Book: Проводы на тот свет



Проводы на тот свет

Лев Корнешов

ПРОВОДЫ НА ТОТ СВЕТ

Часть I

ЗАПАХ СМЕРТИ

Отстрел в «Вечности»

Печальный перезвон колоколов близкого храма Воскресения Словущего плыл над старым районом Москвы — над выстоявшими в многочисленных разрушениях бывшими приземистыми некогда купеческими домами — лавками и над безликими коробками современных зданий, над оживленной магистралью, раздваивавшейся на большой площади — в центр и на набережную Москвы-реки, над тихим небольшим парком, грязноватым рынком и близким кладбищем, укрытым кронами многолетних деревьев.

В ресторане «Вечность», малолюдном в будничный вечер, ужинали три господина. Ресторан, как и ещё пять других под тем же названием в разных районах города, принадлежал им. Они все создавали и делили поровну — на каждого приходилось по два ресторана, по три фирмы, по одному кладбищу. Один из них — Игорь Владимирович Благасов — был среднего возраста, того, который для мужчины определяют, как расцвет, грань между уже миновавшим прошлым и ещё предстоящим долгим будущим. Двое его компаньонов и соратников — Артемий Николаевич Брагин и Тихон Никанорович Ставров — вступили в пору жизни, когда все явственнее видится её вечерняя заря.

Они были компаньонами, но не друзьями — дружба осталась в прошлом, когда вместе прорывались в большой бизнес, зарабатывали первые небольшие деньги. Но когда счет пошел на миллионы… Большие деньги, как известно, дружбу не укрепляют.

Звон колоколов был чуть слышен, шум города задерживали плотные шторы на окнах, и оттого казался он приплывающим из дальних далей, вызывал мысли о бессмысленности земной суеты и меленьких людских забот. Так и задумывалось, когда создавали сесть ресторанов «Вечность» — в них должны были приходить не заливаться напитками и прожигать жизнь с дрянными девками, а тихо беседовать с приятными людьми и, если был повод, печалиться. Рестораны располагались неподалеку от городских кладбищ и их выбирали родственники усопших для поминок, для того, чтобы отметить сорок дней, скорбные юбилеи и даты. Консультанты ресторанов могли посоветовать клиентам, как в соответствии с традициями и канонами православной веры отмечать то или иное печальное событие.

— Не понимаю, Игорь, — сказал Артемий Николаевич Брагин, — зачем ты выбрал для нашей деловой встречи именно этот ресторан? Не мог подобрать местечко повеселее?

— А чем тебе здесь не нравится? — удивился Игорь Владимирович. — Недавно сделали ремонт, интерьер обновили, оформили так, чтобы у клиентуры не появлялись грешные мысли… Многим нравится.

Стены зала были задрапированы тяжелыми бордовыми и черными тканями. «В мавзолее Ильича тоже главные цвета — бордовый и черный», — заверил Благасова художник-декоратор, вцепившийся зубами в выгодный заказ. Он же предложил вместо хрустальных люстр осветить зал канделябрами и бра. «Такие были в подземном царстве Аида, — утверждал он. — Естественно, вместо электрических свечей там использовали смоляные факелы». На тканях драпировок, чтобы не создавалось впечатление у посетителей будто попали в подземный склеп, были вышиты гвоздики и розы с поникшими головками и надломленными стеблями.

— Здесь чувствуется запах смерти, — поддержал Брагина и Тихон Никандрович Ставров. — Не знаю, как это точнее определить, но мне кажется, им пропитан воздух… Не тлена, разложения, а именно смерти.

— Может быть, это от близкого Ваганьковского кладбища, — задумчиво сказал Благасов. — вы же знаете, хоронить здесь начали в 1771 году во время чумы. Покойники лежат уже в несколько рядов, первые из них давно стали пылью, прахом и, как мне кажется, пропитали всю атмосферу вокруг…

— Все-то ты знаешь, Игорь, — усмехнулся Артемий Николаевич. — Но если и так, то прах должен был бы уйти, подняться в бесконечные дали Вселенной.

— Нет, — убежденно ответил Игорь Владимирович, — Прах тяжелее воздуха, он жмется к земле. Недаром же большевики призывали отряхнуть «прах с наших ног…»

— Они имели в виду прошлое, — поправил Игоря Брагин. — Впрочем, Бог с ними, с большевиками. Скоро от них самих земных следов не останется. Лучше перейдем к нашим делам, для чего и встретились.

Он вдруг забеспокоился, окинул взглядом зал:

— А где наши охранники?

— Я распорядился, чтобы ждали в машинах, — объяснил Благасов. — Все-таки мы в своем ресторане, здесь нам ничто не угрожает. Впрочем, если хотите, велю их позвать.

— Не надо, это я так, под настроение задергался, — сказал Брагин. — Да ещё при мысли, что такое роскошное кладбище, как Ваганьковское, — не наше. Там ведь захоронения продолжаются.

— Да, многие будущие покойники мечтали бы стать в Вечном приюте соседями Есенина, Высоцкого, Сурикова, Даля, Саврасова… Но не каждому это по карману и по заслугам, — меланхолично заметил Тихон Никандрович Ставров.

Его собеседники знали, о чем он говорит. Чтобы захоронить на Ваганьковском, требовалось разрешение московских властей. Родственники и организация, в которой трудился покойный, должны написать письмо в Департамент потребительского рынка и услуг, в котором живописать заслуги усопшего перед Отечеством. Но и получив официальное разрешение, родственники должны выложить на похороны примерно 100 тысяч рублей, не считая «мелких» подношений тому, другому, третьему… Правда, кое-кто обходился и без разрешения властей. Но для этого требовались огромные деньги — из рук в руки. Только клочочек земли для захоронения здесь стоил не меньше 15 тысяч «зеленых».

— Ваганьковское нам не по зубам, — сказал Благасов. — Поэтому поговорим все-таки о нашем проекте…

— Уже два года прошло, как вся техническая документация готова, — ворчливо заметил Тихон Никандрович, — а воз и ныне там. Перепеченское кладбище только задумывали, а мы уже суетились. Сейчас оно работает, а мы все продолжаем суетиться…

— Был я там, — подтвердил Игорь Владимирович. — Эти проходимцы наши идеи уворовали, поставили на кладбище кафе, беседки, фонтаны, разбили цветники. Им кажется, что это — Европа, но им до Европы как подзаборной сучке до леди…

— Зачем так грубо? — сказал Брагин. — Они дело сделали, а мы все советуемся, согласовываем, конверты чиновникам суем. Сколько денег на ветер улетело!

Благасов заверил:

— Попутный ветер принесет их обратно, я в этом не сомневаюсь. Осталось всего две-три высокие подписи на документах и можно благоустраивать под кладбище участок, который мы облюбовали.

Он объяснил:

— Перепеченскую землю под городское кладбище купили московские власти. Дали по три миллиона за гектар. Но, конечно, власти имеют с этого гроши, а крупные деньги достаются похоронным фирмам, которые прибрали кладбище к рукам, ведут между собой настоящую войну. Нам же надо, чтобы землю под наше кладбище купили власти, но принадлежало оно только нам. Возьмем, к примеру, в аренду на 99 лет.

— Аренда кладбища? — усмехнулся Ставров. — Оригинальная идея…

— А чем кладбище отличается от любого крупного предприятия, хозяйства? — удивился Игорь Владимирович. — Разве только тем, что там работают лишь с людьми, а мы — с людьми и покойниками.

Благасов, Ставров и Брагин владели похоронной фирмой «Харон». Не самой крупной среди других аналогичных фирм и кампаний, но и не мелкой. Они её создали шесть лет назад, в равных долях сложив деньги для хлопотного дела и поровну разделив пакет акций. Никто из них не имел решающего голоса — каждый считался директором фирмы, все вместе образовывали Совет директоров и для принятия решений надо было, чтобы складывались комбинации: все трое «за», или два против одного.

В их странном для многих бизнесе — похоронном — были свои взлеты и падения. Они не раз говорили о том, что их фирма и связанные с нею другие фирмочки и фирмы, существуют до тех пор, пока они вместе. Как только разбегутся — конкуренты слопают поодиночке. Но не только внутренние раздраи и раздоры беспокоили. У Благасова детей не было, у Ставрова и Брагина имелись взрослые дочери — Ольга и Алевтина. То есть крепкими, серьезными парнями-наследниками Бог их не наделил. И никто из них не хотел, чтобы дело всей их жизни — фирма «Харон» — погибла, захирела, досталась соперникам, если с кем-нибудь из них случится непредвиденное, непредсказуемое. А время сейчас, как известно, смутно-багровое, в кровавых оттенках — взрывают коммерсантов, в подъездах их, грешных, пристреливают. В случае неожиданного ухода из мира сего наследницей Благасова становилась его жена Виолетта. Наследницами Брагина и Ставрова были Алевтина и Ольга. Любая из этой дамской «тройки» — не подарочек другим компаньонам, немедленно каждая из них спустит свою долю по дешевке конкурентам, чтобы безбедно шастать по Ниццам и Ямайкам. Да и что они понимают в похоронном бизнесе? Носики от него воротят, хотя денежки вымогают исправно. Разве вот только Ольга Ставрова помогает отцу.

Нет, допустить гибель всего «дела» никто из них не желал. Благасов предложил подписать соглашение: в случае смерти кого-либо из компаньонов, его акции переходят равными долями к оставшимся в живых, а его супруга (или дочь) получает стабильный процент от прибыли, но в управлении фирмой участия принимать не имеет права. К смерти они, имевшие с нею повседневные, близкие отношения, относились спокойно. Виолетте, Ольге и Алевтине разъяснили, что пока фирма будет успешно работать, их проценты составят большие суммы, хватит на многие годы.

Ставров и Брагин долго колебались, отвергали вроде бы разумные предложения Благасова. Они понимали, что этим соглашением они, в случае чего, отдают фирму и все, что с нею связано, вначале в две пары рук, потом в одну. Кто-то из них троих может стать очень богатым человеком, но каждый надеялся, что судьба выберет именно его.

Благасов настаивал, но переубедить упрямых «стариков» не мог. И вдруг в один день оба сломались, отступили, подписали документ. Правда, опытный Ставров внес в него некоторые уточнения, но Благасов не особенно принял их во внимание, ибо был рад, что удалось уломать компаньонов. Под занавес переговоров он объединился с Артемием Николаевичем, у которого в связи с Благасовым были свои тайные надежды. Брагин знал, что супруга Игоря, Виолетта Петровна слаба, как говорят, на передок, мужиков ей, сколько ни дай, все мало. И он намеревался довести эту информацию, которую ему собрал частный сыскарь, до сведения Игоря Владимировича Пусть разводится, а Алевтина станет утешать, уж он её убедит проявить сострадание. В старые времена купцы-миллионщики, — а они были для Брагина примером, — всегда роднились между собой, чтобы не допустить распыления «дела» и капиталов.

В эти дни Благасов часто приглашал Алевтину на ужины и даже гостил парочку дней у них на даче. Супругу свою с собою он не взял, сообщил, что она поехала на недельку в Анталию. Брагин, спавший чутко, слышал, как, возвратившись с вечерней прогулки, Алевтина и Игорь Владимирович ушли в её комнату. Он проверил, действительно ли Виолетта Петровна улетела в Анталию. Да, так оно и было. И не одна она направилась на турецкие воды, а с каким-то то ли артистом, то ли журналистом.

Вот тогда, когда у Благасова явственно замаячил развод, а его отношения с Алевтиной стали очень тесными, Артемий Николаевич и убедил Ставрова, что соглашение — на пользу Их дочерям. Аргументы у него были простые:

— Твою Ольгу и мою Алевтину все равно сожрут, если нас не станет. А Игорь может стать им защитой, если почувствует себя хозяином.

Опасливо оглянувшись по сторонам, Артемий Николаевич спросил:

— Тебе звонили?

— Да, — подтвердил Ставров.

Звонки были опасными, с угрозами.

Два «старика» — Ставров и Брагин — сотрудничали уже много лет, вместе провернули немало выгодных дел. Во время одного из них, когда требовалось резко «кинуть» конкурентов, они и присмотрели более молодого Игоря Владимировича Благасова. Это была его идея — создать похоронную фирму. И название для неё тоже предложил он: «Харон». Правда, ему пришлось долго убеждать своих компаньонов:

— Все эти АО «ТБ и К», «Горбусы», «Ритуал-сервисы» для обывателя не очень понятны. Другие дело — «Харон». Кто он такой, известно всем мало-мальски образованным людям.

— А кто он действительно такой? — полюбопытствовал Брагин.

Иногда, пребывая в хорошем настроении, Артемий Николаевич шутил: «Мы университетов не кончали». Но знающие его люди не сомневались, что произнося эти слова, Брагин думает: «Но миллионы схватили, а всякие профессора-доктора у нас в услужении».

Игорь Владимирович понимал, что Брагину хочется поговорить-побазарить, он прекрасно знает, кто такой Харон, так как высшим образованием все-таки в юности обзавелся. И он стал объяснять:

— Харон — это, по легендам, мрачноватый старец в рубище, занимался тем, что перевозил на ладье мертвых через священную реку Стикс в подземном царстве. При погребальном обряде древние греки клали мертвому под язык монету, Харон извлекал её — это и была ему плата за труды.

— Значит, не бесплатно трудился старичок, — пошутил Ставров.

— Вот и мы займемся такой же не бесплатной работой — станем снаряжать и перевозить умерших к месту их последнего прибежища.

— Старик Харон нам подходит, — согласился Ставров. — В его имени чувствуется аромат вечности, солидности.

Не возражал и Брагин. Он лишь сказал, что идея Благасова хороша, но требует проработки, по его сведениям, в городе уже есть до двух десятков похоронных фирм и компаний.

Игорь Владимирович уточнил:

— Действительно, есть уже 17 ритуальных фирм. Среди них два гиганта: «Ритуал-сервис» и УРОС, объединяющий 11 фирм. УРОС — это Управление ритуальных организаций и служб Москвы. Гиганты, как и положено, сражаются друг с другом, службы и фирмочки жестоко конкурируют.

— И мы полезем в эту кашу? — засомневался Брагин.

— А почему бы и нет? Покойников в нынешние времена на всех хватит. Если все продумать, правильно организовать — других, конкурентов можно подковать-обштопать.

Фирма ритуальных услуг «Харон» начинала с малого, чтобы стать вскоре весомой величиной в похоронном бизнесе. Она контролировала три городских кладбища, и её владельцы стали подумывать о четвертом — собственном, принадлежащем им так же, как кому-то принадлежат супермаркеты, бензозаправочные станции и другие лакомые куски огромного денежного пирога, в который превратилась страна.

Идея опять-таки принадлежала Игорю Владимировичу, и он, с благословения других компаньонов, взялся за её осуществление со всей своей энергией и изобретательностью, ибо проект сулил баснословные прибыли. Каждый день обрываются сотни земных жизней и покойников в гигантском мегаполисе, каким стала Москва, более, чем достаточно. А какая семья не желает достойно захоронить своего родного усопшего? И пребывать в уверенности, что его покой не потревожат, к родной могилке можно будет приходить в любое время, а когда наступят сроки, и самим лечь рядом в землицу, от которой все произросло и в которую все уйдет.

Игорю Владимировичу многое удалось сделать: и участок земли в десять гектаров присмотрел, и всю документацию подготовил. Работы по устройству кладбища можно было начинать хоть завтра, но… оставалось получить последние, самые важные подписи…

Бесшумно приблизился официант в черном фраке, проверил, есть ли в рюмках и фужерах напитки. Каждый пил свое: Брагин излюбленную с юности «Хванчкару», Ставров — «Посольскую» со слезой, молодой Благасов — «Мартини» с джином, тоником и долькой лимона. — Можно подавать горячее? — осведомился официант. Он знал, что за его столиком — хозяева «Харона», а значит, и этого ресторана, но в подобострастных поклонах не гнулся. На траурных трапезах и застольях, которые здесь были частыми, как на свадьбах, имелись свои «генералы», и он уже давно понял, что сильные мира сего требуют к себе уважения, но низкопоклонства не любят.

— Запах… Откуда такой запах? — спросил официанта Брагин.

— Извините, не понял! — удивился официант.

— Словно запах смерти…

Клиенты с причудами здесь, в этом ресторане, были не редкостью. Совсем недавно на поминках какого-то старичка-миллионера молодая вдова вначале напоказ горько рыдала, а кончила тем, что упилась, сбросила с себя траурное платье и стала в одних только узеньких бикини выплясывать, как телка, сорвавшаяся с привязи, на столе, выкрикивая: «Наконец-то! Наконец-то!» Слава Богу её широкоплечий бой-френд, а по-русски говоря хахаль, стащил её со стола и увез продолжать поминки в более уютном месте.

Официант мгновенно прикинул, как упокоить одного из хозяев ресторана, и сказал:

— Это цветы… Три дня назад поставили в вазы свежие цветы, они уже привяли и дали такой запах. Извините, сейчас все приведем в порядок.



Он торопливо ушел в глубины ресторана, и через пару минут две девушки в длинных черных платьях и маленьких кружевных белых передничках выносили вазы с цветами, незаметно нажимая на колпачки флакончиков с дезодорантами.

Компаньоны, а они предпочитали, чтобы их именовали именно так — старым, добротным, купеческим словом — между тем возложили все заботы об устройстве нового кладбища на Игоря Владимировича. Он ведь моложе, у него масса энергии. К тому же вхож в кабинеты влиятельных чиновников. И не только в кабинеты: с префектом одного из округов ездит на охоту, с руководителем очень нужного Департамента наведывается в сауну. Сейчас в руководстве преобладают мужики среднего возраста, ему с ними проще найти общий язык. Все нити по решению проблемы с новым кладбищем были в руках у Игоря Владимировича.

Но, по его словам, все осложнялось и тормозилось тем, что требовались решения руководства не только города, но и области, которой принадлежал облюбованный участок земли. Область не хотела открывать на своей дорогой земле новое кладбище — своих покойников девать уже некуда. А земля, окружающая город, была на вес золота. И чем ближе к городским стенам — тем дороже. До того же Перепеченского кладбища, самого дальнего, надо было добираться два часа на электричках.

— Ты скажи, Игорь Владимирович, — задал прямой вопрос Ставров, — когда, по твоим подсчетам, удастся все решить? И сколько ещё надо? — Он выразительно пошевелил пальцами, словно считая дензнаки.

— Не хочу сильно обнадеживать, но думаю, месяца через два удастся оформить. А что касается вашего второго вопроса…

Игорь Владимирович задумался, что-то прикидывая в уме.

— Нужны ещё две подписи… Каждая стоит не менее десяти тысяч баксов… Да тем, кто понесет бумаги и будет их соответственно рекомендовать, ещё по тысяче. Вот и считайте — примерно двадцать две-двадцать пять штук…

— Много, очень много, — с раздражением сказал Брагин. — Если сложить вместе все, что мы потратили, можно новый городок построить.

— А мы и будем строить… городок. Только для мертвых. И я уверен, если нам удастся добиться своего — все окупится. Кладбище будет расположено рядом с городом — станут платить любые деньги, чтобы заполучить там местечко для захоронения.

— Так-то оно так… Но все расчеты строятся, прости меня Игорь Владимирович, на соплях: если бы, да кабы…

Ставров и Брагин не скрывали раздражения. Игорь Владимирович в который раз подумал, что с такими сподвижниками не дело делать, а на завалинке сидеть, на солнышке греться. Впрочем, недолго осталось их терпеть… И он словно наяву увидел взлелеянное в мечтах новое кладбище: ровные, экономно спланированные участки, прямые аллеи из березок и кленов, удобные подъезды, дорожки из темно-красного гравия, красивые оградки на могилках — никаких временных, только по эскизам, разработанным хорошими дизайнерами, часовня в центре с позолоченным крестом. Памятники на могилах, конечно, эстетически выдержанные — никакой отсебятины, пусть люди приходят на кладбище полюбоваться надгробиями, а заодно и местечко себе присматривают. А рядом с погостом, как в старину кладбища называли, мастерские, где можно будет бы заказать и ограды, и могильные плиты, и памятники. И теплицы-оранжереи будут, где примут заказы на венки — дорогие, и подешевле, и цветочки на могилках посадят и польют их. А отдельный участок кладбища — для очень богатых. Там и размеры могил — не полтора квадратных метра, не узкая щель, куда и гроб не просунуть — другие. И родственные захоронения предусмотрены. И гробы будут выставляться не на табуретках, а на красивом постаменте, к которому можно подъезжать на машинах — открыл стекло, посмотрел на дорогого покойного, попрощался с ним и кати дальше…

Еще Игорь Владимирович планировал всю обслугу кладбища, всех этих землекопов и могильщиков одеть в строгие комбинезоны, а в непогоду — в куртки с эмблемой: старик Харон на ладье с веслом.

Все уже прикинул, продумал Игорь Владимирович, до мельчайших деталей. Оставалось только сделать…

— Ты о чем задумался, Игорь? — спросил Брагин. — Баксы, конечно, выделим, никуда не денемся. Раньше проще было: у одних — власть, у других — деньги. А сейчас те, у кого власть, хотят иметь и деньги.

— Иначе зачем им власть? — откликнулся Благасов. — Они для того и прорываются к власти, чтобы иметь деньги.

В зал ресторана вошли двое мужчин в куртках, не по сезону просторных, с капюшонами, надвинутыми на глаза. Официант торопливо пошел к ним: не положено в ресторан входить в верхней одежде.

— Сгинь! — сказал один из вошедших официанту и коротким прямым ударом в челюсть сбил его с ног. Незваные гости распахнули куртки…

Благасов сориентировался быстрее своих компаньонов и сполз под стол, а Ставров и Брагин продолжали сидеть, не предполагая, что сейчас должно произойти. Расстреливать их из автоматов было очень удобно — все на виду, расстояние — десяток метров. И киллеры стреляли короткими очередями, спокойно, наверняка. Один из них чуть повел стволом, чтобы зацепить и того, под столом… На минуту ресторанный зал превратился в ад: грохот очередей, едкий пороховой дым, звон битого стекла и посуды, истошные женские вопли на кухне и в раздаточной. Бармен своевременно нырнул под стойку, его не заметили или он был стрелкам не нужен.

Автоматные очереди сбили Ставрова и Брагина со стульев, они лежали на полу, и смерть их была настолько очевидной, что киллеры не стали даже расходовать патроны на контрольные выстрелы. Во всяком случае, они не приблизились к столику, за которым только что мирно беседовали трое компаньонов, и это спасло Благасова…

Отстрелявшись, киллеры быстро, не без суеты, пошли к выходу. На парадной лестнице они столкнулись с охранниками бизнесменов, которые торопились на выстрелы. Однако охранники, очевидно, решили, что эти двое спасаются от пальбы и не задержали их…

Контракт на розыск убийц…

Алексей Костров, специальный корреспондент популярного еженедельника «Преступление и наказание», бился над трудной задачкой: как жить дальше. Был уже вечер, он только что пришел с работы и ему предстояло решить — пойдет ли он на эту работу, в редакцию, завтра.

Алексей поставил на стол бутылку коньяка и задумчиво рассматривал её. Бутылка была выставлена для настроения — Алексей после одного прискорбного для себя случая в одиночку не пил. Он холостяковал — жену, Татьяну, увел близкий приятель, она ушла к нему, в порядке компенсации за моральный ущерб отказавшись от своей половины двухкомнатной квартиры. Впрочем, её благородство было весьма относительным: Костров получал квартиру только на себя одного, когда работал «важняком» в городской прокуратуре. «Окрутив» Алексея, Татьяна переселилась к нему. Как легко переехала — так же легко, без волнений, и съехала…

Костров изучал бутылку и крыл себя последними словами. Наградил же Бог характером! Из прокуратуры вынужден был уйти, потому что не сработался с начальством. В эпоху всеобщих потрясений, в которую вступила Россия вместе с реформами, иметь свое собственное мнение, отличное от мнения руководства, нежелательно. Кострову так и сказали, когда он в очередной раз потребовал возбудить Уголовное дело против известного банкира…

«Что же, на свободу с чистой совестью» мрачно пошутил Костров. Хорошо, что у него были контакты с журналистами из «Преступления и наказания» — иногда делился с ними информацией, изредка сам писал заметочки в еженедельник, так как главный редактор придерживался мнения, что в эпоху всеобщей грамотности крапать бумагу каждый дурак умеет, а вот писать со знанием дела могут только узкие специалисты-профессионалы.

Костров предположить не мог, что газета тоже живет по правилам: это — можно, а вот про это ни-ни. Он писал довольно удачно, публиковался часто: у него было много старых друзей среди милицейских и прокурорских, которые подбрасывали информацию, могли вывести на следочки, которым другим журналистам было не заметить и про них не узнать.

И надо же, он опять прокололся на злополучном банкире. По старым и новым материалам написал о нем материал под рубрику «Расследование». Банкир, Игнатий Рудольфович Березкин, провернул многомиллионную аферу с вкладами доверившихся ему граждан. Граждан он разорил, они ещё не знали об этом, но их уже было не спасти. Костров хотел только одного — отправить банкира на скамью подсудимых.

Но… главный редактор приказал стереть статью в компьютерной памяти, а Кострову напрочь, наглухо забыть о ней. Оказалось, что банк Березкина — один из учредителей еженедельника…

Костров популярно объяснил главному, кто он. В ответ главный, не теряя хладнокровия, предложил ему взять отпуск за свой счет и больше не возвращаться. Вот теперь и сидел Алексей в компании с бутылкой коньяка, к которой так и не притронулся, думал горькую думу: что дальше? Он не сомневался, что найдет работу в другой газете, у него уже есть журналистское имя, а издания яростно конкурируют, живьем и без соли съедают друг друга. Но было обидно, что указали на дверь: «извольте выйти вон». Мысль о том, чтобы извиниться — повиниться, у Алексея не появлялась. Он знал, что прав, а в таких случаях не расшаркиваются, не являются с повинной.

Раздумья Алексея прервал телефонный звонок. Он бросил взгляд на определитель — высвечивался совершенно незнакомый номер.

— Алексей Георгиевич? — поинтересовался женский голос.

— Он самый, — без особой теплоты ответил Алексей.

— Мне необходимо с вами встретиться. Срочно. — Судя по тону, неожиданная собеседница не привыкла к отказам.

— Кто вы? Извините, мадам или мадемуазель, не знаю, в каком вы женском статусе, — съязвил Костров, — но вы забыли представиться.

— Ольга Ставрова, прошу любить и жаловать. Но мое имя и фамилия вам ничего не скажут.

— Как вы узнали мой номер телефона? В телефонном справочнике его нет…

— Мне его дал Андрей Иванович Юрьев. Это он рекомендовал мне встретиться с вами.

— Это ещё кто такой? — удивился Алексей.

— Юрась.

— Извините, как-то у меня не ассоциировался Андрей Иванович Юрьев, — Алексей проговорил это не без иронии, — с Юрасем. Что же, авторитетные у вас знакомые…

Андрей Юрьев по кличке Юрась был одним из известных московских авторитетов.

— А разве он не ваш знакомый?

— И мой тоже, — согласился Алексей. — Но у меня нет настроения встречаться с дамами.

— Я очень прошу вас, — умоляюще сказала Ольга. — У меня очень важное дело.

— Личное?

— Это как на него посмотреть.

— Звучит непонятно, но таинственно, — протянул Алексей. Он вдруг сказал:

— Я сижу наедине с бутылкой коньяка, но выпить не могу, так как принципиально не пью в одиночку. А очень желательно…

— Ой, я с удовольствием выручу вас! — бодро заявила девушка.

— Что, приедете и будете пить со мной? — недоверчиво переспросил Алексей.

— Конечно! Только пообещайте, что внимательно выслушаете меня.

— Хорошо, — согласился наконец Алексей. — записывайте…

— Это недалеко, — обрадовалась Ольга Ставрова. — Скоро буду…

Костров положил трубку и с тоской посмотрел на коньяк: выпить очень хотелось, но он однажды дал себе слово и не желал его нарушать. До сих пор ему удавалось преодолеть соблазны.

Ждать пришлось почти час. Наконец сработал домофон, Алексей нажал кнопку и проговорил: «Открываю. Входите. Напоминаю: пятый этаж, квартира сорок пять».

Ольга появилась с вместительной пластиковой сумкой и тут же сунула её Алексею:

— Возьмите, освободите девушку от неподъемного груза.

Объяснила:

— Я по пути заскочила в ночной супермаркет, похватала с полок, что увидела. Потому и задержалась, извините.

Она, казалось, сошла с глянцевой обложки журнала «Elle»: невысокая, блондинка с идеальной фигуркой, карими глазами, красиво очерченными чувственными губами и матовой нежной кожей лица, лишь слегка тронутой макияжем.

Ольга сняла курточку из тонкой, даже на вид бархатистой, мягкой кожи и небрежно бросила на руки Алексею — ему пришлось подхватывать эту одежку от Диора на лету. Она встала перед Алексеем, показывая себя всю. Одета была так, что подтверждала мысли Алексея об обложках «Elle», «Лизы», «Бьюти» и прочих дамских журналов. На ней было то, что модницы называют французским словечком «бюстье» — короткая кофточка-корсаж на пуговичках, обрисовывающая упругие, кругленькие грудки, «бриджи» — узкие брючки до колен, сапожки из тонкой кожи явно родом из Италии.

Пристальный взгляд Алексея не смутил её, она даже слегка повернулась влево-вправо, чтобы лучше смотреться.

— Ну и как? — поинтересовалась небрежным тоном.

— Штучка! — вполне искренне ответил Алексей.

— То есть?

— Красивая, элегантная, неотразимая, — объяснил Костров.

— Умеете вы, журналисты, морочить головенки честным девушкам! Показывайте, где у вас кухня и тащите туда сумку. Вы ведь, кажется, хотели выпить?

— Душа просит, — сказал Алексей. — Но пить в одиночку — это значит спиваться. А я не хочу…

Ольга вывалила на кухонный стол содержимое пакета, быстро разобралась, где у Алексея стоят тарелки, лежат вилки и ножи, и занялась приготовлением закусок.

— Открывайте банки, Алексей Георгиевич. Ужинать будем в комнате?

— В кухне такую элегантную девушку как-то неудобно принимать…

— Благодарю вас…

Она старалась казаться оживленной и жизнерадостной. Но не надо было быть тонким знатоком прекрасной половины рода человеческого, чтобы заметить — это не очень у неё получается. А Алексей считал, что уж женщин-то он знает. После «мирного» ухода Татьяны он видел перед собою два пути выхода из душевного кризиса. Первый, который традиционно избирали многие лучшие русские люди — запить, залиться по самое горлышко. Алексей выбрал второй, тоже достаточно традиционный, но уже не только для русских, а вообще для мужиков — походить «по бабам». Коллеги-журналисты смеялись: совсем остервенел наш Алешка. А журналистки… Алексей неожиданно стал холостяком, и не у одной редакционной барышни появилась идейка «приватизировать» бесхозного мужичка — симпатичного, рослого, статного, бывшего офицера и удачливого спецкора. Каждая при этом играла свою игру, свою роль, но ни одна не отказалась от приглашения побывать в его квартирке, посмотреть, «как живет».

Ольга пока играла роль раскованной, сексапильной юной девушки, заранее готовой к неожиданностям. Оставалось выяснить, зачем ей это.

— Хотите меня очаровать? — не без ехидства поинтересовался Алексей.

— Очень хочу, — не стала разубеждать его Ольга. И распорядилась: — Я в темпе все готовлю, а вы носите на стол. Хотите выпить — пошевеливайтесь!

Она вела себя так, словно была знакома с Алексеем сто лет, и теперь забежала в гости, на огонек, очень современная девочка…

В сумке у неё оказалась пузатая темная бутылка джина и тоник. Объяснила:

— У меня вкусы стабильные. Отправляюсь в гости всегда со своей бутылкой — вдруг там не окажется джина.

— Все мы немножко с приветом, — прокомментировал Алексей.

Через десять-пятнадцать минут они уже сидели за столом. Алексей налил ей джин, добавил тоник, опустил дольку лимона.

— Льда, конечно, нет, — отметила Ольга.

— Есть. Сейчас принесу из морозильника.

Себе Алексей, не скупясь, плеснул коньяк.

Наконец, все приготовления были завершены, и Ольга подняла бокал.

— Уговор такой… Выпьем по одной, поскольку вас истомила жажда, потом поговорим о деле, а уж после этого каждый выпьет, сколько пожелает. Идет?

Алексей согласился. Ольга отпила несколько глотков, поставила фужер на стол, потом снова взяла его и допила до донышка. Алексей выпил свой коньяк. Маленькими глоточками, демонстрируя хорошее воспитание. Поставил рюмку на стол и спроси:

— Собственно говоря, почему вы пришли ко мне, неизвестному вам Виолетта Петровна взяла человеку?

— О, я многое о вас знаю! Бывший офицер каких-то элитных частей, юридическое образование, следователь по особо важным делам прокуратуры… Журналист не из последних и не из тех, кто ради гонораров напишет что угодно и про кого угодно…

— Откуда у вас такие сведения? — удивился Алексей.

— Частично — от Юрася, частично — от моей подруги из «Комсомольской правды». Она же сообщила, что год назад от вас, простите, сбежала законная супруга и с тех пор вы срываете цветы удовольствия по чужим клумбам, снимаете девочек без обязательств перед ними.

— Ничего себе типчик вырисовывается! И самое странное — это правда. Я сперва с тоски-одиночества ходил за девочками на Тверскую, а потом решил — зачем платить, если можно за «спасибо»?

Осведомленность Ольги не то, чтобы расстроила, но несколько испортила настроение. Надо же, живешь и не знаешь, что к тебе внимательно присматриваются, оценивают. Он сказал:



— Хватит обо мне, приступайте к делу, Ольга, как вас там по батюшке.

— Ольга Тихоновна, если это вас волнует. Именно о моем отце и пойдет речь. Вам фамилии Благасов, Ставров, Брагин ничего не говорят?

— Дайте подумать… Ага, вспомнил, мы в своем еженедельнике публиковали информацию о разаборке в ресторане «Вечность». Ставров и Брагин убиты, Благасов легко ранен… Я запомнил заметку, потому что выпал странный расклад: В Ставрова всадили двенадцать пуль, в Брагина — восемь, а в Благасова — одну и ту в мякоть плеча…

— Я Ольга Ставрова. Двенадцать пуль — это в моего отца…

— Сочувствую, — после паузы сказал Алексей. — Примите мои соболезнования. Но почему вы не в трауре?

— Прошел уже месяц со времени этой, как вы говорите, разборки. Нельзя бесконечно выставлять напоказ свое горе, — сказала Ольга. Оживление сошло с её личика и она вдруг стала тихой, печальной.

— Помянем вашего отца? — предложил Алексей.

— Нет. Мы договорились — после первой — о деле. Помянем чуть позже.

— Что вы от меня хотите?

— Чтобы вы нашли убийц.

Печальной девушки больше не было — против Алексея сидела девица, в глазах которой читались решительность и твердость.

— Легко сказать… Вам мой телефон дал Юрась… А что он? У него больше возможностей. Его братва может половину города перерыть-перевернуть.

— Юрась был давним другом моего отца. Но в последние годы они разошлись. Я знаю из-за чего — отцу больше не нужна была «крыша» и он отказался от услуг его братвы. Вы знаете, чем занимались отец и его компаньоны?

— Напомните, пожалуйста, — уклонился от ответа Алексей.

— Ритуальная фирма «Харон», десяток других фирм похоронно-ритуального профиля, рестораны. Но самое главное — они «держали» три городских кладбища и собирались открыть четвертое, сугубо коммерческое.

— Простите, но я в этом плохо разбираюсь. Это выгодно?

— Еще как! Миллионы и миллионы… Простите за цинизм, но свеженький покойник — это деньги. А умирают у нас каждый день сотнями.

— Надо же… Значит, я умру и на мне, усопшем, кто-то хорошо заработает?

— Я слышала грустную шутку: сегодня помереть дороже, чем лечиться. Хотя и лечиться тоже стоит недешево.

— Откуда вам это известно — молодой, красивой, судя по цветущему виду, не страдающей хворями?

— Я — дочь своего отца. Кстати, мне кажется, что Юрась отказался влезать в поиски его убийц по очень распространенной причине: здоровые, нормальные люди инстинктивно сторонятся кладбищ, разных похоронных дел. А вот отец и его компаньоны вполне увлеченно всем этим занимались. Конечно, большие деньги имели значение. Однако для них чужие смерти как бы стали частью их жизни.

— Объясните.

— Это долго и сложно объяснять. Вы рискуете выпить вторую рюмку где-нибудь к рассвету. Поэтому давайте о деле: я прошу вас разыскать и назвать мне убийц моего отца. А отомстить я сумею сама.

Костров, заметив, каким холодным и почти застывшим стал её взгляд, понял: отомстить она сумеет.

— Что же, рассказывайте все подробно, — со вздохом предложил он.

Ольга подробно рассказала о том, что из себя представляет фирма ритуальных услуг «Харон»: как создавалась, становилась на ноги. Она знала очень много, потому что выполняла роль помощницы своего отца, Тихона Никандровича — он никому не доверял.

— Наша фирма, — подчеркнула она, — в последние год-два процветала и была предметом зависти многих деловых людей.

— Вашему отцу угрожали? Допустим, требовали принять в долю, продать акции, отстегивать регулярно крупные суммы?

— Нет, насколько я знаю. Во всяком случае начальник нашей службы безопасности ничего об этом отцу не докладывал.

— У «Харона» своя служба безопасности?

— Конечно, как и у всех крупных фирм. Ее возглавляет бывший полковник КГБ Марат Васильевич Волчихин.

— Вот и поручите ему розыск убийц.

— Волчихину это уже поручил Благасов. Но я думаю, что они никого не отыщут.

— У вас есть основания так считать?

— После убийства моего отца и Артемия Николаевича Брагина полновластным хозяином «Харона» стал Благасов. А Волчихин — его человек.

— То есть, он единственный преемник. А как другие? Есть ведь и наследники?

— Другие, как вы изволили выразиться — женщины. Я, дочь Брагина Алевтина и его жена. Моя мама несколько лет назад умерла. Нам определены проценты от прибыли — равные всем. Виолетте Благасовой — ничего, так как она жена нового хозяина, то есть он содержит её на свою долю, которая с гибелью моего отца и Артемия Николаевича Брагина сразу увеличилась втрое. Механизм простой — вся прибыль идет Благасову, а уж он отстегивает крохи нам: мне, Альке, жене Брагина. Если с Благасовым что-нибудь… печальное случится, хозяйкой «Харона» и его «окрестностей» автоматически станет Виолетта Петровна. Кстати, её фамилия по первому мужу — Заксельрод…

— Он жив?

— Конечно. И даже в новых условиях процветает. А тогда был зубным техником-протезистом: золото и дефицитные стоматологические услуги… Но думаю, Виолетта Петровна от Благасова ничего не получит.

Алексей был недолго знаком с некоей Виолеттой Петровной. И даже более того… Неужели она? Случаются же в жизни неожиданные странности…

— Почему?

— Виолетта очень… не сдержанная по части мужчин, — не смущаясь, объяснила Ольга. — И Благасов это знает. Он её или выгонит или «закажет». Отец мне не раз намекал, что это вскоре произойдет. И просил не отказывать Благасову, если попросит меня выйти за него замуж. Как в старину говорили: капитал к капиталу, а любовь приложится. Но он уже положил глаз на Алевтину и переспал с нею.

— А как вы к этому относились?

— Ни за что! Я вижу то, что не замечал отец, увлеченный похоронными делами: у Благасова явный сдвиг по фазе. Он очень своеобразный…

— Ладно, пока оставим его в покое. Сколько вам достанется в соответствии с этой странной «процентовкой»? Если не хотите, не отвечайте.

— Почему же? Я думаю, тысяч пятьдесят-сто долларов в год. Кроме этого отец несколько лет назад открыл счет на мое имя в Сбербанке и регулярно его пополнял. Жил он скромно, в загулы не впадал, в казино не ходил, на женщин не тратился. — Ольга еле приметно улыбнулась и шутливо представилась: — Я простая российская миллионерша…

— Ого! — не сдержал удивления Костров.

— Да. Мне есть чем вознаградить вас за труды.

— Если я соглашусь…

— Вы согласитесь! — воскликнула Ольга. — Вы не откажете в помощи слабой, беззащитной девушке. Ведь ясно, что меня тоже уберут, ибо я могу через суд потребовать свою долю наследства. Убьют и Благасова — он уцелел случайно или временно. Потом настанет очередь его жены Виолетты, дочери и жены Брагина…

— Мрачноватая картина получается.

— Кто-то стремится прибрать к рукам многомиллионное дело. А вам известно, сейчас в Москве удавят и за тысячу баксов.

— В этом вы правы. — Алексею хорошо было известно, что убивали и за гораздо меньшие суммы.

Ольга сказала:

— Я не знаю, какая у вас зарплата вместе с гонорарами. Предлагаю вам две тысячи баксов ежемесячно, оплачиваю разумные расходы по розыску и даю пятьдесят тысяч премии, когда вы назовете имена киллеров и докажете, что это именно они убили моего отца.

— Деловая, аж жуть, — пробормотал Алексей. И спросил:

— Начитались американских боевиков?

— Не поняла, — удивилась Ольга.

— То, что вы предлагаете — это американские принципы оплаты труда частных детективов.

— Сама додумалась.

— Помолчите и дайте мне прикинуть… — попросил Алексей. Ольга послушно притихла.

Ну вот, размышлял Алексей, и нарисовался выход. Из редакции так и так уходить, главный редактор не простит грубых эпитетов, а он тоже не простит главному трусость и пляски под дудочку денежного туза-мошенника. А тут предлагают дело по его профилю — розыск. И хорошие баксы. Да и девчушка вызывала сочувствие — изо всех силенок старается казаться деловой, собранной, энергичной, а в глазах застыли льдинки-слезинки.

— Сколько вам лет? — спросил Алексей.

— Не беспокойтесь — совершеннолетняя, — ответила Ольга.

Алексей в душе удивлялся, с какой легкостью она переходила от печали к улыбочкам, от подчеркнуто делового тона к легкомысленным намекам. Вот уж воистину каждая женщина играет свою роль. Ему захотелось её немного позлить.

— Это вы не тревожьтесь. Вам ничего из того, о чем вы подумали, не угрожает.

— А о чем я подумала? — не унималась Ольга. И сразу же согнала улыбку с лица: — Вы мне пока не ответили на мое предложение… Скажите «да»! — потребовала она.

— Хорошо, — наконец сказал Алексей. — Я нанимаюсь к вам на работу. Но за успех не ручаюсь. В одиночку такие проблемы решать трудно.

— Я буду вам помогать, — вполне серьезно заявила Ольга.

— А дочь Брагина… Алевтина, кажется?

— Она знает, что я поехала к вам для переговоров. Но Аля смирилась с потерей отца. И её вполне устраивает сумма, которую ей будет отстегивать Благасов. Алька сказала, что тоже хотела бы с вами встретиться.

— Алька?

— Ей двадцать, как и мне. А вам — тридцать два.

— Все-то вам обо мне известно.

— Так меня учил отец: хочешь иметь общие дела с человеком — узнай о нем все, что можно.

Ольга открыла сумочку, извлекла доллары, протянула Алексею:

— Здесь — тысяча: аванс.

— Что же, хозяйка, — иронично протянул Алексей. — Не откажусь. Мы, убогие, видим такие деньги только по светлым праздникам. Спасибо, кормилица…

— Не паясничайте, — строго прикрикнула Ольга. — Лучше наливайте, запрет снят, да и договоренность достигнута.

Они выпили, и Алексей налег на закуску. День выдался маятный, длинный, странный. Складывалось одно к одному: беседа «по душам» с главным редактором, явление этой барышни со своими убойными и похоронными делами.

— Давайте сегодня больше не будем о деле, — предложила Ольга. — Устала я от всего этого.

И откровенно призналась:

— Этот месяц весь, после похорон, проревела белугой. Я отца очень любила… И вдруг оказалась одна в огромной квартире. И кругом пустота — в квартире, на душе, в целом мире. У Альки хоть мама есть, а у меня — никого…

— Хорошо, — согласился Алексей. — Отложим разговор о делах на потом. Тем более, что будет он длинным. И говорить нам придется не один раз.

Он снова разлил: джин — ей, коньяк — себе. Они выпили, и Ольга поинтересовалась:

— Сколько вы можете выпить?

— Под настроение. Но хорошо, что спросили… Надо подготовиться…

Он извлек из бара, встроенного в книжные полки, ещё одну бутылку коньяка.

— Теперь я верю, — Ольга охотно подставила свой бокал, чтобы он долил её джин, — рассказам о том, что журналисты много пьют. Вы предлагали помянуть моего отца… Вечная память Тихону Никандровичу Ставрову.

Она осушила свой бокал до дна.

— Слушай, девочка, — забеспокоился Алексей. — Не гони лошадей, слетишь с катушек.

— Ой! — радостно воскликнула Ольга. — А можно и я буду говорить вам «ты»?

— Не возражаю.

Коньяк делал свое дело, Алексей чувствовал, что уже немножко «поплыл».

— Тогда выпьем за это! На брудершафт…

Контакт на любовь

Они все-таки напились. Вернее, первой — резко и внезапно — опьянела Ольга. Она попросила Алексея расстегнуть пуговки на своем «бюстье», сбросила его на пол.

— Скоро и бриджи сниму, — пообещала заплетающимся языком. — Очень жарко.

— Не надо! — взмолился Алексей. — Я ведь не железный…

— Проверим, — она хотела сказать это грозно, но получилось пьяно. — Расскажи мне про этих девочек с Тверской… Как они? Умелые? Я тоже стану падшей женщиной! — Ольге, видно, подумалось, что сказала нечто остроумное — она рассмеялась.

— Да ничего особенного, — ответил Алексей. — Но не тебе, миллионерше, их осуждать, — с неожиданной для себя злостью стал он отчитывать Ольгу. — Не от хорошей жизни пошли они на панель… Ты что, не собираешься уезжать?

Алексей спросил это и понял, что задал глупый вопрос: Ольга ведь за рулем, хорошо, если доедет до первого гаишника, а скорее всего — до первого столба.

— Никуда я не поеду, — заявила девушка, заикаясь на каждом слове. — Мне у тебя хо-ро-шо. И покойники не являются, как в моей квартире. Они, те, кого не захоронили по-человечески, в ней поселились. А в кладовке ночует старик Харон со своим веслом…

«Господи, — подумал Алексей, — совсем девчонка сдвинулась от всех своих волнений». Он пожалел, что неверующий. Перекрестился бы.

Ольга выполнила свое обещание и, едва не падая со стула, стянула бриджи. Глаза у неё закрывались.

— Веди меня на матрац, — потребовала девушка.

— Сейчас. Постелю только, — не стал он ей перечить, окончательно захмелевшей.

Алексей быстренько расстелил постель, перенес Ольгу на диван. Двуспальную кровать после ухода Татьяны он выбросил на помойку, а новой не обзавелся.

— Ложись рядом, — потребовала тихо, умоляюще Ольга. — Мне одной страшно… Покойники… Харон…

Она уткнулась ему в плечо и тут же по-детски засопела носиком в быстро заполонившем её сне.

Алексей немного поворочался, пытаясь отодвинуться от девушки, но Ольга не отпускала, держала на удивление цепко. Он тихо полежал с открытыми глазами и тоже уснул — крепко и без сновидений.

Когда проснулся, Ольга сидела за столом только в бикини. Она уже успела принять душ, волосы у неё были влажными, под глаза легли синие тени.

— Я пока не похмелялась, — объявила. — Ждала, когда ваша светлость очухается.

— Я сейчас…

Алексей держал голову под холодной струей, пока не застучало в висках. Этого ему показалось мало и он полез под горячий душ. Побрился, натянул спортивный костюм, вышел, малость пришедший в себя, к Ольге. Она чувствовала себя неловко, отводила взгляд.

Алексей налил ей и себе, они молча выпили.

— Мне надо после таких доз, как вчера, утром три рюмки коньяка, — объявил Алексей, прерывая неловкое молчание. — И мне тогда три, — сказала Ольга. — Ты что, решила соревноваться со мной?

Она чуть оживилась после выпитого, отрицательно качнула головой:

— Куда уж мне, пичужке.

Она хотела что-то спросить, но не решалась. Алексей её не торопил.

После второй Ольга извиняющимся голоском произнесла:

— Я ничего не помню… Точнее, помню, что мы обо всем договорились, ты согласился помочь мне найти убийц папы. Потом мы говорили о всякой всячине и вдруг я вырубилась…

— Хорошо, что ничего не помнишь. Это алкоголики на следующий день после пьянки про себя подробности вспоминают, а у тебя был просто срыв, так бывает. Не казнись.

— Утешил…

— Спрашивай уж до конца.

Она решилась:

— Ты меня… трахнул?

— Нет.

— Почему? — серьезно спросила Ольга. — Я ведь была полностью в твоей власти… И сопротивляться бы не стала…

— Невелико удовольствие — перепихнуться с пьяной девушкой.

Она надолго замолчала, задумалась.

— Мне не надо третью рюмку, — сказала Алексею. — Хватит двух, меня уже и так повело. Самую малость. А ты выполняй свою норму.

И вдруг объявила:

— Ты мне очень нравишься. Очень…

Она зябко передернула обнаженными плечиками.

— Я сегодня первый раз спокойно выспалась. Ночью несколько раз просыпалась — протяну руку, а рядом живой человек. Сильный, теплый. Все эти страшные дни после убийства папы мне было очень холодно, словно меня заморозили. И призраки-покойники… Ты не думай, я не сумасшедшая. Просто у отца был… своеобразный бизнес. Я ему помогала. Только и слышала о кладбищах, о том, что «уплыл» выгодный покойник к конкурентам, бомжи поганят могилы и кто-то ворует цветы на продажу… Или услышит по телеку, что какого-нибудь коммерсанта взорвали, и тут же дает указание позвонить его родным, предложить услуги «Харона»… Отец был малоконтактным человеком, похоронные дела наложили на него отпечаток, он часто говорил, что смерть — это полное, абсолютное одиночество. И не терпел, если за мной кто-то ухаживал — на каждого моего знакомого смотрел с подозрением, говорил: «это не ты ему нравишься — твои миллионы». Он был очень строгий, старомодный какой-то. Нынешняя жизнь ему не нравилась, как-то даже сказал, что на кладбищах порядка больше, чем в Думе. И очень упрямый — для меня наметил Игоря Благасова, соратника по общему делу. Считал, что он вот-вот Виолетту свою погонит, он каким-то образом выяснил, что Благасов нанял частного детектива, чтобы проследил за её похождениями. А я ведь знала, что этот «соратник» трахнул Альку да так, что когда она мне про это рассказывала, у меня волосы встали дыбом. Я не много говорю? — перебила Ольга себя.

— Исповедуйся, легче станет.

Он хотел знать о ней как можно больше. И о её отце, о его и её окружении. Как же иначе начинать розыск, если не со сбора и анализа информации? И слава Богу, она охотно говорила именно то, что ему требовалось. Было немножко неловко, что в такие минуты он думает о деле, но в конце концов она его наняла и даже аванс вручила.

— Налей мне все-таки третью… Ты на работу не спешишь? — спросила обеспокоенно Ольга.

— С сегодняшнего дня я на тебя работаю.

— Ой, как здорово! — повеселела Ольга. — Я тебя купила?

— Не хами, барышня. Ты меня наняла. Купить меня ещё никому не удавалось.

— Прости, я неудачно высказалась.

Она глоточками выпила свой джин и глаза у неё заискрились, заблестели.

— А когда мы начнем работать?

— Когда закончим обмывание контракта. Скорее всего, завтра. Тебе придется многое мне рассказать. Я прошу тебя, ни слова обо мне никому из близких тебе людей. Особенно этой твоей Альке, Благасову, Волчихину.

— Ты им не доверяешь?

— Я не верю в таких ситуациях никому. Это мой принцип.

— Алевтина взяла твой телефон.

— Зачем?

— Чтобы подключиться к переговорам, если будет нужно.

— Скажи ей, что я отказался наотрез. Она, конечно, сообщит это Благасову, тот — Волчихину.

— Хорошо, Алеша.

И жалобно прохныкала:

— Мне холодно. Обогрей меня, пожалуйста, Алешенька.

— Уже Алешенька?

Ольга поднялась со стула, постояла, словно в сомнениях, и нырнула под одеяло — постель они так и не удосужились убрать.

— Иди сюда, Алешенька. Ко мне…

Алексей недолго поколебался и решил: «А почему бы и нет? Девчоночка — прелесть».

Он сбросил костюм, лег рядом, и она тут же отыскала своими губами его губы. Целовалась она неумело, но страстно, искренне. Жарко зашептала:

— Обещаю: у меня не будет к тебе никаких претензий.

Ольга замерла, когда он снимал с неё узенькую полосочку ткани-бикини. Снимать было неудобно, Ольга слишком тесно прижалась к нему, словно боялась, что как только разомкнет объятия, он исчезнет. Алексей слегка отодвинул её от себя, и она легла на спину. Прерывистым шепотом спросила: «Так?» Он ничего не ответил, но удивился, мелькнула и исчезла мысль: «Что на из себя целочку строит?». Алексей лег на неё и раздвинул ей ноги. Она подчинилась, испуганно закрыла глаза и обхватила его за плечи. Алексей не торопился. Она чутко откликалась на его движения, и он нежно провел ладонью у неё между бедрами, погладил потаенный треугольничек. Ольга тихо застонала, шевельнулась, открылась так, чтобы ему было удобнее. Алексей чувствовал, что она, казавшаяся такой раскованной, бойкой, испугана и напряжена: хотела его и… боялась. И отражением этого её страха были неожиданные слова: «Добро пожаловать!» И сразу же умоляющее: «Скорее!» Алексей никак не мог войти в нее, что-то ему мешало, и лишь когда она стала неумело помогать ему, сильным, резким движением овладел ею. Ольга вскрикнула, на мгновение застыла под ним и тут же забилась, отталкивая и прижимая к себе.

— Ой, мамочки! Больно же… Больно-о-о!..

Она, наконец, угадала ритм его движений и, постанывая, всхлипывая, вскоре благодарно, горячечно зашептала:

— Уже не больно… Не больно… Это прекрасно! Мамочки, как хорошо!

Наконец она прижала его к себе изо всех своих силенок, вздрогнула, всхлипнула и затихла.

Алексей отпустил её, и Ольга, смирная, усталая, растерянная, долго лежала рядом, положив головку ему на плечо.

— Бог мой, я и не подозревала, что это так замечательно! Я забеременею?

— Нет.

— Почему? — удивилась Ольга.

— Я тебя, дурочку, пожалел. Почему не предупредила, что ещё девушка? Надо же, двадцать лет, а в девственницах ходила… непорочная. Такое нынче не часто встретишь…

Алексей вроде бы отчитывал Ольгу, но всматривался в неё с самому себе непонятной нежностью.

— А я и сама… не знала, — сказала Ольга смущенно.

— Как так?

— Мне стыдно, но я тебе всю объясню. Дай мне какую-нибудь свою рубашку, накину на себя, не сидеть же за столом голышом.

