катье вскипела. Возможно, она сумела бы сдержаться, если б не усталость, не мучительная жажда, не ожидание встречи с сыном.

– Вас ввели в заблуждение, Ваше Высочество, он не простой солдат. Помилуйте, могла ли я допустить, чтобы меня похитил кто-либо рангом ниже лорда! – с издевкой ответила она.

– Так он дворянин? – протянул Клод. – И на том спасибо. Хоть одно пятно стерто с вашей подмоченной репутации.

– Подмоченной? А как насчет репутации тех образцовых дам, что были здесь минуту назад?

Клод шагнул к ней и, вонзив ноготь в ее подбородок, заставил взглянуть себе в глаза.

– Надо понимать разницу между кокетством и непристойностью, дорогая моя. Боюсь, я слишком надолго оставил вас одну в Сен-Бенуа. От излишней свободы у женщин появляются такие Нелепые понятия.

Катье высвободилась и отошла от него подальше.

– Я хочу видеть сына.

Сощурив глаза, Клод оценивающе уставился на нее.

– Пьер хорошо устроен. Надеюсь, он быстро избавится от своих провинциальных привычек.

Несмотря на то что внутри все клокотало, она почувствовала невыразимое облегчение.

– Я рада, что он благополучно добрался. – Она заставила себя говорить спокойно, хотя ее так и подмывало крикнуть во весь голос: Я хочу его видеть!– А где Грета?

Клод не сразу понял, о ком речь.

– А-а, та старая ворона, что приехала с ним. Думаю, где-то здесь. Я, признаться, позабыл о ней. Стало быть, в замке уже две женщины, с которыми я не... путался.

Катье отвернулась.

– А что с теми людьми, которые сопровождали Петера?

– С англичанами? Разумеется, их тотчас же отпустили. Бьюсь об заклад, они поспешили обратно в Ауденарде, чтобы поучаствовать в пирушках и грабеже. А что, надо было задержать их до вашего приезда? Виноват, дорогая, но Филипп никогда не упоминал, что у вас столь низменные вкусы.

Катье из последних сил боролась с душащим ее гневом. Она смотрела на полновластного хозяина земель в междуречье Геспера и Оба, этого замка и всех, кто в нем находится. Включая Петера.

– Вкусы тут ни при чем, – сказала она, овладев собой. – Я просто хотела их поблагодарить.

– Ни при чем? А жаль. Возможно, Филипп не был бы вами так недоволен, будь вы... ну, поавантюрней, что ли.

– Могу я видеть Петера?

Клод, хохотнув, потянулся к маленькому колокольчику, но рука его застыла в воздухе, когда он взглянул на юбку и лицо Катье.

– Я запомнил вас маленькой, дрожащей фламандской мышкой. – Он позвонил. – А теперь вижу, что память меня подвела.

Лакей бесшумно растворил дверь и поклонился ему.

– Позаботьтесь о мадам, – приказал он. – Найдите ей подходящую одежду для сегодняшнего бала.

– Для бала?! – задохнулась Катье. – Но я не...

– Ей-богу, дорогая моя, ваше пристрастие к крестьянской одежде зашло слишком далеко. Оно дурно влияет на ваши манеры. – Он взмахнул рукой, давая понять, что аудиенция окончена.

От ярости Бекет плохо видел. Торговые ряды мелькали перед глазами на улицах города, но он не замечал ни окружающей суеты, ни пустяковой боли в руке. Ничего – кроме холодной черной ярости.

Эта женщина опять предала его.

Он вел под уздцы Ахерона, печатая шаг по булыжной мостовой. Здешние купцы наживаются на этой войне, продавая припасы обеим армиям. При виде алого мундира они начинали наперебой расхваливать свой товар. Но, глянув ему в лицо, поспешно умолкали и старались загородить спиной своих женщин. Он не обращал на них внимания.

Долговязый мальчуган попался ему под ноги, шарахнулся и не устоял на ногах.

– Эй, ты! – останавливаясь, окликнул Бекет. Парень, лежа на мостовой, вылупил на него округленные от страха глаза.

Торговцы притихли; немногочисленные покупатели тоже разинули рты.

– В-ваша м-милость... – пролепетал парень. Бекет наклонился над ним, и парень быстро отполз.

– Скажи, нет ли поблизости какого-нибудь заброшенного дома? Ну, где никто не живет.

Взгляд у того стал совсем затравленный.

– Н-не, ваша милость, н-нету.

– Ни одного? – Бекет порылся в кармане и вытащил голландский гульден. – Ни одного?

Таких денег у мальчишки отродясь не бывало, и он жадно уставился на золотой, чье сверкание оттеняла черная перчатка.

– Подумают, будто я его стянул, – прошептал голодранец.

– Не подумают. Люди же кругом.

Парень покосился на глазеющую толпу, и золотой мгновенно исчез в кармане его штанов.

– Может, там, у Геса. – Он мотнул головой в сторону восточной реки. – Или у Криспа.

Мальчуган юркнул в толпу, а Бекет направился к берегу Геспера. Он уже потерял много времени, разыскивая Найала Элкота и Гарри Флада. Лицо его потемнело, а глаза метали молнии, распугивая встречных.

Спокойствие!приказывал он себе, ведя Ахерона от одного жилища к другому. Но бесцельные поиски лишь подхлестывали его гнев.

Изменница.

Слово жгло его огнем. С нею покончено. Она больше ничего для него не значит. Теперь для него имеет значение только сердце Эль-Мюзира, ожидающее, когда он насадит его на острие шпаги.

Но Катье своей изменой затронула его слишком глубоко, гораздо глубже, чем когда-то удалось маркизе. Катье! Это имя, нежное и дерзкое, как ветер, колокольным звоном звучало у него в голове. Бекет зажмурился, чтобы отогнать ее образ. Он должен довести до конца свою последнюю битву, закончить то, что начато. Из груди вырвалось глухое рычание. Какой-то старик отпрыгнул в сторону и наткнулся на стоящую рядом подводу.

– Я что, ваша милость, я ничего!

Бекет увидел, как дрожит старческая рука, прикрывая глаза от солнца.

– Крисп, – произнес он, – скажи, где находится место под названием Крисп.

Старик все пятился, будто решил навсегда слиться с телегой.

– Крисп, – повторил Бекет и шагнул к нему. – Ну, что молчишь? Я же тебя не съем.

– Нет, ваша милость, знамо дело, нет. – На шее старика судорожно подергивался кадык.

Бекет чуть отступил, заметив, как тот закатил глаза. Чего доброго, испустит дух.

– Послушай, старик... – Он тщетно пытался убрать металл из голоса. – Я не собираюсь причинять тебе зла.

Кроличьи глаза испуганно заморгали.

– Я ищу двух друзей...

Ему хотелось броситься на старика и вышибить из него нужные сведения, но он осаживал себя. Прежде, если кто-то отказывался отвечать на вопросы, Бекет мог запросто воткнуть кинжал в глотку. Но то было прежде. До того как он встретил одну владелицу замка.

Вон из моей крови! Ярость душила его. Он стиснул кулаки и призвал на помощь всю волю, чтобы не обрушить на беднягу поток своей ненависти.

– Мы должны были встретиться с друзьями в каком-нибудь заброшенном доме. – Бекет тряхнул головой, будто освобождаясь от неких мозговых пут. – Но таких я здесь не нашел. Видно, Клод не любит, чтоб лес и камень простаивали зря. Так что единственная моя надежда – это Крисп.

– К-к-клод? – Кроличьи глаза невольно обратились к замку на скале. – Его Высочество то есть?

Бекет кивнул.

– Крисп, ваша милость, это аббатство. Аббатство Святого Криспина в Долине.

– Я не видел здесь никакого аббатства.

– Да от аббатства-то, почитай, ничего не осталось, ваша милость. Прадед Его Высочества поймал там свою жену... – Старик сцепил пальцы и даже осмелился подмигнуть. – С аббатом, смекаете, ваша милость? Ну, после таких делов епископ и проклял энто аббатство.

– Где оно?

– Да вона, ваша милость, с холма ручей текет и весной, и летом. Вдоль его и ступайте.

Бекет бросил ему гульден, и старческая рука с неожиданной ловкостью поймала его.

– Господи бласлови! – Старик перекрестился и поспешил прочь.

Бекет постоял еще немного, нахлестывая поводом по голенищу.

– Уже благословил, – с горечью вымолвил он и повел коня к реке.

Взгляд против его желания тянулся к замку в междуречье. Пламя охватывало все нутро, точно сухие дрова. Он сжал зубы, стараясь не замечать боли. Гнев и ненависть – вот что надо ему чувствовать. А боль – черт с ней!

Да, лицедейка, дешевая лицедейка, которую он по глупости принял за знатную даму. Мягкий голос и вкрадчивая грация одурачили его. И еще ее забота, ее невинность. Он вспомнил, как неопытна она в любви, а вот ведь обольстила!

Забота оказалась фальшивой насквозь. А невинность...

Будь проклята твоя кровь, женщина. Черт с тобой. Тоска сдавила ему грудь. Дурак, понадеялся вытравить из своей души зверя! И что же– зверь еще пуще разъярился.

Он глядел на замок, щурясь от яркого солнца. Она теперь там, смеется над ним со своей Лиз и Эль-Мюзиром. Мысль врезалась в мозг, как холодное лезвие ножа.

Господи Иисусе, неужели она была с Эль-Мюзиром? Рука потянулась к эфесу шпаги, пальцы сжимали его, пока витое серебро не впилось в ладонь. За спиной заржал Ахерон, и Бекет остановился, не сводя глаз с окон замка.

Нет!безмолвно выкрикнул он, сокрушая боль. Подумать только, опять он был в двух шагах от черного дьявола и упустил его!

Все из-за нее. Она – его слабость, и надо стряхнуть ее с себя.

– Господи благослови! – прошипел он, – Господи благослови тебя, Катье Ван Стаден де Сен-Бенуа! Очень скоро тебе понадобится благословение, ведь только Бог может спасти тебя от участи, какую заслуживает всякая изменница. Только Бог может спасти тебя от меня.

Бекет облачил душу в черные ледяные доспехи, вскочил в седло и поехал к аббатству. В душе снова царили холод и чернота, как будто никогда и не рассеивались.

– Мама! – Петер спрыгнул с кровати и кинулся к ней. Стоящий у окна гувернер нахмурился и снял со стула маленький сюртук из бледно-голубой парчи.

– Мама! Найал говорил, что ты приедешь! Он говорил, говорил!

Катье согнула колени и широко раскинула руки. Петер влетел в них и туго обвил ручонками ее шею. Она прижала к себе сына, не в силах выговорить ни слова. Он жив и здоров! Слезы облегчения покатились по ее щекам.

– Найал сказал, что Полторн лучше всех на свете и не даст в обиду мою маму. – Петер чуть отстранился, заглянул ей в глаза. – Он правду сказал, мам? Что лучше Полторна тебе не найти?

– Кто? Какой Полторн? – засмеялась Катье, и вдруг смех комом встал у нее в горле. – А-а, полковник Торн! Конечно, милый. Он лучше всех на свете.

Гувернер неодобрительно поцокал языком.

– Мсье Пьер, вы уже забыли наши уроки?

Катье почувствовала, как напряглось у нее в руках тельце сына. Петер освободился из ее объятий и отвесил ей низкий поклон, расправив плечи и не сгибая головы. Затем наморщил лоб и произнес на одной ноте:

– Я рад, что ты благополучно добралась, мама.

– Не «ты», а «вы», – поправил гувернер.

У Петера чуть дрогнул подбородок, но он послушно повторил:

– Я рад, мама, что вы благополучно добрались.

– Ей-богу, это не обязательно, – сказала Катье.

Гувернер потрясенно взглянул на нее.

– Что вы, мадам! Мсье Пьер – настоящий рыцарь. Он должен блюсти свое достоинство.

– Но ему всего шесть лет...

– Ему уже шесть лет, мадам, и он очень отстал для своего возраста. – Он поджал губы, повел узкими плечами. – Однако Его Высочество возлагает на меня как на воспитателя большие надежды.

Катье выпрямилась.

– Петер вовсе не отстал, – проговорила она, решив держать в узде свой нрав (будущее сына стоит того).

Гувернер поморщился, услышав фламандское имя.

– Его Высочество дал мне особые распоряжения, а вы всего лишь мать. – Он слегка встряхнул голубой сюртучок. – Теперь, если позволите, мадам, мы вернемся к нашим занятиям. Отпрыску столь знатного рода необходимо подобающее воспитание. – Он едва не поперхнулся словами, заметив ее потрепанное платье, и тут же перевел взгляд на Петера. – Продолжим, мсье Пьер.

Милое лицо мальчика, просиявшее при ее появлении, сразу погрустнело. Катье оторвала сына от пола и закружила по комнате.

– Я горжусь тобой, мое сокровище! – прошептала она, снова ощутив ком в горле.

– Мадам!

Она поцеловала Петера в лоб.

– Полковник Торн сказал, что ты у меня очень храбрый.

– Правда?! – радостно воскликнул Петер.

Она кивнула и опустила его на пол. Глазенки вновь заблестели, но, помня наставления гувернера, Петер отступил на шаг и учтиво поклонился. Она сделала ему реверанс и подмигнула, а он ответил чуть заметной улыбкой.

Гувернер распахнул перед ней дверь. Она обернулась на пороге.

– Увидимся утром, Петер. – И с вызовом поглядела на чопорного наставника.

Тот с достоинством поправил манжеты.

– В шесть утра мсье Пьер закончит утреннюю молитву. У вас будет несколько минут, мадам.

Катье кивнула и вышла.

За поджидавшим ее лакеем она последовала в недавно отделанное крыло замка. Мимоходом взглянула на себя в зеркало и увидела неопрятную, растрепанную белокурую женщину, а рядом с ней мраморный бюст римской богини (установленный в нише напротив, он отражался в зеркале). Катье невольно съежилась, однако усталость не позволила ей предаться унынию и всерьез позавидовать холодному совершенству божественных черт.

Слуга провел ее через анфиладу пустых гостиных, заставленных роскошной мебелью и увешанных старинными гобеленами. Наконец открыл перед ней двустворчатую дверь и с поклоном посторонился.

– Камеристка прибудет сию минуту.

Она вошла. Первая комната оказалась гостиной. Перед большим мраморным камином стояли полукругом позолоченные, обитые парчой стулья, а среди них – столик с шахматной доской. Искусно выточенные рыцари Карла Великого – каждый размером в ладонь – готовились выступить в крестовый поход против сарацин, построенных на противоположной стороне доски.

Чересчур изысканная обстановка наводила уныние. На ножках столика примостились позолоченные херувимы, поддерживая пухлыми пальчиками мраморную столешницу. Выпуклый комод зеркально отражал пламя свечи в подсвечнике из редкостного дерева. Слабо пахло пчелиным воском. Цветастые парчовые шторы складками свисали с потолка до пола, напоминая вывернутые наизнанку бальные платья.

Катье провела пальцем по блестящему мрамору стола; на душе было неуютно и горько. Если сейчас закружиться по комнате, то эти густые краски и запахи обмотаются вокруг нее, как удушливый дым.

Все письма, написанные Клоду, все ее требования и унижения, все мечты о будущем сына, вся ложь, которую она наплела Бекету, – все для этого. Для этого!

Почувствуй! – приказала она себе, положив ладонь на гладкую поверхность. Почувствуй, как холод проникает под кожу вместе с ощущением надежности, безопасности. Вот что ты выторговала своими письмами, мечтами, своей ложью– холодную, безликую надежность.

Она зажмурилась. Прости меня, Бекет. Я только хотела, чтобы и ты был в безопасности. Ногти ее поскребли столик.

– Прикажете заново отполировать, мадам? – раздался сзади молодой женский голос.

Катье повернула голову. Камеристка в простом Голубом платье и белом передничке стояла в дверях; живое личико светилось улыбкой.

– Нет, – ответила она и, содрогнувшись, обхватила себя руками.

Девушка присела перед ней.

– Меня зовут Сесиль, мадам. Вам холодно? Не разжечь ли камин? А может быть, желаете немного отдохнуть? Ванну скоро принесут. А платье уже готово.

У Клода бал. Катье совершенно забыла о нем. Она с усилием улыбнулась.

– Не надо. Я не пойду на бал. Камеристка растерялась.

– Как не пойдете? Но мадам, ведь это приказ Его Высочества! – Она указала рукой на двери спальни. – Для вас приготовлено роскошное платье! Никак нельзя не пойти, мадам. Ой, какое у вас лицо, о чем вы думаете?

Катье стояла у шахматного столика и вспоминала слова Бекета: Клодстрогий хозяин.

– Ядумала о... – (О своем любовнике.) – о человеке, которого знала когда-то, – сказала она и взяла в руки белого короля. Карла Великого. Легенда гласит, что он был высок, обладал богатырской силой и властной осанкой.

– Прошу вас, мадам! Платье такое красивое. Розовое, все в серебристых кружевах.

Другая рука потянулась к властителю сарацин. Хитрый, умный и тоже властный.

Англичанин и турок. Бекет и Эль-Мюзир.

Пальцами она стиснула шахматные фигурки. Силы врагов настолько равны, что вряд ли один из них сможет победить. Она бросила фигурки на доску, отгоняя недоброе предчувствие, что жизнь Бекета, равно как и будущее сына, под угрозой.

Но Бекет потерян для нее навсегда.

А сыну необходимо лекарство. И только Лиз может его раздобыть.

– Покажи платье, Сесиль, – проговорила она. Ладно, она разыграет эту партию с Клодом. Как бы там ни было, у Петера еще все впереди.

Ей необходимо верить в это. Необходимо.

Глава XIII

Аббатство лежало в руинах. Высокие стены без крыши угрюмо вздымались к небу, их зубчатый профиль повторял очертания каменистой гряды, на которой они были возведены. Бекет направил Ахерона туда, где, судя по всему, еще сохранились в целости несколько келий. Жеребец легко лавировал среди серых валунов.

– Полковник! – Элкот вырос из тени, отбрасываемой мощными стенами. – Вы здесь, полковник?

– Как видишь. – Бекет спешился.

Движения его былии нарочито размеренны и неторопливы – единственный способ обуздать пенящуюся внутри ярость.

Лейтенант пробирался к нему сквозь заросший сад.

Бекет протянул ему руку.

– Добро пожаловать, сэр, – расплылся Найал, от души пожимая ее. Но улыбка потухла, едва он увидел выражение глаз своего командира.

– Простите, сэр. Мне жаль, сэр. Надо думать, Онцелуса не было в Серфонтене.

– То, что я его не нашел, еще не значит – не было, – уточнил Бекет.

– Так значит, был?

– Не знаю.

– Но вдова... – начал Найал и осекся.

– Вот именно, – сказал Бекет, – видел растерянное лицо лейтенанта, но объяснять ничего не стал.

– Н-ну, – замялся Найал, – она же могла и не знать, где скрывается ее сестра с любовником. Так что вам нечего себя винить за неверное попадание. – Он чуть помедлил. – Знаете, сэр, я рад вас видеть. Когда мы прощались, я и не чаял...

– Спасибо, лейтенант, – перебил Бекет и бросил ему поводья, потом любовно похлопал по шее вороного. – Надо хорошенько почистить его скребницей и дать ведро овса. За верность полагается награда.

– Какой разговор, сэр, – отозвался Найал и повел жеребца под навес коновязи.

– Эй! Гарри! – заорал он, махая рукой в сторону маленького окошка на уцелевшей стене. – Полковник здесь! Вернулся-таки!

Гарри Флад выглянул из окошка и радостно замахал в ответ.

– Эге, да вас продырявили. – Он озабоченно нахмурился, высовываясь поглубже. – Видать, вдова доставила вам хлопот.

Бекет, стиснув зубы, поглядел на денщика. Гарри от этого взгляда едва не вывалился из окошка.

– Заткни глотку, дубина, – добродушно бросил ему лейтенант. – Не видишь, полковник голоден как волк?

– Да я что, я ничего, – пробормотал Гарри и нырнул обратно в помещение.

Найал стал расседлывать Ахерона, то и дело с тревогой косясь на стоящего рядом командира.

– Что мальчик? – не утерпел Бекет, злясь на себя за свое любопытство.

Он снял перчатки, прислонился к полуразрушенной стене, наблюдая за движениями адъютанта, взявшего в руки скребницу.

– Петер? – Найал широко улыбнулся. – Храбрый парнишка. Мы едва не попали в переплет по эту сторону границы... Видели бы вы, сэр, как дрожал его маленький фламандский подбородок. Старина Гарри испугался было, что он задаст нам реву. А я говорю: мол, в такой холод и дождь всякий солдат по матери тоскует. Словом, убедил его, что мы бьемся за женщину.

Бекет скептически приподнял бровь.

Найал вспыхнул и начал сосредоточенно драить бока Ахерона.

– Я имел в виду Ее Высочество, полковник, – смущенно пробормотал он. – Ну и... – Найал скрылся за конем, обойдя его с другой стороны.

Бекет хлопнул перчатками о ладонь. Тон последних слов ему не понравился.

– Что «ну и», лейтенант?

– Ну и перешли мы границу, проскользнули мимо французского отряда – дюжины три, никак не меньше. Мародеры, сэр, не регулярная армия. Малыш опять встревожился – как там его мамочка, ну и... мы с Гарри... сказали, что, раз она с вами, за нее можно не волноваться – вы сумеете ее защитить. – Из-под шеи Ахерона он взглянул на Бекета. – Это его сразу успокоило. А как она? С ней все в порядке?

Бекет раздраженно передернул плечами.

– Когда я видел ее в последний раз, она была совершенно в своей стихии. – Он подошел к поилке, плеснул водой себе в лицо и принялся ожесточенно его тереть.

– Слава Богу, – откликнулся Найал. – А то там на дороге возле Ауденарде, она...

– Расскажи-ка мне поподробнее про тех солдат. – Бекет мокрыми руками пригладил волосы, – тоже их сегодня видел. Может, это люди Рулона?

– Рулона? – переспросил Найал и покачал головой. – Не знаю, сэр. Они там, на берегу Геспера. Орут, горланят – не думаю, чтобы маркграф о них не знал.

– Наверняка знает. Клод редко упускает что-либо из виду.

Найал кивнул.

– Оттого-то возле замка выставили дополнительные караулы. Эй, Гарри, мы ведь с тобой видели, как они выгружают из подводы новые кремневые ружья, перед тем как нас вышвырнули оттуда? Гарри!

Гарри вырос в дверях – грудь колесом.

– Ну, чего тебе? Я полковнику ужин готовлю.

– Кремневые ружья. Сколько их было?

Гарри наморщил лоб.

– Да на целый батальон, поди-ка, хватит.

– Вот. – Найал снова повернулся к полковнику. – А у лакеев такой, знаете ли, вид, словно им велено все время быть начеку.

– Нейтралитет – штука сложная, – заметил Бекет. – Быть может, Клод просто принимает меры предосторожности? – Он поглядел в сторону замка, озаренного поздними лучами солнца. – Либо что-то скрывает. – Бекет стрельнул взглядом в адьютанта. – Оружие, к примеру.

– Пламя Люцифера! – прошептал Найал, вытаращив глаза.

– Вам не попадались всем известные следы Онцелуса? Лейтенант подумал и качнул головой.

– Нет, сэр. Ничего такого. Ни исчезновений. Ни странных смертей.

Бекет снова посмотрел на замок; пальцы согнулись и медленно сжались в кулаки.

– Все равно он там.

Кровь отхлынула от лица Найала.

– В замке, сэр?

Бекет кивнул и нахмурился.

– Но это ничего не значит. – Он крепко схватил молодого человека за плечо. – Мы уже были от него на волосок, и немало людей заплатило жизнью за то, что мы не сумели его найти. – Бекет почувствовал, как ненависть клокочет в нем, точно щелок в котле. Он со всей силы пнул сапогом стену, и один камень вывалился из нее.

Дентен, Уортли, Медоуз – все мертвы. Два с половиной года назад близ Кельна он с тремя людьми окружил таверну, где засел турок. Бекет втянул в себя воздух, вспомнив, как уже праздновал близкую победу и как потом нашел Дентена и остальных с перерезанными глотками.

А полгода назад он и Сеган выследили дьявола в замке Д'Ажене. Конечно, они рисковали, забравшись так глубоко в тыл французам, но Мальборо отдал приказ взять турка любой ценой. Как будто Бекету нужны приказы!

Под видом богатых итальянских путешественников они остановились на местном постоялом дворе. Но Сегана угораздило влюбиться в жену шевалье Д'Ажене, темноволосую красавицу, которой явно наскучил ее старый муж. И вскоре Бекет обнаружил тело Сегана – без порезов, но обезображенное до неузнаваемости. Он был отравлен, а Эль-Мюзир и Лиз Д'Ажене скрылись.

– Черт возьми! – вскричал Найал, будто откликаясь на его мысли. В тот раз мы бы его обязательно изловили, если б Сеган не поддался чарам жены шевалье! Чтоб я когда позволил женщине поймать меня в сети!

Бекет с горечью поглядел на рыжего лейтенанта и подумал о том, что пропасть меж ними расширилась еще на тысячу лье. Повернувшись к нему спиной, он уставился на башни замка, почти черные на фоне заходящего солнца.

Посмотрим, как ты запоешь, когда почувствуешь у себя в руках женщину. Такую теплую, мягкую, пахнущую летними цветами. Ее сладкие губы на своих губах, ее страстный шепот возле самого уха. Услышишь ее смех, освобождающий тебя от бремени самых тяжких забот. И сам себе удивишьсяотчего, даже когда она сердится, твое тело и душа устремляются в рай?

А уж если она ляжет с тобой в постель...

Бекет зажмурил глаза.

– Говоришь, не позволил бы? – произнес он вслух, открыл глаза и вперился взглядом в адьютанта. – Да ты и не заметил бы этих сетей.

Гарри влетел под навес и с любопытством взглянул на хозяина.

– Не знаю, как насчет сетей, – заявил он, подавая Бекету оловянную миску, – а вот дичинки из заповедников Его Высочества извольте отведать.

Бекет взял миску и начал есть.

– Из заповедников! – усмехнулся Найал. – Скажи уж лучше, из рук его толстухи кухарки. Эта кухарка скоро нашего старину Гарри со всеми потрохами сожрет. Гарри подтянул штаны.

– Ну, толстовата, что с того? Зато кормит на убой.

– Так ведь не задаром! Гарри ухмыльнулся.

– Все лучше, чем сидеть тут да кудахтать как наседка.

– Кудахтать?! Нет, вы только послушайте! После того как я столько раз выручал его из всяких переделок! Да ты днюешь и ночуешь в тех кухнях!

– А куды денешься? На нонешний бал меня не пригласили... – Гарри дернул головой в сторону замка. – Надо ж и мне свое удовольствие справить, верно?

Бекет бросил пустую миску под ноги денщику.

– Верно, Гарри. Найал останется здесь, а ты будешь меня сопровождать. Эль-Мюзир ловок и хорошо видит в темноте, а сестры Ван Стаден окружены ею. Надеюсь, одна из них задержит его подольше. Тут-то я и нагряну к нему в гости.

Лейтенант насторожился.

– Но вы не можете так просто вломиться в замок. Подумайте об опасности, сэр! Ведь вы полковник английской армии.

Бекет на миг задержал дыхание.

– Когда-то давно я знавал маркграфа. А старый друг лучше новых двух.

– Ой ли, полковник, – недоверчиво заметил Гарри. – Я уж семь лет служу у вашей милости, а за энто время мы что-то ни разу сюды не заворачивали.

– Я же говорю, давно это было. – Он прислонился к стене, ища опоры. – И не здесь, а в Вене.

– Ох! – выдохнул адъютант.

Гарри откашлялся, зашаркал ногами по каменной площадке.

– Не сумлевайтесь, полковник, мы лазейку отыщем. Но вперед я на вашу руку погляжу.

Бекет вскинул голову. Вена. Одно это слово точно «Золотой плен» кинжал в сердце. Воспоминания давят на него с такой силой, что трудно дышать. Он глубоко вздохнул, почувствовав острый запах конюшни, пота и пыли. Вновь прищурился, созерцая далекий замок.

Ты пробила мою броню, женщина. Разогнала демонов, что придавали мне сил. Этого ты добивалась? Бешенство окутывало его, как черный дым затушенного костра, но сквозь плотную дымовую завесу просачивалось взволнованное, напряженное ожидание. Бекет хищно оскалил зубы. Ваши планы сорвались, мадам. Вы не сумели убить во мне зверя, и уж теперь он не упустит свою добычу.

– Розовое! – визгливо засмеялась Лиз, обходя сестру кругом. – Боже мой, Катье! Ну можно ли блондинке надевать такой цвет?! Хорошо хоть, ты немного поспала и лицо стало посвежее. – Лиз потрогала серебристые кружева, обрамлявшие чересчур глубокий вырез, фыркнула и направилась к выходу из сестриной спальни.

Катье поправила атласную юбку, посмотрела на себя в зеркало. Отражение глянуло на нее огромными несчастными глазами. До прихода Лиз ей казалось, что она выглядит вполне сносно. Даже помечтала о том, чтобы Бекет увидел ее и оглядел тем особенным взором. Она встретила в зеркале взгляд сестры и глубоко вдохнула для храбрости.

– По-моему, этот цвет ближе к светлой дамасской розе. Думаю, он как раз брюнетке не пошел бы.

– Ладно, поторопись! Ориак с женой только что приехали, а я не хочу пропустить момент, когда он представит ее своей нынешней любовнице. – Лиз поглядела на себя в зеркало, положила руки на талию, словно измеряя ее, повернулась, чтобы хорошенько разглядеть себя сзади. – Этот безмозглый Клод прислал мне какую-то блаженную вместо камеристки. Корсет не могла как следует затянуть! Я не переживу, если у кого-нибудь из приглашенных талия будет тоньше моей.

Она засмеялась и потащила Катье вон из спальни.

Держась за руки, они промчались по длинной галерее. Катье услышала музыку и почувствовала запах свечей задолго до того, как они с Лиз возникли на пороге парадной залы. Лиз нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, ожидая, когда дворецкий возвестит их приход.

Повсюду сияли свечи и драгоценности. В середине залы медленно покачивались танцующие пары. Кольцо колонн поддерживало открытую галерею, тянувшуюся вдоль круглого потолка. Дворецкий выкликнул их имена, и Лиз первой вошла в дверь.

– Черт! – прошептала она. – Мерзавец Ориак уже здесь! Мог бы и о других подумать: всем ведь любопытно!

Катье проследила за взглядом сестры и увидела унылую молодую женщину с волосами цвета мокрого песка, стоящую рядом с длинноносым мужчиной, чье лицо было плохо различимо в тени огромного каштанового парика. По другую его руку стояло очаровательное темноволосое и белокожее создание.

Лиз пожала плечами.

– Вообще-то он не так уж плох в постели. Наверно, я бы до сих пор придерживалась этого мнения, если б... – Слова замерли у нее на устах, и она пристально взглянула на Катье. – Тоскуешь по любовнику, а? Ну, не красней, не красней! Я знаю, что это такое. Вот здесь... – она коснулась пальцами платья под грудью, – что-то сосет, как жажда или голод. Но сколько ни ешь, ни пей, это чувство не проходит. И тогда начинаешь следить за каким-нибудь мужчиной – как он ходит, говорит, как двигаются его руки – и представлять себе, что было бы, если бы эти руки прикоснулись к тебе.

– Лиз, прошу тебя! – Катье разгладила юбку, обводя взглядом группки мило беседующих мужчин и женщин. Она поймала оценивающий взгляд невысокого небрежно одетого мужчины и повернулась к нему спиной.

– Ты права, – кивнула Лиз. – Гийон тебе ни к чему. В голом виде он такой же олух, как в одежде.

Катье сцепила пальцы и уставилась прямо перед собой, наблюдая за оживленным бурре. Кто-то прошел мимо, обдал ее своим дыханием, лишний раз подчеркнув, как у нее открыта грудь.

Ей до боли хотелось, чтобы рядом был Бекет и на талии лежала его сильная рука! Она еще сильнее сжала пальцы. Но он уже никогда не будет рядом. Куда ни погляди – вперед, назад, вбок – везде пустота, потому что нет Бекета.

Она почувствовала на себе пытливые глаза Лиз.

– Так ты потому не хочешь нового любовника, сестренка, что старый где-то здесь, поблизости?

– Нет!

– Может, на конюшне? Или на чердаке?

– Прекрати! – прошептала Катье. – Я не знаю, где он.

– А вон Клод, смотри! Болтает с красномордым испанцем. Может, он знает, где твой любовник? Пошли спросим?

– Зачем тебе все это, Лиз?

– А тебе зачем оберегать своего англичанина? – Пальцы Лиз тряхнули ее за плечо, но она тут же вспомнила, где находится, увлекла сестру в глубь залы и придавила спиной к мраморной колонне. – Не думаешь ли ты, что он в тебя влюбился? Не будь дурой! Позволить мужчине повалить себя в темноте – не способ влюбить его в себя.

– Да перестань ты, наконец! – вспыхнула Катье. – У тебя одно на уме! Как ты не поймешь, что я здесь только ради Петера!

– Не только. Теперь уже не только. – Лиз вновь потрясла ее за плечо. – И не надо передо мной притворяться. Я ведь знаю, что за птица твой англичанин. Знаю, как его зовут и как он умеет целоваться – колени подгибаются!