— Совсем недавно, между прочим, бывшая барышня именно так и сидела, — съязвил Алексей, но послушно вскочил с дивана и принес ей сорочку. Ольга в ней утонула, почему-то обрадовалась этому, и объяснила:

— Это было «до». А теперь я стала дамой. И мне не надо тебя соблазнять — ты принадлежишь мне.

— Ну вот, началось… Может, побежим в ЗАГС?

— Обойдемся, — серьезно ответила Ольга. — У тебя есть листок бумаги? Конечно есть, я чокнутая, ведь ты же журналист. Дай бумагу и ручку…

Она написала на листке: «Я тебя люблю». И размашисто расписалась.

— Ты Алешенька, ничего не пиши. Не надо лгать, ты меня ещё не любишь… Просто распишись под моей подписью, что прочитал и знаешь…

Она смотрела на него с надеждой: вдруг произнесет и напишет заветное словечко? Алексей молча расписался, спросил: «Контракт на любовь?»

И сказал совсем не то, что она ждала:

— Оленька, это тебе кажется, что ты меня любишь… Конечно, в жизни бывает все, в том числе и пламенная любовь за одну ночь… Но вероятнее иное: я тебя раскрепостил, сорвал с тебя оковы чего-то давнего и пугавшего тебя. И вот имеем юную барышню в свободном полете…

— Ты циник, Алексей, — с негодование воскликнула Ольга.

— Конечно, есть во мне и это, но в меру, как у каждого нормального мужика. И в придачу есть ещё кое-какой опыт. Нет, нет, не спрашивай, сколько у меня было, кто и как… Не люблю этого. Просто предлагаю: когда ты с человеком, который тебя очень понравится, ляжешь в постель, ты мне ничего не объясняй, просто на моих глазах разорви этот листок… Я не обижусь, пойму. И останутся между нами только деловые отношения.

Алексей все это говорил спокойно, рассудительно, ибо понимал, что девочка-пташка все равно выберется на волю из своей золоченой клетки, из той жизни, которую построил ей отец, из дома, похоронной фирмы «Харон» от него — старомодного, цепкого, который свое, в том числе и любимую доченьку, никому не отдавал. Пройдет по Москве слух, что юная, очаровательная миллионерша осталась без надзора, и найдется много энергичных молодцов, которые возжелают покорить её. И не устоит наша Оленька, пустится во все тяжкие…

— Алеша, я тебе обещаю…

— Никаких обещаний!

— Тогда я должна тебе рассказать, как получилось, что я… ну, ты понимаешь…

— Не надо, Оленька. Это твоя жизнь, твои подробности.

— Нет, я должна… Хочу рассказать все своему первому мужчине. Понимаешь, мне было десять лет, когда один мальчишка из нашего класса заманил к себе на квартиру. Его родители уехали на дачу… Он повалил меня на ковер и стал стаскивать трусики. Я испугалась и закричала. Он больно ударил меня и сказал, что поколотит, если я не подчинюсь. В общем, он лег на меня, а мне было очень стыдно и страшно, пока он возился со мной. Потом я убежала, но страх и стыд не прошли, мне все годы казалось, что это гадко и отвратительно. Я никогда больше не позволяла затащить себя в пустую квартиру или другую ловушку. И вдруг вчера словно цепи разорвала.

— Обычная история, — сочувственно сказал Алексей. — Юный маньячок не смог до тебя добраться. Любовь никогда не начинается с насилия.

— Да, да… Он потом изнасиловал одну девочку из нашего класса, его посадили, и он сгинул.

Ольга встала, подошла к нему и неумело, но очень искренне, поцеловала.

— А сейчас… Я правда уже «вчерашняя барышня»?

— Хочешь убедиться?

— Ой, ну конечно же! Мне только стыдно в этом признаться! Если хочешь — пусть будет все!

Алексея заполнила волна нежности — такой она была трогательно беззащитной.

— Оленька, ты представляешь, что несешь? А если забеременеешь?

— Обязательно буду рожать! Мальчишку! Тебе в подарок!

Алексей удрученно вздохнул. И так тяжело сдерживаться, а эта очаровательная барышня ещё и ласково провоцирует его.

— Нельзя, Ольга! Мы выпили, а на Руси было издавна железное правило-обычай: перед тем, как сделать ребенка, не пьют. Это сейчас о нем забыли, потому и рожают сплошь да рядом болезненных, неполноценных.

Ольга завздыхала от полноты чувств:

— Я постараюсь, чтобы тебе и так было хорошо, — тоном опытной женщины пообещала она.

…Когда они, наконец, отпустили друг друга, разжали объятия, она принялась целовать Алексею щеки, волосы, глаза:

— Спасибо, родной… Это было чудесно.

Ольга потом надолго замолчала, лежала с закрытыми глазами, и Алексею даже показалось, что задремала. Но Ольга вдруг сказала, спокойно, убежденно:

— Прошлого больше нет. А будущее — не знаю…

— Выше носик, девочка, — подбодрил её Алексей. — А то рискуешь стать со своими похоронными и прочими миражами… кладбищенской феей. Нет, не так. Ты красивая, поэтому — Феей печального образа.

— Я и в самом деле красивая?

Алексей положил её головку себе на плечо и поцеловал волосы. Она рукой гладила его грудь и вдруг ладошка её замерла.

— Это что?

Ольга приподнялась, стала рассматривать шрам слева от сердца.

— А-а, ерунда. Всего лишь следы былых авантюр.

— Тебя могли убить? И я бы тогда тебя не встретила?

— Судьба распорядилась правильно. Девочка, не кажется ли тебе, что мы несколько увлеклись интимом? Прекращаем… употреблять. Я пообещал найти убийц твоего отца. И я их разыщу. Двай-ка, миленькая, трезветь…

Приюты вечной печали

Но «трезветь» Алексею пришлось ещё почти неделю. Он, конечно, больше не пил без меры — так, рюмку-другую. Ольга по утрам просыпалась успокоенная и умиротворенная. Уезжала. А вечером объявлялась снова с сумкой, набитой продуктами и бутылками, смотрела на него печальным взглядом своих ошеломляющих чистотой глазенок.

— Ты меня, конечно, осуждаешь, — извиняюще лепетала она, — но я одна там, в огромной квартире, не могу.

— Привидения? — иронизировал Алексей.

— И они… Но ещё кто-то постоянно звонит, дышит в трубку, а потом, услышав меня, вешает ее… И ещё мне кажется, что за мною кто-то следит. Ехала к тебе — машина увязалась.

— Показалось тебе, девочка, — успокаивал её Алексей.

— Ну да… Синяя «девятка» шла сзади от моего дома до твоего двора.

Алексею казалось, что все это она придумывает, чтобы оправдать свои нежданные появления.

Так прошло несколько дней: утром Алексей бережно, но настойчиво вынимал Ольгу из постели, полоскал в душе, они пили кофе, и она отправлялась домой. Он бежал на работу, старался не попадать на глаза начальству, ибо помнил, что его практически изгнали из еженедельника. А вечером Ольга возникала снова, просила:

— Не гони меня, Алешенька… Кроме тебя у меня никого родных нет.

Ее отец и мама были детдомовцами, сиротами. Несколько лет назад маму быстро сжег рак, а отца вот убили…

— Отец и мама пытались разыскать своих родных? — любопытствовал Алексей.

— Ой, конечно же! Но детдом, в котором они были с трех лет, давно ликвидировали, его документы пропали. Очевидно, чтобы не возиться, просто уничтожили. Папа мечтал, что я выйду замуж и нарожаю детишек, чтобы род Ставровых снова возродился. Не дожил… — Ольга по-девчоночьи всхлипнула, Алексею стало её очень жаль, он поцеловал её глаза, и она благодарно прижалась к нему. Но он зафиксировал в памяти, что неожиданная смерть одного из безвременно почивших владельцев фирмы «Харон», ресторанов «Вечность» и прочих предприятий несомненно кому-то очень выгодна. Над этим стоило подумать.

— Олюша, — наконец взмолился Алексей. — Мне надо же работать!

— А зачем тебе это? — удивилась Ольга. — У нас много денег, до конца жизни хватит.

— Недоставало ещё мне жить за счет барышни! — вскипел Алексей. — Это твои деньги!

— Наши! Ты — мой муж.

— Слушай, барышня, французы шутят, что общая постель — это даже не повод для того, чтобы говорить друг другу «ты».

— Так то развратные, легкомысленные французы! А мы люди простые, русские. Штамп в паспорте — идиотизм! Я уверена, что в далеком будущем люди вообще откажутся от этого странного предрассудка.

Ольга была нерушимо убеждена, что так и будет: станут люди жить вместе, если любят, и кому какое дело до этого, особенно государству.

— Придумали тоже, — бормотала она, — регистрация… Говорили бы уж — инвентаризация…

— НО даже мужьям на работу ходить надо! — упорствовал Алексей.

— С этим я почти готова согласиться, — развеселилась Ольга. И решила:

— Ладно! На два дня дам тебе отпуск.

Он заскучал по ней уже на следующий день, но честно положил перед собою лист чистой бумаги и стал набрасывать план розыска. Так делали всегда следователи в городской прокуратуре, а он был аккуратным и удачным следователем-«важняком». И свидетельство тому — орден и… удар бандитским ножом.

В прокуратуре, начиная розыск, расследование, следствие, получая от руководства первичные документы — «Возбуждено уголовное дело по статье…», положено было составлять подробный план, нести его на утверждение начальству. Теперь начальства у него не было — он сам для себя был начальством. А план розыска — не бюрократическая формальность, это очень важно, иначе будешь тыкаться суетливым котенком во все углы.

Алексей не собирался «кинуть» Ольгу Ставрову, что было не очень сложно — имитировать бурную деятельность, заморочить девушке голову подробностями, реальными и надуманными. Почему бы и не иметь два-три месяца по две штуки баксов? Нет, он не намерен был этого делать, и не потому, что покувыркался с Ольгой в постельке — она сама пожелала, да и чего в жизни не случается… И любви к ней особой он не испытывал — откуда ей взяться, любви, вот так сразу? Татьяна, бывшая супружница, отбила, отшибла у него веру в то, что «красивые» чувства вообще чего-либо стоят. Слов нет, Ольга — симпатичная барышня, и «приданое» у неё — будь здоров. Заманчивая добыча для охотников за богатыми невестами и, судя по её внезапно пробудившемуся темпераменту, спасаться бегством не будет.

Но Алексей никогда не занимался подлянкой, ибо, как говаривал, обманывая других, рано или поздно обманешься сам. И одним честным человеком на земле станет меньше.

План розыска у него получился обширный, и к выполнению первых четырех пунктов предстояло приступить немедленно: 1.Побывать у главного редактора своего еженедельника «Преступление и наказание». 2. Встретиться со своим старым дружком по совместной работе в прокуратуре, таким же следователем-«важняком», каким он был когда-то сам, Никитой Астраханом. 3. Встретиться с Юрасем — Андреем Ивановичем Юрьевым. 4. Начать основательно знакомиться с похоронным бизнесом.

Имелись и другие пункты в плане Алексея Кострова. И он был преисполнен решимости идти по ним, как по ступенькам лестницы, ведущей то ли вверх, то ли в сторону — это покажут ближайшие события.

Алексей считал, что для начала ему необходимо попытаться постигнуть ту особую атмосферу, которую создают кладбища. Для этого следовало побывать хотя бы на некоторых из них. Пока не «постояльцем» — гостем.

В черте огромного города имеется около шестидесяти кладбищ и большинство из них официально закрыты для захоронения. Алексею часто случалось по разным делам проезжать по Сущевскому валу мимо старого Миусского кладбища, и сейчас он решил посетить именно его.

Ворота и нечто вроде калитки рядом с ними — вход в Миусское кладбище — недавно обновили, подремонтировали и теперь они поражали воображение массивностью каменной кладки, темно-бордовой покраской и колпаками на столбах из железа, покрытыми «позолотой» — скорее всего бронзовой краской, которую так любили в старину мещане. Кладбище было обнесено новой оградой из бетонных плит выше человеческого роста.

У входа старушки в черных платочках торговали кладбищенскими цветами, убогими веночками — «скелет» из проволоки, искусственные, едко-зеленые листики и розовые «цветочки», каких в природе не сыскать.

Кладбище было недействующим, то есть новых захоронений здесь, в центре города, рядом с Савеловским вокзалом и потоком машин по Сущевскому валу, не производили. Изредка кому-то удавалось похоронить «на Миусах» близкого человека — для этого требовалось специальное разрешение властей, которое выдавалось, если здесь уже покоились родственники усопшего. Получить разрешение на «подзахоронение», то есть на то, чтобы закопать урну с прахом в уже существующую могилу, было трудно, но возможно.

Алексей вошел на кладбище. Перед ним лежала широкая центральная аллея, от которой в стороны уходили боковые аллейки, разделявшие шесть гектаров земли на участки. У каждого участка свой номер, у могилок тоже номера. У покойников были свои «адреса», как у живых. В конторе, назвав фамилию, имя и отчество и хотя бы примерную дату захоронения человека, можно было узнать его посмертный адрес.

У старых могил с выцветшими, давно потерявшими первоначальный траурно-свежий цвет, небольшими памятниками и надгробиями, кое-где сидели на скамеечках тихие старики и старушки. Они готовились к переходу в иной мир и словно бы набирались сил у тех, кто уже давно совершил его.

Хотелось бы знать Алексею, о чем они неспешно думают в благословенной тишине, под сенью белоствольных берез и шелестящих листвой тополей? Да и думают ли о чем-то вообще, зная, что их жизнь уже на исходе и может завершиться в любую минуту?

Алексей шел от могилки к могилке, машинально отмечая, что вот у этой десяток лет уже никто не был — надгробная плита ушла в осевшую землю, оградка проржавела и завалилась. А вот за этой старательно ухаживают — края могильного холмика аккуратно подбиты, надписи отсвечивают свежей бронзой — желтизной, покраску ограды обновили совсем недавно, может быть, к годовщине рождения или смерти.

Он делал то, что обычно делают все, кто по каким-то причинам оказываются на кладбищах: смотрел на скромные памятники и читал надписи на них. Надписи были скромными. Старинные взывали к Господу: «Упокой, Господи, душу раба твоего». И ещё фамилия, имя, отчество и две даты: радостная — рождения и печальная — вечного успокоения. Иногда к фамилии некоторые честолюбивые родственники добавляли прижизненный титул: «действительный статский советник», «полковник артиллерии» и т. д. Но таких надписей было немного, ибо здесь хоронили, в основном, ремесленников, купцов и мещан с ближних Бутырок и Марьиной Рощи — в старину дальних городских окраин, где именитые да сановные появлялись вообще крайне редко.

Костров приблизился к храму с перевернутой вниз чашей большого купола — главы — и вошел под его прохладные своды. Он опустил пожертвование на восстановление храма в специальный ящичек с крестом, купил у женщины в черном одеянии несколько восковых свечей и зажег их перед иконами. Его постепенно, медленно заполняло странное чувство отрешенности от сиюминутных забот и волнений. Перед ликом Святых, которые со своих икон смотрели на него, как ему показалось, строго и безразлично, все они выглядели мелко, ничтожно.

В храме было тихо и пустынно. Неслышными шажками ходили две пожилые женщины в черных длинных одеяниях, срывалась на веселые маленькие шажки юная послушница, снимавшая нагар со свечей и убиравшая огарки.

Алексей склонил голову перед иконами, и поскольку не знал ни одной молитвы, просто попросил: «Помоги, Господи, в делах и заботах моих». Он подошел снова к женщине, торгующей у входа свечами, молитвенниками и иконками.

— Скажите, пожалуйста, как называется ваш храм?

— Святых великомучениц Веры, Надежды, Любови и матери их Софии.

— Когда он был возведен?

— Я слышала, что храм древний, но точно не знаю.

— Жаль.

— Если вы интересуетесь, на скамейке возле храма я видела отца Дионисия. Он часто здесь бывает и все знает о кладбищенских храмах. Поговорите с ним.

Алексей вышел из храма и действительно увидел на скамеечке священника, углубившегося в размышления.

— Здравствуйте, отец Дионисий.

— И вы здравствуйте, сын мой.

«Отцу» было примерно столько же лет, сколько и Алексею.

— Говорят, вы знаете о кладбищах и кладбищенских храмах все.

— Все знает лишь наш Господь, — строго поправил его отец Дионисий. — А я в меру своих сил и с помощью Божией пытаюсь написать историю московских православный погостов.

— Огромный труд! — искренне воскликнул Алексей.

— Надеюсь, богоугодный, — сказал его собеседник. — В самом начале нашего века вышла в свет трехтомная книга «Московский некрополь». С тех пор ничего подобного не издавалось. А между тем погосты, кладбища — это важная часть материальной и духовной культуры народа.

С такой точкой зрения Алексей сталкивался впервые.

— Отец…

— В миру я Павел Прокопьевич, — с достоинством представился священник. — Зовите меня так, ибо, вижу, к вере вы лишь идете…

— Это уж точно, — вздохнул Алексей. Он и сам не знал, верующий ли он. В последние годы стало модным носить крестики, но Алексей считал это несерьезным, ибо видел крестики и на отъявленных блядях московского разлива, и на бугаях-«шкафах», и на мошенниках-бизнесменах. Одна мысль грела сердце — этим есть что отмаливать и бояться Божьего суда.

Он представился случайному собеседнику:

— А я Алексей Георгиевич, журналист.

— Значит, мы почти коллеги. Я работаю в издательском отделе Московской патриархии. По светской специальности — историк.

— Вы и в самом деле намерены написать историю московских погостов и кладбищ? — с уважением поинтересовался Алексей. — Под силу ли такой труд одному человеку?

— Бог поможет, — смиренно ответил Павел Прокопьевич.

Алексей решил, что пока Бог помогает ему, послав встречу с эрудированным и, очевидно, много знающим по интересующей его проблеме человеком. Он прикидывал, как бы без назойливости разговорить Павла Прокопьевича. Тот сам пошел ему навстречу.

— Я вижу вас, сравнительно молодого человека, интересуют кладбища и храмы при них. Смею полюбопытствовать почему? В вашем возрасте редко задумываются о местах вечной печали.

Костров быстро подумал про себя, что не следует скрывать истинную причину своего интереса. Павел Прокопьевич производил впечатление проницательного человека: поймает его на неискренности и замкнется, уйдет в себя. Он решил, что скажет правду, но не всю, ибо не стоит афишировать на весь белый свет, что он ведет розыск убийц похоронных бизнесменов.

— Видите ли, редакция, в которой я работаю, поручила мне написать материал об убийстве владельцев фирмы «Харон» в ресторане «Вечность». Слышали о нем?

— Естественно, — кивнул Павел Прокопьевич. — Чудовищное злодеяние…

— Но я не могу подготовить этот материал, не проникнув в атмосферу, в которой жили погибшие. Да и самому любопытно, какое место занимают кладбища в жизни людей…

Павел Прокопьевич покачал головой:

— Вряд ли вам это удастся узнать, ибо кладбища — суть тайна. Они окружены легендами и преданиями, в этом нет случайности. Людям открывается лишь их внешняя, земная жизнь…

— Согласен с вами, — сказал Алексей. — Но их историю можно проследить?

— Конечно. Все, что создано людьми, доступно их пониманию.

Священник постепенно увлекся и прочитал Алексею нечто вроде популярной лекции. По его словам, Москва стоит буквально на костях далеких предков.

В давние времена московская знать хоронила своих близких в подворьях церквей, на территории своих усадеб или рядом с ними. Там, где сейчас Третьяковский проезд и стоит памятник первопечатнику Ивану Федорову, то есть в самом центре древней Москвы, к примеру, было древнее кладбище, где обретали вечный покой многие из самых знатных и богатых москвичей. Утверждают, что там и сейчас, глубоко под многовековыми наслоениями земли, находятся останки красавицы-княгини Настасьи Воротынской. Ее усадьба находилась рядом… Совсем недавно обнаружили человеческие скелеты и черепа на Большой Никитской. Все историки Москвы знают, что там стоял Никитский женский монастырь, который основал в середине XVI века дед первого царя из династии Романовых Михаила Федоровича Никита Романов. И таких примеров множество…

Алексей зябко передернул плечами. Надо же, буквально ходим по костям наших пращуров…

— Следовательно, и умершие много веков назад могут напомнить о себе?

— Естественно, — согласился Павел Прокопьевич. — Особенно, если унижают память о них. Никитский монастырь разрушили в 1935 году, останки покойных куда-то вывезли и уничтожили. Но, похоже, не всех… Вы бывали в Марьинском универмаге? Проходили по детскому парку рядом с ним?

— Наверное.

— Значит, вы шли по костям упокоенных. Там было старинное Лазаревское кладбище. Дело в том, что первые погосты в Москве были возле приходских храмов, маленьких церквушек и монастырей. Люди наивно желали, чтобы их умершие были ближе к Господу нашему. Даже на территории Кремля и на Красной площади было несколько кладбищ. Лишь в 1657 году были запрещены захоронения в Кремле. Лазаревское было первым городским кладбищем, устроенным по повелению императрицы Елисаветы Петровны в 1750 году. Тяжко мне рассказывать об истории этого кладбища и знатного, то есть прекрасного храма на нем — Духа Святого Сошествия — но и забывать такое тоже нельзя. Храм строился стараниями титулярного советника Луки Ивановича Долгова в благодарность за избавление его семьи от чумы. После его смерти богоугодное начинание супруга завершила его вдова Сусанна Филипповна. В 1932 году храм был закрыт и в нем устроили общежитие. Не представляю, как это выглядело, как люди там жили… Потом в нем были склады, мастерские театра оперетты, репетиционная сцена. Лазаревское кладбище уничтожили и на его месте устроили детский парк и танцплощалку с духовым оркестром…

Павел Прокопьевич говорил об этом с горечью. Он никого не проклинал, не клеймил — он лишь сожалел о святотатственных деяниях, надругательстве над святынями.

— Парк этот ныне чахнет и хиреет, — как само собой разумеющееся, сообщил он, — а Храм возрождается.

Далее он рассказал, что в связи с эпидемией чумы в семидесятых годах XVIII века Сенат запретил захоронения в городе. Городскую границу в то время обозначал Камер-Коллежский вал, и несколько больших кладбищ было устроено за ним — Ваганьковское, Даниловское, Калитниковское. Миусское, Пятницкое, Семеновское, старообрядческие Преображенское и Рогожское. Все они ныне оказались в густонаселенных районах. Московские власти всегда терпимо относились к иноверцам, и в XVIII веке возникли Армянское, Еврейское, Караимское, мусульманское Татарское кладбища.

Создание каждого нового кладбища, по словам Павла Прокопьевича, было делом необычайно важным и тщательно обдумывалось городскими властями, а решение о том принималось лишь после совета с церковными иерархами.

Павел Прокопьевич особо подчеркнул, что землей для захоронения на кладбищах никогда ранее не торговали. У кладбищ были свои попечительские советы — назывались они по-разному, но владел кладбищами всегда город, городские власти.

Священник пытливо всматривался в лицо Алексея, и он понял, что хотел сказать этим своим напоминанием Павел Прокопьевич.

— Да, я тоже думаю, — подтвердил он, — что причины убийства владельцев фирмы «Харон» надо искать в коммерции, в том, что для одних смерть — горе, для других — очень прибыльное дело.

— Бог накажет разбойников, — священник осенил себя крестным знамением.

— Может, надо помочь Богу? — ляпнул Алексей.

— Господь не нуждается в помощи тварей своих, — сурово отрезал Павел Прокопьевич и встал со скамейки. Разговор затянулся, и Алексей понял, что пора прощаться. Они обменялись телефонами, Алексею хотелось, чтобы это интересное знакомство получило продолжение.

— К счастью живых и мертвых, — заключил священник, — Миусское кладбище никогда не закрывалось, не поднялась на него святотатственная длань безбожных властей. А вот церковь его — святых великомучениц Веры, Надежды, Любови и матери их Софии — не миновала горькая чаша — в тридцатые годы храм был закрыт, колокольня сломана, иконы и утварь разграблены. Ныне, как видите, возрождается…

…Покинув кладбище, Алексей отыскал телефон-автомат, позвонил Ольге, чтобы спросить, где похоронен её отец.

Ольга обрадовалась его звонку.

— Я мигом к тебе примчусь и мы поедем к папе вместе. Жди…

Она действительно подкатила на «ауди» минут через двадцать.

— А куда я свою тачку дену? — поинтересовался Алексей, ткнув пальцем в «шестерку».

Ольга критически посмотрела на его машину, посоветовала:

— Сделай вид, что потерял. Может, кто-то избавит тебя от необходимости сдавать её в утиль. А я подарю тебе новенькую «Тойоту».

— Вот такие мы, миллионерши, — улыбнулся Алексей.

Он сел за руль, попросил Ольгу держаться за ним. Они доехали до первой платной стоянки и там Алексей оставил машину — делать подарок автоугонщикам он не собирался, тем более, что машина была новой. Это для Ольги — утиль.

«Ставровское» кладбище, как и все ныне официально открытые для захоронений, находилось за городской чертой. Пока ехали к нему, Оля рассказывала:

— Отец никогда не обирал родственников и близких покойных. Он считал, что на смерти и горе нельзя наживаться.

— Тогда откуда такие прибыли? — с сомнением поинтересовался Алексей.

— Даже официальные тарифы ритуальных услуг очень высоки. Уж я-то знаю, вела документацию. Определенный процент от них отчислялся владельцам фирмы. Кроме того, Есть услуги, которые фирма оказывала за повышенную плату. Можно на разболтанном автобусе везти гроб, но можно и на новеньком «Икарусе»… Венки, надгробия, уход за могилками… Раньше гранит для надгробий закупали на Украине, сейчас — в Болгарии, в Габрово. Представляешь расстояния и соответственно суммы?

— Но все это следовало как-то регулировать?

Ольга была за рулем, Алексей в роли пассажира чувствовал себя удобно, не надо было напрягаться на шальных пешеходов, так и норовивших запрыгнуть под машину, можно было поговорить.

— Такие дела надо делать совместно с кем-то еще, — сообразил он.

— Конечно, — подтвердила Ольга. — Свои люди в кладбищенской дирекции — у них тоже процент… Подношения чиновникам по праздникам и без оных. Откупные браткам… Доходы большие, но и расходы — только отстегивай.

Ольга вдруг наклонилась и поцеловала Алексея в щеку. Машина завиляла, они едва не въехали на тротуар.

— Сумасшедшая! — завопил Алексей, помогая ей вывернуть руль.

— Точно! — хохотала Ольга. — Шальная от любви!

У кладбища она стала серьезной и печальной. На просторной стоянке к ним приблизился парень, предупредил:

— Час — пятьдесят рублей.

— К нашему разговору, — сказала Ольга Алексею. — На городских стоянках гораздо дешевле, но здесь — свои порядки.

И спросила парня:

— Не узнал?

Тот всмотрелся, извинился:

— Ольга Тихоновна, пожалуйста, на директорскую площадку. Хорошо, что вы приехали, у нас здесь крутые дела.

Парень заговорил очень тихо:

— Кладбище взял под охрану Благасов. Волчихин лично приезжал, расставлял людей, определял смены. Видите — вон ходят… штурмовики.

У входа в дирекцию шатались без дела парни в черной униформе: темные рубашки, такие же брюки под широкий ремень, на пряжках — череп и кости.

— Директор наш — в мыле. Он уважал вашего папашу, с ним было хорошо работать.

— Спасибо, — Ольга была тронута откровенностью полузнакомого ей парня.

— А это кто с вами? — парень, не особенно церемонясь, ткнул пальцем в Алексея.

— Мой муж, — гордо ответила Ольга.

— Мужик у вас, Ольга Тихоновна, появился — это хорошо! В одиночку вам нельзя.

Он сказал Алексею.

— Не нравится нам то, что происходит сейчас. Здесь есть несколько надежных ребят, в случае чего — подмогнем!

— Спасибо! — ответил ему «муж» и протянул руку:

— Алексей.

— Иннокентий. Можно Кеша.

К кладбищенскому входу подъехал траурный кортеж — два автобуса с затемненными стеклами и надписями по бортам — «Харон».

— Бедные похороны, — прокомментировал Кеша и поспешил к «клиентам».

Ольга взяла под руку Алексея и они тоже пошли к входу.

— Погоди, — попросил Алексей. Он увидел цветочный магазин, купил цветы.

— Тоже собственность фирмы, — объяснила Ольга. — Старушек с цветочками изжили. Отец возмущался, что они со свежих могилок цветы и венки… утаскивают и тут же их продают. Вот и открыли магазин, потому что иные так торопятся закопать своих родственников или друзей, что без цветов приезжают.

Они шли по главной, широкой аллее. Кладбище было относительно новым, деревья молоденькие, ещё не вытянулись к небу. Хорошие, со вкусом сделанные надгробия и памятники встречались редко, здесь господствовал стандарт — ограда с калиточкой, надгробная плита, прямоугольные или скошенные к низу гранитные стелы с фотографиями и надписями. Но кое-где виднелись и пирамидки со звездочками. «Некоторые старики и перед смертью не изменили своим убеждениям», — с уважением произнесла Ольга.

— Как к этому относился твой отец?

— Нормально. Он говорил, что на том свете разберутся, кто есть кто, и каждому воздадут по заслугам его.

Тихон Никандрович Ставров, по рассказам Ольги, вызывал у Алексея симпатию.

В центре кладбища высились груды кирпича, блоков, арматуры.

— Отец добился согласия у Московской патриархии на возведение храма, — объяснила Ольга. — Мечтал его увидеть…

Кладбище — чистенькое, ухоженное, но в нем не было той загадочности и таинственности, что у старых погостов.

— А у Благасова вообще не кладбище, а плац, — с осуждением произнесла Ольга. — Ровные шеренги могил, деревьев практически нет — экономят землю под захоронения. Зато есть где выпить и чем закусить. А для себя Игорь Владимирович построил ротонду с колоннами, а Виолетта Петровна болтала, что любит он сидеть в ней ночами. Представляешь?

— Нет, — честно признался Алексей.

— Я тоже…

Они подошли к холмику земли, обнесенному решеткой. Увядшие венки и цветы уже убрали, и могила казалась обнаженной, открытой любопытствующим взглядам.

— Плиту и стелу я уже заказала, — сообщила Ольга. — Директор кладбища посоветовал пока не торопиться, чтобы земля окончательно осела.

Алексей дал ей часть цветов, и они положили их на холмик. Ольга крепилась, но глаза её наполнились слезами.

Они недолго постояли, склонив головы, и медленно пошли к выходу.

Прием по высшему разряду

Главный редактор «Преступления и наказания» заставил Алексея ждать в приемной пятнадцать минут. Это свидетельство, что он не забыл грубость своего специального корреспондента. А он, этот корреспондент, смирно сидел в приемной и не намерен был качать права. Алексей не мог в предстоящем ему розыске лишиться такой «крыши», как популярный, известный всей стране еженедельник. Если он перестанет быть специальным корреспондентом, ни одна нужная дверь перед ним не откроется. Вот потому сидел и покорно ждал приема.

Он сказал главному редактору:

— Я много передумал за время после нашего разговора. Теперь понимаю, почему вы не поняли меня, а я — вас. Все дело в том, что я мыслю масштабами своей скромной работы, а вы отвечаете за то, чтобы не потерпело крушение наше издание — наш общий корабль.

— Хорошее начало, — без интонаций сказал главный редактор. Обида у него ещё не прошла.

— Извиняться глупо, если мы оба правы. Я прошу вас перевести меня на трудовое соглашение, оставив прежнюю должность специального корреспондента и удостоверение.

— Что это тебе даст?

— Чувство полезности нашей «конторе». Извиняюсь, «конторой» называют обычно ФСБ, а мы — корабль в свободном плавании. И я по-прежнему останусь в его команде, но перейду на свободный поиск. Что-то раскопал, принес, опубликовал, получил гонорар на хлеб с маслом…

— Только не лезь в банковские дела…

Судя по этой реплике, главный редактор готов был уважить просьбу Кострова. Вообще-то он зло помнил, но умел и прощать. Тем более, что в еженедельнике Алексей был не из «крайних» журналистов.

— Банки и банкиры меня больше не интересуют, — сказал Алексей. — Я присматриваюсь к кладбищам и вообще похоронному бизнесу.

Главный редактор посмотрел на него с изумлением, взял лезвие и стал затачивать и так хорошо заточенные карандаши. Это свидетельствовало — думает.

— А что? Народная тема! — воскликнул он. — Все мы когда-нибудь умрем…

— Я не про то, — изумился Алексей.

— Зато я про это! Кладбища, похоронные дела интересуют всех, хотя редко кто в этом признается. И ходит масса слухов о том, что «похоронщики» обирают людей — как мертвых, так и их живых родственников. Так что будем ждать твой гвоздевой материал.

Удостоверение специального корреспондента еженедельника «Преступление и наказание» осталось у Алексея Кострова, как и должность. И кому какое дело, в штате он или на трудовом соглашении. В удостоверении это не фиксируется — специальный корреспондент и точка.

Из редакции Костров позвонил Андрею Ивановичу Юрьеву, более известному в определенных кругах как Юрась.

— Андрей Иванович, надо бы встретиться.

— О чем будем базарить? — поинтересовался Юрась.

— О том, о сем, — с иронией ответил Алексей. — О погоде, бабцах, пардон, о девушках.

— Ну ты и шутник, Алексей Георгиевич, — засмеялся Юрась. — К шести вечера тебе удобно? Да? Тогда подъезжай в мой пивной бар на Шаболовке. Скажешь бармену, что ко мне — тебя проведут.

Андрей Иванович был владельцем десятка пивных баров и саун, компактно расположенных в районе Шаболовки, Донской улицы и Ленинского проспекта. Это была зона его влияния, и здесь ни одно значительное событие не проходило без его ведома.

Среди московской братвы ходили неясные слухи, что пивнухами и саунами Юрась занялся, будучи уже богатым человеком. И разжился он своими миллионами в те годы, когда советский режим агонизировал, демократы глушили коммуняг, в стране шла яростная борьба за власть, а деловые в это смутное, непредсказуемое время под шумок сколачивали капиталы. Один мужичок по пьяни горько плакал в компании дружков, что не отщипнул себе ни золотой крошки, когда совершал для Юрася регулярные рейсы Якутск-Москва.

Братва уважала Юрася — он жил по «понятиям», за спиной у него были две ходки, держался над группировками и «бригадами», в чужие дела не лез, в свои никого не пускал, в общак отстегивал регулярно. В криминальном мире своя иерархия, и Юрась был не выскочкой — авторитетом из молодых да ранних, его признали авторитетом по прошлым заслугам, нынешнему образу жизни и по уму. И когда назревала очередная разборка, его часто приглашали посредником и не оспаривали его решения — опять-таки, в соответствии с «понятиями», оно обжалованию не подлежало. Да и сложно было бы его обжаловать — у Юрася была охранная фирма в полсотни хорошо обученных и прикормленных бойцов.

Алексей Костров, когда был «важняком», получил уголовное «дело» Андрея Ивановича Юрьева на той стадии, когда требовалось лишь навести на него глянец — составить обвинительное заключение. Так получилось, что следователь, который этим занимался, свалился с инфарктом, и Алексею поручили довести до ума дела, которыми тот занимался.

«Дело» Юрася было пухлым, состояло из трех серых прошнурованных томов. Чтобы составить обвинительное заключение, Алексей вынужден был если не прочитать, то хотя бы перелистать их. Андрею Ивановичу Юрьеву, 1940 года рождения, русскому, беспартийному, уроженцу города Якутска грозила высшая мера — она тогда ещё не была отменена. Он обвинялся в убийстве старшего лейтенанта милиции, труп которого нашли на задворках одной из его пивных.

Алексей вначале бегло листал тома, потом стал читать — у него возникло множество вопросов. И он вызвал на допрос Юрьева.

К его удивлению, Андрей Иванович внешне отнюдь не походил на мужика из криминальной среды, которых Алексей перевидал немало. Был он стройным, поджарым, очевидно, на свободе следил за собой. Его костюм ещё не до конца утратил элегантность, седоватые волосы хотя и отрасли, но тем не менее ещё хранили следы модной стрижки. Но пребывание в следственном изоляторе уже наложило на него свой отпечаток: кожа на скулах и щеках стала сероватой, словно обескровленной, глаза потускнели, движения — замедлились.

— Я не мочил этого мента, — сразу же заявил Юрьев. — Зачем это было мне? Он поперек дороги не стоял, кислород мне перекрыть просто не мог. Да, я знал его, он в эту пивнуху-наливайку регулярно заходил: выпьет, получит оговоренное и испарится.

— То есть, вы давали ему взятки? — сыграл в наив Алексей.

— Какие там взятки… Вознаграждал за нейтралитет. Вы, гражданин следователь, знаете: иногда маленькая собачка может больно укусить.

— Значит, вы знали убитого?

— А я и не отрицал этого.

— Что вы о нем можете сказать?

— Дрянь мужик. Занимался поборами, брал дань с торговок зеленью и фруктами, терроризировал этих… смуглых. Отнимал документы и возвращал, когда приносили деньги.

— Ничего себе портретик, — только и вздохнул Костров. Он, конечно, знал, что чины милиции там, «внизу», занимаются поборами, безобразничают и привести их в чувство нет никакой возможности — круговая порука.

— Какой есть, — меланхолично откликнулся Юрьев. — Господь иногда поступает мудро, когда таких, как этот мент, прибирает с земли нашей грешной.

— Только финяк в спину ему сунул не Господь. Вполне профессионально его зарезали… Может, вам известно кто?

— Могу предположить.

— Поделитесь догадками.

— Этот подонок, надо сказать, смазливенький, трахал жену своего сослуживца, капитана. Словно ему сторонних баб было мало…

— Это точно?

Такой существенной подробности в «Деле» не было, во всяком случае Алексей её не помнил, хотя, если бы её зафиксировали, он бы обязательно обратил внимание.

— Да все об этом знали! Мужа, естественно, проинформировали. За неделю до того, как этого мента нашли убитым.

«Беседа» Кострова с подследственным текла неторопливо, он не спешил — чем-то этот человек, Юрьев, заинтересовал его. Может быть, своим спокойствием, тем, что не паниковал, не давил на психику, хотя и знал, что до высшей меры ему остался один шаг.

Костров вызвал конвойных, они увели Юрьева, а он засел за его «Дело». И чем дольше его читал-листал, тем больше сомнений возникало.

А прокурор негодовал и требовал немедленно завершить подготовку «Дела» Юрьева для передачи в суд — ему было все ясно. Костров упорствовал и после третьего или уже четвертого допроса Юрьева влепил в лицо прокурору:

— Вы простите себе, если отправите невиновного на смерть? Я — нет…

Доказать, что Юрьев не убивал мента, оказалось не так уж и сложно. И однажды Костров вызвал в прокуратуру капитана, мужа любовницы старлея, спокойно попросил его:

— Расскажите, как вы убили своего сослуживца, старшего лейтенанта Кудасова.

Капитан не отпирался, он, видно, устал хранить свою тайну. Процедил сквозь зубы:

— Если бы пришлось, я бы эту сволочь снова замочил…

Костров пригласил в последний раз к себе Юрьева и сообщил:

— Андрей Иванович, вы свободны. Вы действительно не убивали того старшего лейтенанта.

Юрьев долго молчал, слова Кострова вышибли его из привычной уже колеи, ведущей к смерти. Он переспросил:

— Вы, гражданин следователь, это серьезно?

— Вполне. Прокурор просил передать вам наши извинения.

— И я могу встать и уйти на волю?

Юрьев каким-то просветлевшим взглядом посмотрел в окно, где голубел квадрат неба и качала ветви под неслышным здесь ветерком близкая береза.

— Сейчас подпишу пропуск, — сказал Алексей. — Но хотел бы задать один вопрос.

— Хоть сто!

— Скажите, Андрей Иванович, как получилось, что близкие вам люди — не буду называть кто — так дружно вас топили? И, кстати, очень убедительно. В «Деле» есть протоколы допросов, показания…

Юрьев глубоко задумался, наконец, выдавил из себя:

— Пивные, сауны, магазинчики… Хотели прибрать к рукам. Да ещё слухи о моем богатстве… Пока я здесь… отдыхал, небось перевернули все вверх дном, в поисках тайников. Но ничего, разберусь…

Он все ещё не поверил в близкую свободу:

— Значит, ты подписываешь бумажку, а я встаю и ухожу? — от радостного известия он заговорил на «ты».

— Надо бы зайти в камеру, забрать свои вещи.

— Да прах с ними, со шмотками! Они видели, как я ночами зубами скрипел и плакал! Нельзя тащить их с собой! Вели выбросить, гражданин следователь…

Юрьев взял себя в руки и снова заговорил на «вы».

— Да, да, Алексей Георгиевич! Я ваш должник на всю оставшуюся жизнь!

…Андрей Иванович изредка позванивал Кострову, осведомлялся о здоровье, самочувствии, интересовался, чем может быть полезен.

Костров благодарил и отвечал, что ему ничего не нужно.

Уход Алексея из прокуратуры Юрьев горячо одобрил:

— Правильно сделали, Алексей Георгиевич, что завязали с ментами. Не те это люди, с которыми вместе можно на дело идти…

— Эй, — расхохотался Алексей. — Вы перепутали, с кем беседуете.

— А чего? Дела — ведь они разные бывают, — рассмеялся и Юрьев. — Не обязательно уголовные.

С юмором у него было все в порядке.

Года полтора назад Юрьев позвонил Алексею и пригласил на день своего рождения, первый после выхода из изолятора.

— Жду вас с супругой. Заодно отметим и мое освобождение…

— Увы, супруги у меня в данное время нет, — Алексей ещё не определился, как ему отнестись к неожиданному приглашению.

— Что так? Впрочем, не объясняйте, такое бывает… Давно?

— Почти год.

— Для молодого мужика — срок… Так придете?

— Неудобно как-то…

— Алексей Георгиевич, я ведь теперь вне подозрений, благодаря вашей милости. Или зазорно? К тому же вы лишились не только супруги, но и работы в прокуратуре. Для меня это — плохо, все-таки был знакомый человек в этом ментовском заповеднике. Для вас — хорошо — унесли ноги. Так что вы теперь свободный гражданин свободной страны, — в тоне, каким произнес последнюю фразу Андрей Иванович, явно слышалась ирония.

Алексей недолго колебался. В самом деле, что он теряет? Из прокуратуры только ушел, точнее, его оттуда «ушли», в еженедельник лишь начал оформляться. Действительно, свободный человек в свободном полете. У него в последнее время было небольшое амурное приключение с секретаршей из прокуратуры, но это так, скорее от тоски и одиночества. Она была серьезной особой, с мужем и детьми, держалась за свое место, панически боялась огласки, но соблазн утешить Алексея, которого кинула супруга, не смогла преодолеть.

— Убедили, Андрей Иванович, — сдался Алексей. — говорите адрес.

— За вами заедут. В семь выйдите из подъезда, машина вас будет ожидать.

— Тогда запишите мой адрес…

— Не смешите людей, господин Костров. Неужто я не узнал, где вы живете-обитаете?

— Ладно-ладно… — засмеялся Алексей. — До встречи.

— Вот ещё что, — заторопился Юрьев. — Если есть подружка — берите с собой. Но лучше не надо, я вам здесь подберу — вкус у меня отличный. — Проверю, — рассмеялся Алексей.

Аромат неожиданной авантюры манил его. Юрьева освободили, но это не значило, что он кристально честный и законопослушный гражданин. Очевидно и друзья его примерно из той же сферы, расположенной где-то между законом и криминалом. Причем, наверняка к криминалу ближе.

В обозначенное время Алексей вышел из подъезда и увидел «мерс» с тонированными стеклами. У полуоткрытой дверцы стоял серьезный мужик в строгом темном костюме, белоснежной сорочке и очках, смахивающий на доцента вуза или клерка преуспевающего банка.

— Алексей Георгиевич? Пожалуйте в машину, мы вас ждем.

Какое-то время ехали молча, Алексей, как важная персона, на заднем сиденье, мужик в темном костюме — рядом с водителем, упакованным тоже в строгом стиле — солидный костюм, белоснежная сорочка, неяркий, но явно не дешевый галстук.

— Вы не представились, — сказал Алексей мужику.

Впрочем, на «мужика» сопровождающий его человек совсем был непохож — ни одежкой, ни жестами, ни манерами.

— Извините. Яков Михайлович Свердлин, начальник службы безопасности у Андрея Ивановича.

— Почти Свердлов…

— Мой отец, коммунист с большим стажем, очень гордился такой схожестью фамилий. Его звали Михаилом и, естественно, он дал мне имя Яков.

Вот так все и переплелось в России. Отец был старым коммунистом, а сын служит не поймешь кому — то ли криминальному авторитету, то ли честному, удачливому коммерсанту.

— Кто вы, Алексей Георгиевич, я знаю, — внес ясность Свердлин.

— Ну и как я? — чтобы поддержать разговор, осведомился Алексей.

— Многие вам благодарны за то, что вы отвели напраслину от Андрея Ивановича. Вы, сами того не осознавая, утвердили мнение, что среди ментов тоже встречаются люди.

Пивной бар, куда приехали, находился в старом, послевоенной застройки, здании. Рядом со сверкающим неоном парадным входом была неприметная дверь служебного входа. Через него и вошли. Пивной бар был «передней». За нею в глубине находились просторные, со вкусом обставленные и отделанные апартаменты, состоящие из продолговатого банкетного зала и нескольких примыкающих к нему комнат. Стол уже был накрыт, гости собрались.

Здесь не принято было представляться. Гостей встречал хозяин и он один точно знал, кто есть кто. Андрей Юрьевич тепло обнял Алексея, позвал:

— Марина Степановна!

Подошла миловидная женщина чуть старше среднего возраста в ниспадающем волнами к полу, нежно-сиреневом платье, с бриллиантиками в мочках маленьких, красивой формы, ушей.

— Моя супруга… Кто Алексей Георгиевич ты, Мариночка, знаешь.

— Да, да… Алексей Георгиевич, я за вас каждое воскресенье зажигаю свечу в церкви. — Она в свою очередь позвала:

— Тая, подойди к нам.

Приблизились девушка, совсем молоденькая, модненькая, из тех, кого называют тинэйджерками.

— Наша дочь Таисия, — представил её Андрей Иванович. — Таечка, позаботься об Алексее Георгиевиче, мне и маме надо заняться другими гостями.

Это была большая честь — Юрась отдавал его, Алексея, на попечение своей дочери — юной красавицы.

Таисия сделала чуть приметный жест и тут же подлетел официант в смокинге.

— Мне коку, а вам? — она вопросительно глянула на Алексея.

— Для начала — коньячок.

— Какой?

— Если есть, «Бурбон», — Алексей пробовал «Бурбон» лишь раз в жизни и напиток произвел на него большое впечатление.

Официант наклонил голову с безупречным пробором, испарился, чтобы через три минуты появиться с заказом.

— Я вас таким и представляла по рассказам папы — стройным, широкоплечим, с умными глазами.

— Смотрите, влюбитесь, — пошутил Алексей.

— А почему бы и нет? Мне нравятся мужчины в возрасте… и с опытом. Но вы можете сегодня быть спокойны, папа велел вас представить Виолетте Петровне, она скоро будет. А я… может быть, когда-нибудь.

Она сообщила все это серьезным тоном, лукаво поглядывая на Алексея.

— Кто все эти люди? — спросил Алексей, пользуясь её хорошим, чуть приподнятым настроением.

Гостей на день рождения Андрея Ивановича Юрьева — Юрася — собралось не так уж и много — человек сорок. Все они были прекрасно, строго одеты, иные издали приветствовали Алексея улыбками и вежливым поднятием рюмок, и Алексей сообразил, что они знают, кто он. Гости были с супругами, разбились на небольшие группки, чинно беседовали в ожидании, когда их пригласят за стол. Между группками плавно скользили официанты с подносами, заставленными рюмками и фужерами.

Все это напоминало великосветский прием если не по высшему, то по первому разряду. Алексей, настроившийся на мысль, что придется отмечать день рождения в компании личностей с сомнительной репутацией, был приятно удивлен. Хотя некоторых из «джентльменов» он узнал — их фотографии были в «Деле» Юрьева.

— Спрашиваете, кто эти люди? — напомнила о себе Таисия. — Я не знаю… Друзья отца, его партнеры по бизнесу. Иных я вижу часто у папы, других — впервые. Здесь не принято расспрашивать… Но и случайных людей не бывает.

Все закономерно, подумал Алексей — и эти чинность, респектабельность, несуетливость, стремление выглядеть солидно. Джентльмены уже прошли стадию случайных воровских удач, накопления капитала любым путем. Они богаты — схватили свои жирные куски тогда, когда разваливалась держава, в буквальном смысле претворили в жизнь слова из песни: «И все вокруг советское, и все вокруг мое». Мое! Нахапали, натащили и теперь хотят одного — выглядеть добропорядочными, уважаемыми гражданами новой России. Они, конечно же, всей душой поддерживают реформы, правительство и президента, они все поддержат, лишь бы их не трогали. Возможно, они грызутся между собой, наиболее решительные могут и «заказать» конкурента, но в масштабах страны — все они за стабильность и процветание…

— Вы о чем-то крепко задумались, Алексей Георгиевич, — отметила Таисия. — И на даму, то есть меня, — ноль внимания. Невежливо с вашей стороны.

— Простите, ради Бога, Тая, — извинился Алексей. — Я попал в незнакомую обстановку и пытаюсь освоиться.

Тинэйджерка неожиданно показала остренькие зубки:

— Мне уже двадцать, так что вы не смущайтесь с предложениями.

— О чем вы, Тая? — сыграл в наивность Алексей.

— Да так, развлекаюсь… Вы единственный здесь, с кем я могу пококетничать, остальные перешагнули средний возраст. Вот вам мой телефон — позвоните при случае и под настроение.

Она написала на салфетке номер телефона, сложила салфетку квадратиком и сунула её в нагрудный кармашек Алексею.

— А сейчас — пари… Вот появилась Виолетта Петровна…

В банкетный зал действительно вошла очень эффектная молодая дама с меховой накидкой на обнаженных плечах, в бриллиантовом колье ослепительно преломлялись лучики от яркого освещения. Она была очень красивой, и все мужчины украдкой посматривали на неё так, чтобы не заметили жены.

— …Появилась Виолетта Петровна, — продолжала Таисия. — Я вас, Алексей Георгиевич, сейчас покину и бьюсь об заклад, что через пять минут красотка подгребет к вам, одинокому и красивому. Если я выиграю — за вами звонок и совместный ужин.

Таисия, не ожидая ответа, неторопливо отошла к отцу, дававшему какие-то «последние» указания мэтру, командовавшему официантами.

Виолетта Петровна окинула зал цепким взглядом, приветственно взмахнула рукой Андрею Ивановичу и Марине Степановне и сделала какой-то знак возникшим за её спиной двум парням с огромной, красиво оформленной, корзиной роз. Они поняли её и поставили розы на пол перед Юрьевым.

— Дорогой Андрей Иванович! Разрешите вместо всяких поздравительных слов я поцелую вас…

Она мило чмокнула Андрея Ивановича в щеку, прижавшись на секунду к нему высоким, искусно приподнятым, бюстом.

— Примите от меня розы, ах, как я люблю розы! Вместе с ними, любимыми, я передаю вам свое сердце!

Она произнесла все это красивым, певучим голосом. Держалась она очень естественно и выглядела с розами эффектно.

Андрей Иванович поблагодарил её и спросил:

— А что Игорь Владимирович?

— Просил передать свои поздравления и извинения. У него важная деловая встреча, которую он не смог перенести, как ни старался. Не обессудьте, дорогой Андрей Иванович, вы знаете, как супруг вас уважает…

Львица, определил Алексей, породистая львица, гуляющая сама по себе.

Виолетта Петровна с благосклонностью красивой женщины поздоровалась с некоторыми из гостей — она словно одаривала их своим вниманием. Глаза у неё были большими, яркой голубизны, и она очень искусно расточала доброжелательные взгляды. Подошла и к Алексею:

— Я вас не знаю… Откуда вы взялись среди этих серьезных мужчин?

Таисия выиграла пари…

За столом Алексея посадили рядом с нею. Виолетта Петровна многозначительно произнесла:

— На сегодняшний вечер я вас ангажирую, Алексей Георгиевич.

— Не понял. Ангажировать — значит приглашать. Второй смысл — нанимать. Вы меня приглашаете или нанимаете?

— Ух, какой умный! — вполне натурально восхитилась Виолетта Петровна. — Не предполагала, что кто-то из здешней публики знает французский. Понимайте как хотите, разберемся позже. А пока просто ухаживайте за мною — разрешаю…

Тосты следовали один за другим. За именинника — многие ему лета! — за очаровательную супругу, красавицу-дочь, за успехи и за то, чтобы миновали всякие напасти.

Андрей Иванович пил не много, по глоточку за каждый тост. Он держался очень респектабельно, никого не обошел вниманием. Гости тянулись к нему с рюмками и объятиями. Несомненно он был здесь не только именинником — фигурой первой величины.

За столом стало шумно и оживленно.

В разгар веселья Андрей Иванович встал с рюмкой и постучал ножом по фужеру, требуя тишины.

— За каждого из вас мне хотелось бы выпить персонально, ибо все мы — как братья…

«Братва», — мысленно откорректировал Алексей хозяина.

— Но я не дойду и до пятого-шестого, так как свалюсь под стол. Вы хотите это видеть?

Все шумно зааплодировали, напоминание о «братьях» понравилось.

— Но все-таки один персональный тост я произнесу… За человека, благодаря которому я сегодня с вами, а не в иных мирах! Вы знаете, кого я имею в виду… За вас, Алексей Георгиевич!

Юрьев подошел к Алексею и крепко обнял его. Подошли к нему и Марина Степановна с Тасей. Он, чтобы избежать новых объятий, галантно поцеловал дамам ручки.

— Так вот вы какой, оказывается! — удивилась Виолетта Петровна. — Такие слова услышать от Андрея Ивановича — это я вам скажу! А кажетесь скромнягой…

Она щедро налила себе и Алексею:

— Выпьем по полной!

Выпили и она снова налила, сказав:

— Надеюсь, вы меня не бросите, не исчезнете.

Она пила много, но держалась хорошо.

Кто-то запустил музыку, и гости стали танцевать под презрительными взглядами Таисии танго и вальсы. Она все-таки не удержалась, подлетела к Алексею, пригласила танцевать.

— Что я вам говорила? — зашептала, тесно прижавшись к нему во время танца. — Виолетта на вас глаз положила! Теперь не вывернетесь — хватка у неё мертвая. И вот что… Я — ваш друг, потому и советую — отклейтесь хотя бы ненадолго от нее, обойдите гостей, проявите внимание к ним. Они ведь завтра всей своей братве будут рассказывать, что на дне рождения у папы был прокурор и оказался хорошим человеком.

— Не прокурор, а бывший следователь прокуратуры, — машинально поправил Алексей.

— Какая разница! Папа гордится тем, что вы пришли. А я… я только временно уступаю вас этой противной Виолетте.

Девушка была умненькой, Алексей последовал её совету, потолкался среди гостей.

Когда он возвращался на свое место, Виолетта Петровна прятала в сумочку мобильник. Объяснила:

— Отпустила водителя и своего секьюрити. Не нужны нам информаторы-соглядатаи.

— Нам?

— А разве мы уйдем не вместе? — удивилась Виолетта Петровна.

— У меня машины нет. Вообще-то есть, но сегодня я без нее.

— И хорошо. Сейчас все уладим.

Она подошла к Юрьеву, тихо переговорила с ним.

Тот подозвал Свердлина, распорядился.

— Прощайтесь с хозяевами, — сказала Виолетта Петровна Алексею. — Мы уезжаем.

— Неудобно как-то.

— Все уже сворачивается. Дальше останутся только свои и вмажут от души.

Выпитое и тонкий аромат её духов кружили Алексею голову.

Виолетта Петровна взяла Алексея под руку, подошла вместе с ним к Юрьеву:

— Я умыкаю вашего гостя, Андрей Иванович. Если вы, конечно, не возражаете.

— С Богом, — улыбнулся Юрьев. — Но уговор — не замучить до смерти. Яков Михайлович вас проводит. — И вполне серьезно пожелал Алексею: — Возвращайтесь живым.

Репутация Виолетты Петровны ему была, очевидно, хорошо известна. Она весело рассмеялась, и Алексей отметил, что, несмотря на выпитое, держится хорошо, ровно.

Водителю Виолетта Петровна, не спрашивая согласия Алексея, велела везти их на дачу, в Успенское. Рядом с водителем сел парень в отлично подогнанном костюме. Алексей уже обратил внимание, что секьюрити Юрася не носили кожаные куртки и прочие прибамбасы крутых. Внешне они напоминали тех молодых людей, которых называют «приличными». У Юрася был свой стиль жизни, и он его придерживался даже в мелочах.

Дача Виолетты Петровны была поставлена на охрану, и она, когда подъехали, рассказала секьюрити, как её отключить. Тот профессионально быстро справился с этим и неодобрительно заметил:

— Для младенцев. Проконсультируйтесь с Яковом Михайловичем, он сделает все надежно.

Виолетта Петровна промолчала, но когда они поднялись на крыльцо, сдвинула в сторону металлическую табличку с номером дачи и трижды нажала на неприметную кнопку. Объяснила:

— Сигнал для ментов, что свои. Однажды я забыла это сделать, и они тут же примчались — с сиренами, автоматами и прочими своими штучками. Муж им платит вдвое: в кассу и каждому отдельно. Почему ты не спрашиваешь, где мой муж?

— Мне без разницы, — пожал плечами Алексей.

— Настоящий мужчина, — внезапно осевшим голосом отметила Виолетта Петровна, прижалась к Алексею, неторопливо и нежно поцеловала его. — Входи, — пригласила, с трудом открывая массивную дубовую, окованную железом дверь.

Она хорошо ориентировалась в темноте, на ощупь нашла выключатели, защелкала ими и тут же везде, во всех комнатах зажегся свет. Светильники были в виде бронзовых факелов, укрепленных на стенах.

Виолетта Петровна сбросила на спинку кресла плащ, открыла бар:

— Для начала малость поправимся. Ты пил коньяк — пожалуйста. А я всегда и всему предпочитаю «Столичную».

На «приеме» у Андрея Ивановича Алексей держался настороже — новые люди, незнакомые нравы, — пил немного и сейчас с удовольствием опрокинул рюмку.

— Пока я трезвая, — заявила Виолетта Петровна, — хочу показать достопримечательность этой дачи. Пожалуйста, на второй этаж…

Они поднялись по красиво изогнутой лестнице, и хозяйка дачи ввела Алексея в просторную комнату:

— Это кабинет мужа.

Все стены комнаты заняли современные фотографии и репродукции старинных гравюр. Репродукции были на одну тему: похороны, прощание с усопшими: библейские сюжеты, обряды в Египте, Греции, Индии, Японии, индейцев Америки. Жрецы бальзамировали фараонов, индейцы поднимали на высоких шестах тела погибших воинов, всадники в латах насмерть топтали Иезавель, умирал Иоанн Креститель — скоро поднесут на блюде голову его дочери Иродиаде, поднимал на пике татарин в ярком халате голову седобородого воина-славянина… Репродукций — отлично выполненных — было много и занимали они две стены. Еще на двух были фотографии: похороны Ленина, Рузвельта, Черчилля, Сталина, Брежнева, Неру, Суслова, Черненко, Андропова, других политических лидеров мира. И рядом — неожиданно — похороны руководителей афганского братства ветеранов, спортивного деятеля Валентина Сыча, вора в законе Валериана Кучудория, знаменитых мафиози Отара и Амирана Квантришвили.

— Странные фантазии, — пробормотал Алексей.

— Посмотри на книги, — посоветовала Виолетта Петровна.

Книги были тоже посвящены печальным темам: философов — о жизни и смерти, астрологов — о потусторонних мирах, сборники статей — о похоронных обрядах и ритуалах. За стеклом серванта стояли кубки и фужеры в виде черепов, на столе скалилась редкими зубами пепельница-череп, щетинился карандашами и ручками череп-«карандашник».

Виолетта Петровна с любопытством наблюдала за реакцией Алексея.

— Он у тебя сдвинутый? — спросил Костров.

— Только по этой фазе… Игорь Владимирович утверждает, что люди не умирают, они просто начинают жить иначе. Смерть есть продолжение жизни в новой форме, энергия не исчезает и так далее. Я уже привыкла к этому…

Она легким движением сбросила свое длинное платье, под ним ничего не было и, как большая балованная кошка, улеглась на мягкий диван:

— Давай начнем отсюда, из этого кабинета, его святая святых. И пусть мертвые завидуют нам, живым…

Кажется, Виолетта Петровна тоже под влиянием мужа немножко «поехала».

Она отдалась нежно, без стонов и всхлипов, которыми некоторые женщины пытаются восполнить отсутствие сексуального опыта и умений. Ее движения были мягкими, плавными, и лишь когда добралась до предела, за которым наступали мгновения абсолютного слияния мужчины и женщины, она глубоко, часто задышала, по лицу её пробежала мягкая улыбка. Позже она призналась Алексею, что не признает «силовой» секс, когда дамы, имитируя страсть или действительно испытывая её, мотают своими лохмами и чуть ли не сбрасывают партнера с себя.

— Спасибо! Ты хороший мужчина, — сказала Виолетта Петровна и легко поцеловала Алексея, чуть притронувшись мягкими, немного припухлыми губами к его губам.

— А ты чудо-женщина! — вырвалось совершенно искреннее признание у Алексея.

Виолетта Петровна легко поднялась с дивана, сыто потянулась, призналась:

— Очень мне нравится заниматься любовью в кабинете мужа на его диване. Чуть позже испытаем супружеское ложе…

— Не пошли, дамочка, — остановил её Алексей.

— А что? Мне требуется мужик, а не облако в штанах! Тоже мне, император царства мертвых…

— Прекрати, Виолетта! — слегка осерчал Алексей. — Пойми, мне неприятно это! Переспал с женщиной и ещё обсуждаю с нею же её мужа…

— Ах, какие мы чистенькие и благородные! — начала заводиться и Виолетта Петровна. И сама себя остановила: — В самом деле, чего это я? Все ведь хорошо, даже очень! Тебе говорили, Алеша, что ты редкий мужской экземпляр? Все-все, остановилась! Пойдем вниз, силы на исходе, подкрепимся.

Она набросила на плечи меховую накидку, сунула ноги в туфельки на тоненьких каблучках, отчего стала выше, а и без того длинные ноги ещё «удлинились». Повернулась влево-вправо на каблучках, объявила:

— Готова к выходу! — И носочком туфли лихо забросила трусики куда-то за диван.

Она залезла под душ и после этого быстренько накрыла стол в гостиной на первом этаже. Распорядилась:

— Тащи из бара напитки. У меня прекрасное настроение и я хочу выпить как следует.

— Во хмелю ты буйная, Виолетта Петровна? — иронично спросил Алексей.

— Нет. Очень нежная. Впрочем, ты это почувствуешь, — обещающе ответила Виолетта Петровна. — Кстати, забудь это — «Петровна». Я ещё не старуха. Зови Виолеттой, можно и Виточкой.

Улыбка красила её, и она это знала, умело пользовалась этим своим «оружием».

Вечер оказался длинным, суматошным — день рождения Андрея Ивановича, поездка по ночной Москве в Успенское — не дальний, но и не близкий свет, «разминка» на диване. А Виолетта выглядела бодренькой, свеженькой, готовой к новым «подвигам». Алексей сказал ей об этом, и Виолетта разулыбалась:

— Великое дело, когда рядом с тобой настоящий мужчина.

Она пила свою «Столичную» полными рюмками, глаза у неё загадочно мерцали.

— Андрей Иванович сказал мне, что ты в разводе?

— Да.

— Она ушла или ты?

— Она, — честно ответил Алексей.

— От такого мужика?

— Значит, нашла лучше меня.

— Ты ей изменял?

— Нет.

— А я своему — ещё как! — с вызывающим смешком призналась Виолетта.

Алексей пожал плечами: ну что на это скажешь?

— И ещё люблю играть в дамскую рулетку. — Похоже, Виолетта настроилась поговорить — спиртное развязало ей язык.

— Это ещё что такое? — удивился Алексей. — Русскую рулетку знаю, а о дамской слышу впервые.

— Мое изобретение. Я принципиально не предохраняюсь, не хочу портить удовольствие. Мужики, когда узнают об этом, сатанеют от возбуждения. А я полагаюсь на случайность… И хочу получать двойное наслаждение. Стыд, когда тебя распинает хирург, и боль — это тоже ни с чем не сравнимые ощущения.

— Мазохизм, — поставил диагноз Алексей.

— Может быть. Считай, что я чокнутая. Ты видел кабинет мужа — и это лишь частичка его жизни. Разве от этого не сдвинешься?

Алексею стало жаль её, он подошел, поднял с кресла, ласково обнял.

— Почему не уйдешь от него? Далеко-далеко?

— Он миллионер-император царства мертвых. Пойдем вдвоем ближе — в спальню…

…Через день-два Алексею позвонила Таисия. Она пощебетала о том, о сем — погода хорошая, настроение так себе, на дачу не хочется, а в Москве делать нечего. Алексей понимал, что это прелюдия. Он спросил:

— Где ты взяла мой телефон?

— У папы. — Таисия рассмеялась. — Он так странно на меня посмотрел и говорит: «Что же, звони, дочка». Словно я невесть что собиралась сделать. А я всего лишь решила позвонить человеку, который произвел на меня большое впечатление. И на маму, кстати, тоже. Она определила, что вы — серьезный, очень и очень положительный…

— Ты что, обсуждала с мамой мои достоинства и недостатки?

— Конечно. От моей мамы ничего не скроешь.

— А что, есть что скрывать?

Болтовня Таисии его забавляла, она была яркой пташкой, случайно залетевшей в его жизнь из другого мира.

— Пока нет, но надеюсь будет. Вы помните, что вы мне задолжали?

— То есть? — удивился Алексей.

— Ужин. Я выиграла пари, вы ночевали у Виолетты Петровны. За вами ужин в ресторане. Где встретимся?

Таисия, судя по всему, была решительной девушкой. Вечер у Алексея был свободным, только что закончил большую статью для своего еженедельника о девицах с Тверской. Он назвал её «Ночные бабочки с опаленными крылышками», жалел девчонок и клеймил ментов, обиравших их.

Алексей сказал:

— Я всегда отдаю долги… Какие у тебя предложения?

Таисия оживилась, это чувствовалось даже по телефону.

— Встречаемся в семь вечера. У памятника Пушкину. Я ещё не назначала романтических свиданий у памятника Пушкину. Выбор ресторана за вами.

Алексей был небольшим знатоком ресторанов и повел Таисию в тот, который находился поблизости — в «Минск». Тая была оживленной, смеялась, шутила, играла глазками. Она иронизировала по поводу того, что Алексей не долго сопротивлялся и «кувыркнулся» в постельку Виолетты Петровны.

— Да откуда ты знаешь? — спросил Алексей.

— Мы с Виолеттой перезваниваемся. Ее прямо распирало от гордости, что в её списке побежденных добавилась ещё одна фамилия — ваша.

— Черт знает что такое, — пробормотал смущенно Алексей.

Таисия явно осуждающе, нервно произнесла:

— И охота вам было лезть в эту… эту…

— Осторожнее, девушка! — Алексею не нравились ни её тон, ни слова. Он не любил с кем бы то ни было обсуждать женщин, с которыми, пусть мимолетно, но его что-то связывало.

— А то!.. Виолетта своему супругу, этому кладбищенскому бандиту Благасову, рога наставляет направо и налево!

— Почему бандиту?

— Так папа его называет. Я слышала, как он говорил маме, что надо завязывать с Благасовым, который обирает живых и мертвых. У папы от мамы секретов нет.

— У него что, с Благасовым общие дела?

— Нет… Однажды папа прикрыл Благасова от наезда каких-то мелких разбойников. Потом, когда вышел из тюрьмы — спасибо вам! — Таисия кокетливо склонила головку, — он застал от своего дела головешки, друзья-соперники постарались. Благасов одолжил ему деньги, как они говорят — «на ремонт». Папа ему долг уже вернул, но считает себя вроде бы обязанным, потому и приглашал на день рождения.

— Зачем ты мне это рассказываешь? — удивился Алексей.

— Потому что папа очень вас уважает…

Ужин близился к концу, официант, не ожидая напоминания, принес счет. Они были здесь случайными посетителями и ими, как клиентами, не дорожили.

Таисия сообщила:

— Я живу отдельно от родителей. Папа купил мне маленькую двухкомнатную квартирку и серебристый «Пежо». Поедем ко мне пить кофе? — Голос у неё предательски дрогнул, она уставилась на Алексея с надеждой.

— Нет, Таисия, — не задумываясь даже, ответил Алексей. — Я не совращаю дочурок своих близких знакомых.

Тая не обиделась:

— Жаль… Читала где-то, что это щекочет нервы — «игры» с дочурками, как вы говорите.

…Прошло несколько месяцев, и в жизнь Алексея влетела Ольга. Но до этого тоже случились разные события…

Как делаются миллионы

Мимолетная, неожиданная связь Алексея с Виолеттой Петровной Благасовой не получила развития. Может быть потому, что она довольно цинично рассказала о случившемся на её даче Таисии? А та тут же не преминула проявить осведомленность…

Виолетта вскоре позвонила Алексею и воркующим голоском поинтересовалась намерен ли он её навестить. Но Алексей рьяно осваивал обязанности спецкора в «Преступлении и наказании», много бегал по редакционным заданиям, времени свободного не было. Да и не хотел он ввязываться в длительные амурные отношения с замужней дамой. Тем более, что редакционные барышни его приметили и тут же окружили вниманием. Недостатка в желающих навестить его без серьезных обязательств не было.

Он сказал Виолетте, что как-нибудь перезвонит и они встретятся. На это «как-нибудь» Виолетта обиделась и исчезла с его горизонта.

Изредка звонила Тая. Иронизировала по поводу ветреных мужчин, напоминала, что вот же не свела их судьба вместе с ужином в «Минске», Алексей отшучивался, просил подождать немного; вот он окончательно освоится в еженедельнике, а она повзрослеет, тогда…

— Я подожду, — серьезно отвечала Тая, милая девушка. — Я умею ждать.

Звонил и Андрей Иванович, в основном, чтобы поздравить с очередным праздником — Пасхой, Рождеством Христовым.

Об Андрее Ивановиче вспомнил Алексей сейчас, когда шел день за днем, а его розыск не продвинулся ни на шаг. Он уже побывал на нескольких кладбищах — и старых, известных всем, и новых, которые были заложены совсем недавно. Посетил и несколько «похоронных» фирм, изобразив дело так, что собирает для своего еженедельника материалы о благородных людях, помогающих усопшим обрести вечный покой. Журналиста обычно встречали приветливо, жаловались на трудности, непонимание со стороны официальных учреждений, на беспредел братвы, «опекающей» кладбища.

Алексей «вживался» в климат и среду, в которых произошло преступление в «Вечности». Но все было шатко, зыбко, неопределенно, он не видел пока, за какие ниточки мог бы ухватиться.

Ольга хотела переселиться к нему, он с трудом отговорился. Тогда она стала упрашивать его — с поцелуями и слезами — переехать к ней. Алексей убеждал её, что это свяжет ему руки в розыске, лишит свободы действий. И даже себе Алексей не хотел признаться, что он все больше и больше привязывался к «юной леди», как он её называл, которая так неожиданно и довольно напористо вошла в его судьбу.

Ольга приезжала к нему часто и все норовила остаться если не навсегда, то надолго.

Однажды позвонила Татьяна, трубку взяла Ольга.

— Пожалуйста Алексея Георгиевича, — удивленная, что услышала женский голос, попросила Татьяна.

— Кто его спрашивает? — тоном заправской секретарши поинтересовалась Ольга.

— Его супруга… До недавнего времени.

— Ах, бывшая? — развеселилась Ольга. — А я — настоящая, нынешняя.

Татьяна положила трубку, но тут же перезвонила снова.

— Алексей, почему я не знаю, что ты снова женился?

Алексей, никогда не терпевший женских «разборок», резко спросил:

— А почему ты должна об этом знать?

Татьяна снова повесила трубку. Она считала Алексея своей собственностью, о которой следует заботиться.

Алексей грозно сказал Ольге:

— Ты что себе позволяешь?

— А что, я тебе не жена? Или тебе нужен штамп в паспорте и марш Мендельсона?

Она расплакалась. Алексей принялся её утешать, оправдываться, извиняться и кончилось все кувырканием в постельке. Отдаваясь ему, Ольга обиженно бормотала: «Какие мы самостоятельные! И сейчас я тебе не жена? Ох!..»

В один из вечеров, когда Алексей был один, он и позвонил Андрею Ивановичу и попросил его о встрече. «Желательно на нейтральной территории», — осторожно добавил Алексей. Он хотел было придти на встречу со своим давним другом, «важняком» из прокуратуры Никитой Астраханом, но вовремя понял, что Андрей Иванович при нем ничего существенного не скажет.

— Ресторан «Джоконда» в «России» тебя устроит? — спросил Андрей Иванович. — Лады? Тогда в двадцать ноль-ноль тебя встретит у входа Яков Михайлович и проводит ко мне за столик. Не обессудь, Свердлин будет ужинать вместе с нами, у меня от него секретов нет.

Алексей сообразил, что осторожный Юрась не желает остаться без прикрытия, охраны и переубедить его невозможно.

Столик в ресторане Свердлин заказал им в углу, чуть в сторонке от других. Два парня заняли другой столик, не рядом, но и недалеко, перекрывая подходы к ним. Яков Михайлович сел за стол так, чтобы видеть весь зал.

Алексей оценил меры предосторожности и подумал, что жизнь у Андрея Ивановича Юрьева очень напряженная. Быть постоянно в боевой готовности кому бы то ни было тяжело.

Когда выпили по первой, Алексей начал разговор:

— Как ты догадываешься, Андрей Иванович, я пришел к тебе за советом…

— Готов помочь, если это в моих силах, — откликнулся Юрась. — Я твой должник, а у нас принято все долги отдавать. На том стоим, — тонко, с намеком, улыбнулся он.

За последнее время они прочно перешли на «ты», хотя существенная разница в возрасте имелась.

— Не буду темнить, меня интересует убийство совладельцев фирмы «Харон».

— Для своего еженедельника или… для души?

— В «Преступлении и наказании» я теперь числюсь номинально, оставил себе лишь удостоверение без определенных обязанностей. А убийством интересуюсь по просьбе дочери Ставрова Ольги.

— Я её знаю. Видел. Изредка она перезванивается с Таисией. Так чего же хочет Ольга?

— Чтобы я выяснил имена убийц её отца. Кстати, вполне законное желание. По словам Ольги, ты одно время был партнером… со специфическими функциями у её отца.

— Не совсем так. Но действительно, однажды мои люди разогнали небольшую шайку накативших на «Харон» рэкетиров.

— Значит, постоянного делового сотрудничества не было?

Или Ольга что-то напутала, или Юрась темнил.

— Тихону Никандровичу было достаточно того, что я помог. Покатились слухи, и «Харон» мелкое шакалье оставило в покое. А потом Благасов создал собственное охранное агентство, и в моих услугах, к счастью, отпала необходимость.

— К счастью?

— Не люблю похоронные дела. У рисковых людей есть примета: тот, кто увлекается смертью в разных её проявлениях, раньше других с нею поручкается. Примеров множество. Раньше сроков умирали авторы похоронных маршей, рано ушел из жизни автор «Реквиема»…

— Ты философ, Андрей Иванович. И мистик… — улыбнулся Алексей.

— Нет, просто не хочу раньше времени знакомиться с кладбищем. Давай выпьем, Алексей Георгиевич, за то, чтобы долго жили…

Алексей не отказался. Закуска была отменной, и он оценил её, накладывая полную тарелку.

— Чей это ресторан? — поинтересовался Алексей.

Все рестораны «держали»-опекали сильные люди.

— Я выбрал такой, где меня не знают, — уклонился от ответа Андрей Иванович.

— Поможешь мне? — с надеждой спросил Алексей.

— У меня нет никакой информации о разборке в ресторане «Вечность». Странная разборка. Мы в своем кругу удивлялись: кому понадобилось мочить похоронных бизнесменов? Конкурентов было много, но до последнего времени они уживались, находили мирные пути решения спорных проблем. И вообще, сейчас на мокруху идут только отморозки… или сумасшедшие. Нормальные деловые люди предпочитают не ссориться с законом.

— Разумно! — одобрил Алексей. — Предлагаю ответный тост: за то, чтобы смерть нас ждала долго… Я одного не пойму… Кладбища принадлежат городу, каким же образом можно на них зарабатывать?

— О, есть тысяча возможностей. В этом отношении один из троих владельцев «Харона» Благасов — гений. Старики, Ставров и Брагин, были консервативными. А Благасов… Он ведь одержимый. Выстроил цепочку от морга до могилки. Морги есть у полусотни крупных московских больниц… Кто может сообщить о смерти состоятельного покойника? Участковый врач, лечащий врач и уж наверняка — санитар морга. За каждого покойника фирма устанавливает информатору «премиальные». Благасов купил служащих по меньшей мере десятка моргов и полсотни врачей. Они советуют убитым горем близким усопшего фирму, которая похоронит пристойно и по приемлемым ценам.

— Шакалье! — возмутился Алексей. — Именно. Дальше уже «работает» фирма. Заполучив покойника, она потихоньку поднимает цены. Можно похоронить его в сосновом гробу, можно в серебряном или бронзовом. Помнишь, в фильме «Крестный отец» мафиози, как его там, хоронят в гробу в форме креста? И у нас сегодня можно заказать любой гроб. Я лично знаю, когда одного делового, павшего на поле криминальной брани, дружки упрятали в «ящик» стоимостью в 25 тысяч баксов.

— Не может такого быть! — изумился Алексей. Услышанное, по его понятиям, не лезло ни в какие ворота.

— Еще как может! В морге санитары обмоют и нарумянят — это их законный кусочек. А дальше уже — фирма. Хранение тела в холодильнике… Три дня, за меньший срок смерть не оформить, место на кладбище не получить — не менее четырех тысяч рублей. На Котляковском, Троекуровском и других «престижных» кладбищах платное место под могилку, метр на два, стоит до 20 тысяч деревянных. Хочешь на Ваганьковском? Там закапывают только с разрешения городских властей и при наличии 50 тысяч. Нет разрешения? Устроят, но это обойдется уже в десять тысяч баксов. Итак, гроб, катафалк, услуги агента, место на кладбище, венки… Много чего нужно покойнику, чтобы спокойно и достойно спать вечным сном… Вот и налетает воронье.

Андрей Иванович расстроился от своего монолога и молча выпил, заливая спиртным печаль и горечь. Добавил еще:

— Обчищать убитых горем людей?.. Тьфу!

Алексей не просто был с ним согласен — его ошеломило услышанное. Надо, чтобы у человека была полностью атрофирована совесть и иные человеческие чувства, чтобы заниматься похоронным бизнесом так, как он сложился.

— Продолжать? — спросил Андрей Иванович.

— Не надо.

— Я только добавлю, что по всему пути покойника от морга до могилки ещё десятки мелких людишек желают получить свое: шофер катафалка, девочки в дирекции кладбища, землекопы, их бригадир. Похоронили? И вот начинается новый круг: обустройство могилки, оградка, надгробная плита, временный памятник, постоянный памятник… Словом, я тебе советую не торопиться помирать…

Какое-то время они сидели молча, не притрагиваясь к еде. Разговор был у них не из таких, которые возбуждали аппетит. Свердлин вообще не вмешивался в их беседу, хотя, несомненно, знал о похоронном бизнесе не меньше, а, может, и больше своего шефа.

Андрей Иванович спросил:

— Ты, Алексей, всерьез решил заняться поисками тех, кто пришил похоронщиков?

— Да. Я обещал Ольге. Похоже, она зациклилась на этом.

— Девчонка она хорошая, Тихон Никандрович воспитывал её в строгости. Он не из моего круга, но иногда мы обращались к нему за помощью и он не отказывал. Не безвозмездно, конечно. Но сегодня за спасибо никто ничего не делает.

— Ну чем вы могли ему помочь?

— Не скажи… Никогда неизвестно, когда и кому понадобится полтора квадратных метра на кладбище. И ошалевшие от горя родители безвременно усопшего умоляют: «Андрей Иванович, похлопочи, чтобы местечко было сухое, под березкой, на пригорочке»… И я тебе скажу: по тому, как мы прощаемся с мертвыми, о нас судят живые. И или верно служат, или косят на сторону. Психология…

Алексею это было понятно. Кто же и позаботится о мертвых, как не живые? Он поездил по Европе и знал, что в европейских городах кладбища ухожены, обустроены, туда, к могилам великих предков, водят туристов. Экскурсоводы все подробно расскажут и дадут возможность погулять по аллейкам, оценить строгое, траурное изящество памятников. И не дай Бог, кто-то бросит окурок или уронит бумажку. Нет, не поколотят, но глянут так, словно ты шелудивый пес без роду и племени.

— Алексей Георгиевич, — прервал его размышления Юрась. — Я, конечно, понимаю твое желание помочь Оле. Это по-человечески, по справедливости. Только дело это очень опасное — предупреждаю.

— Почему ты так считаешь?

— Господи! — начал раздражаться Юрась. — Я же тебе уже объяснял! Не понял? Еще раз объясню на понятном вам, прокурорским, языке. Это не организованная преступность, как вы её называете, учинила расстрел. Она потому и организованная, что лишних, торопливых движений не делает. Если бы она — можно было бы просчитать, нанести упреждающий удар. А тут какие-то придурки схватили баксы, постреляли и смылись. И как только тот, кто их нанял, почувствует, что ты идешь по следу, «закажет» тебя.

— Спасибо, что предупреди. Буду остерегаться, — сказал Алексей.

— Я по себе узнал, что ты парень настойчивый, упорный. Если бы не ты, то, как поется в песне, «и никто не узнает, где могилка моя». Кстати, не могу понять, почему тела… прошедших через высшую меру не выдаются родственникам. Хоть бы оплакали их — все утешение.

— И я этого не знаю. Может, чтобы не накалять страсти. Андрей Иванович, дело это уже прошлое, я уверен, что не ты… пришил старлея. Но как он оказался на задворках твоего пивного бара? Капитан, как ни спрашивал его, молчал, сопел, страдал, а молчал.

— Чистая случайность. Капитану помогали двое его дружков. Они втроем замочили героя-любовника, когда тот выходил из подъезда, от этой бляди — капитанской супружницы. А перевезли в багажнике на рассвете под пивную — мол, зарезал кто-то в пьяной драке. Капитан молчал, потому что иначе выдал бы своих подельников. Очень порядочно поступил.

Алексею странно было слышать такую «оценку» убийцы, но в мире Юрася действовали другие критерии, отличные от прокурорских.

— Посмотри, господин Костров, вон на тот столик, — Юрась жестом показал на какой. — Видишь, двое недавно пришли и устроились? Это не за мной присматривают, за тобой, дорогой мой. И понятно, что произошло. Ольга поделилась с Алевтиной, та с Виолеттой… А три бабы способны заполонить слухами всю Москву.

Яков Михайлович Свердлин извинился перед Алексеем и шефом, объяснил, что ненадолго вынужден покинуть их. Он подошел к «случайным» посетителям, которым уже принесли графинчик и скудную закуску, вежливо попросил покинуть ресторан. Те возмущенно задергались. Яков Михайлович подозвал официанта, сказал:

— Уберите это, — он ткнул пальцем в графинчик и тарелки. — Господа передумали и покидают ваш замечательный ресторан.

Рядом со Свердлиным уже стояли оба его секьюрити, демонстративно упрятав правые руки под пиджаки.

Пришлые торопливо встали — парни проводили их к выходу.

— Там ещё двое моих в машине. Так что придется этим брать ноги в руки, — довольно улыбнулся Юрась.

— Силен, — с искренним восхищением сказал Алексей.

— Опыт — великое дело. Береженого Бог бережет. Но считай, что ты уже под ударом. Сейчас вернется Яков Михайлович, и я отдам кое-какие распоряжения. А ты не удивляйся, молчи и делай непроницаемую физиономию. Не только для тебя стараюсь…

Свердлин молчаливо занял свое место за столом. Юрась подождал, пока он аккуратно опрокинет стопочку, и сказал:

— Яков, есть просьбы, считай, поручения. Зачисли Алексея Георгиевича в нашу охранную фирму, допустим твоим заместителем. Дай полковнику с улицы Щепкина триста баксов и получи для Алексея Георгиевича лицензию на право хранения и ношения «макарки» номер такой-то. Выдай ему пистолет с чистенькой, как у младенца, биографией. Дальше… Когда бы ни позвонил Алексей Георгиевич, выделяй ему пять бойцов или сколько нужно. И, последнее пока… Твои люди должны распустить слухи, что господин Костров, бывший следователь и ныне журналист — мой будущий родственник. Скажем, зять… Пусть попробуют сунуться к родственнику Юрася, — злорадно завершил Андрей Иванович свои «поручения».

Заметив, как изумился Алексей, почти весело добавил:

— Таська девка красивая и умненькая. И в тебя влюбилась от макушки до пяток. Все упрашивает пригласить тебя в гости.

— Ну скажешь, Андрей Иванович! — растерялся Алексей.

— А чего? Ты, Алексей Георгиевич, мужик серьезный, мне такой и нужен… в зятья. А то, что после моих именин Виолетта Петровна увезла тебя к себе на дачу — это не грех, а маленький, маленький грешок. Ты хоть знаешь её фамилию?

— Не успел поинтересоваться, — вроде бы легкомысленно ответил Костров, не совсем понимая, к чему задал такой странный вопрос Юрась.

— Рекомендую — госпожа Благасова…

— Кто? Жена уцелевшего после расстрела в «Вечности» похоронщика-фирмача? — изумленно воскликнул Алексей. И в памяти всплыл странный интерьер рабочего кабинета мужа Виолетты Петровны: не кабинет, домашний музей печальных обрядов разных времен и народов.

— Она, дорогой Алексей Георгиевич. Ну, да Бог с ней, вроде тебя не сильно она зацепила. Переспал, схватил кайф, и прощай, прощай, мне ничего не надо… Бывает.

Андрей Иванович вроде бы шутил, но всматривался в Алексея цепким, изучающим взглядом.

Алексей мог бы сказать Юрасю, что продолжения у бурной ночи на даче не последовало, Виолетта Петровна несколько раз звонила, но он инстинктивно Отстранился от нее, хотя видимых для этого причин не было. Она обиделась, в последнем телефонном разговоре гордо заявила, что ни к кому не привыкла набиваться со своей любовью, а совсем наоборот… Ничего этого Алексей не стал говорить, это были дела сугубо личные.

Юрась заметил, что Алексей всматривается в него, напряженно размышляет над услышанным, и тут же мгновенно сменил свой цепкий взгляд на понимающий.

— Да и кто из нас, настоящих мужиков, откажется от сладкой клубнички в изящной упаковке?

Юрась явно считал себя настоящим мужиком. Да он и был таким. Высокий, крепкий даже на первый, внешний взгляд, он источал силу, уверенность в себе. Костюм, сшитый по заказу, отлично сидел на нем, галстук был завязан модным свободным узлом, манжеты белоснежной сорочки узенькими полосочками выглядывали из-под рукавов пиджака. И никаких колец, перстней и цепей — деловому человеку, занимающему прочное положение в этом мире, они были ни к чему. Голова его уже начала седеть, и у этой седины, как заморозки побившей густую шевелюру, был свой шарм. Вот только кожа на лице была грубой «выделки» — сероватого цвета, обветренная, даже на взгляд твердая. Зоны, где морозы и вьюги, ветры и зной, лесоповал и гранитные карьеры, наложили на неё свой отпечаток, который не могли изменить, облагородить никакие лосьоны и кремы, никакая сытая жизнь.

— Проехали, Андрей Иванович, — сказал Алексей. Не хватало еще, чтобы кто-то копался в его личных делах. Слава Богу, что Юрасю, судя по всему, неизвестно о том, что случилось у него с Ольгой. Юная леди не проболталась своим старшим подружкам — Алевтине и Виолетте. И с младшей — Таисией — не поделилась впечатлениями о том, как чудесным образом перелетела из разряда барышень в женское сословие.

— Проехали так проехали…

Андрей Иванович наполнил рюмки и предложил выпить без тоста: что говорить, если и так все понятно.

Яков Михайлович вежливо поднял свою рюмку и тут же поставил на стол. Объяснил:

— Я — на работе.

Его «обормоты» за соседним столиком с отвращением тоже пили только кока-колу.

— Ты слышал, Алексей, мои распоряжения Якову Михайловичу? — вернулся к основной теле разговора Юрась. — Это то, что я могу для тебя сделать сразу же. Впрочем, и для себя буду стараться. Нам тоже такие отморозки, которые чуть что хватаются за стволы, не нужны. Только ментов будоражат да бизнес портят серьезным людям.

По своим последним расследованиям для еженедельника «Преступление и наказание» Алексей и сам уже пришел к выводу, что в криминальном мире происходят ныне большие изменения. Крупные авторитеты, начинавшие с примитивной уголовщины, стали рваться в законный бизнес, вкладывать деньги в легальные фирмы и акционерные общества. Они стремились стать законопослушными гражданами, поддерживали всякие благотворительные фонды, пробивались в Думу и административные структуры, дружили с внезапно вспыхнувшими звездами эстрады, охотно появлялись на светских тусовках. «Отморозки», оголтелое ворье — им мешали, ибо напоминали о прошлом и могли подставить под удар в настоящем.

— Я вот ещё что хочу предложить тебе, Алексей Георгиевич, — Юрась впервые за весь ужин закурил, он явно берег здоровье. — У тебя прорезался вкус к розыску, раз взялся за безнадежное дело с расстрелом в «Вечности». Хочу посоветовать: создавай свою частную сыскную фирму. Деньги я тебе дам — в кредит и без процентов.

Юрась его покупал — Алексею это было понятно. Но ситуация складывалась забавная: бывший (или нынешний?) авторитет по кликухе Юрась готов был субсидировать розыск преступников. Алексей подумал, что он не ошибся, отмечая стремление криминала к легализации.

— Я подумаю, — уклончиво ответил он Юрасю.

— А как же, не подумав, лезть в глубокую воду? — усмехнулся Юрась. — Можно и на счет Думы в будущем подумать…

Алексей намекнул, что пора бы и сворачиваться. Уже прощаясь, Юрась с неожиданной для него сентиментальностью попросил:

— Ты Таську не обижай. Она девчонка хоть и сумасбродная, но чистая, честная.

…Буквально через три дня к Алексею домой подъехал Яков Михайлович Свердлин, вручил Пистолет Макарова, патроны к нему и разрешение, выданное Управлением лицензионно-разрешительной работы. Алексей удивился быстроте, с какой все было оформлено: «Закон об оружии» предусматривал для выдачи нарезного оружия очень длительную проверку.

— Яков Михайлович, я ведь только собирался пойти в наркологический диспансер, взять справку, что я не наркоман, в психоневрологический — что не психопат, нервными болезнями не страдаю.

— Все справки уже подшиты в вашей папочке на улице Щепкина, — невозмутимо ответил Сердлин. — Обращаться с оружием умеете, Алексей Георгиевич?

— Конечно.

— Ах, да, вы ведь служили в спецназе.

— Недолго.

— Я знаю. Были ранены, выздоровели, учились и так далее.

— Все-то вы знаете, Яков Михайлович.

— Такая работа.

Яков Михайлович смотрел на Алексея спокойно, без эмоций, и он подумал, что все-таки служба в КГБ ни для кого не проходит бесследно, в частности, она вырабатывает у человека именно такой, сдержанно-невозмутимый взгляд.

— У вас мобильный телефон имеется? — спросил Яков Михайлович.

— Нет. Зачем он мне?

— Ай-я-яй! Какая оплошность! А если вам понадобится срочно связаться со мной или Андреем Ивановичем?

— По какому поводу?

— Допустим, вы идете по улице или едете в машине и обнаружили за собой «хвост»… Что вы сделаете?

— Постараюсь избавиться от него.

— А вам не захочется знать, кто вам его «пришил»? Для этого и требуется позвонить мне, и я приму свои меры.

Яков Михайлович тонко улыбнулся:

— Когда я начинал… в органах, оперативно связаться с начальством было сущим наказанием. А сейчас у каждого крутого на поясе или в кармане мобильник…

Жизнь без «понятий»

Алексей часто вспоминал то, что сказал ему Юрась уже у машины после ужина в ресторане «Джоконда».

— Помни, Алексей Георгиевич, похоронный бизнес потому и называется похоронным, что со смертью связан…

Он предупреждал Алексея, что тот вышел на опасную стезю. Нюх у таких, как Юрась, был звериный, иначе им бы не выжить в непрерывной междоусобной войне криминальных авторитетов, в зонах, где есть только одно право — сильного и беспощадного, в неравной битве с Законом, которая шла с переменным успехом. — Будь осторожен, Алексей Георгиевич, — Юрась смотрел на Алексея немного сочувственно. — Я все-таки хотел бы увидеть тебя… в зятьях.

Эта мысль, видно, крепко засела в его красиво посаженной на широкие плечи голове.

Алексей пообещал поостеречься, они условились созвониться.

Алексей подвел итоги встречи с Юрасем. Получалось не густо. Он стал заместителем начальника службы безопасности без определенных обязанностей у Юрася, ему доставили «Макарова» с лицензией, он получил, как говорили в спецназе, когда он там служил, огневую поддержку в лице «бойцов» Свердлина. Наконец, Юрась усиленно зазывал его к себе в родственники.

Костров вспомнил, как выглядит Тася, и заулыбался. Представить эту красивенькую, порывистую, с подростковыми вызывающими повадками барышню в роли своей жены ему было трудно. Татьяна — да, та была женой: властной, рассудительной, знающей, что семейная жизнь — это вам не вздохи на скамейке при луне, в ней случается разное. Она и уходила гордо, с достоинством, заявив на прощание, что любовь её к Алексею облетала, как с белых яблонь цвет.

— Дым, — машинально поправил Алексей.

— Дым, — машинально сказала Татьяна. — Дым улетает, цвет облегает…

Лингвистические упражнения Алексею были до лампочки. Главное в том, что Татьяна уходила к человеку, которого он считал своим другом — в недавнем прошлом преуспевающему журналисту-международнику, а ныне совладельцу крупного информационного агентства. Обиднее всего было то, что он сам познакомил свою жену с ним. Иногда Татьяна звонила и покровительственным тоном осведомлялась, как он там…

И ещё Алексей все чаще с нежностью думал об Ольге. И не только потому, что она оказалась не из болтливых, не растрезвонила подружкам об их внезапном романе. Просто её преданность и безоглядность завораживали. Иногда он решал, что надо сказать Таисии — выбор уже сделан и не в твою пользу, девушка, останемся просто друзьями. Но что-то останавливало Алексея, он лишь тщательно избегал встреч с Таисией. Она все-таки что-то поняла и теперь звонила не часто.

В разговоре с Юрасем Алексей кое-что узнал о похоронном бизнесе, но это ни на шаг не приблизило его к раскрытию тайны двойного убийства. Он позвонил своему приятелю — старшему следователю по особо важным делам городской прокуратуры Никите Астрахану. Уход Алексея из прокуратуры никак не отразился на их отношениях.

— Никита, — поддразнивая Астрахана, Алексей сделал ударение на последнем слоге. — Нам надо встретиться.

— Напоминаю, — ледяным тоном сказал Астрахан, — я русский человек, и имя у меня русское — Никита. А Никита — это костоломка-давалка с пистолетом из мыльного телесериала. Тем не менее, я готов простить тебя и встретиться, чтобы как нормальные русские люди врезать по посуде. Когда и где?

— Завтра обедаем… Тьфу, ты ведь на службе… Значит, ужинаем в Доме кинематографистов, в семь.

— В твой альтруизм я давно не верю, — сказал Астрахан. — Что тебя интересует, господин специальный корреспондент малопопулярного издания «Преступление без наказания»?

Он должен был отыграться за Никиту.

— Убийство похоронных джентльменов в ресторане «Вечность».

— Знаю, — ответил Астрахан. — Для расследования создана группа, я в неё вхожу. Все остальное — при встрече.

Утром Алексей позвонил Ольге, чтобы предупредить, что вечером его не будет, у него деловой ужин.

— Где? — не скрывая разочарования поинтересовалась Ольга. — Это что же получается? Я вчера тебя не видела, сегодня не увижу? Нехорошо, мой дорогой. Так где ужинать изволишь, деловой?

— В ресторане Дома кинематографистов, — честно признался Алексей.

— Приятного аппетита, — нарочито доброжелательно пожелала Ольга и положила трубку.

Костров пришел в ресторан чуть раньше семи, чтобы забить столик. Сюда часто забегали журналисты из «Преступления и наказания», их здесь знали и привечали. У киношников были трудные времена, редко кто из них мог позволить себе ужин по полной программе, а журналисты преуспевающего еженедельника обычно не жались.

Он поздоровался с вечно молодой официанткой Кариной, с которой был давно знаком, попросил:

— Столик в углу, пожалуйста, Кариночка. Закуски, бастурму, водочку, ну и так далее. Ужинаю с другом. И пусть нам не мешают.

— Сделаем, Алексей Георгиевич. Все будет, как всегда.

«Как всегда» значило — хорошо. К приходу Никиты она уже накрыла стол. Никита окинул критическим взглядом закуски, признал:

— Хорошо живут господа журналисты, не то, что прокурорские.

Был Никита рослым, длинноногим парнем одного возраста с Алексеем, его легко было представить на теннисном корте, в волейбольной команде или в каком-нибудь горнолыжном лагере. И одевался он по-спортивному, предпочитая всяким там джинсам спортивного кроя костюмы светлых тонов. В прокуратуре за ним хвостиком тянулась слава Дон Жуана, от которой он всячески открещивался. Даже Карина, перевидавшая немало «звезд» в брюках и без оных, бросила на Никиту мимолетный заинтересованный взгляд.

Ресторан Дома кинематографистов в последние годы претерпел разительные изменения. Раньше это было элитное заведение, куда приходили обедать и ужинать члены Союза кинематографистов и их гости. Сейчас вход был открыт для каждого, у кого были деньги. Шумно «гуляли» палаточники и прочие «коммерсанты» средней руки, скромненько за кокой и кофе ожидали «приглашений» симпатичные девочки, жались за своими столиками пожилые кинематографисты, привыкшие ходить сюда десятилетиями, пропивали жалкие гроши несостоявшиеся «гении». Цена чашки кофе здесь перевалила за пятьдесят целковых, шашлыка — за триста.

Девочки сразу же обратили внимание на двух симпатичных мужиков без дамского общества, и одна из них тут же подвалила с сигаретой в изящно оттопыренных пальчиках: «Огонька не найдется?».

Никита галантно вскочил, щелкнул зажигалкой. Девочка прикурила, замешкалась, выпустив дым колечками, но поскольку ни приглашения, ни вопросов не последовало, независимой походочкой возвратилась на свое место.

Почти следом за Никитой вошла четверка парней, по одежде и повадкам явно из крутых, и с шумом заняла столик неподалеку.

— Расспрашивай, дорогой товарищ и брат, — предложил Никита после первой рюмки. — И учти, я испросил у прокурора разрешение на встречу с тобой.

— Зачем? — удивился Алексей.

— Не думаешь же ты, что я просто так, из любви к тебе, стану выкладывать тебе сведения служебного характера?

В этом был весь Никита: он на всякий случай всегда стелил соломку в месте вероятного падения. А в остальном он был вполне свойским парнем. Они относились друг к другу с искренней симпатией.

— Что сказал прокурор?

— Не возражал, чтобы я поделился с тобой, чем мы богаты. Заявил, что все равно журналисты будут копаться в этом деле с рестораном «Вечность», так лучше, мол, пусть свой, наш выкормыш получит первые сведения.

— Выкормыш?

— Ага. Он читает все, что ты публикуешь в своем «Преступлении и наказании» и бормочет при этом: выкормили бумагомарателя на свою голову.

Никита жизнерадостно рассмеялся.

— Так чем вы богаты?

Никита согнал улыбку, с некоторым огорчением произнес:

— Топчемся на месте. Киллеры выскочили из ресторана, завалились в тачку, которая их ожидала, и умотали. Охранники похоронщиков запомнили номер, но толку — чуть. Тачку быстро нашли, её бросили в одном из дворов. На соседней Хорошевке есть дом 50 с просторным двором, забитым машинами. Тачку аккуратно поставили в ряд с другими и тут же, видно, пересели на чистенькую. А та, которую бросили, числится в угоне. Все — след оборвался…

— Киллеры работали в масках?

— Нет. Они были в куртках, и капюшоны надвинули на лица, закрыли их. Официант и другие свидетели запомнили лишь куртки и то, что они были среднего роста.

— Не густо, — разочарованно протянул Алексей. — А что Благасов, тот, что уцелел?

— Несет чушь, якобы он обостренно чувствует опасность. Такой, понимаешь, нервно настроенный на источники угрозы… Увидел, как эти двое входят в ресторан, и тут же залез под столик. Это его спасло.

— Но ведь они могли полоснуть очередью и под стол?

— Да. Очередь была. Она прошла рядом с Благасовым, лишь одна пуля его слегка укусила.

Рассказывая, Никита не лишал себя удовольствия испробовать закуски, которые были действительно хороши — Карина постаралась.

— Мотивы прослеживаются? — спросил Алексей.

— Только один: устраняли конкурентов. В городе два десятка похоронных фирм и между ними идет жестокая грызня за покойников.

— Гадость какая, — брезгливо поморщился Костров.

— Жизнь и смерть неотделимы. — Никита сказал это равнодушно. Расследуя самые разные «дела», он давно уже перестал чему-либо удивляться. Тем более, что последние годы стали преподносить такие невероятные по жестокости и хитроумные по исполнению преступления, которых раньше и в помине не было.

— Как нам кажется, — стал объяснять Никита. — Кто-то пытался срезать всю верхушку «Харона». Если бы погибли все трое её владельцев, остались бы только женщины — две дочери и жены Благасова и Брагина. На них можно было бы нажать, запугать и за копейки купить не только «Харон», но и родственные ему другие мелкие фирмы и акционерные общества — по изготовлению ритуальных принадлежностей, надгробий и так далее.

— Это много стоит?

— Точно не знаю, так как для оценки не было причины, остался жив один из владельцев, но мы предполагаем, что многие миллионы.

— Он, Благасов, наследник?

— Законный и единственный…

Слова Ольги о том, что женщинам погибших владельцев «Харона» выплачиваются лишь проценты, подтверждались.

— Ты хорошо вник в это дело? — спросил Алексей.

— Уж куда лучше, — меланхолично ответил Никита. — Там и вникать, собственно, не во что: пришли, убили и ушли…

— Давай посмотрим на ситуацию с неожиданной стороны… Если сейчас погибнет Благасов, кому достанутся «Харон» и его «окрестности»?

Никита с любопытством посмотрел на Алексея.

— Странный вопросик… Если у Благасова не составлено иное завещание, то вот она — наследница: его супруга, Виолетта Петровна. А девушки и жена Брагина будут по-прежнему получать маленькие проценты. Если им будут их платить. Впрочем… Нет…

— Что?

Никита убежденно сказал.

— Жена Благасова не способна на такую сложную комбинацию. Я её, естественно, приглашал на допрос. И первое, что она сделала, это задрала симпатичные такие коленочки выше юбки… А уходя, десять раз повторила, что хотела бы, чтобы я продолжил её допрос в более приятной обстановке. Мол, она готова дать любые показания… И прочее, и прочее… Кажется, она помешана на сексе.

Четверо парней за близким столиком уже веселились вовсю. Они шумно обменивались впечатлениями по поводу каждого, кто попадал в поле их зрения: «Во, видишь, какой голубь сидит — с платочком на шейке…», «А бляди здесь тощие, недокормленные»… Девочки, ожидающие клиентов, тихо, несуетливо перемещались за дальние столики. Хилые кинематографисты делали вид, что не слышат оскорбительных реплик.

Карина принесла шашлыки, и Алексей спросил: «Кто такие?»

— Не знаю. У нас они первый раз. Господи, надеялась хоть сегодняшний вечер обойдется без скандалов и битья посуды.

Никита подождал, пока она ушла, и продолжил:

— И рад бы тебе помочь информацией, но мы застряли на мертвой точке. Только прошу не цитировать меня, я признал этот факт не для печати, а для тебя лично. Советую покружить вокруг нового коммерческого кладбища, которое они хотели открыть. По нашим сведениям все документы уже подписаны — через два дня после отстрела, и на одного Благасова. Чтобы такое сделать, нужны большие деньги крупному, решающему чиновнику и ещё другим, более мелким. Мы это знаем, но доказать ничего не сможем.

— Почему?

— Внешне все законно. Взятка, как тебе известно, доказывается лишь тогда, когда есть желание одной стороны уличить другую. А здесь — из рук в руки по взаимному доброму согласию. И ещё под прикрытием бурного обсуждения в Гордуме, что городу нужно новое кладбище. И оно, действительно, требуется.

— Типичный висяк, — констатировал уныло Алексей.

— Он, родной, — согласился Никита.

— Благасова прощупали?

— Естественно. Вне подозрений. Работала эта тройка компаньонов слаженно, дружно, без раздоров и разборок.

Алексей очень надеялся, что Никита даст хоть какую-то зацепку, но вот — ничего. Он с сожалением сказал:

— Вот и попробуй напиши что-то интересное. Фактов — ноль, придется нажимать на эмоции — стрельба, кровь, почтенные господа, помогавшие безвременно усопшим пройти последний путь и сами ушедшие по нему не по своей воле…

— Вы, журналисты, умеете вышибить слезу, — съязвил Никита, приканчивая шашлык.

Алексей не стал разубеждать приятеля, что старается совсем не для любимого еженедельника «Преступление и наказание».

Вдруг он воскликнул:

— Вот уж сюрприз! Явление девы Ольги народу…

У входа в зал стояла Ольга. Она была ослепительно хороша: в длинном вечернем платье с глубоким декольте, тщательно «оформленной» прической, с маленькой сумочкой в руке. Ольга обвела взглядом зал, увидела Алексея и направилась к их столику — свободно и несуетливо.

— Знакомая? — догадливо спросил Никита.

— Более чем… — не стал таиться Алексей.

— Понятно.

Из-за столика, где веселилась лихая братва, выскочил парень и схватил Ольгу за руку:

— Ух, какая стервочка! — завопил он на весь ресторан. — Причаливай к нам, бля буду!

— Вот и долгожданное битье посуды назрело, — пробормотал Никита, поднимаясь из-за столика.

— Ты сиди, — сказал ему Алексей. — Девушка моя… Ты при должности, а я человек свободный.

Испуганная Ольга упиралась: «Отпусти, скотина». Потом отвесила парню слабенькую пощечину.

— Царапается, кошечка! — пришел в восторг парень. — Не вывернешься, блядюшечка!

Алексей в три быстрых шага оказался возле распаленного пьяного парня и вырывающейся от него Ольги.

— Отпусти её, — негромко сказал парню.

— Гля-бля! — заржал парень. — Житуха надоела?

Похоже без любимого и простым «народом» и интеллигентами словечка из него не выскакивало ни одной фразы.

Алексей ткнул его двумя растопыренными пальцами левой руки в шею, а правой быстро откинул борт пиджака, открывая «макарку» в наплечной кобуре. Парень навзничь упал на пол и захрипел, задергался без воздуха. К ним, опрокидывая стулья, ломился ещё один из веселой компании.

— Замочим всех! — предупредил негромко Алексей, бросив ладонь на рукоятку пистолета.

Никита у своего столика развернулся к застывшим в изумлении остальным парням, тоже сунув руку за борт пиджака. Парни оказались у него под прицелом.

— Замочим! — повторил Алексей. И негромко сказал Ольге:

— Иди за наш столик, мы Тут побазарим по-свойски. Ольга без сил опустилась на стул. В общем, она держалась хорошо, но в глазах у неё плескался страх.

— Живете без понятий? — грозно спросил Алексей того, что прибежал на помощь незадачливому ловеласу.

— Извини, браток, ошибка вышла, — пробормотал парень, казавшийся у четверки старшим, в авторитете.

— Я-то извиню, но честь моя — нет! — злобно прошипел Алексей, умело впадая в легкую истерику.

— Давай разбежимся, — чуть ли не заискивающе предложил «старший».

— Так не пойдет! — Алексей окончательно вошел в роль. — Полштуки баксов девочке на духи — за оскорбление.

— Лады, братан, — ошеломленный парень под бдительным взглядом Алексея достал из кармана пятьсот баксов.

— И без закидонов! — предупредил Алексей. — Вроде того, что будем ждать на выходе…

— Не малолетки, — «старший», наконец, стал обретать достоинство. — Признаем, тебя и твою «щелку» оскорбили — мы компенсировали. Все по понятиям…

Алексею надо было доиграть до конца, он повернулся к Ольге и грозно спросил:

— А ты чего пришвандерилась сюда?

— Я… я, — забормотала Ольга.

— То-то! Только раздор между мужиками вносишь…

Ему было жаль испуганную девушку, у которой страх в глазах сменился слезами, но он помнил, что ещё надо убраться отсюда.

Кореша поверженного братка подняли его с пола, усадили на стул, влили в него стопку водки, и тот стал оживать, замотал головой.

Алексей вернулся за столик. Они с Никитой хмуро выпили, всячески демонстрируя негодование и неудовольствие. Притихший ресторан оживился, зашуршал на разные голоса — до пальбы не дошло, уже хорошо. Братки примолкли, налегли на выпивку и закуску, тихо обмениваясь неслышными Алексею фразами.

Уходить сразу было нельзя, это не вписалось бы в образ созданного Алексеем крутого. Минут через пятнадцать сообразительная Карина без напоминания принесла кофе и счет.

— Уходите через парадный подъезд Дома, — тихо сказала она Алексею. — Я предупредила, вам откроют и выпустят.

Они рассчитались и ушли, не оглядываясь по сторонам: первым шел между столиками Никита, за ним Ольга, замыкал шествие Алексей. Он знал, что братки выскочат вслед за ними и замотаются, забегают у служебного входа в Союз кинематографистов, через который посетители проходили в ресторан.