Катье уставилась на сестру. Что это? Очередная издевка или...

– Я устала от твоей болтовни.

Лиз понизила голос до тихого жаркого шепота – Катье с трудом расслышала его за гомоном толпы.

– А еще я знаю, что он зовет тебя сильфидой.

Пол закачался у Катье под ногами. Она глядела на сестру, уже не думая о том, что кто-то может заметить растерянность и боль у нее на лице.

Лиз чуть отвернулась и прошипела:

– Ну, не смотри таким убитым взглядом! Я с ним не спала. Но он же мужчина, сестренка. Почему бы ему не называть сильфидами всех своих наложниц?

Едва дыша от обиды, Катье глядела на пламя свечей, трепещущее у нее перед глазами. Сестра продолжала что-то ей шептать, требовательно, потом вкрадчиво, но Катье уже не слышала, не отвечала. Это правда, Бекет? Я была просто одной из твоих... Она опустила голову и закрыла глаза.

Она не помнила, сколько времени так простояла, а когда очнулась, увидела, что Лиз покинула ее. Глаза невольно остановились на блестящей толпе. Музыка смолкла, и многоголосый гул накатил на нее, как свирепый зимний ветер.

Она увидела со спины высокого темноволосого человека, и сердце ее замерло. Глаза впились в эту спину, точно молили ее обладателя оказаться тем, кем бы ей хотелось – неким английским полковником. Сильфида!прошелестело у нее в ушах.

Темноволосый сошел с лестницы и растворился в толпе. Катье тряхнула прической. Дура, ты в самом деле думала, что он явится сюда за тобой?

Она еще раз окинула взглядом залу. Широкоплечий брюнет стоял, повернувшись к ней спиной, на стыке света и тени. Завязанные хвостом волнистые волосы и слегка напряженная поза показались невероятно знакомыми.

Все вокруг перестало для нее существовать – и музыка, и смех, и хрустальный перезвон бокалов – все куда-то отодвинулось. Неужели это он? Даже под темно-вишневым бархатом угадывалась гордая стать воина. Толпа качнулась, поплыла перед глазами. Спустя миг зрение прояснилось. Его не было.

Она стала вслепую протискиваться сквозь толпу. Кто-то схватил ее за руку. Гийон в сбившемся набок каштановом парике. Катье вырвалась и налетела на группу мужчин и женщин: все они обступили величественную матрону, восседающую в кресле.

Катье узнала ее. Двоюродная бабка Филиппа и Клода Амелия.

– А это еще кто? – спросила старуха. – Я ее как будто знаю.

Приземистая дама средних лет неприязненно покосилась на Катье.

– Да нет, Амелия, вы перепутали ее с племянницей Лаверня. С той, что вышла за сына Бриссо.

– Эта бедная мышка вышла за сына Бриссо? – хохотнул стоявший с ней рядом мужчина. – Я бы поставил в заклад половину моих земель, что Лаверню не удастся сбыть ее с рук.

– Ты уже прозакладывал все свои земли, старый сатир, – оборвала его матрона. – Причем ставил на вещи гораздо менее пристойные, чем возможность Лаверня выдать замуж свою племянницу. Теперь у тебя ни кола, ни двора. Иначе б ты тут не ошивался. – Старуха постучала тростью об пол. – Ну, да будет об этом. Подойдите-ка сюда, милочка, – приказала она Катье.

С тоской обведя глазами залу, Катье выступила вперед и присела перед герцогиней де Шамборе.

– Добрый вечер, ма... тетя Амелия.

Старуха вылупила глаза от подобной фамильярности.

– Кто вы такая?

– Катье Ван Стаден де Сен-Бенуа, мадам.

– Сен-Бенуа... Сен-Бенуа... Погодите-ка... Это что ж, тот Сен-Бенуа, который Клод купил Филиппу?

– Тот в Голландии, – откликнулся чей-то голос.

– А по-моему, в Баварии, – возразил другой.

– Во Фландрии, тетя Амелия, – отчеканила Катье.

Герцогиня задумалась, разглядывая ее.

– А я была у вас на свадьбе?

– Нет, тетя, мы с Филиппом поженились в ту весну, когда его дедушка заболел.

– Заболел! Не заболел, а из ума выжил. Такие странные с ним делались припадки. Клод упрятал его в Италию. В горы как будто.

Катье побелела, вся передернулась и хотела отойти, но ее удержала за локоть рука маркграфа. Шепотом, так что только она могла его расслышать, Клод проговорил:

– У меня нежданный гость, Катрин. Английский лорд. Вернее, английский полковник. Я встречался с ним в Вене. Такой сюрприз – после стольких лет! Однако же он здесь – проездом через Геспер-Об. Откуда, куда, с к е м – одному Богу ведомо.

Так это был Бекет! Глаза ее метнулись в противоположный конец залы, где теперь было пусто. Видел ли он ее? Видел – и отвернулся?

О Боже, прошу тебя, дай мне поговорить с ним один последний раз! Дай открыть ему всю правду! Дай сказать, как сильно я...

– А вы не умеете скрывать свои чувства, дорогая моя, – небрежно, точно рассуждая о погоде, заметил Клод. – Думаю, Филиппу это поначалу казалось забавным.

– Клод! Клод! – Герцогиня снова постучала палкой в пол. – Может, хватит терять время на вдову Филиппа? Ты вроде еще не танцевал. – Она усмехнулась, раскачиваясь в кресле. – В самом деле, Клод, прошло почти три года с тех пор, как умер Клод Дени, и два с половиной – со смерти его матери. Это большой срок. Пора бы тебе подумать о новом браке. У тебя пятеро племянников, и все они хорошей крови, но в нашем роду принято передавать власть прямым наследникам.

Катье вспыхнула и опять хотела уйти, но рука Клода больно вцепилась в ее локоть.

– И правда, тетя Амелия, насчет племянников не могу с вами не согласиться. Я видел маленького Пьера, сына Филиппа. Он – само совершенство. Чуть-чуть лоску, и он станет достойным отпрыском нашей фамилии.

Ледяная рука сдавила сердце Катье. Само совершенство... Достойный отпрыск... Нет-нет, Петер всего лишь маленький мальчик, которому отчаянно нужно лекарство!– безмолвно выкрикнула она.

Страх трепетал у нее под кожей, словно что-то живое. В комнате вдруг стало слишком душно. Голова закружилась, и она шагнула назад, чтобы восстановить равновесие.

– Удивительно, не так ли? – добавил Клод, неодобрительно покосившись на Катье. – Удивительно, чтобы ребенок, воспитывавшийся в глуши, оказался таким совершенством! Но я этому очень рад, потому что не терплю изъянов ни в ком и ни в чем.

Катье держалась одной лишь силой воли.

– Филипп... – Она запнулась, перевела дух. – Филипп был бы весьма польщен вашими словами, Ваше Высочество. Он очень гордился своим сыном.

Пальцы на локте чуть разжались, и она резко вырвалась, в последнюю минуту превратив это движение в реверанс.

– С вашего разрешения, тетя Амелия. Я бы хотела уйти, я немного утомлена с дороги...

Она повернулась и пошла прочь, не дожидаясь ответа. Сильфида, Сильфида, Сильфида. Будь ты проклята. Будь проклята твоя кровь. Катье бежала к себе в комнату, зажав руками уши, как будто можно было заглушить звенящий в голове, преследующий ее голос. Будь проклята твоя кровь!кричал ей Бекет, а его крик сменял угрожающе тихий голос Клода: Само совершенство.

– Бекет, Бекет, я уже проклята! – прошептала она, неловкими пальцами отодвигая засов.

Что будет с моим маленьким сыном, с моим ангелом, когда Клод узнает, как на самом деле далек он от совершенства?

Бекет вновь отступил в тень бальной залы, когда увидел, как точеная фигура в розовом платье с серебряным отливом стала решительно пробираться к вдове покойного герцога де Шамборе. А вы далеко пойдете, мадам, с горечью подумал он, вспомнив, как в то их первое утро она появилась на пороге амбара растрепанная со сна, в мятой юбке, обмотавшейся вокруг бедер. Вид у нее был такой, точно она только что побывала в страстных объятиях мужчины, и он с трудом удержался, чтоб не подхватить ее на руки и не унести обратно на солому.

В свете тысяч свечей он видел, что к его Катье так и липнут вожделенные взоры, подолгу задерживаясь на восхитительно пышной груди, слишком открытой глубоким вырезом платья. Так вот почему она вечно возилась со своей одеждой!подумал он, стиснув зубы. Чтобы быть объектом мужских вожделений.

Кому не захочется совратить такого ангела? Мышцы его плеч напряглись, глаза подернулись туманом. Или она стала образом чувственной невинности лишь для одного... дьявола?

Задыхаясь, он привалился к колонне.

Погляди на нее!говорил в нем его гнев. Погляди на соблазнительный изгиб шеи, когда она приседает перед герцогиней, этот изгиб ты целовал только сегодня утром и чувствовал, как возле него бешено бьется ее пульс. Теперь это все для Эль-Мюзира? Она улыбнулась? Или ее улыбки тоже только для Эль-Мюзира?

Бекет повернулся спиной, чувствуя, как иглы пронзают все его тело. А ведь уже прошли часы с тех пор, как ее измена впиталась в его кровь. Похорони ее, внушал он себе, сжимая кулаки, похорони глубоко, рядом с изменой маркизы. Та женщина сполна заплатила за свои козни, заплатит и Катье. Но не теперь. Прежде надо рассчитаться с ее любовником.

Он очищал свой ум от всего, оставляя там место только врагу. Его глаза внимательно оглядывали бурлящую толпу в поисках турка.

Двое кавалеров в париках грациозно поклонились Бексту; он почувствовал настороженность в их глазах и ответил на поклон, но взгляд его не пригласил их остановиться и поговорить с ним. Они прошли мимо, кланяясь другой ларе.

Только время потерял, думал он. Эль-Мюзир здесь не появится. Светские развлечения не в его вкусе. Бекет поднял глаза к галерее. Отдельные ее участки были в тени – туда не достигали блики свечей в массивных канделябрах. Бекет изучал эту темноту, ловя признаки движения. Слабое мерцание привлекло взгляд; глаза метнулись туда и обнаружили смеющуюся парочку, вышедшую на свет, чтобы помахать кому-то внизу.

Взор Бекета оторвался от галереи и вновь обшарил толпу, рассеянно скользя по всем женщинам, одетым не в розовое. Заметив, что группа вокруг герцогини поредела и Катье там нет, он нахмурился. Еще рано; едва ли женщина, привыкшая к тяготам жизни в замке Сен-Бенуа, так быстро устанет от блеска и праздности.

Он снова перевел глаза на парочку у перил галереи. Мужчина, уткнувшийся лицом в волосы юной кокетки, смеясь, увлекал ее обратно в тень. На миг светло-каштановые волосы дамы блеснули золотом в пламени свечей.

Рандеву? Неужто она уступила домогательствам одного из пялившихся на нее мужчин? Его рука невольно потянулась к эфесу глупой бальной шпаги. В мозгу неумолимо звучали слова Рулона, брошенные под дубом: Эти две шлюхиродные сестры... И обе спали с турком...

Бекет еще какое-то время стоял неподвижно. Наконец начал решительно пробираться сквозь толпу. Клокочущий гнев наполнял его жилы. Да, у нее рандеву, но не с человеком – с дьяволом.

Глава XIV

– Сесиль! – воскликнула Катье, увидев служанку, задремавшую в кресле у камина (сама она не могла дотянуться до шнуровки корсета у себя на спине). – Где платье, в котором я сюда приехала? Горничная вскочила на ноги и, заломив руки, уставилась на хозяйку расширенными от страха глазами. Катье застыла в дверях спальни; в висках настойчиво стучало: Сильфида. Будь проклята твоя кровь!

– Сесиль, помоги мне... – начала Катье, но осеклась, увидев, что девушка вся дрожит и беззвучно шевелит губами.

– Не бейте меня, мадам, пожалуйста, не бейте! – всхлипнула девушка.

– Да зачем мне тебя бить, глупая? – улыбнулась Катье. – Я только прошу расшнуровать мне корсаж.

– О мадам! Что мне делать? Ваше платье...

– Да что ты бормочешь?

– Когда вы спали, мадам Д'Ажене сказала, что оно вам больше не нужно, и велела его сжечь.

– Так и сказала? – переспросила Катье, стараясь не выдать своего раздражения. – Что ж, ничего не поделаешь. Но впредь почему бы нам с тобой не решать без посторонней помощи, что делать с моим убогим гардеробом? Ты разобрала сундук, прибывший вместе с моим сыном?

Девушка потупилась и кивнула.

– Понятно, – вздохнула Катье. – И тут не обошлось без мадам Д'Ажене?

Сесиль снова кивнула.

Катье оглядела серебристо-розовый наряд, в котором чувствовала себя почти голой.

– Вероятно, моя сестра полагает, что я все время буду его носить.

Служанка покосилась на нее и хихикнула.

– Мужчины бы только благословили вас за это, мадам. Я думаю, знатной даме...

– Ладно, – со слабым подобием улыбки прервала ее Катье, – помоги мне его снять. Ночь как-нибудь пережиму, а завтра посмотрим, что моя сестра соблаговолила оставить мне из одежды.

Она стояла точно кукла под ловкими пальцами камеристки. Как-то не хотелось думать о завтра. Ни о завтра, ни вообще о будущем. Атласные юбки, шелестя, свалились на пол. Катье переступила через них. Хорошо бы вот так же переступить через все несчастья ее жизни!

Камеристка подобрала ворох розового атласа и серебристых кружев, а Катье осталась в одних розовых чулках и нижней рубашке из тонкого батиста с глубоким вырезом – как раз под платье. Край рубашки чуть не доходил до подвязок.

Узкая кружевная тесьма окаймляла это нижнее белье, и она потрогала ее пальцем, вспомнив нижнюю рубашку, что была на ней прошлой ночью. Ту самую, которую Бекет сорвал в исступлении страсти. Рука ее дрогнула.

– Сесиль, я бы выпила сонного отвару, – прошептала Катье, теребя кружево.

– Отвару, мадам? А может, лучше нюхательной соли?

– Нет, – Катье повернулась к ней. – Я не хочу видеть сны. Просто вскипяти розмарин, шалфей и ромашку в стакане вина.

– Слушаюсь, мадам. – Служанка присела. – Но ведь это долго – пока настоится. Вы уверены, что не хотите...

– Уверена.

Сесиль растерянно заморгала, снова присела и скрылась в дверях для прислуги.

Катье в отчаянии обхватила руками плечи. В углу мерцали какие-то тени. Она поскорей зажгла все до одной свечи в комнате, чтобы рассеять эту тьму, и вскоре теплый ночной воздух наполнился запахом воска.

Села за инкрустированный туалетный столик и начала расчесывать волосы. Глаза ее блуждали, как и мысли, переносившиеся с Петера на Лиз и с Лиз на Бекета.

Она подумала о лекарстве и, хмурясь, припомнила, что с момента ее прибытия в Геспер-Об Лиз ни разу не спросила про часы, все ее вопросы были о Бекете.

Где он теперь? Катье положила гребень. Клод намекнул, что где-то в замке. Она снова увидела плечи, обтянутые вишневым бархатом. А что, если это был он, Бекет? Наверно, столкнувшись с нею в зале, он встретил бы ее галантным поклоном.

А ей бы тоже пришлось улыбаться, приседать и вести любезные разговоры, как будто она никогда не ощущала на себе тепла его рук. Как будто не было того райского блаженства... Дрожащие пальцы снова потянулись к гребню, но что-то вдруг кольнуло ее в спину. Она медленно подняла глаза.

И наткнулась в зеркале на взгляд Бекета, глядящего на нее от двери.

Она задушила в горле крик. Он стоял точно воплощение темной, яростной, необузданной силы. Сделал шаг, другой, неумолимо надвигаясь на нее и пронзая своим полночным взором.

Она вскочила, попятилась.

– Бекет! – Она сжала обеими руками горло. – Бекет, что тебе...

Он молчал и подходил все ближе. На ходу отстегнул шпагу, и та слабо звякнула о мраморный пол. Потом стащил сюртук, потянул за полы камзола, отрывая пуговицы.

– Бекет... – Отступая, она уперлась в стену, – прости меня, я понятия не имела, что там солдаты. Пожалуйста, не думай... Я должна была уехать с Лиз, потому что Петер...

Бекет зажал ей рот ладонью.

– Довольно лжи, мадам, – зловеще прошептал он и сдавил ее в стену. – Игры окончены.

Руки пробежались по женственным изгибам тела; он почувствовал ее тепло и дыхание ее страха.

– Где он? Где дьявол, которого вы ждете?

Она замотала головой, крича что-то ему в ладонь и отчаянно извиваясь под напором его тела. Рубашка перекрутилась и облепила груди, сделав ее еще более соблазнительной, чем когда она сидела у столика и расчесывала волосы. Нога в чулке отпихивала его, и он живо представил, как недавно эта же нога обвивалась вокруг его бедер. А ее бедра так же судорожно пытались освободиться, как прежде рвались навстречу его страсти.

Весь гнев расплавился в горниле желания. Со стоном он заменил руку у рта Катье губами, заглотнув ее вопль. Он возьмет все, что может взять, вновь насытится ощущениями, которые они делили на мельнице. Он все настойчивее ласкал ее язык своим в порыве утолить зверский голод.

Он пригвоздил ее к стене, заставляя почувствовать жар и твердость своей восставшей плоти. Яростно сжимал ее грудь, притягивал к себе ее бедра, зарывался губами в волосы. Нет, этого мало. Еще ближе. Тело жаждало ее и уже не подчинялось ни воле, ни разуму.

Катье ощутила себя восковой куклой. Она видела в его глазах жадную похоть, неотделимую от ненависти. Его руки ласкали ее, но не так, как прежде. Теперь им хочется взять и не дать ничего взамен. Каждое его движение – это насмешка над их огненной страстью там, на мельнице.

Она раздирала его рубаху, била по рукам, но они были тверды, неумолимы. Отталкивала его, но с тем же успехом она могла бы отталкивать каменную стену замка. Схватила за волосы, и лента, стягивающая их, осталась у нее в руках. Снова вцепилась в темную гриву и дернула изо всех сил.

Голова его откинулась, он взревел от боли. Катье метнулась в сторону.

– Я не твоя наложница, Бекет Торн!

– А чья? – вновь накинулся он на нее. – Или ты, как сестра, готова спать с любым?

– А у тебя сколько «сильфид»? – Она отбежала, подобрала с пола сюртук, бросила ему в лицо (он поймал его и отшвырнул в сторону). – Одна в Германии, одна во Франции, да? А сколько англичанок тоскуют по твоим дешевым милостям? – Она запустила в него камзолом, который постигла та же участь. – Наверняка и в Италии есть. А во Фландрии не будет! – Ее пальцы нащупали эфес шпаги и вытащили ее из ножен. Острие описало в воздухе дугу и нацелилось ему в грудь, обнажившуюся под разорванной рубахой. Ножны и перевязь полетели на пол. – Слышишь, Торн? Не будет у тебя наложницы во Фландрии!

Взгляд Бекета сузился, сосредоточившись на острие шпаги. Он шагнул вперед, сжал в ладони тонкое лезвие.

– Уроки надо помнить, мадам, – проговорил он, подводя острие к своему плоскому животу. – Вот сюда колите. – И выпустил шпагу.

Обеими руками Катье обхватила эфес.

– Я помню, англичанин.

Он подался вперед, и острие кольнуло его кожу.

– Убейте меня. В этом ваше спасение.

Взгляды их встретились. Катье отпрыгнула, но не выпустила из рук шпагу.

– Нет, полковник Торн. Я не стану тебя убивать. Я не играю в твои солдатские игры.

Обманным движением Бекет отскочил влево. Катье повернулась было к нему, но он туг же переместился на прежнее место, рука его взвилась и поймала ее запястье. Он привлек ее к себе – лицом к лицу. Надавил посильнее, пока ее пальцы не разжались и не выпустили шпагу.

– Я женщин ни с кем не делю. – Он выкрутил ей руку назад и снова притиснул к стене. Свободной рукой он крепко держал ее голову, впиваясь глазами в глаза. – Невинная вдовушка! Какой же я дурак! Кто тебя научил этим фокусам? Муж? Или у тебя был целый полк учителей, и каждый добавлял что-нибудь новенькое к твоему репертуару? Притворное смущение, тихое мяуканье, трепет внезапно открытого желания...

Она морщилась от боли, не позволяя себе закричать.

– Рулон правду сказал, не так ли? Блондинка... – Бекет запнулся и с шумом втянул в себя воздух. – Блондинка согрела постель дьявола. Так и вижу, как ты с ним... – Из глотки вырвался звериный рык. – Вижу, как он... Господи Иисусе, зачем, зачем, подлая женщина?.. Зачем ты сделала из меня... – Он грубо бросил ее на постель.

– Торн! Это неправда! Я никогда не была любовницей Эль-Мюзира! – Она приподнялась на кровати; ноги не держали ее. – Можешь не верить, проклятый англичанин, но я... О Боже, помоги мне!.. После смерти мужа я не была ни с кем... Ни с кем, кроме тебя...

Ее прервал робкий стук в дверь, и сразу за ним послышался голос Сесиль.

– Я сейчас! – крикнула Катье.

Грудь Бекета вздымалась, точно ему не хватало воздуха. Она понизила голос до шепота:

– Послушай, Бекет, я не любовница твоего Эль-Мюзира. Клянусь жизнью своего сына. Если я в чем согрешила, то лишь ради Петера. Я должна его спасти и никому не дам стоять у меня на дороге – ни турку, ни англичанину.

Бекет недоверчиво пробурчал что-то, но черты его немного смягчились.

– Ради Петера? Он-то тут при чем? Да Эль-Мюзир скорей продаст твоего сына в рабство, чем станет его спасать.

– Нет, – прошептала Катье, помотав головой. – На это он не пойдет.

– Он на все пойдет. Камеристка снова постучала.

– Мадам! С вами все в порядке? Я принесла сонный отвар.

Странная тяжесть навалилась на Бекета, когда он следил, как она, шатаясь, подходила к двери для прислуги. Увидев ее страдания, он чуть не задохнулся оттого, что стал им причиной. Черт бы тебя побрал, женщина! Убирайся прочь из моей крови!

Катье взяла оловянную мисочку из рук глядящей на нее во все глаза служанки и затворила дверь. Опять подошла к кровати, но смотрела не на него, а на дымящееся вино.

Он прищурился. Новая уловка?

– Что ж ты за мать, если впутываешь в это своего сына? В руках Эль-Мюзира его жизни грозит такая же опасность, как жизням тысяч других.

– Я впутываю Петера?.. – Она быстро взглянула на него, и ужас исказил ее лицо. – Нет! Ты не понимаешь!

– Не понимаю? Господи Иисусе, это ты не понимаешь! Тебе не страшно, что твой сын вырастет и узнает о связи своей матери с дьяволом?

– Ох, Бекет, как ты можешь такое говорить? – Она стояла под кружевным пологом кровати, такая прекрасная в своем отчаянии, и глядела на горячую жидкость.

– Розмарин, шалфей, ромашка, – бормотала она, – простой отвар от бессонницы. А для Петера... – Ее душили рыдания. – Я очень старалась, Бекет! Я так старалась...

– Объяснитесь, мадам, – холодно проговорил он, борясь с желанием обнять ее и осушить поцелуями слезы. – Что вы пытались?

Он не верил ей – он и себе уже не верил. Но почему-то ярость вдруг утихла. Бекет еще чувствовал ее внутри, но она догорала, как ночной костер на высокой горе.

Катье посмотрела на него, от слез глаза ее сверкали расплавленным серебром.

– Сначала я надеялась. Новые врачи, новые аптекари... Все думала, вот-вот найду... Но не нашла. Мне это не по силам... О, мой Петер!.. – Она отвернулась и прикусила губу, подавив новый всплеск рыданий.

Бекет взял мисочку из ее дрожащих пальцев и поставил на туалетный столик. Потом вернулся к ней, положил руки на плечи, нежно погладил бархатистую кожу в вырезе рубашки.

– Аптекари? – Он посильнее сдавил ее плечи. – Черт возьми, Катье! Какое отношение имеет сонный отвар к твоему сыну? Что с Петером? Найал говорит, они добрались благополучно, может, он чего не заметил?..

– Ох, Бекет, Бекет! – Она утирала кулаками слезы. – Ты не понимаешь! Не можешь понять...

– Я понимаю, что ты хочешь защитить Эль-Мюзира от меня.

– Бекет! – Она комкала его разорванную рубашку. – Ох, Бекет, у моего сына, у моего любимого мальчика... падучая. – На мгновение страх вспыхнул в ее глазах, как будто слова вырвались помимо ее воли. Она судорожно всхлипнула и еще крепче вцепилась в полотно рубахи. – Впервые это с ним случилось в замке Д'Ажене. После смерти Филиппа мы гостили у Лиз, и Онцелус... Онцелус приготовил лекарство, чтобы остановить... припадки. Теперь оно кончается, нужна новая порция – для того я и поехала в Серфонтен. – Катье разжала пальцы, бессильно опустилась на постель и обратила к нему взор, полный муки. – Бекет, умоляю тебя, никто в замке не должен знать. Никто. Обещай, что никому не скажешь!

Он отшатнулся.

– Ты предала меня Эль-Мюзиру за пригоршню листьев и кореньев? Боже правый! Да любой врач сделает такое лекарство!

– Нет, нет, Бекет! Их лекарства только ослабляют приступы. А Онцелус может их предотвратить. Как ты не поймешь? Клод ни о чем не должен знать!

– Клод? При чем тут Клод? – выдавил он из себя, а в душе опять все смешалось – гнев, ярость, обида.

Катье глубоко вздохнула, запасаясь хваленой выдержкой Ван Стаденов.

– Клод сослал собственного деда, безобидного, беспомощного старика, в далекий монастырь в горах Италии. Там бесноватые монахи хлещут себя кнутом в знак покаяния. – Она стиснула кулаки. – Филипп во время итальянской кампании посетил тот монастырь и рассказывал, что там все стены залиты кровью. Если Клод узнает, он и Петера запрячет в такое же страшное место.

– Петер – мальчик, – озадаченно пробормотал Беккет, – станет же Клод...

– Черт бы тебя побрал, Торн! Ну почему ты не хочешь понять? Я должна и дальше получать это лекарство. Я буду платить Онцелусу, сколько бы он ни запросил!

– Катье, ты сама не знаешь, что говоришь. Нельзя связываться с Эль-Мюзиром. Он уничтожит и тебя, и твоего сына.

Бекет представил себе Катье во власти турка и содрогнулся. Нет, он любой ценой должен разделаться с ним!

А что будет с мальчиком, который так похож на мать? К этой невинной душе уже тянутся черные мохнатые лапы дьявола.

Он вдруг отчетливо осознал, что эта женщина, ее покой и счастье глубоко ему небезразличны. Закрыл глаза, борясь с внезапно нахлынувшим чувством, пытаясь запрятать его поглубже. Он не хочет чувствовать... ничего.

– Никто не должен знать, Бекет. Поклянись, что никому не скажешь. Поклянись.

Бекет отвел золотистую прядь с ее залитого слезами лица.

– Клянусь, Катье...

Он привлек ее к себе и скрепил клятву поцелуем, на сей раз готовый не только взять, но и отдать ей всю свою нежность. Пусть и она почувствует вкус заботы, которой так щедро окружала его, пусть испытает ту радость, которую испытывает он, сжимая ее в объятиях. Пусть запомнит его тепло и поймет, какой ценой он вынужден заплатить за ее горстку листьев и кореньев.

– Господи Иисусе, клянусь!

Из гостиной послышался надтреснутый смех. Катье отскочила, а Бекет круто повернулся, чтобы встретиться взглядом с ее сестрой.

– Нет, тебе определенно надо поколотить свою камеристку, – произнесла Лиз, закрывая дверь, проходя через гостиную и останавливаясь в дверях спальни. На лице ее была написана издевка. – Совсем дурочка! Прибегает ко мне, при всех начинает рассказывать, как тебе плохо... – Лиз внимательно изучала взглядом англичанина – от ботинок до темно-синих глаз. – Вот несчастье-то, сестренка. Может, представишь меня?

Катье открыла рот. Пальцы стоящего сзади Бекета сжали ее плечи.

– Зачем ты явилась, Лиз?

– Ты мне не рада? – Лиз пожала плечами и прошла в спальню. – Да-а, переплюнула ты меня, сестренка. Даже я бы не решилась бросить вызов Клоду и сбежать с его бала в объятия любовника. – Лукавый огонек заплясал в ее глазах, когда она снова посмотрела на Бекета. – Так ты не хочешь меня представить? Странно. Впрочем, я не настаиваю. Мы с твоим англичанином уже знакомы.

Катье изо всех сил пыталась скрыть свою растерянность, но проницательные глаза сестры насмехались над ее жалкими потугами.

– Мы знакомы, не правда ли, милорд? Полковник Бекет, лорд Торн, граф Торнвуда и прочих английских земель милостью своей королевы. Или прикажете именовать вас мессер Чезаре Паллавичино, из рода самых богатых банкиров Венеции?

Бекет выпустил плечи Катье и стал с ней рядом.

– Называйте меня просто врагом. Лиз чуть отступила.

– А меня сестрой, которой до смерти надоели твои гнусные намеки, – прищурясь, добавила Катье.

Лиз язвительно усмехнулась.

– За что ты меня оскорбляешь, сестренка? Разве то, что я увидела, войдя сюда, можно отнести к разряду «гнусных намеков»? Ты слишком быстро ушла с бала – это неприлично.

Катье почувствовала движение Бекета, и тревога кольнула ее под ребра.

– Уроки нравственности от наложницы дьявола? – спросил Бекет, делая шаг к Лиз. – Не вам осуждать мадам де Сен-Бенуа, и чтоб я больше подобного от вас не слышал.

– Угрожаете, Паллавичино? – Лиз деланно засмеялась. – Да кто вы такой, чтоб рассуждать о нравственности? Я хорошо изучила вас тогда, в Д'Ажене. На первый взгляд настоящий герой. Я была в отчаянии, когда вы меня оттолкнули. Здоровенный грубиян-итальянец отказал в человеческом участии знатной даме! Я наблюдала за вами, когда Сеган покрывал мое тело поцелуями, и поняла, что вы лишь бедное подобие мужчины, лишь нарисованный сажей и мелом образ того, что некогда было мужчиной.

Катье подскочила к сестре и отвесила ей такую пощечину, что даже ладонь у нее зазвенела.

– Ты вздорная, порочная дрянь!

Лиз ошарашено отпрянула и приложила руку к щеке.

– Защищаешь его, сестренка? Лучше подумай, как себя защитить! Насчет красавца-англичанина нынче в зале ходило много разных слухов. А я сказала, что расспрошу о нем мою сестренку.

Катье ахнула, точно Лиз ударила ее в ответ.

– Зачем? Зачем ты так сказала?

В глазах Лиз вспыхнул мстительный огонь.

– Таков ее удел, – заметил Бекет. – Твой – лечить раны, ее – наносить их.

– Ну, о ранах, милорд, мы еще потолкуем, – злобно осклабилась Лиз. – Когда утром вы проснетесь и увидите саблю, приставленную к вашему горлу.

– Дьявол всегда был трусом, – отпарировал он.

Лиз попятилась, глаза у нее вдруг стали безумными, пальцы хватались за воздух.

– Он непобедим! Он больше, чем дьявол, сильнее... Куда вам до него! Вы в глаза ему загляните... Он выше всех! Он – демон!

– Вы заблуждаетесь. – Бекет сжал кулаки. – Он самый обыкновенный турок с подлой черной душонкой. Не иначе, родился в выгребной яме... Кстати, где он?

Лиз еще чуть-чуть отступила и наткнулась на стену.

– Все будет так, как хочет он. Вы от меня ничего не добьетесь.

– Где он?! – Голос Бекета громом раскатился по комнате.

Лиз от страха стала царапать ногтями деревянную обшивку стены.

– Онцелус! – всхлипнула она, и одно его имя сразу придало ей уверенности. – Вы зря теряете со мной время, англичанин.

Взгляд Бекета полыхнул смертельной угрозой.

– Нет! – крикнула Катье, вцепившись ему в руку. – Бекет, не надо!

– Бекет, не надо! – кривляясь, передразнила Лиз, но голос у нее дрожал.

– Не надо, Бекет, – повторила Катье. – Она все равно ничего не скажет. Она любит его. Я не могу понять, за что, но любовь слепа.

Он оттолкнул ее руку.

– Прибереги свои речи для поэтов!

Лиз вызывающе «скинула голову, и Бекет впервые увидел сходство между сестрами.

– Сеган мне говорил, что вы бессердечный ублюдок. Он не меньше моего нуждался в утешении.

– И вы его утешили, сведя в могилу, – отозвался Бекет; лицо его окаменело от ненависти.

– В могилу? – потрясенно переспросила Лиз. – Что вы хотите этим сказать? Когда я ушла...

– То оставили его мертвым.

– Нет! Мы только... – Она облизнула губы. – Ради Бога, я только переспала с ним. Как вы могли подумать, что я...