— Я на машине, — сказала Ольга. — Машину оставила на Брестской.

Через минуту они уже выскочили на Тверскую. Ольга вела машину сосредоточенно, молча. На её личике было выписано искреннее раскаяние и все ещё не оставивший её страх.

— Не мучься, — сказал Алексей. — Ты ни в чем ни виновата. Кто мог предположить, что те придурки настолько агрессивны?

— Ты на меня так крикнул! — жалобно сказала Ольга. И передразнила Алексея: «Ты чего пришвандерилась сюда?» Словечко какое нашел для любимой женщины. — Милые бранятся… — проворчал Никита. — Алексей, ты нас даже не познакомил… — Пожалуйста… Никита Астрахан — мой верный и давний друг. Ольга Тихоновна…

Алексей замялся, ему не хотелось называть её фамилию.

— Любимая женщина журналиста Кострова, — воспользовалась паузой Ольга. Она произнесла это вызывающим тоном, искоса поглядывая на Алексея — как отнесется к её заявлению.

— Оля-ля! — воскликнул Никита. — Малышка бросилась в атаку!

Он критически осмотрел Ольгу:

— Ничего не скажешь — хороша!

— Спасибо! — вежливо поблагодарила Ольга. — Вас куда забросить?

Никита назвал свой адрес.

— А, может, заедем ко мне? — предложила Ольга.

— Не могу, уже поздно, а я человек служивый, завтра с утра на работу.

Алексей не вмешивался в разговор, предоставив возможность им самим договориться.

Через несколько минут Ольга притормозила у одного из домов по Проспекту мира: «Приехали».

Никита попрощался, не без иронии поблагодарил Алексея за приятный вечер. Договорились в ближайшие дни созвониться.

Не спрашивая согласия Алексея, Ольга развернулась, по Проспекту мира выскочила на Садовое кольцо, дальше на Ленинградский проспект. Она вела свое вишневое элегантное «ауди» немножко небрежно, но уверенно.

— И куда мы направляемся? — поинтересовался Алексей.

— Ко мне домой, — спокойно сообщила Ольга. — А если быть точной — к нам домой. Ибо мой дом — это и твой дом…

— Господи, маленькая! — воскликнул Алексей. — Какая же ты торопышка!

— Так меня ещё никто не называл! — восхитилась Ольга. — Торопышка! Очень ласковое словечко!

Алексей подумал, что эта маленькая бесхитростная женщина, искренняя и открытая, становится ему все ближе и ближе. Конечно, она не схожа с бывшей супружницей Татьяной, державшей его в шелковой узде. Но, может, это и хорошо.

Дом, к которому они подъехали, был добротной «сталинской» постройки.

— Папа не любил ничего новомодного, — объяснила Ольга, уловив одобрение, с которым Алексей посмотрел на массивное девятиэтажное здание. Она загнала свою машину на охраняемую стоянку и припарковала её возле солидного черного «мерса». Пожилой охранник в камуфляже бросил подозрительный взгляд на Алексея.

— Это мой муж, Алексей Георгиевич, — объяснила ему Ольга. — Он вправе брать мои машины в любое время.

Алексей не мог понять шутит ли она, или говорит всерьез, и решил пока промолчать.

— Поздравляю, Ольга Тихоновна, — почтительно произнес охранник. — Я скажу об этом своим сменщикам — все будет в порядке.

Алексей пожал мужику руку, тому явно польстило такое внимание. У него был «цепляющий взгляд» — смотрел, словно фотографировал. «Из сталинских орлов», — определил Костров. Сталинскими орлами в его среде называли ветеранов НКВД и КГБ. Они были в свое время безжалостными служаками, а с возрастом стали цепными псами новых хозяев жизни, охраняли их добро.

Ольга порылась в сумочке и протянула охраннику сотенную купюру: «Выпейте, пожалуйста, за наше счастье». Она показала Алексею на черный «мерс»: «Это папина машина, а теперь наша. Папа считал, что его профессия предполагает серьезную, солидную машину».

Подъезд тоже охранялся — плечистый парень сидел за застекленной стенкой, из которой просматривался аккуратный вестибюль, украшенный цветами в деревянных кадках.

Квартира Ольги была на шестом этаже. Девушка открыла замки и толкнула тяжелую стальную дверь.

— Добро пожаловать! — торжественно пригласила она Алексея.

Квартира, как говорится, впечатляла. Она была единственной на площадке: три комнаты, две спальни, две ванны, два санузла, кухня-столовая. Ольга водила Алексея по квартире, комментировала:

— Это моя комната, это папина… Это общая гостиная… Это моя спальня… Это папина… Моя ванная… Папина…

При каждом удобном случае она упоминала об отце, но теперь уже спокойнее, немного примирившись с утерей родного человека.

— Не понимаю, — искренне сказал Алексей, — как должен чувствовать себя человек в таких хоромах.

— А я что тебе говорила, когда примчалась к тебе спасаться от жуткого одиночества!

Она лукаво подмигнула Алексею:

— А вот там, в кладовке, приспособленной под гардеробную, живет старик Харон с веслом. Пойдем в гостиную, мой дорогой.

Когда она показывала квартиру, Алексей обратил внимание на то, что в одной из комнат накрыт стол на двоих.

— Я решила, что сегодня обязательно затащу тебя к себе. Бар вон там — выбирай напитки. А я принесу закуски из холодильника, все уже приготовлено. Имей в виду, я люблю хозяйничать. Папа очень ценил это во мне…

Она не стала переодеваться и села за стол в своем нарядном вечернем платье. Объяснила:

— Ты первый раз в этой квартире… Я хочу, чтобы все было торжественно. Папа мечтал, что у меня будет любимый муж, а у него — хороший зять. Его нет с нами, но он, наверное, знает, что ты пришел в нашу квартиру.

Она сказала это очень серьезно.

— Ты веришь, что есть загробная жизнь? — спросил Алексей.

— Я не верю, а точно знаю это. Умирая, близкие нам люди остаются с нами, они просто переходят в состояние вечного покоя, и мы их не видим.

Судя по тону, Ольга была убеждена в том, что говорила. Алексей решил, что требуется перевести разговор на «земные» темы. Он поднял рюмку:

— Выпьем, миленькая моя… Никите сказала, что ты моя любимая женщина, а охраннику, что я твой муж… Так кто все-таки я?

— Ты — мой любимый муж, — сияя глазами, нежно улыбаясь, ответила Ольга. — Выпьем за нас!

Она, не торопясь, глоточками, опустошила свою рюмку, поставила её на стол и задумчиво произнесла:

— Как все странно в жизни… Счастье и горе часто идут рядом. Горе — погиб мой папа. Счастье — я встретила тебя, мой дорогой.

— Оленька, ты маленькая влюбчивая девочка. Это пройдет и ты ещё встретишь своего единственного мужчину.

— Отказываешься от меня, да? — удрученно спросила Ольга. Огорчение её было таким искренним, что Алексей торопливо стал её успокаивать:

— Не выдумывай! Я просто боюсь, что юная вы, леди, постараетесь от меня избавиться, как только поймете, что вы меня придумали.

— Если я тебя придумала… — пропела Ольга. Голос у неё был низкий, приятный.

Алексей хотел налить в рюмки, но она остановила его.

— Погоди, Алешенька. Это потом. А сейчас ты мне нужен трезвый.

Она поднялась со стула, взяла его за руку.

— Пойдем со мной. И не вздумай возражать.

Ольга повела его в свою спальню, расстелила кровать, попросила:

— Раздень меня и разденься сам. Застолье от нас не уйдет. Все — потом… И не надо меня опрокидывать, я сама лягу с удовольствием и желанием. Гаси свет, мой любимый.

В темноте она жарко прижалась к нему, зашептала:

— Сделай, пожалуйста, мне ребеночка… Я очень хочу, чтобы ты это сделал! Потому ты и должен быть пока трезвым…

— Оленька, ты сама не понимаешь…

— Я хочу ребенка от любимого мужчины — что тут понимать! Здорового, красивого ребеночка хочу! Как ты! Потому и хочу, чтобы ты был трезвым!

Она чуть отодвинулась от него, взволнованно залепетала:

— Я очень рассудительная, да? Это, наверное, ужасно — рассудительность в постели… Ты не поверишь, но я даже к академику астрологии ходила на прием, и он рассчитал, что сегодня для меня самый удачный день для этого… Ну, сам понимаешь, для чего. Вот почему я и помчалась в ресторан искать тебя.

Алексей задохнулся от нежности:

— Бог мой, какая же ты странная, чудесная девочка!..

— Твоя! — торжествующе откликнулась Ольга, перевернулась на спину и разбросала ноги. — Скорее, а то я сгорю от желания!

Она страстно трудилась под ним, приближалась к нему и отдалялась, шептала охрипшим голоском:

— Так… Так… Еще… Ну же, еще! Разорви меня на половинки! Ой, не могу… Могу! Ой, я уже на вершинах! Алешенька!..

Алексей ринулся в неё безоглядно, растеряв здравый смысл, наконец, сообразив, как пошло рассуждать в такие минуты о том, о чем надо думать на холодную голову.

Ольга смежила веки и вся напряглась в ожидании чуда, которое обязательно должно было случиться. Почувствовав, что любимый ею человек приближается к дальним сладостным горизонтам, где голубые туманы и мерцающие розовые сполохи, приподнялась ему навстречу и, застонав, потребовала:

— Ну же… Ну!

…Они лежали молча, нежась под странными волнами, все ещё омывавшими их тела. Потом Ольга извлекла из-под подушки иконку Божией Матери, поцеловала её, стала шептать:

— Спасибо, Святая Женщина! Ты услышала мою молитву, помогла мне! Я чувствую, что мой муж оплодотворил меня! Спасибо!

— Олька, сумасшедшая! — воскликнул Алексей. — все смешалось в твоей красивой головке: астрология, Божья Матерь…

— Звезды не обманывают, а Божия Матерь не оставит меня своими заботами, — чуть вздрагивая, освобождаясь от возбуждения, убежденно проговорила Ольга.

Она благодарно поцеловала Алексея и легко поднялась с постели:

— Пойдем за стол. Теперь я буду хулиганить и соблазнять тебя для наслаждения, а не продления рода человеческого для…

Оказывается, она знала и такие шуточки.

Странные новости господина Волчихина

Игорь Владимирович Благасов разбирал в своем кабинете деловые документы, подписывал счета, когда к нему зашел Марат Васильевич Волчихин, начальник службы безопасности «Харона».

— Есть странные новости, Игорь Владимирович.

— Излагайте, — коротко приказал Благасов.

— Первая. Ольга Ставрова, эта пичужка, проболталась Алевтине, что наняла бывшего «важняка» из прокуратуры, а ныне журналиста Кострова для расследования расстрела в «Вечности» её отца и Брагина.

— Нам это нужно? — безразличным тоном поинтересовался Благасов.

— Зачем? Костров — я навел справки у бывших коллег — цепкий и грамотный в сыске малый. Если за что-то ухватится — не станет скрывать, законтачит с теми следаками, которые официально, по долгу службы, занимаются этим делом. Пойдут допросы, расспросы — беспокойство…

Волчихин чуть приметно усмехнулся.

Благасов поднял трубку телефона, набрал номер:

— Алевтина? Это я. Узнала? И я рад тебя слышать. Твои проценты мы уже перечислили… Учитывая расходы на похороны да всякие поминки, я немного добавил от себя так сказать, подарок по случаю траура… Не стоит, все нормально…

Он недолго помолчал, выслушивая Алевтину, которая, очевидно, благодарила за деньги.

— Аля, у меня Волчихин… Это правда, что он рассказывает про Ольгу, эту дурочку? Правда?

Благасов ещё помолчал и потребовал:

— Познакомься с этим Костровым и отговори его от занятий розыском. Ведь это допросы, расспросы, — процитировал он Волчихина. — Тебе хочется, чтобы имя твое и твоего отца трепали менты, пусть и бывшие? Мне — нет. Не знаешь, как к нему подобраться? Ну, допустим, познакомить вас и я могу… Он точно захочет меня повидать, я единственный уцелел… А уговаривать будешь сама… Что значит не послушается? А ты сделай так, чтобы ему не захотелось тебя огорчать. Как, как… Все тебе требуется разжевать… Ну, ляг под него, дай ему — говорят мужик симпатичный, — он улыбнулся одними глазами Волчихину. — Нет, я ревновать не буду, когда для дела — мне не жаль…

Волчихина развеселили указания шефа Алевтине и он понимающе улыбался. Шеф горазд был на выдумки: с покойниками почтительный, с живыми бесцеремонный.

— Вторая новость? — спросил Благасов.

— Этот Костров уже побывал в «Вечности» и устроил официантам и мэтру форменный допрос.

— Вызнал что-нибудь стоящее?

— Да нет, они и не видели ничего. Твердят, как заведенные: вошли двое в камуфляже и капюшонах, отстрелялись, быстро ушли. Его интересовало, оставили ли они после себя какие-нибудь следы. «Нет, — отвечают, — гильзы милиция собрала, посуду перебили». Официант припомнил, что один из них приблизился к столу, сделал два контрольных в Ставрова и Брагина и, наглец, взял со стола наполненную водкой рюмку, вылил в себя и поставил обратно.

— Я из-под стола, где затаился, — припомнил Благасов, — видел ботинки на толстой подошве, но молчал, пошевелиться боялся. И кровь повсюду…

— Пуля у вас вошла в мякоть, в таких случаях сгоряча боль не чувствуется, но кровищи натекает много, — со знанием дела прокомментировал Волчихин. — Наш самозванный сыщик потоптался недолго и убрался оттуда.

— Какие ещё у тебя странные новости?

— Мои люди доложили: Ольга Ставрова вместе с каким-то мужиком была на кладбище, как говорится, посетила усопшего родителя. Судя по всему, была с этим журналистом Костровым. За нею присматривают и докладывают, что она у него ночует.

— Сучка! — со злостью произнес Благасов.

— Да бросьте вы! — благодушным тоном сказал Волчихин. — Ольга при живом папаше ничего себе не позволяла, застоялась телочка. А он — парень временно холостой, разведенный, жена от него ноги сделала.

— Точно?

— Куда уж точнее. Близкий друг увел супругу у господина журналиста.

— Так ему и надо! — злорадно сказал Благасов. — За что я тебя люблю, Марат Васильевич, так это за то, что ты не ждешь указаний, действуешь. Школу ты прошел исключительно интересную, товарищ полковник.

— Да уж, не чета нынешним, — не без удовольствия изрек Волчихин. — Название себе придумали: Фэ-Эс-Бэ… Одним словом: Фе!

Это не понравилось Благасову, не любил, когда при нем упражнялись в остроумии в адрес властей, и он резко сказал:

— Между прочим, вся ваша государственная безопасность дружно предала законного президента, которому присягала, клятву верности приносила. Забились в щели и выжидали. Клятвопреступники…

— Зачем же так, Игорь Владимирович? — обиделся Волчихин. Хотя в душе он не мог не признать, что была в словах бесцеремонного Благасова доля истины. Он и сам, в то время полковник КГБ, сидел в кабинетике на Лубянке, выжидал.

— Не будем о прошлом, погорячился я, — дал задний ход Благасов. Слишком многое было завязано на Марате Васильевиче Волчихине, чтобы раздражать его, конфликтовать. Марата Васильевича рекомендовал ему один из бывших высокопоставленных генералов КГБ, у которого тот бегал в подручных. Взял его и никогда не жалел об этом: полковник не за страх, а за совесть трудился на нового хозяина, тем более, что и вознаграждал тот, не скупясь. Волчихин ничуть не походил на кагэбешных полковников, какими их представляли обыватели. Был он на вид простоватым мужиком, в меру приветливым, улыбчивым, умело уклонялся от схожести с «железными чекистами». «Это все сказочки — про несгибаемых рыцарей партии и революции, — как-то разоткровенничался он после третьей рюмки. — Их придумали, чтобы народ пугать. У нас трудились вполне современные, интеллигенции люди. Правда, не очень умные». «Почему?» — полюбопытствовал Благасов. «Умные имеют склонность думать, — объяснил Волчихин. — А наша задача была — исполнять».

Но не только за исполнительность ценил его Благасов. Волчихин, в отличие от бывших коллег, над которыми иронизировал, умел именно думать.

Волчихин все-таки обиделся на Благасова за «клятвопреступников» и решил отплатить ему той же манетой. К собственному достоинству он относился с болезненной чувствительностью.

— Игорь Владимирович, на Кострова могла бы повлиять Виолетта Петровна.

— Каким образом? — удивился Благасов. — Они что, знакомы?

— Помните день рождения Юрася, то есть Андрея Ивановича Юрьева года полтора назад? Вы тогда не откликнулись на его приглашение, куда-то уезжали. А Виолетта Петровна была, и говорят, блистала. Увезла Кострова на дачу.

— Тебе это откуда известно?

— Мужик с соседней дачи доложил, я ему плачу за информацию. Говорит, Костров уехал только утром…

Благасов тяжело, не мигая смотрел на Волчихина, но тот без напряжения выдержал его взгляд: его начальники в родном Управлении КГБ и не так его рассматривали, если допускал оплошность.

— То, что моя жена стерва, я и без тебя знаю, — Благасов сдержался и не позволил выплеснуться эмоциям. — Но зачем ты мне об этом напоминаешь, мой верный соратник?

— Потому что очень вас уважаю и не хочу, чтобы вас обманывали, — мягко, успокаивающе произнес Волчихин.

— Ладно, с Виолеттой я разберусь. Все свои странные новости выложил, Марат Васильевич?

— Есть ещё одна, на закуску. Братки обратились с предложением отрубить им на нашем кладбище полоску земли, примерно в полгектара. Обещают хорошие бабки. Естественно, налом и все сразу.

— Господи, зачем им столько? Войну начинают? — удивился Благасов.

— Да нет… Объясняют популярно, что побратались в жизни, хотят и после смерти не расставаться. И кроме всего, у каждого есть родители, родственники, жены, возлюбленные и так далее. Обещают, что возведут там фонтан, заставят озеленителей разбить цветники…

— Как мы к этому отнесемся? — спросил Благасов.

— Люди, хоть они и бандиты, проявляют нормальное желание и после смерти не расставаться, — Волчихин пожал плечами. Он понимал, что Благасов примет это предложение, которое сулило большие деньги без особого труда.

Благасов по опыту знал, что у живых и мертвых есть нечто общее: все они стремятся быть вместе. Уже в давние времена устраивали семейные усыпальницы, уходя в иные миры, люди завещали похоронить их рядом с предками, родственниками. Что странного в том, что братки, с которыми Благасова и Волчихина связывали не братские, но деловые отношения, хотят покоиться в земле, рядом с приятными им людьми? Тем более, если платят за это? В одном был Благасов уверен: на этой части кладбища будет порядок.

Условились, что выгодное предложение будет принято и в ближайшее время они продумают, как «взять» эти свалившиеся с неба большие деньги.

В кабинет бесшумно проскользнула секретарша из приемной. Она сообщила:

— Просит соединить с вами журналист Алексей Георгиевич Костров — специальный корреспондент еженедельника «Преступление и наказание».

— Легок на помине, — пробормотал Благасов. — Соединяй, Марина. Он взял трубку:

— Да, это я. Пожалуйста, приезжайте. Завтра, к примеру, в восемнадцать, вас устроит? К сожалению, весь день у меня уже расписан, так что лучше вечером, когда посвободнее. Жду…

Благасов объяснил Волчихину, что журналист просит о встрече в связи с тем, что собирает материалы для большой статьи о состоянии похоронного дела, о похоронных фирмах и государственных ритуальных предприятиях.

— Предупреди Алевтину, пусть в это время она крутится где-нибудь в пределах досягаемости. Попробуем провернуть одну комбинацию.

Благасов отпустил Марата Васильевича. Волчихин вышел в приемную, улыбнулся Марине — весьма сексуальной, но тем не менее очень дельной секретарше Благасова. Улыбался он, скорее, по привычке, ибо ему ничего от неё не надо было, он знал, что Марина оказывает интимные услуги шефу, когда тому это требуется.

— Мариночка, разыщи, пожалуйста, Алевтину Артемьевну и попроси её завтра к шести вечера быть здесь. Приказ шефа, — добавил он, заметив, что Марина взметнула бровки.

Волчихин недолго покрутился в приемной, чтобы все входившие к Благасову и выходившие от него, видели его близость к шефу и нужность ему. Марина смотрела на него преданными телячьими глазами — это он посоветовал Игорю Владимировичу взять к себе в приемную девушку из своего недавнего прошлого. Таких, как она, в информационных рапортах называли «связью»: «связь» сообщила, «связь» имела встречу и т. д. — без имени.

— Девушка в работе и… вообще безотказная, к тому же умеет молчать, — рекомендовал он её Благасову.

Марина после реорганизации КГБ оставшаяся не у дел — про «связь» просто забыли — была счастлива сесть в эту контору, пусть и похоронную, на вполне приличную зарплату.

— Действительно безотказная, — через несколько дней с ухмылкой поделился впечатлениями Благасов.

А Марина регулярно сообщала своему покровителю, кто был у шефа, с кем он беседовал и другие мелкие подробности, которые были ему нужны, чтобы «держать руку на пульсе».

— У шефа с Алевтиной что-то есть? — тихо спросил Волчихин у Марины.

Она почти шепотом ответила:

— Не сомневаюсь. Однажды она примчалась сюда растрепанная и зареванная. Он на неё в кабинете орал так, что мне кое-что было слышно в приемной.

— Что именно?

— Алевтина Артемьевна узнала, что шеф подбивает клинья под Ольгу Ставрову. Ругались недолго, потом затихли — наверное, Игорь Владимирович разложил её для успокоения на столе, он любит… необычные положения.

— А если бы ты зашла?

— Что вы, я хорошо знаю, когда мне нельзя заходить, — наивным голоском сказала Марина и широко распахнула глазки.

Марат Васильевич кивком головы попрощался с Мариной и неторопливо, с достоинством пошагал в свой кабинет. Приятно тешила мысль о тысяче баксов в кармане пиджака, которые сунул ему в конверте генеральный директор фирмы «Знамя свободы», которая служила браткам прикрытием. Волчихин был не таким глупцом, чтобы вести переговоры с братками напрямую. Так дела не делаются. Он знал, что в «авторитете» у них, то есть во главе нескольких «бригад», некто Мамай, но кто он и что он, даже не пытался выяснять. Ему достаточно было и того, что однажды, несколько месяцев назад, в офис приехал господин Герман Максимович Бредихин, попросил выделить местечко на кладбище безвременно погибшему молодому другу и не чинить препятствий похоронам.

— А почему я должен чинить какие-то препятствия? — удивился Волчихин. — Место выделим, возьмем по-божески.

— Без разницы сколько, — сказал Бредихин. — Дайте в этот день всем охранникам отгул — мы сами обеспечим безопасность…

— Кто «мы»?

— Без разницы…

Похоже, это были два словечка господина Бредихина на все случаи жизни.

Он достал заранее подготовленный конверт, положил на стол:

— Здесь — за землю и… беспокойство.

После его ухода Волчихин пересчитал баксы и половину из них отнес Благасову.

Похороны вылились в нечто ранее невиданное в «приюте печали», как называл кладбище Благасов. Видно, погибший занимал не последнее место в бандитской иерархии — к назначенному часу у кладбища скопилось до полусотни иномарок. Гроб — бронзовый или под бронзу — вынесли на руках плечистые парни и понесли его к месту захоронения. За ними на две сотни метров вытянулась процессия с венками и цветами из пожилых и молодых мужчин в строгих черных костюмах, осанистых женщин и юных красоток в трауре. По всему кладбищу неторопливо прохаживались зоркие парни, которые отловили несколько праздношатающихся и проводили их до входа. Все было очень чинно и благопристойно. Священник прочитал короткую молитву, гроб опустили в могилу, молодая вдова попыталась броситься за ним, её удержали. К могиле, зияющей ещё раскопанным оскалом, выстроилась молчаливая очередь — каждый из прибывших проститься желал бросить горсть земли. Все было бы как обычно, если бы не такое количество иномарок и отечественных «Лад», такое число провожающих на вечное поселение своего собрата, роскошные венки, каждый из которых тянул на многие сотни баксов или тысячи «деревянных». И ещё «быки», «бойцы» или как их там называют, заполнившие кладбище и несшие свою вахту почище оперов спецлужб. Во всем чувствовались железная дисциплина и порядок, по которым так стосковалось кагэбешное сердце Волчихина. Он на похоронах стоял чуть в сторонке, чтобы не мешать, но и быть на виду. К нему подошел господин Бредихин, пригласил на поминки и глянул так, что Волчихин понял: отказаться — значит нанести оскорбление. Это было ему ни к чему.

На поминках к нему тут же подошла молодая, очень симпатичная дама в трауре, сообщила, что ей поручили опекать его, «почетного гостя». Когда к ним приблизился Бредихин, она тактично отошла в сторонку.

— Все прошло хорошо, Марат Васильевич, — добродушно сказал господин Бредихин, отнюдь не выглядевший очень уж траурно-опечаленным. — Мы намерены и впредь обращаться к вам. Что есть наша жизнь? Всего лишь подготовка к смерти, — глубокомысленно изрек он. И спросил:

— Я слышал, вы в недавнем прошлом были полковником наших славных органов?

Он знал точно, кем был раньше Волчихин, но желал это услышать от него или просто поддерживал светский разговор.

— Да, — подтвердил Марат Васильевич.

— Мы с вами работали в разных управлениях, потому и не имели возможности познакомиться. Вы ведь оперативник, а я финансист… Впрочем, для более близкого знакомства у нас будет время. А сейчас просто отдыхайте. Мария Сергеевна! — негромко позвал он, и симпатичная дама тут же возникла рядом.

— Передаю господина полковника в твои нежные, надежные руки, — галантно выразился господин Бредихин.

Мария Сергеевна повела Волчихина к столу. Она наливала ему, подкладывала на тарелку закуски, избегала расспросов о присутствующих и, наконец, мило сказала:

— Вы ведь военный человек, господин полковник?..

— Просто Марат Васильевич.

— Хорошо, может ещё проще: Марат?

— Вполне приемлемо. — Марат Васильевич немножко захмелел не только от нескольких рюмок, но и от незнакомых людей, напряжения. Он, по старой привычке, все старался стать так, чтобы видеть перед собой выход.

— Знакомый почерк, — улыбнулась Мария Сергеевна.

— Не понял…

— Как-нибудь потом объясню, — пообещала Мария Сергеевна и сообщила: — Как говаривали в уже исчезнувшие времена аппаратчики, меня к вам прикрепили. Так что я сегодня в вашем полном распоряжении.

— До каких пределов? — заинтересовался Волчихин. Мария Сергеевна ему понравилась — симпатичная, ухоженная дамочка лет тридцати с милыми ямочками на щеках, карими глазами и минимумом золотых безделушек на шее и руках.

— Это вы определяйте сами… — Мария Сергеевна, не торопясь, выпила рюмку водки и продолжила:

— А я надеюсь — в полном распоряжении… У вас жена и двое детей… Это меня волнует лишь с одной точки зрения — вы не можете пригласить меня к себе. Но я могу — одиночество для женщины — не лучшее состояние…

Волчихин ещё несколько раз оказывал по звонкам Бредихина ритуальные услуги «фирме» «Знамя свободы», в том числе такие, которые приходились на глубокую ночь. Кладбищенские землекопы рыли могилу, а поздно ночью появлялись братки, углубляли её, укладывали на дно покойников без имен. И присыпали тонким слоем землицы…

Это «сотрудничество» началось ещё при жизни Ставрова и Брагина, но, естественно, они о нем не знали — «старики», как их называл Волчихин — были категорически против любых контактов с криминалом.

…После разговора с Благасовым Волчихин позвонил Бредихину, сообщил, что шеф не возражает против его предложения, но попросил подъехать.

Бредихин приехал в сопровождении серьезного мужика, которого представил как своего «заместителя по общим вопросам». Волчихин понял это так, что авторитеты не полностью доверяют перебежчику из других структур, потому приставили к нему своего проверенного человека.

Марат Васильевич сказал, что хотел бы уточнить немаловажный вопрос: господин Бредихин настаивает на «аллее» или допустим «квадрат» кладбищенской земли?

— Аллея — это образно, — объяснил Бредихин. — Квадрат даже лучше. В него проще впишутся беседка, фонтан, часовенка святому Николаю-чудотворцу, нашему покровителю, Да, да, именно Святой Никола опекал в старину лихих людишек.

— У нас в правом дальнем углу есть примерно полгектара земли, на которой ещё не производились захоронения. Напомню, что это кладбище сравнительно новое. И мы двигались от лицевой стороны вглубь.

— Директор кладбища, естественно, в курсе? Не стоит ли его заменить?

— Нет, он надежный человек. И молчаливый.

— Поверим. Мы принимаем ваше предложение перечислить значительную часть денег на счета предприятий «Харона» официально. Но двадцать тысяч баксов дадим наличными, без всяких формальностей и бумажных следов. Это гонорар вам и господину Благасову. Даже расписки с вас не возьмем, это лишнее. Если вы нас кинете — вас просто уберут. И господина Благасова тоже. И тогда вас закопают в свежих могилах под гробами достойных граждан на вашем же кладбище. Слабое, но все же утешение…

— Зачем же так? — пробормотал Волчихин.

Заместитель Бредихина «по общим вопросам» мрачно молчал. Лишь процедил сквозь зубы, когда прощались:

— Если кто будет мешать — скажите, успокоим…

Волчихин, когда они ушли, надолго задумался. Он понимал, что они с Благасовым связаны с братвой теперь уже накрепко. Не дадут эти люди им выскользнуть. Хорошо, если решат не отнимать фирму «Харон» или не устранять вообще. Сейчас ведь это просто: пластит под машину, выстрел в подъезде. И никакие телохранители не спасут, потому что, как шутил известный юморист, против лома нет приема. А здесь даже не лом, а криминальный «бульдозер», который сминает и вгоняет в землю все, что попадается на пути.

Но Волчихин вынужден был признать и то, что с тех пор, как он законтачил с братками, у него завелись большие деньги — без обложения налогами. Авторитеты и вообще братки относились к смерти спокойно, но с уважением. Они в этом смысле чем-то напоминали Волчихину первое поколение большевиков. Те стремились закапывать своих «павших» на центральных площадях городов и селений, называть их именами улицы и переулки. Волчихин на минутку представил, что идет по улице имени авторитета Мамая, и грустно улыбнулся. До этого, конечно, не дойдет, но чем черт не шутит: у тех же большевиков знаменитые экспроприаторы и творцы массовых казней становились героями и вождями…

Казна секты хлыстунов

Алексей, готовясь к встречи с Игорем Владимировичем Благасовым, попытался расспросить о нем Ольгу. Странно, но она о Благасове почти ничего не знала. Отец «присмотрел» его несколько лет назад на какой-то деловой встрече, когда тот был владельцем небольшого магазинчика-склада строительных материалов. Тихон Никандрович давно подумывал о том, что «Харону» требуются собственные мастерские по изготовлению гробов, а соответственно и склады строительных материалов. Он предложил Благасову переориентировать свой магазин-склад на нужды «Харона». Ставров и Брагин под конкретные обязательства дали деньги, и в конце концов «Харон» поглотил мастерские Благасова, а тот стал полноправным компаньоном. «Старикам» он понравился молодостью, деловитостью и какой-то «влюбленностью» в похоронное дело. Он, например, предлагал издавать газету «Ритуал», в которой сообщать о кончине именитых граждан и не только о кончине — о любых памятных событиях. Конечно, за серьезную плату. Благасов предлагал создать небольшую фирму, которая взяла бы на себя уход за могилами родственников тех граждан, которые уехали или намерены отправиться на постоянное жительство за рубеж. «Представляете, — восклицал он, — насколько спокойнее они бы себя чувствовали и какие бы деньги они за это отваливали?».

Он предлагал устроить специально обустроенные места захоронений домашних кошечек, собачек и других любимых богатенькими зверей и зверушек.

Но самым амбициозным и перспективным был проект коммерческого кладбища с полным комплексом самых современных ритуальных услуг. И этот проект уже был близок к завершению.

Ставров и Брагин, по словам Ольги, были в восторге от молодого компаньона, полностью ему доверяли, хотя и не всегда одобряли его «почерк» в бизнесе, некоторые его сделки.

— Ты мне скажи, — спрашивал её Алексей. — Что он за человек?

— Не знаю, — растерянно отвечала Ольга. — Никогда об этом не задумывалась. Может потому, что он пытался ухаживать за мной, не нахальничал, дарил цветы. Я знаю, что его жена Виолетта бегает налево, и жалела его… И все-таки я считаю его странным, может быть, даже сдвинувшимся.

— Почему?

— Не знаю…

— Подумай, девочка…

— Понимаешь, он не чувствует жалости ни к тем, кого хоронит, ни к их родственникам и близким. Он любит похороны, для него кладбища — часть жизни, он ходит на них, как другие ходят в театр, в кино. Папа считал похоронное дело своей печальной обязанностью перед живыми и мертвыми, а Игорь Владимирович наслаждался похоронами, любил о них говорить. Однажды он мне цитировал Бунина. У него есть в «Мертвых аллеях» новелла «Чистый понедельник», в которой описываются похороны на старообрядческом Рогожском кладбище. — Она сняла с книжных полок нужный томик Бунина, прочитала: — «Хоронили архиепископа. И вот представьте себе — гроб — дубовая колода как в древности, золотая парча будто кованая, лик усопшего закрыт белым „воздухом“, шитым крупной черной вязью — красота и ужас. А у гроба диаконы с рапидами и трикириями». И ещё восторгало его, что могила внутри была выложена блестящими еловыми ветвями… Он, Благасов, прочитал это и воскликнул: «Какая поэзия смерти!» У него есть целая библиотека из книг о похоронах и обрядах, которые он читает и перечитывает.

— Я знаю, — проговорился Алексей.

— Откуда?

— Слышал от кого-то. Но все твои слова мало что объясняют. Может, человек просто увлечен своим делом.

— Отец говорил, что этим нельзя увлекаться безнаказанно. Если кто-то начинает зацикливаться на смерти — это знак, что он скоро встретится с нею…

Ничего этот разговор Кострову не дал. Возможно, Благасов от постоянного общения с кладбищами, моргами, покойниками действительно сдвинулся по фазе. Ну и что? В таких случаях говорят — лечиться надо. А идеи его в связи с кладбищенским бизнесом показались любопытными, хотя и не очень оригинальными. Во многих странах уже есть богатые «кошачьи» и «собачьи» кладбища, издаются всевозможные ритуальные ведомости, созданы эффективные службы по уходу за захоронениями — охраняют их, поддерживают в порядке памятники, ограды, склепы, обновляют цветы, словом, избавляют живых от хлопот с покойниками.

…Чтобы понять Игоря Владимировича Благасова, надо было бы знать его детство и юность, проникнуть в его непростой духовный мир. Он родился в семье адептов фанатичной секты хлыстунов, обосновавшейся в маленьком провинциальном городишке. Отец и мама изредка исчезали по ночам, и маленький Игорь выследил, что ходят они на «радения». «Радения» проводились в стоявшем на отшибе деревянном доме. Игорь однажды незаметно увязался за ними — он никогда не боялся темноты. Сквозь щель в неплотно подогнанных ставнях он со сладким ужасом наблюдал, как хлыстуны вначале пели свои странные песни, постепенно обнажаясь, ходили, раскачиваясь и пританцовывая по кругу, хлестали себя в полумраке слабенькой электрической лампочки веревками и обрывками цепей. Потом свет окончательно вырубили, Игорь больше ничего не видел, но явственно слышал вопли, крики, стоны и женские ахи…

Игорь прибежал домой раньше родителей, притворился, что давно уснул. Они все спали по деревенскому обычаю в одной большой комнате, вторая называлась «зала», там обедали и чаевничали. Игорь слышал, как возвратились отец и мама, в темноте разделись, шептались устало и прерывисто, легли порознь, потом отец хотел перебраться к маме, но она разморенно сказала:

— Мне хватит. Во мне сегодня было трое братьев по вере…

Отец оставил её в покое, лишь пробормотал:

— Все принадлежат всем…

Секта хлыстунов относилась к запрещенным властями, её проклинал священник местного православного храма, за принадлежность к ней карали, высылали в какие-то дальние места, о которых родители Игоря говорили со страхом. Радения проводились нечасто, но у Игоря уже вошло в привычку увязываться за родителями. Он пробирался в темноте, скользил тенью между деревьями и кустами, приникал к ставням, со страхом и жадным любопытством ожидал, когда раздадутся удары бичами, стоны и ахи. Он уже знал, что, истязая себя, члены секты готовятся к смерти и к праведной жизни после смерти:

— Согрешите — покаетесь…

Однажды он и мама уехали погостить к её родителям — старикам в деревню. Там и произошел этот случай. Маме понадобилось зачем-то полезть на чердак, в него можно было забраться из сеней по приставной лестнице. Мама полезла по ступенькам, открыла крышку люка, наполовину исчезла в нем и вдруг с криком ужаса свалилась вниз.

— Там… гроб!

— Да, — сказал ей дед. — Это я себе сколотил. Хороший гроб, дубовый, из просушенных досок.

Он объяснил, что готовится к смерти и не хотел бы, когда она его «возьмет», лежать в гробу, наспех сколоченном чьими-то равнодушными руками.

Домик Благасовых стоял неподалеку от кладбища, и Игорь с малых лет видел, как уносят или увозят в последний путь, увязывался за каждой процессией. Увозили коммунистов на грузовиках с отброшенными бортами и в сопровождении траурных маршей духового оркестрика. На телегах везли гробы православных, и шел за ними убогонький священник из бедного храма, не закрытого властями только потому, что он никому не мешал.

Но те, кто лежал в гробах на грузовиках и на телегах, были уже не людьми, а покойниками. И совсем не страшными — неподвижные, беспомощные, с восковыми лицами, на которых остро выпирали скулы и западали глаза и щеки.

Смерть на близком расстоянии оказывалась совсем не ужасной…

Игорь любил гулять по кладбищу в вечерние сумерки, он знал все его аллеи, закоулки, где кто похоронен — и очень давно и в недавнее время. Неясный свет струился с небес сквозь кроны деревьев на покосившиеся кресты, замшелые памятники, старые могильные плиты и новенькие пирамидки. Изредка тренькала всполошенная птаха, из городка доносились голоса живых, урчание моторов, перестук по булыжному шоссе колес телег. А здесь была тишина, спокойствие, отрешенность…

Потом, чуть позже, выныривала луна, и все вокруг совершенно, абсолютно стихало. Полнолуние повергало его в дрожь, в мистический ужас.

Когда Игорь был уже в шестом классе, секта распалась: кого-то из активных сектантов выслали, кто-то уехал. Родители мальчика испугались, обособились, не общались даже с близкими соседями, жили одиноко и угрюмо. Они не верили больше ни во что, не доверяли никому и не мешали сыну жить так, как ему вздумается. Много позже Игорь понял, что странная вера опустошила их души, и когда они утеряли её, пришло равнодушие. Но работали они хорошо, вели себя смирно и никаких претензий ни от кого к ним не было.

Паренек рос замкнутым, углубленным в себя, много читал. Руководил его чтением чудаковатый старик-учитель на пенсии, у которого была очень приличная библиотека книг религиозных историков и философов, писателей-мистиков начала века, когда сельская интеллигенция особенно активно искала смысл бытия и увлекалась оккультизмом. Родители не мешали дружбе сына со стариком, ибо был тот местной достопримечательностью, вел смиренный образ жизни.

Когда Игорь поделился с ним своей мечтой поступить на философский факультет университета, старик проявил неожиданную широту взглядов и помог ему подготовиться к вступительным экзаменам в духе вполне современных требований, ибо считал, что бывают ситуации, когда следует поступаться принципами. Он не разделял официальных взглядов на исторические события, писателей, литераторов, но натаскал Игоря на ответы, которые обеспечивали высокие оценки на вступительных экзаменах.

Весна последнего года жизни Игоря была странной, наполненной ожиданием перемен и значительных событий. Он готовился к выпускным экзаменам, иногда вечерами гулял на кладбище. Игорь был убежден, что в определенные дни в полуночные часы покойники поднимаются из могил, общаются между собой. Просто живые их не видят и не слышат, потому что это иной мир, который люди справедливо называют потусторонним. Свои прогулки он тщательно скрывал от всех, в том числе и от родителей. Исключение составила его одноклассница Ирина, которой после долгих колебаний он назначил свидание у кладбищенского входа. Кладбище не охранялось и не запиралось на ночь — такие места в городках и деревнях почище сторожей берегут освященные веками традиции уважительного отношения к смерти и покойным.

Ирина пришла в романтический восторг и от места свидания и от необычности обстановки. Она была уже несколько месяцев влюблена в Игоря, всячески намекала ему на это, однако парень никак не выделял её среди других одноклассниц и вообще девочек городка. Ни одна из них не могла похвастаться, что влюбила в себя рослого, сдержанного Игоря, постоянно углубленного в себя, не позволявшего по отношению к девочкам этих мальчишеских штучек — щипков, толчков, вроде бы нечаянных прикосновений к разным «выпуклостям».

Он долго гулял с нею по дорожкам кладбища, знакомил:

— Вот здесь лежит купец первой гильдии миллионщик Роман сын Петра Лазорюк…

— А вот под плитой со звездочкой — пять красногвардейцев, расстрелянных, как тогда говорили, «белыми».

— Под крестом этим — юная красавица, мещанская дочь Пелагея, по преданию, её убил ревнивый возлюбленный.

Здесь, на этом кладбище, как и на многих других, которых тысячи в России, были схоронены в землю заключительные строки многих человеческих судеб — коротких и длинных, счастливых и оплаканных горькими слезами.

Ирина от прогулки по сумеречному кладбищу, от пьянящего весеннего запаха тополей, дикой сирени и уже укрывшейся белым цветом черемухи пришла в волнение, робко заглядывала в глаза Игорю. Он её поцеловал, и она задохнулась от волнения, сама положила его руку себе на набухшие под тонкой кофточкой груди.

Игорь бросил на старую могильную плиту курточку, посадил на неё Ирину, целуя, запрокинул её на спину. Ирина не сопротивлялась, но и не помогала ему, прошептала: «Мне стыдно, Игорек!» И замолчала, покорно, безвольно распластанная на старой могильной плите под глубоким, темным кладбищенским небом…

Когда они уходили с кладбища, Ирина, в десятый раз поправляя на себе юбку и кофточку, спросила: «Что-то теперь будет?». Игорь её легко целовал, возбужденный тем, что исполнилось его тайное, страстное желание: своей первой девушкой он овладел на кладбище…

А что должно было быть? Игорь закончил школу, медаль ему не досталась, их школе «выделили» всего одну серебряную медаль, и её получила дочь председателя горисполкома. Он без труда сдал вступительные экзамены в университет, стал студентом. Ирина провалилась в пединститут областного города, поступила на работу в какое-то учреждение. Игорь приехал на первые зимние каникулы, и она тут же примчалась к нему, ни в чем не отказывала, только счастливо шептала: «Не забыл меня, не забыл, мой любимый!»

Она писала Игорю нежные письма, он на них не отвечал. Потом было прощальное письмо, она сдержанно сообщала, что вышла замуж за их бывшего одноклассника, ныне сержанта милиции. В следующие приезды Игоря на каникулы она избегала его, а он не решился разыскивать её, зная ещё со школы буйный нрав её супруга. Уже после окончания университета, когда Игорь, получивший «красный» диплом, определялся в аспирантуру, отец попросил срочно приехать. Он почувствовал неладное, тут же собрался к родителям. Отец и мать сильно сдали, постарели, их одолели болезни. Отец в первый же вечер посадил сына за стол перед собою и при полном молчании матери стал говорить о том, что жизнь свою они с мамой прожили неправильно, много заблуждались и грешили, и лишь в последние годы Господь просветил их и они обратились в истинную веру — православную. Скоро Господь призовет их к себе, они это чувствуют и знают, счет их жизненного пути пошел уже на месяцы. Вот они и призвали единственного сына, чтобы пока силы не оставили их, передать то, что после их смерти будет принадлежать ему.

Отец принес из чулана старый, ещё дореволюционного изготовления, небольшой кожаный чемодан. Медные уголки и окантовка его отошли, кожа вытерлась — хлам, которому место на помойке. Отец щелкнул исправными замками, отбросил крышку. Игорь ахнул: чемодан был набит золотыми монетами царской чеканки и червонцами, платиновыми, золотыми, серебряными браслетами, кольцами, перстнями, чашами, цепочками, ожерельями.

— Не спрашивай, откуда это у нас, — глухо сказал отец. — Все равно не скажу правду.

Но Игорю и не надо было задавать подобные вопросы. Он догадался, что перед ним — казна-складчина из многолетних пожертвований сектантов. В университетской библиотеке он нашел несколько книг о хлыстунах и знал, что с «добровольными» пожертвованиями у сектантов было строго, отдавали все, что имело цену.

— Никого уже нет из тех, кто знает об этом кладе, — сказал отец. — Мы надежно схороним его, и ты один будешь знать, где он. А когда наступят иные времена — пусти эти сокровища в дело, себе на пользу. Ты их не пропьешь и не промотаешь — в этом я уверен.

Отец был мудрым и дальновидным и предвидел, что в России наступят новые времена. Он так и сказал Игорю:

— И укроет Россию тьма, будут молиться люди не на святые иконы, а на лики чужеземцев на зеленых бумажках…

В этот свой приезд Игорь случайно встретил на улице Ирину. Она шла с двумя мальчиками. Остановились, поговорили об одноклассниках: кто где… Мальчики стояли рядом, аккуратненько одетые, одинаково стриженые, спокойные.

— Какой из них мой? — тихо спросил Игорь. И тут же понял, что задает глупый вопрос. Ну конечно, тот, что постарше. Становилось понятно, почему Ирина так ретиво побежала замуж.

Ирина непримиримо, враждебно ответила:

— У тебя на него нет никаких прав! Не ломай нам жизнь!

И горячо, умоляюще зашептала: «А хочешь, вечером прибегу? Мой на каких-то курсах в области… В последний раз попрощаемся? А заодно и откуплюсь от тебя, дьявол, своим телом…»

Она его не забыла — «повенчались» на кладбище.

Родители, как и предчувствовали, вскоре тихо умерли, а кандидат философских наук Игорь Владимирович Благасов выждал поразительные перемены в России и пустился в свободное плавание в бурном море бизнеса. Как и положено в таких случаях, он закрыл одну «главу» своей жизни и начал новую — с чистого листа…

…Вот к этому человеку и пришел Алексей Костров. Его ждали. Секретарь со смазливеньким личиком резво выскочила из-за стола, сказала, как пропела:

— Вы — Алексей Георгиевич? Из еженедельника «Преступление и наказание»? Сейчас доложу…

Она исчезла за тяжелой, обитой кожей дверью, через минутку «предъявила» на обозрение в её проеме свою ладненькую фигурку, пригласила:

— Заходите, пожалуйста, Игорь Владимирович вас приглашает.

И дружелюбно, почти интимным голоском поинтересовалась:

— Вам подать чай или кофе? Игорь Владимирович пьет чай…

— Из всех напитков я предпочитаю коньяк, — доверительно сообщил Алексей.

— А вы не за рулем? — мило осведомилась секретарь, словно забота о благонравном поведении посетителей входила в её обязанности. Она немного склонила головку набок, как пташка, высматривающая зернышко. Секретарь действительно напоминала нарядную пташку с в меру ярким оперением.

— Нет, — успокоил её Алексей.

— Тогда можно… Заходите же, прошу вас.

Игорь Владимирович встретил Алексея посреди кабинета широкой улыбкой, крепко пожал руку. Был он одного роста с журналистом — Алексей окинул его быстрым взглядом, чтобы составить первое впечатление: крепкий мужчина, чуть старше среднего возраста, если средним считать тридцать пять, одет в модный летний костюм из плотной сероватой шелковой ткани. Что-то в этой «модности» было не так, лишь позже Алексей понял, что «зацепил» его взгляд провинциальный перебор в погоне за столицей. Благасов смотрел на Алексея открыто и доброжелательно. И взгляд этот тоже был из провинциальной жизни — в российской провинции на новых людей смотрят обычно при знакомстве с приветливым спокойствием.

— Что вас заинтересовало в нашем скучном похоронном деле? — спросил Игорь Владимирович, жестом приглашая садиться за маленький круглый столик в углу. И, не ожидая ответа, снова спросил:

— Что будете пить? Чай, кофе?

Секретарь уже появилась с подносом, на котором стояли чай, кофе, вода, вазочка с орешками и две рюмки коньяка.

— Марина? — вопросительно поднял брови Игорь Владимирович, явно имея в виду коньяк.

— Так пожелал наш гость, — весело ответила Марина.

— Тогда другое дело.

Благасов поднял рюмку, предлагая выпить: «За знакомство». Он сказал:

— Такие фирмы, как наша, редко интересуют прессу. У нас — печаль, траур, горе, слезы… Нормальные, здоровые люди инстинктивно сторонятся всего этого. Когда серьезно заболевают или когда кто-то из близких родственников готовится к тому, что старик Харон перевезет их на лодчонке из царства земного в царство подземное — тогда иное дело. Вы-то, я вижу, отменного здоровья?

— Не жалуюсь, — Алексею удалось вставить фразу в монолог Благасова. Он стал рассказывать о задании редакции подготовить статью о ритуальных фирмах, кладбищах и о том, как дорого ныне обходится смерть близких их родственникам. Не только в слезах и горе, но дорого и в прямом смысле — в рублях или долларах.

— Да, тема, что называется, любопытная для всех, — согласился Игорь Владимирович. — Все мы смертны и только ограниченные люди боятся думать об этом.

— Вы философ, — с чуть приметной иронией сказал Алексей. Он не мог определить свое отношение к этому внешне симпатичному человеку.

— Кандидат философских наук, — сделал вид, что не заметил иронию Благасов. — Моя узкая специализация — ритуальные обряды у древних славянских племен. О них поэмы надо было бы писать! Вот, к примеру, тризна — какое звучное, поэтичное слово!

Он оживился, из глаз исчезла настороженность.

— Не могу понять людей, — с искренним сожалением продолжал Благасов, — которые стремятся побыстрее сжечь, закопать умершего близкого им человека. Вдумайтесь: девять дней, сорок дней — это не только вехи на пути усопшего, но и знаковые рубежи для живых: пусть не забывают быстро о том, кто отправился в бесконечный путь.

— Согласен с вами.

— Еще? — Благасов взглядом у казал на рюмки.

— Неплохо бы. — Алексей решил не ломать профессиональную репутацию журналистов как людей пьющих.

Наверное, где-то под столиком или в локотке кресла была кнопка звонка, потому что мгновенно явилась Марина с бутылкой коньяка.

— Игорь Владимирович, — сказала она, разливая напиток, — в приемной Алевтина Артемьевна, желает видеть вас.

— Приглашайте! Негоже заставлять ожидать даму…

Полуночный ужин с покойниками

Вошла очень красивая молодая женщина чуть-чуть старше Ольги. Она явно подготовилась к визиту, на ней было несколько укороченное вечернее платье с глубоким вырезом, на плечики наброшена серебристая меховая горжетка, тщательность, с которой были уложены её белокурые волосы, свидетельствовала, что дама только что из салона красоты. Она несла на себе драгоценностей примерно на четверть миллиона рублей, как Алексей прикинул, хотя и не был знатоком дамских украшений. Если говорить, что она вошла в кабинет Благасова, то это звучало бы грубовато. Дама вплыла в легком облачке нежных запахов: «дыша духами и туманами». По сравнению с нею Ольга выглядела милой простушкой, а Таисия Юрьева — угловатым и диковатым подростком.

Дамочка столь явно изображала из себя светскую обольстительно симпатичную женщину, явившуюся с визитом к близкому другу, что Алексей в душе улыбнулся. Судя по всему, примером ей служила какая-нибудь героиня из любовных романов, очень популярных в определенных женских кругах.

Она, бросив вопросительный взгляд на Алексея, мило смущаясь, поинтересовалась у Благасова: «Я, кажется, не вовремя?»

— Почему же? — протестующе замахал руками Игорь Михайлович. — Вам здесь всегда рады. Вы ведь пришли не в гости, а к себе!

Он представил её Алексею:

— Алевтина Артемьевна Брагина, дочь моего старшего друга и компаньона Артемия Николаевича. К глубокому сожалению, покойного.

Алевтина слегка наклонила голову, приветствуя Алексея, но руку протягивать не стала, так как, очевидно, сомневалась, поцелует ли он её, а обмениваться рукопожатием при знакомстве посчитала вульгарным.

— Алексей Георгиевич Костров — известный журналист. Наверное, ты читала его очерки и статьи в еженедельнике «Преступление и наказание».

— Очень интересно! — воскликнула Алевтина. — У меня ещё не было знакомых журналистов!

Как все это у них получается, у таких «штучек», подумал Алексей. Ишь ты, глазки засияли, улыбка милая, на лице оживление… Ни дать, ни взять, счастлива от нового знакомства.

— Господи! — воскликнула вдруг Алевтина. — Я как-то сразу об этом не подумала… Ведь вы, Алексей Георгиевич, герой романа Оленьки Ставровой?

— Да-да? — сделал вид, что очень удивился, Благасов. — Вы дружны с Ольгой Тихоновной?

— Дружны — это неточное слово, — поправил Костров. — Мы близко знакомы.

— Оленька буквально бредит Алексеем Георгиевичм, — медовым голоском делилась известными ей сведениями Алекавтина Артемьевна. — Я недавно была у неё в гостях, ведь нам… после гибели наших родителей, одиноко и тоскливо. Так она весь вечер говорила только об Алексее Георгиевиче. И какой вы красивый, какой умный, сдержанный…

— Явное преувеличение, — поддержал светскую беседу Алексей и вопросительно посмотрел на Игоря Владимировича. Тот правильно понял его взгляд:

— Что же мы стоим? Садитесь, пожалуйста, и ты, Аля, с нами. Выпьешь коньячку?

— Я за рулем, — с явным сожалением отказалась Алевтина. — Кофе, если можно.

Марина словно подслушивала за дверью — она тут же появилась с чашечкой на блюдечке и кофейником из прозрачного термостекла.

— Алечка, присоединяйтесь к нам. От вас, дочери глубоко почитаемого мною Артемия Николаевича, нет секретов. Что бы вы хотели узнать, Алексей Георгиевич?

Благасов был само добродушие и радушие.

— Можно несколько вопросов навскидку, как говорят журналисты? — спросил Костров.

— Да ради Бога! — воскликнул Благасов. — Если смогу — отвечу.

— Скажите, какова минимальная цена простого гроба для усопшего?

— Есть закон о ритуальных услугах. В соответствии с ним простой гроб из сосновых досок оценивается в 350 рублей. Но заказчики могут заказать гроб любой стоимости в соответствии со своими материальными возможностями.

— А самого дорогого?

Благасов задумался, прикинул:

— Не знаю. Все зависит от фантазии и опять-таки от материальных возможностей заказчиков. Мне известен случай, правда, не на наших кладбищах, когда заказывался гроб для никому публично неизвестного человека стоимостью в двадцать пять тысяч долларов…

— Не слабо! — пробормотал Алексей. И задал следующий вопрос:

— Какова стоимость катафалка?