– А теперь вы спите с дьяволом. Так где он? – Глаза Бекета метали в нее синие стрелы.

– Она не скажет! – снова крикнула Катье и поглядела на сестру. – Неужели ты не понимаешь, она не предаст его. Она его любит.

Лиз отвернулась.

Катье спрятала за спину руки, чтобы не показать ему, как они дрожат.

– Женщина никогда не предаст того, кого любит, – тихо вымолвила она.

С глубокой горечью она увидела, как Бекет опять замкнулся в своей раковине.

– Так, вы, мадам, не оставили мысли защитить его, – с.вымученной улыбкой проронил он. – Меня вы готовы предать в любой момент.

– Нет... – задохнулась Катье.

– Но я все равно выполню свой долг. – Выражение его глаз стало непроницаемым. Он покосился на Лиз, и в них промелькнуло презрение, Потом он повернулся к ней. – А вы оставайтесь с дьяволом.

Бекет поднял с пола камзол и сюртук, повесил на плечо перевязь шпаги.

Прошел через гостиную и с грохотом захлопнул за собой дверь.

Катье прижала к губам дрожащие руки и опустилась на постель. Выглянула в окно. Скоро начнет светать.

– Уходи отсюда, Лиз.

– Послушай, сес...

– Я не хочу сейчас говорить с тобой. Может быть, потом, утром. – Она подошла к туалетному столику, взяла сонный отвар, приготовленный для нее Сесиль. Он совсем остыл. – А может, и нет.

– Катье...

– Уходи.

Сестра возмущенно зашелестела юбками.

– Ладно, уйду. Маленькая Катье в расстроенных чувствах: «Ах, я вся дрожу!»

Катье не клюнула на это, Лиз фыркнула и закатила глаза.

– Но ты напрасно меня гонишь. Я бы могла тебе еще многое порассказать о любовниках. Особенно о таких опасных.

Катье повернулась к ней спиной. Когда Лиз по примеру Бекета громыхнула дверью так, что петли жалобно взвизгнули, она даже не шелохнулась.

Бекет влетел в комнату, отведенную ему маркграфом, и быстро переоделся в темно-серый бархатный сюртук и бриджи, которые где-то раздобыл ему Гарри. Натянул ботфорты. Эль-Мюзир, твердил он про себя. Катье приведет меня к Эль-Мюзиру. И покончим с этим. Мысль отозвалась в груди неожиданной болью, он заскрежетал зубами и направился в конюшню.

Через несколько минут он был уже в седле и направлял Ахерона к южным воротам замка. Стража отдала ему честь. Солнце показалось над гребнями восточных холмов.

– Но-о! – крикнул он иноходцу, как только ворота остались позади.

Тот сорвался с места И почти что взлетел на воздух: копыта едва касались земли. Бекет низко склонился к шее коня; полы серого сюртука хлопали на ветру.

В памяти проносились эпизоды былых сражений: Бленгейм, Рамиль, Ауденарде... Ржание коней, хриплые крики солдат, звон металла. Запах чужой крови, чужого страха. И собственного. Его все глубже затягивало в омут битвы. Грохот выстрелов, он, его шпага и конь – единое целое в этом ревущем урагане.

Вот и теперь Ахерон точно слился с ним в головокружительной скачке вдоль пересохшего русла. Бекет невольно пригибался, чтобы ветки не хлестали по лицу, и до предела напрягал мышцы – так что они отзывались болью, легкие обжигал ветер, сердце гулко билось в груди.

Но это не помогло.

На дне сухого ручья появилась струйка воды и, по мере того как они летели все дальше на юг, превращалась в настоящий речной поток. Их обдавало брызгами. Погружая ноги по бабки в холодную воду, Ахерон замедлил скорость, и наконец Бекет остановил его.

Он спрыгнул и вошел по колено в воду. Стал зачерпывать ее пригоршнями и плескать на себя, пока она не полилась ручьями с пропитавшегося потом бархатного сюртука.

Нет, не помогает.

Катье.

Он выпрямился, напился свежего воздуха. Закрыл глаза, стряхнул капли с неподвязанных волос.

– Почему ты, Катье?! – разнесся по долине крик раненого зверя. – Почему не простая крестьянка на дороге в Ауденарде? Без огня Ван Стаденов в серых глазах, без сотканных из солнца волос... – Он помолчал и охрипшим голосом добавил: – Без твоей заботы, Катье. И без маленького сына, отданного на откуп дьяволу.

Сознание своего долга осталось нерушимым в мозгу: найти Эль-Мюзира и убить его. В этом вся его судьба. Они с турком достойные противники: и силой, и ловкостью друг другу не уступят. И оба готовы идти до последнего.

Но в сердце... Нет! Onтряхнул головой, обрывая нить опасных мыслей. Никакого сердца! Ничего нет, кроме долга.

И все же не кто-нибудь, а он втянул в это Катье, и его долг помочь ей, хочет она того или нет.

Он прошлепал по воде к Ахерону. Какой же он дурак! Надо не обращать внимания на Катье и на ее женские страхи. Если придется, она снова его предаст.

Он стиснул челюсти. Что такое сказка про сумасшедшего дедушку рядом с безумием Эль-Мюзира? Но он не мог отвернуться от тревоги в ее глазах.

Конечно, она будет противиться ему всей силой духа и воли. Он зашагал быстрее.

Вскочил на Ахерона и поехал назад к городу через долину. Он довольно далеко ускакал в своем бешенстве, и солнце уже порядком припекало, когда он повернул коня к разрушенному аббатству.

Дуновение утреннего ветерка было свежим, но в запахе его ощущалась надвигающаяся буря.

Перед глазами вновь стояли образы Катье и белокурого мальчика, так похожего на мать. Понимает ли Петер, какая драгоценность – любовь его матери? Дети редко это чувствуют. Но малыш, видно, с молоком впитал материнскую отвагу и гордость, и при мысли о том, что он попадется в лапы Эль-Мюзиру, у Бекета щемило в груди.

Катье заблуждается насчет того, что будет с мальчиком, если маркграф узнает о его болезни. Он должен доказать ей это.

Найал стоял у коновязи и разговаривал с троими незнакомцами.

– Лейтенант... – Бекет спешился и оставил поводья волочиться по земле.

Конь Найала смирно стоял под навесом.

– Полковник... вы как раз вовремя! – Найал с удивлением посмотрел на мокрую одежду командира. – Вот хочу послать этих парней разведать, что делается на Гесе. Пусть поглядят, чего там затеяли французы.

Бекет скрестил руки на груди и облокотился о стену.

– Валяй, Найал.

Лейтенант кивнул и повернулся к троим. Через несколько минут они, один за другим, торопливо зашагали в город. Адъютант вновь переключил все внимание на Бекета.

– Скажи, Найал, ты что-нибудь слышал об итальянских монастырях?

– О чем, сэр?

– О монастырях. Главным образом об итальянских. Я подозреваю, что в них живут итальянские монахи.

Бекет с полуулыбкой наблюдал за тем, как лейтенант обдумывает его слова.

– Это что, имеет какое-то отношение к французам на реке?

– Нет, не имеет.

– А-а... – Лейтенант никак не мог взять в толк, к чему он клонит. – Значит, Эль-Мюзир? Он что, сбежал в...

– Опять мимо.

Найал неловко покрутил шеей.

– Нет, полковник, я ничего не слышал об итальянских монастырях. – Он направился к своему коню. – Однако, если я правильно понял, вы хотите, чтоб я что-нибудь о них узнал. Это займет некоторое время. Отсюда на юг до Италии... – Лейтенант озадаченно помедлил, положа одну руку на седло.

Бекет хлопнул его по плечу.

– Так далеко скакать не придется. Я хочу, чтобы ты здесь поразведал. Говорят, маркграф отправил своего деда в итальянский монастырь, где-то в горах. Мне нужны подробности: когда, где, как давно. Все, что сможешь откопать.

– Слушаюсь, полковник. – Найал вскочил в седло и умчался.

Бекет отделился от стены. Подошел к Ахерону и тоже прыгнул в седло. Сжал коленями широкие бока и послал вороного к замку.

Проклятый сюртук, под мышками тянет! Давно уж он не носил бархат и парчу вместо солдатского мундира. И сможет ли когда-нибудь снова стать придворным аристократом? Глупый вопрос. Обратной дороги нет. Все кончится вместе с Эль-Мюзиром. Кончится либо раем, либо преисподней. Скоро он это выяснит.

Наконец-то можно приступить к выполнению долга. Он вновь расставит ловушку дьяволу. Правда, у турка хорошее чутье, чем и объясняются неудачи в Кельне и на постоялом дворе близ замка Д'Ажене. Потому ловушку надо расставить как следует и на сей раз подложить хорошую приманку.

Себя.

Глава XV

– Не стану спрашивать, хорошо ли ты спала, – сказала Лпз, останавливаясь возле ее стула за завтраком. – И так видно. Клоду взбрело в голову накрыть завтрак в саду, и теперь Катье сидела, тупо уставившись в тарелку с яичницей, тонущей в жире от жареной колбасы.

– Ради Бога, хватит болтать. – Катье оттолкнула тарелку и закрыла глаза, стараясь мысленно внушить Лиз, чтобы она оставила ее в покое.

Мсье Гийон вошел и поклонился Катье. Его парик по-прежнему сползал на одно ухо, а кружевной манжет зацепился за рукав сюртука. Он хотел было пододвинуть к ней стул, но на него проворно уселась Лиз.

– Спасибо, Гийон. – замахала на него рукой. – Нет-нет, уходите. Моя сестра не желает с вами разговаривать. И сделайте же что-нибудь, наконец, со своим париком!

Катье встала.

– С тобой я тоже не хочу говорить, Лиз. – Она быстро пошла к замку.

Лиз догнала ее, схватила за локоть.

– Никогда впредь не дерзи мне на людях, – зловещим шепотом предупредила она. – Не забывай, сестренка: я всегда отвечаю оскорблением на оскорбление.

Катье вырвала руку и двинулась дальше.

Нервы и так на пределе, а тут еще Лиз не отстает ни на шаг и будто назло напоминает о прошлой ночи, о Бекете, об оставшемся после его ухода ощущении, что она сама накликает беду на себя и сына.

Лиз подавила зевок.

– В следующий раз, когда захочешь, чтобы я избавила тебя от любовника, будь добра выбрать более разумное время. Я с ног валюсь.

– Хватит, Лиз! – резко оборвала Катье, проходя под каменными сводами в новое крыло. – Пойми наконец, жизнь – это не только плотские утехи.

Лиз остановилась в дверях своих апартаментов и с циничной улыбкой поглядела вслед сестре.

– Я же его видела, – процедила она, отодвигая засов. – Может, тебе хочется собирать цветочки, вместо того чтоб лежать в его объятиях.

Катье вспыхнула. Лиз, фыркнув, растворила дверь.

– Я всегда знала, что ты маленькая ханжа. – И, войдя, потянула на себя ручку двери.

– Нет, Лиз, – Катье рукой задержала дверь, – ты не всегда это знала. Когда-то мы были сестрами. Настоящими сестрами, не помнишь?

Глаза Лиз сузились, и в них проглянула горечь. Она схватила сестру за руку, втащила в свою комнату и захлопнула дверь. Потом толкнула Катье в кресло.

А сама принялась расхаживать по ковру.

– Как быть с нашим детством, – продолжала Катье, следя за ней глазами, – когда мы были неразлучны, и мать учила нас собирать травы. А мы смеялись и играли в прятки в пещерах, помнишь?

– Нет, не помню! – резко бросила Лиз. Катье вцепилась в подлокотники кресла.

– А те яркие камушки в пещерах помнишь? Ты катала их на ладони и говорила, что они приносят счастье и что когда-нибудь мужчина подарит тебе такие же большие алмазы.

– Подумаешь, розовые стекляшки!

– Для нас они были сокровищами.

– Детские забавы! – Лиз быстро глянула на сестру и тут же отвернулась. – Мы уже не дети.

– И не сестры, да, Лиз?

Та нервно передернула плечами.

– Не говори глупостей! Просто у нас разные дороги.

– А почему? Почему ты...

Лиз посмотрела на нее, будто не веря своим глазам.

– На сей раз тебя память подводит. Ну так я освежу ее, сестренка. Потому что отчим вернулся.

– Отчим? – удивленно переспросила Катье. – А при чем тут отчим? Ну, поначалу он ко мне цеплялся, но потом...

Лиз горько рассмеялась, двигаясь все быстрее и задевая сестру юбками.

– Мы жили как пастушки... крестьянки, пока он был в Версале – сколько? Три, четыре года? А потом он вернулся домой. Мне исполнилось двенадцать. Я уже начала созревать. А он был такой франт – манеры, одежда. Мне хотелось, чтобы он обратил на меня внимание. А он замечал только тебя. За тобой следил глазами, когда мы входили в комнату, тебя целовал на ночь в губы. Меня же в лучшем случае потреплет по щеке.

Катье сморщилась, припоминая нежеланные поцелуи отчима.

– О чем ты? Это скоро прекратилось. Ради всего святого, мне было только десять лет! Что ты себе вообразила?

– Что, что! Я хотела, чтобы он полюбил меня! То, что тебе доставалось даром, я должна была выпрашивать. Зарабатывать.

– Лиз! Что ты говоришь? – пробормотала Катье, поворачиваясь из стороны в сторону в кресле, чтобы поспеть за лихорадочными движениями сестры. – Ты же его падчерица!

– Ну и что? Мужчины уже тогда оказывали мне внимание. И мне это нравилось. Хотелось большего, только я не понимала – чего. Один из племянников Серфонтена объяснил мне. А всему остальному научил сам Серфонтен.

– Господи, Лиз!

Катье вскочила, беспомощно уставилась на ковер, на каминную доску резного мрамора, на позолоченные стулья и столы – только бы не смотреть на сестру! Спрятала в складках юбки похолодевшие руки.

– Да, меня он навещал ночью, – Лиз. – Под мое одеяло ложился – не под твое... – Голос ее дрогнул. – И не под мамино.

Катье всю охватил озноб.

– Бог мой, Лиз! Почему ты никому не сказала? Кто-нибудь его бы остановил!

Лиз прикрыла глаза.

– Да как ты не поймешь, дурочка? Я сама этого добивалась! Сама! Я не хотела, чтобы он останавливался!

Катье глядела на сестру, не веря ушам.

– Но это же... чудовищно!

– Но тебя он перестал донимать, не так ли? – Она отмахнулась от возражений, готовых сорваться с губ сестры. – А ты и не догадывалась – почему? Больше мужчине от женщины ничего не нужно. Как еще добиться, чтобы мужчина тебя заметил? Только позволив ему себя целовать, тискать и все остальное. Когда отчим... остановился... я ничуть не огорчилась. Главная прелесть в том, чтоб соблазнить его, а потом пусть катится ко всем чертям. Меня возбуждало само предвкушение. Неопределенность. Порой мне казалось, что я только ради этого и живу.

У Катье кружилась голова, точно она выпила вина больше, чем надо.

– Так ты сама хотела, чтобы они тебя бросали?

Лиз снова передернула плечами, и на миг в ее глазах мелькнуло что-то от маленькой испуганной девочки.

– Мужчины... Они всегда нас бросают. Всегда и все* Отец тоже нас бросил.

– Отец погиб. Погиб в сражении. – Катье потянулась было к сестре, но увидев холодный взгляд, отдернула руку.

– Все они уходят, Катье. Я думала, что с отчимом... – Лиз тряхнула головой. – Ах, не важно. Да, я не возражала, чтобы они Меня бросали. После отчима все стало гораздо легче. Двоюродные братья, лакеи, один раз крестьянин, что ворошил на лугу сено... Потом, когда я стала старше, придворные кавалеры. Знаешь, даже Филипп. Клод отнял меня у него и женил его на тебе, чтоб не поднимал шума.

– Но ведь ты тоже вышла замуж. Дала обет. Ты что, даже не пыталась его соблюдать?

– А почему замужество должно было что-то изменить? Внимание было мне по-прежнему необходимо.

– А ты до сих пор...

– О нет, сестренка, не «до сих пор». Все кончилось, когда я встретила Онцелуса. – Лиз упала в кресло напротив сестры, и юбки вихрем взметнулись вокруг нее. – Я отправилась на постоялый двор недалеко от замка Д'Ажене. У меня там было назначено свидание с кем-то... кажется, с каким-то пруссаком. Помню, как вошла, как туфли скользили на деревянном полу. Когда проходила по коридору, дверь справа отворилась – он стоял там, закутанный в свои черные одежды. – Лиз мечтательно вздохнула. – Я сразу позабыла про своего кавалера. Он меня заинтриговал, хотя под этими одеждами не видно было мужчины. Меня как магнитом тянуло в комнату, было все равно, что я там найду. Я думала, он меня поцелует, а он... предложил составить мой гороскоп. Я засмеялась и пригласила его в замок. Вечером. Он пришел ночью – и не ушел. Полгода я наблюдала, как он обставляет свою лабораторию в пустом крыле замка. Он требовал золота, и я ездила в город, продавала украшения, что дарил мне муж. И скоро у меня уже не осталось украшений, которые бы я могла продать втайне от Константина. Но Онцелус требовал еще золота. – Она содрогнулась, на губах появилась похотливая улыбка, – сказала, что золота больше нет. Он схватил меня, и вдруг все одежды свалились. И я увидела его, демона. Он поцеловал меня. Грубо, страстно. Его ловкие сильные пальцы скользили по всему телу. Он довел меня до такого экстаза, какого я еще не знала. У меня были десятки любовников, Катье, но ничего подобного я с ними не ощущала. Когда очнулась, он уже вернулся к своей работе. Но без одежд. Он стоял у стола совсем голый... При свечах поблескивали его мускулы, а белые волосы сверкали, как нимб вокруг головы. «Еще золота», – сказал он. И я нашла для него золото.

Воцарилось долгое молчание. Глаза Лиз лихорадочно блестели, и Катье было страшно за нее. Теперь их разделяет пропасть. Они сестры, но словно чужие друг другу.

Лиз чуть покачивала головой, словно прислушиваясь. Неужели этот блеск в ее глазах и есть любовь?– с содроганием подумала Катье. Или наваждение?

Лпз кашлянула, и она подскочила от этого звука.

– Он здесь, с тобой? Эль-Мю... Онцелус? – спросила она.

Лиз закатилась смехом.

– А почему ты интересуешься? Англичанин просил? – Она наклонилась, взяла ее руку, перевернула ее ладонью вверх. – Рука твоя пуста, сестренка. Вот с чем он тебя оставит, когда уедет. С пустыми руками. – Лицо ее искривилось в усмешке. – Хорошо, если твой живот будет так же пуст. Иначе как ты объяснишь людям появление на свет английского бастарда? Хочешь, научу, как этого избежать?

Катье вырвала руку, стиснула пальцы.

– Он здесь? Мне нужно лекарство для Петера. Лиз о чем-то задумалась, глядя на дверь в спальню.

– Мм-м? – Она резко выпрямилась.

Катье неуверенно переминалась с ноги на ногу. Лиз рассеянно похлопала ее по плечу.

– Я добуду тебе лекарство, Катье. Ты его получишь, не беспокойся. – Пробормотав напоследок какие-то заверения, она подтолкнула ее к двери.

– Но Лиз... – воспротивилась Катье.

– Скоро, сестренка, скоро, – сказала Лиз, оглядываясь через плечо на дверь спальни. – Время еще есть.

Катье вернулась от сестры в смятении. Неужели все, что она услышала, правда? Она тихонько щелкнула замком и проскользнула к себе.

Наедине с собой выдержка изменила ей, и ноги едва доплелись до кресла в гостиной. Она упала в него и стала оттирать руки, как будто вывозилась в грязи.

Ее рассеянный взгляд остановился на шахматах, которые Сесиль снова расставила по местам. Но девушка не знает правил игры: белый король стоит рядом с черным. Катье толкнула ногой столик, рассыпав рее фигурки.

Потом резко вскочила на ноги и остановилась перед незажженным камином.

– Неужели я до сих пор не знала тебя, Лиз?! – выкрикнула она в пустоту комнаты. – Когда-то я мечтала быть такой, как ты. Но теперь... Боже, отчим! Почему, Лиз? Зачем? – Она закусила дрожащую губу.

Чтобы удовлетворить свое тщеславие, Лиз не пощадила стольких людей: маму, Константина, неведомых жен своих женатых любовников... Но какое это теперь имеет значение? – спросила себя Катье, думая о сыне и о Бекете.

– Их я не дам в обиду, – поклялась она. – Я хотела тебя спасти, Лиз, но от самой себя нет спасенья. Ты дашь мне лекарство для Петера, и я сделаю все, чтобы не подпустить твоего дьявола к Бекету.

Опять предашь меня?прозвучал голос у нее в ушах.

– Нет, Бекет, нет! – прошептала она.

Из спальни донесся шорох, и Катье вскинула голову. В дверях появилась Сесиль; лица ее не было видно за ворохом бледно-розовых кружев.

– О мадам, а мне почудилось, вы здесь с кем-то разговариваете... – Девушка отвела от глаз кружевное облако и оглядела комнату. Потом спросила тоненьким настороженным голосом: – Вам ничего не нужно, мадам?

Катье невесело улыбнулась.

– Мне очень много нужно, Сесиль. Но тебе этого не добыть.

Она последовала за горничной в спальню и села у высокого узкого окна, распахнутого в теплый солнечный день.

– Ты замечала, Сесиль, что сотни твоих мелких забот теряют смысл, когда кто-то врывается в твою жизнь и переворачивает ее вверх дном. И тогда начинаешь вспоминать об этих простых сложностях с острой тоской.

– Да, мадам, наверное.

Катье улыбнулась, видя, как девушка возится с дюжиной платьев – каких только нет! Сесиль складывала их на кровати и тщательно расправляла.

Катье приподняла край одного – из ярко-красного шелка.

– Откуда они? – спросила она. Девушка подняла голову от работы.

– Их купила мадам Д'Ажене.

– Так они от моей сестры?

Камеристка молча кивнула. Катье отвернулась, все еще комкая в кулаке красный шелк.

– Убери их отсюда, – приказала она.

– Все, мадам? А что же вы будете носить?

– То, что привезла из Сен-Бенуа.

Камеристка недоверчиво уставилась на нее, но Катье не обратила на это внимания.

– И скажи, чтобы принесли ванну, – добавила она. Взгляд девушки из недоверчивого сделался потрясенным.

– Но вы ведь только вчера принимали... Мадам, подумайте о здоровье! Может, послать за придворным доктором? Он пропишет вам...

– Пожалуйста, Сесиль, делай, что тебе говорят.

– О-о-о, да, мадам, – проговорила девушка, комкая в руках ткань своего простого голубого платья. – Как прикажете.

Катье кивком отпустила ее.

Она бросила на пол красное платье, проклиная Лиз, а заодно судьбу за то, что наградила ее такой сестрой. Она налила немного розовой воды на платок и потерла руки и шею, чтобы немного охладить пылающую кожу. Если б не Петер... О, нет, нет, мой маленький, ты невинная жертва этого кошмара! Я не могу тобой рисковать.

Сильфида.

Бекет, что мне сделать, чтобы ты понял? Я никогда тебя не предам! Ты думаешь, я выбираю между тобой и Эль-Мюзиром? Нет, я выбираю между жизнью и смертью сына! Катье провела влажным платком вдоль выреза платья, вспомнив, что этот путь когда-то прочертили губы Бекета. Воспоминание было сильным, ярким и взбудоражило ее.

Кто-то постучал в дверь для прислуги, и двое лакеев бесшумно внесли узорчатую медную ванну. Она мокла в ней, пока горячая вода не остыла, потом завернулась в халат и поужинала куском пирога с куропаткой.

В предвечерней духоте она задремала, сидя на подлокотнике, рядом лежала открытая книга, из которой она не вычитала ни строчки, потому что перебирала в голове решения – одно немыслимее другого.

Все напрасно. Сердце уже сделало свой выбор, а судьба позаботилась о том, чтобы она не смогла ему последовать. Закапав слезами подушку, она уснула.

Выпроводив Катье за дверь, Лиз подхватила юбки и вбежала в спальню. Тихо. Только разносится по всей комнате ее учащенное дыхание. На туалетном столике фляга – раньше ее тут не было.

– Онцелус? Ты здесь? – прошептала она.

Черная тень выдвинулась из-за шторы и заскользила к ней. Он был окутан черными одеждами.

– Как я соскучилась! – Она протянула к нему руки. Он прикоснулся к ней подушечками пальцев и тут же прошел мимо, стал в дверном проеме меж спальней и гостиной.

– Она знает, – сказал он сам себе.

Лиз вихрем повернулась к нему, и ее радостная улыбка померкла.

– Катье? Что она знает?

– Больше, чем я ожидал. Он рассказал ей... обо мне.

– Кто? Твой полковник? Он здесь, Онцелус. В замке.

– Конечно, он здесь, радость моя. Я его хорошо вымуштровал. – Онцелус обеими руками уперся в косяки и через плечо поглядел на Лиз. Его длинные белые волосы шуршали о шелк. – Что она значит для него?

– Катье для Торна? – Лиз пожала плечами; на лоб набежала морщинка. Ей не хотелось говорить о сестре, да и вообще не разговорами хотелось заниматься. – Он с ней спал. Думаю, не раз.

– Она любит его?

– Вероятно. С нее станется.

– Что еще ты можешь о нем сказать? Лиз скрестила руки на груди.

– Глупая служанка мне доложила, что у Катье нервное расстройство. Я бросилась к ней. А там был он, целовал ее. Возможно, Торн тоже поспешил на помощь. Во всяком случае, у него был вид утешителя.

– Значит, мой эзир поспешил к ней. – Онцелус вышел из дверного проема и повернулся к Лиз; ноздри его раздувались. – В ней – его слабость. Я люблю слабости, моя рабыня. Может, взять ее силой и дождаться, когда он прибежит на крики? Наверняка не удержится.

– Нет! Я уже говорила: Катье не должна пострадать.

– Ты мне говорила? – процедил Онцелус, сверкая глазами. Потом опустил веки и пожал плечами. – Но это же простое насилие. Без всяких тонкостей.

– Нет!

– Ты все еще думаешь о других, радость моя. Я тобой недоволен.

Лиз отвернулась.

– Она моя сестра.

– Она – ничто, – бросил он. – Ты должна думать только обо мне. И не смеешь меня огорчать.

Он долго смотрел на нее; она нервным движением одернула юбку.

– Так вот, моя жемчужина, можешь сказать сестре, что цена за лекарство теперь иная. Мне не нужно ее золото. Теперь я хочу не золотого, но алого. Алого англичанина. Сели Катье нужно лекарство, пусть приведет ко мне своего полковника. Лекарство – за человека.

– Ты жесток, – прошептала Лиз. Он засмеялся.

– Жестокость – самое большое наслаждение мужчины. – Он тряхнул плечами, и халат соскользнул на пол. Потом подошел к ней, одетый в черные шелковые шаровары и шлепанцы.

Схватил ее за горло и приподнял вверх. Лиз пришлось балансировать на цыпочках, чтоб не задохнуться.

– Один раз я совокуплялся с женщиной, глядя, как человека забивают насмерть кнутом. А палач соразмерял удары с моими движениями в ее теле. Я испытывал ни с чем не сравнимое наслаждение и получал его не от женщины, на которую расходовал свои силы. Потом я велел закопать ее в одной могиле с тем запоротым. Восхитительная штука!

Он разжал пальцы на ее горле, и она, выдохнув, опустилась на пятки.

– Но твоя смерть не входит в мои планы, – заметил он и вытащил нож с коротким лезвием из-за пояса шаровар.

Лиз насторожилась: она никогда не знала, что придет ему в голову, и старалась держаться начеку.

– Как всегда, радость моя, на тебе слишком много надето. – Он начал перерезать ножом шнуровку ее корсажа. – Сбрось эти тряпки.

Она повиновалась, и корсаж из тяжелого атласа полетел на пол.

Ее груди выпирали из туго зашнурованного корсета. Он погладил ножом трепещущее тело, словно бы точил об него лезвие. Затем нож скользнул вверх, к пульсу шеи.

– Красный цвет так хорошо смотрится на бледной коже христиан. Очень возбуждающее зрелище.

Черные глаза полузакрыты, губы растянулись в улыбке при воспоминании о былых жестоких наслаждениях. Онцелус просунул нож между грудями и взрезал еще одну шнуровку. Груди вырвались на свободу, а он, скомкав корсет, отшвырнул его прочь.

– Теперь юбки, – приказал он, убирая нож на место. Она развязала тесемки и проворно выпрыгнула из юбок.

– Онцел...

Он засунул два пальца ей в рот; другой рукой схватил за горло.

– Шш-ш! – Он вытащил пальцы до первой фаланги. – У языка женщины есть более важные дела, чем говорить. Помнишь, чему я тебя учил? – Онцелус втолкнул пальцы обратно в рот. Погладил язык. Распаляя ее желание, то втягивал, то вытягивал пальцы. – Так, так, – приговаривал он, когда Лиз начала их посасывать. – Сильнее! – скомандовал он, убыстряя движения. Без предупреждения он выдернул пальцы и вытер их о ее грудь, оставив мокрый блестящий след. Прищемил скользкими пальцами ее набухший сосок. – На женщине должны быть надеты только чулки. А будь мы в Тимишоаре, я бы повесил тебе на шею золотую цепь, и ты сидела бы у моих ног, одетая, как сейчас... – его рука дернула за мягкие каштановые волосы меж ее бедер, – всегда готовая дать мне наслаждение. – Пальцы проскользнули ей внутрь, погладили влажную поверхность, потом снова очутились у нее во рту, – Крепче!

Она вздрогнула, но повиновалась.

– Вот так, так, я хорошо тебя обучил. – Он вытащил пальцы у нее изо рта и долго облизывал их. – На колени!

Она медленно опустилась на мраморный пол, остудив воспаленную кожу. Улыбнулась, голова ее откинулась назад, она закрыла глаза. Сжала в ладонях огромный фаллос, выпирающий сквозь туго натянутый шуршащий шелк. Распустила шнурок, стягивающий шаровары, и стащила их вниз. Он вцепился ей в волосы и уткнул ее лицо себе в пах.

– Так, так, – прошипел он, когда ее губы плотно сомкнулись вокруг его плоти. Покачиваясь, просунул фаллос еще глубже. – Хорошо, умница. Ты способная ученица. – Дыхание со свистом вырывалось у него из глотки. – Ах, как хорошо! Твой муж догадывался, что ты сидишь у меня под столом, когда заходил ко мне в лабораторию?.. Так, так! Он очень болтлив, твой муж... Ах, еще, еще!.. Мне было приятно наблюдать, как движутся его губы, как сверкает между ними язык... А его женушка тем временем сидела на коленях под моим столом и ее язык вызывал у меня еще большее наслаждение. В ту ночь оно было особенно долгим. Так, так, сильнее. – Он схватил ее за волосы, удерживая голову в неподвижности и ввинчиваясь ей в рот. – Я оставлю тебя... еще лучше... обученной... чем когда... Айа-а-а! – взвизгнул он, содрогаясь всем телом, и поток турецких слов хлынул в полутемное пространство спальни.

Постояв немного, Онцелус за волосы приподнял Лиз с пола, сдавил ее нижнюю челюсть и хищно поцеловал.

Лиз пыталась вырваться, но он держал ее крепко, прижимая к себе, пока не затихли отголоски его оргазма. Она попятилась, упала на высокое ложе.

– Что значит «оставлю»? – выдохнула она, утирая губы тыльной стороной ладони.

Он перешагнул через шаровары, скинул шлепанцы и подошел к Лиз во всей своей наготе. Одной рукой схватил за горло и опрокинул на спину.

– Что сказал, то и значит.

Он просунул два пальца ей между ног и начал двигать рукой.

– Нет, нет! – крикнула она, отползая.

Его пальцы теребили маленький набухший кусочек плоти, и Лиз почувствовала, как все тело охватывает знакомая дрожь возбуждения.

– Нет, – шепотом повторила она, зная, что бессмысленно отрицать желание, сжигающее ее там, где копошится его рука.

– Не нет, а да. Вот по каким радостям ты томишься под своей бледной европейской кожей. – Он снова с силой вонзил в нее пальцы, и Лиз дернулась в ответ.

– Ах! – Она вздохнула, зажмурилась и начала елозить бедрами в такт его продвигающимся все глубже пальцам.

– Ты жаждешь сладкой измены своего тела. Жаждешь последних моментов совокупления с бросающим тебя любовником. – Пальцы безжалостно терзали ее нутро.

– Да, да! – заверещала она, хватая его руку и удерживая ее внутри себя, а сама лихорадочно извивалась на ней. – А-а-а-ах! – Спазмы волнами охватили ее тело.

Он вытащил пальцы. Лиз перекатилась на бок; слезы капали на простыни, когда она содрогалась в остаточном пароксизме страсти.

Онцелус подошел к окну, повернулся к ней спиной.

– А теперь пришло время другой прирученной собаке вернуться ко мне. Скоро, эзир, ты уже не будешь полковником. Я знаю твою слабость. И храню твои цепи.

Глава XVI

– Полковник, – Гарри Флад поморщился, глядя на осунувшееся лицо хозяина, – пора б и отдохнуть чуток. Будет вам скакать да не спать по ночам. Почитай, с зимы в постелях-то не спали. Когда еще случай такой подвернется. Вона, постеля-то у Его Высочества какая мягкая – ложись, не хочу. А уж мы сыщем для вас энтого хахаля Д'Ажене.