— Опять-таки по закону — двести рублей. Но в жизни все иначе: начинаются подсчеты расстояния, выясняется, требуются ли автобусы для провожающих в последний путь. Проблем много. И все они — отнюдь не дешевые.

— Сколько же сегодня стоит похоронить человека?

— Одну минуточку…

Благасов взял со своего стола калькулятор, стал считать.

— Самые простые похороны — только сосновый гроб, катафалк и полтора квадратных метра кладбищенской земли — обойдутся примерно в три-четыре тысячи рублей. Но все хотят провести в последний путь своих близких по-человечески, достойно.

— Так и образуется прибыль вашей фирмы?

— Не совсем так. Конечно, за более широкий и качественный спектр ритуальных услуг и деньги иные. Но я вряд ли вправе раскрывать вам наши коммерческие секреты. Впрочем, ничего противозаконного. Услуги одного агента — специалиста по организации похорон оцениваются примерно в 500–600 рублей. Ну, и так далее…

— Но кого-то в этой стране хоронят бесплатно?

— Безработных пенсионеров и детей.

— Власти помогают бедным, когда в семьи приходит горе?

— Социальное пособие на похороны составляет 1200 рублей.

— Есть ли свободные места на кладбищах в черте города?

— Нет.

— Тогда как же так получается: свободных мест нет, а я читаю сообщения в прессе, что известного актера… или бандита похоронили на известном погосте, к примеру, Ваганьковском?

Благасов тонко улыбнулся:

— Ох уж эта святая простота! Вы помните время, когда из магазинов исчезла икра, а у многих на столах она была? Так и здесь: есть какой-то резерв земли, есть правило, по которому если за захоронением не ухаживают определенное количество лет, кажется, двадцать пять, и у покойника не осталось в живых родственников, этот бугорочек земли можно сравнять и там выкопать новую могилку.

— Скажите, вот я, простой смертный, мог бы быть захоронен на престижном кладбище?

Благасов серьезно сказал:

— Ради Бога, Алексей Георгиевич, не торопитесь на тот свет. Но если уж вам не терпится, и вы хотите заблаговременно подготовиться к «переселению», могу дать очень простой совет. Найдите бедных стариков, у которых родственники захоронены на облюбованном вами кладбище, заручитесь — не бесплатно, конечно, — их письменным согласием, а дальше — запасайтесь необходимыми документами уже непосредственно на кладбище. Это вам недешево обойдется, предупреждаю.

— Понятно.

— Никто не задумывался, — вдруг сказал Благасов, — что в распоряжении руководителей тоталитарного режима была привилегия особого рода…

— Какая?

— Партийные лидеры всех рангов чрезвычайно серьезно относились к смерти. Разве быть похороненным у Кремлевской стены или на Ново-Девичьем кладбище — это не привилегия? Все было регламентировано: количество мест для какого-нибудь могущественного ведомства, стоимость похорон деятеля высокого ранга, материальное обеспечение семьи после его смерти… Даже цена венков… Допустим, главному редактору центральной газеты положен был венок из живых цветов стоимостью в шестьсот рублей…

— Вы не сочиняете? — недоверчиво спросил Костров.

— Если и сочиняю, то не очень, — запротестовал Благасов. — Среди нас, похоронщиков, ходила такая история… У МИДа на Ново-Девичьем в те времена было пять или десять свободных мест… Умер уважаемый чиновник, заместитель министра звонит управляющему делами и предлагает похоронить на Ново-Девичьем. «А где я вас похороню, если все места займу?» — отвечает управляющий. Если серьезно, то специально для партийной и государственной элиты был создан филиал Ново-Девичьего в Кунцево.

Благасов разговорился, он действительно до тонкостей знал и историю, и современное состояние похоронного дела. И в целом из его рассказа вытекало, что все безобразия — у других фирм, а «Харон» ведет дело честно и приносит огромную пользу людям. Он посмотрел на часы, и вдруг спросил:

— Алексей Георгиевич, как у вас со временем? Честно скажу, не хотелось бы расставаться с вами, я приготовил вам небольшой сюрприз. Журналисты ведь любят необычные ситуации…

— Не тороплюсь, — ответил Алексей.

Он предупредил Ольгу, что весь вечер будет занят, договорился о встрече с Благасовым, а это не на одну минуту, так что пусть сегодня поскучает в одиночестве дома. Или, если пожелает, у него в квартире, от которой он ещё раньше отдал ей запасную связку ключей. «Ладно, — милостиво согласилась Ольга. — Желательно, чтобы мужики изредка работали и гуляли на коротком поводке». Она теперь изо всех силенок играла роль понимающей и терпимой подруги-супруги.

Благасов звоночком вызвал Марину, распорядился:

— Пусть зайдет Марат Васильевич. Машину с шофером — к офису. Вы поедете с нами, Марина.

Волчихину он сказал:

— Мы поедем на кладбище, я покажу его Алексею Георгиевичу. Предупреди, чтобы вход не запирали и охранники не торчали на каждом шагу.

Спросил:

— Ты Марине все объяснил?

— Конечно, не беспокойтесь.

— Директора кладбища предупреди…

— Хорошо. Вам минуть тридцать ехать — этого достаточно.

Благасов в предвкушении поездки и осмотра кладбища оживился, глаза у него заблестели, движения стали немного нервными. Он объяснил Алексею:

— Я хочу показать вам то, что вы никогда не видели — кладбище поздним вечером и ночью. Ставлю бутылку «Наполеона», что не видели, так?

Алексей согласился, что да, не довелось.

— А зря. Кладбище ночью — это нечто удивительное. Днем все-таки мешает уйти в себя земная суета: похороны каждый день, рабочие, люди посещают могилки, что-то красят, поправляют, цветочки сажают. А то ещё какая-нибудь компания забредет с выпивкой, начинают песни орать. Мы таких безжалостно вышвыриваем вон, чтобы не тревожили покой усопших, не раздражали живых. На наших трех кладбищах порядок. Да, именно порядок.

— Это хорошо, — одобрил Алексей. Он не очень понимал, к чему монолог Благасова и эта его дикая придумка — ночной визит на кладбище. Но, с другой стороны, очень хотелось поближе узнать чудом оставшегося в живых владельца фирмы «Харон». Первое впечатление: фанатично влюблен в свое мрачное дело, знает о нем все, постоянное общение со смертью наложило на него свой отпечаток. Интересно, а как он вообще относится к смерти — не абстрактной, а смерти хорошо знакомых ему людей?

— Готовы? — спросил Благасов. — Тогда поехали.

Он пригласил Алексея в свою машину с шофером, а Марина изящно, легко забралась в «Авелла-Дельту» Алевтины Артемьевны.

Пока ехали Благасов просвещал Алексея по кладбищенским делам.

— Установленные санитарные нормы требуют, чтобы ближайшие жилые дома находились от кладбища не менее, чем за триста метров. Как их выдержать, если дома вокруг кладбищ растут, как грибы?

— Чем же опасны кладбища для живых?

— Не знаю… Скорее, нынче живые угрожают мертвым. Вы, конечно, читали об осквернении могил, разрушении надгробий и памятников. Только в 1998 году вандалы совершили сокрушительные набеги на Малаховское, Востряковское, Рождественское и некоторые другие кладбища. В следующем году на Рублевском кладбище повредили девяносто памятников, на Калитниковском воровали ограды могил. Это хоть понятно: на одном кладбище ограды стянули, на другое поставили. А зачем памятники кувалдами бить?

Благасов говорил об этом с горечью, и Алексей его понимал. В самом деле, в последние годы кладбища стали ареной разгула и политических страстей — рушат еврейские могилы. И странного, угрюмого криминала — когда бьют памятники.

— Кладбища практически не берутся под охрану милицией, в городском бюджете нет на это средств. А покойники на свою безопасность сброситься не могут.

— Тогда пусть это сделают живые: их родственники, друзья, близкие, — предложил Алексей.

— Не так все просто. Люди разъединены, они знают лишь свои, родные могилы. Правда, несколько раз в год — весной, в предзимье все охотно участвуют в уборке территории, некоторые коммерсанты дают небольшие суммы на ремонт ограды, кладбищенских строений… Впрочем, приехали…

Они вышли из машины. Вход в кладбище был открыт, возле него стояли Волчихин и директор.

— Мы уж как-нибудь сами, Марат Васильевич… И вы свободны, — сказал Благасов директору.

— В конторе — пяток моих людей, на всякий случай, — предупредил Волчихин.

— Спасибо за заботу…

Волчихин поманил пальцем Марину, о чем-то спросил.

Она утвердительно кивнула.

Благасов предложил осмотреть кладбище и первым вышел на центральную аллею, рассекающую его на два больших прямоугольника. Алексей и Алевтина пошли рядом с ним. Костров чувствовал за спиной какую-то суету: у машинам подошли два парня в темной, сливающейся с темнотой одежде, хлопали крышки багажников машин, Марина вполголоса о чем-то распоряжалась.

Кладбище тонуло в той неясной темноте, которую непроницаемой не назовешь, но и прозрачной тоже. Алексей обратил внимание, что аллеи не освещены фонарями и от этого кладбище казалось островом мрака — вокруг него близкие дома и улицы сверкали электрическими огнями. И тишина — Алексей именно сейчас, здесь, понял, что означают слова «кладбищенская тишина». Не могильная, а именно кладбищенская…

Они неторопливо шли по широкой аллее. Благасов давал объяснения: кто где лежит, рассказывал об известных людях, которые окончили свой земной путь здесь. Он удивительно хорошо ориентировался среди могил, хотя кресты и памятники были укрыты темными, почти траурными сумерками.

— Раньше старались поставить на могилках красивые памятники — скорбящего ангела, подбитую птицу, бюст красивой опечаленной девушки. А сейчас вошли в моду кресты. Именно в моду! На могилу атеиста при жизни родственники после его смерти норовят взгромоздить крест. Словно умоляют: «Прости его, Господи, и прими душу его». Я, кстати, за это никого не осуждаю, ибо не ведают, что их толкает на — раскаяние или стремление схитрить.

— Скорее, просто возрождаются традиции, — задумчиво сказал Алексей. Настроение на него нахлынуло странное. Ему казалось, что в сумеречном свете мелькают какие-то тени, слышатся шорохи.

— Да, да, — чутко понял его Благасов. — Мне тоже кажется, что покойные общаются друг с другом. Но не сейчас, а позже, в глухую полночь. Но я точно знаю, что на кладбищах не приживается всякая нечисть, разные там лешие и ведьмы, ведь это — божьи места.

«Кажется, он все-таки сдвинулся, — пришел к выводу Алексей. — Он верит в то, что сейчас говорит».

Алевтина задержалась у одной могилы — семейной, муж и жена были укрыты широкой мраморной могильной плитой. Благасов бросил на неё взгляд исподлобья, объяснил:

— Хороший камень. С Украины, с Винницких каменоломен. Такой есть даже в Мавзолее Ленина. ЗА какие деньги удалось привезти его сейчас оттуда сыну этих стариков — даже не представляю.

— Господа! — взмолилась Алевтина — Я устала бродить по улицам этого царства мертвых!

— Все, все — успокоил её Благасов. — Мы уже пришли.

Прямо перед собой Алексей различил небольшую круглую ротонду, увенчанную изящным куполом. Ее колонны были увиты разросшимися лианами, диким виноградом, мимонником. На ступеньках входа стояла улыбающаяся Марина. Ротонду тускло освещали бра на колоннах. Из-за тучек выползла луна, и темень при её свете ослабела.

— Прошу, — пригласил Благасов. — Поздний ужин на кладбище — что может быть романтичнее?

Столик в центре ротонды был уже накрыт — Марина расстаралась. Алевтина, увидев холодные закуски на тарелках, бутылки водки, коньяка, вина, жалобно вздохнула:

— Жаль, мне нельзя — первый же встреченный гаишник отберет права и машину.

И чуть прижавшись к Алексею, доверительно шепнула:

— Обожаю от души расслабиться. А с человеком, который мне нравится, вообще отпускаю все вожжи.

— Вы имеете в виду меня?

— Пока не определилась.

Благасов шутливо прикрикнул:

— Не шепчитесь! Дамы, Алексей Георгиевич, прошу за стол.

Он сам налил в рюмки. Себе — водку, Марине — вино, Алексею — коньяк. Алевтина придвинула к себе кока-колу.

Благасов встал с рюмкой в руке, проникновенно предложил:

— Вслушайтесь! Хорошая тишина на кладбище, только шелест листьев и редкая пичужка всполошено вскрикнет. Переселившиеся сюда пребывают в вечном успокоении — никуда не торопятся, ни о чем не заботятся, земная суета отошла от них. Здесь нет злодеев и героев, негодяев и благородных… Все в одном статусе — покойники.

Он всматривался каким-то странным взглядом в расплывающиеся, теряющие в темноте очертания могилы, аллеи, деревья, ограды и неожиданно закончил свой мрачный тост:

— Спите спокойно, дорогие друзья мои, господа покойники… Вы меня знаете и беспокоиться вам не о чем…

«Все-таки он ненормальный, — решил Алексей. — Или позирует, играет роль покровителя мертвых?»

Алевтина боязливо жалась к нему. Марина, не обращая внимания на шефа, хлопотливо накладывала на тарелки закуски, она была здесь за хозяйку.

Журналист выпил вместе с Благасовым, и Марина тотчас наполнила его рюмку снова. Алексей мимоходом обратил внимание, что только он пьет водку, и подливает ему секретарь Благасова из «персональной» бутылки. Это была странная бутылка — удлиненная, в виде патронной гильзы, завинчивалась она пробкой, напоминающей пустотелую пулю.

Благасов заметил, что Алексей задержал взгляд на оригинальной посудине, и охотно объяснил:

— Это наш фирменный сувенир. Я заказал водку в таких бутылках на подмосковном «Топазе» в память об убиенных старших друзьях моих и наставниках — господах Ставрове и Брагине.

У Алевтины при упоминании отца глаза стали влажными и она, не таясь, приложила к ним платочек.

— Игорь Михайлович, — сказал Алексей. — Я ведь вам не задал пока свой главный вопрос… У вас есть хоть какие-то подозрения, кто мог расстрелять ваших старших друзей? Вы хоть что-то видели, запомнили?

Благасов отрицательно покачал головой:

— Я ничего не знаю… Появились двое в пятнистых одеяниях и надвинутых на лица капюшонах, начали стрелять. Я упал, меня что-то слегка ударило в плечо.

— Может быть, киллеров подослали конкуренты, — настойчиво спросил Алексей.

— Не знаю… Но вряд ли конкуренты… У нас у всех такой бизнес, который настраивает на тишину, а не на безумную пальбу. Я, конечно, много думал, и пришел к выводу, что это какие-нибудь бандиты, вознамерившиеся взять кладбище под свой контроль… Алевтина, — потребовал он. — Расскажи Алексею Георгиевичу, что знаешь.

— Я не могу, — жалобно пробормотала Алевтина. — Мне тяжело вспоминать об этом.

— А ты через «не могу», — настоял Благасов.

— В последний перед его смертью месяц отцу несколько раз звонили, угрожали, требовали деньги.

— Много?

— Да. Полмиллиона долларов.

— За что?

— За безопасность, как ему объяснили.

— А что Артемий Николаевич?

— Конечно, отказался платить. Но стал готовить завещание, приводить в порядок семейные архивы. Он человек старой закалки и столько раз видел смерть, что не боялся её.

— Значит, вымогательство?

— Увы, банальная для нашего разбойного времени история, — с грустью сказал Благасов. — Мне тоже звонили эти бандиты. Марина подтвердит…

Марина покивала своей красивой головкой:

— Я даже спросила, кто говорит, и мне грубо ответили: «не твое дело, сучка». — Она уже выпила и последнее слово произнесла не то, чтобы с удовольствием, а с придыханием, бросила на Алексея обещающий взгляд и одернула юбочку, чтобы он увидел, какие у неё красивые, округлые коленки.

— А вот старику Ставрову никто не звонил, — уточнила Алевтина. — Ольга об этом сказала бы.

— Выпьем за то, что мы пока живые, — с непонятным Алексею подтекстом предложил Благасов. Он прочно вошел в роль тамады и произносил тост за тостом. Марина следила, чтобы рюмка Алексея не пустовала, Алевтина наблюдала за всеми отрешенным взглядом.

Алексей знал, что он может выпить много, для него пять-шесть рюмок были лишь приближением к «норме». А сейчас почувствовал, что голова тяжелеет, все поплыло перед глазами, темень вокруг ротонды становилась непроницаемой. Он поднялся, пошатнувшись, и у него хватило сил сказать:

— Я, кажется, теряю равновесие… Очень устал… Игорь Михайлович… Спасибо… за… странный… вечер.

Алевтина поспешно поднялась, взяла Алексея под руку:

— Я подвезу Алексея Георгиевича.

— Вези, вези… — пробормотал Благасов, думая, что Алексей его не слышит.

Алевтина повела Алексея к выходу. На полпути они встретили Волчихина, и тот подхватил Алексея с другой стороны.

— А где Игорь Владимирович?

— Допивает с Мариной. Дальнейшая его программа вам известна — сегодня полнолуние.

— Свихнувшийся придурок, — пробормотал Волчихин.

— А я что говорю? — Никакого почтения к Благасову в голосе Алевтины не слышалось.

Волчихин затолкал Алексея на заднее сиденье «Авеллы-Дельты».

— К себе повезешь?

— А куда же еще?

— Давай, мужик статный, видный. А твоя мать-старушка?

— На даче. Она туда вообще перебралась после смерти отца.

По пути Алексей дремал, ему было хорошо, в забытьи виделись кресты и памятники, люди-тени и серая круглая луна, плывущая меж редких тучек в безбрежных просторах неба.

— Просыпайтесь, приехали, — сказала одна из «теней» голосом Алевтины.

Она помогла дойти ему до лифта, привезла на свой этаж, позвенела ключами, открывая квартиру.

Уже в просторном холле Алевтина сказала:

— Снимите пиджак и марш в туалет…

— Что? — сонно переспросил Алексей.

— В туалет, сказала! Два пальца в рот и выворачивайте себя наизнанку. Пьяненький мужичок мне ни к чему.

Алексей, хватаясь за стену, обрушив какую-то тумбочку с вазочкой, добрался до туалета…

Когда он вышел, умывшись и вытерев лицо полотенцем, уже способный воспринимать окружающий мир, Алевтина протянула стакан с мутноватой пузырящейся жидкостью.

— Пейте.

И заметив, что Алексей колеблется, успокоила:

— Не отравлю, не опасайтесь. Я не отравительница, по другой части. Это сода.

Алексей с отвращением выпил и тут же побежал в туалет, все, что он сегодня ел, рвалось наружу.

Когда он снова вышел в комнату, Алевтина ставила на стол коньяк, воду, ломтики лимона, конфеты.

— Ну как? — участливо спросила.

— Садистка.

Алевтина рассмеялась, объявила:

— Утопающих рекомендуется тащить за волосы. Садись за стол, поздний гость. И выпей — требуется продезинфицировать твои внутренности. Выпей, тебе станет легче. Кстати, перейдем на «ты»…

Она налила коньяк в фужеры.

— Я весь вечер воздерживалась, а сейчас буду догонять… некоторых.

От коньяка Алексей чуть опьянел по новой, но ему и правда стало легче, тяжесть в голове, сонливость и вялость ушли.

— Что это было? — спросил Алексей. Не мог же так опьянеть от нескольких рюмок он, закаленный в застольных битвах журналюга.

— Скажу позже, — пообещала Алевтина. — Когда оба приведем себя… в хорошее состояние.

Они снова выпили, и Алевтина задумчиво изрекла, уже чуть растягивая слова:

— Мой дорогой, можно откровенно?

— Буду признателен.

— Прошу тебя исходить из того, что я тоже заинтересована в том, чтобы ты нашел убийц отца и его друга Ставрова…

— А ты откуда об этом знаешь?

— Олька проболталась, что тебя наняла. Так вот, я, конечно, стерва, но не до такой степени… Хочешь, я тоже буду платить тебе за розыск столько же, сколько и Ольга?

— Перестань, — попросил Алексей.

— А что? Я так же богата, как и она, и у меня есть причины быть злой и мстительной.

— Какие?

— Позже скажу… О, мой дорогой! Ты, кажется, снова воспринимаешь мир в веселом цвете?..

Алексей улыбнулся, он действительно только что подумал: Алевтина — красивая и сексуальная барышня.

— Тебе любопытно, что произошло? Да ничего особенного — просто Марина кинула в твою водку снотворное.

— Но зачем? — изумился Алексей.

— Чтобы ты вырубился. Не помнил потом, что говорил и делал. Болтал о том, что тебе удалось выяснить в своих поисках. И на следующее утро пытался вспомнить, что говорил и делал, тебе было бы муторно, и ты перестал возникать со своим розыском перед Благасовым, господин бывший «важняк», а ныне журналист.

— Ты… знаешь «вехи» моей биографии?

— И Благасов с Волчихиным тоже знают. И им в любом случае не нужно, чтобы ты рылся в делах «Харона», не говоря уж об убийстве.

— А какая у тебя роль в этом спектакле?

Почему-то Алексею не хотелось, чтобы Алевтина играла в нем злодейку.

— Я должна была, по замыслу Благасова, лечь под тебя, приручить, уговорить…

— Ты так спокойно об этом говоришь? — удивился Алексей.

— А почему бы и нет? Благасов правильно рассчитал. У меня вполне приличные внешние данные, я особа общительная, знаю, когда и как соблазнительно выпятить грудь, попку, слегка раздвинуть коленки…

— Ты действительно стервочка, — вздохнул Алексей.

— Ты ошибаешься. Я не стерва — просто свободная женщина в стране свободы от всего и всеобщего блядства…

— Ого!

— …А ты — очень приличный мужик, выглядишь так, словно пришел в жизнь из какого-нибудь дамского любовного романа. Выпьем, мой дорогой… Я надеюсь, ты не будешь рваться к себе домой — скоро рассвет и ты… не совсем трезвый.

— Но почему Благасов имеет право тебе приказывать такие вещи?

Алевтина уже хмелела, в глазах у неё заплясали лихие искорки.

— Я не могу с тобой откровенничать, таким… всего лишь не совсем трезвым. Мое условие: выпьем сразу по фужеру и я тебе все скажу.

Алексей понимал, что этот фужер коньяка будет лишним, но все-таки выпил его. Где-то шевельнулась мысль об Ольге, но тут же исчезла, он пока не дозрел до того, чтобы хранить ей верность. Однажды, после близости, разнеженная Ольга спросила елейным голоском, сколько у него было женщин. Почему-то это всегда «их» интересует.

— Не знаю, не считал, — прикрыл ей рот ладонью Алексей.

…Алевтина убедилась, что он осушил фужер до дна и стала рассказывать:

— Есть две причины… Первая… Помнишь, могильную надгробную плиту, возле которой я задержалась? Благасов изнасиловал меня на ней… Было полнолуние, он напоил меня в своей любимой ротонде и распял на этой плите, словно в грязи вывалял. В общем, это случилось, и Благасов потом долго мне объяснял насчет своего первого юношеского опыта, который требует повторения…

Алевтина задумчиво, маленькими глоточками, выпила коньяку.

— Это было отвратительно. Я ведь, как и многие юные девы из семей, которые называют хорошими, мечтала о большой, светлой любви. И утешала себя тем, что он необычный человек, не такой, как все, у него, и он в этом глубоко убежден, у него редкая способность общаться с потусторонним миром. Но чем больше я его узнавала, тем подлее в моих глазах он выглядел.

— Сочувствую. — Алексей не знал, как ему реагировать на неожиданную исповедь Алевтины. Да она и не ждала от него каких-то особых слов, просто рассказывала о себе.

— Я подозреваю, что у него с супругой Виолеттой нелады. И о причинах догадываюсь: Игорю Михайловичу нужны… экстремальные ситуации, чтобы… возбудиться. Я его давно знаю: был нормальным мужиком, потом начал саморазрушаться. Знаешь, почему я так думаю? Он затаскивал меня несколько раз в постель, всю мусолил, но у него ничего не получалось… в нормальных условиях. А на кладбище, среди покойников он — титан, гигант. Кстати, Виолетта влепила ему пощечину, когда он в самом начале их супружеской жизни пытался уложить её на плиту. Уважаю её за это, я не решилась.

— Может, не будем об этом? — смущенно предложил Алексей. Ему было очень неловко слушать откровения Алевтины.

— Я все это уже пережила, переболела… И все решения приняла. Я тебе помогла сегодня, поможешь и ты мне, хорошо?

— Если смогу. Ты назвала первую причину, по которой плохо относишься к Благасову. А вторая какая?

— Тоже имеется. Дело в том, что он так истолковал завещания Ставрова и моего отца, что мы с Ольгой ни на что не имеем права. Я сама слышала, как отец уговаривал Ставрова переделать их, а то, мол, наши дочери пойдут по миру с протянутыми ручками.

— Имеются в виду проценты вам от прибыли?

— Да. Но как в каждой такой фирме прибыль, показываемая для налоговой инспекции, очень невысока. Главные доходы составляет нал, из рук в руки… Слава Богу, мой и Ольгин отец оказались не очень глупыми и заблаговременно открыли счета своим дочерям. Так что я могу послать Благасова подальше. Однако зачем позволять себя грабить?

— Вы своими глазами видели, читали завещание отца?

— Да и у меня есть заверенная нотариусом копия.

Алевтина открыла ящик письменного стола, извлекла кожаную папку.

— Смотри, вот любопытное примечание: «Если с моей волей будут согласны моя дочь, Алевтина Артемьевна Брагина, и Ольга Тихоновна Ставрова — дочь Тихона Никандровича». И в завещании Ставрова мы тоже названы рядышком: я и Ольга, в таком же контексте.

— А если вы не согласны? — спросил Алексей.

— Решение будет приниматься в суде…

После паузы Алексей, с удивлением слушавший Алевтину, спросил:

— Ты понимаешь, что это значит для вас с Ольгой?

— Конечно. И Оля и я пришли к выводу, что стоит нам возникнуть, выразить несогласие, как мы в лучшем случае будем объявлены сексуальными маньячками, наркоманками, психически неполноценными, а в худшем — нас просто убьют. Скорее всего, так и будет. Тошно от всего этого…

— Что ты думаешь делать?

— О, у меня четкий план! Сегодня… впрочем, что произойдет сегодня и тебе ясно. Завтра я буду отсыпаться и собираться. Послезавтра улечу на Багамы — Благасов одобрил мое желание отдохнуть, билет у меня уже в кармане. Он, знаток мертвых, плохо знает живых. Ему кажется — с глаз долой и проблемы больше нет. Но я… предлагаю тебе союз, Алексей Георгиевич.

Она замолчала, ожидая ответ Алексея.

— Допустим… — осторожно сказал он. — В чем же этот союз будет заключаться?

— Мне очень хочется отомстить Благасову — за его надругательство надо мной, за хитрованство по отношению к моему отцу и Ставрову, которым всем обязан. Но я слабая женщина и мало что могу…

— Алевтина, если честно, я пока мало продвинулся в своем розыске, — Алексей решил быть откровенным.

— Я надеюсь, что тебе повезет. Так вот, я улетаю… У меня нет никакого желания попасть в автокатастрофу или нарваться на пулю, я не хочу стать подданной благасовского царства мертвых…

Алексей уже слышал эти слова — о царстве мертвых — от Ольги.

— Мой дорогой… — Алевтина смотрела на Алексея завлекающе и немножко беспомощно — слабая женщина, которой требуется помощь сильного мужчины… — Мой дорогой, я должна для храбрости выпить.

Алексей уже совершенно пришел в себя и решил, что рюмка коньяка ему тоже не помешает.

— Не возражаю, моя дорогая, — со смешком ответил он.

— Не иронизируй, Алексей. — Алевтина изящно выпила коньяк. — Я сейчас тебе изложу свои просьбы, а ты ответишь: «да» или «нет». Итак, самая простая, чисто женская. Ты доставишь меня на моей машине в аэропорт. Ни Благасов, ни Волчихин не знают и не должны знать, каким рейсом и когда я улетаю. Да?

— Да.

— Я тебе оставлю мою изящную «Авеллу-Дельту», её документы и дарственную на твое имя. Передашь все Генриху Иосифовичу Шварцману, он все быстренько оформит. Тачка новенькая, стоит не меньше двух десятков штук баксов. Это мой задаток тебе за будущие труды.

— Не придумывай, Алевтина, — запротестовал Алексей. — Меня вполне устраивает моя «шестерка».

— Алешенька, мне приятно сделать тебе подарок.

— Алька, остановись.

— Мне это нравится: «Алька»… А если серьезно — я с тобой расплачиваюсь тем, что все равно потеряю. Пока я буду отсутствовать, тачку или уволокут, или она придет в негодность. Машины — они как женщины: и тех и других надо использовать, чтобы они не пришли в негодность…

У Альбины был острый язычок и сейчас она изображала расчетливую, немного циничную, решительную даму из своих любовных романов.

— Молчишь, значит согласен, — после паузы пришла она к выводу.

Алевтина извлекла из своей кожаной папки ещё один документ.

— Это официальная, заверенная в юридической фирме у Шварцмана доверенность на твое имя, в которой я поручаю тебе представлять мои интересы. Твои паспортные данные мне продиктовала Ольга, не удивляйся.

— Она-то откуда знает? — удивился Алексей, хотя, конечно же, ответ на его вопрос напрашивался сам собой: паспорт всегда лежал в кармане пиджака, а пиджак он вешал на спинку стула.

— Правильно думаешь, — насмешливо сказала Алевтина. — Конечно, Олька не удержалась от желания посмотреть, есть ли в паспорте штампик о разводе.

— Где я должен представлять твои интересы?

— А везде, где потребуется. В частности, в суде. Ведь Олька наверняка будет подавать иск в суд, оспаривать толкование Благасовым завещания. Вот и присоедините к нему иск от моего имени. Двое против одного — это кое-что. У Ставрова и моего отца адвокатом был Генрих Иосифович Шварцман, я только что упомянула его, очень толковый юрист и честный человек. Советую, работай в паре с ним…

Алексей колебался. Ему не хотелось взваливать на себя новые заботы.

— Не думай, что все это бесплатно, — уловила его колебания Алевтина, — «Авелла-Дельта» твоя, а когда я вернусь, я возмещу все расходы и вознагражу за труды. Если я вернусь… А нет… Найду форму, как это сделать. Я тебе доверяю, Алексей, о тебе много рассказывала мне Ольга и она тебя полюбила. А дурочки, прости меня, редко ошибаются в оценках людей. Проверено историей…

— Ты шутишь или всерьез? — уточнил Алексей.

— Всерьез, не сомневайся. Я Ольку люблю, и то, что хочу затащить тебя в свою постельку, не меняет моего к ней теплого отношения.

— Ты умная и циничная женщина, Алевтина.

— А какой же мне быть? — удивилась Алевтина. — Я ведь достойная дочь своего отца, крупного и осторожного бизнесмена. Многому у него научилась. Но, кажется, мы достигли договоренности по всем пунктам? Все! — Она явно была довольна и вновь потянулась к рюмке. Но вдруг сама себя остановила:

— Нет, ещё не все! Запомни — Мамай… Это кличка или фамилия, не знаю. Я случайно услышала разговор Благасова с Волчихиным. Даже они говорили о Мамае со страхом. Почему — выясни. Я потом спросила Виолетту, кто такой Мамай. Она только улыбнулась — так, знаешь, тонко, намекающе улыбнулась.

Весь этот трудный, сумбурный разговор Алевтина держалась хорошо, хоть и не очень трезво, и говорила вполне логично. А сейчас — расплакалась.

— Ненавижу! — бормотала она. — Ненавижу Благасова!

Алевтина спохватилась, что слезы размывают макияж, пошатываясь подошла к зеркалу: «Боже, какое страшилище!». Она выключила верхний свет, оставила лишь бра:

— Посумерничаем, как говорил мой отец. Тем более, что беседовали мы сегодня все больше о горьком, печальном. Но теперь все наши разговоры позади… Выпей со мной, мой дорогой, не отказывай слабой женщине. Хочешь, я позову тебя с собою на Багамы?

— Нет, не хочу. Мне и в России если не хорошо, то интересно.

— Тогда я позову тебя ближе — в постель. И не опасайся, я не собираюсь отнимать тебя у Ольги, не соперница я ей.

Заметив, что Алексей колеблется, Алевтина хмельно осерчала:

— Я его от Благасова спасла, я его на себе в свою квартиру приволокла, я ему себя, красивую, нежную женщину предлагаю, а он ещё губы дует? Другой бы светился от счастья!

И в самом деле, подумал Алексей, что это со мной?..

…Когда утром он приехал на такси к себе домой, увидел, что на диване, свернувшись калачиком, спит Ольга — маленькая, озябшая, несчастная.

«Какая же я скотина!» — вполне искренне подумал о себе Алексей. Он укрыл Ольгу пледом и сел в кресло дожидаться, когда она проснется…

Часть II

А НА КЛАДБИЩАХ НЕСПОКОЙНЕНЬКО

Свадебный подарок в триста грамм

Алевтина улетела на Багамы. Ольга рвалась её провожать, но Алевтина воспротивилась, с раздражением сказала, что она уже взрослая и дорогу на солнечные тропические острова сама отыщет. Алексей, доставивший её в аэропорт, загнал «Авеллу-Дельту» на стоянку, вздохнул с облегчением. Он опасался, что Алевтина проговорится Ольге о той странной ночи, когда он был с нею. Подлец и остолоп, честил он себя, перепутал времена, вернулся в тот их отрезок, когда после отбытия Татьяны к новому мужу, ему было все равно, с какой барышней из редакции спать, лишь бы не выть в пустой квартире от тоски и одиночества. Редакционные девушки пребывали в постоянном поиске: приходили-уходили и почти каждая то ли с долей цинизма, то ли умело демонстрируемой раскованности начинала любовные игры словами: «И никаких обязательств!»

Ольга была иной. Ее любовь светла, преданность ему, Алексею, беззаветна. И вот получалось, что он её обманул. Ольга посматривала на Алексея с непонятным ему сочувствием. Они жили то у него, то у нее, Алексей пытался найти какие-то концы расстрела похоронщиков в «Вечности», побывал в нескольких фирмах ритуальных обрядов, в мерии и префектурах. Чиновники встречали его любезно, удостоверение спецкора «Преступления и наказания» открывало ему дорогу. Но сведения, которые ему удалось собрать, были скудными, они никак не выводили его на след. Друг его дорогой Никита Астрахан из прокуратуры тоже ничем обрадовать его не мог — расследование зависло на мертвой точке.

Они ужинали дома, когда Ольга отложила вилку и нож, пробормотала:

— Нет, я все-таки ему скажу…

— «Ему» — это мне? — осведомился Алексей.

С застенчивой, робкой улыбкой Ольга сообщила, что беременна, она сомневалась, но вчера была в женской консультации, там провели тесты, сделали анализы и подтвердили её догадки. Ольга выжидающе, смущенно поглядывала на Алексея, и он понимал, что должен сказать и сделать что-нибудь необычное, может быть, романтичное, однако ничего не мог придумать: мысли путались, а слова напрашивались заурядные.

Алексей запрокинул голову Ольги, всмотрелся ей в глаза. Она не отвела взгляд, хотя и казалась немножко растерянной.

— Я тебя люблю, моя хорошая девочка.

— Твоя женщина, — поправила Ольга. Она вдруг засмеялась.

— Ты чего?

— Вот рожу тебе мальчишку и тут же заставлю сделать мне второго. Папа хотел много внуков, а теперь так хочу и я. Ты меня и вправду любишь?

— Очень-очень-очень. Когда скажешь, пойдем в ЗАГС и в церковь — венчаться. Хотя, — Алексей заулыбался, — ты и не уважаешь штампы в паспорте.

— Надо, — сказала Ольга. — Браки заключаются на небесах, но регистрируются на земле…

Она тесно прижалась к нему и лукаво зашептала:

— Не теряй времени, Алешенька, пока ещё можно…

Его заполонила волна нежности к девушке Оле, однажды поздним вечером «приехавшей» в его жизнь.

Ольга проявила неожиданную разворотливость и с помощью дорогих подарков обошла испытательный срок, который установлен в ЗАГСах для желающих зарегистрировать брак. Она пробилась к заведующей, у которой прошлая жизнь обогатила морщинками некогда красивое лицо, поставила ей на стол две бумажки по сто баксов, французские духи и застенчиво, залившись румянцем, изящно ткнула пальчиком себе в животик.

— Сколько? — понятливо поинтересовалась дама.

Она имела в виду сроки беременности.

Ольга опустила глазки.

— Понятно. Будущий папаша признает?

Ольга совсем потупилась, мол, кто их знает, этих мужчин.

— Ладно… В субботу вези его сюда, на иных марш Мендельсона, кольца и все прочее производят облагораживающее влияние.

Ольга захотела не афишировать их вступление в законный брак. Свидетелями стали другая пара, которая ждала очереди за ними. Они скромно посидели в ресторане Дома журналистов, пригласив лишь Никиту Астрахана.

Когда собрались домой, Никита сказал Алексею:

— У меня ощущение, что нас пасут.

— Ты только сейчас заметил, великий сыщик? — ухмыльнулся Алексей. — Я их засек ещё у ЗАГСа.

— Кто?

— Не знаю. Кому-то нечаянно перебежал дорожку.

Настроение у Алексея было ровное, спокойное, без праздничных всплесков, но и без уныния. Немного странно было снова чувствовать себя женатым человеком, ибо не так уж и давно, каких-нибудь два года назад, когда уходила Татьяна, он клялся, что никогда, ну никогда больше не женится, ибо даже лучшие из «них» — стервы. И ничего не стоит даже лучшим из них сунуть ножичек в спину нормальному мужику. Слова Татьяны о том, что её «настигла» настоящая любовь, он не воспринимал всерьез. Просто у следователя по особо важным делам прокуратуры Алексея Кострова зарплата была малюсенькая, квартирка маленькая, а рабочий день ненормированный, то есть в редкие вечера он бывал дома. Обычная история: неразрешимые без хирургического вмешательства противоречия между женской красотой и материальными возможностями мужчины.

По пути к дому Никиты Алексей сказал ему:

— Никита, пожалуйста, выясни, в каком состоянии находится решение по коммерческому кладбищу. И кто должен поставить последнюю подпись, если оно ещё не принято…

— Сделаю в качестве свадебного подарка тебе и милой Оленьке, — пошутил Никита. — Зачем тебе это?

— Я предполагаю, что решение уже принято. Даже примерно знаю механизм принятия такой прибыльной «бумаги». И думаю, что она выписана на фамилию одного Благасова.

— Понятно-о, — протянул Никита Астрахан. Он, опытный человек, сразу сообразил, почему мысли Кострова работают в этом направлении…

Никита вышел из машины у своего дома, пожелав в одну ночь не израсходовать все силенки.

Дома у Ольги Алексея ждал накрытый на двоих стол при свечах. Возбужденная Ольга носилась вприпрыжку по квартире. Она исчезла в спальне и вскоре объявилась снова в сногсшибательном французском белье, создающем воздушные иллюзии, что якобы что-то оно прикрывает.

— Не будем изображать, что очень волнуемся, — лукаво сказала Ольга. — Брачная ночь у нас уже была. И очень даже памятная… Но я постараюсь быть нежной, чтобы ты запомнил, когда я тебя окольцевала.

Она заулыбалась, вспомнив что-то приятное:

— Вчера в подъезде уборщица, она милая женщина, увидела меня и сообщает:

— Твой уже пошел домой… Мой! — Ольга вся светилась от счастья. — Наливай шампанское, мой муж!

Она стала строить планы на будущее:

— Вот ту комнату, — она указала пальчиком какую, — мы приспособим под детскую. Я, конечно, мамочка очень неопытная, но мы пригласим знающую няню.

— Мамочка! — ласково сказал Алексей. — До этого ещё надо дожить. А пока я официально заявляю, что очень тебя люблю и одобряю твое горячее желание быть нежной.

Он поднял Ольгу на руки с явным намерением унести в спальню.

— Погоди! — Оля обхватила его за шею руками. — Не торопись, мы ведь теперь вместе, у нас море времени. Я должна сказать тебе очень важные вещи.

Ольга согнала с лица улыбку, освободилась от объятий Алексея, снова заняла свое место за столом:

— Не думай, мой любимый, что я схожу с ума. Но вчера я составила и официально заверила у нотариуса завещание…

— Не рановато ли? — попытался пошутить Алексей.

— Отец учил меня к некоторым вещам относиться очень серьезно. «Все мы смертны», — говорил он. Я завещаю тебе все свое движимое и недвижимое имущество, свои деньги в банке и свою долю в «Хароне».

— Оленька! — взмолился Алексей. — Может быть, не стоит об этом в такой особый для нас вечер?

— Это важно, Алеша. Речь идет об очень больших суммах. Я уж не говорю про то, что моя недвижимость кое-что стоит: эта квартира, дача в Успенском… К тому же, мы с адвокатом, услугами которого пользовался отец, составили исковое заявление в суд: я опротестовываю одностороннее толкование завещаний отца и Артемия Николаевича Брагина и считаю, что треть стоимости «Харона» принадлежит мне, вторая — Алевтине и лишь третья — Благасову.

— Ольга! — воскликнул Алексей. — Зачем тебе это? Ты и так богата, чуть больше, чуть меньше — это для тебя, извини, для нас, не имеет особого значения.

— Дело не в деньгах, Алеша. Я смотрю на это совершенно иначе. Мой отец всю свою жизнь занимался тем, от чего обычные люди стремятся держаться в стороне, на расстоянии. Он говорил, что служит не мертвым, но, заботясь о них, живым. Уверена, что в душе он всегда гордился тем, что и с живыми, и с мертвыми ведет все дела честно, по совести… И вдруг все, чего он достиг, прикарманивается сумасшедшим Благасовым, которого под конец жизни иначе, чем проходимцем, он и не называл.

— Для этого были основания?

— Проходимец — это для моего отца было самое резкое слово. Просто до него доходили неясные слухи, что Благасов обирает покойников — то есть их живых Родственников.

Алексей попытался остановить Ольгу:

— Не будем сегодня об этом, любимая.

— Хорошо. Но я все-таки закончу то, о чем начала говорить. Алевтина сказала мне, что поручила тебе представлять её интересы…

— Она ещё что-нибудь тебе рассказывала? — забеспокоился Алексей. Чтобы скрыть волнение, он потянулся к шампанскому, выпил несколько глоточков.

Ольга по-девчоночьи захихикала:

— Она рассказала, что пыталась соблазнить тебя, но ты устоял. Так что мне не пришлось заунывно петь: «лучшая подруга, что же ты наделала?»

Алексей облегченно вздохнул. Алевтина поступила очень благородно, пощадила эту романтичную, чистую девочку. Спасибо, Алевтина, ты великолепная, очень добрая женщина!

— Ты задумывался, почему Алька так срочно смылась на Багамы?

— Наверное, захотела отвлечься, рассеяться, перекрыть печальные события — убийство отца и похороны — новыми впечатлениями…

— А если я скажу, что она смертельно боялась? Опасалась, что её тоже убьют, как и наших отцов?

— Но кто? В тот вечер Благасов был вместе с ними. Подозревать его сложно, хотя ему и досталась всего лишь пуля в мякоть, а твоего отца и Брагина буквально нашпиговали свинцом. Прости, Оля, я не подумал, что тебе трудно слышать такие подробности.

— Ничего, мой любимый. Все уже переболело. Но я тоже боюсь. Потому и поторопилась с завещанием, с иском к Благасову… И с выходом замуж — кроме того, что я тебя люблю, пусть знают — отныне у меня есть защитник. И родной человек, к которому в случае моей смерти перейдет все, что принадлежит мне. А не им…

— Кому «им»? — Алексей встревожился всерьез, в горячечном лепете Ольги он чувствовал какой-то скрытый пока от него смысл.

— Если бы я знала! Проще всего сказать «они» — это Благасов, Волчихин… Философ Игорь Владимирович трусоват, он чувствует себя уверенно только на кладбище, с покойниками. А вот Волчихин… Присмотрись как-нибудь, у Волчихина стылые глаза. Человек с такими глазами на все способен…

Алексей прикрикнул на Ольгу:

— Хватит, моя юная супруга! А то мы наш первый, освященный, штемпелями в ЗАГСе вечер, превратим в траурную церемонию!

— И в самом деле! — Ольга выскочила из-за стола и, грациозно пританцовывая, прошлась по комнате в своем воздушном одеянии.

— Как тебе я?

— Нет слов и дыхание перехватывает, — признался Алексей.

— Тогда, любимый, принимайся за дело! Терзай меня и мучь, а я буду тебе помогать! Я в «положении» — какое странное состояние!

Она окончательно прогнала грусть, развеселилась, крутилась перед Алексеем так, чтобы он оценил её длинные красивые ноги, грудь и все остальное.

— Ольга, не буди во мне зверя!

— А ты знаешь, в чем прелесть пребывать в положении? Я могу ничего не опасаться, и мне не надо тебя уговаривать быть смелее…

…Утром они проснулись поздно, Ольга не желала подниматься с постели, ласково нашептывала Алексею: «Еще!» Он совершенно ошалел от любви к этой ласковой, нежной девочке — где и силы взялись. Наконец, они оторвались друг от друга, кое-как оделись, сели за стол пить кофе. Ольга очень старательно изображала хозяйку, нацепила даже кокетливый кружевной передничек.

— Пока будем жить у меня, — объявила она. — Извини, здесь, у нас… Что делать с твоей квартирой решим позже.

— Да пусть стоит, есть не просит.

— Э, нет! — воскликнула Ольга. — Мы от неё избавимся, чтобы тебе некуда было от меня сбегать, если поссоримся.

— Мы не будем устраивать друг другу семейных сцен, — сказал Алексей. — И я тебя не буду обижать…

В это время раздался звонок в дверь. Алексей открыл. На пороге вырисовался «сталинский орел» — охранник с автомобильной стоянки у дома.

— Вот, пришел поздравить, — чуть смущенно произнес он.

— Спасибо! — расцвела Ольга. — Вы первый, кто нас поздравляет!

Она принесла бутылку коньяка, вручила охраннику:

— Выпейте с друзьями за наше счастье!

— Алексей Георгиевич, — тихо сказал охранник, — мне надо кое-что вам сообщить…

— Пройдемте в комнату, выпьем по рюмке, — пригласил Алексей.

Они сели за стол, Алексей разлил коньяк, ему и самому требовалось выпить, ибо был он мужиком здоровым и любил с утра слегка «поправиться».

Охранник выждал, пока Ольга ушла на кухню по домашним делам.

— Значит так, Алексей Георгиевич. Мне показалось, что ночью возле «ауди» Ольги Тихоновны мелькали какие-то тени. Не скрою, я малость с вечера принял вместе со своим сменщиком, и не особенно обратил внимание — не угоняют машину и ладно. Но в памяти отложилось, и с утра, на трезвую голову, я и подумал: а что они там делали? Я не настолько выпил, чтобы мне что-то мерещилось.

— Служили в КГБ? — спросил Алексей.

— Да. Но я не могу проверить, что там делали с машиной, не моя это специальность. Моя — бдительность, — не без гордости закончил «сталинский орел». — За угощение — спасибо…

Он с достоинством попрощался.

Алексей позвонил Никите Астрахану, рассказал о странном «сигнале» бывшего кагэбешника.

— Сидите с Ольгой дома, — забеспокоился Никита. — И не высовывайтесь. Приму меры для проверки… Адрес?

Алексей продиктовал ему адрес, встал у окна и стал ждать. Притихшая Ольга, понявшая, что происходит что-то непредвиденное, пристроилась рядом с ним.

Автостоянка отсюда, с высоты шестого этажа, была видна, как на ладони. Машин было много, в доме жили богатенькие, у каждого имелись тачки — для себя, супруги, взрослых чад. Охранник топтался у въезда, изредка поворачивая голову к вишневой «ауди».

Минут через тридцать подкатила удлиненная иномарка и из неё вышли четверо мужиков. Они недолго поговорили с охранником, один из них, судя по жесту, показал удостоверение, и тот скрылся в будке, тут же вышел из нее, протянул им что-то («ключи от машины», — сообразил Алексей), провел к «ауди» и благоразумно возвратился на свой безопасный пост у въезда. Мужики покрутились вокруг «ауди» — неторопливо, без спешки, произвели визуальный осмотр машины, один из них, насколько мог, влез под днище, долго лежал, что-то высматривая. Потом принесли из своей машины небольшой прибор, стали «ощупывать» им каждый квадратный сантиметр машины.

— Что они ищут? — почему-то шепотом спросила Ольга.

— Взрывчатку, — ответил Алексей. — Они, девочка, ищут взрывчатку.

Ольга прижалась к Алексею, глаза у неё были испуганные.

— Бог мой! То-то мне позавчера ночью из кладовки явился старик Харон с веслом, погрозил пальцем и сказал: «Жду, а ты опаздываешь».

— Не говори ерунды, девочка! — Алексей обнял её, ласково провел ладонью по её волосам. — А где я был в это время?

— Ты спал, и я не стала тебя будить. Перебоялась самостоятельно.

Мужики между тем положили свой прибор на капот, посовещались, трое отошли к въезду, у машины остался один. Он закурил. Курил в задумчивости, и Алексей посочувствовал ему: надо было решиться на игру со смертью. Алексей, когда был следователем, однажды присутствовал на примерно такой же «процедуре» и тогда ему популярно объяснили, что заряд может быть замкнут на зажигании — повернул ключик и взлетел на воздух в черном дыме и пламени, а может, и на защелке капота, на замке багажника. Но чаще всего предпочитают зажигание — так проще, менее хлопотно и надежнее. Повернул ключик — и привет с небес…

У мужиков был выбор — можно было попытаться вызвать робота-сапера, но их в Москве всего ничего — единицы: пока привезут, всякое может случиться.

Мужик выплюнул окурок, открыл капот — ничего не произошло. Он осторожно повернул ключик в замке передней левой дверцы, снова выждал, чуть отойдя в сторонку. «Адская у него работенка, — подумал Алексей. — И небось за гроши». Он представил, что если бы такая ситуация сложилась в каком-нибудь западноевропейском или американском городе, оцепили бы весь квартал, нагнали специальную технику, набежали бы репортеры. А здесь мужики покуривают, размышляют неторопливо, сплевывают на щебенку под ногами, а заодно и на смертельную опасность поплевывают… Русские, они такие: ко всему привыкают, в том числе и к тому, что каждые сутки гремят взрывы и раздаются выстрелы…

Мужик, который отсюда, с высоты, казался очень низкорослым, стал на колени перед открытой дверцей машины, всунул в неё руки и голову и снова застыл. Наконец, он выбрался наружу, в руках у него что-то было, отсюда, с высоты, не разобрать. Но Алексей догадывался, что это такое — в руках у парня была смерть — его и Ольги…

Он тщательно осмотрел её и понес на вытянутых руках к своей машине, положил на заднее сиденье, сел за руль и плавно укатил со двора. Трое оставшихся, судя по жестам, стали оживленно общаться друг с другом, и Алексей готов был побиться об заклад, что сейчас они облегченно и от души по русскому обычаю матерятся.

Ольга и без его объяснений уже все поняла, слезы светлыми горошинками катились у неё по щечкам.

— За что? — бормотала она. — За что?

— За деньги, — ответил ей Алексей. — За большие деньги.

Он смотрел на неё с тоской и жалостью. Они были беззащитны. Сегодня их спасла выпестованная десятилетиями бдительность «сталинского орла», который автоматически всех подозревал и во всем видел диверсии. Но невозможно же обеспечить безопасность в условиях огромного города, нельзя закрыться наглухо в квартире и не выходить на улицу? Он за себя не очень опасался, так как был тренирован на опасность и знал десяток профессиональных приемов, которые помогали избежать её. Но Ольга была совершенно открыта для пули, финяка, удара железным прутом, падения с высоты, наезда автомобиля… Нанять телохранителей? Эффектно, но не эффективно, ещё никого не спасли эти «шкафы», «комоды», амбалы или как ещё их там называют.

Между тем, к дому подкатила «шестерка», из неё выскочил Никита Астрахан, подошел к небольшой группке мужчин, показал удостоверение, пожал всем руки. Они о чем-то посовещались, подозвали охранника стоянки, распорядились. Тот кивнул и вошел в подъезд. Скоро раздался звонок в дверь, Алексей открыл, охранник сумрачно сказал:

— Приглашают вниз. Захватите паспорта.

И добавил:

— На глазок — граммов триста тротила. Расшвыряло бы все машины вокруг, а о том, что было бы с вами, и говорить страшно.

Алексей и Ольга спустились вниз, феэсбешники или из милиции ждали их, поздоровались с чуть приметным сочувствием.

— «Ауди» ваша? — для порядка поинтересовались у Алексея.

— Моей супруги.

Они полистали паспорта. Ольга достала из бардачка техпаспорт машины, свои водительские права.

— Будем составлять протокол, — решил старший из оперативников и представился: — Майор Лапский.

Писанина заняла немного времени, просто фиксировался факт: по сигналу такого-то (шли фамилия, имя, отчество охранника) приехали туда-то (адрес), обнаружили в машине «ауди» (номер) взрывное устройство, при первичном осмотре представляющее из себя прямоугольный предмет, начиненный тротилом, обезвредили его и отправили на экспертизу.

Майор предупредил, что предстоят вызовы, беседы-допросы и прочие малоприятные процедуры.

— Но это ничто по сравнению с перспективой взлететь в воздух, — подчеркнул он меланхолично.

Никита молчал, не вмешивался, он примчался как близкий знакомый и права голоса пока не имел.

— Вы хоть догадываетесь, кто вам мог устроить этот сюрприз? — спросил майор.

— Нет, — ответил Алексей. — Более того, я не знаю, кого хотели отправить на тот свет: меня или мою супругу.

— У нас в прокуратуре, — вмешался Никита, — находится в производстве дело об убийстве двух владельцев фирмы «Харон». Ольга Тихоновна — дочь одного из них.

— Хорошо, что сообщили, — проговорил майор. — После экспертизы мы передадим документы в прокуратуру. Впрочем, как решит начальство, — осторожно добавил он.

— Господа, — обратился к мужикам Алексей и улыбнулся, заметив, как они насмешливо фыркнули — в «органах» такое обращение было не в моде, — господа, приглашаю вас подняться на минутку к нам.

Оперативники колебались, принять приглашение или нет, решал старший, и Алексей добавил:

— Мы с Ольгой Тихоновной вчера вступили в законный брак.

— Значит, свадебный подарок вам преподнесли… Во сволочи! — изумился майор.

— Эх, если бы такое да при Иосифе Виссарионовиче… — прорезался неожиданно охранник.

— Ладно, ладно, — остановил наметившийся поток воспоминаний майор, — ты ещё скажи: если бы при Лаврентии Павловиче…

— Вас мы тоже приглашаем, — проговорил Алексей «сталинскому орлу». — Ведь, можно сказать, что ваша бдительность спасла нам жизнь.

Один из оперативников сказал майору:

— Надо бы глянуть, где обитают едва не пострадавшие. А заодно и напряжение снять — руки до сих пор подрагивают.

— Ведите, — решился майор.