Бекет целый день раздумывал, как поумнее расставить ловушку для турка, и позаботился о том, чтобы комнаты Лиз и Катье охранялись. Надо бы обыскать апартаменты Лиз, хотя едва ли это что-нибудь даст. Дьявол хитер и никогда не оказывается там, где его ждут. Но в глубине души Бекету ничего так не хотелось, как немного поспать. К тому же для встречи с Эль-Мюзиром сила нужна.

После полудня осведомители доложили ему о разговоре Катье с сестрой. Он с трудом удержался от того, чтоб не ворваться к Д'Ажене и не вытрясти из нее сведения об Эль-Мюзире. Если надо, он отдерет обшивку стен, поднимет мраморные плиты пола и найдет его.

Бекета задевало, что Катье все еще защищает дьявола. Теперь он знал причину и все же...

– Есть новости? – обратился он к Фладу. Денщик страдальчески вздохнул.

– Да какие новости, полковник? Вдова сидит – не ворохнется. Поди-ка, соснула маленько, пока вы тут об ей хлопочете.

– О противниках не хлопочут.

– Об ком? Это кто ж таки – противники? Кто кажный день в ванне моется?

– Нет, Гарри. Противник – это враг.

– Ну уж, враг! Не, она женщина хорошая. Вона, какого парня воспитала. Смышленый, ласковый и не трус.

– Ладно! – Бекет раздраженно рубанул воздух ладонью. – Что сестра?

Гарри понимающе прищурился, но решил отвечать только на вопросы, а свои соображения держать при себе.

– Энта сучка тоже носу не кажет. Забилася под одеяло и лежит.

– Проклятье! – Бекет ударил кулаком по спинке кровати, и ложе заходило ходуном. – Надо выманить ее оттуда, Гарри. Я слишком близко подкрался к дьяволу. Что, если я найду его там, а любовница кликнет стражников Клода?

Денщик покачал головой.

– Да как ее выманишь? Ставлю в заклад последние штаны – она спит ровно убитая. – Он подошел к кровати, откинул одеяло. – Давайте-ка, полковник, и вы ложитеся. Ежели высунется, так уж я вас подыму. – Он взбил подушку.

Бекет выхватил ее из рук Гарри. Рухнул на стул (ножны клацнули о позолоченную ножку) и подложил подушку себе под спину. Потом придвинул еще один стул, взгромоздил ноги в ботфортах на сиденье и устроился поудобнее.

Сон мгновенно овладел усталым телом, как он ни отгонял его. Где-то в уголке мозга мелькнуло золотое видение.

– Ванны, говоришь, принимает? Гарри закусил губу, чтоб не улыбнуться.

– Ка-ажный Божий день, полковник. Не сумлевайтесь, ваша фламандска вдовушка чиста как голубь.

Руки бессильно повисли, а веки сомкнулись.

– Она не мо... – Он не договорил, погрузившись в сон.

– Какой разговор, полковник, – шептал Гарри, наклоняясь над хозяином и заботливо укрывая его мундиром. – Знамо дело, не ваша! А то б вам спонадобилось платить энтим верзилам, чтоб у ейной двери торчали неотлучно.

И чтоб докладали по два раза на дню. – Он снова затряс головой. – Знамо дело, не ваша. – И тихонько вышел в боковую дверь.

Бекету снилось, что он снова в темнице, один. Где же остальные, безымянные, проклятые, с кем делит он этот ад? Под дверь осторожно пробивается солнечный луч. Должно быть, это в самом начале его плена; год спустя Эль-Мюзир велел перекрыть доступ свету. Дверь отворилась.

Он невольно прикрыл глаза ладонью, но солнце все равно слепило, заливая тесное пространство узилища.

– Ты ранен, – послышался нежный женский голос. Он опустил руку и увидел перед собой золотоволосую обнаженную красавицу, обернутую прозрачной вуалью.

– Нет! – крикнул он, лихорадочно ворочаясь во сне. – Только не ты, Катье! Не здесь! – Его Катье в лапах Эль-Мюзира!

Она неслышно подошла к нему. Дверь за ней затворилась, но солнечное сияние не потухло.

– Я пришла исцелить тебя.

Она осушила взмокший лоб, обласкала мягкими заботливыми руками все его израненное, исхлестанное тело. Он задрожал от жажды, от желания. Дремавшие чувства расцветали, пробуждались к жизни.

Он потянулся обнять ее, но она ускользала, таяла в небытии, горестно качая головой.

– Я на все готова ради сына. На все.

Она исчезла, и только ее слова да тонкий аромат волос еще витали во мраке темницы.

– Сильфида! – звал он. – Сильфида! Подумай, что ты делаешь!

В ответ прозвучал гортанный мужской смех.

Бекет вырвался из сна, схватился за шпагу, вскочил на моги. Подушка скатилась со стула, рассеченная надвое. Бслый нежный пух посыпался на ковер.

– Скоро ты забудешь, как смеяться, Эль-Мюзир! Забудешь, как жить. – Бекет раскачивал головой, вытряхивая из нее черный ненавистный смех. – Скоро все это кончится... Гарри! Гарри!

Стояла глубокая ночь. Догорали свечи. Бекет подошел к окну, чтобы дыханием летней ночи остудить покрытое испариной тело и развеять дурные предчувствия от услышанных во сне слов Катье.

Почему она раньше не сказала о сыне? Еще в дороге, когда было время... А теперь? Что изменилось? Ничего. Решение, принятое утром, после бешеной скачки, казалось бессмысленным. Зря он погнал Найала собирать слухи про дедушку Клода. Какой дедушка?.. Какой монастырь? Надо смотреть правде в глаза: он не в силах помочь Катье.

Белая пушинка прилипла к бриджам, он попытался смахнуть ее, но она осталась на пальцах.

– Ты дала мне надежду, Катье. Окружила своей заботой, своей нежностью... – Он скатал пушинку в крохотный шарик и стал наблюдать, как она медленно расправляет волоски на его ладони. А мне нечем тебе отплатить, раз ты связалась с дьяволом. Расскажи все Клоду. Это единственная надежда для тебя и твоего сына. – Мягкая пушинка напомнила ему робкие прикосновения Катье, и он решительно смахнул ее. – Эль-Мюзир умрет, слышишь, Катье? Я поклялся, значит, так тому и быть. – Бекет с грохотом распахнул боковую дверь и рявкнул: – Гарри!

– Слышу, полковник, слышу. – Гарри поспешно спускался к нему по черной лестнице. – У меня кости старые, а не уши.

Денщик вошел в комнату, и Бекет захлопнул за ним дверь. Гарри усмехнулся, увидев раздрызганную подушку на полу.

– Видать, знатно поспали. Его Высочество об вас справлялся, а я говорю, пошел, мол, на прогулку. – Бекет возмущенно глянул на него, но денщик продолжал ухмыляться. – А он мне и говорит, Высочество-то: «На прогулку? Что-то не припомню, чтоб кого-нибудь из моих служанок так звали».

– Докладывай.

Гарри со вздохом пожал плечами.

– Все спят, полковник. И вдова, и сучка. – Заткнув два пальца за пояс, он обозревал пуховый пейзаж на полу. – Вдова скушала кусочек пирога с куропаткой и запила полстаканом мадеры, после почитала маленько у окна да и легла. Сучка умяла весь пирог, миску салату и цельную бутылку мадеры уговорила. А заместо книжки вторую бутыль с собой в постелю взяла – поди-ка теперь, добудися.

Бекет не отрываясь глядел в незажженный камин.

– А мальчик? – оглянулся он на Гарри. Флад расплылся в улыбке.

– Спит что твой ангел. – Он опустил глаза и смущенно пошаркал ногами. – Я к нему перед сном заглядывал. Думаю, скучно небось мальцу-то одному. Видали б вы, как он обрадовался! Ровно сам генерал-капитан к ему пожаловал. Ну, подпустил байку-другую – он и заснул.

– Надеюсь, не хвастался своими подвигами при Рамиле? У него же отец там погиб.

– Что вы, полковник, Боже упаси! Я ему рассказал, как ты на чертяке своем цельную конницу смели. Французишкам, поди, Судный день привиделся.

– Кончай с этим, Гарри. Матери вряд ли понравится, что ты на сон грядущий потчуешь ребенка солдатскими россказнями.

– Ага, понял, полковник. – Денщик с неохотой кивнул и повернулся идти.

– Гарри!

– Да, ваша милость?

– Если что-нибудь случится... Ну, если мальчику будет грозить опасность... – Бекет снова отворотил лицо от слуги. – Знаешь, от матерей всего можно ожидать... Короче, мадам де Сен-Бенуа может помешать нашему плану. – Он ударил кулаком по каминной доске. – Так вот, в случае чего ты вывезешь отсюда и ребенка, и мать в безопасное место, слышишь? Куда-нибудь подальше, хоть к самому генерал-капитану.

– Христос с вами, полковник, да как я их вывезу? – У денщика глаза полезли на лоб. – Шутка сказать – Его Высочества племянник! Да вам тогда и генерал-капитан не порука!

– Ты понял мой приказ, Флад? Делай что хочешь, но Петер де Сен-Бенуа и его мать должны быть в безопасности.

– Понял, как не понять, – пробормотал Гарри и зашаркал к двери. – Токмо помяните мое слово, маркграф вам голову снесет.

– На здоровье, – вымолвил Бекет, оставшись один в комнате. – Когда он меня найдет, сносить будет уже нечего.

Катье проснулась в полнейшем смятении. Чтобы набраться уверенности, решила повидать сына, наскоро выпила утренний шоколад и с трудом выстояла, пока Сесиль затягивала ей корсет.

Вырвавшись наконец из рук Сесиль, она чуть ли не бегом бросилась в комнату Петера. По обе стороны его двери стояли два дюжих молодца. Она онемела от удивления.

Лакеи не хотели ее пропускать. На шум выглянул гувернер Петера.

– Что здесь? – спросил он с недовольным видом. – Ах, это вы, мадам?

– Кто эти люди? – спросила Катье. Тот пожал плечами.

– Не знаю – появились и все. Я никогда не задаю вопросов Его Высочеству. Мсье Пьер занимается верховой ездой.

– А-а. Я хочу повидать Грету.

– Старую служанку? – презрительно бросил гувернер, указывая на дверь для прислуги в глубине комнаты. – Она гам.

Катье проскользнула мимо него, чуть замедлила шаг, чтобы оглядеть комнату Петера. На кровати разложен маленький сюртучок небесно-голубого бархата – должно быть, сын его наденет после занятий. Она улыбнулась дрожащими губами, захотелось подойти, погладить его, как она всегда делала по утрам, прежде чем Петер проснется.

Огромный замок, гувернер, занятия верховой ездой – она так добивалась всего этого для сына, однако... Теперь она тоскует по тому, чтоб он в любую минуту мог подбежать и показать ей какую-нибудь драгоценную находку или вонзить зубки в свежеиспеченную булку, намазанную пареньем. А больше всего тосковала по тому, чтобы просто быть рядом с ним. Мальчики знатного рода не имеют времени на матерей.

Она отправилась к Грете. Старая служанка шепотом заверила ее, что с мальчиком все в порядке, что он без звука принимает по утрам лекарство. Катье в порыве облегчения обняла ее и пошла обратно. По дороге подняла с полу серебряный гребешок. Между зубьями застряло несколько золотых волосков. Сокровище мое!

Со слезами на глазах она вернулась в свои комнаты и за несколько часов почти убедила себя в том, что запутанный узел их судеб можно распутать. Ей передали приказ Его Высочества явиться после обеда к карточному столу. Катье обреченно вздохнула. Она ненавидела пикет.

Появилась Сесиль – с новым платьем и бельем под него. Катье без звука выдержала очередную пытку затягивания корсета и облачение в наряд из зеленого шелка. С севера ветер гнал грозовые облака. В душном, набухшем влагой воздухе ощущение шелка на коже казалось неприятно липким. Золотистые кружева кололи грудь.

– А это откуда? – спросила она камеристку (платье совсем ей не понравилось).

Сесиль растерялась.

– Как откуда? От Его Высочества, мадам.

Она нахмурилась, изучая себя в зеркале. Хотелось видеть прежнюю Катье, которая могла заткнуть непослушные пряди под простой полотняный чепчик, без этих оборок, торчащих над головой наподобие солнечных лучей, без лент, болтающихся на спине. Ту Катье, чья нижняя юбка всегда была спрятана под платье, а не выглядывала пеной кружев из-под присборенного подола.

Ту Катье, чье сердце принадлежало ей самой. Она досадливо отмахнулась от своего отражения.

Вслед за коротким стуком в дверь ворвалась Лиз. Катье изумленно уставилась на нее: глаза какие-то тусклые, обведенные темными кругами.

– Боже мой, Лиз! Ты не больна?

Она положила руку на локоть сестры, и та с неожиданной нежностью погладила ее. Но движения Лиз тут же вновь сделались резкими, судорожными. Она с беспокойством огляделась.

– Нет, сестренка. Здесь ужасная духота. Открой окно! – приказала она Сесиль. Потом отступила на шаг и – руки в боки – уставилась на Катье. – Наконец-то Клод позаботился тебя одеть. Видно, ему доложили, что ты ходишь в лохмотьях. – Лиз хихикнула. – Ну, и слава Богу, а то эта старая ведьма, dame d'atour[5], вконец обленилась.

Катье повернулась к Сесиль, волоча за собой шелковый шлейф.

– Пожалуйста, передай этой даме на будущее... – Она запнулась на последнем слове, чувствуя, что ей трудно дышать, и вовсе не из-за корсета. На будущее!

– Да, мадам?

– Что я... я люблю одеваться попроще, – неуверенно закончила она.

Потом вдруг засуетилась, начала собирать гребни, поправлять кружевной полог кровати, наводить порядок на туалетном столике. Ей было страшно взглянуть на сестру, стоящую рядом в роскошном шелковом платье. Отчего у нее в глазах такая тревога? Может, Онцелус отказался делать лекарство?

– Что с тобой, Лиз?

Сестра покосилась на камеристку.

– Оставь нас!

Сесиль присела и поспешно удалилась. Катье перевела дух.

– Лиз... – начала она.

Лиз взяла с ночного столика маленькую фигурку.

– Что это? Вроде, шахматный король.

Катье отобрала у сестры Карла Великого и поставила обратно.

– Лиз, когда же Эль-Мю... Онцелус даст мне лекарство для Петера?

Лиз окинула недовольным взглядом младшую сестру.

– Ты уже второй раз оговариваешься. Что за глупые шутки? Это твой англичанин тебя подучил?

Катье не дала втянуть себя в перепалку.

– Он здесь, Лиз? Готово у него лекарство? Сестра молчала, и в душе Катье шевельнулся страх.

– Умоляю тебя, Лиз! Ты же знаешь, как необходимо Петеру лекарство!

Лиз пожала плечами. Ее глаза лихорадочно бегали по стенам, по кровати, по ковру, не задерживаясь на сестре.

– Онцелус... хочет встретиться с тобой, – наконец едва слышно проронила она.

– Слава тебе Господи! – выдохнула Катье и порывисто обняла сестру. – О, спасибо Лиз! Как я измучилась от неизвестности!

Лиз устало прикрыла глаза.

– Я должна идти.

– Нет, подожди! – Катье схватила ее за руку. – Онцелус... Где я с ним встречусь? Когда?.. Часы!.. Надо их достать из...

Лиз выдернула руку.

– Я извещу тебя.

Щеки у Катье пылали. Она приложила к ним ладони.

– Лиз, часы... Ты знаешь, они сломаны. Когда французы обыскивали замок....

– Да какая разница?! – истерично взвизгнула Лиз. – Не все ли равно, какова цена? – И быстро пошла к двери.

Катье бросилась за ней.

– Лиз! Ради Бога, я...

Но та уже распахнула дверь, вышла и захлопнула ее перед носом сестры.

Катье прислонилась к двери и вздохнула. Наконец-то! Этого она ждала, на это надеялась, за это боролась... Бекет?

Нельзя связываться с Эль-Мюзиром!звенел у нее в ушах гневный голос. Он уничтожит и тебя, и твоего сына.

Она зажала рот ладонью. Боже милостивый! Еще минуту назад расставание с ним не казалось таким неотвратимым. Он возненавидит ее, будет презирать за слабость.

Что ж, значит, так тому и быть.

– Прости, Бекет. У меня нет другого выхода.

– Мадам! – Сесиль постучала в дверь для прислуги, приоткрыла ее и вошла. – Мадам, Его Высочество просил передать, что вас ждут в зеленой гостиной. Вы будете играть в пикет с герцогиней де Шамборе.

Катье выпрямилась.

– Спасибо. Я сейчас. Сесиль исчезла.

Часы... то, что от них осталось... все еще в сундуке, в комнате Петера. Надо забрать их оттуда и быть готовой к встрече с Эль-Мюзиром. Катье взглянула в окно. До вечера далеко, но тучи совсем затянули небо, кажется, что уже сумерки. Не стоит без надобности сердить Клода, лучше она сходит за часами потом, ближе к ночи. И Катье направилась в зеленую гостиную.

Музыка, доносившаяся сверху, и приглушенные смешки, сопровождающие ее появление, нагнетали тревогу. Стараясь не замечать их, она прошла меж игорных столиков.

Душно. Все свечи зажжены, их пламя отражается в окнах замка загадочным сиянием.

Клод походя кивнул ей.

Лакей подвел ее к столику герцогини де Шамборе. По левую руку от старухи восседал чопорный вельможа по имени Жорж. Посредине столика лежала колода карт. Катье поклонилась и села.

– Сдавайте, милочка, – распорядилась герцогиня. Игра началась.

– Вон он! – Герцогиня махнула веером карт на кого-то позади Катье. – Не правда ли, милочка, это ваш англичанин?

Карты дрогнули в ее руке. Она невольно оглянулась на мужчину, стоящего под изображением трех граций. Он оживленно болтал с дамой, удивительно напоминающей одну из нагих красавиц.

Человек поклонился герцогине и Катье, взмахнув локонами длинного темного парика. На лице его спутницы мелькнуло раздражение. Катье снова уставилась в карты.

– Во-первых, он не мой, тетя Амелия. А во-вторых, это не он.

Франт пожал плечами, когда Катье не ответила на его поклон. А герцогиня, рассмеявшись, вернулась к игре.

У Катье кружилась голова. Духота в комнате все больше действовала на нервы.

И вдруг над ней наклонился Бекет, вырвал карты и перевернул их на столе.

– Боюсь, герцогиня, продолжать игру нет смысла. Старуха нахмурилась, открыла рот, чтобы ответить, но, видимо, передумала и ткнула Жоржа палкой в колено.

– Вдова Филиппа уходит. Играйте вместо нее.

– Но вы же видели карты! – запротестовал тот.

– Да, потому и велю вам продолжать.

Бекет за локоть вытащил Катье из-за стола. Он был одет в темно-вишневый бархат, расшитый золотом. Ей все еще было странно видеть Бекета в одежде придворного. Она привыкла к алому мундиру.

– Лорд Торн... – начала она.

– Прошу вас, мадам. – Он подвел ее к трем грациям. Дамы и кавалеры кланялись им, отвлекаясь от игры.

– Что ты задумал? – прошептала Катье. – Один раз ты меня уже скомпрометировал, когда ушел с бала сразу за мной.

Он молча смотрел на нее. В этом уголке гостиной они были одни, гомон голосов доносился словно бы издалека. А грации на полотне смеялись над ней и все быстрее кружились в танце.

– Что сказала сестра?

Катье быстро подняла на него глаза. Неужели ему известно, что Эль-Мюзир здесь и хочет ее видеть? Откуда он мог узнать так скоро?

– Эти грации очень красивы, – выдавила она из себя.

– Не в моем вкусе.

– Отчего? Какая дивная кожа – точно из слоновой кости...

– Я предпочитаю алебастровую, – пробормотал он. – В лунном свете.

Она вспыхнула и опустила глаза. Почему, даже когда он не дотрагивается до нее, она чувствует тепло его рук?

– В комнате твоей сестры... – он оглянулся вокруг, – следы недавнего визита.

– Приятная м-музыка, верно?

– Мне доводилось слышать звуки в тысячу раз приятнее.

Он умеет ласкать не только руками, но и голосом. Румянец на ее щеках вспыхнул еще ярче.

Бекет приподнял пальцем ее подбородок, но туг же отвел руку.

– Я жду ответа.

Мимолетное прикосновение жгло кожу. Катье вся сжалась.

– Я не знаю, где он. Лиз не сказала...

– Думаю, что сказала. – В его тоне звучало недоверие. – Это ты не хочешь мне говорить.

– Бекет... – Ее вмиг овеяло холодом, и она устремила взгляд к окну, думая, что за ним уже разыгрался ураган. Но ураган был здесь, под боком.

– Как хочешь, – отрезал он. – Я все равно тебе не позволю.

Она облизнула губы, не отрывая взгляда от окна.

– Бекет, скажи, что ты испытываешь после битвы? – спросила она шепотом. – Глядя на свое отражение, ты видишь перед собой другого человека, не того, каким был утром? Оплакиваешь потери или радуешься тому, что остался жить? – Она медленно подняла на него глаза. – А все последующие дни или недели не кажутся тебе бледными, бесцветными? Скучные сны наяву, озаренные тусклым сиянием свечей, наполненные фальшивым смехом и чужими лицами, а настоящая жизнь осталась на поле битвы, и воспоминания – это все, что есть в тебе живого.

– Я могу задать тот же вопрос Бекет посмотрел на нее пристальным, жестким взглядом. – О чем тебе говорит твое собственное отражение? И какие потери ты оплакиваешь – прошлые или будущие? – Он поклонился, перед тем как уйти. – Что до воспоминаний – это тебе предстоит выяснить самой. И очень скоро.

Глава XVII

Катье сидела перед незажженным камином, сжимая в кулаке Карла Великого. Зеленый лиф ее шелкового платья был весь закапан слезами, которых она не вытирала.

Наконец она поставила на место шахматного короля. Ветер стучал в темные окна. Пора. Дольше оттягивать нельзя. Она встала, неловкими пальцами отвязала от платья шлейф, бросила его на спинку стула. Потом сорвала с головы оборчатый чепчик.

Бесшумно ступая по мраморному полу, она проникла в старое крыло и добралась до покоев Петера. В замке царили тьма и безмолвие, лишь изредка одинокая свеча разгоняла мрак.

Часть замка, где находились детские, резко отличалась от парадной: голые каменные стены, ни позолоченных херувимов, ни дорогих гобеленов с обнаженными нимфами, подвал ее замка в Сен-Бенуа и то уютнее!

Да, не много же значат для Клода дети. Недозрелые плоды – не более. Так пусть хранятся в подвале до поры до времени.

Она свернула за угол и чуть замедлила шаг. В канделябре ярко горят семь свечей, и двое лакеев изрядного роста – те самые, которых она видела утром, – стоят у дверей, безмолвные и грозные в своих мешковатых ливреях. Отчего Клод вздумал охранять Петера?

Она бесстрашно подошла к ним, внушив себе, что они не посмеют не впустить мать к сыну.

– Прошу прощения, мадам, – один из них, огромной лапищей преградив ей путь. – Ребенок спит.

– Надеюсь, в такой-то час, – спокойно отозвалась она, пряча вспотевшие руки в складках юбки. – Он... мой сын. Я хочу убедиться, что с ним все в порядке после утренних занятий верховой ездой. Лакеи переглянулись.

– Вы... его мать? Катье вздохнула.

– Ну, если он мой сын, значит, я – его мать. Позвольте мне пройти.

Они вновь обменялись взглядами, а она добавила дерзким шепотом:

– Может быть, перечислить всю нашу родню до седьмого колена?

– Нет, мадам.

Второй отпер ей дверь и отошел в сторону. Потом каким-то удивительно добрым жестом приложил палец к губам.

С бьющимся сердцем она вошла в комнату и устремила взгляд на спящего сына. Возле кровати горела свеча. Катье долго и неподвижно стояла у постели, глядя, как ровно вздымается маленькая грудь, как дышат разметавшиеся по подушке золотые кудри. Мой ангелочек!

Ей вспомнились слова Клода: Не терплю изъянов! Она пошатнулась и ухватилась за спинку кровати, снова и снова твердя себе, что маркграф никогда не узнает про «изъян» своего племянника.

Она порылась в большом шкафу с одеждой Петера, потом в старом высоком комоде, пока не нашла потертый мешок коричневого бархата. Звяканье драгоценного металла наполнило комнату; мысленно Катье вновь прокляла Рулона и его людей за разгром, учиненный в Сен-Бенуа.

Из-за двери донесся приглушенный гул голосов. Знакомые интонации заставили ее насторожиться. Бекет. Она затаила дыхание.

– И давно она здесь? – спросил полковник.

Катье прижала к себе тяжелый мешок и вылетела в дверь для прислуги. Ее встретил легкий храп: в темной клетушке спала Грета.

Она улыбнулась старой верной служанке и проскользнула мимо нее на черную лестницу.

Темнота обступила ее со всех сторон. Пахло прогорклым маслом и сыростью. Держась за шероховатую стену, Катье ощупью спустилась вниз. Вскоре глаза привыкли к темноте, чуть подсвеченной масляного лампадой на покосившейся деревянной полке, – не горит, а чадит!

Она немного помедлила на небольшой площадке и выглянула в главный коридор. Покрепче прижала к себе мешок и, услышав новое звяканье, едва не выронила свою ношу. Но тут сердце подпрыгнуло в груди от какого-то постороннего звука.

Катье круто обернулась; глаза лихорадочно ощупывали тьму лестницы. Нет, вроде пусто. Она спустилась еще на один пролет. Хоть глаз выколи! Ей стало страшно, она попятилась...

И наткнулась на стену, которой еще минуту назад не было.

Еле удержалась, чтобы не закричать. Чьи-то руки схватили ее за плечи и развернули к себе.

Бекет навис над нею; из-за спины его струился свет. Стоит в привычной позе, готовый к бою, волосы не подобраны, камзол и алый мундир расстегнуты – солдат, поднятый со сна по тревоге!

– Я предупреждал вас, мадам, – холодно и раздельно произнес он.

– Это часы! – воскликнула она. – Бекет, я только заплачу ему за лекарство и больше ничего!

– А ты подумала, какую плату он потребует после часов? – Бекет забрал у нее тяжелый мешок и прицепил к поясу, словно кошель. – Ничего ты ему не заплатишь! – Он схватил ее за руку и притянул к себе. Глаза цвета грозового неба пронзали ее насквозь. – Ни сейчас, ни потом.

Он потащил ее за собой в черный лестничный колодец.

– Бекет, я должна! – Шелковая юбка шуршала по неровному полу. – Пусти меня! Все равно ты ничего этим не добьешься, проклятый англичанин!

– Вот именно, проклятый! – прорычал он. – Но ты пойдешь со мной!

Он – быстро, решительно, она – упираясь спустились до самого низа крутой лестницы. Бекет внезапно остановился перед запертой дверью, и Катье налетела на его спину, показавшуюся ей тверже стали.

Послышался скрежет ржавого железа – он отодвинул засов и пинком растворил дверь. Порывистый ветер люто набросился на них.

Дверь вела в один из садов замка. Вечером здесь, видно, был пикник, и зажгли много факелов. Большую часть из них задуло, но некоторые все еще горели; их пламя раскачивалось на ветру. Бекет потянул ее за собой.

– Бекет! Отпусти! – кричала Катье. – Куда ты меня тащишь? – Юбки путались в ногах.

– Прочь из замка, – ответил он, перекрывая своим глубоким голосом шум ветра. – Прочь от дьявола.

Он увлекал ее в глубь сада. Впереди Катье расслышала надрывные крики. Бекет втолкнул ее в тенистую тисовую аллею.

Мимо них, вся оборванная, в слезах пробежала Сесиль. В волосах у нее запутались листья и тонкие веточки; она судорожно рыдала. Катье ринулась было за ней, но пальцы Бекета ухватили ее за пояс.

Она чуть не опрокинулась на спину, это и удержало ее от столкновения с Клодом. Он вышагивал за служанкой с видом самодовольного кота.

Катье съежилась, но маркграф заметил ее, остановился и оглядел всю, с головы до ног – взлохмаченные волосы, измятое платье. Пальцы Бекета жгли ей поясницу, но его самого не видно было за кустами.

– О, дорогая, вы определенно делаете успехи, – проронил Клод. – Сюда явились с почти незапятнанной репутацией, и вот вам пожалуйста – свидание в саду! – Он потрогал ее плечо, шею. – Гм. Видимо, я вас недооценил.

Жаль, вы не в моем вкусе, впрочем, я бы мог пойти с собой на компромисс.

Катье услышала негромкий свист в воздухе и догадалась, что Бекет выхватил из-за пояса кинжал.

Глаза Клода сузились, он с интересом уставился на нее.

– Неужели ваш любовник убил бы меня, вздумай я оказать вам свою милость? Неужели он готов пойти на такой риск?

Катье молчала, понимая, что Бекет способен убить кого угодно.

Клод кивнул, коснулся пальцем уголка ее глаза и опустил руку.

– Да, видимо, он готов на это. – Деверь насмешливо улыбнулся ей. – Но, дорогая моя, как бы ни были соблазнительны ваши формы, едва ли за них стоит отдать жизнь. Пожалуй, тут я на компромисс не пойду.

Уже сделав несколько шагов, он вдруг остановился и резко обернулся к ней.

– Надо наказать гувернеру, чтоб был построже с вашим сыном, коль скоро его мать так безнравственна. Но по крайней мере у вас нет того голодного взгляда, какой бывает у женщин, не имеющих любовника. – Сыто ухмыляясь, он продолжил путь и вскоре скрылся за тисовой аллеей.

Бекет дернул ее к себе, и она повалилась назад. Он успел подхватить ее на руки. Кинжала она так и не увидела.

– Мы теряем время. – Он направился к южным воротам. Мешок с часами позвякивал у пояса, напоминая звон шпор.

– Отпусти же меня, черт бы тебя побрал! – Катье стала молотить его по плечу.

Ее же телом он придавил к себе эти непокорные руки и тихо подзадорил:

– Ну что же вы? Бейтесь, владелица замка! Катье притихла.

Ахерон стоял под самой стеной. Бекет посадил ее на коня и легко вскочил сзади. Прикосновение руки к талии воспринималось уже как что-то уютное, домашнее. Тем не менее она попыталась спрыгнуть, но безуспешно. Бедра сжались, отдавая приказ коню, и Ахерон рванулся вперед.

– Будь ты проклят! Будь ты проклят, Бекет! Отчего ты не даешь мне спасти сына?

– Тебя ввели в заблуждение.

– Ах, так? А то, что ты чуть не убил маркграфа Геспер-Обского, – это тоже мое заблуждение?

– Нет. Это нет.

Слова, подхваченные ветром, едва коснулись ее уха. Первые жгучие капли дождя упали на платье. Впереди грозной тенью на фоне угрюмого неба высилось заброшенное аббатство.

Ахерон слетел по склону холма и в мгновение ока очутился под навесом коновязи. Дождь усиливался.

Бекет спешился, снял ее с коня.

– Беги туда! – приказал он, кивнув на ближайшую дверь.

Она замешкалась, не желая ему повиноваться. Он отстегнул седло, повесил его на перекладину и надвинулся на Катье.

Она отступила. Затем повернулась и вбежала внутрь. Он последовал за ней.

– Найал сегодня ночует на другом конце города, – сказал он, зажигая фонарь.

Тусклый свет озарил старые стены и одеяло, брошенное на охапку соломы.

Летняя ночь была ненастной, но не холодной; их обволакивал шум ливня.

– Я только хочу спасти сына, – повторила Катье. – Но все так запуталось.

Он вытащил из-за пояса кинжал. У Катье перехватило дыхание. Свет фонаря облизывал острие и подсвечивал мрачную усмешку в темно-синих глазах.

– Любой узел можно разрубить. – Он поднес кинжал к мешку с часами и, перерезав веревку, швырнул мешок стену.

Грохот заглушил все остальные звуки. Кусочки золота и эмали рассыпались по каменному полу, как пшеничные зерна.

– Где ты должна с ним встретиться?

Она встала на колени и принялась собирать осколки. Бекет схватил ее за руку.

– Говори, где он!

Она взглянула на кинжал в его руке, потом прямо ему в глаза.

– Вы угрожаете мне, полковник Торн?

Он бросил кинжал, и тот зазвенел у его ног. Сомкнув пальцы вокруг ее предплечий, он приподнял Катье над грязным полом.

– Нечего ползать ради этой собаки! – Крепко обнимая, он поставил ее на пол. – Как ты можешь молчать? Неужели не чувствуешь, как зло клубится вокруг тебя?.. Он где-то там... прячется. В замке много темных углов. – Он выпустил ее. Подошел к узкому оконцу и, подтянувшись, коснулся руками верхней рамы. – Но тьма преисподней – единственное подходящее место для Эль-Мюзира.

Катье не шелохнулась.

– У тебя свой долг, у меня свой. Ты видел сегодня Клода? Понял, что он за человек? Лекарство поможет мне по крайней мере выиграть время.

Молния сверкнула над долиной, резко обрисовав профиль Бекета. Через секунду грянул гром.

– Ты все еще веришь, что в руках дьявола твой сын будет в безопасности? – Бекет вздохнул так глубоко, будто хотел вобрать в себя всю силу урагана. Еще крепче вцепился в раму, и на пол посыпались обломки штукатурки. – Ну почему, почему ты не хочешь понять?

– Что понять? – с горечью откликнулась она. – Что мой сын обречен стать жертвой вашей войны, как его отец?

Он опустил руки и повернулся к ней лицом.

– Чего ты от меня хочешь? Чтобы я пожертвовала своим сыном ради короля? Ради королевы, императора? Ради жизни одного солдата? Или тысячи?.. – Она не сводила с него глаз. – Или ради тебя?

Бекет, отвернувшись, выругался.

– Я хочу, чтоб ты спасла своего сына... – Он запустил пальцы в волосы. – Господи Иисусе, женщина, то, что ты делаешь, это же безумие!

– Безумие? А как бы ты поступил на моем месте?.. Довольно, Бекет. Я сделала свой выбор. Я хочу, чтобы сын был счастлив, и больше мне ничего не надо.

– Вот, смотри! – Он сорвал с себя мундир, камзол и рубашку. Подошел к ней, схватил за руку и приложил ее к зловещему шраму на своей груди. – Вот он, твой выбор. Ты выбрала человека, который сделал это!

Катье зачарованно смотрела на свою руку, ощущая не рубец на коже, а тепло и бешеный стук его сердца.

– Не мучай меня! – Она вырвала руку. – Оставь нас с сыном в покое!

– Нет! – Он встряхнул ее за плечи. – Я не пущу тебя к дьяволу. Признайся во всем Клоду.

– Ни за что! – крикнула она.

– О Боже! – взревел Бекет. – Да пойми, Клод – ангел по сравнению с Эль-Мюзиром! Ты даже представить себе не можешь, что проклятый турок способен сотворить с твоим сыном!

– Хватит, хватит! Замолчи! – Она заткнула уши и съежилась, точно исхлестанная его словами. – Я устала от твоих безымянных ужасов. Ты был военнопленным, а Петер просто маленький мальчик!

Бекет приподнял ее над полом. Она бешено отбивалась, и он прижал ее к стене.

– Катье, Катье, послушай меня! Да послушай же, черт возьми!

– Ничего я не скажу Клоду! – хрипло кричала Катье, раскачивая головой из стороны в сторону; волосы метались у нее по плечам. – Я знаю то место! Я видела его во сне! Оно мне все время снится! Думаешь, на земле только один ад? И только тебе снятся черные сны? От Эль-Мюзира мне нужен пучок трав и кореньев! Почему ты не даешь мне их получить? Почему? Его лицо было совсем близко.

– Не будь слепой, Катье! Потому что тогда он получит тебя!

Он поцеловал ее. Долгим, страстным поцелуем. Она сопротивлялась, но Бекет уже почувствовал в ней нарастающий жар. Руки зарылись ему в волосы, губы и язык отвечали на его поцелуй, словно бы весь гнев и ужас выплеснулись в желание.

Каждый отклик ее тела был ему знаком. В горле у него возник удовлетворенный клекот, когда он окунулся в уже изведанное однажды блаженство.

Катье оторвалась от его губ.

– Нет! – задыхаясь, прошептала она.

– Да, – сказал он и подкрепил свою уверенность поцелуем.

Ее ноги болтались над полом. Он позволил ее телу чуть соскользнуть вниз, так что их бедра соприкоснулись, и пригвоздил ее к стене своей набухшей плотью.

– О Боже! – крикнула Катье, ощутив сквозь юбки его силу. Глаза сами собой закрылись, и, опираясь о стену, она потерлась об него бедрами. – О Боже! Да!

Он впился губами в ее шею. Руки срывали платье, язык скользил по грудям, вздымающимся над жестким корсетом. Он вытащил их из заточения; пальцы его ласкали, тянули, пощипывали нежно-розовые соски.

Катье застонала, выгнула спину.

– О Боже, Боже мой! – Она гладила обнаженную грудь, упиваясь жаром вынутой из горнила стали.

Для поддержки она ухватилась за его плечи, все неистовее извиваясь под ним.

– Господи Иисусе! – выдохнул Бекет, и его руки скользнули под юбки, поднимая их.

Она опять блаженно застонала и обняла ногами его бедра.

В крови его бушевал огонь. Он дрожащими пальцами расстегнул бриджи, стиснул ее бедра и приподнял их повыше.

– О, да, да! – простонала она, сцепив ноги у него на поясе и коснувшись своей мягкой и влажной плотью его фаллоса.

От этого прикосновения он тоже мучительно застонал и почувствовал, как она открывается для него. Тогда, поддерживая снизу и не нарушая ритма ее движений, он вонзился в нее.

– А-а-ах! – выдохнула она, страстно желая еще глубже сесть на кол, сулящий ей блаженство.

Все ее тело напряглось в предвкушении этого блаженства. Входя в нее, он призывал на помощь все самообладание, чтобы не сделать ей больно.

– Бекет, о Бекет, хочу тебя! Всего... О, да, да, еще... Мощным рывком он заполнил ее всю, и слова Катье растворились в стоне. Он снова и снова впивался в нее, едва не теряя сознание от сладостных ощущений. Она стонала и все крепче сжимала его ногами. Так близко, близко. Он бомбил ее своей плотью.

– Боже, Боже... – Она поднялась на гребень волны. – Ах, ах... Бекет!

Ее экстаз подтолкнул его к краю пропасти. Он погрузился напоследок в ее нежную глубину и застыл в полном слиянии с нею.

– Катье! – простонал он, и его тело охватили судороги освобождения.

Они долго не отрывались от стены. В голове у обоих была звенящая пустота.

– Сильфида, – пробормотал Бекет, целуя ее в шею. Катье медленно приходила в сознание, вся дрожа от избытка, чувств. Какое греховное удовольствие – ощущать его тяжесть на своем обнаженном теле и стальную бархатистость его плоти внутри. Он провел ладонями по ее ногам, чтобы опустить их на пол.

– Нет, – прошептала она, – не уходи.

С тихим смехом он чмокнул ее в ложбинку за ухом, медленно скользнул руками по бедрам.

– Моя сильфида...

Она не открывала глаз. Ей казалось, что так она сможет навечно удержать в памяти свои ощущения. Погладила его спину, давая пальцам запомнить могучую силу его мышц.

– Ты вошла в меня, как болезнь, – сказал он, прикасаясь губами к ее щеке, виску, лбу.

– Бекет... – Она увидела свое отражение в синих, уже не затуманенных глазах. – Наверно, я распутница, но мне хочется остаться вот так навсегда. – Она коснулась языком его высокой скулы.

– Не распутница, Катье. Женщина. – Он прикусил ей мочку уха, втянул сквозь зубы себе в рот, заставив ее судорожно вздохнуть. – Страстная женщина.

– Только с тобой, – прошептала она.

Бекет глядел в ее мечтательные, почти не видящие глаза, точно все ее чувства перешли в кончики пальцев. Голова безвольно прислонилась к стене, в волосах играли блики фонаря, раскрытый корсет свисал по бокам, обрамляя высокие груди, которые он вытащил из-под него в приступе страсти. Зрелище было восхитительно эротическим.

– О-о! – Она удивленно взмахнула ресницами. Он лукаво улыбнулся.

– О-о-о! – Глаза ее опустились вниз, как только она сосредоточилась на своих внутренних ощущениях. – Я и не думала, что так скоро... – бедра стали тихонько покачиваться, насаженные на вновь отвердевшую плоть. – Бекет!

Он наклонился и лизнул языком ее опухший сосок. Потом попробовал на вкус ямочку на шее.

– Пожалуй, пора отнести тебя в постель, сладкая сильфида.

Она рассеянно кивнула, блуждая руками по его телу. Разомкнула ноги, и он крепко прижал ее к груди. Она помотала головой, выходя из забытья.

– И как я выдержа... – начала она, но под его поцелуями снова провалилась в бездну.

Катье все таяла, таяла в его объятиях, и наконец он уложил ее на мягкую накрытую одеялом солому.

Они еще дважды поднимались к вершинам блаженства. Их страсть была медленной и раскованной. А когда Бекет наконец заснул, ему снились золотые волосы, алебастровая кожа и любимый непокорный нрав.

Но Катье снов не видела.

Она пробудилась очень рано. Гроза миновала; на востоке брезжил рассвет. Бекет дышал рядом – глубоко и ровно. Перед его теплом отступала предутренняя прохлада. Сильная рука лежала у нее на талии. Она тихонько высвободилась. Он пошевелился, но не проснулся.

Сырость и холод окутали ее, рассеивая остаточный жар страсти. Она торопливо натянула на себя одежду, как можно тише собрала в мешок осколки часов.

Уже у двери остановилась, зажмурила глаза, борясь с соблазном обернуться и посмотреть на него в последний раз.

И все же обернулась. Поласкала взглядом мускулистое тело, запоминая дорогие очертания. Он вытянулся на соломенном ложе, которое они делили этой ночью; руки еще хранили форму ее тела. Подарив ей себя, он пробудил в ней женщину.

Катье чувствовала, как душу переполняет свет этого драгоценного дара. И так трудно, так трудно не расплескать его.

– Я люблю тебя, мой англичанин, – почти беззвучно прошептала она спящему. – Люблю тебя, Бекет. – Повернулась и вышла.

На тропинках после ночного ливня остались глубокие лужи, под ногами скользила липкая грязь. Заброшенный за спину мешок с осколками пригибал ее к земле. Справа маячили темные руины церкви, и Катье направилась к ним.

Высокие каменные стены без крыши возвышались над ней, преграждая путь ветру и сиянию неба на востоке. Тишина обступала ее со всех сторон, когда она прошла вдоль нефа к зияющему пролому, где когда-то стоял громадный алтарь.

Сзади послышался царапающий звук. Холодея, она повернулась на него. Толстенная надломленная ветка старого дуба стучалась в западную стену аббатства, опасно упираясь в один из расшатанных монолитов.

– Не падай, – прошептала Катье, нарушая царящую вокруг тишину. – Не падай. Докажи, что можно удержаться на краю пропасти.

В ответ со стены посыпались камешки. Катье выбежала и заскользила по грязной тропинке, оставив позади свое сердце.

Бекет проснулся от визгливого скрежета камней. В следующую секунду он был уже на ногах со шпагой в руке. Ее нет! Мешок тоже исчез.

Ушла, бросила!

Осознание потери вонзилось в него, как удар шпаги. Господи Иисусе! Минувшей ночью в душе сиял свет, зажженный ею. Даже в юности, до Вены, он не ощущал такого счастья. А теперь...

Ледяной покров внутри опять окреп.

Бекет натянул ботфорты и выбежал. Ее следы четко виднелись на тропинке, пересекающей сад. Он пошел по ним. Вот здесь она поскользнулась, здесь оступилась, а тут свернула к церкви аббатства. Размахивая шпагой, он влетел внутрь.

– Мадам!

Тишина. Шорох ветки и камешков.

– Ты думал, это будет так просто? – повторил он ее слова, сказанные давным-давно у повозки на дороге в Ауденарде.

Громкий надтреснутый скрип дуба ответил ему. Глыба отвалилась от стены нефа и рухнула, проделав трещину в фундаменте. Потом упала другая, третья – с ужасающим грохотом и шипением пыли. Бекет отскочил. Дубовая ветвь в мужскую ляжку толщиной грянулась об пол в нескольких сантиметрах от него. Он яростно взмахнул шпагой и одним ударом рассек ее надвое.

Глава XVIII

Где же Онцелус? Лиз теребила оборки платья, сидя в темном углу музыкальной гостиной и слушая, как мужской голос в сопровождении клавесина исполняет «Младой пастух Тирсит». Час поздний, в гостиной почти никого не осталось.

Он рассердился? Уже три дня прошло с тех пор, как он послал ее поговорить с Катье. Когда она вернулась к себе, его уже не было, и с тех пор он не появлялся.

Он не может знать, что она пока не сказала сестре о его новом условии: лекарство для Петера в обмен на голову английского полковника. Она не хотела и боялась его ослушаться, но что же делать, если он не понимает Катье? Сестра беспрестанно шлет ей записочки, но она оставляет их без ответа и старательно избегает ее.

Англичанин ничего для нее не значит. Прикажи ей Онцелус, она бы нарезала ремней из его кожи. Но Катье... Лиз пожала плечами. Может, оттого что однажды, очень давно, еще до отчима, до того, как внутри у нее разгорелся этот огонь, они были сестрами.

Не заставляй меня страдать! Ах, я попался в сети...

У певца был приятный тенор, но сентиментальные слова вызвали у нее на губах горькую усмешку. Она поерзала на неудобном стуле и подумала об Онцелусе, о том, что он может с ней сделать. Вспомнила его силу и содрогнулась от сосущего голода. Между ног ощущался непроходящий зуд, и она крепко сжала колени, отчего зуд только усилился. Она не видит, не слышит, не чувствует ничего, кроме Онцелуса... Mon dieu![6] Ее тело томится по тому, что он с нею творит. В дверь тихонько вошел лакей. Поклонился Лиз и на серебряном подносе подал запечатанное письмо.

– Мадам Д'Ажене?

Лиз схватила письмо, сорвала печать и прочла. Дыхание ее участилось, и она нетерпеливо замахала лакею, чтоб уходил.

Шурша атласной юбкой, она поспешила из музыкальной гостиной на призыв Онцелуса. Звуки пасторали следовали за ней. С подсвечников на галерее ее провожали взглядами херувимы, точно знали ее секрет – это горящее между ног плотское желание. Ее глаза прощупывали каждого встречного. Лиз мысленно проклинала их длинные сюртуки, прикрывающие то, к чему она стремится всем телом. Да что мне в них? Все вялы, слабы, неумелы. Только Онцелус знает ее. Только он умеет ее любить. Нет, Константин, конечно, тоже ее любит, даже теперь, но...

Она зацепила каблуком кружевную оборку и споткнулась. Закусила губу и на миг сомкнула трепещущие веки. За собой она слышала придушенный смех, но не обращала на него внимания. Подхватила юбки и полетела. Ничто не имеет значения, ничто и никто, кроме Онцелуса.

Отперев засов, она толкнула дверь и резко захлопнула ее за собой.

– Онцелус! – выдохнула она. И увидела его у холодного камина; волосы и лицо прикрыты темными одеждами. – Онцелус, я так спеши...

Он шевельнулся, и позади него со стула поднялась еще одна мужская фигура.

– Рулон, – презрительно выговорила Лиз.

Ее кольнула тревога. Онцелус явно привечает этого француза. Рядом с ним на низком столике стояли стакан вина и ваза свежей малины.

– Что ему здесь нужно?

– О, мадам Д'Ажене, я, кажется, впервые вижу вас не в горизонтальном положении. – Рулон насмешливо поклонился ей.

– Довольно, – сказал Онцелус.

От его тягучего голоса у обоих перехватило дыхание. Высунувшаяся из-под черного шелка рука с такой силой опустилась на плечо французу, что граф не удержался и упал на колени.

– Довольно, не обращай внимания на женщину. Она того не стоит. Расскажи мне снова про твоих людей на берегу Геспера. И чтоб без обычного вранья.

То, как небрежно он отозвался о ней, задело Лиз, и она повернулась к нему спиной. Ревность терзала ей душу. Она проклинала Рулона, вспоминая его неуклюжесть в постели. От обиды и унижения она не находила себе места. Руки невольно потянулись к животу: там ощущалась знакомая блаженная слабость. Она незаметно потерла рукой то место.

Рулон что-то возражал на замечания Онцелуса, но его жалкие протесты были тут же подавлены властным голосом турка. Скорей бы этот француз ушел!

Она услышала, как Онцелус приказывает Рулону удалиться и как тот шелестит бархатным сюртуком. Повернувшись, увидела, что граф склонился перед Онцелусом в глубоком поклоне и направился к двери.

Мимоходом он бросил ей:

– А вы, я вижу, высоко поднялись, лежа на спине.

– Зато вам так и не подняться с колен, – не глядя на него, ответила Лиз.

– Putain![7] – выплюнул он и вышел, хлопнув дверью.

– Зачем тебе нужен этот недоносок? – спросила она Онцелуса.

Он чуть повел головой, стряхивая капюшон, и ничего не ответил. Черные глаза устремились на нее; она почувствовала, что вся горит.

– Ты можешь один победить армию! К чему тебе жалкая кучка дезертиров, слетевшихся к Рулону, точно мухи к мертвечине?

– Почему ты не сказала сестре, какова новая цена за лекарство для ее щенка? – Его халат соскользнул с плеч и полетел на пол. Он приближался к ней, держа прямо перед собой черное лезвие ножа.

Лиз опрометью бросилась в спальню.

Она пятилась, зажимая рукой горло, пока не наткнулась на свой туалетный столик. Онцелус развязал шаровары и они сползли на пол. Затем взрезал ножом все ее одежды, отшвырнув их. Опрокинул ее на столик, и хрустальные пудреницы и флаконы со звоном посыпались на пол.

Он вошел в нее одним мощным ударом.

– Я должен поставить на колени моего эзира. Он будет молить о смерти, а я откажу ему в этом последнем утешении. Один раз твоя сестра не пустила меня к нему. Теперь я заставлю ее предать любовника.

Столик отчаянно скрежетал по полу с каждым стремительным толчком Онцелуса.

– Нет! – Лиз в ужасе вцепилась ему в плечи. Но бедра се уже начали двигаться вместе с ним, а нутро охватило неугасимое пламя. – О-о-ах! – стонала она, и голова ее металась по деревянной столешнице.

Он все наращивал скорость движений.

– Я снова заманю эзира в Серфонтен, где никто не услышит его криков о помощи. Я хочу насладиться его унижением, испить его страх полной чашей жертвенной крови.

Рывки стали еще яростнее, настойчивее.

– Я не стану его убивать. Я его уничтожу – и плоть, и ум, и душу.

– Нет! – выдохнула она.

Все произошло слишком скоро. Слишком скоро... Пальцы Онцелуса вонзились в ее бедра, и на миг он пригвоздил ее к себе.

– Нет! Нет! – кричала она.

Зловещее шипение была единственным звуком вливающейся в нее страсти.

Он отодвинулся, оставив Лиз распластанной на столике.

– Почему? – всхлипнула она, ощущая дрожь в ногах. – Я не понимаю... – Все внутри сжалось от неудовлетворенного желания.

– Не понимаешь? Разве не этого ты хотела, радость моя?

Она потерла низ живота.

– Но ты ушел...

– Удовлетвори себя сама.

Лиз отвернула голову, слабо перебирая пальцами в воздухе.

– Ты жесток.

– Наоборот, я безмерно снисходителен. Совершенно голый, Онцелус прошел в гостиную и запустил пятерню в вазу с малиной. Потом вытащил руку; по ней струился кровавый сок.

Он столкнул на пол две диванные подушки и уселся, скрестив ноги.

– Ты меня огорчила, – сказал он, поднося пригоршню малины ко рту. – Ты заслуживаешь того, чтобы заживо содрать с тебя кожу.

Лиз остановилась в дверях и неотрывно глядела на обагренную соком руку.

– 3-за что?

– За сестру. – Он языком слизал с ладони малину.

– Я... я ее не видела.

– Лжешь. Я был чересчур добр к тебе. – Он положил в рот оставшиеся ягоды. – И ты перестала бояться навлечь на себя мой гнев. Говори, отчего не сказала сестре?

– Я вообще не должна была втягивать ее в это, – ответила Лиз и спрятала лицо в ладонях. – Она права. Я не сестра ей.

– Ты – моя рабыня, – заметил Онцелус, глядя на нее с пола. – Ты станешь тем, чем я велю тебе стать. Иди ко мне.

На нетвердых ногах Лиз двинулась через комнату; душный воздух так и лип к ее коже.

– На колени! – приказал он, сцепившись с ней глазами.

Она повиновалась. Обхватила руками его широкое запястье и принялась посасывать сладкую кожу.

– Надо все-таки надеть тебе на шею цепь. – Свободной рукой он промерил длину ее тонких ключиц. – Золотую. Сделанную из всех подарков, которыми осыпал тебя Константин.

Он закрыл ей лицо ладонью; Лиз начала ее целовать.

– Ты видишь, радость моя? Я отточил свое искусство с тех пор, как мой эзир покинул меня. – Пальцы его сжались, и у Лиз вырвался крик. – Полижи языком между пальцев. Вот так, так. В этом ты почти достигла совершенства. С течением лет мое мастерство становится все изысканнее, изощреннее. Прежде, узнав, что ты осмелилась пойти наперекор моей воле, я бы просто подвесил тебя к стене моей цитадели и наслаждался бы тем, как ноги твои дергаются в воздухе, точно крылья умирающей бабочки. А теперь – нет, теперь я придумал для тебя более утонченное наказание.

– Ты меня бросаешь? – прошептала она.

Его плоть опять вошла в силу и высоко вздымалась между ног. Он за руку потащил Лиз в спальню, намеренно не давая ей удерживать равновесие.

– Что ты... задумал?

Вместо ответа он оторвал от полога кровати длинную полоску кружев.

– Нет, прошу тебя! – в ужасе вскрикнула она. – Что ты...

Онцелус толкнул ее ничком на обитый парчой стул; низкая спинка вонзилась ей в живот. Зубами он разорвал надвое материю и накрепко привязал запястья Лиз к передним ножкам стула.

Она пыталась освободиться.

– Нет! Развяжи меня, Онцелус, умоляю!

Он оторвал еще две длины от полога и приторочил ее щиколотки к задним ножкам.

– Ты так соблазнительно извиваешься, радость моя. – Он помассировал ей ягодицы, бесстыдно круглящиеся над спинкой стула. Потом больно шлепнул и отстранился.

Судорожно дыша, она изогнула шею и посмотрела на Онцелуса, величавого в своей наготе. Он кружил возле нее и с удовлетворением разглядывал результат своих трудов.

– Онцелус, прошу тебя! – шептала она, леденея под его пристальным взглядом.

– Отменно. – Он стал медленно поглаживать пальцами свой мощный фаллос. – Неисповедимы пути наслаждения, – пробормотал он, затем оценил взглядом свое мужское достоинство, улыбнулся и отвел руку. – Однако теперь не время попусту разбрасывать семена свои. – Он прошелся рукой по шее Лиз и потянул за волосы, вынудив ее чуть приподнять голову. – Я следил за твоим лунным циклом, радость моя, и давно ждал этого момента.

– Что?.. Чего т-ты х-хочешь... Он усмехнулся.

– Ты ловка, любовь моя, не так ли? У тебя множество уловок, позволяющих не зачать от твоих любовников. Они догадывались, что твои разнообразные позы при совокуплении направлены не на то, чтобы доставить им удовольствие, а чтобы помешать набить ублюдками твое чрево? – Он склонился к ее уху, очертил его языком. – Я давно догадался. Но позволял тебе играть со мной в эти игры, чтобы проверить, как далеко ты зашла в своем умении. Но теперь дам Тебе последний урок. – Он выпустил ее волосы и начал вновь кружить вокруг стула.

Неподдельный страх сдавил все ее внутренности.

– Онцелус! Для чего? 3-зачем тебе это? – Вертя головой, она затравленно следила за ним.

– Это будет вершина моих наслаждений. Мне приятно представлять, как твой живот раздувается, набухает, вынашивая мое дитя, как ни один из твоих любовников не хочет больше глядеть в твою сторону, как ты остаешься одна со своим дряхлым Константином. Не бойся, он примет тебя обратно и скрасит твое одиночество. А ты достаточно хитра, чтобы убедить его, что ублюдок в твоей утробе станет почетным пополнением рода Д'Ажене. – Он подсунул руку под ее живот и погладил его. – Неужели страх заставляет тебя так дрожать? Отменно! – Он схватил ее за грудь, покатал сосок между большим и указательным пальцами. – Но одного страха мало, радость моя. Ты должна испытать все необходимые ощущения. Ужас, боль, потом экстаз... Ну вот, душа моя. Твоя плоть уже начинает трепетать. Твое тело предает тебя, как всегда. – Он обошел стул и поместился между ее расставленными ногами, убеждаясь, что спинка стула удерживает разверстое влагалище на нужном ему уровне. Потом обхватил пальцами представшую его взору женскую припухлость. – Маленькое обжитое гнездышко, – вымолвил он, проверяя пальцем, довольно ли влаги в ее лоне. – Все части твоего тела так же обжиты мною, как эта. – Он поскреб ногтем у нее внутри. Лиз вздрогнула.

– Так, так, – приговаривал он, сжимая ее плоть. – Ну, еще! – Ноготь снова поскребся о внутреннюю стенку.

Она сократила мышцы промежности в попытке отодвинуться, но рука держала ее крепко. Краем глаза Лиз увидела в другой его руке кнут.

– Нет! – завопила она и тут же почувствовала во рту обрывок кружев от своей нижней юбки. – Нет, нет, нет, только не это! Прошу тебя, только не это! – Вместо слов у нее вырвалось нечленораздельное мычание.

Прилагая невероятные усилия, она чуть отползла от него, царапая стулом пол.

Кнутовище было жесткое, почти негнущееся, кожа на конце завязана плоским узлом. Он легонько провел им по внутренней поверхности ее бедра, и она дернулась, будто от сильного удара.

– Ты должна кончить за миг до того, как я извергну в тебя свое семя. – Он взмахнул кнутом и ударил по голой ягодице.

Вжик! Кнут оставил на коже багровую полосу.

– Ты живешь в дикой стране, радость моя. Дома я бы приковал тебя цепями к стене моей опочивальни, чтобы и плеть, и плоть всегда были наготове, как только я почувствую тяжесть в чреслах.

Вжик! Снова взвился над ней кнут.

– Я бы стегал тебя сколько мне угодно, а потом подтягивал бы к себе твои бедра и сажал их на свой кол – просто, без хитроумных уловок.

Вжик, !

– Или приводил бы совсем зеленого юнца и смотрел, как он входит в твое гнездышко – быстро, неумело, первый и последний раз в жизни и чересчур поспешно осеменяет тебя. Это была моя любимая забава.

Вжик!

Жгучая боль опоясала ниже талии тело Лиз. Сознание меркло. Он управлял всеми ее страстями, каждым всплеском ее ощущений. Он превращал ее в ничто.

– Это твой заключительный урок, сука. Власть – высшее проявление экстаза. Власть, навлекающая боль и ужас, которые не забываются никогда.

Вжик!

Удары прекратились, и спустя мгновение он проник в нее.

Пальцы утонули в ее бедрах, в то время как его собственные бешено раскачивались взад-вперед.

– Та-ак, хорош-шо, я чувствую, кнут разогрел твою кровь, и тело опять подводит тебя. Так, так.

Сквозь дымку забытья Лиз почти не ощущала липких волн приближающегося оргазма. У нее уже не осталось сил владеть собой и своим телом. Онцелус начисто лишил ее воли. Теперь она не что иное, как пустой колодец для удовлетворения его похоти.

Стул отчаянно скрежетал по мрамору. Из глаз ее бежали слезы. Спазмы вначале охватили ее колени, потом зигзагом молний переместились к бедрам. Она обрадовалась им, приняла их всем своим существом.

Онцелус вонзился в нее в последний раз и застыл, плотно прижимая к себе.

– Айа-а, айа-а... – Он рухнул на нее. Удовлетворенная улыбка тронула его губы. – Вот хорошо. Хорошо. Сука понесла. Скоро ощенится.

Он отстранился и пошел за ножом. Перерезал путы на ее руках и ногах, вытащил кляп изо рта. Лиз едва доползла до кровати.

– Оставь меня! – приказал он.

– Онцелус, – прохрипела она.

– Иди! Скоро рассвет. Иди к сестре, моя маленькая putain, а то она заждалась от тебя известий.

Катье вся словно окаменела. Прошло три дня с тех пор, как она оставила Бекета в аббатстве. Перед рассветом она без сна лежала в постели и строчила еще одну записку сестре. Еще одно послание, на которое Лиз не ответит.

Перо громко скрипело по бумаге. Она старалась припомнить свет в глазах Бекета. Впрочем, теперь это уже ни к чему. Теперь в этих синих глазах она не найдет ничего, кроме ненависти.

Нить жизни ускользала из-под ее пальцев. Клод позволяет лишь мельком, из дальнего угла комнаты увидеть сына – во время уроков музыки или танцев. А на занятия фехтованием и верховой ездой ее не допускают.

Рука дрогнула, и на последнем слове расплылась клякса. Она скомкала лист в кулаке и откинулась на подушку, чувствуя на щеках горячие гневные слезы.

Черт бы тебя побрал, Лиз! Почему ты не отвечаешь на мои записки? Какую новую пытку выдумал для меня твой Эль-Мюзир?

Кто-то поскребся в дверь. Катье взглянула в окошко на слабые отблески, разгоняющие ночной сумрак. Отложила лежавшую на коленях подставку для письма, выбралась из постели и в одной прозрачной батистовой рубашке подошла к запертой двери.

– Кто там?

В ответ послышалось неясное бормотанье. Катье нахмурилась и приоткрыла дверь. Лиз в халате привалилась к наружному косяку.

– Боже! – Катье распахнула дверь и втащила сестру в гостиную.

Лиз рухнула в кресло. Поморщилась и тихо застонала. Потом съежилась, обхватив себя руками за плечи. Катье присела перед ней, погладила по плечу.

– Что с тобой, Лиз? Где болит? Тебя кто-нибудь обидел?

Лиз упорно отводила глаза.

– Все заслуженно, – вымолвила она трясущимися губами.

– Что, Лиз? Что заслуженно?

Сестра махнула рукой, веля ей замолчать.

– Катье... – начала она и, запнувшись, проглотила ком в горле. В уголках ее губ запеклась кровь. Она шевелила ими осторожно, как если бы каждое слово причиняло невыносимую боль. – Прости меня, сестренка. Онцелусу уже не нужны часы.

Катье опустилась на пятки, не сводя с нее глаз.

– Что ты этим хочешь... Ему нужно что-то другое, да, Лиз? Я все отдам за лекарство. Скажи, что ему нужно?

Сестра встретилась с ней взглядом, Катье ахнула, увидев в ее глазах почти осязаемую смесь боли, страха, отчаяния. Лиз медленно перевела глаза на шахматный столик. Потянулась рукой к белому королю.

– Вот, – прошептала она, протягивая Катье искусно выточенную фигурку Карла Великого. – Вот что хочет Онцелус за лекарство для Петера. Твоего англичанина. Лекарство в обмен на человека.

– Нет! – Катье выбила фигурку из руки Лиз; король упал на мраморный пол и разбился. – Нет! – пронзительно крикнула она и, вскочив, отшатнулась от сестры. – Его он не получит! Я не... – Пятясь, она дошла до спальни и споткнулась о туалетный столик, смахнув флаконы. – Вон! Вон! Я тебя не знаю. Вон! – Она схватила письменный прибор и швырнула его в дверь гостиной.

Чернильница разлетелась на тысячу осколков и точно черная кровь забрызгала дверь и пол.

– Катье! – Лиз, пошатываясь, встала. Чтоб не упасть, схватилась за спинку стула.

– Ты не сестра мне! Ты мне никто! Ступай к своему дьяволу! Вон!

Она запустила в Лиз стоящим на столике серебряным подсвечником. Он звякнул о ножку шахматного столика. Лиз быстро засеменила к двери.

– Катье, послушай...

– Вон!

Лиз тенью выскользнула в коридор.

Катье стояла в спальне, переводя дух. Перед глазами стелился черный туман. Судорожные вздохи вскоре перешли в рыдания.

– Нет! Нет! Нет! – все повторяла она, медленно оседая на пол. Свернулась в комочек, пальцы лихорадочно теребили ночную рубашку, слезы мешались с пылью ковра. – Бекет, мой Бекет! Я погибла!

Глава XIX

Сен-Бенуа. Катье неохотно пробуждалась, и образ дома возникал в дымке, окутавшей ее сознание. Сен-Бенуа. Надо же, заснула прямо на полу спальни!

Она подняла голову, утерла мокрое от слез лицо. Слезы вперемешку с колючей пылью щипали ей лицо точно так же, как раскаяние, гнев и ненависть к самой себе разъедали душу.

Бекет заранее знал, какую цену запросит турок. А она цеплялась за свои наивные надежды, вручая судьбу Петера безумцу, маньяку. Ведь она же видела его в Серфонтене и все-таки выбрала свою слепоту, предпочла ее любви.

Дрожа всем телом, она поднялась, сбросила на пол ночную рубашку. Теперь нелегко будет вернуться назад. Посевы наверняка вытоптаны, сожжены или скошены для фуража. Скотину увели или зарезали на месте. На зиму они опять останутся без дров. Но выбора у нее нет.

Она села на стул перед туалетным столиком и наклонилась вперед, рассматривая себя в зеркале. Женщина, глядящая на нее оттуда, не имела ничего общего с той, что отправилась в путь из Сен-Бенуа.

Безумные мечты, несбывшаяся любовь отразились в серых, глубоко запавших глазах. Быть может, любовь и безумие – это одно и то же? Она провела пальцем по горестно сжатым губам, знавшим такие безумные поцелуи...

– Бекет, дьявол требует тебя...