Все поднялись в квартиру, и Алексей заметил, что они без зависти, но с некоторым удивлением, рассматривают богатое, просторное жилье Ольги и Алексея.

Ольга быстренько извлекала из холодильников на кухне закуски и бутылки, Алексей достал из серванта рюмки и фужеры.

— Спасибо! — поблагодарил всех Алексей. — Вы рисковали ради нас жизнью.

Все выпили, и Алексей налил снова, понимая, что оперативники и Никита не смогут рассиживаться у них с Ольгой в гостях, им надо докладывать по начальству, их ждала обязательная в таких случаях казенная писанина.

Они попрощались, Никита ушел вместе с ними, предупредив, что позвонит.

— Интересный у нас первый день супружеской жизни, — обнял Алексей Ольгу, когда они остались вдвоем.

— Я боюсь, — Ольга уткнулась ему в плечо. — Я очень боюсь, Алешенька. Это не тебя, это меня пытались убить.

— Торопились успеть, пока ты не объявила о своих правах на треть фирмы «Харон». Но ты не очень точна: пытались убрать и меня, понимая, что я тоже становлюсь наследником, поскольку теперь твой муж.

Он решительно проговорил:

— Оленька, тебе надо срочно скрыться, уехать. Ты на прицеле, эти подонки не остановятся.

— Куда я уеду? У меня никаких родственников, никого нет. Да и как я буду без тебя? — захныкала Ольга, вытирая кулачком глазки.

— Уедешь в Анталию, на месяц или два, пока не обезвредим бандитов.

— А ты?

— Понимаешь, — терпеливо, как маленькой, объяснил Алексей, — твой отъезд развяжет и мне руки, я не буду бояться за тебя, смогу распоряжаться своим временем.

Она колебалась, и Алексей использовал последний аргумент:

— Любимая моя, ты теперь не одна. Тебе нельзя волноваться, а я не могу допустить, чтобы… Ну, ты понимаешь…

— Хорошо, Алешенька. Сегодня и завтра я окончательно оформлю завещание, иск в суд, оставлю тебе доверенность представлять мои интересы. Словом, я все оформлю по закону и через несколько дней смогу улететь… Мне Генрих Иосифович, папин юрист, посоветовал открыть на твое имя счет в банке и перекинуть на него деньги. Чтобы меньше волокиты было.

…Ее расстреляли в Анталии, у парадного подъезда отеля, в котором она остановилась. Стреляли из пистолета с глушителем, она пошатнулась, упала, пока разобрались, что к чему, потенциальные свидетели испарились. Никому не хотелось быть замешанным в разборки между «этими русскими», которые всем надоели и добропорядочным обывателям внушали страх.

Все мы смертны

Ольгу похоронили рядом с отцом. Ставров был предусмотрительным человеком, он при жизни «застолбил» участок кладбищенской земли под двумя грустными березами для себя и своих вероятных родственников. Он предвидел, что через десять-пятнадцать лет это «его» кладбище станет заполненным до пределов, захоронения на нем прекратятся и заранее подумал о дочери, её будущем муже, их детях. Что из того, что мужа и детей у дочери ещё нет? Они будут, а все люди смертны… И когда, желательно через много-много лет, смерть придет за ними, это кладбище уже будет «музеем» под открытым небом, печальным свидетельством беспокойных времен. Покойников станут увозить далеко-далеко за черту города, но у Ставровых будет свое смиренное пристанище. Он и клиентам советовал: «заботьтесь не только о том, кто представал перед Всевышним сегодня, но вообще о всех близких».

Все мы смертны…

Похороны Ольги были странными. Алексей отупел от глубокой, непереносимой боли. Он винил себя в том, что её, чистой, немного наивной девочки, мечтавшей о семейном счастье с любимым мужем и кучей детишек, больше нет.

Позвонил Андрей Иванович Юрьев, выразил глубокое соболезнование.

— Ее забрало у меня кладбище, — ответил ему Алексей. — Эти проклятые кладбищенские дела… Сначала её отец, потом она…

— Следующим будешь ты, если не придешь в себя, — резко сказал Юрась. — И не кладбище убьет, тебя всего лишь отнесут на него. Покойники безвредны, бойся живых…

Это сказал Юрась, который видел десятки умерших, в том числе и тех, кто расставался с жизнью не по естественным причинам.

Еще Юрась сказал:

— Значит не судьба была Ольге стать твоей женой… Она достойная женщина, и я скорблю вместе с тобой. Но думай не о смерти — о жизни…

Андрей Иванович передал соболезнования своей супруги и дочери Таисии: «Тася очень переживает за тебя».

Позвонила и Таисия — она плакала, говорила, с трудом подбирая слова. Благасов предложил свои услуги в организации похорон, но Алексей отказал ему. Он интуитивно чувствовал, что не может и близко подпустить к Ольге, даже покойной, этого трубадура смерти. Алексей не знал, почему он так думает. Просто он, познакомившись с Благасовым и побывав по его приглашению на «кладбищенском» ужине, не доверял ему и испытывал к его похоронной «философии» отвращение.

Алексей не знал, как ему поступить, так как понимал, что похороны — это трагическое действо, у которого должны быть квалифицированные организаторы. Но позвонил Сергей Викторович Сойкин, директор «ставровского» кладбища и сказал, что все хлопоты они возьмут на себя. «Мы очень уважали Тихона Никандровича, — с грустной торжественностью в голосе произнес он, — и наш долг — помочь его любимой дочери обрести вечный покой».

Далее Сойкин сообщил, что у него был Яков Михайлович Свердлин и потребовал, чтобы на время похорон охранники из фирмы Волчихина были отозваны с кладбища, так как его охрану и поддержание порядка возьмет на себя фирма Свердлина.

— Он сказал, что действует по вашему поручению и заботится о вашей безопасности.

Алексей, истерзанный горем, никак не мог врубиться, понять, кто такие Волчихин и Свердлин, почему Свердлин на него ссылается. Предстояло прощание с Ольгой и он боялся, что просто не выдержит, пойдет под откос, как потерпевший крушение экспресс.

— Поступайте, как знаете, — сказал он господину Сойкину.

Когда тело Ольги доставили самолетом из Турции, её поместили в морг Боткинской больницы. У Сойкина там были деловые контакты и он заверил Алексея, что все будет сделано, как и положено:

— Оленьку обмоют, нарумянят, оденут в платье, которое фирма специально приобретет…

От этих подробностей у Алексея перехватило дыхание и он с трудом произнес:

— Прошу вас, делайте все, что положено в таких случаях…

— Будем выставлять тело в зале ритуальных обрядов? — поинтересовался Сойкин. — Там новый зал, красиво отделанный, черное с бордовым, тишина и прохлада…

— Не надо, — распорядился Алексей. — Пусть мою супругу увезут из морга в храм. Я там буду её ждать.

Он стоял на паперти храма Воскресения Христова в Сокольниках, высокочтимого верующими москвичами, и терпеливо дожидался, когда прибудет катафалк с телом Ольги. Храм был островком спокойствия рядом с городком увеселений и мелочной торговли. Совсем рядом зазывалы приглашали покататься на пони, сфотографироваться с шимпанзе, купить, купить, купить… По аллее от метро шли нарядные, настроившиеся на отдых люди, стайки молодежи преувеличенно громко и возбужденно смеялись. Спокойствие начиналось сразу за оградой храма, построенного протоиереем Иоанном Кедровым в начале века. Он не был древним, может быть, поэтому не лишен был некоторого изящества в линиях и узорах.

Храм выбрал господин Сойкин, заявив, что Ольге будет приятно знать, что свой путь к Богу она начинает в храме среди святынь, дорогих сердцу каждой русской женщины: чтимой Иверской иконы Божией Матери, Боголюбской иконы Божией Матери с Варварских ворот Китай-города, Страстной иконы Божией Матери из Страстного монастыря.

Об Ольге Сойкин неизменно говорил как о живой.

…К паперти подъехал катафалк с эмблемой «Харона», серьезные парни в черных комбинезонах, на которых тоже был изображен старик с веслом, внесли гроб с телом Ольги. Его поставили в приделе иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость» на специальной подставке, крышку пристроили рядом. На другой подставке стоял ещё один гроб, в нем лежала немолодая женщина. Это вызвало едва приметное недовольство господина Сойкина, но Алексей сделал знак ему, чтобы оставил все, как есть. Очевидно, церковь тоже перешла на рыночные принципы и отпевали сразу нескольких покойников.

Молодой, статный священник, помахивая кадилом, нараспев произнес молитву:

— Боже духов и всякие плоти, смерть поправый, и диавола упраднивый, и живот миру Твоему даровавый! Сам, Господи, упокой душу усопших рабы Твоей Ольги Ставровой и рабы Твоей Екатерины Ивановны Рахманиной в месте светле, в месте злачне, в месте покойне, отнюдюже отбеже болезнь, печаль и воздыхание, всякое согрешение, содеянное ими словом или делом, или помышлением, яко благий человеколюбец Бог, прости, яко несть человек, иже жив будет и не согрешит; Ты бо един токмо без греха, правды Твоя правда во веки, и слово Твое истина…

Значит ту, что лежала рядом с Ольгой, при жизни звали Екатериной Ивановной Рахманиной. И священник просил в молитве упокоить их души в месте светлом и спокойном, где нет болезней, печалей и страданий.

После некоторых фраз молитвы родственники Екатерины Ивановны Рахманиной, сгрудившиеся печальной стайкой у её гроба, крестились, и Алексей осенял себя крестным знамением тогда же, когда и они.

В храм торопливо вошел Никита Астрахан, пошарил глазами, увидел гроб с телом Ольги, приблизился к Алексею и стал рядом с ним.

Священник ещё раз обошел два гроба с кадилом и намеревался завершить обряд, но господин Сойкин вполголоса сказал ему: «уплачено за три чина». На лице священника ничего не отразилось, но он продолжил произносить молитвы.

Ольга лежала в открытом гробу, лицо её уже приобрело восковой цвет, глаза были закрыты, лоб перетягивала белая повязка со словами, выписанными церковной вязью: «Прими, Господи, рабу Твою». На груди у нее, у рук, лежала иконка. «Как живая», — умиленно шептала богомольная старушка из тех, которые есть при каждом храме и присутствуют на всех службах. Ладан дурманил голову Алексея, лики Святых со стен и потолочной росписи смотрели на него отрешенно сурово. «Не уберег», — казалось, говорили они, хотя слов таких и не было слышно за молитвой.

Гроб вынесли в катафалк, и Алексей сел у его изголовья — привилегия ближайших родственников. Он не отрывал взгляд от лица Ольги, понимая, что пройдет совсем немного времени, и он никогда больше не увидит её.

…Стреляли в Ольгу с очень близкого расстояния, пуля вошла в сердце…

У ворот кладбища катафалк встречало много людей: друзья покойного Ставрова, руководители фирм и предприятий, входящих в «Харон» или тесно сотрудничающих с ним. Все они посчитали своим долгом присутствовать на похоронах. Издавна считалось, что похороны — это нечто вроде проверки на преданность клану усопшего. И пусть клан, к которому принадлежала Ольга Ставрова, поредел, но он все ещё на ногах и достаточно силен. Тот же Благасов не простит неуважения к памяти дочери своего многолетнего компаньона, хотя уже и бывшего. Ходило много слухов о его сложных взаимоотношениях со Ставровым и Брагиным, но перед лицом смерти разногласия забываются.

Все уже знали, что Ольга Ставрова незадолго до гибели вышла замуж. Вон он стоит, её муж, у гроба, с закаменевшим лицом — сыскарь, «важняк», чего-то там спецкор. И кто его знает, как все повернется, не отвинтит ли этот хмурый, крепкий мужик головку «философу» Благасову — похоронные дела — они миллионные…

Гроб с Ольгой несли на руках. Рядом с Алексеем пристроился Иннокентий — Кеша и тихо сообщил, что могильщики вырыли могилу бесплатно. За гробом молодые люди в темных костюмах несли венки, в руках у многих провожающих были гвоздики.

Позже Алексею говорили, что плечистые ребята Свердлина без суеты и пыли изгнали с кладбища охранников Волчихина и вообще всех, кто вызывал у них подозрение, перекрыли подходы к квадрату кладбища, где хоронили Ольгу.

Андрей Иванович Юрьев — Юрась — на похороны не приехал. Может быть, не хотел светиться, или посчитал, что у него было одностороннее знакомство с покойной — через Алексея. Но его люди были на кладбище, и не только из структуры Свердлина… Таисия плакала и все пыталась притронуться к гробу Ольги.

Благасов и его супруга Виолетта Петровна держались рядом с Алексеем Костровым.

— Сейчас Оленька ближе всех нас к Богу, — доверительно сообщил Благасов Алексею.

— Алексей Георгиевич, родной, — красиво приглушив голос до интимного тембра, произнесла Виолетта Петровна, — вы можете всегда, в любое время, рассчитывать на меня… Полностью…

Но Алексею было не до многообещающих намеков. Он лихорадочно думал о том, что идут последние минуты земного пребывания Ольги, и вот сейчас земля её примет и укроет.

Он не позволил сжигать тело Ольги в крематории, ибо ужасался мысли, что ей, душа которой ещё не окончательно покинула тело, будет нестерпимо больно.

Наконец все уже было позади. Пришедшие проститься с дочерью Ставрова печально и тихо, со скорбно склоненными головами, прошествовали к своим машинам. Предстояли поминки, все, кого пригласили, знали, что они будут в ресторане «Вечность».

Алексей не хотел уходить от холмика земли, укрытого венками и цветами. Он озяб под холодом нахлынувшего на него безысходного одиночества. Мысль, что вот скоро он войдет в квартиру, порог которой его Ольга никогда больше не переступит, приводила его в отчаяние.

Никита Астрахан увел его от могилы, посадил в свою машину.

— Мы поедем на поминки, — заявил он. — Выдержи это, Алеха, иначе тебя не поймут…

Алексей недолго посидел с Никитой в «Вечности», там всем распоряжался Благасов: произносил траурные тосты, предоставлял слово «почетным» участникам. Виолетта Петровна в элегантном траурном платье взяла Алексея в тесную опеку.

Без видимых последствий для себя Алексей выпил несколько рюмок водки, он словно отделился от присутствующих незримой стеной. Ему было не очень понятно, как в такие минуты можно вести порожние разговоры, с аппетитом закусывать.

— Вы осуждаете нас за этот дикий обычай поминать покойных за обильным столом, — уловил его настроение Благасов. — Но это очень древний обычай: наши давние предки устраивали тризны и на них пенились медом и брагой круговые ковши.

— Я никого и ни за что не осуждаю, — равнодушно ответил ему Алексей.

— Тогда хотя бы поднимите рюмку за нашу безвременно ушедшую из жизни Оленьку. Я знал её совсем маленькой девчоночкой и, поверьте, для меня это тяжелая утрата…

Никита сидел рядом с Алексеем и бдительно следил, чтобы тот не сотворил какую-нибудь глупость. К нему пристроилась Марина из приемной Благасова и грустно поигрывала глазками, чуть раздвинув коленки. Алексей сказал Никите:

— Поехали. Здесь обойдутся и без меня.

Никита хотел остаться у него ночевать, но Алексей запротестовал:

— Надо привыкнуть снова к одиночеству. Когда ушла от меня Татьяна, я знал, что делать. А сейчас…

Он махнул безнадежно рукой.

Дома Алексей налил себе фужер водки, выпил, посидел, не закусывая. И снова выпил.

Зазвонил телефон, Алексей снял трубку, это была Татьяна. Она сказала приличествующие траурному поводу слова и предложила:

— Хочешь, я к тебе приеду? Мы ведь не чужие…

— Не надо, — вяло ответил Алексей и подумал: тоже мне, родственница объявилась…

Он снова выпил водки, пошатываясь, добрался до тахты, снял пиджак и опустил его на пол, лег, прикрыв глаза. Он лежал в тишине недолго, мелькнула мысль, что надо бы выключить свет. Но комната медленно утонула в темноте, свет померк сам по себе и из глубины квартиры вышел старик Харон с веслом. Он ничего не говорил, лишь укоризненно смотрел на Алексея запавшими глазами из-под кустистых седых бровей.

Сновидения Ольги перешли к нему, Алексею.

— Чего не позовешь меня с собой? — спросил Харона Алексей. — Я готов.

— Пока ещё рано, — ответил старик с веслом. — Не торопись. Твоей супруге я разрешил на минуту явиться к тебе. А уже потом перевезу через священную реку Стикс.

Алексей увидел, что его Ольга сидит в своем любимом кресле у маленького круглого столика в углу комнаты. На столике стояла ваза с дивными, невиданными цветами: на сочных стеблях поникли пышные бесцветные головки. Ольга казалась тенью, она была в том же платье, в котором лежала в гробу, но оно почему-то стало белоснежным.

— Алеша, ты похоронил меня по-христиански. И я тебе благодарна…

— Оленька, родная, о чем ты? Ты ведь живая, сидишь предо мной!

— Нет, Алешенька. Это старик Харон, которого я не обижала, когда он являлся ко мне, разрешил навестить тебя. Потом он перевезет меня через реку Стикс в подземное царство Аида. И это будет навсегда.

— Оленька, твое место не там, Бог заберет тебя в рай. Ты безгрешна…

— Я надеюсь… Я тебя очень прошу, Алешенька, ты не убивайся по мне, тебе надо жить… Выдержи все, Алешенька, тебе нужны силы и мудрость…

— Постараюсь, Оленька.

— Они и тебя будут пытаться погубить…

— Кто «они»?

— Я не видела того, кто меня убивал. И ничего не слышала… Просто меня что-то толкнуло и я упала… Он убил не только меня, но и нашего сына. Как это страшно: человечек ещё не родился, а его уже убили…

Алексей хотел подойти к Ольге, обнять её, поцеловать. Но не мог приблизиться — Ольга отдалялась от него, словно её уносило легким дуновением ветерка в серые туманы.

— Я очень люблю тебя, Алеша. Живи…

…Ночь Алексей провел в полубреду, проваливался в бездонные пропасти, невидимые силы поднимали его в темный Космос. Он оказался в мире, в котором не было ни земли, ни неба, только бесконечная, неосязаемая темно-серая мгла…

Вырвал его из забытья телефонный звонок. В комнате было светло, звонил главный редактор «Преступления и наказания». Он произносил слова сочувствия, и Алексей бормотал в трубку что-то нечленораздельное — разбитый, изломанный.

— Старик, выходи на работу, работа она, знаешь, лучшее лекарство, — завершил разговор редактор, и Алексей облегченно вздохнул.

Позвонила Виолетта Петровна, заботливо осведомилась о его самочувствии. «Господи, этой-то что надо?» — тоскливо подумал Алексей.

— Ты как? — спросила Виолетта Петровна.

— Я в норме, насколько это возможно, — ответил ей Алексей. — Ночью приходила ко мне Оля и просила держать себя в руках, быть сильным и мудрым.

Виолетта Петровна озадаченно молчала, наконец, проговорила:

— Когда я тебе понадоблюсь, позвони, брошу все и примчусь. Имей в виду, я твой друг и не хочу тебе зла…

Она на что-то намекала, но Алексею сейчас было не до тонкостей и не до светских бесед. Он знал только одно: надо собраться с силами и жить дальше.

Алексей прошел в спальню Ольги и остановился перед иконкой Божией Матери «Скоропослушница», которую очень любила Ольга и поставила на тумбочку у кровати. «Я тоже скоропослушница, — смеялась она. — Шаталась по жизни без веры, а потом скоро, быстро уверовала»…

— Божия Матерь, — обратился к иконе Алексей. — Дай мне силы. Я знаю, что Оленьку погубили помимо Твоей воли… И не со злыми словами я обращаюсь к тебе, Святая Женщина, но со смиренной просьбой о справедливости…

Он решил, что ничего пока в спаленке Ольги трогать не будет, пусть все останется, как при ней. Алексей был уверен, что знает, почему убили Ольгу. Но не представлял, кто мог это сделать. Не очень верилось, что на такое способен Благасов, сдвинувшийся на покойниках, похоронах, кладбищах. Алексей вспомнил выражение лица Благасова на похоронах Ольги: на нем читалось сладострастие, удовлетворение от того, что красивая девушка становилась «подданной» в его царстве мертвых. «Впрочем, этот придурок на все способен», — пришел к выводу Алексей. Но у него было ощущение, что он что-то важное не видит, не заметил. Чтобы расстрелять Брагина и Ставрова в «Рассвете», добраться до Ольги в Анталии, требовались не только большие деньги, необходима была эффективная криминальная структура. Весь опыт работы «важняком» говорил Алексею об этом.

Снова раздался телефонный звонок, это был юрист покойных Ставрова и Брагина и, соответственно, Ольги Генрих Иосифович Шварцман. Он тоже выражал соболезнования и просил Алексея сегодня же заехать к нему в офис.

— Ольга Тихоновна очень серьезно относилась к жизненно важным для неё проблемам. Этому научилась у своего отца, у которого фактически была помощницей. Она перед вылетом в Анталию была у меня, оставила ряд документов и устные распоряжения. У вас в ящике письменного стола лежит запечатанный серый пакет. Посмотрите… Есть? Возьмите его с собой, когда будете ехать ко мне…

Шварцман помолчал и добавил извиняющимся тоном:

— Я мог бы навестить вас, но хочу, чтобы все было официально.

Алексей приехал к Шварцману в офис после полудня, когда ему удалось привести себя в относительный порядок.

Шварцман оказался серьезным мужиком старше среднего возраста, в строгом костюме, которые носят на Западе клерки и чиновники банков и крупных контор — темный цвет, светлая сорочка. Белая сорочка со скромным галстуком подчеркивали, что он стремится к тому, чтобы выглядеть респектабельно.

— Я много лет помогал покойному Тихону Никандровичу в его непростых делах, — проникновенно сказал Генрих Иосифович. — На моих глазах и при моем участии он приумножал свое состояние, но и я не оставался в накладе. Я намерен был стать надежной опорой Ольге Тихоновне, но случилось это страшное несчастье… Извините, что я попросил вас навестить меня сегодня, сразу после похорон, но мы, юристы, хорошо знаем, как недопустимы в серьезных делах проволочки и промедления.

— Я понимаю.

— Скажите, — прямо спросил господин Шварцман, — намерены ли вы и впредь пользоваться моими услугами, или найдете себе другого юриста?

— Зачем мне юрист? — удивился Алексей.

— Э, не скажите. Поговорка о том, что от тюрьмы да от сумы не следует зарекаться, была верна при коммунистах, но не потеряла актуальности и сегодня.

— Вы нотариус? — поинтересовался Алексей. Абстрактные размышления господина Шварцмана не очень его интересовали.

— У меня частная юридическая фирма, — с достоинством проинформировал Генрих Иосифович. — Ее помог мне открыть Тихон Никандрович, за что я ему бесконечно благодарен. И возможности у нас очень широкие. Проще говоря, если я что-то не могу или не имею права сделать сам, я знаю, кто это может сделать… Чай? Кофе?

— «Боржоми», пожалуйста.

Шварцман понятливо кивнул, попросил секретаршу принести себе чай, Алексею «Боржоми».

— Итак?.. Впрочем, вы можете подумать и потом сообщить свое решение.

— А что думать? Вам доверяли господа Ставров и Брагин, и Ольга Тихоновна, о вас очень хорошо говорила Алевтина Артемьевна, какие основания есть у меня отказываться от ваших услуг? Я только не понимаю…

— Сейчас вам все станет ясно.

Господин Шварцман вскрыл пакет, который оставила для Алексея Ольга, бегло просмотрел документы, достал точно такой же пакет из своего сейфа и тоже вскрыл его.

— В одном пакете — важные для вас документы, в другом, том, что был у меня — их копии. Ознакомьтесь…

Он протянул документы Алексею.

Своим завещанием Ольга оставляла своему супругу Алексею Георгиевичу Кострову всю собственность, принадлежавшую ей: квартиру, дачу, две машины, свои драгоценности, картины и предметы антиквариата и третью часть всего, что принадлежит ей в фирме «Харон».

— Завещание законно оформлено и зарегистрировано, и никто не может оспорить его.

— Кроме третьей части фирмы «Харон»…

— Об этом мы поговорим чуть позже. А сейчас обратите внимание на банковские документы. Перед отъездом Оленька открыла на ваше имя счет в банке и перевела на него все свои деньги, оставив на своем счете всего один доллар. Все документы в абсолютном порядке.

— Значит, она чувствовала, предвидела… — с горечью проговорил Алексей.

— Честно скажу, — грустно признался господин Шварцман. — Я отговаривал Ольгу Тихоновну от этого шага, но она настояла. Очевидно, смерть уже опалила её своим ледяным дыханием, — витиеватой фразой он признал, что Ольга почувствовала близкую гибель… — Посмотрите на сумму… Ввести вас в наследство при такой сумме было бы ой как непросто. Банк требовал бы все новые и новые документы, подтверждающие ваши права, начал бы копаться в скоропалительной регистрации вашего брака — видите, я и об этом знаю. А так — вы совершенно законный владелец счета и всей суммы, которая на нем находится. Нет, я вас прошу, посмотрите на эту сумму! — господин Шварцман не мог скрыть волнение.

— Один миллион пятьсот сорок пять тысяч американских долларов, — прочитал Алексей и вопросительно посмотрел на Генриха Иосифовича.

Юрист объяснил:

— После гибели господина Ставрова я помог Ольге Тихоновне очень быстро преодолеть все формальности с его завещанием и она перевела деньги с его счета на свой. А вы говорите, зачем нужны юристы!

Алексей так не говорил, но не стал спорить с Генрихом Иосифовичем.

— Ольга Тихоновна намерена была опротестовать в суде толкование завещания своего отца господином Благасовым. Ее не устраивали неопределенные проценты с прибыли, которую подсчитывает сам Благасов… Теперь я вам, наследнику Ольги Тихоновны, открою секрет… Дело в том, что я занимался завещанием Тихона Никандровича. Не знаю, по каким причинам, но он должен был подписать то, что желал Игорь Владимирович. Кстати, как и Артемий Николаевич Брагин. Но по просьбе Тихона Никандровича в текст внесены такие оговорки, которые позволяют в судебном Порядке отдать все, что принадлежало покойному Ставрову, его прямой и единственной наследнице — дочери… Вам понятно?

— Не очень, — честно признался Алексей. — Но если вы это утверждаете…

— Есть какая-то тайна во всем этом. Ее, я уверен, знала Ольга Тихоновна. И унесла с собой в могилу…

Алексею было не по себе. Огромное наследство, роковые тайны… От всего этого могла закружиться голова.

— Генрих Иосифович! — взмолился он. — У вас есть что-нибудь более крепкое, нежели минералка? Надо бы мозги прочистить…

— Конечно, — с готовностью откликнулся господин Шварцман. — Я давно жду, когда вы это предложите. Тем более, что поднять рюмки есть за что: за упокой души светлой памяти Ольги Тихоновны, прежде всего. И за наше знакомство и сотрудничество тоже следует выпить…

Юрист внушал Алексею доверие, он не набивался в клиенты, скрупулезно выполнял волю покойной и вроде бы хотел, чтобы справедливость восторжествовала.

Они выпили, и Генрих Иосифович задумчиво сказал:

— Я много думал над загадкой завещания, но разумных объяснений ей не нашел. Возможно, когда-нибудь вам удастся её отгадать. Но вот факт: Ольга Тихоновна, которая, не боюсь это сказать, с трепетом относилась ко всему, что связано с памятью о покойном своем батюшке, решилась на пересмотр его последней воли. Что её толкнуло на это? Не знаю…

Юрист пытливо всматривался в Алексея, словно надеялся, что тот поможет ему найти ключ к тайне.

— А вы? Вы сделаете то, что намеревалась осуществить Ольга Тихоновна?

— Храбрая девочка, — тихо сказал Алексей. Он вспомнил Ольгу такой, какой её видел в последний раз — живой. Она уже прошла в Шереметьево таможенный контроль, освободилась от чемодана, который на подвижной ленте уехал в утробу аэропорта, и стояла по ту сторону барьера в легкой светлой курточке, сияя улыбкой — её ждали солнце, море и беззаботные дни. Она махала рукой Алексею и никак не хотела идти к очередному контролю — паспортному, откуда уже не смогла бы махать ему рукой.

— Иди, Оленька, а то опоздаешь, — крикнул ей Алексей. — Я буду тебя встречать!

Если бы знать, что ждет, он бы вернул её из-за всех «контролей», прижал бы к себе и никуда, никуда не отпустил.

— Мы с вами сделаем все так, как хотела Ольга, — решительно сказал Алексей.

Генрих Иосифович снова сложил все документы в пакеты, один протянул Алексею.

— Оригиналы у вас, а заверенные копии пусть хранятся у меня. В ближайшие дни я оформлю надлежащим образом на вас квартиру, дачу и автомашины. Не вижу для этого никаких трудностей. А вы? Чем намерены заниматься вы?

— Искать убийц Ставрова, Брагина и Ольги.

— Оля говорила, что в прошлом вы были следователем?

— Да.

— Что же, вам и флаг в руки. Но поберегитесь…

— Не понял.

— Не прикидывайтесь, вам все ясно. Старики — Ставров и Брагин, погибли потому, что кто-то пожелал прибрать все их огромное, многомиллионное дело — фирму «Харон», вспомогательные фирмы, кладбища — к рукам. Я, юрист, видел, как и по меньшему поводу — из-за убогой дачки, маленькой квартирки — разгораются нешуточные страсти. А здесь… миллионы! И Ольгу убили, так как она могла помешать. Может, даже проговорилась кому-то о своих намерениях обратиться в суд, отвоевать свое законное наследство.

— Я тоже об этом думал, — сказал Алексей. — И признаюсь, постоянно вертится мысль о Благасове. Мы, следователи, прежде всего выясняем, кому выгодно преступление.

Генрих Иосифович вскочил с кресла, померил шажками кабинет: туда-сюда. Он остановился против Алексея и спросил, лукаво прищурившись:

— Скажите, кого вы видите перед собой?

— Опытного юриста и, как мне кажется, хорошего человека, — с недоумением ответил Алексей.

— Нет, вы таки видите перед собой не очень молодого еврея, которому с генами перешел опыт выживания. И он хочет дать вам несколько советов.

— Буду только благодарен.

— Никому не говорите о своих деньгах. Квартиру, дачу, машины не скроешь, да и вполне естественно, что они переходят к вам, ведь вы — муж покойной… Выждите какое-то время. Не предпринимайте никаких шагов, дайте мне возможность оформить наследство и после этого подготовить все документы для суда. Пусть это для наших недругов станет неожиданностью. Никому и ни при каких обстоятельствах не говорите, что намерены найти, покарать, отомстить. Надо это сделать, согласен полностью, но не болтать об этом заранее. Мы, юристы, хорошо знаем: кто предупрежден — тот вооружен.

— Согласен с вами.

— Еще раз повторю: ждите. Пусть они сделают новый шаг. А вы… ведите тот образ жизни, который вели всегда. Вернитесь в свой еженедельник, этот, как его, «Преступление без наказания», — Генрих Иосифович иронически хмыкнул, — пишите, печатайтесь, общайтесь с приятелями. За вами смотрят и пусть думают, что вы довольны наследством и вообще — жизнью.

Генрих Иосифович с явным сочувствием произнес:

— Если они почувствуют, что вы для них опасны, им убить вас ничего не стоит. Впрочем, как и каждого из нас…

Алексей сказал:

— Последую вашим советам, Генрих Иосифович. Они разумны. — Он протянул Шварцману листик бумаги:

— Это доверенность Алевтины Артемьевны Брагиной на мое имя — представлять её интересы.

— Я знаю о ней, сам оформлял её по поручению Алевтины Артемьевны. Копия у меня. Если вы её мне показываете, значит вы согласны?

— Я не такой опытный юрист, как вы, Генрих Иосифович, но все-таки юрист по образованию. Интересы Ольги, а теперь мои и Алевтины, тесно связаны и полезно их не разделять…

Коварное полнолуние

Игорь Владимирович Благасов ощущал все нарастающее беспокойство. Так было всегда перед полнолунием. Он считал полную луну злодейкой, которая пьет его энергию и своим круглым безжизненным ликом повергает в соблазны. И ревностно относился к тому, закрыто ли далекое серебряное блюдо в полнолуние тучами или небосвод чист, и луна показывает себя всему, пока живому, в полной красе.

Благасов не считал луну своей покровительницей, она была с его точки зрения жестокой правительницей, властвовавшей несколько часов в сутки, когда уходило солнце.

В дни полнолуния — Благасов это давно заметил — ему удавались многие дела, хотя после того, как луна шла на убыль, он чувствовал себя опустошенным, вялым и очень усталым.

Он с утра решил поехать на Старую площадь, посетить кабинеты некоторых высокопоставленных чиновников Московского областного правительства. Приближалось важное событие — выборы губернатора области. Крупные банки решительно поддерживали старого губернатора, проверенного во многих политических и экономических боях, выходца из недр партийного аппарата. Но неожиданно возникла кандидатура популярного в народе генерала и его тоже поддержали самые разные силы, объединившиеся на платформе приверженности стабильности и порядка.

Старый губернатор делал смелые заявления, но они были суетливыми и неубедительными. По статусу губернатор был и председателем правительства области, то есть с его уходом менялось правительство. Раньше, при старом режиме, чиновники назывались заведующими отделами или начальниками управлений облисполкома. Сейчас же именовались министрами, что необычайно тешило их самолюбие. И было очевидно, что большинство министров «областного значения» новый губернатор, если он придет к власти, уберет, потому что по некоторым из них давно тосковали дальняя дорога и казенные дома.

Перспектива смены чиновников повергала Благасова в дрожь. Он кое-кого из влиятельных людей хорошо прикормил. А теперь предстояло искать тропки к новым, рисковать, ибо неизвестно было, на кого нарвешься. Надо было успеть завершить все дела по созданию коммерческого кладбища в недальнем Подмосковье с помощью старых «друзей». В принципе заинтересованные лица уже дали согласие на его открытие, но Благасов все никак не мог получить на руки необходимые документы. Благасов понимал, в чем дело. Крупные чиновники чувствовали конец своего царствования и хотели под занавес урвать как можно больше.

Игорь Владимирович приехал к заместителю председателя правительства, с которым договорился о приеме. Это был старый знакомый, который ещё в бытность главой одного из подмосковных городков не раз шел Благасову навстречу, то есть их отношения были проверены временем. В приемной зампреда, обычно наполненной посетителями-соискателями милостивых решений, было пустынно. У чиновников всех мастей особый нюх на близкие перемены и проверенная жизнью тактика — не высовываться в непогоду.

Зампред знал, зачем к нему прибыл Благасов. В принципе все уже было сделано, даже документы выправлены: если раньше учредителями московской фирмы ритуальных обрядов и захоронений «Смиренный погост», которой выделялось шесть гектаров земли под коммерческое кладбище, числилось три человека — Благасов И. В., Ставров Т. Н. и Брагин А. Н., то сейчас остался один Благасов Игорь Владимирович. О выделении-продаже земли под кладбище просили московские городские власти, ходатайствовала Московская патриархия. Кстати, только церковнослужители без мзды подписали И. В. Благасову письмо-ходатайство, они действительно считали эту проблему очень важной. К крематориям у церкви отношение было по-прежнему сложное, двоякое. Она когда-то, скрепя сердце, согласилась на них, на сжигание покойников, то есть на действо, пришедшее чуть ли не с языческих времен. Но это было вынужденное согласие, так как земли, пригодной под захоронения, оставалось все меньше и меньше. Московская патриархия приветствовала открытие новых погостов и была благодарна властям за внимание к покойным и их близким.

Для создания нового кладбища все уже было сделано, за все уплачено, но зампред хотел под конец сидения на хлебном месте урвать ещё кое-что дополнительно. Он угостил Благасова рюмкой коньяка, сам выпил с удовольствием, доверительно сообщив:

— Вчера крепко отметили день рождения одного нашего министра. Это у нас традиция: коллективно праздновать дни рождения уважаемых людей. Знаете, способствует…

Чему «способствует» зампред не позаботился сформулировать, так как, наливая по второй, старался не пролить коньяк.

— Может быть проедем на место будущего погоста? — предложил Благасов.

— Идея! Свежий ветерок, он тоже способствует…

Все, что по мнению зампреда «способствовало», он считал полезным. Запред хотел положить недопитую бутылку коньяка в кейс, но Игорь Владимирович заверил, что у него в машине есть все необходимое.

Земля, которую облюбовал Благасов, лежала километрах в двадцати за окружной дорогой и в десяти минутах ходьбы от электрички. Это было очень удобно, так как Игорь Михайлович давно убедился, что родственники покойных норовят пристроить их где-нибудь поблизости, чтобы не затруднять себя длинными поездками.

Совсем рядом виднелись деревенька и дачный поселок. Зампред сообщил, что оттуда пришли десятки писем с протестами «общественности» против устройства здесь кладбища. Проблема заключалась в том, что соседство с кладбищем автоматически снижало стоимость домов и дач и отшибало у горожан желание снять их в аренду на летний сезон. Пришлось пообещать сельчанам и дачному кооперативу в порядке компенсации благоустроенную дорогу. Дорога была и так нужна — кто повезет покойников по рытвинам и ухабам? Но сельчане до этого не додумались, восприняли обещание построить дорогу, как свою серьезную победу, и пошли на уступки.

Поле было засеяно кормовыми травами — его несколько лет арендовало какое-то маломощное товарищество по откорму бычков, срок аренды закончился и его не продлили.

— Повозились с ними, с этими млекопитающими, — сказал зампред, имея в виду то ли бычков, то ли арендаторов. — Никак не желали понимать, что сейчас рынок: кто больше даст, тот и возьмет.

Благасов «дал» ему хорошо, а теперь вот вывез на природу, чтобы ещё добавить.

Уже прошло время первого укоса, поле пахло разнотравьем, взлетали жаворонки и, мелко, часто перебирая крылышками, застывали в воздухе над землей. Они шли по полевой тропинке. «Хорошо», — пробормотал зампред. Благасов достал конверт, сунул ему в боковой карман пиджака.

— Это за труды, — сказал он. — Знаю, сколько пришлось согласовывать и с комитетом по землепользованию, и с управлением по здравоохранению и со многими другими…

— Не так уж и много, — благодушно сказал зампред. — Ваш Волчихин оказался действительно разворотливым малым, шел впереди меня… Да и вы хорошо развернулись: запросы депутатов Думе, причем, самых горластых и беспокойных. Представляю, во что это обошлось.

— Да уж не дешево, — мрачновато откликнулся Благасов.

— Подтолкнули и эти статьи в прессе — что сейчас горожане вывозят своих покойников в деревни, из которых приперлись когда-то в Москву — столицу. В городе их хоронить негде и не по карману: дешевле в родную деревеньку транспортировать. И за все — плати… Вы, простите, баксами, я — услугами…

Благасов со злорадством пожелал, чтобы прошел в губернаторы генерал-десантник и двинул на сплоченное чиновничество свои «голубые береты». В самом деле, почему он должен платить им дань? Ведь хорошее, полезное дело хочет сделать, облегчить живым жизнь. Да и покойникам не все равно, где лежать, он был в этом уверен. Но ничего этого не сказал, наоборот, вплел в голос нотки искренней благодарности:

— В пакетике десять тысяч зеленых. Но я бы хотел получить все документы на кладбище завтра.

Зампред заколебался, что-то прикинул и, наконец, согласился:

— Хорошо. Постараемся. Пусть ваш Волчихин завтра во второй половине дня зайдет к моему помощнику Серафиму Степановичу Кузьмищеву. Все будет у него. Ну и сами понимаете… — Он сделал выразительный жест.

— Пятьсот хватит?

— Вполне.

Они повернули обратно к машине, на багажнике которой телохранитель и шофер Благасова уже успели разложить закуску и поставить бутылки.

— Пока мы одни, — сказал Благасов, — хотел бы вас спросить, что вы намерены делать, чем заняться после выборов?

Само собой подразумевалось, что генерал попросит многих высокопоставленных чиновников убраться.

— Хотите предложить мне работу?

— Пожалуйста, хоть сегодня — моим заместителем. Но это для вас мелковато. Не ваш размах.

— Я вернусь в свой город. Там меня не забыли, стану мэром.

— Вот это дело! — оживился Благасов. — У меня есть один великолепный проект… Хочу открыть небольшой, симпатичный заводик по производству церковных принадлежностей. Почему бы и не у вас? И с вашим участием? Или того, на кого вы укажите?

— Проект интересный, — одобрил зампред. — Но потребуются большие деньги, благословение Московской патриархии…

Благасов был преисполнен энтузиазма:

— В патриархии есть свои люди, поддержат. А что касается денег… Ваша доля может быть иной: помощь в аренде или приобретении земли, помещений, складов, сырья, послабления в налогах…

Игорь Владимирович давно уже вынашивал мечты о таком заводе. Интерес к религии растет, все покупают иконки, цепочки, крестики, лампадки. Вон как развернулось Художественно-производственное объединение Православной церкви в Софрино! Мало того, что пооткрывало свои лавочки и палатки в подземных переходах метро в Москве, в подмосковных городках, так ещё и возят свои изделия на выставки-продажи в Эфиопию, Мексику, в Грецию. В давние времена владельцы всего лишь свечных заводиков становились миллионщиками! К тому же, церковные принадлежности — это не только предметы культа, но и искусства. На таких заводах издавна трудились лучшие российские ювелиры и иконописцы.

Зампред высоко оценил идею Игоря Владимировича и обещал в будущем всяческое содействие.

Они возвратились к машине, подняли рюмки за сотрудничество.

— Завтра получим документы, — произнес Игорь Владимирович, — а уже на будущей неделе двину сюда строителей и технику. Первым делом поставим ограду из стального листа.

— Праздник первого покойника будет? — шутливо поинтересовался заместитель председателя. Выпитое настроило его на веселый лад.

— Мы с вами в любом случае хорошенько отметим это событие, — пообещал Благасов.

…Первый день полнолуния, как он и предвидел, был для него удачным. Завершалась целая эпопея с учреждением фирмы «Смиренный погост», отводом земли под кладбище, с пробиванием разрешений на захоронения. Один санитарно-эпидемиологический контроль сколько высосал! А архитекторы, дорожники и прочие, прочие, прочие — несть им числа и все в руку смотрят! Вся Россия разделилась на тех, кто дает, и тех, кто берет. И при этом одни и те же оказываются то там, то здесь…

Благасов возвратился в свой офис, пригласил Волчихина, отдал необходимые распоряжения на завтрашний день.

— Все, Марат Васильевич, мы победили! Дело сделано, и никаких вам Ставровых и Брагиных!

— А где они вообще? — в тон ему спросил Волчихин. — Прах…

— Не надо так о покойниках, Марат Васильевич, — одернул его для порядка Благасов, хотя в глубине души был с ним согласен.

— Как там наш молодой вдовец? — спросил Благасов. — Присматриваете за ним?

— Обязательно… Ходит на работу, ведет себя скромно, публикует какие-то заметки.

— Бабенок к себе водит?

— Не замечено. Да и рановато пока, прошел всего лишь месяц после похорон Ольги.

— Марина ему звонила, как я просил?

— А как же…

Марина позвонила Алексею, участливо поинтересовалась здоровьем, самочувствием: «Мы здесь все испереживались, Ольга Тихоновна ушла от нас так внезапно…» Она предложила свои услуги: приберу, пропылесосю, словом, не возиться же красавцу-мужчине с тряпками и бабской работой.

— А он что?

— Сказал, что нет необходимости, к нему приходит женщина, убирает.

— Осторожничает?

— Может, да. Или просто наша Мариночка ему не показалась.

Благасов продолжал расспрашивать дальше.

— А что дорогая Алевтина? Дала о себе знать?

Он вспомнил, как в полнолуние распял на могильной плите дочь Артемия Николаевича Брагина — она не сопротивлялась, ошеломленная, сломленная ирреальностью происходящего. Сегодня тоже полная луна, но Алевтины рядом нет, и он даже позвонить ей не может.

— Нет, — подтвердил его мысли Волчихин. — Она исчезла на Багамах. Да и на Багамах ли? Боюсь, проявила необычную прыть и решила затеряться в мире.

— Значит, у нас по отношению к ней нет никаких обязательств? Я имею в виду денежных?

— Не знаю. А вдруг объявится?

— Тогда и будем думать, — решил Благасов.

У него был ещё один вопрос:

— Господин Шварцман, юрист Ставрова, этот упрямый еврей не возникает?

Благасов назвал Генриха Иосифовича упрямым, потому что ему была предложена значительная сумма за благожелательной нейтралитет и некоторую информацию. Господин Шварцман безразлично сказал, что он уже обеспечил свою старость, отошел от громких дел и занимается для собственного удовольствия всякой юридической мелочевкой, вроде введения в наследство. У него пытались узнать, какая сумма была на банковском счету Ольги Ставровой и, следовательно, досталась Алексею Кострову.

— Не знаю, — твердил свое юрист. — В завещании не называлась сумма. Более того, мне удалось познакомиться со счетом Ольги Тихоновны… Странный счет — на нем один доллар.

Благасов и Волчихин, конечно, этому не поверили, но проверить ничего не могли — к банковским тайнам доступа у них не было.

Ответы Марата Васильевича несколько успокоили Благасова, ибо каждый из людей, о которых он расспрашивал своего верного соратника, мог причинить ему крупные неприятности.

— Но есть и плохая информация, Игорь Владимирович, — нерешительно произнес Волчихин.

— Слушаю…

— Мои люди в охране вашего кладбища утверждают, что несколько относительно свежих могил кем-то используются как тайники.

— Объясните, пожалуйста, — потребовал Благасов.

— А что непонятного? На свежей могиле земля не осела, выкопал ямку, заложил пакетик, присыпал — никто и не заметит ничего, даже родственники, когда навещают покойных.

— Что прячут?

— Мои люди утверждают — наркотики.

— Кто устраивает тайники? — Это для Благасова был самый главный вопрос: кто поганит святое место, охраняемое Богом и его ангелами.

Волчихин иронично улыбнулся:

— Значит, плохо Бог охраняет то, что ему принадлежит… Я думаю, это братва хозяйничает. Парни Бредихина, а за ними — Мамай.

— Интересовался у Бредихина?

— Нет… Боюсь. За такую тайну пришьют и не моргнут.

Гнев Игоря Владимировича испарился, его сменил страх. Мамай — это сила, коварство, беспредел. До сих пор удавалось избежать трений с его людьми. По каким-то соображениям «полномочный представитель» Мамая господин Бредихин предпочитал откровенно не наезжать на «Харон», а пользоваться легальными возможностями: захоронение погибших боевиков, компактный участок кладбищенской земли — и другими. Но так не могло продолжаться долго, бандиты потому и бандиты, что рано или поздно показывают свое истинное обличье.

— Что будем делать? — спросил Благасов у Волчихина.

— Ничего. Это не наше дело, а правоохранительных органов. Им платят за то, чтобы ловили наркокурьеров и продавцов дури. Мы ничего не знаем, не видели! Жильцы дома, в котором обнаружен шпионский «почтовый ящик», не несут никакой ответственности за него, — привел Волчихин пример из своей недавней практики.

— Мудро! — одобрил Благасов. Он так и знал, что полная луна не обойдется без подлянки. Эта круглолицая стервоза только с виду добросердечная, с нею всегда надо быть начеку.

За окнами офиса темнело, наступал вечер, тихий, безветренный.

— Предупреди, чтобы ворота кладбища не закрывали, поеду подышать свежим воздухом.

«Так и знал, — подумал уныло Волчихин, — что к ночи начнет чудить. Не может без этого, поедет общаться с покойниками наш философ».

— Все. Свободен, Марат Васильевич. Не знаю, что я и делал бы без тебя. Будешь проходить через приемную, скажи, чтобы Марина зашла. Увидимся завтра.

Зашла Марина, и Благасов распорядился:

— Загрузи в багажник что выпить и закусить и езжай на кладбище. Накроешь столик для меня и тебя в ротонде. Посидим вдвоем, а то что-то в последнее время я забросил тебя.

— Дела, — с пониманием пожала плечиками Марина. — У вас много обязанностей — вы хозяин крупного дела. А я… Я всегда в вашем полном распоряжении.

— Вот и лады-ладушки…

Марина возбужденно выскочила из кабинета. Она, конечно, знала, что Игорь Владимирович бывает на кладбище в том числе и в неурочное время, но что он там делает? Она помнила, как они ездили ужинать с этим журналистом Костровым, хорошим парнем, жаль что ему пришлось подбросить снотворное. И цель там была понятная — заставить его перестать вынюхивать, почувствовать себя нажравшимся придурком. Жаль, Алевтина его тогда утащила. А может и хорошо, чтобы она с ним, отключившимся, делала? А зачем Игорь Владимирович намылился на кладбище сегодня? Впрочем, чего гадать, скоро она все узнает…

Марина по пути на кладбище заехала в супермаркет, похватала продуктов и напитков, вкусы шефа хорошо знала. Она отпустила машину — Игоря Владимировича привезут, машина его будет стоять у ворот — они уедут вместе. В ротонде накрыла столик и стала ждать…

Благасов приехал, когда уже стемнело. Он шел не по центральной аллее, а по узеньким дорожкам между оградами могил, здоровался, словно со старыми знакомыми:

— Здравствуйте, Юрий Вячеславович! У вас, вижу, все хорошо, могилка ухожена, свежие цветы…

Юрий Вячеславович был заслуженным человеком, ветераном, полковником. Его хоронили под троекратный залп молодых солдат, пришло много людей — родственников и знакомых.

— Добрый вечер, Любаша — красавица ты наша…

Любаше было всего восемнадцать, она «работала» на Тверской, её зарезали на разборке, воткнули нож в спину. На похоронах было много девчонок, они и хоронили её в складчину — какие заработки у «ночной бабочки»? Любаша лежала в гробу красивой и молодой, ночная жизнь Тверской не успела испортить её лицо.

— И вы здравствуйте, Пелагея Степановна, рад за вас, что вы обрели покой…

Пелагею Степановну, пожилую женщину, забил молотком её муж-алкоголик, когда отказалась отдать ему на бутылку пенсию.

Игорь Владимирович с удовлетворением отметил, что на некоторых, относительно свежих, могилках появились скромные памятники и оградки. Родственники ждали, пока осядет земелька, и лишь после этого обустраивали родные могилки всерьез и надолго.

Возле некоторых могил были яичная скорлупа, обрывки оберточной бумаги, полиэтиленовые пакеты, бутылки. «Скоты, — бормотал Игорь Владимирович, — даже на кладбище свинячат». Он не понимал, как можно так безобразно относиться к мертвым, к кладбищам. Ведь говорил же его любимый Константин Симонов, что на погостах как будто «вся Россия сошлась». Да и Бог… Он все видит и все знает и по отношению к мертвым судит о пока ещё живых. Его тихие ангелы бесшумно пролетают над кладбищами, смотрят, что на них происходит, как ведут себя живые и мертвые. Они не могут вмешиваться в земную жизнь, однако же сообщают о ней тем, кто обладает высшим правом судить.

Просветленный и умиротворенный Игорь Владимирович приблизился к ротонде, одобрительно взглянул на обильный стол.

— Я зажгу свет? — спросила Марина.

— Не надо. Темнота благодатна, в ней тишина и успокоение. Не тьма, а именно темнота.

Марина зябко поежилась, передернула плечиками: шеф у неё явно с приветом. Слава Богу, хоть платит хорошо.

На дальнем горизонте повисла круглая луна. Кажется, известный советский писатель и лауреат Тихон Семушкин сравнил её со старой, бледной и завистливой женой. Он был прав, ибо если ничто не ново под луной, то и зла под нею вершится достаточно. При ярком солнце не смеют, а под Луной очень и очень наглеют всякие темные силы.

Мысли Игоря Владимировича путались, рвались, он чувствовал легкий озноб — предвестник смятения души. Внезапно Марина вцепилась в его руку, испуганно прошептала:

— Смотрите! Кто это?

При свете луны они увидели странную процессию: четыре парня несли на плечах гроб, ещё двое шли рядом с лопатами. Они шли в полном молчании к дальнему углу кладбища, который они, Благасов и Волчихин, отдали братве Мамая.

— Молчи, Марина, и не шевелись…

Братва принесла закопать, схоронить своего сотоварища, а, может, и жертву. Кладбище — клад… кладовая… Никто ещё не придумал схоронов лучше, чем могилы. На новый холмик завтра, при свете дня, никто не обратит внимания. Возможно, только кладбищенские смотрители заметят, но они приучены молчать, да и, наверняка, получили свое, раз пропустили через ворота. Много тайн хранят кладбища и некоторые из них живые никогда не узнают.

Благасов налил себе и Марине. Девушка, напуганная шествием, выпила одним махом до дна. Они закусили, и Благасов сказал:

— Пока не шуми. Дождемся, когда пойдут обратно.

Могилка у них наверняка приготовлена, осталось лишь опустить гроб и забросать его. Будет ли на ней холмик? Или сравняют с землей, чтобы и следов не осталось?

Вскоре тесная группка людей в темном удалилась с кладбища, и Благасов почувствовал себя спокойнее.

— Как тебе мое царство при свете Луны? — спросил он Марину. — Лежат упокоенные навечно, не доставляют мне, их повелителю, никаких хлопот. Царство теней…

Марина, бывшая в не таком уж и далеком прошлом лейтенантом КГБ, не боявшаяся ни бога, ни черта, никого, кроме своего непосредственного начальника полковника Волчихина, испугалась всерьез. И не того, что Благасов совершит с нею что-нибудь непотребное, посягнет на её женскую честь — какая там ещё «честь», шеф уже не раз, когда ему это требовалось, использовал её, как желал, и она охотно шла ему навстречу. Страшно было ей находиться ночью на кладбище в компании с явно сдвинувшемся на покойниках, «тенях» и прочих пугающих её вещах человеком.

— Игорь Владимирович! — взмолилась Марина. — Успокойтесь! Может, это вам поможет?

Она положила руку Благасова себе чуть выше коленок.

— Потом, — отмахнулся от неё Игорь Владимирович. — А сейчас… Слушай меня, девица, и проникайся!

Он помолчал и, устремив застывший взгляд в темные глубины кладбища, заговорил снова:

— Миром правит Смерть… От неё ещё никому не удавалось уйти, рано или поздно она настигает каждого. Ее ещё древние изображали уродливой старухой с косой, иногда — на костлявой кобыле-скелете… А мне кажется, что Смерть — это юная, приветливая особа, которая, если позовет, приманит к себе, приворожит — никто не устоит. Умирают старые и молодые, от болезней и голода, от пули и ножа, у себя в постели и вдали от дома. Смерть, как заботливый санитар, пропалывает ряды человечества, чтобы людей не было чрезмерно много, они не толкались локтями, не мешали друг другу…

Благасов замолчал надолго, и Марина не решалась нарушить это глухое молчание.

— …А когда Смерть считает, что обычным порядком ей не справиться, она устраивает катастрофы, взрывы, землетрясения. Или для нас — Чечню… Ты подумай, какую богатую кровавую жатву собрала она в горах Чечни! И, наверное, радовалась, что оборвала жизнь молодых, здоровых мужчин. А вообще каждые четыре месяца и только в России из жизни уходит свыше семьсот пятидесяти тысяч человек. Подумать только! Семьсот пятьдесят тысяч!