Я все отдам, сказала она Лиз. Это было правдой – до тех пор, пока дьявол не запросил цену, которую она заплатить не в силах.

Будущее Петера, каким оно рисовалось ей, разбито вдребезги. Но хороший врач сможет облегчить его припадки – она отыщет такого. И как-нибудь они вдвоем перебьются. Раньше же перебивались.

Внутри шевельнулся гордый дух Ван Стаденов. Катье выглянула в окно. Уже утро. У Петера сейчас занятия верховой ездой. Она неуверенно улыбнулась и решила, что ей необходимо тотчас же увидеть его. Позвонила в колокольчик, вызывая камеристку.

– Мадам? – прошептала Сесиль, появляясь в дверях для прислуги.

– Я собираюсь прокатиться вер... О, Сесиль! Зачем я позвала? Клод... он тебя оби...

– Ради Бога, мадам, не говорите никому! – взмолилась Сесиль. – Я должна ехать с герцогиней в Шамборе. Если она узнает, то скажет, что я распутница, и не возьмет с собой... А Его Высочество... Не так уж он меня и обидел... Я... Я просто попалась ему на глаза. Обычное дело...

– Нет! – крикнула Катье и встряхнула девушку за плечи. – Не смей так говорить! Никогда!

Та съежилась, и Катье в порыве раскаяния крепко прижала ее к себе. Погладила по волосам.

– Ох, Сесиль, прости меня! Я не хотела. Я... Я.просто не в себе.

– Я понимаю, мадам. – Камеристка осторожно высвободилась из ее рук. – Знаю, что вы очень переживаете за своего мальчика.

Катье помотала головой.

– Нет, нет, прости, я была груба с тобой. – Она быстро смахнула набежавшие слезы. – Тебе надо лежать после всего... что он сделал.

Сесиль пожала плечами.

– Так ведь это уж третий раз, мадам. Ну, болит немножко. Кухарка вскипятила мне молока с розовым маслом, и теперь уже лучше.

– Боже мой! – прошептала Катье, прикрывая ладонью дрожащие губы. – И это наследие моего сына! Петер, я виновата перед тобой!

– Мадам... – Девушка порылась в кармане своего передника и вытащила кусочек пергамента, сложенного вдвое. – Меня просили передать вам вот это.

В глаза Катье бросилось слово «сестренка», написанное замысловатым, как паутина, почерком. Это не рука Лиз.

Она уставилась на записку. О нет! Я не дам тебе ту цену, что ты просишь! Она вырвала послание из рук камеристки и тут же отшвырнула под туалетный столик, словно пергамент жег ей пальцы.

– О мадам! Я что-нибудь не так сделала? Извините!

– Ты ни при чем, Сесиль. Это я во всем виновата. Я слепо доверилась тому, кому вовсе не должна была доверяться. Порой мы чересчур многого требуем от жизни.

Сесиль поглядела на пергамент и неуверенно кивнула.

– Да, мадам, – проронила она, подходя к гардеробу. Катье облачилась в костюм для верховой езды, сшитый по старинной моде: поверх юбки длинный зеленый жакет почти мужского покроя. В груди он был немного тесноват. Она двинулась к двери. Несмотря на всю решимость, руки и ноги по-прежнему дрожали.

Она вошла в конюшню. Поклон главного конюха был в точности рассчитан на се положение родственницы маркграфа, хотя и бедной.

Катье горделиво приосанилась.

– Я хочу посмотреть, как мой сын учится верховой езде.

Тучный детина выпрямился, сложил на животе лапищи и медленно, с усилием покачал головой.

– Дамам не велено.

– Он мой сын!

Конюх развел руками.

– Его Высочество приказали, – заявил он и, подумав, добавил: – Мадам. – Затем вернулся к прерванным занятиям.

Она услышала озорной мальчишеский смех, мгновенно стихший от грубого окрика, и выбежала вон. С другой стороны конюшни верхом выезжали Петер и четверо его кузенов. Берейтор вел их по тропе, спускавшейся в небольшую долину к востоку от замка. Мальчики прямо держали спины, вцепившись в поводья; ноги болтались по бокам слишком высоких коней. У наставника было суровое, угрюмое лицо.

– Почему они не на пони? – крикнула Катье в открытую дверь. – На таких лошадях только взрослым мужчинам ездить.

Главный конюх одарил ее взглядом великомученика.

– Как и пони, мадам?! Дворянские сыновья как длинны штаны оденут, на пони уж не ездиют.

Сердце ее сжалось от ощущения утраты. Ей необходимо увидеть Петера. Необходимо. Она окинула взглядом долину, куда повезли мальчиков. На той стороне чернели стены аббатства. Долину пересекала гряда холмов, деля ее надвое. За гребнем одного из них вполне может спрятаться мать, жаждущая хоть одним глазком взглянуть на свое дитя.

Но ведь с той стороны рукой подать до аббатства, где они, с Бекетом... Катье сжала кулаки.

– Я поеду кататься.

– Так ить берейтор все одно вас оттеда погонит.

– Оседлайте мне лошадь.

Конюх приподнял кустистые брови и с любопытством уставился на нее. Она высокомерно вскинула голову.

– Паскаль! – позвал он, и худощавый мальчишка вырос рядом с ней в проеме. – Оседлай для мадам... ну хоть Тихоню, что ль.

Мальчик пошел к стойлу; движения его были расхлябанны, как будто природа позабыла закрепить суставы. Однако через несколько минут он вывел к ней прелестную гнедую кобылку, помог забраться в дамское седло и ловко расправил юбки.

Понимая, что главный конюх смотрит ей вслед, Катье намеренно поскакала в противоположную сторону от долины – к аббатству. После сильной и грациозной поступи Ахерона ехать на кобылке было все равно что трястись на мешке с костями. Но, приближаясь к аббатству, она уже не думала ни о чем, кроме этих старых стен и того, что в них произошло.

Вокруг царили безмолвие и запустение. Она вспомнила про шатавшийся камень в нефе и, проезжая мимо, заглянула туда. Дыхание замерло у нее на устах, когда она увидела, что почти вся центральная часть стены обвалилась.

Катье отвела глаза от пролома. Пальцы ее дрожали, направляя кобылку в тень дикой яблони, к лужице с дождевой водой. В келье, обращенной к заросшему саду, было тихо, и Катье, закусив губу, отвернулась.

Она привязала лошадь и пошла вверх по скалистому склону холма, что с другой стороны спускался в долину. Через полчаса достигла перевала. Петер и другие мальчики казались отсюда крохотными фигурками, но своего сына она различит в какой угодно дали. Она спряталась среди валунов и стала наблюдать за ними; их кони двигались слаженно, однако вряд ли это результат умения наездников.

Берейтор был строг и требователен, но Петер безупречно выполнял все его указания. Сердце полнилось любовью и гордостью за своего малыша. Как быстро он растет! Эта мысль пробила опасную брешь в ее самообладании.

Солнце уже преодолело зенит, когда наставник повел усталых учеников обратно к конюшням. Катье привстала, чувствуя щемящую тоску в груди. Со временем Петер непременно стал бы самым блестящим рыцарем Геспер-Оба.

Она стряхнула пыль с юбки и направилась обратно к аббатству. Может быть, через год или два ей удастся нанять Петеру настоящего гувернера, а Мартен вернется к своим домашним обязанностям... Неужели все наставники так же неумолимы, как этот берейтор?

А какой был у Бекета?.. Наверняка он так же безукоризненно выполнял команды берейтора и темно-синие глаза смотрели так же напряженно и сосредоточенно.

Она невольно улыбнулась. Неужели и тогда у него были настороженные глаза? А у его детей...

Катье пошатнулась и оперлась о камень; должно быть, ее разморило на солнце. Она зажмурила глаза, перекрывая доступ светлым образам. Пройдет, сказала она себе. Пройдет время, и воспоминания будут являться все реже и реже.

Оглядываясь в попытке собраться с мыслями, она решила думать о Сен-Бенуа и о том, как снова наладить хозяйство. За повседневными заботами воспоминания не будут точить ее постоянно.

У нее вырвался горестный вздох. Надо, чтобы прошла целая вечность, прежде чем она сможет хотя бы день, хотя бы час не думать о темноволосом англичанине!

Нет, нет, все это солнце, жара. Катье тряхнула головой и повнимательнее пригляделась: место вроде незнакомое. Повертелась вокруг, выискивая прежнюю тропу.

– Вот глупая! – выругала она себя вслух. Аббатство же под холмом, и любая тропа приведет ее туда.

Катье стала осторожно спускаться. Но звон шпаг остановил ее. Она застыла на миг, скованная страхом, тут же юркнула за валун и схватила в кулак камень.

Держась начеку, прислушалась. По звукам догадалась, что фехтуют всего двое. К тому же в голосах не слышно ярости и жажды крови. На мгновение звон утих.

– Еще разок! – скомандовал голос. Бекет. Сердце тревожно екнуло.

Снова сталь зазвенела о сталь. Катье тупо уставилась на зажатый в руке камень. Когда она успела так перемениться? Еще недавно владелица замка Сен-Бенуа в своей наивной глупости ринулась бы в самую гущу схватки.

Она поиграла камнем на ладони и отбросила его. И впрямь, той женщины, чьи приключения начались разгневанным криком на Рулона, ворвавшегося в ее кухню, больше не существует.

– Не сумлевайтесь, полковник, он тема. Токмо не смог я поближе к нему подобраться.

По голосу Катье узнала Гарри, денщика Бекета.

– Гм. А что сестры?

– Энта сучка все у себя.

– А вторая?

– Взяла лошадь и поехала смотреть, как ее сынок обучается выездке, – ответил голос Элкота. – Эх, полковник, ну и наездник из него получится!

Катье вздрогнула и повнимательней прислушалась.

– Ты уверен?

– Как в том, что мне это стоило гульден. Не рассчитал малость! – Найал хохотнул. – Главный конюх за сивер душу продаст. Правда, кони ему дороже души.

– Что еще, лейтенант?

– Нашел старую няньку – по тому делу. Отсюда мы с Гарри сразу к ней... Да, еще французский сброд на реке зашевелился.

– А где нянька? Недалеко от них?

– Да, в той же стороне.

– Смотрите не попадитесь. Вы мне еще нужны.

– Слушаюсь, сэр.

Катье услышала плеск воды в пруду, и голоса мужчин стали неразборчивыми.

Вот он, настоящий Бекет, подумала она, прижавшись к камню, потому что вдруг ощутила слабость в коленях. Нет, поправила она себя, настоящий полковник Бекет лорд Торн. Английский офицер. Мужчина.

Все роли расписал наперед, а гнусный Эль-Мюзир полагает, что это его партия.

Плеск воды сменился конским топотом.

– Так вы уж нас дождитесь, полковник, – послышался озабоченный голос Гарри.

– Буду ждать до заката. Не дольше.

– Полковник... – Элкот неуверенно откашлялся.

– Вы получили приказ, лейтенант, – отозвался Бекет. – Извольте исполнять!

– Есть, сэр! – с жаром откликнулся тот.

– Я рассчитываю на тебя, Найал. Топот копыт затих вдали.

Катье выждала несколько минут и вышла на площадку, где только что был Бекет с подчиненными.

Обхватила плечи руками, разглядывая примятую после учебного боя траву, слушая мягкое журчание воды в пруду у нее за спиной.

Солнце припекало, от жары покалывало в висках. Она углядела полянку в тени буков и пошла туда. Расстегнула жакет, намочила платок в лужице с прохладной водой.

И вдруг насторожилась от внезапно воцарившейся тишины. Сердце куда-то ухнуло. Катье медленно подняла голову.

Бекет скользил к ней по воде. Одним мощным гребком подплыл к берегу и поднялся. Бог, выходящий из моря! Вода сверкающими струйками стекала по обнаженной груди и бриджам буйволовой кожи. Он уселся на плоский, согретый солнцем камень. Лучи играли на бугрящихся мышцах, зажигая огнем каждую каплю. Катье смотрела как зачарованная, не в силах двинуться с места.

– На этом поле командую я, мадам, – произнес он, и не подумав прикрыть голую грудь или бриджи, облепившие тело так, будто их вовсе не было. – И не советую вам здесь задерживаться. – Он положил руку на колено, не сводя с нее взгляда.

– Бекет, я...

– Твоя судьба в руках Клода или дьявола, а не в моих. И действительно, ни единая черточка этих твердых, окаменевших рук не напоминала о том, что еще недавно они с мучительной нежностью и терпением пробуждали желание в ее теле и поднимали ее к высотам наслаждения. Она села, свесила голову.

– Ты слишком суров. Будь он твоим сыном... – Голос изменил ей, горло сдавило, будто полынной горечи напилась. .

Услышав, как он гневно втянул в себя воздух, она вскинула на него глаза.

– Будь он моим сыном, – отчеканил Бекет, – он бы знал, что честь – это нечто большее, чем зелье, которое нянька подмешивает ему в молоко. – Он чуть подался вперед, являя собой воплощение мужественной силы и стойкости. – Будь он моим сыном, он бы знал, что цена рыцарского титула – не обман и предательство. – Синие глаза все настойчивее впивались в нее. – Будь он моим сыном, мадам, он бы знал, что отец не стыдится его из-за такой малости, а наоборот, гордится им.

– Я стыжусь?! – Катье вскочила как подхлестнутая. – Я его стыжусь? Да как ты смеешь? Петер не твой сын, а мой! Как у тебя... – Она не договорила, круто повернулась и пошла прочь.

Он в три прыжка настиг ее и остановил, положив руки на плечи.

– Я покончила с твоим дьяволом, Бекет. И с тобой тоже. Не спрашивай меня, где он. Я не знаю. Тебе придется самому это выяснить.

– Я выяснил.

Она ахнула и стремительно повернулась к нему лицом; серые глаза расширились от испуга.

– Как? – На ее прекрасном лице бушевал ураган чувств: страх, отчаяние, любовь.

– Из одной записки.

– Той, которую принесла мне Сесиль? Ох, дура я, дура! Зачем я ее не сожгла?! – Рука невольно потянулась к нему. – Выходит, я все-таки привела тебя к твоему дьяволу.

Да, это в ее натуре – потянуться, утешить, исцелить. Кончики пальцев скользнули по его груди, и он тотчас же отступил.

– Я с ним встречусь, Катье. А ты возвращайся в замок. Скажи Клоду о болезни Петера. Это единственный выход.

– Нет, – прошептала она и, наклонив голову, потерла виски. – Я запуталась, Бекет... Я... Я...

Она пошатнулась. Он подхватил ее и уложил на мягкий мох, поближе к кустам жимолости, чтобы она могла вдохнуть свежий запах.

Начал расстегивать жакет, но ее рука легла на его запястье.

– Это не обморок. Я просто слишком долго была на солнце, и немного кружится голова.

Она приподнялась на локте. Он стоял перед ней на коленях; синие глаза пытливо всматривались в ее лицо.

– Я не могу сказать Клоду.

Он мягко убрал ее руку со своей и встал.

– Подумай, Катье, Отдохни. Еще есть время до того, как я... как мне надо будет уходить.

Он отвел от нее взгляд и потянулся за перевязью шпаги. Надо уйти, внушал он себе, уйти с этой поляны, не вдыхать проклятый запах жимолости, не видеть этих ласковых серых глаз, не слышать ее легкого дыхания.

– Бекет...

Он развязал мешок, прицепленный к перевязи, достал точильный камень, небольшой флакон масла, тряпку и, усевшись под деревом, вытащил шпагу из ножен.

– Зачем ты пришла? – спросил он, сопроводив свой вопрос скрежетом точильного камня о лезвие шпаги.

Пусть лучше уходит. В ней моя слабость. Теперь кровь должна воспламениться ненавистью, жаждой крови, а не...

– Хотела посмотреть, как Петер учится скакать верхом, – отозвалась она, следя за его работой. – Мне не позволяют быть с ним рядом, и я подсматривала из-за камней... Ты ненавидишь меня, Бекет?

Рука его застыла. Края камня врезались в ладонь.

– Эль-Мюзир был в Серфонтене, – сказал он вместо ответа и снова принялся точить шпагу. – Где?

Она закрыла глаза и отвернула голову, охваченная внезапной болью.

– Там есть тайник... как ты и догадался... Над старой библиотекой. У одной из каминных кариатид во рту кнопка. Если нажать ее, открывается потайная дверь.

– Почему ты мне солгала?

– Потому что я трусиха. – Она встретила его взгляд. – Я вспомнила твои рассказы про Эль-Мюзира. Честное слово, когда я видела его в замке Д'Ажене, он был безобидным старым астрологом, закутанным в свои одеяния. А в Серфонтене... В Серфонтене он уже не был ни старым, ни безобидным. Он все про тебя знает. Все, Бекет. Он хочет убить тебя.

– Великая новость! – усмехнулся он, еще яростнее натачивая шпагу. – Мало ли чего он хочет?

– Я не солдат, Бекет. Я испугалась. Что мне было делать? Сказать этому... дьяволу, что человек, которого он хочет убить, разбил лагерь на северной стороне меловой гряды? Как я могла? Ведь ты...

Катье вспыхнула и потупилась.

На поляне воцарилась тишина. Руки Бекета снова замерли, сжимая точильный камень.

– Катье...

– Ты целовал меня... – с трудом выдавила она. – И... заставил меня почувствовать такое, чего я никогда прежде не чувствовала. Ты рассказал мне про демонов, которыми одержима твоя душа. Я понимала, что ты обо мне подумаешь, когда оставляла тебя ночью у костра, но как бы там ни было, я не могла привести к тебе твоего врага. – Она ухватилась за ветку жимолости, и та хрустнула у нее в руках. – И я солгала ему, Бекет. Солгала Эль-Мюзиру. Он пригрозил, что не даст больше лекарство для Петера, но я... все равно не могла ему сказать, где ты. И солгала...

– А мне ты почему солгала, Катье? – Глаза Бекета потемнели.

– Он пригрозил... – начала она, но запнулась и помотала головой. – Нет. Я испугалась. Он показался мне таким... страшным. В той комнате... от него исходил запах зла, так же, как от твоего мундира пахнет порохом. Я испугалась, что он убьет тебя. – Катье никак не могла справиться с дрожью в голосе. – Ох, Бекет, я солгала, чтобы спасти тебя. Я не хочу, чтобы ты умирал!

– Катье...

Слова точно всколыхнули всю его душу. Я не хочу, чтобы ты умирал. Он стиснул эфес шпаги, привалился к дереву, закрыв глаза и прислушиваясь к голосу сердца. Голос был хриплый, надтреснутый от многолетнего молчания, но звучал настойчиво – ни с чем не спутаешь.

Бекет засунул шпагу обратно в ножны.

– Ты не должна была мне лгать, Катье. Все... было бы гораздо проще, если б ты сказала правду. Я бы так и не узнал тебя... не узнал, какую женщину мне суждено потерять!

Она подошла к нему и коснулась щеки; ее рука пахла жимолостью.

– Бекет, не держи на меня зла. Я поступила, как подсказывало сердце. Я боюсь за тебя и не хочу, чтобы ты умирал.

Я умру, сильфида. Потому что хорошо знаю своего врага. Наши силы равны, и ни ему, ни мне не уйти живым. Но что такое смерть еще одного англичанина в этой войне?

Он привстал, крепко обнял ее, уткнулся лицом в волосы.

– Все было бы проще... Катье, золотая моя сильфида, ты ничего не понимаешь!

Сотворил же Бог такое чудо, как это лицо возле его влажной груди, это теплое дыхание, эти руки, умеющие снимать любую боль. Но главное чудо, чудо из чудес – это ее щедрое, не требующее ничего взамен сопереживание, благодаря которому она всегда чувствует его боль и тянется помочь.

Знает ли она, как глубоко затронула его своими прикосновениями? Понимает ли, что этими пальцами гладит не только его тело, но разгоняет тьму в его душе? Чувствует ли, что воскресила к жизни мертвеца?

Он ошибся, думая, что она лжет ему в своих интересах. Просто она не могла последовать закону его строгой и холодной воинской чести. У нее свои законы и своя честь. Теплая, нежная, заботливая.

Быть может, его руки в последний раз ощущают ее тепло.

Он избавит мир от Эль-Мюзира – это начертано среди светил с неумолимой яростью, – но до сих пор он не думал, что цена, которую придется заплатить, окажется так высока.

– Я не понимаю, но хочу понять, – она, убирая с его лица мокрые волосы. – Хочу знать, есть ли хоть малая надежда...

Он прервал ее слова поцелуем. Пальцы потонули в золотой копне волос, а язык зарылся в сладостную негу рта. Господи Иисусе, в ней моя слабость!

Сжав ладонями пылающие щеки, Бекет целовал свою сильфиду и не мог насытиться нежностью ее губ и нежностью ее заботы.

– Тебе надо идти, – пробормотал он. – Да, – шепнула она.

– Тебе нельзя здесь оставаться, – продолжал он и слегка прикусил мочку ее уха.

– Нельзя, – согласилась она.

Он поцеловал бьющуюся у нее на шее жилку.

– Я не должен. – Конечно, не должен, но куда деться от этих рук, что блуждают по его телу, гладят, ласкают, ощупывают каждый мускул? – Меня ждет смертельная схватка, и мне надо... О-о! – Горячим языком она слизнула еще не высохшую каплю у него на груди. – Надо... – Он втянул в себя воздух, ощутив блаженную тяжесть в паху. Положил руки ей на плечи, точно пытался оттолкнуть ее от себя. – Мне надо собраться с силами. Я так долго мечтал об этой встрече, она снилась мне все эти годы в моих черных снах. Пойми, Катье, не могу я...

Она посмотрела на него полупьяными от поцелуев глазами. Он раздвинул полы расстегнутого сверху жакета и увидел соблазнительно выступающую – над корсетом грудь.

– Мой англичанин. – Она поцеловала лежащую у нее на плече руку. – Давай забудем обо всем. Хоть ненадолго.

Пусть еще час не будет ни полковника, ни владелицы замка. Только мужчина и женщина.

Бекет молча уронил руки.

Она медленно выпрямилась. Ее пронзило ощущение невосполнимой потери. Катье тихонько пошла прочь. Неужели ему больше не увидеть солнца, играющего у нее в волосах, не взглянуть в эти дивные отважные глаза, не почувствовать...

– Катье!

Она обернулась. Бекет широко раскинул руки.

– Иди ко мне, моя сильфида! Сделай так, чтоб я забыл обо всем на свете!

Она бросилась к нему. Он стиснул ее в объятиях, прижался к ее губам – неторопливо, все крепче и крепче, наслаждаясь ее вкусом, как последним глотком редкостного вина. Принимая ее в дар, Бекет отодвинул в сторону и солдата, и черноту, и ярость. Он высвободил в себе человека.

– Ох, сейчас бы в мягкую постель и чтобы вся ночь впереди!

Катье вся ушла в прикосновение этих сильных рук.

– Какая разница где? – пробормотала она, целуя его в шею. – Я вижу только тебя.

– Как же так, мадам? – откликнулся он своим особенным, ласкающим голосом. – А говорят, жимолость улучшает зрение.

Она прочертила его профиль подушечкой пальца, чуть замедлив движение, когда добралась до губ.

– Не знаю, мне не улучшает.

Он быстро лизнул ее палец. Она вздрогнула, как от удара молнии, потом нежно погладила его губы. И в ожидании приоткрыла свои.

Он снова утолил их жажду, спустился вниз по шее, до ароматной впадины грудей. Проворно расстегнул все пуговицы жакета и, просунув под него руки, стряхнул с ее плеч на землю.

О Боже, как он по ней изголодался! Но этот голод был приправлен знакомым предвкушением любовника. Ему хотелось любить ее медленно, упиваться каждым прикосновением, каждым поцелуем. Жар между ног стал невыносимым.

Он опустил ее на зеленеющий мох и склонился перед ней на коленях, целуя грудь, открывающуюся по мере того, как его пальцы расшнуровывали корсет. Он освободил эти мягкие сокровища, погладил большими пальцами розовые круги вокруг набухающих сосков, дразня и возбуждая ее.

– О, прошу тебя! – взмолилась она, изгибая спину. Он принялся ласкать языком ее соски, и вздох, готовый сорваться с губ, превратился в томный, протяжный стон.

Голова у нее шла кругом, а все тело извивалось под его настойчивыми ласками. Пальцы ее рук и ног то сжимались, то разжимались. Неумолимый огонь опалил нутро.

Бекет снова поцеловал ее в горло, прошелся легкими поцелуями по обеим грудям, язык завертелся вихрем вокруг соска. Катье еще громче застонала, еще сильнее прогнулась, и от этого страстного движения кровь загрохотала, забарабанила у него в висках.

Сгорая от желания, он расстегнул бриджи и спустил их по ногам. Ему хотелось чувствовать ее всю: малейший трепет под прозрачной кожей, малейший всплеск ее ощущений, каждое движение тела, что открывалось только для него и манило в свои глубины. В ее горячих откликах таилось обещание еще более пламенной страсти, еще более полного наслаждения. И Бекет уже знал: она сдержит обещание. Дыхание его участилось.

Он поднял кверху ее юбки, покрывая поцелуями внутреннюю поверхность бедер. Пальцы забрались в самый сокровенный уголок ее тела.

– Бекет! – Она закончила его имя стоном сжигающего ее нетерпения и раздвинула колени, подставляя свои тайны его дерзким губам.

Неповторимо женский запах пьянил его, и он поцеловал ее глубоким интимным поцелуем.

Ее стоны и всхлипы впивались в разгоряченную кожу Бекета, отдавались в крови, как до боли сладкая музыка, вместившая в себя смысл всей жизни.

Он накручивал на пальцы колечки мягких золотистых волос, росших на холме ее женственности.

– Моя прекрасная сильфида... вся такая теплая, такая золотая. – Кончиком пальца он слегка потер набухшую скользкую выпуклость, услышал – нет, скорее, почувствовал – ее судорожный вздох и сам содрогнулся от желания.

Господи Иисусе!Их обоих подхватил ураган сладостных ощущений. Бекет весь дрожал. Ее бедра вздымались ему навстречу. Она таяла, растворялась в нем, как будто их тела уже слились.

Господи Иисусе, этот благословенный запах! Он опять вбирал его в себя. Нет, надо держать себя в руках... Надо хотя бы попытаться... Нет, нет, Господи Иисусе, она сводит меня с ума. Опираясь на руки, он накрыл ее своим телом.

– Бекет... О Боже... Иди ко мне... Скорей, скорей!.. – крикнула Катье, сжимая ладонями его бедра. Алебастровая кожа над нежно-золотистой порослью трепетала в предчувствии блаженства.

– Катье. Моя Катье!

Он погрузился в нее, превратив это имя в бессловесный вопль, неудержимо рвущийся из груди.

Она обхватила ногами его пояс, втягивая его в себя все глубже. Он перестал что-либо соображать и весь отдался первобытному инстинкту неистовых рывков, сотрясающих все его тело.

Он перевел дух, приподнял голову. О, эта ее сладость! Долгий, низкий стон уже шел из самых его глубин. О, эта сладость! Жаркая, бархатистая, опьяняющая! Он снова застонал: острая боль наслаждения пронзила низ живота.

– О-о-о Господи! Господи Боже! – кричала Катье, впиваясь руками в его плечи и лихорадочно двигаясь под ним. – О-о, да, да! – Голова бессильно свесилась, губы и приоткрытые веки дрожали. – О Боже, Боже, о-о-о-о!

Он снова и снова погружался в ее тело, уже сведенное судорогами экстаза. Последняя нить его сознания вспыхнула и сгорела. С хриплым криком он последовал за ней в райскую бездну забвения.

Катье с блаженной улыбкой очнулась, все еще чувствуя объятия Бекета. Лениво потянулась и услышала его смешок. Потом устремила взгляд к солнцу, подернутому предвечерней дымкой, и увидела, что он, опершись на локоть, смотрит на нее.

– Ты меня завораживаешь. – Бекет провел пальцем прямую линию от ее шеи, между грудями к золотистому шелку внизу. – У тебя такие волосы – чистое золото. А твоя алебастровая кожа вся порозовела от страсти. А серые глаза блестят, словно крыло лебедя, спящего в тени.

Катье наклонилась и поцеловала шрам у него над сердцем. Дыхание его на миг замерло.

– Поэт и солдат! – вздохнула она и покрыла легкими поцелуями всю его мускулистую грудь.

Он зарычал, перекатился на спину и потянул ее на себя.

– Сильфида, ты способна заставить солдата позабыть о долге. – И замолчал, точно что-то вспомнив.

Она поцеловала его в шею и потерлась шелковистым треугольником о его плоть.

– Единственное, на что я способна, это навечно обвиться вокруг твоего тела.

Бекет подтянул ее повыше и завладел губами. Она выпустила в него стон ответной страсти. Он прервал поцелуй.

– Навечно, – повторил он, и в его голосе она расслышала дрожь обновленного желания.

Он развел в стороны ее ноги и легко проскользнул в нее.

– Бекет! – вскрикнула она и попыталась сесть. Обхватив ее бедра, он начал приподнимать и опускать их.

– Бекет! О-о-о Бекет!. О-о, да!

Она помогала ему коленями, и руки его освободились, чтобы поласкать ее полные упругие груди. Он пощипывал пальцами соски, и все ее тело вздрагивало от восторга.

Она тоже ласкала его грудь и живот, согласуя ритм этих поглаживаний с быстротой своих интимных движений.

– Ох, я и представить себе не могла... Ох... – Глаза ее закрылись, голова откинулась назад, и вся поза была безумно чувственной.

Глядя на нее сквозь жаркий туман в глазах, Бекет испытывал самое утонченное, самое совершенное из всех мыслимых наслаждений. Всякий раз он открывал для себя что-то новое в запахе ее женственности, переполняющей сладостной музыке ее стонов, неповторимом вкусе ее кожи.

Его бедра начали раскачиваться в такт ее движениям, и она довольно замурлыкала. Он медленно, вожделенно улыбнулся. Видения, вызванные собственной страстью и чувственным обликом Катье, теснились в голове.

Вот он сидит у камина и смотрит на нее, ощущая болезненно-приятное напряжение в паху. Этой ночью она ляжет в его постель, и он будет обладать ею, как вчера, как завтра, как всегда.

Но вдруг он взревел. Сидя на нем, она исполняла огненный танец и каждое движение сопровождала страстным пожатием, от которого у него мутился рассудок.

– Бог мой, женщина, что ты... О Господи Иисусе!..

Катье одарила его еще одной глубоко интимной лаской и в хмельном угаре дико затрясла головой. Внутри раздавался непрерывный звон. Желание струилось по жилам как ревущий горный поток. Она слилась с ним. Они – единое целое. Из этого слияния рождается самая безжалостная в мире страсть. Сладкий, неумолимый тиран. С каждым новым рывком Бекет вонзался в нее все глубже. От напряжения по лицу ее заструились слезы. О Боже, она вся горит!

Его охватило настоящее безумие. Хотелось соединиться с ней еще теснее, еще неразрывнее. Он мучительно стонал, напрягая все мышцы, все силы.

– Бекет, Бекет, о мой Бог! – пронзительно кричала она. – Ох, Бекет, не могу больше... Ох, какое... – Она заплакала навзрыд. – Нет, нет, нет, ох, нет! О Боже! Бе-ке-е-е-е...

Катье содрогалась долго и неистово, и ее вопль так звенел в воздухе, будто душа отлетала от тела.

– Катье... Боже правый... А-а-а-а!

Стоны перешли в рев. Тело Бекета оторвалось от земли, готовое устремиться в рай. Перед глазами сверкнула ярчайшая вспышка, и беззвучный гром раскатился по всем извилинам мозга.

Глава XX

На прохладной притихшей поляне Катье погрузилась в сны. Они вместили в себя образ Бекета во всех его красках, звуках и запахах. И Катье собирала их воедино, в огромный букет воспоминаний, чтобы потом перевязать лентой и вложить в сердце, как пучок пахучих трав в свежее белье.

Сон стал глубже, навеял иные образы. Ей снилась ярость, которую можно загасить только смертью Эль-Мюзира. Она стонала во сне, а сильные руки то и дело успокаивали ее.

Когда, наконец, она очнулась, то обнаружила, что тихонько лежит рядом с Бекетом и прислушивается к его ровному дыханию. Мысль снова обратилась к только что сотворенному ими чуду, к тому, что она испытала, к ее снам.

Катье отодвинулась от него, слегка встревоженная слабостью во всем теле. Медленно, с усилием поднялась, собрала раскиданную одежду и стала одеваться. Нижняя юбка путалась в ногах, шнуровка обматывалась вокруг пальцев. Она помедлила, переводя дух, потом из последних сил затянула корсет.

– Мужчина всегда должен просыпаться при таком зрелище, – услышала она голос Бекета.

Вздрогнув, перевела на него огромные глаза. Он тоже вскочил на ноги и едва не потерял равновесие. Удивленно оглядевшись, запустил пальцы в темную гриву.

– Так и знал! Не надо было спать.

Слова повисли над поляной. Теперь ни у него, ни у нее нет выбора – Бекет отчетливо это сознавал. Не говоря ни слова, он поднял бриджи и натянул их.

– Мне пора, – проговорила она каким-то хриплым голосом и застегнула верхнюю пуговицу жакета.

Он кивнул и встретился с ней взглядом.

– И мне, Катье.

Он по очереди поднимал с земли рубашку, мундир, ботфорты, шпагу и, надевая их, превращался в знакомого ей полковника.

С неотразимой улыбкой он поклонился и подал ей руку – как галантный кавалер.

– Мадам.

– Милорд, – отозвалась Катье и тоже хотела присесть, но поняла, что настоящего реверанса не получится: ноги не держали ее. Хотела опереться на него, но даже такое прикосновение показалось слишком чувственным, поэтому она быстро отдернула руку. – Я... Я... – Катье запнулась и закусила губу, чтобы не закричать.-... Я никогда... не думала, что можно почувствовать... такое.

На лице у Бекета была написана тревога, но он легонько стиснул ее пальцы и поднес их к губам.

– И я не думал.

Взгляд его вдруг сделался мечтательным. Он по одному перецеловал ее пальцы, тыльную сторону ладони, запястье. Она содрогнулась от ощущения влажного горячего языка на своей коже. Потом он прижал ее ладонь к своему приоткрытому рту и закрыл глаза.

Катье стояла неподвижно, прислушиваясь к биению своего сердца. Наконец не выдержала и беспомощно прислонилась к Бекету.

– Катье, – сказал он, лаская ее голосом. Впился губами в теплую мякоть ладони. – Катье... О Боже! – Он уронил ее руку и отшатнулся, мотая головой.

Затем расправил плечи, снова поклонился и молча пошел рядом, не прикасаясь к ней. Ему хотелось побыть с ней подольше, чтобы было за что уцепиться в последний миг. Ведь она сделала ему подарок, какой редкий мужчина получает от женщины, – подарила ему жизнь.

Но слишком поздно.

Она подарила ему жизнь как раз тогда, когда он готов расстаться с жизнью. Он шагал рядом, упрятывая свои чувства к ней на дно сердца. Теперь ему нужны не они, а его ярость, его ненависть, его долг, его клятва.

Перед ними замаячили стены аббатства. Катье снова увидела обвалившийся неф. Вот так и жизнь ее рухнула в глубокую бездну.

Оба невольно замедляли шаг, оттягивая минуту расставания.

Вот и яблоня, у которой привязана гнедая кобыла.

– А когда ты... Нет, я не хочу знать, не хочу! – Она закрыла глаза от страшной правды, но тут же совладала с собой. – Когда ты с ним встретишься?

– Как только сядет солнце. Он ночной зверь и умрет ночью.

Она чувствовала себя, как разобранная на части деревянная кукла. Больше им не суждено свидеться. Он убьет Эль-Мюзира и вернется к своему воинскому долгу.

– Будем прощаться? – спросила она.

Бекет поймал золотистую прядь, выбившуюся из подколотых в спешке волос и поцеловал ее.

– Мы уже простились. – Он поправил прядь и отступил.

– Я... Я буду тосковать по тебе. – Она зажмурилась, не позволяя себе заплакать. – Уж лучше б я тебя не знала...

Ничего подобного, когда он вернется к герцогу Мальборо, у меня, как благословение Божье, останутся мои воспоминания.

Она улыбнулась дрожащими губами.

– А то теперь всякий раз, как я буду проезжать по дороге на Ауденарде, мне вспомнится англичанин в алом мундире. И не только на той дороге, а везде, всегда!

Бекет потрепал ее за подбородок.

– Тебе незачем проезжать по дороге на Ауденарде, сильфида.

– Ну почему? Раз в неделю – в базарный день... Мы с Петером покидаем Геспер-Об и возвращаемся в Сен-Бенуа.

– Катье... – он осекся.

Она удивленно заглянула в синие глаза и увидела там мучительную душевную борьбу.

– Тебе некуда возвращаться, Катье. Я думал, ты знаешь. Замок Сен-Бенуа...

– Что?! – Она помертвела.

Он протянул к ней руку, но опять удержался.

– На исходе сражения Сен-Бенуа был взорван пушечной канонадой.

Катье уставилась на него, чувствуя, что сходит с ума.

– Нет! – прошептала она. – Нет! Не может быть! Я лишилась сестры, всех надежд на будущее Петера, дома... И тебя... – Она вцепилась в лацканы его мундира. – Да, ведь ты скоро вернешься к своему Мальборо, к своему долгу. А мне и моему сыну ничего не остается. Ничего, кроме дядюшки, который упрячет его подальше, как только узнает про... «изъян».

Он перехватил ее дрожащие руки.

– Моя сильфида, ты молода, прекрасна, в твоей жизни еще будет много счастья. Не надо бояться. Маркграф примет твоего сына. Скажи ему – и в душе сразу же поселятся мир и надежда.

– Какая надежда? – Она отстранилась. – Ты бы слышал, как Клод говорил о Петере! Называл его совершенством, уверял, что не терпит даже малейших изъянов. А еще – как они со смехом рассказывают про его деда!

– Катье, ты должна ему сказать. Дед Клода был выживший из ума старик. Маркграф не может так обойтись с шестилетним ребенком.

– Да откуда тебе знать? Думаешь, он поступит так, как на его месте поступил бы ты? Не станет стыдиться Петера из-за такой малости? – Она повернулась к лошади и начала подтягивать подпругу. Глаза жгли слезы. – Ты же его не знаешь!

– Я слишком хорошо его знаю. И все-таки ты должна сказать.

Он посадил ее боком в седло; трясущимися пальцами она расправила юбку. А он накрыл их своей рукой.

– Мне жаль, что все так случилось. Я думал, душа моя давно мертва, но ты... Прости меня, Катье. Если б я мог остаться с тобой навсегда!.. Но моя участь предрешена. Я лишь играю предназначенную мне роль.

Его слова глубоко задели Катье.

– Что ж, играй, – сказала она, вырвав руку. – Иди к дьяволу, англичанин! Ты так хорошо поместил между ним и собой мою жизнь, что от нее камня на камне не осталось. Так и быть, я скажу Клоду. Но если с моим сыном что-нибудь случится, я до конца дней буду проклинать тебя.

Вонзив пятки в бока лошади, она умчалась от его ответа и от него.

Катье глядела на Клода, вольготно развалившегося в обитом парчой кресле зеленой гостиной. Карточные столики убрали, оставили только ковры и ряды стульев вдоль стен. Маркграф наблюдал, как слуги снимают со стены «Трех граций».

Терзаясь гневом и отчаянием, она прискакала в замок и потребовала свидания с Клодом, боясь, что ее решимости надолго не хватит.

– Вы становитесь обузой, Катрин, – произнес Клод, поднимаясь ей навстречу.

– Мне надо с вами поговорить. – Она взглянула на слуг. – С глазу на глаз.

– А куда это вы ездили? К давешнему любовнику?

Катье отвела взгляд. Лучи закатного солнца подчеркивали румянец на ее щеках. Клод ухватил ее двумя пальцами за подбородок и заставил посмотреть ему в глаза.

– Ходят слухи, что вы путаетесь с англичанином. Это правда? Неужели Торн спит с вами? Ну, говорите же, бледная мышка! – Он провел пальцами сзади по ее шее и запустил их в волосы. – А может, не такая уж мышка? Торн дикий мужчина. Я знавал его лет десять назад, в Вене. Он был совсем юнец, но уже тогда мы все завидовали его необузданному нраву. Женщины стекались к нему со всех сторон, точно ручейки в бурную реку. Но в той реке было слишком много порогов для этих изнеженных созданий. Я был склонен считать вас одним из них. – Он больно потянул ее за волосы. – Неужели вы и впрямь способны удовлетворить дикого мужчину? Быть может, Филиппа и не стоило жалеть?

Катье бил озноб.

– Прошу вас, Клод, – еле выдавила она, – не трогайте меня. Я пришла поговорить с вами, и только.

– Позже, Катрин. – Он выпустил ее волосы. – Исповеди после обеда так утомляют.

– Но, Клод, мне в самом деле необходимо... Он повелительно махнул рукой лакею.

– Проводите мадам де Сен-Бенуа в ее покои и проследите, чтобы она их не покидала.

Катье опешила.

– Что? Как вы...

– Слушаюсь, Ваше Высочество. – Лакей вытянулся перед ней, скрестил руки на груди; лицо у него было непроницаемое.

– Меня ждет отдых, Катрин.

Она колебалась, и он нетерпеливо взглянул на нее. Храбрость изменила ей.

– Клод, прошу вас! Я хочу... Маркграф брезгливо поморщился.

– Я повинуюсь только своим желаниям, дорогая моя. Зарубите это на своем носике. И если, скажем, я пожелаю преступить закон в отношении своей невестки, то и от церкви можно откупиться. Либо откупиться, либо разрушить ее, как аббатство Святого Криспина. Даже слуги Божьи хорошенько подумают, прежде чем вызвать неудовольствие маркграфа Геспер-Обского. А уж вам тем более не советую.

– Но, Клод...

. – У меня нет времени, – Клод и обшарил глазами ее смятую амазонку. – И приведите себя в порядок, мадам. Пока что вы маленькая грязная мышка. Я приду к вам после и дам вам возможность излить душу. Но я желаю видеть перед собой женщину, а не мышь.

Клод с достоинством удалился.

Катье стиснула зубы, чтобы удержать рвущиеся наружу слова отвращения, гнева, презрения. Она глядела вслед своему деверю. Человеку, с которым связаны все ее надежды. Человеку, в чьи руки она собирается отдать Петера со всеми его изъянами. Она резко повернулась к лакею и последовала за ним в свои комнаты.

Солнце скатилось к горизонту. В стенах аббатства Бекет слушал, как шпага шепчет последнюю клятву точильному камню. Он смазал ее .маслом и насухо вытер.

Все готово. Ярость крепнет с каждым движением. Он надел алый камзол, мундир и перевязь. Спрятал в ножны заточенную шпагу. Подошел к Ахерону и запрыгнул в седло.

Зверь затаился у него внутри. На губах сверкнула улыбка. Теперь уже скоро его можно будет выпустить на волю. Рука его напряглась, как будто пальцы сжимали эфес шпаги, а во всех жилах отдавался звон клинка о клинок.

Он послал Ахерона к замку.

В южной стороне поднималось облако пыли. Конь с седоком в алом мундире во весь опор мчался к нему. Гарри Флад.

Подхлестывая коня, он пытался поравняться с быстрым аллюром Ахерона.

– Дело дрянь, полковник. Французишки, видать, сымаются с места. Найалу оттеда никак не уйтить – прячется у старой няньки. Она ему кой-чего порассказала, навроде как в монастыре-то не одне монахи.

Замок манил Бекета своими темными очертаниями. Но тени подождут до заката. Теперь его зовет другой долг.

– Ну и чего, полковник?

Дыхание Бекета было сдержанным, рассчитанным, питающим внутреннюю ярость.

– Едем к лейтенанту! – решил он и повернул Ахерона на юг, чтобы исполнить последний долг перед своей сильфидой.

Катье расхаживала по комнате. Ее душа металась между отчаянием, гневом и безысходностью. Она послала Клоду записку, но чувствовала, как решимость все больше слабеет. Может, не говорить? Нет, она обещала Бекету!

Выглянула в окно. Солнце садится. Что, если он уже встретился с Эль-Мюзиром?

Она сложила руки в истовой молитве.

– Отче наш, Иже если на небесех... – Рыдания душили ее. – Господи Боже, спаси его и помилуй! Грехи его, не столь тяжки, как мои!

Сесиль поскреблась в дверь и вошла, держа на вытянутых руках облако золотистого шелка.

– Мадам. – Она присела и вытащила из-под облака сложенный листок. – Это для вас.

Катье взяла записку, написанную все тем же паучьим почерком. Руки дрожали, когда она разворачивала ее.

«Ты не пришла, сестренка. Я тобой недоволен. Помни, ты должна привести ко мне своего англичанина». Катье задохнулась и бросила записку на туалетный столик.

Эль-Мюзир. Что он задумал? Катье не отрывала глаз от скомканного листка. Надо сказать Клоду!

Она повела плечами, точно сбрасывая непосильную ношу.

– Сесиль, у меня к тебе два поручения. Скажешь мадам Д'Ажене, что я должна немедленно ее видеть. А еще передашь Его Высочеству... Напомнишь ему о том, что он назначил мне аудиенцию.

Сесиль снова сделала реверанс.

– Боюсь, мадам, одно поручение я не смогу исполнить. Мадам Д'Ажене срочно собралась и уехала. Странно, что вы об этом не знаете.

– Уехала? – Катье закусила губу. – Ну хорошо, тогда пойди к Его Высочеству. Надеюсь, он хотя бы не уехал?

Сесиль хихикнула и, слегка покраснев, натянула на руку золотистое кружево нижней юбки.

– Платье от Его Высочества, мадам.

Катье вспыхнула и отвернулась.

– Успеется.

– Прошу прощения, мадам, но вы...

– Я сказала, успеется. Ступай тотчас же к Его Высочеству!

Служанка испуганно вытаращила глаза, присела и скрылась.

Через несколько минут в дверь для прислуги впорхнуло полдюжины камеристок под предводительством суровой пожилой дамы.

– Его Высочество приказали вам немедленно одеться, – объявила она.

Камеристки стали раскладывать на кровати наряд: платье из шелка и воздушных золотистых кружев и красную бархатную накидку.

Что еще взбрело ему в голову? У Катье все внутри сдавило узлом. Неужели она должна заплатить собой за безопасность сына?

– Я не стану... – начала она.

– Мадам, это приказ Его Высочества. Скоро он сам сюда прибудет.

Суровая дама отдавала распоряжения, называя каждую камеристку по имени, и вскоре Катье подхватил кружевной и шелковый вихрь.

Она безвольно покорилась рукам, стаскивающим с нее платье и чулки. Душу ее точила тревога.

Клод скоро будет здесь. Что, если Петер никогда больше не получит лекарство? Правильно ли она поступает? Она проглотила комок в горле. Бекет прав: нельзя связываться с дьяволом. Придется связаться с Клодом.

Камеристки с двух сторон ухватились за шнуровку корсета, затягивая изо всех сил. Катье взглянула в зеркало. Оттуда на нее уставилось золотоволосое видение. Груди цвета свежих сливок округло и пышно выступали над шелковистой полоской кружев. Сквозь почти прозрачную нижнюю юбку просвечивали тончайшие чулки.

На нее через голову надели шелковое платье. В серых глазах, глядящих на нее из зеркала, отразились грусть и печаль. Если бы Бекет увидел ее такой, какая она сейчас, то, может, позабыл бы о своей охоте на безумного турка и остался с ней?

Ты прекрасна. Катье закрыла глаза, провела пальцами по шелковым рукавам-. Тело жаждет его прикосновений, и сердце томится по нему. О, если бы он вернулся!.. Она покачала головой, зная, что этого не может быть. Наверное, Лиз права. Наверное, любовь всегда уходит.

С треском распахнулась дверь.

– Клод, я... – начала Катье, оборачиваясь.

Пропыленный, как после долгой скачки, Бекет заполнил собой дверной проем. И ботфорты, и мундир покрыты слоем засохшей дорожной грязи.

– Бекет! – выдохнула Катье.

– Все – вон! – приказал он служанкам.

Те взвизгнули и посыпались в дверь для прислуги.

– Мадам! – Пожилая особа неодобрительно поджала губы.

Бекет метнул в нее взгляд.

Вся бравада разом слетела с гордой дамы, и она проворно скрылась за дверью. Бекет захлопнул ее с таким треском, что старое дерево едва не разлетелось в щепки.

Катье вся передернулась и зажала рукой рот. К ней вернулся не любовник, а солдат. На глазах выступили слезы; она вся дрожала.

Он стоял, широко расставив ноги и чуть покачиваясь на пятках.

– Ты сказала Клоду?

От потрясения слова не шли у нее с языка.

Он схватил ее за локти и оторвал от пола, держа перед собой на весу. Заглянул в глаза.

– Ты сказала?

– Да нет же, черт! – выкрикнула она, извиваясь в железной хватке, от которой немели суставы. Она-то уж решила, что он смертельно ранен или мертв, а его необузданный, по выражению Клода, нрав – вот он, здесь, подхватил ее, как бурный поток, и тащит за собой. – Видит Бог, я пыталась! Он обещал встретиться со мной. Я написала ему записку с напоминанием, а он в ответ прислал шелковое платье и этих наседок.

Бекет поставил ее на ноги и опустил руки. Ярость окутывала его, как горячий, знойный ветер, и он напрасно пытался выровнять дыхание. Эль-Мюзир сбежал. Это стало ему известно, как только он въехал в ворота замка.

Будь проклята ее кровь! Дьявол был бы уже мертв, если б не она! Если б не его забота о ней. Господи Иисусе! Он вовсе не хочет о ней заботиться!

– Ну не смотри же на меня так! – Она принялась нервно расхаживать перед окном, а его глаза неотступно следовали за ней. – Ты за этим вернулся? Напомнить мне о моем обещании?

– Черт тебя возьми, женщина! – взревел он, подступая к ней.

Она испуганно отскочила, наткнулась на кровать. Он пинком отшвырнул с дороги стул, и тот раскололся об стену.

– Я почти освободился от него. Уже готов был к черному забвению, которого бы стоила мне его смерть...

Господи Иисусе, в ней моя слабость, и я не могу ее преодолеть!Он потряс кулаками, и манжеты, задравшись, обнажили шрамы у него на запястьях.

– Черт тебя возьми! Ты видишь эти кандалы? Видишь мои новые оковы? Будь я проклят! Я сам себя в них заковал, это цепи моей слабости! И я должен их сбросить.

– Бекет, клянусь, я скажу ему! – Она для поддержки вцепилась в спинку кровати. – Я обещала сказать Клоду, и я ему скажу.

– Что вы мне скажете, дорогая? – раздался из дверного проема голос маркграфа.

Вздрогнув, она повернулась лицом к деверю и спиной к любовнику. Клод стоял в дверях, руки на бедрах, взгляд его оценивающе скользнул по ней, затем по комнате. Остановился на сломанном стуле.

– Как я понимаю, Катрин, у вас семейная сцена. – Он скрестил руки на груди и, приподняв бровь, взглянул на Бекета. – Все-таки это вы, Торн. Я рад, что не попал вам под горячую руку там, в саду.

– Клод, я хотела... – начала Катье.

Бекет схватил ее за плечи и привлек к груди. Она задохнулась и попыталась вырваться.

– Бекет! Полковник Торн!

Он не выпускал ее. Горячим поцелуем впился ей в шею.

– Что вы де...

– Не говори ничего! – прошептал он ей на ухо и скрепил свой приказ поцелуем. – Ни слова!

Клод опешил.

– Простите, Торн, что помешал вашим развлечениям, но за ужином я должен сделать объявление, которое, возможно, заинтересует Катрин. Вам больше не придется заботиться о благосостоянии вашего сына, дорогая моя, решил усыновить Пьера и сделать его своим основным наследником.

– Нет! – вскричала Катье и рванулась к маркграфу, но Бекет крепко держал ее. – Нет, вы не можете этого сделать!

Клод сокрушенно покачал головой, словно бы удивляясь ее непонятливости.

– Ну почему же не могу? Я все могу, милая Катрин, мог бы даже остаться здесь и понаблюдать за развитие событий, но, к сожалению, меня ждут дела. – Он двинулся к выходу, но помедлил в дверях. – Не смущайтесь, дорогая, продолжайте. Вашу исповедь мы отложим до другого раза. Но если вы опоздаете к ужину, боюсь, мне придется сообщить всем, что вас задержало. – Он внимательно оглядел Бекета. – Кстати, как вам больше нравится ваш любовник – в шпорах или без?

Захлопнувшаяся дверь приглушила его смех.

Бекет одновременно выпустил Катье и воздух из легких. Она в бешенстве повернулась к нему.

– Ты что себе позволяешь?!

Он взял ее голову в ладони и страстно поцеловал в губы. Вновь насладился вкусом ее кожи, влажным теплом ее рта, прикосновением пальцев, невольно погружающихся в его взлохмаченные волосы. Даже в гневе она не могла не откликнуться на его ласки.

Поцелуй был весь сосредоточен в настоящем, исчезли воспоминания о былых приступах страсти и все тени будущего раскаяния, когда ему придется снова покинуть ее в погоне за Эль-Мюзиром и лицом к лицу встретить неизбежную смерть.

Катье наконец вывернулась. Ее губы стали темно-вишневыми от его поцелуя.

– Ты с ума сошел! Сперва заставляешь меня признаться Клоду, а теперь сам же не даешь!

Он устало опустился на кровать и потер лицо руками.

– Катье, ты не должна говорить Клоду про Петера, – сказал он, глядя в серые растерянные глаза.

– Но ты же сам этого хотел!

– Найал... – Голос пресекся. Бекет вскочил и подошел к стене, со всей силы ударил в нее ладонями. – Господи Иисусе! Я был так близок! – Он повернулся к ничего не понимающей Катье. – Но меня подстерегала еще одна неожиданность. Еще один удар в спину.

– Неожиданность? – Она в страхе приоткрыла губы. – Что... Это касается Петера? Его недуга?

– Это касается... – Бекет подошел, положил ей руки на плечи, отчаянно желая защитить и не менее отчаянно – прикоснуться, – сына Клода.

Она отшатнулась, затрясла головой, заранее отвергая еще не высказанные слова.

– Он умер. Клод Дени умер. Три года назад. Несчастный случай на охоте.

Бекет стиснул зубы. Раскаяние навалилось на него, как мокрый, тяжелый плащ. Он еще крепче сжал Катье в объятиях.

– Нет, он не умер. Он был только ранен. В голову. Он выжил, но у него начались припадки. И теперь Клод Дени находится под присмотром братьев монастыря Святого Креста в Монтефельтро.

– Нет! – Она пятилась от него, зябко обхватив себя за плечи, точно летняя прохлада вдруг обернулась зимней стужей. – Нет. Он умер. Говорю тебе, он умер. Филипп был на его похоронах. Ты же сам сказал, что Клод не способен сотворить такое с ребенком. Ты же сказал...

Он снова притянул к себе упирающееся тело и ощутил ее боль, как свою.

– Катье...

– Нет, нет, сын Клода умер! – Она замолотила кулаками ему в грудь. – Откуда ты знаешь? Я не верю!

Властные руки стиснули ее так, что она даже головой шевельнуть не могла.

– Это правда, Катье.

– Нет! – Она безутешно зарыдала, потом силы вдруг оставили ее, и тело обмякло у него в руках, как неживое.

Он гладил ее по волосам, шептал ласковые слова, точно они могли оградить ее от сумятицы и грохота жизни. Она выплакала у него на груди весь свой ужас, всю свою страшную усталость.

Наконец пошевелилась, подняла на него подернутые мукой серебристые глаза.

– Что же делать, Бекет? Здесь Петеру быть нельзя... И что мне остается? Ты ведь снова уйдешь, правда? Я по глазам вижу, что ты еще не убил своего дьявола.

Он окаменел.

Катье высвободилась из его объятий, и он ее больше не удерживал.

– Все начинается сызнова, только теперь мне уже некуда идти.

– Я приказал Найалу доставить тебя и мальчика в безопасное место.

– В безопасное? А где это, Бекет? Скажи, англичанин, разве есть на земле безопасное место? – Шатаясь, она подошла к мраморному столику, положила руки на холодную столешницу, и пальцы ее коснулись записки Эль-Мюзира. – Ты хочешь отослать меня к своему герцогу? А зачем? Ведь он тотчас же потребует с Клода выкуп за меня, как в Бленгейме – за жен французских офицеров. Только боюсь, ему придется долго ждать этого выкупа. Кому нужна вдова с больным сыном?

– Ты меня совсем не уважаешь, – сказал Бекет. – Я даю тебе слово офицера английской армии. Мальборо почтет за честь сдержать его даже после моей смерти.

– Что он почтет за честь?! – крикнула она. – То, что я жена одного покойника и любовница другого?

– Катье...

– Я не хочу, чтобы ты умирал! Я делала все, чтобы не допустить этого. – Она уставилась на свои ладони. – Изворачивалась. Лгала. Тебе. Эль-Мюзиру. И вот осталась с пустыми руками. Лиз была права... Уходи. Оставь меня, Бекет. Скачи к своему дьяволу.

Из коридора донесся душераздирающий вопль. Вслед за ним загрохотали мушкеты. Бекет одним прыжком очутился у окна.

– Рулон со своей шайкой! – прорычал он и сжал кулаки. – Лакей Эль-Мюзира прикрывает отход своего господина.

В следующее мгновение он очутился возле нее, закутал в накидку и взвалил себе на плечо, точно куль с зерном.

– Бекет!

– Быть может, мадам, я не оставил вам ничего, кроме жизни. Но ее вы сохраните, клянусь Богом.

Глава XXI

Прошагав с ней через гостиную, Бекет пинком распахнул дверь, обнажил шпагу и вырвался в коридор. Сила и ярость клокотали в нем. Он почти не ощущал на плече веса Катье. Крики отталкивались от богатой обшивки стен, обезумевшие дамы путались под ногами. Кавалеры вытаскивали свои парадные шпаги и бежали на звуки выстрелов, провожая удивленными взглядами англичанина и его бархатную ношу.

– Где пистолет? – Катье выпростала руки и лихорадочно ощупывала его поясницу.

Пистолет был заткнут за пояс бриджей. Трясущимися руками она приподняла полу мундира. Пальцы ее сомкнулись вокруг рукоятки, и выгравированный герб Торна вдавился в ладонь.

Бекет свернул за угол и очутился лицом к лицу с двумя чумазыми французскими солдатами. Он взмахнул шпагой.

На другом конце коридора еще один солдат щелкнул затвором фитильного ружья, целясь в голову Бекета.

– Бекет! Сзади! – взвизгнула Катье и ударила кулаком ему в спину.

Потом, как могла, выпрямилась и стиснула пистолет обеими руками. Солдат ухмыльнулся, глядя на нее. Его короткопалая рука медленно скручивала горящий фитиль, чтобы поднести его к запалу. Катье спустила курок.

Грохнул выстрел, отдаваясь болью в ее ладони. Солдат завалился на бок.

Из-за угла выбежали два лакея Клода, прогремели еще два выстрела, и атаковавшие Бекета французы тоже попадали.

Один из лакеев повернулся, сжимая в руке новенькое кремневое ружье, и с полнейшей невозмутимостью, словно англичане, расхаживающие по замку с дамами на плече, для него самое что ни на есть привычное зрелище, отвесил поклон.

– Мсье, простите, что помешал вашему поединку, но Его Высочество распорядился побыстрее выбить отсюда этих собак. Восточное крыло свободно.

– А детская? – В голосе Бекета слышались командные ноты.

Лакей пожал плечами.

– Не знаю. Его Высочество приказал защищать только важные части замка.

– Петер! – завопила Катье.

Бекет опустил ее на пол. Вырвал из руки разряженный пистолет и снова заткнул за пояс.

– Пошли! – Он потащил ее за собой по коридору. Они вбежали в старую часть замка и, наконец, добрались до коридора детской. Торн зорко озирал каждое помещение, прежде чем проникнуть туда.

Перед дверью детской раздавались громкие голоса. Бекет выглянул из-за угла и увидел, как двое людей, нанятых им для охраны Петера, уговаривают Флада отпустить их с поста: им не терпелось примкнуть к схватке.

Бекет прижал к себе Катье.

– Мадам, – шепнул он, – поберегите ваши проклятия до того, как мы выберемся отсюда. Что бы вы ни думали про меня – оказаться во власти герцога Мальборо приятнее, чем получить пулю в лоб. Уверяю вас, генерал-капитан почтет за честь позаботиться о близких мне людях. – Он заглянул в настороженные, полные невысказанных вопросов серые глаза. – Как и мой отец.

– Твой оте...

Гарри наконец поддался на уговоры.

– Ладно, черти. Пошли прочь!

Не успел он договорить, как тяжелые башмаки слуг загрохотали по коридору. Пробегая мимо Бекета и Катье, оба вытянулись в струнку, торопливо отдали честь полковнику и помчались дальше.

Бекет подошел к денщику, а Катье вихрем влетела в комнату сына.

– Слава те Господи! – запричитал Гарри. – Я уж заждался. Мадам, тут боле нет никого...

У Катье вырвался отчаянный крик, она вцепилась в Гарри.

– Где Петер?! Где мой сын?!

– Так я уж и говорю, мадам. Найал увез его с нянькою в аббатство.

– Едем, Катье! – Бекет потянул ее к черной лестнице. Втроем они спустились в сад. Бекет держал наготове шпагу; Гарри вытащил из-за пояса пистолет. Кивнув денщику, полковник отодвинул запор.

В саду царило столпотворение. К вечеру здесь накрыли для гостей легкий ужин. Теперь стулья и столы были опрокинуты, а изысканные кушанья превратились в месиво. Тут и там на траве валялись трупы.

Бекет решительно повел ее в обход этого разгрома. Трупы в основном были в голубых мундирах; рука одного покойника сжимала обрывок кружев, похожих на те, что окаймляли вырез ее платья. Катье затошнило.

Они обогнули тисовые заросли и увидели француза, склонившегося над мертвым телом.

Рулон.

Катье вскрикнула. Бекет заслонил ее собой.

Граф спешно запихнул в карман кольца, сорванные е пальцев убитого, и принял боевую стойку, нацелив на Бекета острие шпаги.

Бекет тоже выставил вперед одно колено.

Рулон пнул ногой труп.

– Гийон по небрежности забыл шпагу.

– Не стрелять, Гарри! – скомандовал Бекет.

Денщик презрительно сплюнул.

– Да ни Боже мой, полковник. Стану я свинец переводить на энту собаку!

– Итак, бравый полковник Торн бежит с поля битвы, – усмехнулся Рулон. – То-то будет мне о чем порассказать в гостиных!

– Не будет, Рулон.

Из кустов вылезли два пехотинца и вытянулись рядом с графом.

– Что стали, ублюдки?! – взвизгнул Рулон. – Наступайте!

С гортанными криками те бросились на англичанина. Шпага мелькнула в воздухе, и оба упали как подкошенные.

Бекет шагнул к Рулону.

– Ваша битва проиграна, граф, – процедил он, напрягая мышцы предплечий.

Француз выставил свое оружие. Сталь зазвенела о сталь.

– Турок обещал мне много золота, если я доставлю вас живым, – выдохнул Рулон. – Уж и не знаю, заплатит ли он столько же за мертвого.

Он ловко орудовал шпагой, но движениям его не хватало собранности, и, уж конечно, он не мог тягаться с англичанином в силе. Один за другим Бекет отражал все удары француза, а стоило ему перейти в наступление, у того начинали дрожать руки.

В очередной раз его шпага просвистела в воздухе.

– Вы стоите у меня на дороге, Рулон.

Граф сделал неожиданный выпад, лезвие скользнуло по руке полковника, но тем самым грудь француза открылась.

Именно этого Бекет и дожидался.

– Adieu[8], ваша собачья милость, – сказал он и пронзил графа прямо в сердце.

Потом выдернул шпагу из его тела, и оно повалилось на труп Гийона. Из карманов голубого мундира посыпались кольца. Катье стояла там, куда отпихнул ее Бекет; перед глазами плыли круги, но, увидав, что он продолжил путь, она бросилась за ним; следом затрусил Гарри.

Они промчались мимо опустевшего сторожевого поста, обогнули небольшой холмик. Под раскидистым дубом стояли три коня. Рядом с черным иноходцем распростерлось тело.

Ахерон ударил копытом в землю и всхрапнул, зазвенев сбруей. Гарри подбежал к телу с нацеленным пистолетом, но туг же отпихнул труп в сторону и убрал оружие.

– Башку проломил. – Он покосился на коня своего хозяина. – Вот чертяка, ну нипочем чужака к себе не подпустит.

Бекет усадил Катье на каурого мерина, а сам вскочил на Ахерона.

– За мной, Флад! – скомандовал он и поскакал к аббатству.

Катье ничего не замечала вокруг – ни умытой буковой листвы, ни ручейков, ранами изрезавших землю после недавнего дождя, – ничего. Только алое пламя на черном фоне.

Бекет подскакал к навесу, где их уже поджидал Найал. Вытащил ногу из стремени и спрыгнул на землю. Потом снял с лошади Катье. Чтобы не упасть, она положила руки ему на грудь. Но сразу отстранилась и закуталась в плащ.

Найал подскочил к ним.

– Наконец-то, полковник, мадам! – зачастил он. – А мы уж начали немного...

Катье пробежала мимо него к открытой двери в келью – ту самую, где они с Бекетом недавно занимались любовью. На пороге появился Петер.

– Мама! – крикнул он и протянул к ней ручонки. Она подлетела, схватила его на руки.

– Мальчик мой, мальчик мой! – бормотала она, уткнувшись ему в волосы и забыв обо всем на свете, кроме теплого маленького тельца в ее объятиях.

Внесла его внутрь.

– Мама, мы слышали выстрелы. Пух, пух! – Глазенки Петера восторженно блестели. Он покосился на старую няньку, сидящую в углу и бормочущую молитвы. – Грета очень испугалась, но я держал ее за руку, чтоб ей не было страшно.

Сзади послышался легкий кашель Найала. Петер растерянно взглянул на него и покраснел.

– Ну... ну... наверно, Грета тоже держала меня за руку... немножко. – Он чуть отстранился и заглянул ей в глаза. – Скажи, мам, теперь Полторн будет презирать меня, да? За то, что я испугался?