Благасов налил себе и Марине, и девушка схватила дрожащей рукой рюмку. Ей стало мерещиться, что тени покойников плотно окружили ротонду и с интересом прислушиваются к монологу Игоря Владимировича, своего повелителя.

— Успокойся, — проговорил он. — Это свет луны пробивается сквозь листву, которую колышет ветер.

И Убежденно добавил:

— Бояться следует не мертвых, а живых.

Он быстро пьянел, хотя речь его оставалась логичной, связной:

— Люди перестали уважать Смерть. Сердце кровью обливается, когда видишь по телевизору кадры: покойникам связывают ноги «колючкой» и волокут тела по ухабам и рытвинам, по размочаленной дождями земле. Или с грузовиков вынимают тела: солдаты даже шапки не снимут, окурки не выплюнут. И «черные тюльпаны» доставляют «груз 200», то есть убитых, в города России ночью, под покровом темноты, словно это презренные разбойники. Что происходит с людьми? — сокрушенно покачал головой Благасов. — И никому не удается остановить этот поток святотатства…

Благасов встал из-за столика:

— Марина, здесь есть могила красавицы Татьяны Федосеевны Шмелевой. Ей было всего двадцать пять, когда внезапно скончалась, родители её мне говорили, что врожденный порок сердца, а денег на операцию у них не было. Не дожила свое, не долюбила, милая красавица Таня. Пойдем проведаем ее…

Благасов отлично видел в темноте, он уверенно, хотя и пошатываясь, вел Марину среди могил, обнесенных низкими оградками. На могиле Татьяны Шмелевой не было памятника — стояла вертикально скромная стела с фамилией, годами рождения и смерти. И укрыта была могила мраморной плитой.

Игорь Владимирович открыл калиточку в ограде и движением руки позвал Марину. Он ласково погладил мрамор и сказал неожиданное.

— А своей Виолетте Петровне, тоже красавице, я уже подобрал уютное местечко.

— Что вы такое говорите! — ужаснулась Марина.

— …Под кленом… Клен ты мой опавший, клен заледенелый… Кажется так? Шлюха она, но похороню я её достойно.

Он накрыл могильную плиту плащом.

— Ложись, Марина, дорогая моя… Татьяне Федосеевне, красавице, будет приятно слышать, как ты постанываешь…

День поминовения

Месяц катился за месяцем, и вот снова наступила весна. По требованию господина Шварцмана Алексей ушел в глухую защиту. Генрих Иосифович объяснял, что есть установленные законом сроки и имеются многочисленные формальности, через которые не перешагнуть, если хочешь, чтобы в будущем никто не посягнул на то, что досталось тебе по наследству. Наконец, господин Шварцман вручил Алексею все документы, делавшие его собственником просторной квартиры и дачи со всем, что в них имелось, и двух автомашин — щеголеватой «ауди» Ольги и респектабельного, немного устаревшего «мерса» Тихона Никандровича.

— И этого мы ждали? — с раздражением спросил Алексей. — И теряли время?

— Нет, — ответил господин Шварцман. — Время мы не теряли. Вы теперь законом признанный наследник. Всего, что оставила на этой земле Ольга Тихоновна. То есть и её запутанных отношений с господином Благасовым. Но важно и то, что вы вышли из-под прямого удара тех, кто убирал Ставрова, Брагина и Ольгу. Они увидели: время идет, а вы не проявляете никакой активности, значит, не представляете для них опасности и убирать вас нет необходимости.

Генрих Иосифович пытливо посмотрел на Алексея:

— Ваши намерения не изменились?

— Нет. Я тоже ждал, успокаивался, чтобы сгоряча не наделать глупостей. Но эти пять-шесть месяцев выжидания стали для меня пыткой.

Первая, самая острая боль от утраты Ольги уже прошла, точнее, Алексей смирился с тем, что Ольги, его юной супруги, больше нет, она ушла и никогда не возвратится. Он понял трагичный смысл простоватых слов из разных песен про тех, кто «укрыт сырой землей». На могиле Ольги он поставил памятник — её бюст из белого мрамора — светлого и солнечного. На соседней могилке Тихона Никандровича Ольга успела установить невысокую стелу из гранита — фотография отца, фамилия, имя, отчество, даты рождения и смерти. Когда Алексей увидел впервые эту стелу, он с изумлением прочитал: «От любящих дочери, зятя Алексея и внуков». Ольга обещала отцу выйти замуж за Алексей и нарожать кучу детей. И не собиралась так быстро умереть. Когда пришло время весенних посадок, он в магазине «Цветы» возле входа в кладбище познакомился с понимающей толк в кладбищенских цветах пожилой женщиной и договорился, что она посадит на лежащих рядом холмиках — молодой красивой женщины и её отца — нужные цветы и будет ухаживать за ними.

— Но и вы приходите, — сказала Марья Ивановна. — Потому как без вас, любимого покойными человека, цветы не примутся или завянут. И ничего я не поделаю.

Алексей смотрел на неё с недоумением, и женщина объяснила:

— Это проверено. Для цветов на кладбище требуется особый климат — любви и печали.

Он хорошо ей заплатил, и Марья Ивановна отнеслась к его поручению очень серьезно. Когда Алексей снова пришел на кладбище, могилки были укрыты плотным зеленым ковром из стелющейся травки, в нем ярко выделялись незабудки, камнеломки, маргаритки…

Наконец, господин Шварцман так, словно намеревался броситься в огненное пекло, сообщил:

— Мы можем подавать иск на треть «Харона».

— На две трети, — поправил его Алексей.

И поскольку Иосиф Генрихович выжидающе молчал, он протянул ему доверенность Алевтины Артемьевны Брагиной, уполномочивающую Алексея Георгиевича Кострова представлять её интересы.

— Да-да, я помню… — пробормотал господин Шварцман. — Буду очень удивлен, если вы после подачи исков в суд, останетесь живы.

— Позаботьтесь о своей безопасности, — угрюмо пробормотал Алексей. — Может, вам нанять телохранителей? Этих шкафов-комодов? Оплачивать их буду я…

— Не надо. По «понятиям», или как это у них называется, в адвокатов не стреляют — они нужны всем. Криминальные боссы не дураки, они понимают, что не адвокат им опасен, а его клиент. Нет клиента, нет и дела… Что же, начнем воевать. Я буду с вами — так велит мне профессиональный долг и уважение к памяти Тихона Никандровича и его дочери Ольги…

Разговор этот произошел в офисе юридической фирмы. Условились о гонораре, Алексей сказал, что будет платить за себя, что естественно, и за Алевтину Брагину, которая находилась где-то под тропическими небесами и дала о себе знать лишь однажды — телефонным звонком. Свои координаты Алевтина отказалась сообщить, пообещав вскоре позвонить снова. «Я не хочу повторить судьбу Оленьки», — печально сказала она.

Алексей возвратился домой, в квартиру Ольги, которая отныне была его на законных основаниях. Он достал из ящика письменного стола «макарку», которого через Свердлина презентовал ему Юрась, тщательно смазал, проверил обоймы — в рукояти и запасную. Вид оружия не успокоил его, на душе были сумерки, и он позвонил Никите Астрахану, попросил приехать, объяснил:

— Я мог бы напиться и в одиночку, но лучше, если мы это сделаем вдвоем…

Через какое-то время ему по мобильнику позвонил «сталинский орел», охранник со стоянки Александр Тимофеевич:

— К вам поднимается молодой человек… Я его видел с вами.

Александр Тимофеевич после убийства Ольги считал своим святым долгом опекать Алексея. Тот неизменно хорошо платил охраннику за мелкие услуги, «орел» деньги брал, но однажды изложил свои принципы: «Не люблю беспредел… Раньше был порядок… Даже при Горбачеве людей не взрывали, не говоря уж об Юрии Владимировиче Андропове».

— Все в порядке, — ответил охраннику Алексей. — Это мой друг.

Никита оживился при виде выпивки и закуски.

— Неужто сам по магазинам бегаешь?

— Иногда да. Но сговорился с одной женщиной, из Архангельска приехала, за гроши в палатке торговала весь день, горбатилась на этих… людей не русской национальности. Положил ей вдвое больше, она с меня пылинки сдувает, квартиру чистит, продуктами запасается. Что-то вроде домоправительницы.

— Сколько лет заботливой женщине? — деловито поинтересовался Никита.

— Не спрашивал. Наверное, тридцать пять, может больше, может меньше. Дурак, Никита, у неё муж без работы в Архангельске, бывший морской офицер, и двое ребятенков. Одна семью кормит.

— Вот как жизнь с нами круто обходится…

Они выпили, и Никита сообщил, что по делу об убийстве Ставрова и Брагина нет ничего нового.

— Висяк? — спросил Алексей.

— Он, проклятый, — подтвердил Никита. — Убийством Ольги занимаются турецкая полиция и Интерпол. Но не очень они стараются, всем осточертели разборки между русскими мафиози. Говорят: ищите заказчиков у себя в стране, тогда отыщутся и исполнители.

— Они правы.

Никита решил сменить тему разговора:

— Как у тебя в твоем еженедельнике?

— Печатаюсь. Недавно опубликовал полосу о том, как провожают в последний путь погибших в Чечне. Злой получился материал. Письма читателей носили мешками. Редактор доволен. А вообще-то он не шибко на меня нажимает, дает возможность снова войти в форму.

— А коллеги в юбках? Или в джинсах — сейчас по одежке и не различишь, кто есть кто.

— Вижу — жалеют. Иные в гости напрашиваются. Извечные женские уловки — помочь убраться в квартире, сготовить по-домашнему.

— Ну и пусть…

— Пока не могу. Ольга не отпускает, стоит перед глазами. Особенно по вечерам.

Алексей чуть оживился и сообщил:

— А старик Харон с веслом больше не приходит. Наверное, решил, что мне ещё не время переплывать через его священную реку Стикс.

— Ты часом не поехал, Алеха? — забеспокоился Никита.

— Вроде бы нет, хотя… Не знаю.

Алексей спросил:

— Ты все ещё на своей драной, латаной «шестерке» мотаешься?

— Откуда у нас, следаков, деньги на новые тачки?

— Моя почти новая. Дарю её тебе — в память об Ольге.

— Нет, все-таки «поехал», — решил Никита.

Алексей разлил в рюмки водку:

— Все в норме, верный друг-приятель. После Ольги мне достались две машины — «ауди» и серьезный «мерс» её отца. Есть и третья — подарок Алевтины «Авелла-Дельта». Зачем мне четыре? А я, когда сажусь в «ауди», вроде бы чувствую на руле тепло Оленькиных рук…

— Что же, спасибо за царский подарок, — растрогался Никита.

— На Руси всегда было принято делиться. Зайдешь к моему юристу, Генриху Иосифовичу Шварцману, он оформит дарственную. — Алексей продиктовал адрес Шварцмана.

Они сидели за столом и как когда-то во время работы Алексея в прокуратуре, в редкие свободные вечера, особенно после трудных «дел», неторопливо опустошали бутылку.

Раздался телефонный звонок, и Алексей снял трубку.

— Добрый вечер, это я, Тася.

— Здравствуй, Таисия.

Таисия, дочь Андрея Ивановича Юрьева — Юрася, после похорон Ольги изредка звонила, интересовалась самочувствием, довольно прозрачно намекала, что хотела бы встретиться.

— Алексей Георгиевич, вы помните, какой завтра день? — спросила Тася.

— Просвети, Тася, — сказал Алексей.

— Святой для всех православных людей. День поминовения усопших.

Алексей молчал, переваривая неожиданную информацию, и Таисия взяла инициативу в свои руки.

— Завтра в десять я приеду к вам. Буду ждать вас внизу, у подъезда. Мы поедем на кладбище, к Оле и её отцу. Не отказывайтесь, это очень важно — для вас и для меня.

— Хорошо, Тася, — нехотя согласился Алексей.

— Я приеду на папиной машине с шофером… Вам ведь захочется Олю помянуть по русскому обычаю? Ни о чем не заботьтесь, я все сделаю…

Она попрощалась и положила трубку.

— Решительная дамочка, — прокомментировал Никита.

— Не дамочка, а девочка. Все ещё учится в университете.

— Значит, не девочка, а девушка. И то вряд ли… — засмеялся Никита.

— Не ерничай, — оборвал его веселье Алексей. — Проявляет обо мне искреннюю заботу, поскольку, как считает, я спас её батю от тюрьмы и зоны. Дело Юрьева помнишь?

— Смутно, но знаю, что ты доказал его невиновность.

— Его дочка.

Никита присвистнул:

— Серьезный мужчина, с «героическим» прошлым. Но сейчас на него у нас ничего нет.

Они ещё недолго посидели за бутылкой. Алексей поделился с Никитой планами: твердо намерен получить по суду треть фирмы «Харон» для себя и треть — для Алевтины. Несколько дней назад господин Шварцман уже обратился в суд.

Никиту не так уж легко было провести, и он сразу разгадал нехитрый замысел Алексея:

— Нужна тебе эта фирма, как рыбе зонтик. Играешь в поддавки? Вызываешь огонь на себя?

— А что мне остается делать? Ведь который месяц идет — все следы смыты временем, ухватиться не за что.

Никита с явной озабоченностью посоветовал:

— Без оружия из дома не выходи. И почаще оглядывайся, что у тебя за спиной происходит. Ну, не мне тебя учить…

…Точно в десять Алексей увидел с лоджии, как к подъезду пришвартовался мощный джип «Чероки». Он спустился вниз, Таисия ждала его у машины. За рулем сидел плечистый парень, ещё один устроился рядом с водителем.

Она смущенно объяснила:

— Папа никуда не отпускает меня… без охраны. Это его машина.

Они сели на заднее сиденье, Тая распорядилась, куда ехать и, словно оправдываясь, проговорила:

— В Москве взрывают, крадут людей, убивают… Кто может защитить? Не менты же…

Парень-телохранитель, слышавший её слова, с презрением сплюнул в открытое окошко машины.

Они проехали по Ярославскому «тракту», свернули на правую боковую дорогу и оказались на стоянке машин, специально устроенной для тех, кто приезжал на кладбище проведать своих покойников. В этот почитаемый всеми поминальный день московские власти, предвидя наплыв людей, пустили сюда дополнительные автобусы. По весеннему легко и нарядно одетые люди шли по неширокой аллее сплошным потоком к входу на кладбище и здесь растекались по его дорожкам и аллеям. Алексея удивило, что над этой людской рекой не висела тяжелая грусть-тоска, многие оживленно переговаривались, улыбались. Потом он нашел объяснение — День поминовения — это не только скорбь, но и воспоминания об ушедших близких, разговор об их достоинствах, проявление благодарности за содеянное ими на благо все ещё живущих. В России всегда так: соседствуют скорбь и светлое умиротворение, «печаль твоя светла»… И вечная память возможна, пока есть живые, желающие помнить.

День поминовения усопших — один из самых светлых и жизнеутверждающих событий в православном календаре. Напоминая о навечно уснувших, он взывает к совести и долгу живых. Не случайно даже при тоталитарном режиме у власть имущих на него не поднималась рука. Для него придумывали разные названия, в этот день устраивали праздничные массовые мероприятия, но люди упорно тянулись к погостам, к родным могилам.

Тая взяла в машине хозяйственную сумку, они купили цветы и влились в людскую реку, направляющуюся к входу в кладбище. Телохранитель шел вслед за ними и Алексея удивило настороженное выражение его лица. Как и положено, он был высоким парнем, на голову выше других, чтобы мог с высоты своего роста оглядывать людей, среди которых легким шагом шла его подопечная — тоненькая, хрупкая девушка, собравшаяся на кладбище в скромном темном платьице, на которое накинула курточку из мягкой тонкой черной кожи, повязала голову косыночкой на деревенский манер — узелок под подбородком. Она выглядела элегантно, но скромно и казалась своей в непрерывном потоке людей, чего частицей.

Алексей подумал, что вот он идет к своей трагически погибшей супруге с другой женщиной, симпатичной, уважительно молчаливой, и не чувствует даже мелких уколов совести: жизнь продолжается.

У кладбищенских ворот из кованого железа, сплетенного в простенькие узоры, торчали парни в черном.

— Волчихинские боевики, — пробормотал охранник. — Вырядил их Волчихин в черное, как эсэсовцев…

Он сказал это с такой неприязнью, что Алексей подумал: в странном мире мы живем, даже бандиты враждуют друг с другом. Впрочем, ничего странного: в криминальной среде никогда не утихала скрытая от посторонних взглядов война, иногда взрывающаяся кровавыми разборками.

Они подошли к могилам Ольги и Тихона Никандровича.

— Здравствуй, Оля, — сказала тихо Таисия и прикоснулась ладошкой у мрамору бюста.

— Камень теплый, словно в нем есть жизнь, — удивилась она.

— Весна и солнышко, — попытался объяснить Алексей.

— Нет, — не согласилась Таисия. — Это иное, я не знаю, что, может быть, непонятная живым энергетика.

Тая вдруг попросила:

— Алексей Георгиевич, отойди и отвернись.

Он удивился, но послушался. Тая прижалась к мраморной головке Ольги и начала что-то шептать. — быстро и взволнованно. «Господи, — подумал Алексей, — она же с Ольгой разговаривает и о чем-то её просит».

— Можно повернуться, — разрешила Тая. Она была взволнована, но глаза её сияли.

Они недолго постояли у могил, каждый думал о своем. Тая расстелила на скамейке, которую Алексей велел поставить у могилы Ольги, салфетки, достала из своей сумки бутылку водки, граненые стаканы, круто сваренные яйца, соленые огурчики, черный хлеб, крупную соль.

— Мама сказала, что надо брать в такой день на кладбище, — объяснила Алексею.

Охранник отказался присесть к ним, он каланчей торчал шагах в трех-четырех, оглядывал пространство с высоты своего роста.

Тая сказала:

— Разлей по стаканам, Алексей Георгиевич, помянем…

Они, не чокаясь, выпили — Алексей до донышка, Тая — совсем немного, чуть-чуть.

Тая не мешала Алексею вспоминать Ольгу такой, какой он знал её совсем недолго. Он немножко казнил себя за то, что вначале отнесся к ней, как к обычной взбалмошной вертушке, и понадобилось время, чтобы он Ольгу понял и оценил. А когда это произошло, было уже поздно…

— Я мало была знакома с Ольгой Тихоновной, лишь изредка перезванивались, — прервала затянувшееся молчание Тая. — Но если ты её полюбил, значит, это была достойная женщина.

На соседних могилках люди тоже поминали своих близких, но никто не пьянствовал — уважительно и с достоинством опрокидывали рюмки, неторопливо беседовали. На других могилках обновляли покраску оградок, сажали цветы.

Они ещё посидели в молчании. Тая собрала в сумку закуску, налила в стакан водку, поставила его на блюдце, рядом положила яйца, горбушку хлеба.

— Это тебе, Оля…

Алексей хотел ей сказать, что вечером по могилам пойдут кладбищенские бомжи, соберут «дань», и в укромных уголках за оградой будут пить, но не веселиться, ибо выпивкой с ними поделились покойные…

Они отъехали уже довольно далеко от кладбища, когда охранник хищно оскалился и хрипло крикнул:

— Ложись на дно! Ложись!

Не размышляя, Алексей автоматически пригнулся и потянул за собой Таю. Охранник выхватил из-под сиденья короткоствольный автомат, сунул ствол в открытое окно и длинной очередью полоснул по догнавший их машине. Акулистая, удлиненная «Лада-спутник» завиляла, закружилась, как подстреленная птица, врезалась в идущий впереди «МАЗ», под прикрытием которого она подобралась к их машине.

— Михалыч, жми! — рявкнул парень.

Но водителя не надо было подгонять, на бешеной скорости он повел машину по крайнему правому ряду и свернул на первую же попавшуюся боковую дорогу. Они пронеслись через Королев, вынырнули с другого его конца, снова выехали на главную дорогу к Москве, влились в негустой в это время поток машин и поехали спокойно, соблюдая правила движения.

— Суки вонючие, — пробормотал охранник.

Тая и Алексей выпрямились, сели удобнее, девушка боязливо жалась к Алексею, тихо приговаривала: «Боже мой, Боже мой!..» Алексей обнял её, и она положила головку ему на плечо.

Охранник достал мобильный телефон, набрал номер:

— Андрей Иванович? Это я…

Он кратко доложил о случившемся.

— Я заметил эту «Ладу» ещё на подъезде к кладбищу, они нас пасли… И все время ожидал от них какой-нибудь пакости. Нет, не знаю, кого они хотели замочить — Таисию Андреевну или её друга… Просто я увидел, как в окно один из этих придурков высовывает ствол и успел первым… Что от неё осталось? Да ничего — дым и пламя, въехала в «МАЗ» и взорвалась. А может, я влепил в бензобак…

Парень подробно доложил, где это произошло и где они находятся сейчас.

— Нет, за нами чисто… И не думаю, что нас засекли, там пост ГАИ впереди метрах в пятистах, а другие машины рванули оттуда на бешеных скоростях.

Андрей Иванович расспрашивал его о деталях, и парень отвечал со знанием дела. Наконец, он повернулся к Таисии и сказал:

— Андрей Иванович спрашивает, куда вы сейчас… Вообще-то он советует домой…

— Нет, — сказала Тая. — Поедем к Алексею Георгиевичу.

Охранник доложил Юрасю, что его дочь решила ехать к Алексею Георгиевичу.

Наконец, он отключился и сообщил Таисии:

— Приказано не мешать. Я вас доставлю и уеду, а когда вы решите уезжать, позвоните отцу, он пришлет за вами машину с охраной.

Они подъехали к дому, который Алексей теперь называл своим. Алексей сердечно и долго жал руку охраннику и водителю «Михалычу» — они спасли ему и Тае жизнь. Парень пожимал плечами: «Не я их, так они бы нас… Такая жизнь».

— Слушай, — сказал Алексей. — Таисия Андреевна вряд ли сообщила тебе, кем я был в прошлой жизни…

Он называл Таю по имени-отчеству, так как заметил, что в той среде, к которой принадлежал парень, очень уважительно относились не только к боссу, но и к его семье.

— …Так вот, в прошлой своей жизни я был «важняком» в прокуратуре. И меня чисто профессионально интересует, как ты вычислил этих придурков?

— А что хитрого? — сыграл в простака парень. — «Спутник-Лада» самая бандитская машина. Дешевая, боссу не жалко её потерять. Скоростная, увертливая, не очень приметная. Я их давно заметил — наглые, увязались за нами. Но на кладбище не решались стрелять: замкнутое пространство, высокая ограда, много мужиков у могил… Я правильно догадался, что они на обратном пути разродятся.

Алексей обнял его и с чувством изрек:

— Я бы взял тебя опером.

— А я бы не пошел, — ухмыльнулся парень.

Тая чмокнула охранника в щеку.

Кострову хотелось как-то отблагодарить его, и он достал из бумажника несколько «зеленых» сотенных купюр.

— Вы чего? — возмутился парень. — Я на службе у Андрея Ивановича, а не у вас.

Тая мягко попросила Алексея:

— Убери свою денежку, щедрая душа. Я попрошу папу, он вознаградит.

— Вот это дело! — обрадовался парень.

Подошел «сталинский орел» Александр Тимофеевич, подозрительно присмотрелся к охраннику Таисии.

— Свои, Тимофеевич, — успокоил его Алексей. — А это — Таисия Андреевна… подруга Ольги Тихоновны.

«Сталинский орел» одобрил:

— Правильно. Подруги жены надежнее других — некоторых.

Он отошел, и охранник с интересом спросил:

— Кто он?

— Бывший майор-кагэбешник. Из «наружки».

— Серьезный мужчина. Смори, как фотографирует.

Он сел в машину, махнул, прощаясь, рукой.

Алексей и Тая поднялись на лифте, он открыл квартиру, пригласил:

— Входи… подруга.

Тая вошла с каким-то благоговейным выражением на лице.

Спросила тихо:

— Значит, здесь она и жила?

— Да. Вначале с Тихоном Никандровичем, потом одна. Очень боялась этой большой квартиры, но не съезжала с нее, так как здесь несколько лет жила с отцом.

Тая достала из сумки еду, недопитую бутылку, поставила на стол.

— Пошарь в холодильнике и в баре, — сказал Алексей. — Там есть все необходимое.

— Сначала, с твоего разрешения, осмотрю квартиру.

Она прошла по всем комнатам, одобрила:

— Хорошая квартира, просторная и с умной планировкой.

Открыла платяные шкафы, увидела платья, шубки, пальто, курточки.

— Ольгины?

— Да. Я ничего не трогал из её вещей. Не представляю, что другая женщина может их носить. А выбросить — рука не поднимается.

— Я понимаю…

Она увидела на кухне накрахмаленный кокетливый передник. Спросила ревниво:

— Чей?

— Приходит ко мне одна женщина — убираться. Покупает продукты и вообще, что скажу.

— Домработница?

— Да нет, приезжая интеллигентная дама. Зарабатывает, чтобы содержать безработного мужа и двоих детей, которые остались в Архангельске, где голодно и холодно.

— Постель наличествует? — с легкой улыбочкой поинтересовалась Таисия.

— Не говори пошлостей, Тая, — прикрикнул на неё Алексей. — Займись столом, а потом вызывай машину.

Гостья промолчала, накрыла на стол, одобрив продукты, которые нашла в холодильнике. Она быстро освоилась, двигалась из кухни в комнату, к столу, легко и свободно. Алексей смотрел на неё с удовольствием: она была красивой женщиной, но в ней ещё кое-что оставалось от угловатого подростка.

«Обед» затянулся до позднего вечера. Они сидели за столом и разговаривали. Много вечеров и ночей Алексей провел здесь в угрюмом одиночестве, один на один с мыслями об Ольге, с шаткими планами по розыску её убийц. Он не решался пить в одиночку, потому что опасался превратиться в алкоголика. Но и видеть у себя никого, кроме Никиты, тоже не хотел: необходимость общаться, поддерживать разговор, играть роль гостеприимного хозяина приводили его в уныние.

И вот в его квартире появилась девушка, присутствие которой его не раздражало.

— Знаешь, Тая, сегодня возле могилки Ольги я подумал, что кладбище — это то место, где живые встречаются с мертвыми. И я напишу статью о том, что государство и общество должно относиться к кладбищам, как к святыням.

Алексей расслабился, отпустил вожжи, тоска больше не давила ему на сердце. Тая следила, чтобы его рюмка не пустовала, просто по обычаю всех русских женщин заботилась, чтобы у её мужчины все было и он чувствовал себя хорошо.

Она вдруг сказала:

— Я позвоню папе.

Алексей забеспокоился: вот сейчас она позвонит, придет машина и её увезут. Ему не хотелось, чтобы Тая уехала и он снова погрузился в одиночество.

Тая набрала номер, сказала:

— Папа? Это я, Тая… Нет, нет, все в абсолютном порядке и даже хорошо. Страшновато было, и сейчас руки подрагивают, но ведь все обошлось… Твой парень молодец, устроил тем придуркам такой салют наций, что их, наверное, по кусочкам собирали… Но не убили же меня, так что успокойся, твоя любимая единственная дочь в целости… И даже хочет кое-что тебе сказать.

Таисия замолчала, засопела в трубку, наконец, решилась.

— Папочка, я останусь у Алексея Георгиевича… Что он? Он вот сейчас, как и ты, только что услышал эту новость. Как он? — Таисия звонко засмеялась. — Реагирует как нормальный, немного выпивший человек. Глаза таращит от удивления… Хорошо, сейчас дам ему трубку.

Она протянула трубку Алексею. Тот не знал, что сказать Андрею Ивановичу, по кличке Юрась, авторитету в своем мире и папочке этой барышни, которая, похоже, была в восторге от принятого ею решения и необычной ситуации.

— Добрый вечер, Андрей Иванович… Нет, услышал впервые… Да, ты прав — малость ошарашен. День какой-то странный выдался: были на кладбище, Тая поздоровалась с Ольгой, о чем-то с нею шепталась, прости, секретничала с её бюстом, потом это покушение и вот — объявила, что остается… Все смешалось.

Юрась со злостью сказал:

— Ты, следак хренов, как думаешь, кого пытались замочить: её или тебя?

— И гадать нечего — меня. Тая случайно влетела в заварушку, вряд ли они даже знали, что она дочь вашей криминальной светлости… Это тебе за следака хренова…

Юрась хохотнул:

— Хорош… А почему так считаешь?

— Несколько дней назад мой адвокат обратился в суд с иском на треть «Харона». И ещё одну треть я пытаюсь отсудить по поручению Алевтины Брагиной. Она выдала мне доверенность…

Андрей Иванович протянул:

— Тогда все понятно. Я подумаю, посоветуюсь кое с кем. Потом встретимся, обсудим… Что Тася делает?

Алексей глянул на Тасю. Девушка с улыбкой закусывала очередную рюмку.

— Веселится за столом, — ответил Андрею Ивановичу.

— Не знаю, что и сказать, — мялся Юрась. — У таких, как я, кого жизнь помытарила, родственные чувства они, знаешь, какие…

— Не забуду мать родную? — съязвил Алексей.

— И супругу, и дочку тоже, — вполне серьезно ответил Юрась.

— Ты не переживай, Андрей Иванович, я её сейчас отправлю в изолированную от меня спальню — пусть отсыпается.

Тая скорчила презрительную гримаску:

— И ты сможешь… изолировать меня? — спросила шепотом, чтобы не было слышно в трубку отцу.

Алексей попрощался с Юрасем, прошел в спальню, расстелил постель, возвратился к столу, сказал Тае, у которой уже слипались глаза:

— Пойдем спать, девочка… Ты помнишь, какой сегодня день? Поминовения усопших, когда грешить невозможно ни в мыслях, ни делом, ни телом.

— А завтра можно? — Тая встала и позволила увести себя в спальню, которую при жизни занимал Ставров, а после его смерти он, Алексей.

— До завтра ещё надо дожить, — ответил ей Алексей.

Благословение святой Ольги

И прошли этот странный день и странная ночь… Утром Тая вскочила с постели первой, и пока Алексей досматривал последний, самый сладкий сон, она перемыла посуду и приготовила завтрак. Тая экспроприировала кокетливый передник домоправительницы Алексея, повязала его прямо на трусики и выглядела потрясающе завлекательно, тем более, что с не очень умелым кокетством пыталась показать себя всю с самых выигрышных сторон.

— Прикройся, — хмуро попросил Алексей, покопался в одежном шкафу и протянул ей халатик в целлофановом пакете:

— Ольгин. Купила для дачи, но так и не успела одеть.

— Ты на работу пойдешь? — Поинтересовалась Таисия, совсем, как заботливая супруга.

— Нет. Считается, что я на редакционном задании, собираю материал для статьи.

— Очень даже хорошо. Можно пропустить по рюмочке коньяка.

Но сама пить не стала, только приподняла свою рюмку и поставила на стол.

Тая излучала доброжелательство и женское понимание того, что вот у её мужчины побаливает головка с похмелья и надо помочь ему снова войти в норму.

— У тебя машина внизу?

— Да. Даже две.

— Сейчас поедем ко мне на часик-два. Я за рулем, тебе не стоит — слышны и видны следы борьбы с зеленым змием. — Настроение у неё было прекрасное, она уже все решила. И вдруг передумала на ходу:

— Алешенька, дай ключи от машины, я быстренько смотаюсь туда-сюда.

— Куда?

— Я же сказала: туда-сюда.

Алексей махнул рукой на причуды барышни, протянул ей ключи от вишневой «ауди», набрал номер мобильного телефона охранника Александра Тимофеевича:

— Сейчас выйдет к вам Таисия Андреевна. Пусть возьмет мою «ауди».

— Вот так — Таисия Андреевна… — Тая крутнулась на одной ноге перед большим зеркалом в холле и показала себе язык.

— Без меня не пить, не выходить из квартиры и сидеть смирно, — приказала она шутливым тоном Алексею и хлопнула входной дверью.

Но долго посидеть тихо и в одиночестве Алексею не довелось. Через какое-то время снизу позвонил дежурный охранник в подъезде и сообщил, что подъехал серьезный мужчина с телохранителем. Мужчина поинтересовался, дом али Алексей Георгиевич. Они вошли в подъезд… И тут же затрезвонил Александр Тимофеевич.

«Сталинский орел» своим наметанным глазом правильно определил, что собственной персоной явился папаша юной особы, заночевавшей у Алексея, и хотел его об этом предупредить.

Через минуту зашумел лифт, раздался звонок в дверь. Алексей открыл. Андрея Ивановича сопровождал коренастый, приземистый малый, торчавший за его спиной.

— Здорово, зятек! — хмуро сказал Юрась. — Извини, что без приглашения.

— Я тебе всегда рад, — вполне искренне сказал Алексей. — Проходи, пожалуйста.

Андрей Иванович сбросил свой очень модный светлый плащ, прошел в комнату. Его «шкаф»-охранник отправился на кухню.

— Выпьешь? — спросил Алексей.

На столе стояли рюмки, фужеры, тарелки на двоих.

— Не откажусь. А где… супруга?

— Ты имеешь в виду Таисию Андреевну? Подскочила, собралась, взяла мою «ауди» и куда-то унеслась.

Андрей Иванович выпил, крякнул, закусил ломтиком ветчины.

— Так что вы с нею порешили? — Андрей Иванович смотрел на Алексея по-прежнему угрюмо и с каким-то скрытым в глазах вызовом. — Мать извелась.

Он вроде бы оправдывался за свое, не присущее сильным мужчинам, беспокойство. С угрозой выговорил:

— А мы люди простые, живем по понятиям…

Алексей пожал плечами:

— Да ничего мы не решали! Вчера Таисия примчалась, забрала меня на кладбище, ведь был День поминовения усопших, я так понимаю, дозволенная Богом встреча с ними.

Андрей Иванович кивнул, как и многие рисковые люди его круга с возрастом вера в Бога у него укреплялась.

— На кладбище Тая очень хорошо и мудро себя вела, я бы сказал, не по возрасту. Шепталась с Ольгой — её бюстом, о чем-то её просила, это я догадался, но что она такое говорила — не слышал. Потом этот взрыв на дороге… Твой парень, спасибо ему, настоящим профессионалом оказался, на секунды опередил киллеров.

— Уже вручил ему премию. Заслужил… Как думаешь, найдут «стрелков»?

Алексей искренне изумился:

— Да какой дурак будет искать? Обычная разборка. И как я понимаю, у тех, кто к небесам унесся, машина точно была ворованная, и документов при останках не обнаружили. Возбудят уголовное дело, оно повисит-повисит и сдохнет. А мы… твой Михалыч вильнул в первую же боковую дорогу и пошел плутать по Москве. Там, на месте происшествия, было с десяток машин в трех рядах — никто и не понял, что произошло, уж я-то знаю, несколько лет трубил в прокуратуре.

— Ты уверен? — с надеждой спросил Андрей Иванович.

— Более чем… У меня, признаюсь, в прокуратуре работает мой друг-товарищ… Если бы надо мной хоть ветерок подул, он бы уже здесь сидел. А он не звонил и даже самочувствием не интересовался…

— Что же, будем надеяться, — облегченно вздохнул Андрей Иванович. — Приехали к тебе и что?

— Да ничего, — уже с некоторым раздражением ответил ему Алексей. — Ужинали, потом Тая решила остаться, позвонила тебе, я отвел ей одну из двух спален, квартира у старика Ставрова просторная.

— И… — наседал Юрась.

— Да брось ты, Андрей Иванович! — наконец, разозлился Алексей. — Что ты меня допрашиваешь?

Юрась долго и внимательно рассматривал Алексея, потом изрек:

— Ты что, блаженный, Алексей? Или мою Таисию считаешь себе не парой, мол, бандитская дочка?

Алексей налил себе коньяк, смачно крякнул, как чуть раньше Андрей Иванович. И произнес повышенным тоном:

— Ты это прекрати, Андрей Иванович! Ну, какой ты бандит? Думаешь, я неё знаю, за что у тебя ходки в зону? Или считаешь, что я это не выяснил, когда твое «дело» расследовал? За валюту тебя хватали, вот за что! По нынешним временам те операции, которые ты проворачивал, были бы оценены как блестящие, умные, как дело доблести и геройства!

— Спасибо, Алексей! — растрогался Юрась.

Алексей, обозленный до предела странным обвинением в адрес его и Таи — бандитская дочка — ещё повысил голос:

— Или я не знаю, за что короновали тебя в зоне? Сказать, да? Ты пришил отвратительного подонка, встал один против него и его шестерок! Даже лагерное начальство прикрывало тебя, как могло: я читал протоколы допросов и хохотал, замечая, как тебе подсказывали нужные ответы! Нет, Андрей Иванович, ты не бандит, а сильный, крепкий, волевой мужик!

Алексей засомневался в своих словах и вынужден был признать:

— Правда, сегодня ты ведешь свои дела на грани риска, но правильно говорят: кто не рискует, тот не есть хлеб с маслом!

Андрей Иванович искренне растрогался, встал, подошел к Алексею, обнял его:

— Спасибо, Алеха! Не ожидал от тебя таких слов! Очень ты правильный человек! Живешь по совести, даже удивительно!

Из кухни выглянул «шкаф», увидел, как они обнимаются, довольно проворчал: «А я уж думал…» Что он думал, так и не удалось узнать, потому что в это время раздался звонок в дверь. Алексей открыл, на пороге стояла Тая, за нею просматривался охранник со стоянки, Александр Тимофеевич с двумя большими чемоданами. Она увидела отца и завопила от восторга: «Вот так встреча века!» И повисла у него на шее, болтая ногами.

Она, наконец, отлипла от отца и сказала «сталинскому орлу»:

— Александр Тимофеевич, спасибо вам, занесите чемоданы пока в мою спальню…

«В мою спальню!» — изумился Алексей, но вежливо предложил «орлу»:

— По рюмочке, Александр Тимофеевич?

— Не откажусь.

Андрей Иванович посмотрел на «сталинского орла», поинтересовался:

— Это ты стоянку держишь? И Алеху от «подрывников» уберег, мне рассказывали, как ты их вычислил…

— Я, — с достоинством ответил Александр Тимофеевич. — А это вы — господин Юрась?

— Откуда знаешь? — удивился Андрей Иванович.

— А «шестерки» местные по двору зашелестят, говорят сам Юрась прибыл.

— Слава, она обязывает, — ехидно заметил Алексей, наливая коньяк, и поинтересовался:

— Таисия Андреевна, ты позволишь тебе налить?

— Еще как позволю! — веселилась Тая. — В такой компании да не выпить!

— Тайка! — грозно прикрикнул Андрей Иванович.

— Уже замолчала!

— Ты пивбары на Шаболовке знаешь? — спросил впавший в сентиментальность Андрей Иванович «сталинского орла».

— А кто ж их не знает! — ответил Александр Тимофеевич, просветленный от рюмки коньяка и приятных воспоминаний. — Если настоящий мужик, так он их знает…

— Приходи в любое время, скажешь — от меня, и тебе будут наливать безразмерно и безвозмездно.

— Спасибо, не упущу такую возможность, — солидно пробасил Александр Тимофеевич и исчез за дверью.

Тая присела к столу, сообщила:

— Я, папочка, переехала к Алеше.

— А ты его спросилась? — спросил ошеломленный стремительным развитием событий Юрась.

— Конечно, нет! А то бы он не разрешил!

— Ох, Тайка! — вздохнул Андрей Иванович. — Доиграешься!

— А ты как на маме женился? — воскликнула Тая. — Думаешь, я не знаю? Мне мама рассказывала!

Она повернулась к Алексею:

— Папа был тогда молодым да удалым, сидел в зоне. К одному «сидельцу» приехала невеста, папа её увидел и втюрился на всю жизнь. Его дружки того зека попридержали, а папа пошел на свидание вместо него. Уж что он там говорил и как её убалтывал — не знаю, но девушка сдалась на милость нахала! И с тех пор они всю жизнь вместе, а потом появилась я! — закончила торжествующе Таисия.

— Да не невеста она ему была! — залился смехом Андрей Иванович. — Сестра зека попросила свою подружку проведать брата. А такие свиданки разрешались только близким родственникам и невестам. Но Тая права: Марина Степановна ждала моего освобождения очень верно!

Неожиданно он нахмурился:

— Тая, вот ты говоришь — переехала… Допустим. А дальше что?

— Он, — она показала пальчиком на Алексея, — ко мне привыкнет и без меня жить не сможет.

Таисия стала очень серьезной:

— Вы думаете, я это так, с бухты-барахты, взбалмошная девица? А я вчера на кладбище с Олей советовалась, у неё просила разрешения… И она мне сказала: «Береги его, Тая!»

«Так вот о чем она шепталась с бюстом Оли! — подумал Алексей. — Разговаривала с покойной, как с живой, просила у неё разрешения… Тайка совсем ещё девочка, но очень искренняя и честная».

Андрей Иванович смотрел на свою дочь с изумлением.

— А ты, дочка, уверена, что Ольга тебе что-то сказала?

— Да! — вызывающе ответила Тая. — Я ясно слышала её голосок.

Алексей знал это чисто психологическое явление: если человек очень долго в чем-то убеждает себя, он в конце концов увидит и услышит все, что хочет. В народе по этому поводу грубо, но верно ещё в старину говаривали: если кого-то долго убеждать, что он свинтус — в конце концов захрюкает.

Андрей Иванович доверительно сказал Алексею:

— Нет, её не переубедить… Если решила — будет стоять на своем до конца. Кремень, вся в меня.

— Пусть остается, Андрей Иванович, хотя мое «разрешение», судя по всему, нашей юной барышне и не требуется. Ее здесь не обидят. А мы с вами давайте выпьем, по-мужски и без затей.

— Спасибо, Алешенька, за милость, — почти пропела Таисия. Она все-таки обиделась.

— Алешенькой меня называла Ольга, — Алексей не понял, приятно ему было или нет, что его так же назвала и Таисия.

— И я так буду тебя именовать! — строптиво сказала Таисия. — Как Оля!

— Ладно, зови хоть горшком, только в печь не суй. — Алексей уже понял, что у девушки действительно крепенький характер.

Андрей Иванович сидел в кресле у стола очень устойчиво, хоть и выпил много. Он посматривал на Алексея из-под густых бровей доброжелательно, давая понять, что решение дочери для него неожиданность, хотя…

Юрась вдруг немного оживился:

— Ты, Алексей, напомнил про то, что я и сам уже стал забывать. Хотел бы я прочитать те протоколы допросов в лагере… Все-таки молодость! А дело было так. Доставили меня по этапу в лагерь. В бараке — больше сотни, условия страшные, беспредел полный. В первую же ночь привели меня на поклон к пахану барака и всей зоны. Сидит в углу, туша — во, морда — во! — Андрей Иванович широко развел руки, показывая, какими были морда и туша у пахана. — Перед ним бутылка водки — невиданная роскошь, вокруг шестерят приближенные. Поставили меня перед паханом, орут: «Руки за спину!», то есть изображают власть. Вижу, хочет он меня опустить, — Андрей Иванович скосил глаз в сторону Таи, я был парнем молодым и, говорят, красивым. И вдруг чувствую, кто-то мне в руки, которые за спиной, вложил заточку. Всем пахан этот до безумия надоел, так как был несправедлив и жесток. Я выждал момент и всадил ему заточку в жирное его брюхо… Весь барак встал на мою сторону, все дали показания, что пахан напился, обкурился, угрожал заточкой и сам на неё напоролся. «Шестерки» тут же скисли. Начальники радешеньки, так как было и им от него беспокойство. И правил я тем бараком пять лет — весь свой срок.

Воспоминания о «боевой» юности привели Андрея Ивановича в очень хорошее настроение, он чувствовал себя за столом у Алексея хорошо, так как — признался позже — всегда мечтал о сыне, но жена после Таи по каким-то своим женским причинам рожать больше не смогла.

Юрась к тому, что рассказал, буднично добавил:

— А вторая ходка прошла без приключений, так как слух по зонам впереди человека ползет.

Он сказал Тае:

— Дай телефон, позвонить надо.

Нажал на кнопки, набрал нужный номер:

— Яков Михайлович, ты? Я сейчас у зятя… Да, да, у него, у Алексея Георгиевича…

Таисия резво вскочила, подбежала к отцу, поцеловала его.

— …Потом поздравишь, а сейчас делай, что скажу. На стоянке у его дома есть охранник, Александр Тимофеевич, стоящий человек, майор бывший, из твоего родного КГБ. В возрасте уже, ему помочь надо… Сговорись с ним, дай ему в помощь двух парней, на нашей зарплате, конечно. И ему пообещай баксов двести в месяц, чтобы взгляд был зорче. Понял? Да не сомневаюсь я, что полковник с майором завсегда сговорятся… Я скоро буду.

Алексей ошарашено пробормотал:

— Лишнее это, Андрей Иванович.

Юрась глянул на него так остро и твердо, что Алексей понял, почему известие о нем проникало в зоны раньше его прибытия.

— Я для чего тебе про свои приключения в лагере рассказал? Чтобы ты понял закон жизни: бить надо всегда первым. А на тебя уже трижды наезжали: пытались взорвать вместе с Ольгой. Ольгу в Турции достали, вчера вот желали тебя с Таей замочить… Два моих парня внизу не ахти какая сила, но первые минуты продержатся и подмогу вызовут. Потому как в четвертый раз могут и влепить тебе свинец в черепушку.

Юрась предупредил Таисию:

— Ты тоже, дочка, не особенно высовывайся, хотя на прицеле он, Алексей.

Андрей Иванович тяжело и надолго задумался и сказал неожиданное:

— Со свадьбой повременим. И расписываться пока погодите.

Заметив обиду и недоумение дочери, неспешно объяснил:

— Если распишетесь — ты станешь законной наследницей, и тебя тоже включат в списочек, напишут тебя сразу за Алексеем. Дайте мне время разобраться, что к чему, вы молодые, у вас вся жизнь впереди.

Алексей хотел подлить, «освежить» его рюмку, но Андрей Иванович накрыл её широкой ладонью:

— Все. Норма.

И спросил с недоумением:

— Скажи, Алексей, на кой ляд тебе эти похоронные дела, «Харон», кладбища? Столько возможностей сейчас, только мозгами шевели и вкалывай. Вот ты, Таська, к примеру, что ты желаешь делать, чем заняться после университета? Никогда тебя о том не спрашивал, давал время подрасти, но раз зятя мне нашла — значит, уже выросла.

Алексей с большим удивлением для себя узнал, что Таисия заканчивает этой весной четвертый курс филологического факультета МГУ, через несколько дней у неё экзамены, потом останется ещё год. Ее специальность — французский язык и литература. Он упрекнул себя за то, что никогда не интересовался, кто она такая — Таисия Юрьева, считал, что одна из тех офисных барышень, которых много развелось в последние годы, и числится в какой-нибудь конторе своего отца.

— Мне ещё год учиться, — напомнила Тая. — А вообще я хотела бы открыть симпатичный парфюмерный магазинчик, иметь дело с недорогими французскими фирмами.

— В Париж желаешь: туда-сюда?

— И в Париж тоже, — не стала открещиваться Тая. — Но я часто думаю о том, что парфюмерный магазинчик с доступными по цене духами, туалетной водой, кремами и прочими штучками, без которых каждой нормальной женщине жизнь кажется черной — дело и выгодное, и, как бы это выразиться, — респектабельное. «Диор», «Л’Ореаль», «Шанель» — все это недоступно большинству… Но у меня пока неясные мысли. Если ты, папочка, согласишься помочь, может, я и не буду ждать окончания университета. Конечно, я могу стать «пивной принцессой» в твоих барах, однако же…

— Угомонись, Тайка, — оборвал её монолог Андрей Иванович, — я ведь пока не возражаю.

«А она не дурочка», — подумал Алексей. Он никак не предполагал, что в этой красивой головке под модной, нарочито «растрепанной» стрижкой роятся такие серьезные мысли. Порывистая, с изящной фигуркой, с резкими перепадами настроения и непредсказуемыми поступками, Таисия на первый взгляд производила впечатление взбалмошной доченьки богатеньких родителей, привыкшей поступать так, как ей самой хочется. Чего стоило её решение остаться ночевать у него, Алексея! Но ведь не сиюминутная прихоть — на следующий день притащила свои чемоданы, словно провозгласила: «Я поселилась здесь всерьез и надолго!» И Андрей Иванович, которого жизнь научила маленьким и большим хитростям, своими вопросами помог Таисии приоткрыться, показать себя с выгодной стороны.

А сейчас, вдруг подумалось Алексею, происходит нечто вроде семейного совета, не хватает лишь Марины Степановны. И в этом совете главный голос принадлежит Андрею Ивановичу.

— Твоя идея с парфюмерным бутиком мне нравится, — сказал Андрей Иванович. — Достойное занятие. Помогу…

Для таких, как он, было важно, чтобы их дети ушли подальше от того, чем они сами занимались. Это для банкира завлекательно увидеть своего сына тоже банкиром, а Юрась будет из кожи вон лезть, чтобы его любимая дочь пивбары видела лишь издали. Но надо было ответить Юрасю, на кой ляд ему, Алексею, «Харон» и кладбища.

— Знаешь, Андрей Иванович, я и сам об этом много думал… И есть для меня в таком вопросе две стороны. Убиты Ставров и Брагин, которых я не знал, но по рассказам Ольги понял, что это были достойные люди. Убита Моя супруга Ольга, беззащитная, безгрешная юная женщина, которой бы жить и жить… Разве можно прощать такое? Я тебе никогда не говорил, из-за чего ушел из прокуратуры… Я доказал, что один из известных банкиров — мошенник и вор…

— Тоже, открыватель Америк, — пробормотал Юрась.

— …Но его вывели из-под удара, зло осталось ненаказанным. Я швырнул им заявление об уходе, потому что не мог ни понять, ни простить такое.

— Хорош, — снова прокомментировал Андрей Иванович.

— А тем, не известным мне пока убийцам Ставрова, Брагина, Ольги я ничего не прощу. И заявление мне писать некому и не о чем. Разве что: «Прошу освободить от собственной совести».

Андрей Иванович согласно покивал головой:

— Возмездие — дело святое и серьезное. Обрати внимание, я сказал: не месть — это ведь мелочное чувство, а возмездие. Продолжай, зять дорогой…

— За эти месяцы я много узнал разного о погостах, кладбищах. На Руси их издавна берегли все: от властей до горожан, до последнего нищего, который кормился подаянием. Опекала церковь, московская городская Дума до революции, в которой были одни коммерсанты и банкиры и ни одного политика…

— В самом деле? — удивился Юрась.

— …Точно. Так вот, та Дума отламывала щедрые куски от городского пирога на благоустройство кладбищ. А уж о криминале и речи быть не могло, наши предки в таких случаях были скоры на суд и расправу. А сейчас? Кладбища облепили, обсели обиралы, мошенники, нечистоплотные дельцы и просто бандиты. Расчет простой: убитые горем люди продадут последнее, лишь бы их покойному хорошо спалось вечным сном. А городским властям, у которых сотни тысяч бездомных, нищих, смертельно больных, не до мертвых…

Алексей замолчал и не удержался, выпил. Таисия смотрела на него восторженно, она впервые увидела, что её Алексей — муж, будущий муж? — может выйти из состояния невозмутимости, сдержанности и заговорить горячо, гневно.

— Кладбища — это богоугодная земля, вроде бы под присмотром Господа и его ангелов. Но присосалась к ним всякая нечисть, а Богу нашему не до них, ему бы с резней в Чечне разобраться да народы от вымирания спасти…

— И ты хочешь сделать ту работу, до которой не дошли руки у Бога? — удивился Юрась.

— Нет! Кто я? Даже не очень-то верующий человек, хотя Оленька и попросила меня носить крестик и подарила простенькое колечко со словами: «Господи, спаси и сохрани мя». Я — просто человек, который должен поступать по совести и оберегать, как и все, жизнь от разрушения.

На Андрея Ивановича длинный монолог Алексея произвел впечатление. Он признал, что Алексей во многом прав, но сделал неожиданный вывод:

— Теперь я понимаю, за что в тебя Таисия по-сумасшедшему втюрилась. Разгадала, рассмотрела тебя, увидела то, что от других скрыто. И я её одобряю… Но в одиночку тебе не справиться. Я лучше тебя знаю тот мир, против которого ты в поход собрался. И как человек православный обещаю тебе помочь. Обещай и ты мне пока одно: не рисковать. Изучай, ищи, смотри, но оглядывайся…

— Хорошо, Андрей Иванович. Я ведь и сам понимаю…

— Намерения твои благородные, но благородных убивают первыми. Закон зоны…

Юрась поднялся — высокий, широкоплечий, сильный. Хотя и одет был в модный, не по возрасту щегольской костюм, но чувствовалась в нем та простонародная жилка, которая внушает доверие.

— Мне пора. А вам, как говорится, мир да любовь…

Таисия выпорхнула из кресла:

— Папочка, я с тобой. Мне надо кое о чем с мамой поговорить, потом пусть твои парни забросят меня на квартиру, я заберу там ещё кое-какие вещи, книги, учебники. Погрузят все в мою машину, я её сюда перегоню, а они пусть за мной поедут, помогут занести.

— Хорошо, Тайка, — согласился Андрей Иванович.

Только они уехали, как пришла «домоправительница», Светлана Евгеньевна. Увидела стол, заставленный грязной посудой и стеклянной «тарой», поджала губки:

— Гуляем, Алексей Георгиевич?

— Гости были… Хорошо, что вы пришли. Хочу сообщить, что у меня поселилась… молодая девушка.

— А как же я? — обидчиво спросила Светлана Евгеньевна. — Если вам, Алексей Георгиевич, нужна была женщина, намекнули бы, я тоже не уродка какая. А то сразу хомут на шею…

Алексей её хорошо понимал: то, что он платил ей, было единственным источником существования её семьи, и она очень боялась остаться без работы. Чего осуждать: стерва-жизнь…

— Поговорим об этом, Светлана Евгеньевна, чуть позже… А пока уберите со стола и на кухне. Оставьте, пожалуйста, две рюмочки, коньяк и ломтики лимона.

«Домоправительница» сноровисто убрала и перемыла посуду, присела к столу, сложив руки на коленях. Алексей считал, что ему повезло, когда эта женщина по рекомендации Александра Тимофеевича, стала присматривать за его квартирой. Она была очень чистоплотной, аккуратной, одевалась так, чтобы подчеркнуть «достоинства» зрелой женщины: крутые бедра, высокую грудь.

— Я хочу, чтобы вы и впредь были у меня хозяйкой, — сказал Алексей. — Но учитывая, что нас теперь двое, немножко увеличу вам… вознаграждение.

— Спасибо, Алексей Георгиевич, — облегченно вздохнула Светлана Евгеньевна, но в глазах у неё было непонятное Алексею разочарование. Он отнес это на счет того, что редко какая женщина добровольно согласится делить кухню с кем бы то ни было.

— Таисия Андреевна очень неопытная хозяйка. Да и времени свободного у неё в обрез — учится, сдает экзамены. Так что вы уж, пожалуйста, не оставляйте меня.

Светлане Евгеньевне понравилось, что он её просит остаться, и она сказала:

— Как вы скажете, Алексей Георгиевич! Надеюсь, и с вашей Таисией Андреевной я полажу. К вам я привыкла.