Катье услыхала сзади негромкий возглас и обернулась с Петером на руках. Бекет глядел на них из дверного проема. Синие глаза потемнели и стали еще загадочнее, чем прежде.

– Нет, шевалье. – Бекет мотнул головой и прошел в келью. – За смелость не презирают.

– За смелость? – Петер озадаченно уставился на него. – Но ведь мне было страшно!

Бекет слегка сжал его локоть.

– Именно за смелость, Петер. Когда тебе страшно, а ты все равно идешь вперед, это и есть смелость.

Катье улыбнулась ему дрожащими губами, и грудь Бекета сжалась от горьковато-сладкой тоски. Он дотронулся до волос мальчика, таких же золотых, как у матери. Прежде смерть означала лишь конец душившей его ярости. И вот впервые за долгие годы ему хочется жить. Он с усилием отвел глаза от Катье и встретил понимающий взгляд Найала.

– Верно, сэр. Это самая настоящая смелость, когда идешь туда, куда должен идти, и не слушаешь голоса, который кричит тебе изнутри: не ходи, не надо!

– Во-во, полковник, – поддакнул подошедший Гарри.

– Что кони, Флад?

– Готовы, ваша милость.

Бекет кивнул и отошел с Найалом в сторону, вполголоса давая ему наставления.

Катье покрепче прижала к себе сына. У нее было такое чувство, будто каждая минута сулит ей новые тревоги, и она невольно задерживала дыхание.

Перед ней вырос Бекет.

– Пора.

Она спустила сына на пол.

Бекет взял ее за руку и повел к коновязи; Найал и Петер шли следом. Она смотрела на своего англичанина; за ним как надлежащая оправа его силы возвышался силуэт Ахерона. Оба воины, закаленные в битвах, привычные к пороховой гари, к смертельному дождю мушкетного огня, наученные свято следовать присяге.

Бекет взял ее лицо в ладони.

– Ни на шаг от Найала, пока не доберешься до Англии.

– Нет, я... – (Опять она тонет в этой синеве!)

– , Эль-Мюзир бежал. Я должен следовать за ним в Серфонтен.

Она зажмурилась, не желая видеть любимые черты в тумане слез. Его битва подходит к концу. В ней не будет ни барабанного боя, зовущего в последнюю атаку, ни победных звуков трубы – потому что не будет победителей.

– Бекет...

Он уронил руки и вскочил в седло.

– Лейтенант! Поедешь по северо-восточной дороге, какой прибыл сюда. И без ненужного геройства, слышишь? Доставь их в целости, Найал. Это единственное, что для меня важно. – Он перевел взгляд на Петера. – Позаботьтесь о вашей матери, шевалье.

Крохотный подбородок дрогнул, но Петер гордо выпрямился и кивнул.

– Где бумага, Найал? – Голос полковника звучал резко и напряженно.

Найал похлопал по нагрудному карману.

– Здесь, сэр. Письмо генерал-капитану и... – он чуть помедлил и покосился на Катье, – вашему батюшке.

– Запомни, ты у меня на службе до тех пор, пока мадам и ребенок не будут под защитой моей семьи.

Найал проглотил ком в горле и выдавил: – Есть, сэр.

Бекет протянул ему руку, и Найал крепко пожал ее.

– Удачи, лейтенант!

– И вам, полковник, – сказал Гарри, подходя к Бекету. Он похлопал денщика по плечу.

– Ей будет нелегко, Гарри. На тебя вся надежда. Служи ей так же верно, как служил мне. Прошу как друга.

– Не сумлевайтесь, полковник.

В последний раз Бекет посмотрел на Катье, как бы запечатлевая в памяти ее образ. Потом развернул Ахерона и умчался, не оглянувшись.

Петер развязал подвешенный к поясу мешочек из мягкой кожи и протянул Катье блестящий камешек.

– Смотри, мам, что дала мне тетя Лиз, когда приходила попрощаться.

Катье похолодела. Дрожащей рукой накрыла маленькую ладошку сына и стиснула ее. Она хорошо понимала, что означает этот прощальный подарок. Он не от Лиз, а от Эль-Мюзира – как знак того, где будет ждать турок.

Петер поглядел на нее, потом на розовый камешек.

– Что, мам? Не надо было брать? У меня еще есть. – Он погремел кожаным мешочком.

– Нет, милый. Все хорошо. Я тоже играла с такими камешками, когда была маленькая. В пещерах Серфонтена.

– Хочешь, возьми его себе? У меня много.

– Да... Да, спасибо, родной. – Она взяла камень с ладони сына и положила его за корсаж.

Найал подошел к ней сзади.

– Пора трогаться, мадам.

Она не ответила. Прищурясь, поглядела в ту сторону, куда ускакал Бекет. Спрятанный камень колол ей грудь.

Она сдвинула брови. Как он узнает, где искать Эль-Мюзира?

Турок прячется в пещерах. Бекету никогда не найти его там. Она должна... Нет-нет! Все, что она любила, раскалывается, рушится на глазах. Что же мне делать? Что делать?

– Лейтенант, опасна ли дорога? – спросила Катье, дрожа от борьбы, что разворачивалась у нее внутри.

Как она может снова оставить Петера? Нет-нет, никак нельзя!

Но Бекет умрет, если ты этого не сделаешь! Рука Найала легла на эфес шпаги.

– Опасно здесь, мадам, в городе. А дорога чиста. Мы... Союзники несут охранение до самой границы.

– Куда вы едете?

– Мы, мадам. Мы едем в Гаагу. В штаб герцога. А потом в Англию.

– Вы сможете без меня уберечь моего сына? Боже, как у меня язык повернулся?!

– Мадам! Вы должны ехать с нами! Приказ полков...

– Я поеду за ним. – Катье обожгла его взглядом. – Я нужна ему.

– Да он мне голову снесет, если я вас отпущу! – ужаснулся Найал.

– А если не отпустите, Эль-Мюзир снесет голову е м у. – Она вытащила из-за корсажа розовый камень и показала ему. – Это от моей сестры. В детстве такие камни помогали нам выбраться из лабиринта в Серфонтене. Вам не приходилось блуждать в подземном царстве? Десятки коридоров расходятся во все стороны. У Эль-Мюзира есть проводник – моя сестра. А полковник один. Подумайте, Найал! Кто за кем охотится? Дьявол затравит его как зверя и снова закует в цепи.

В глазах лейтенанта была мука.

– Господи, спаси мою душу! Но у меня приказ, мадам! Я не могу...

– Можете... – Она отвернулась от него и присела на корточки перед Петером. – Маленький мой солдат! – прошептала она. – Я все еще нужна полковнику Торну, понимаешь?

Детский взгляд стал тревожным.

– Ты нужна Полторну? – переспросил Петер. И прибавил тоненьким голоском: – Ты уезжаешь от меня?

Обнимая его, Катье убрала золотистый локон с лица. Ну как я могу на это пойти?

– Драгоценный мой рыцарь, ты еще так молод, – сказала она, глотая слезы. – Но когда вырастешь и кому-нибудь понадобится твоя помощь, разве ты откажешь ему?

Он помотал головой, глядя в землю.

– Даже если для этого тебе бы пришлось ненадолго покинуть самого дорогого человека на свете?

Боже, сделай так, чтобы это действительно было ненадолго! Сделай так, чтоб я вернулась к нему! Петер поднял на нее глаза и кивнул.

– Конечно, мама, это же мой долг. – Он засопел. – У тебя тоже долг перед Полторном?

– Да, солнышко. Я сделала ошибку. И мой долг ее исправить. А ты поможешь лейтенанту Элкоту защитить Грету, хорошо?

– Хорошо.

Она крепко-крепко стиснула его в объятиях.

– Я люблю тебя, мой мальчик.

Подбородок Петера дрожал, но маленький Ван Стаден и на этот раз не склонил головы. Ручонки обвились вокруг ее шеи.

– Я тоже, мамочка. – Он взглянул на лейтенанта, глаза его блестели от непролитых слез. – Полторну нужна моя мама, – сообщил он с гордостью.

Найал откашлялся.

– Но мадам...

– Вы станете удерживать меня, лейтенант?

Он промолчал.

Катье выхватила поводья из рук остолбеневшего Гарри Флада.

Ох, мадам, неразумно энто. – Он поцокал языком.

– К черту разум, Флад. Подсадите меня.

Гарри проворчал что-то и легко, как пушинку, забросил ее в седло. Она нагнулась и поцеловала его в щеку. – Быть может, я сумею ему помочь. Надо попытаться.

Найал запустил руки в свою огненную шевелюру.

– Но мадам! Ведь мне приказано доставить вас в целости.

Она взглянула на него в упор.

– Приказ остается в силе. Доставьте в целости моего сына, иначе потом я вас в целости не оставлю.

Найал усадил Петера в седло и сам поместился за ним. Гарри помог Грете взгромоздиться на своего коня – он был поменьше.

– Но, мадам... – все твердил лейтенант, уже не зная, что сказать.

– Я должна быть с ним, Найал. Это его единственный шанс выжить.

Найал вздохнул.

– Скоро стемнеет. Придется скакать во весь опор, чтобы догнать его.

– Спасибо вам. – Она поцеловала на прощание сына и пятками ударила коня.

Не обращая внимания на развевающуюся за спиной накидку, Катье летела по северной дороге. Мерин оказался довольно резвым, но, конечно, куда ему до Ахерона! Образ шестилетнего золотоволосого рыцаря стоял у нее перед глазами, терзая душу. Любимый мой, маленький, я не могу иначе! Прости!

Безопасность ее сына, даже останься она с ним, все равно зависит от других. А спасение Бекета в ее руках.

Катье объехала стороной замок и город: сердце колотилось при мысли о возможной встрече с французами. Но по дороге ей никто не попался. Видно, голубые мундиры крепко увязли в схватке с людьми Клода.

Приближаясь к ненавистному постоялому двору, где Бекета в прошлый раз поджидала засада, она увидела издали вороного, идущего плавным аллюром. Впереди над холмами нависал лес.

– Бекет! – крикнула она. Он резко осадил Ахерона.

– Господи Иисусе! – услышала Катье, подъезжая. Бекет вырвал у нее поводья.

– Ну погоди, лейтенант, ты у меня попляшешь!

Катье стало неуютно под непроницаемым взглядом его потемневших глаз.

– Найал не виноват. Не сердись. Я должна поехать с тобой.

Держась за повод, он стал разворачивать ее коня.

– Погоди, что ты делаешь? Нам же надо в Серфонтен!

– Поедем на восток, пока не нагоним Найала. После того как я его убью, он без промедления доставит тебя в Англию.

– Нет! – Она положила ему руку на запястье.

– Твое место рядом с сыном. Рука ее бессильно упала.

– Я знаю. Знаю. У меня и так сердце разрывается. Но я должна... – Катье вытащила из-за корсажа розовый камешек. – Вот. Лиз дала его Петеру. Это послание Эль-Мюзира.

Он снял перчатку. Камень еще хранил тепло ее груди, и пальцы Бекета невольно стиснули его.

– Такими камешками мы с Лиз когда-то отмечали дорогу в пещерах. Бекет, этим камнем Эль-Мюзир сообщает тебе место вашей встречи. – Голос ее дрогнул.

Ахерон вдруг заплясал на месте, и Бекет похлопал его по холке.

– Что это значит?

– Он не в замке, а в пещерах. Но ты никогда его там не найдешь. Он найдет тебя. Поэтому я поеду с тобой и покажу тебе дорогу.

– Никуда ты не поедешь!

– Бекет!

– Черт подери, не нужна ты мне там! – Он бросил камень на землю и натянул перчатку.

– Я поеду. – Без меня ты не найдешь Эль-Мюзира.

– Катье, Катье, пойми, я слабею с тобой. Если я дрогну, если Эль-Мюзир...

Рукой она прикрыла его губы.

– Я все понимаю, Бекет.

Что, если Бекет умрет, а Эль-Мюзир останется жить? Катье пронзила острая боль. Глаза щипало от слез. Внутри была такая пустота, словно у сгнившего, полого дерева, которое давно должно было рухнуть, но, по прихоти природы, осталось стоять.

– Мне совсем не хочется вести тебя к Эль-Мюзиру. Если бы он был один, если б я была уверена, что он не найдет тебя в лабиринте, то, не задумываясь, уехала бы с Найалом. Но он не один. С ним Лиз.

– Я сказал, нет!

– Бекет, прошу тебя... – Она зажмурилась. – Мне было очень нелегко решиться. Умоляю, прими от меня эту жертву, потому что больше мне нечего предложить.

Он устало вздохнул. Легко коснулся губами ее лба.

– Едем!

И повернул Ахерона на север.

Три дня они скакали бок о бок. А ночи проводили в объятиях друг друга, и – когда, насытившись любовью, засыпали, то видели сны длиною в жизнь, которой оставались, быть может, считанные часы. Катье убаюкивал мерный стук его сердца.

На третий день Бекет проснулся у подножия огромного дуба; она свернулась клубочком у него в руках. Он откинул голову, прислонился к стволу, наслаждаясь ее близостью.

Она заворочалась.

– Нет. Не хочу, чтобы день начинался.

– И я не хочу, сильфида. Но мы не в силах остановить солнце.

Они быстро собрались. Катье двинулась было к своему мерину, но Бекет подхватил ее на руки и усадил на Ахерона. Затем погладил коня по морде и взглянул на нее; под глазами у него лежали тени.

– Отдашь Ахерона своему сыну. Этот конь и его потомство достойны такого доблестного рыцаря.

Чувствуя, как Бекет садится позади нее в седло, она подавила рыдание.

Они прибыли в Серфонтен перед рассветом. Ведя в поводу неоседланного мерина, Бекет остановил Ахерона перед черным ходом замка. За восточным краем меловой гряды брезжил неверный свет.

Катье хотела спрыгнуть с коня, но Бекет положил ей руку на плечо и спрыгнул сам. Прислушался, напряженно вглядываясь во тьму.

– Не доверяю тишине, – вполголоса бросил он.

– Эль-Мюзир глубоко в пещерах. Он не знает, что мы уже здесь.

– Он знает, Катье.

В темноте черты его лица виделись нечетко, но Катье и с закрытыми глазами представляла себе каждый штрих любимого облика.

– Покажешь мне, куда идти, и вернешься, – проговорил он. – Доедешь до ближайшей деревни. Спрячешься в церкви и пошлешь за Найалом.

– Еще чего! – Она уселась попрямее в седле. – Чтоб дочь капитана Ван Стадена стала прятаться?

– Я хочу, чтобы ты осталась жива, гусарская дочь. Сделаешь, как я сказал. – Он сдавил ее руку, словно подчеркивая свои слова, затем выпустил и растворился во мраке кухни.

Хотелось окликнуть, вернуть его, но она лишь покрепче сомкнула губы. Дверь за ним затворилась почти бесшумно.

Где-то ухал филин, шептались листья от ветерка, поднятого пробежавшим зверем. Лицо Катье будто облепила паутина. Мрак мало-помалу рассеивался. Утро приподнимало завесу ночи. Воцарилось мгновение покоя, охватывающего мир, когда ночные твари уже угомонились, а дневные еще не вылезли.

Послышался хруст ветки. Она вздохнула, ощутив на своем запястье пожатие стальной руки.

– Катье... Ты была права. В тайнике пусто.

Он снял ее с коня. Почувствовав землю под ногами, она споткнулась. Бекет подхватил ее и мгновенно разогнал своим теплом утреннюю прохладу.

Не разжимай рук. Обними меня так, чтобы я навсегда запомнила...

Но он мягко отстранился, подошел к колодцу, принес ей ковш свежей воды.

– Попей. Не горечь, так жажду утолишь.

Она встретила его взгляд.

– Ты говоришь со мной так, будто это утро – одно из многих. – Она провела пальцами по краю деревянного ковша. – Ох, прости!.. Так тяжело на душе. Наверно, из-за того, что я здесь. Проклятое место! Кажется, ему суждено отнимать у меня тех, кто... кто мне дорог. Здесь я потеряла мать, здесь же – сестру, хотя поняла это совсем недавно. – У нее сдавило горло. – А теперь...

Она поднесла к губам ковш и напилась. Подала ему. Он накрыл ее руку своей и подтянул к губам вместе с ковшом.

Бекет почувствовал нервную дрожь ее тонких пальцев и частое, неровное дыхание, срывающееся с приоткрытых губ. Захотелось сказать ей что-нибудь, что бы хоть немного рассеяло боль в этих облачно-серых глазах.

От долгой скачки волосы ее растрепались. Одна-единственная слезинка запуталась в упавшей на лицо пряди, словно крохотный алмаз на золотой цепочке.

Бекет отшвырнул ковш, обхватил руками ее лицо, прижался лбом к ее лбу.

– О, помоги мне! – произнес он чуть охрипшим голосом.

– Бекет, пусть это сделают другие солдаты! – взмолилась она. – Пусть другие умирают. Я люблю тебя. Я не вынесу...

– Я дал, клятву, золотая сильфида. Клятву умирающему.

Она поднесла ладонь к дрожащим губам.

– Я поклялся своему брату, Катье.

Бекет сдавил ее в объятиях. Он знал эту женщину, сходил с ума по ее телу, успел полюбить ее душу. Она сделала для него больше, чем кто-либо на свете. И не мог он проклинать судьбу за то, что дала ему ее на такое короткое время.

Он уже не проклят. Он – человек, которого один раз в жизни благословили.

– Бекет... – Непослушными руками она разгладила на его плечах алый мундир. Заглянула в глаза. – Я люблю тебя.

Что-то в нем содрогнулось, точно слова застигли его врасплох. Он поцеловал ее со всей нежностью и страстью, на какие был способен.

– Моя сильфида, – прошептал он, почти не отрывая губ. Поцеловал еще раз и выпустил из объятий. – Солнце встает, Катье. – Ему хотелось сказать совсем другое. – Пора.

В замке было тихо и пусто. Катье ступила в проход за потайной дверью кухни. Он шел сзади с фонарем; бледный луч освещал ей дорогу. Бекету приходилось пригибаться в слишком узком пространстве лабиринта.

Коридор шел под уклон. Грубая деревянная обшивка стен вскоре сменилась отсыревшим камнем; Катье, отгоняя страх, вспоминала детские игры. Черные переходы манили направо, налево, разветвлялись она закрыла глаза, чтобы вызвать в памяти единственно верный путь. Дышать становилось все труднее, камни давили на нее и сверху, и с боков, но она сознавала, что это лишь причуды воображения.

И вдруг за ее спиной сгустилась какая-то сила, подобная забродившему вину, перегоняемому в крепкий бренди. Ей показалось, что по пятам следует голодный зверь, она услышала клацание клыков и поняла, что Бекет положил руку на эфес шпаги. Подавляя желание пойти быстрее, она временами останавливалась и напрягала слух.

Вскоре она действительно уловила вдали едва различимый звук и застыла на месте. Коридор сворачивал почти под прямым углом, но сюда, во мрак, все же проникали слабые отблески огня.

Она обернулась к Бекету и еле слышно прошептала:

– Там, за углом, пещера, огромная, как парадная зала Клода. – Она прищурилась, пытаясь разглядеть в полутьме его лицо. – Бекет...

Он прижал ее к себе в последний раз, на мгновение выпустив из себя боевой азарт. Поцеловал ее в волосы. Под этими сильными теплыми руками сердце Катье затрепетало, как испуганная птичка.

Она зажмурила глаза. Боже милостивый, как больно!

– Все слова...

– Нет! Нет, не говори ничего. Дай мне солгать самой себе. Оставь надежду, что ты вернешься ко мне.

– Я не могу идти наперекор судьбе, сильфида. – Он нежно погладил ее по щеке. – Моя прекрасная, благородная леди, расскажи обо мне своему сыну. Поведай, как своей любовью ты воскресила мертвеца к жизни.

Мгновение он боролся с собой, потом поцеловал и выдохнул ей в губы:

– Я люблю тебя!

Она втянула в себя его дыхание, как будто единым вдохом могла спасти, удержать на этом свете. Он отстранился и рукой в перчатке погладил ее волосы.

– Бекет... – слова душили ее.

– Я должен идти.

Из глубины пещеры донесся пронзительный женский визг. Лиз.

Ярость мгновенно отразилась на его лице. Он отодвинул Катье в сторону.

– Возвращайся к Ахерону, – приказал он. – Ради Бога, иди!

Она отступила на шаг. Он вытащил шпагу и длинными пружинистыми шагами двинулся ко входу в пещеру.

Эль-Мюзир стоял на другом конце ее, освещенный факелом, одетый в черные шелковые шаровары, с ятаганом в одной руке и веревкой в другой. Веревка была накинута на шею Лиз.

Голос Бекета гулко прозвучал под сводами пещеры:

– Мир устал от тебя, турок. Я тоже.

Эль-Мюзир уперся руками в бока; широкая мускулистая грудь нервно вздымалась.

– Добро пожаловать к своему господину, эзир. – Он дернул за веревку, подтянув к себе Лиз, и тут же пинком послал ее прямо в стену, – не ждал тебя так скоро. Видно, сестренке опять не терпелось выдать своего любовника.

– Уж не надеялся ли ты захватить меня врасплох? Наоборот, она выдала мне твои планы.

– Да? – Эль-Мюзир пнул ногой груду цепей у его ног. – А она сказала тебе, что я сохранил твои оковы?

Ненависть на миг ослепила Бекета. Он шагнул к Эль-Мюзиру. Но тут же остановился, заставив себя окинуть взглядом пещеру. В трещинах скал почти на равных промежутках пылали факелы. В камне были здесь и там вырублены небольшие уступы наподобие ступеней. И на одном из них, прямо над головой турка, стояла фляга в форме луковицы.

– Ну, иди же ко мне, мой эзир. Почувствуй в последний раз, что значит стоять на двух ногах.

Бекет почти незаметно переместил вес тела, готовясь к броску.

– Иди ты ко мне, турок.

Эль-Мюзир нахмурился. Черные глаза скользнули по фляге. Он поднял ятаган и коснулся ее острием.

– Ты за этим пришел, эзир? – засмеялся он. – Я могу тебе ее дать. Потом. Быть может, твой Кестер не мучился бы так долго, если б я дал ему это вместо кнута.

Глухое рычанье, словно предупреждающий об опасности клич хищника, вырвалось из груди Бекета.

Эль-Мюзир вновь засмеялся и пошел ему навстречу.

Катье смотрела из коридора, зажимая рот, чтобы не закричать. Сила противников искрилась и накаляла воздух, как в кузнице. Да нет, их даже нельзя назвать противниками. – Они приближались друг к другу, как два смертельных врага.

Стальной клинок схлестнулся с кривой саблей. От скрежета стали о сталь звенело и сотрясалось все тело Катье. Она и не заметила, что Лиз крадется к ней вдоль стены.

Бекета сжигала ненависть. Темная страсть закипала в крови, и биение ее было таким же ритмичным, как цокот копыт Ахерона по каменистой дороге.

Жажда мести направляла движения его плеч, рук, кисти, что орудовала шпагой. И даже на языке чувствовалась сладость неумолимого возмездия.

Бекет один за другим парировал удары турка. Вот острие шпаги задело за черный шелк. В ответ ятаган полоснул по его руке, взрезав алую шерсть.

– Ты ненавидишь меня, эзир. – Турок сверкнул глазами и отразил мощный удар Бекета; под сводами прошел волнообразный стон металла. Зловеще изогнутое лезвие мелькнуло в воздухе и срезало пуговицу с алого мундира. – Это хорошо. Вспомни брата.

Кестер! Бекет весь превратился в ярость. Годы темных грез о возмездии оказались сухими дровами, которые легко воспламенили его кровь и застлали глаза красным туманом.

Оружие Эль-Мюзира на миг замерло, потом со всей силой опустилось, чтобы разрубить его надвое. Бекет завертелся волчком, выбросил руку на всю длину, и шпага его столкнулась с ятаганом возле острия. Турок вцепился в ятаган обеими руками и вложил всю силу в новый удар, заставивший Бекета содрогнуться от напряжения.

Грозный рык огласил глубины пещеры. Бекет понял, что он исходит из его нутра. Мышцы отвердели, сдерживая, натиск ятагана, готового вонзиться в его сердце. Рык становился все громче, натужнее. Бекет чувствовал, что звенящее лезвие уже на волосок от его груди.

– Hur adam! – выдохнул он и отбросил турка. Эль-Мюзир пошатнулся.

Англичанин тряхнул головой, стараясь рассеять кровавый туман перед глазами. Враги разошлись, с трудом переводя дух и сцепившись взглядами. Дьявол усмехался.

Да, усмехался. Внезапно, как от прямого попадания пушечного ядра, Бекет осознал, что он бьется с турком точно так, как тот желает. Ненависть, а не умение направляет его шпагу. А ненависть оглупляет человека, превращает его в животное.

И он восстал против своих снов, против ярости. И встретил холодные черные глаза, что пытали его. Глаза дьявола, что искрились смехом, когда умирал Кестер.

Он человек, Торн, сказала ему Катье. Человек, а никакой не дьявол.

– Думаешь, тебе удастся одолеть своего господина? – насмешливо окликнул его Эль-Мюзир. – Скоро ты будешь сражаться уже в оковах. В темноте. Я прикажу тебя сечь, валять в пыли. И даже мечты о твоей фламандской сучке не поддержат тебя.

В глазах Бекета прояснилось. Он выпрямился. Полковник Бекет лорд Торн стал лицом к лицу с некогда всемогущим султаном Тимишоары. С врагом. С человеком.

– В ней твоя слабость, эзир.

Бекет поднял шпагу.

– В ней моя сила.

Блеск в глазах и усмешка Эль-Мюзира вдруг погасли.

– Нападай же! – зарычал он. – Что ты медлишь? Или трусость сковала твои члены? Ну, наступай!

Турок бросился к нему. Два лезвия вновь заскрежетали друг о друга. У Бекета почти онемела рука, но он отразил удар и молниеносным выпадом рассек плечо Эль-Мюзиру. Кровь выступила на темной коже.

– Пес! – Турок опять метнулся к нему.

Бекет вывернулся и отвел новый удар. От мундира отлетела еще одна пуговица.

Катье привалилась к стене, чувствуя, как сердце колотится где-то возле горла. В ушах звенели последние слова Бекета. Лиз подползла к ней с зажатым в руке пистолетом. Ужасные кровоподтеки изуродовали ее лицо.

– Прости меня, сестренка, – прохрипела она. Потом горько рассмеялась и тут же застонала, закашлялась, хватаясь за ребра. – Моя великая любовь отомстила мне, Катье. Я больше не испытываю... вожделения. Все... – Она скорчилась от боли. – О Константин, прости меня!

Катье потянулась к ней, чтобы утешить, приласкать, но сестра махнула на нее рукой.

– Прибереги слезы для своего англичанина. – Она выпрямилась и поглядела на пистолет у себя в руке. – Я возвращаюсь к мужу. Константин всегда меня примет, хоть какую... – Она зарыдала и прижала руку к животу. – Хоть какую... Все ложь, сестренка. С самого начала нас обвели вокруг пальца дешевыми уловками. Даже маленький Пьер... Петер...

Катье развернула ее к себе.

– Что Петер? Какие уловки?

Лиз отвела взгляд; ее карие глаза тупо уставились на дуло пистолета.

– Как просто, – пробормотала она и пальцем погладила затвор.

Катье выхватила пистолет из ее руки.

– Говори, какие уловки!

– У Петера нет никакой падучей, Катье. Для пламени Люцифера Онцелусу понадобилось больше золота, чем я могла достать. И он напоил Петера зельем, чтобы вызвать припадок.

Уловки!

– Он решил потрясти сундуки Сен-Бенуа. – Лиз отделилась от стены. – Нас обеих одурачили, сестренка. До твоего золота он добрался через сына, а до моего через... – Она осеклась, провела руками по телу, задержалась на животе. – Константин всегда меня примет, – повторила она и, шатаясь, побрела по коридору.

Уловки. Пистолет оттягивал ей руку. Затвор давил на большой палец. В глазах туманилось. Уловки. Ее маленький мальчик. Страх. Тревога. Разбитые мечты.

Катье взяла пистолет обеими руками и прицелилась.

Мундир Бекета был весь в лохмотьях, на руках – десяток неглубоких ран. Одна, кровоточащая – на груди, одна поперек лба. Красные полосы исчертили грудь и руки турка. Эль-Мюзир зарычал и снова отпрыгнул. Бекет преследовал его. Шпага и ятаган исполняли зловещий дуэт.

Катье, окаменев, глядела на них поверх ствола пистолета. Сцепившись эфесами, Бекет и Эль-Мюзир не сводили глаз друг с друга, и каждый напрягал свои мускулы против мышечной силы врага.

– Стреляй, сестренка! – прошипел турок и, воспользовавшись тем, что Бекет оглянулся, толкнул его в грудь.

Англичанин упал. Хохот раскатился под куполом пещеры, как безумное эхо.

– Вот видишь, эзир, куда тебе до твоего господина!

– Катье... – Ее имя со свистом выплеснулось у него из горла.

– Это уловки, Бекет! – кричала она, задыхаясь от ненависти к турку, – У Петера нет падучей! Это все уловки. – Пистолет дрогнул у нее в руке.

Эль-Мюзир проворно вскочил на нижний уступ, схватил флягу с Пламенем Люцифера и затряс ею перед собой. – Ну, стреляй, сестренка, а я вылью это на твоего англичанина. – Он подпрыгивал на неглубоком уступе. – Ты снова мой, эзир.

Камни сыпались со стены. Турок бросил в Беккета ятаган. Тот отбил его. Кривая сабля зазвенела на каменном полу. Эль-Мюзир засмеялся.

– Я долго буду благодарить сестренку за то, что отвлекла тебя, эзир. Ну, хочешь взглянуть? – Каким-то молитвенным жестом он выбросил вперед обе руки; в одной была зажата фляга. – Хочешь посмотреть, как я испробую...

Он поскользнулся на уступе и стал хвататься за воздух, пытаясь удержать равновесие.

Фляга вырвалась из рук и разбилась о каменный пол. Серебристая жидкость брызнула в волосы турка. В неистовстве он стряхивал ее с себя, но зацепил рукой факел. И вспыхнул.

– Айа-а-а! – Крик превращался в пронзительный визг по мере того, как пламя обволакивало его.

Бекет отскочил и прижал к себе Катье. Она не отрывала глаз от огненного столба, что плясал на обваливающемся уступе; рука с пистолетом застыла. Он вырвал его и выстрелил в сердце Эль-Мюзиру. Визг оборвался.

Бекет стоял неподвижно. С благословения Божьего он сдержал клятву, данную брату. Дьявол – человекмертв.

А он жив.

Бекет выронил пистолет. Звуки, запахи, краски разом вернулись к нему.

Катье. Он вихрем обернулся, подхватил ее на руки и понесся по коридору, сгибаясь, прикрывая ее тело своим, следуя ее указующему шепоту. В потайную дверь струился дневной свет. Бекет влетел в кухню, пинком выбил дверь и вынес Катье наружу.

Держа свою ношу крепко-крепко, он закружил ее под ярким солнцем. Счастливый смех рвался у него изнутри.

– Моя сильфида! Моя родная, любимая Катье! – Он поставил ее на ноги, сжал ладонями ее лицо. – Победа! Тьме конец!

Она протянула руку и провела по его щеке, еще не веря, что все это правда. Он закрыл глаза и поцеловал ее ладонь.

– Останься со мной, Катье. Навсегда. – Он заглянул в огромные серые глаза и улыбнулся. – Моя сильфида. – Потом с нежностью поцеловал ее. – Моя жена.

– Бекет! – прошептала она. – О, мой англичанин. Навсегда.

На руках он понес ее к Ахерону. Мерин исчез.

– Наверно, Лиз... – начала Катье, но он заткнул ей рот новым поцелуем.

Она улыбнулась ему, и Бекет понял, что его любовь вечно будет новой и солнечной. Со смехом, от которого отвык за долгие годы, он снова закружил ее.

Потом посадил на коня и залюбовался ею.

– Любимая моя сильфида, ты не будешь возражать, если твой маленький золотоволосый рыцарь вырастет английским джентльменом?

Она погладила его по щеке и помотала головой, выразив в одном взгляде все переполнявшие ее чувства.

– Как я могу возражать, если он вырастет таким же сильным, добрым и честным, как его Полторн?

Он опять сорвал ее с коня и стал осыпать поцелуями.

– Я люблю тебя, Катье Ван Стаден де Сен-Бенуа. В тебе моя сила. Моя сила, Катье. Навсегда.

В последний раз поцеловав, он посадил ее в седло. Вскочил сзади, твердой рукой обвил ее талию, и они поскакали навстречу солнцу.

Примечания

1

Доброе утро (франц.).

2

Мелкая голландская монета.

3

Дурак! (франц.).

4

Вос, Корнелис, де (1584-1651) – фламандский художник, автор рада знаменитых женских и детских портретов. Вуэ, Симон (1590-1649) – французский художник и гравер, изготовлявший эскизы алтарей и гобеленов по заказам Людовика XIII и Ришелье.

5

Придворная дама, ведающая туалетом королев, принцесс и т. п. (франц.).

6

Боже мой! (франц.).

7

Шлюха! (франц.).

8

Прощайте (франц.).


home | my bookshelf | | Золотой плен |     цвет текста