Они скрепили новый уговор рюмочками коньяка. Светлана Евгеньевна ушла, пообещав, что будет приходить «как всегда». Алексей пошатался по квартире, одному было очень грустно, выпитое настраивало на минорный лад. Он налил ещё коньяку, с рюмкой в руке обратился к двери, за которой была кладовка:

— Вот, старик Харон, я снова не один… Пришла и поселилась… Что же, пусть живет. Ольга тебя боялась, а этой, может, ты и сам испугаешься — очень бойкая. Но ты её не обижай, прошу тебя…

Алексей улегся на диван и тут же уснул, день выпал длинный и наполненный впечатлениями. Проснулся уже поздним вечером от голоса Таисии, шума, шагов. Тая командовала двумя «быками», которые втаскивали в квартиру с лестничной площадки какие-то коробки, стопки книг и предметы непонятного Алексею назначения: «Это сюда… А это — вот туда…» Вещи сносили в спальню, со вчерашнего вечера ставшую «ее», в соседнюю со спальней комнату.

Парни ушли, и Таисия спросила:

— Ничего, если я займу комнату рядом со спальней? Там есть шкафы для книг и письменный столик.

— Давай, подруга, распоряжайся, — вяло согласился Алексей. Два дня «употреблял», это у кого хочешь вызовет пессимизм и уныние.

— Располагайся, а я пока пойду пройдусь, — сказал он, и, не ожидая ответа Таи, выскочил к лифту.

Он бесцельно бродил по близким улицам, размышляя о том, как круто поворачивается его жизнь. После памятного дня рождения Андрея Ивановича Таисия довольно регулярно ему звонила, справлялась о самочувствии, делах. Эти звонки почти прекратились после того, как Алексей женился на Ольге. Таисия одной из первых выразила Алексею сердечные соболезнования в связи с трагической гибелью его супруги, с которой он прожил вместе так недолго. Она осторожно намекала, что не прочь встретиться. Алексей под благовидными предлогами отказывался, но она звонила снова и снова. И была при этом неизменно вежлива и тактична. И вот — выждала время, когда боль улеглась, выбрала святой день, и…

Алексея её настойчивость привела в замешательство. Своей непосредственностью и искренностью она была ему глубоко симпатична. Но память об Ольге не отпускала его. Он не собирался носить вечно траур, это было бы глупо, но и торопливость считал неуместной. И даже готов был признать, что его жизнь после появления Таи потекла энергичнее.

Когда Алексей возвратился домой, Тая уже почти справилась со своими вещами. Но её платья, костюмы, курточки были разложены на кровати, стульях, креслах. Алексей понимал, что она ждет его решения.

— Тая, ты свои чемоданы освободила? — спросил он.

— Да.

— Сложи в них вещи Оли. Пусть в них хранятся.

Опасаясь, что Алексей передумает, Тая быстро убрала вещи Ольги в чемоданы и коробки, и Алексей унес их в кладовую. Сделал он это молча, не выказывая неудовольствия, хотя у него появилось ощущение, что вот теперь навсегда прощается с Ольгой.

Но Таисия удивила его ещё раз. Она привезла киот, попросила Алексея укрепить его и поставила на киот три иконы: Иисуса Христа, Богоматери и… Святой Ольги. Когда Алексей вышел, она тихонько, жалобно стала просить:

— Господь наш, не оставь меня своими заботами… Святая Женщина, Дева Мария, не осуждай меня, но помоги мне… Святая Ольга, патронесса Ольги Ставровой, молю тебя о снисхождении и прощении…

Алексей услышал сквозь приоткрытую дверь её жаркий, жалкий шепот, увидел стоящей на коленях перед иконами. Он поднял её, прижал к себе:

— Кончай глупости, Тая.

— Это не глупости. Это серьезно.

— Ладно-ладно… Кается, ты все уже разложила?.. Пора бы и поужинать. По-семейному.

— Я мигом! — подпрыгнула от восторга Тая и умчалась в ванную, где тут же зашелестел душ.

Она вынырнула из ванной в халатике и быстренько накрыла стол, так как запаслась всем необходимым в супермаркете по пути от своего дома к Алексею.

— Прошу, мой дорогой, — позвала Алексея.

— «Дорогим» меня звала Оля, — ершисто ответил Алексей.

— Тем более я буду тебя так звать, — заявила Тая, как и тогда, когда назвала «Алешенькой».

Таисия сбросила с себя халатик и села за стол в чем-то невесомом и очень укороченном.

— У тебя трусики наружу, — укоризненно заметил Алексей.

— Так задумано, — гордо сообщила Таисия.

Она разлила коньяк.

— Наш первый тихий семейный вечер, — пошутила она. — Вчерашний не в счет — руки тряслись после взрыва. Выпьешь, Алешенька? — Она приучала его к тому, что зовет «как Ольга».

— Что же, этот день мы начали с коньяка, в том же духе и закончим, — отшутился Алексей.

Он с удовольствием смотрел на Таю. Ее присутствие означало, что одиночество завершается, уходит из этой большой квартиры.

— Я тоже выпью. Для смелости. Этой ночью я буду тебя соблазнять.

Она храбро выпила коньяк.

— Давай лучше поговорим… о семейных делах, — насмешливо предложил Алексей.

— Ой, как интересно! — оживилась Тая. — Тогда начну я! Хочу сообщить тебе приятное известие: нам есть на что жить. Папа ежемесячно давал мне пятьсот баксов. Я с ним переговорила, и он теперь выделил на двести больше — семьсот. Не думай, он не жмот, но больше не дал, сказал — пока хватит.

Она проговорила все это деловито и явно гордясь своей сноровкой. Алексей смотрел на неё несколько иронически и вдруг огорошил её вопросом:

— Таисия, ты и в самом деле моя супруга?

— Да! — воскликнула Тая. Но уверенность покинула её, и она стала лепетать невразумительно: — Я думаю… Надеюсь… Через час-два…

Она вдруг осерчала:

— Я скоро стану твоей женой, если ты не импотент и не гомик!

— Ай да девочка! — изумился Алексей.

— Я не девочка! — она застенчиво и в то же время вызывающе сверкнула глазками. — Говорю это для того, чтобы тебя не мучило раскаяние, что совратишь невинную!

Алексей озадаченно спросил:

— А где же девичья стыдливость?

— Была да сплыла ещё в десятом классе! У нас девчонки выдвинули лозунг: «Аттестат зрелости — по заслугам!» Сообщаю это для того, чтобы не возникло недоразумений. Кстати, после десятого класса у меня никого не было.

Алексей без особых волнений переварил эту информацию и даже утешил Таю:

— Прекрати без нужды раздеваться-обнажаться! Ведь важно не то, что было «до», а то, что произойдет «после».

— Спасибо, Алешенька! — она хотела его поцеловать, но засомневалась, хочет ли он тоже этого. — Ты меня спросил, а теперь спрошу я… А ты… ты мой супруг?

Алексей понимал, что от этой юной чертовки ему уже не уйти.

— Ты меня сразила своим разговором с Олей и молитвой, которую я не подслушивал — услышал. Раз Оля разрешила, значит, быть нам вместе.

Он отступал медленно и с достоинством.

Таисия вскочила, подбежала к телефону, торопливо набрала номер:

— Мама! Мамочка! Он меня любит!

— Угомонись, — попросил Алексей. — И сядь за стол.

— Уже села, — смеялась Таисия, пытаясь забраться к нему на колени.

Наконец, она немного успокоилась, возвратилась в свое кресло, взяла рюмку.

— Не многовато ли пьешь, юная супруга? — поинтересовался Алексей.

— В самый раз! Сегодня у меня самый счастливый день!

— Тогда, поскольку мы выяснили, кто мы друг для друга, завтра же откажись от денежных дотаций отца.

— Это с какой стати? Он хочет помочь от чистого сердца!

— Я не бедный родственник. Деньги у нас с тобою есть — хватит.

— Откуда?

— Оставили Тихон Никандрович Ставров и Оля.

— Не спрашиваю, сколько…

— А я и не скажу. Потому что ты обязательно кому-нибудь проболтаешься. Той же Виолетте Благасовой, к примеру.

— А ты чего опасаешься? Ты ведь с нею переспал…

— Что-о-о? — у Алексея вытянулось лицо.

— Она сама мне сказала. И очень тебя хвалила… какой ты в постели. Но ведь это было «до»? — Наивненько проговорила Тая.

Алексей не знал, смеяться ли ему или возмущаться.

— Ладно, Тайка, ты победила, тебя не переговоришь. Иди стели, а я пока открою шампанское, выпьем: я за тебя, ты за меня.

Они, стоя, выпили шампанское, и Алексей нежно поцеловал Таю. Она горячо зашептала: «Будь со мною поласковее, Алешенька, я очень хочу и очень боюсь…»

…Они уснули на рассвете. Когда Алексей открыл глаза, был уже день, ярко светило весеннее солнышко. Тая устроилась у него на плече, но как только Алексей шевельнулся, она тут же проснулась, наклонилась над его лицом, поцеловала, обдав теплым дыханием, тихонько пропела: «Мы с тобой два берега у одной реки!»

— Что за концерты? — удивился Алексей.

— Эту песню часто поет папа маме. Мы можем не торопиться?

— Конечно.

— Тогда…

Она быстренько поднялась с постели, приняла душ, послала в ванную Алексея. Пока он вертелся под горячей и холодной водой, задернула тяжелые шторы, устроила в комнате полумрак. И в постели, обвив его своими руками и длинными ногами, прижавшись к нему всем телом, прошептала:

— Все было прекрасно, Алешенька… И я снова хочу… хочу… хочу…

Там только тени бродят…

Алексей и не пытался сравнивать Таисию с Ольгой. Это было бы кощунственно, так он считал. Каждая женщина — иной, неповторимый мир. Ольга сверкнула в его жизни яркой звездочкой, её сбили налету, безжалостно, выстрелом в упор, девочку, так и не узнавшую, что же это за штука — жизнь.

Таисия лишь характером чуть-чуть походила на Ольгу: такая же порывистая, открытая, непосредственная. Они принадлежали к одному поколению — дочери нового времени, в котором уже не было бдительного ока спецслужб, рухнули все запреты и были разрушены старые идолы. У них одна среда — та, в которой вертелись большие деньги, о происхождении которых можно лишь догадываться. И Ольга, и Таисия стремились вырваться из неё — Ольга надеялась на любовь и поддержку «правильного» человека — Алексея, Таисия — на того же Алексея и… выпестованный в мечтах парфюмерный бутик — чистое, респектабельное дело, но все-таки денежное.

Он быстро привык к Тае. У неё был легкий характер, и она оказалась очень целеустремленной девушкой. Алексей ещё спал, когда она, выпив кофе, садилась за письменный стол, готовилась к экзаменам. А потом весело носилась по квартире, собирая Алексея на работу. И по его неизвестным ей делам. Тая нашла общий язык с «домоправительницей» Светланой Евгеньевной, и две женщины — молоденькая и уже в летах — по вечерам с удовольствием пили на кухне чай.

Алексей чувствовал, что она не обманула его, когда говорила, что после первого «мужчины» в десятом классе у неё не было «повторения». Тая оказалась неопытной, но очень старательной и, как говорили немного циничные барышни из «Преступления и наказания», «выкладывалась по полной программе».

Спокойная, размеренная жизнь убаюкивала, и Алексей даже как-то подумал, не стоит ли отказаться от своих планов. А что? У него есть большие деньги, юная супруга, он может для удовольствия работать в своем еженедельнике, а надоест — придумать новое занятие по душе. И черт с ними, с «Хароном», с Благасовым, с кладбищами — Божьей землей, на которую живые перенесли свои нынешние дикие нравы.

Но Алексей понимал, что не сможет уйти в тихую обывательскую жизнь, ибо это означало бы изменить самому себе и предать Ольгу. Его долго учили, что зло должно быть наказано — и выучили крепко.

К ним с «ревизией» приезжала мама Таи, Марина Степановна. Тая не без гордости показала ей квартиру, Алексей слышал, как она говорила: «А это моя спальня». И поскольку Марина Степановна не сразу откликнулась, поспешно добавила: «Но я в ней сплю редко». Вот теперь Марина Степановна прореагировала смешком. Ей, очевидно, было бы не совсем понятно, как молодые могут спать порознь. «А эту комнатку, видишь, очень симпатичную, Алешенька выделил мне для занятий», — выступала дальше в роли экскурсовода Таисия.

Квартира Марине Степановне понравилась. У неё возник лишь один вопрос: «Когда пойдете расписываться?» Как и каждую мать, её волновала стабильность положения дочери. А Алексей ей нравился, и она была довольна, что её Тайка связала свою судьбу не с длинноногими хлыщами, — так она именовала ровесников дочери, — а с серьезным человеком, к тому же симпатичным и статным — такого не стыдно и людям показать. «Ты уж его береги, — напутствовала она дочь, — ведь знаешь, мужики — они как дети малые».

Напоминанием Алексею о том, что есть у него незавершенные дела, стал звонок господина Шварцмана. Генрих Иосифович сообщил, что все материалы уже в суде, ждут своей очереди, суды, как известно, забиты всевозможными исками и тяжбами, и дело до них дойдет не очень скоро. И ещё после паузы он меланхолично сказал, что были у него двое серьезных мужчин, советовали забрать иски из суда. Обещали за это вполне приличные деньги, и намекали, что не стоит упираться. По их словам, делать такие предложения им поручил господин Благасов, в чем лично он, Шварцман, сильно сомневается.

— Что вы им ответили? — Алексею было любопытно узнать, как поступил Генрих Иосифович.

— Я им посоветовал переговорить по этому вопросу с господином Андреем Ивановичем Юрьевым.

— Вас Андрей Иванович уполномочил делать такие заявления? — удивился Алексей.

— Конечно. Он мне специально звонил, представился вашим тестем, но предупредил, что это только для меня. Я вас-таки поздравляю, хотя Оленьку очень любил.

— Спасибо, Генрих Иосифович… Что они вам ответили?

— Очень удивились. И спросили, кто такой этот чмо, Андрей Иванович.

— А вы?

— Я им объяснил, что Андрея Ивановича они точно знают, потому что это Юрась. Так мне велел говорить Андрей Иванович. А я, простите, Алексей Георгиевич, был бы никудышным юристом, если бы не знал, кто такой Юрась. Серьезный у вас тесть, поздравляю ещё раз. Они растерянно ушли, эти двое.

Алексей понял, что Андрей Иванович, как и обещал, начал «принимать свои меры». И верит Алексею, не сомневается, что тот не «кинет» его любимую дочь.

В один из дней Алексей оделся в старые замызганные джинсы и потертую куртенку, которую напяливал на себя, когда лез под машину.

— Ты куда в таком прикиде? — удивилась Тая.

— На благасовское кладбище, — не стал скрывать Алексей.

— Я с тобой!

— Ни в коем случае. Ты мне, юная леди, будешь мешать.

На рейсовом автобусе Алексей доехал до кладбища и с независимым видом вошел на его территорию. Старый знакомец Кеша как обычно вертелся у входа, скользнул взглядом по Алексею, но не узнал его.

Алексей и сам не очень ясно представлял, к чему этот его кладбищенский «визит». Но с каких-то пор он стал думать, что ключи ко многим тайнам живых находятся именно на погостах — кладбищах.

Был будний день, и народу у могилок было немного. На скамеечках устало и просветленно сидели старики и старушки, в дальний конец прошли могильщики с лопатами. Они весело скалились по какому-то поводу, и их смех неуместно разносился по дорожкам.

На скамеечке за оградкой одной из могил сидел относительно молодой человек в поношенном костюмчике, давно не стираной рубашке. Бородка у него была всклочена, волосы, которых редко касалась расческа, гривой свисали на плечи. У человека в руках была старенькая гитара, и он пел:

Сон мне снится — вот те на:

Гроб среди квартиры.

На мои похорона

Съехались вампиры.

Он заметил, что Алексей остановился, слушает его, и чуть «прибавил» звук:

Стали речи говорить —

Все про долголетье,

Кровь сосать решили погодить

Вкусное — на третье…

Человек с гитарой, словно он был на сцене, объявил: «Владимир Высоцкий. „Мои похорона“ в исполнении Симеона Миусского, а проще — Симы-пономаря». Он доверительно объяснил:

— Миусский потому что раньше был прописан на Миусском кладбище. Но меня оттуда изгнали коллеги-бомжи, завидующие моему таланту. И вот я здесь…

— Любишь Высоцкого? — спросил Алексей.

— Как все нормальные люди. Это вам не нынешние трясуны тупые. Высоцкий — это жизнь, уложенная в песню!

Сима-пономарь снова запел — тихо и задушевно:

Зарыты в нашу память на века

И даты, и события, и лица.

А память, как колодец, глубока,

Попробуй заглянуть — наверняка

Лицо — и то неясно отразится…

— Чувствуешь, какой глубокий смысл? Зарыто все в память, как в землю зарывают. И ничего не отразится… Вчера тут одного хоронили… Богатые были похороны, гроб бронзовый, венки не из проволочек сплетены, а из чего-то сияющего — сверкающего. Землицу запросили у центральной аллеи, других покойников потеснили, чтобы ему, новенькому, значит, угодить… А когда присыпали, пошли к выходу провожавшие, переговариваются тихо: «Туда ему и дорога, допрыгался…» Понял? Жизнь человека, когда он сюда попадает, сразу становится прошлым. И если в нем покопаться — ой-ой-ой, чего наковырять можно!

— Симеон — странное, редко имя, — сказал Алексей.

— Редкое — да. Но не странное, истинно русское. Про святого Симеона слышал? То-то!

У человека на лице явно читалось затяжное страдание.

— Душа требует? — сочувственно спросил Алексей.

— И не говори! Горит, стерва, это ты точно заметил. А залить нечем.

— Сходишь?

— Слетаю! — оживился Сима-пономарь — На крыльях! Здесь недалеко.

Алексей протянул ему несколько десяток, предупредил:

— Никаких «чернил» и «самопала». И на закуску что-нибудь возьми. Хватит?

— Если одну «гранату» взять, то оно конечно, но с другой стороны, если она одна, то в ад ещё не возьмут, а в рай дорогу не найдешь.

Алексей засмеялся, — добавил ещё денежных купюр и предложил:

— Бери две, закуску и бутыль воды какой-нибудь.

— Гуляем! — провозгласил с душевным подъемом Сима и умчался, припевая на ходу: «Уже в дороге, уже в пути…»

Он появился с пакетом в руке, поманил таинственно Алексея:

— Пойдем со мной. Внушаешь доверие. Говоришь, тебя Алехой кличут?

— Да.

Симеон привел его к маленькой недостроенной часовенке, с наглухо заколоченными окнами. Дверь её была на замочке, но у Симеона имелся ключик, он открыл, и они вошли внутрь, оставив дверь приоткрытой, чтобы пробивался свет.

На возвышении в центре часовенки стоял старый диван, явно притащенный с ближайшей свалки, ещё имелись такого же происхождения стол и стулья.

— Мои апартаменты, — объявил Сима. — Осмотрелся? Дверь закрываю от любопытных взоров. Береженого и на погосте Бог бережет.

Он закрыл дверь, зажег огарок свечи, достал с деревянной полки граненые стаканы, чашки, разложил на газете закуску.

— Птичка Божия не знает ни заботы, ни труда. Все нужное вокруг лежит, надо только нагнуться и поднять.

Сима явно имел в виду если не свалку, то мусорные баки близлежащих жилых домов.

— Ты кто? — спросил кладбищенский человек после того, как они, не торопясь, со вкусом выпили.

— Не знаю, — вполне искренне ответил ему Алексей. — Да и кто что знает о себе — кто он, что он? Ты лучше объясни, где это мы находимся.

Симеон ухмыльнулся:

— Лет пять назад какой-то придурок из новых русских решил при жизни построить себе часовню-склеп, чтобы лежать в ней спокойно и ближе к Богу, поскольку часовенки — Божьи домишки. Начал строить и куда-то сгинул. А часовенку не трогают, поскольку частная собственность, за все уплачено. Вот я и решил: чего ей пустовать? Объявится хозяин, живой или мертвый — освобожу ему эти апартаменты. Ты выпьешь или пропустишь?

— Выпью, — сказал Алексей и незаметно выплеснул содержимое стакана под стол.

— Свой человек, — заметил Сима и хлопнул очередной стакан, чутко прислушиваясь, как разливается по худому, жилистому телу алкоголь.

— Спасибо, брат, спас. Квартиру взял или дачу, или ещё чего? Денежки-то с неба не валятся, их добывать надо.

— Еще чего, — неопределенно ответил Алексей.

— Понятно. — Сима глубокомысленно уставился в темный угол и предложил:

— А хочешь, я тебе свою спою? Хороший ты мужик…

Он тронул струны гитары и тихо не то запел, не то заговорил, растягивая слова:

Здесь только тени бродят

И клены шелестят,

В уютных домовинах

Покойники лежат…

— Домовина — это по-старославянски гроб. Хохлы и сегодня еще гробы домовинами называют, — объяснил Сима. — Нравится мне это слово. Мягкое, от земного «дом».

Он продолжил свою песню:

Отброшены пороки,

Угас пожар страстей,

Святые и пророки

Спят тихо под землей…

Он ожидал одобрения, и Алексей сказал:

— Берет за сердце. Были люди, а стали тени, и жизнь у них на том свете скучная — ни пороков, ни страстей. А нас они видят?

— Конечно. И сразу определяют, какой человек пришел — хороший или плохой. Вот ты им понравился.

— С чего взял? — удивился Алексей.

— Слышишь, какая тишина стоит? Ни потрескиванья-перестука, ни шороха земли… Знают, что ты вреда им не причинишь.

Алексею было немного не по себе. Вот сидит на кладбище, можно считать, под землей, в чьей-то будущей могиле-склепе, при шевелящемся на сквознячке свечного огарка, слушает песни про вампиров и тени. И словно нет там, наверху, другой жизни, отделен он от неё не только тонким слоем земли, но и разделившими живых и мертвых пластами времен.

— Расскажи о том, как ты поселился на кладбище, — попросил он Симу.

— Все очень просто. Я был инженером на маленьком предприятии, производили мы всякую металлическую мелочь для домашнего употребления. День за днем — одно и то же. Жена запилила, вечно ей денег не хватало. Мне приятели говорили, что она погуливает, но я не верил. А потом как-то прихожу с работы пораньше, а она в постели с каким-то лбом. Я взвыл, но они на пару меня быстро успокоили, вышвырнули на лестницу. И пошел я, куда глаза глядят. Забрался на кладбище, слава Богу, лето было, прикорнул у чужой могилки, забылся в беспамятстве. И этой ночью, тихой и бесшумной, понял я, что кладбище — это единственное место, где меня никто не обидит. Гитару на одной могилке нашел, какая-то компания приятеля погибшего проведывала, малость выпили парни и девицы, все позабывали. Вот и живу так… как сегодня. С утра ничего не было, даже кусочка хлеба, а к обеду, видишь, уже пируем. Мир не без добрых людей, а на кладбищах людям особенно хочется быть добрыми, словно откупаются от Бога и покойников добротой. Я не один здесь «прописан», нас несколько таких горемык. Вот скоро Анька прибежит, телка, только я, как говорят, не по этой части — алкоголик…

Сима рассказал о себе искренне и без излишней жалостливости, только все равно Алексей не мог понять, как можно живому поселиться на кладбище. А Сима, желая поразить понравившегося гостя, стал рассказывать, какие бывают здесь драмы и трагедии, когда хоронят.

— Я с этого кладбища скоро съеду, — вдруг сказал он. Так говорят о том, что поменяют квартиру или переедут в другой район.

— Почему?

Сима выпил, уже не предлагая Алексею, рассудив, видно, что ему больше достанется, закусил колбаской.

— Нехорошие дела здесь стали твориться, добром это не кончится.

— Покойники из могил встают? — пошутил Алексей.

— Если бы это…

Он наклонился ближе к Алексею:

— Не продашь?

— Нужно мне…

— Заметил я, что в позднее время приходят сюда странные парни, что-то делают возле некоторых могил. Выследил, проверил, когда никого не было. Тайники… В пакетиках — белый порошок, то есть наркотики.

— Ничего себе! — ошарашено пробормотал Алексей.

— Вот-вот… Понаделали, суки, тайников на кладбище. Но если я проследил, — сказал рассудительно, — то и другие смогут. Нагрянут менты, заметут всех, не станут разбираться, кто злодей, а кто чистенький, как слеза младенца.

— Это уж точно.

Изобразить такого Симу наркокурьером или хранителем тайника — дело простенькое и для милиции выигрышное: нашли, раскрыли, пресекли.

— Что посоветуешь? — спросил Сима.

— Делай ноги, — вполне искренне сказал Алексей.

— Еще чуть присмотрюсь и, пожалуй, смоюсь отсюда. Неспокойно становится. Братва оттяпала кусок кладбища, хоронит своих… И не все из них, заметь, покинули этот мир по своей воле. Сегодня какой день? — вдруг спросил Сима.

— Четверг.

— Жаль, что не суббота. А то бы я тебе показал колоритную пару.

— Не можешь показать — так расскажи.

Сима уже основательно выпил, но держался стойко, «перегрузки» были ему привычны.

— Месяца три назад закопала братва одного своего паренька. Похороны Были пышные — жуть. С иномарками у кладбищенских ворот, священником, венками и цветами, плакальщицами и слезами. Хоронили застреленного в какой-то разборке и очень восхваляли в речах его доблесть — закрыл собою друга. Молодая вдова очень красиво страдала… Так вот сейчас иногда по субботам приезжают проведать покойного его вдова и тот самый близкий друг, которого он заслонил. Колоритная пара… Постоят у могилы, помолчат, цветочки поправят. И кажется мне, Алеха, что у вдовушки при взгляде на дружка убиенного мужа высыхают слезки.

— Живые тянутся к живым, — глубокомысленно изрек Алексей.

— Возражать не могу, — согласился Сима. — И осуждать не смею. Но вот обрати внимание: братва хоронит своих в одном месте, компактно, речи произносят про доблесть, вдовам и родителям на виду у всех толстые пакеты с баксами вручают… Нет, бежать отсюда надо, пока всех подряд не похватали и в ментовку не уволокли.

— А много братанов хоронят?

— Много и часто…

Алексей сделал зарубку в памяти: надо бы посмотреть на того парня, что приезжает сюда по субботам. В его еженедельнике «Преступление и наказание» мелькнула информация о кровавой разборке, которая случилась в лесочке за кольцевой дорогой. Алексей обратил на неё внимание потому, что среди нескольких вероятных участников бандитской разборки упоминались: убитым Олег Шилов, он же Шило, и участником — Марк Пашков, известный под кличкой Паша. Автор возмущался, что Паша опять вышел сухим из воды, так как доказал, что в это время был совсем в другом месте, якобы у своей подруги. Алексей понимал, к чему относится нервный всхлип репортера «опять!» Когда он во время работы в прокуратуре расследовал убийство известного коммерсанта, там в роли подозреваемого проходил Марк Пашков — бывший капитан спецназа. Алексей провел несколько допросов, но доказать ничего не смог. Да и не очень стремился, так как предприниматель был большим мошенником, и Алексей считал, что его отстрел — невелика потеря для общества. Бывший капитан-спецназовец был в этой не такой уж и редкой трагедии мелким стрелочником, а кто заказчик — он знал, но дотянуться до него не мог, ничего накопать против него не удалось. Пашков-Паша произвел на него впечатление решительного, смелого и осторожного человека. Он назвал адрес «подруги», её фамилию, имя и отчество, попросил, пряча глаза: «Можно сделать так, чтобы её муж ничего не узнал? Это моя бывшая супруга, а ныне жена моего друга, мы с ней учились вместе в школе, потом я воевал, она получила похоронку, вышла замуж, ну и… Понимаете?»

Алексей вызвал «подругу» не повесткой, которую мог увидеть её муж, а телефонным звонком. Молодая женщина, учительница музыки, немедленно примчалась, все подтвердила. Она тоже попросила: «Только, умоляю, пусть муж ничего не знает. Он такой… Такой». Какой у неё муж, Алексей так и не узнал, ибо его не волновали переживания молодой дамочки по фамилии Шилова…

И вот — пожалуйста, объявились, не запылились…

Алексей так задумался, вспоминая, что Сима это заметил и спросил участливо:

— Ты че, Алеха? Грусть-тоска, она съедает душу.

— Да нет, это я так…

В часовенку заглянула молодая деваха, вопрошающе уставилась на Симу.

— Вползай, Анька, — пригласил Сима.

Она просунулась в дверь и снова прикрыла её, стрельнула глазками в Алексея.

— Новенький? Пополнение в наших рядах?

Было ей лет двадцать пять, одежда на ней — простенькая, опрятная.

— Живет тут неподалеку, — объяснил Сима. — Прибилась к нам потому, что муж её здесь лежит, зарезали по пьянке.

— Ага, — без печали подтвердила Анька. — Прибегаю к нему и Симу заодно проведываю.

— Господи, Твоя воля, — озадаченно думал Алексей, — кого тут только не встретишь! Судьбы такие, словно придуманы сумасшедшим.

— Мужики, нальете мне? — заискивающе спросила Анька.

Алексей налил ей полстакана, она медленно выпила, оценивая напиток.

— Чистая, магазинная, хорошая. Где разжился, Сима?

— Это он поставил.

— Что обмываешь, красавец?

Она села на стул, широко расставив ноги. Губы у неё были накрашены без меры, но лицо ещё не покрылось синюшным алкогольным цветом.

— Знакомство, — ответил Алексей.

— Тогда будем знакомы. Захочется — приходи ко мне в любое время дня и ночи.

— Так уж и в любое время? — подыгрывая ей, спросил Алексей.

Сима рассмеялся:

— Анька, расскажи хорошему человеку…

Женщина уже по-хозяйски взяла бутылку, налила в свой стакан.

— Я знаю, чего он желает послушать. Хозяин этого кладбища — сдвинутый психопат…

— Благасов?

— Он. Да здесь все знают, что он сумасшедший… Я как-то у Симы до темноты засиделась за бутылкой, выскочила, бегу домой, мне тут недалеко, если через дыру в ограде. Он меня встретил, остановил, дерганый какой-то, нервный. Спросил, кто я и что здесь делаю. Я ему объяснила: мол, Анька я, погрустила на могилке мужа. Он и говорит: «Покажи могилку». Я его узнала, деваться некуда, скажет завтра своим псам, меня вообще сюда не пустят. Привела к могилке, я её в порядке содержу, не стыдно перед людьми. Он меня за руку держал, а у него рука холодная и подрагивает. Молчал, а потом стал бормотать что-то про то, что его здесь все покойники слушаются. Я дрожу от страха, а он не отпускает. И вдруг спрашивает: «Ляжешь на могилку мужа своего?» Я ему и отвечаю, что, мол, за сотенную я и на гвозди лягу…

Анька хихикнула, с удовольствием вспоминая, как ловко ответила она всемогущему Благасову.

— Он сунул мне бумажку и приказал: «Ложись». Быстро со мной управился, а потом стал говорить, что давно мечтал, значит, заполучить вдову на могиле её мужа. Мечтатель тоже! Но страшно мне стало, убежала, а дома смотрю — сто баксов отвалил. Я потом долго переживала: может, это дьявол какой притворился хозяином, чтобы меня, значит, обратать? Любят они, нечистые, земных женщин. Но баксы настоящими оказались, неделю мы на них гуляли…

Алексей не знал, что и думать. Рассказанное Анькой казалось таким невероятным, что действительно на него повеяло промозглым холодом. Но он припомнил, как однажды ночью пригласил его Благасов на ужин среди покойников. «Все-таки он сумасшедший», — решил Алексей и поднялся, чтобы попрощаться. Сима и Анька его не удерживали: пусть уходит хороший человек, самим больше достанется…

…В субботу к обеду Алексей снова приехал на это кладбище. Он стороной обошел часовенку, чтобы не попасться на глаза Симе или Аньке, вышел в дальний угол, где был «бандитский» участок. Он их заметил издали: у одной из могил стояли молодая женщина в трауре и мужчина в черном костюме.

Алексей подошел поближе, присмотрелся. Точно: Елена Шилова и Марк Пашков, он же Паша.

— Пашков! — негромко окликнул его Алексей.

Мужчина быстро сунул руку под пиджак, но Алексей быстро сказал:

— Не надо, Марк. Я не хочу тебе зла.

— Тогда зачем выследил, важняк? — зло спросил Пашков.

— Я уже давно в прокуратуре не работаю. И не выследил я тебя, а случайно встретил, капитан.

— Отойдем в сторонку, не будем мешать Елене грустить.

Они отошли от могилы, бывший капитан закурил. Был он хмур и недоволен тем, что ему помешал Алексей вспоминать что-то свое у могилы друга, и, может быть, каяться.

— Ты тогда по-человечески поступил, важняк, — наконец, произнес Пашков. — Уважаю… Есть дело?

— Пока нет, — ответил Алексей. — Но может быть…

— Тогда и поговорим. Я от должка не отказываюсь.

Пашков что-то прикинул:

— Позвони. Телефон мой у тебя есть — в «деле».

Он не поверил Алексею и проверял его.

— Я же сказал, что в прокуратуре больше не работаю, и доступа у меня к материалам твоего старого дела нет.

— А про новое знаешь?

— Да, — не стал скрывать Алексей. — Читал…

— Ничего не докажут, — с надеждой сказал Пашков.

— Думаю, что не докажут, — подтвердил Алексей.

— Запиши телефон…

Хождение по мукам капитана Пашкова

Бывший капитан спецназа Марк Пашков воевал в первой чеченской войне. При заполнении в более поздние времена своих анкет и биографий для кадровиков слова «первая чеченская» он писал с малых букв, ибо считал её позором для России. Он ещё в школе мечтал стать спецназовцем. До изнеможения «работал» в школьном спортзале, не пропускал ни одно занятие в школе восточных единоборств.

Однажды вечером, уже в десятом классе, он возвращался из школы домой. В переулке он увидел, как двое рослых — маленькие стриженые головки на широких, обтянутых одинаковыми кожаными куртками, плечах — Прижали к стене девушку и уже разорвали в клочья её юбку. Они торопились, пока в переулке пусто: редкие прохожие, заметив насильников, торопливо поворачивали обратно. Лишь какая-то маленькая героическая старушка кружилась рядом с ними, причитала тоненьким голосочком: «Что же вы творите, ироды окаянные?» Один из насильников словно бы нехотя ткнул её кулаком, и она полетела на землю: «Погоди, бабулька, щас и тебе вдуем». Девушка уже откричалась и теперь лишь жалобно всхлипывала.

Марк поставил свою сумку со спортивным костюмом, «адидасами» и прочим снаряжением на асфальт тротуара.

— Отпустите её, — предложил довольно миролюбиво парням.

— Сгинь, сопля! — завопил один из них.

Был Марк высоким и казался нескладным. Через минуту оба парня лежали на тротуаре, уткнувшись головками в стену дома.

Девушка подтянула уже стянутые до колен трусики, прикрылась ладошками и умоляла: «Спаси меня! Спаси!» Она выглядела такой истерзанной и беззащитной, что Марка охватила ярость, как во время боевых поединков. Он по очереди приподнял парней и постучал их головками об асфальт. Мелькнула мысль, что надо бы каждому врезать носками своих, на толстой рифленой подошве ботинок, в пах, но решил, что это уж слишком.

Он присмотрелся к девушке — это была его одноклассница Лена Лозовская, отличница, на школьных концертах игравшая что-то сложное на скрипке. И сейчас рядом с нею валялась в грязи эта скрипка в футляре.

Марк поднял скрипку, взял Лену за руку и увел её в конец переулка, в ближайший открытый подъезд.

— А бабушка? — Лена говорила, все ещё заикаясь от страха.

— Очухается раньше тех и уйдет. Старушки, они выносливые, — успокоил девушку Марк. Он дернул молнию на сумке, достал свои спортивные брюки, протянул Лене.

— Сними лохмотья, одень это, чтобы до дома дойти.

Лена натянула брюки, подкатала их, для пробы сделала несколько шажков и робко улыбнулась, понимая, что выглядит в них нелепо.

— Спасибо тебе, Марк.

Марк отвел её домой и сдал с рук на руки перепуганным родителям, интеллигентным евреям в нескольких поколениях. Мама Роза плакала навзрыд, папа Яков, низенький, с ранним брюшком, все норовил притронуться к дочери. Марк быстренько ушел, потому что чувствовал себя неловко под потоком благодарностей.

На следующий день Лена принесла в школу аккуратно уложенные в пакет брюки и сунула Марку записку: «Пожалуйста, приди в семь часов к музыкальной школе, я боюсь возвращаться одна». Марк её встретил и потом поджидал у музыкальной школы каждый вечер.

Парней-насильников они больше не встречали, очевидно, те были «залетными» и приехали в их район поразвлечься.

Это были необыкновенные весна и лето. Они заканчивали школу, и, как все в таком возрасте, считали себя взрослыми. Елена твердо знала, что она поступит в Институт культуры, станет преподавательницей музыки. Препятствий этому не было никаких — золотая медаль лежала уже у неё в кармане, точнее, в сумочке, родители имели возможность помочь ей получить такое образование, какое она хочет. У Марка дела были иными. Отец из семьи ушел давно и исчез, сын его не интересовал. Мать работала уборщицей, выгуливала собак у объявившихся богатеньких русских, словом, бралась за любую работу, лишь бы дотянуть сына до окончания школы. Он должен был пойти в военное училище — там одевали, кормили и обучали за казенный счет.

Ко времени выпускного бала Елена уже прочно числилась девушкой Марка Пашкова, а когда они оставались наедине, очень охотно целовалась и прижималась к нему высокой грудью. На выпуском балу они сидели вместе, много танцевали, все вокруг пребывали в восторженном состоянии, и кто-то из выпускников истошно завопил: «Горько!» Под бурные, как говорят в таких случаях, аплодисменты они поцеловались. Ни он, ни она не сомневались, что поженятся, как только хоть немножко встанут на ноги. Все лето они провели на даче у родителей Елены. В первый же вечер, когда они остались вдвоем, Елена уставилась на него своими темными, бездонными глазами и спросила, очень волнуясь: «Я все думаю, Марик, чего же ты ждешь?» Она звала его Мариком. Марк пробормотал что-то невразумительное, он, терзаясь по ночам, гнал от себя мысли о близости с Леной. «Мама и папа уверены, — тихо сказала Лена, — что мы уже давно… Ну ты понимаешь… Моя предусмотрительная мама даже пыталась рекомендовать мне какие-то таблетки…»

Марк улыбнулся смущенно: «Мне рассказывали в моей спортивной школе бывалые ребята, что в Германии заботливые мамы, провожая дочерей на свидание, проверяют, не забыли ли они взять эти… резиновые штучки… А ты что сказала Розе Наумовне?» «Я отказалась от… таблеток. Решила, что первый раз все должно быть естественно, как природа определила».

Лена взяла Марка за руку и повела в свою комнату, из которой он вынырнул только утром, стараясь не встретиться с её родителями.

Лена без экзаменов, как медалистка, поступила в институт, Марк — в военное училище. Они постоянно встречались, объявив родителям, что поженятся, как только закончат учебу. Марк в увольнительные оставался ночевать у Лены, и её родители смотрели на это просто и без особых волнений.

Через два года случились важные события. Папа и мама Лены уехали в Израиль, на свою историческую родину. А Лена отказалась, так как не хотела расставаться с Мариком. Марка, который в училище обратил на себя внимание особистов превосходными физическими данными и спокойным характером, перевели в другое училище, со специальной — «варварской», как её вскоре определил Марк — программой занятий. Училище было совершенно закрытым, курсантов редко выпускали «на волю». Лена очень скучала, приезжала несколько раз в училище, но дальше КПП её не пускали, объясняя, что здесь обычная воинская часть и никаких курсантов не имеется.

В редкие встречи, когда Марку удавалось вырваться в город, Лена упрашивала его расписаться. Он написал «по команде» пять рапортов, наконец, на шестом появилась резолюция начальника училища: «Разрешаю». Судя по всему, получить раньше это заветное словечко мешало то, то родители Лены уехали в Израиль на постоянное место жительства. Лену проверили и убедились, что она является достойной гражданкой. К том уже, времена быстро менялись.

Но все-таки начальник училища, молодой генерал, пригласил Марка для беседы:

— Вы знаете, на что обрекаете свою молодую жену?

— Надеюсь. Мы любим друг друга, и наши отношения проверены временем.

— Вскоре вы закончите училище… Вас направят в одну из так называемых «горячих точек», скорее всего в Чечню. Вы будете командиром спецгруппы и действовать вам предстоит в чужой среде, как видите, я избегаю военной терминологии, но все-таки скажу: в ближнем тылу противника…

— Меня этому обучили.

— Вы месяцами не будете видеть свою супругу, а она вас. Ваши письма будут идти к ней кружным путем. Если вас убьют, она будет получать, увы, жалкое пособие.

— Но что же делать? — удивился Пашков. — Отказаться от любви? Оставаться холостяком? — Отслужить положенное, отдать свой офицерский долг Отечеству и — пожалуйста…

— Спасибо, товарищ генерал, за совет, но я очень прошу не препятствовать мне… нам.

— Как знаете… Вы свободны.

Пашков попал в Чечню лейтенантом, через год стал капитаном. Он был бы уже майором, но его группа — он, радист, минер, врач и десять автоматчиков вышла из очередного рейда, в котором гонялась за полевым командиром, а проще — бандитом, и расположилась на отдых в горном селении. Они были полностью автономны в своих действиях, подчинялись лишь своему непосредственному начальству. Группа заняла один из домов, и капитан Пашков по рации доложил своему полковнику, где он и его группа находятся.

— Здесь пьянь идет, — сказал он.

— Сильно? — полковника трудно было удивить. — Без берегов.

— Что за вояки пьют?

— Федералы. Судя по всему — контрактники. Сотня бойцов, три брони.

— Не вмешиваться! — резко приказал полковник. — Высылаю «вертушку»…

Но события разворачивались стремительно. Возле дома притормозил бронетранспортер, на его броне сидел пьяный до невменяемости майор, бережно опекаемый лейтенантиком из прилипал, а оба они крепко держали связанную молодую чеченку. За бронетранспортером бежала вопящая женщина — наверное, мать девушки. Чтобы удержать её на расстоянии, два пьяных солдатика лениво постреливали в воздух и под ноги.

Майор уставился на Пашкова и с удивлением, заикаясь, спросил:

— Ты кто?

Капитан был в камуфляже, без погон.

— Протрезвеешь, тогда поговорим по душам, — мрачно пообещал он.

Майор вдруг весело заорал:

— Айда ко мне на свадьбу! Женюсь на этой «чешке!»

«Чешками» неизвестно почему называли чеченок. Майор скабрезно ухмылялся.

— Отпусти девушку! — все ещё мирно посоветовал Пашков, хотя его окатила лютая злость. Он со своими парнями гоняется по горам за бандитом, а здесь какой-то придурок превращает во врагов целую деревню!

Стрелки-автоматчики Пашкова, привыкшие к разным неожиданностям, уже с оружием в руках окружили бронетранспортер.

— Поделим полюбовно! — веселился пьяный майор. — Сначала я ей брошу пару палок, а потом пришлю тебе!

— Разоружить! Под броню — заряд!

Майора, лейтенанта и солдатиков мгновенно и сноровисто лишили оружия. Девушку-чеченку сняли с брони, Пашков жестом показал ей и матери, чтобы спрятались в доме, под бронетранспортер заложили взрывчатку, чтобы не двигался.

— Пошли вон! — скомандовал Пашков майору и его банде. — Прямо по дороге! Оглянетесь — открываю огонь.

— Ты ответишь за это! — начал приходить в себя майор. — Мой батальон сделает из тебя окрошку…

Он фальцетом затянул: «И никто не узнает, где могилка твоя!»

Пашков сказал:

— Считаю до трех…

И скомандовал своей группе:

— Занять в доме круговую оборону.

Он лег у окна с автоматом, положил под руку гранаты.

— Что будет, Ваня? — К нему по-кошачьи неслышно подошла заплаканная девушка. Для неё все русские были Ванями. Ее мать онемела от страха и удивления.

— Не знаю, — вполне искренне ответил Пашков.

Но ничего особенного не случилось. С неба уже заходили на посадку два вертолета, третий прикрывал их с воздуха. Полковник все правильно понял, на то он и полковник. Из утробы опустившихся на землю вертолетов посыпались солдаты, они перехватили пьяную компанию, бредущую по дороге, и впихнули её в вертолет. В другой стали загружаться люди Пашкова. Сбежалась вся деревня, многие мужчины были с оружием, но военные старательно делали вид, что не видят этого. Да и бесполезно было что-то выяснять — мужчины тут же предъявили бы документы, что они — местная милиция или что-нибудь подобное.

Девушка, плача и смеясь, громко рассказывала всем, что произошло, и темпераментно указывала на Пашкова.

За «геройство» Пашков получил взыскание, и было отозвано представление его к званию майора: своеволие в армии не поощряется. Ему популярно, с матерком, объяснили, что он обязан был ждать, а не занимать круговую оборону.

Но Бог вознаграждает добрые поступки порою самым неожиданным образом. Пашков благополучно воевал, получил орден, командование его ценило, но не особенно доверяло, ибо помнило, как он неожиданно проявил характер. Один из рейдов его группа закончила печально. И не он, командир, был в этом виноват. Они уже возвращались с задания по совершенно, как считалось, безопасной, много раз проверенной тропе. Оставалось пройти совсем немного, когда их расстреляли практически в упор. Полегли все…

Позже Пашков узнал, что, когда он был ранен и валялся на тропе в луже крови без сознания, боевики перед уходом решили его добить. Но один из них вдруг узнал его — этот валяющийся в крови и грязной пыли русский спас от бесчестья и неминуемой смерти его младшую сестру. Боевик горячо объяснил это своему командиру, и тот решил:

— Снимите с него оружие и документы. Оставьте здесь. Выживет — его счастье, сдохнет — такова воля Аллаха.

Горная деревня, в которой когда-то геройствовал Пашков, после перемирия или призрачного мира, подписанного Александром Лебедем, прочно контролировалась боевиками. Ночью к тропе пришла девушка-чеченка, её мать и какая-то дальняя родственница. Женщины выволокли капитана с тропы, затащили в свой дом и спрятали в подвале. Много дней Пашков валялся в беспамятстве, женщины промывали его раны местной самогонкой — злой, как черкес с кинжалом, — прикладывали к ним травы. Девушка, Пашков в полубреду звал её Леной, неотлучно находилась возле него, а когда ему становилось очень плохо, даже спала здесь же, в уголке, на старых одеялах и халатах.

Полевой командир, отряд которого уничтожил группу Пашкова, был убит, И в его полевой сумке нашли документы капитана. Сопоставили факты: вся его группа была уничтожена, тела погибших развезли по родным городам — печальный «Груз-200», — Пашкова на месте скоротечного боя не нашли. Значит, его, раненого, унесли боевики, а потом он или умер от ран, или его добили — вот же они, документы капитана.

Елену Лозовскую, супругу Пашкова, пригласили в военкомат, сообщили о гибели мужа и передали ей орден и его личные вещи. Так Лена стала молодой вдовой…

Между тем другая Лена — чеченка — самоотверженно выхаживала Пашкова. Когда прятать раненого русского в доме стало невозможно, женщины уговорили старика — дедушку Лены, и увезли с его помощью на лошади капитана в глубь гор, к родственникам. Пашков очень медленно возвращался к жизни, он долго никого не узнавал и не понимал, где он и кто эти люди, которые кормят его с ложки, обмывают раны и, глядя на него, сокрушенно покачивают головами. Но пришел и такой день, когда он, собрав все силы, выполз на порог домика, сложенного из горного камня. Тут же к нему прижалась тоненькая девушка, обхватила его голову руками и горячо поцеловала. Она что-то гортанно выкрикивала, и, если бы Пашков знал чеченский язык, он очень удивился бы, услышав, что она выкрикивает:

— Ты — мой! Смерть сжалилась и отдала тебя мне живым!

Девушка, которую он по-прежнему звал Леной и считал, что это её имя, до войны училась в школе, кое-как говорила на русском. Она и рассказала Пашкову, что с ним произошло.

Заканчивалась уже короткая горная осень, надвигались дожди, холодные ветры, а там — и зима. Мама Лены и её сестра ушли вниз, в свою деревню. Лена объяснила, что через неделю-две все тропы с гор будут закрыты, станут непроходимыми. «Пойдем и мы в деревню», — просил Пашков Лену.

— Ты не осилить эту дорогу. И там тебя убьют. Или посадят в яму, как раба. Мы останемся здесь до весны, пока ты не окрепнешь. Здесь тебя не обидят.

Все «население» домишек, прилепившихся к склону горы, составляло несколько стариков и женщин — мужчины воевали. Все лето старики и старухи делали запасы на зиму — жизнь здесь была суровой. Когда у Пашкова прибавилось сил, он стал выполнять мужскую работу — колоть дрова, расчищать от крылечек снежные завалы. Один из стариков с совершенно непроницаемым лицом принес Пашкову автомат с двумя полными рожками. Капитан понял, чего от него ждут, и отправился на охоту.

Горного барана он снял со скалы буквально в трехстах метрах от домишек. Это он умел — убивать, этому его научили. Мясо поделили на всех, и теперь уже на Пашкова смотрели с надеждой — этот неверный, муж пришедшей снизу девушки, поможет им пережить зиму. Что он её муж, никто не сомневался, иначе почему запрятала в горах? А что не спят в одной комнате — тоже понятно: живого места на теле не было от свинца, умная женщина всегда бережет своего мужа.

Край этот был непуганого зверя, даже отголоски жестоких боев сюда не долетали, и Пашков редко возвращался без добычи. «Такой хороший зимы у нас давно не было», — говорили старики, у которых не хватало сил ползать в снегах и по скользким тропам за зверем, но разделывали тушу барана или козла они умело.

Ложились здесь спать рано, с сумерками, керосин очень берегли, в блюдечки наливали растопленный жир, пристраивали фитильки из старых скрученных тряпочек. Это был особый замкнутый мир, здесь не понимали, почему там, далеко внизу, люди убивают друг друга и что это такое — свобода и независимость. Пашкову временами казалось, что он так жил всегда — в домике из черного камня, отрезанном от остального мира горами и снегом. Он пытался расспросить у Лены, где они находятся, но названия горных деревенек были ему неизвестны и, как ни старался, восстановить в памяти карту не мог.

Он называл Лену сестренкой, а она его шутливо во странной улыбочкой — старшим братом. Однажды ночью, когда в его комнате было светло от ослепительно белого снега, который намело по самое окошко, пришла Лена. Она забралась к нему под одеяло и тихо сказала: «Это все равно должно случиться… Ты уже достаточно выздоровел, чтобы сделать меня женщиной». После этой ночи Лена под одобрительные взгляды старух переселилась в его комнатку. Старухи не понимали, как женщина может не выполнять свои обязанности перед мужем, даже если он и неверный…

…А очень далеко отсюда, в Москве к Лене Лозовской-Пашковой однажды пришел неожиданный гость. Это был Олег Шилов, товарищ Марка Пашкова по общевойсковому училищу. Лена знала, что Марк с ним изредка переписывался. После окончания училища Олег тоже служил в «горячей точке», в Таджикистане, но был уволен из армии — Лена так и не поняла, почему. Лишь позже Олег признался ей, что чудом избежал суда, отболтался от обвинений в помощи наркокурьерам.

Он был родом из Ростова, но после армии решил перебраться в Москву. У него здесь были кое-какие связи, и он надеялся на помощь Марка. Но Марк погиб в Чечне, и он нашел только его молодую вдову, очаровательную даже в трауре.

Лена была совершенно одинока, в школе, где преподавала музыку, зарабатывала копейки. Она была беззащитной, беспомощной — раньше о ней заботились родители, потом Марк: прелестный цветок на обочине. Олег окружил её заботой, появлялся часто, давал деньги на жизнь — они у него водились. Чем он занимался, Лену не особенно интересовало, её вполне устроило объяснение, что он, недавний офицер, работает в какой-то охранной фирме. Иногда Олег предупреждал, что будет занят несколько дней, и Лена его терпеливо ждала.

Она была свободной, её «статус» определялся одним горьким словом — вдова. Олег не нахальничал, не лез к ней с нежностями, он просто заботился о ней и ждал своего часа. И когда он однажды сообщил, что купил для них хорошую квартиру, Лена восприняла это спокойно. Олег объяснил:

— Здесь, в твоей квартирке, все тебе и мне будет напоминать о Марке. Пора подводить черту…

Она восприняла это как приглашение посетить ЗАГС… Первое время по примеру жен других офицеров, погибших или пропавших без вести в Чечне, она пыталась выяснить хотя бы то, где похоронен её муж. Увы… Лена вычитала в воспоминаниях какого-то эмигранта, их теперь издавалось много, что на русском кладбище Сен-Женевьев дю Буа под Парижем жены и родители белых офицеров, павших в гражданскую войну на российских просторах, устроили символические могилы для своих потерянных мужей и сыновей. Это были настоящие могилы с крестами, надгробиями, фамилиями и воинскими званиями близких людей. Но под надгробиями были захоронены лишь воспоминания. Эти могилы устраивались для того, чтобы было куда придти помянуть павших на поле брани, помолиться, погрустить.

Православному, павшему в бою рабу Божиему Марку Пашкову следовало «устроить» могилу на православном кладбище. Олег сделал все необходимое: он купил кусок кладбищенской земли, заказал белый крест и белую надгробную плиту, на которой высекли фамилию Марка: такими были ровные, под линейку, ряды могилок в Сен-Женевьев дю Буа, Лена видела это на снимке. Чтобы быть ближе к Марку, она вначале каждую субботу ходила на кладбище. Олег этому не мешал: после посещения кладбища Лена обычно была грустной и нежной.

Первый раз колокольчик тревоги прозвенел, когда Олег пришел домой с оцарапанным пулей плечом. «Хулиганы напали, — кратко объяснил он. — Пришлось разбираться». Царапина быстро зажила, жизнь снова потекла ровно и спокойно, боль от потери Марка стихла. Он не забывался, но Лена постоянно помнила и другое — она теперь жена его друга…

…Марк провел в хижине из камня всю зиму. Лена-чеченка смотрела на него жалобно, взглядом подстреленной зверюшки. Однажды она ему сказала: «Я знаю, что обречена. Такова воля Аллаха». Он догадывался, что она имела в виду. Как только освободятся от зимних оков тропы, они должны будут спуститься с гор, к людям. Он не сможет на ней жениться: между ними лежали веками выпестованные предрассудки, разные религии, дикая ненависть последних лет. Многочисленные родственники Лены-чеченки не примут его, и, чтобы ей стало легче, вероятнее всего, убьют. А он не мог взять её с собой, потому что каждый раз, когда он об этом заговаривал, она отвечала «нет». Она была горянкой, ей не нужны были чужие города. И ещё она знала, что Марк женат, и у той, другой, неизвестной ей женщины, больше прав на него.

— Хотела бы на неё посмотреть, — как-то сказала Лена-чеченка.

Марк понял, кого она имела в виду:

— Ее фотография была вместе с другими документами, которые у меня отобрали, когда лежал без памяти.

Весной, после таяния снегов, пришли мама Лены и её родственница. «Собирайся, — сказала хмурая чеченка дочери, — проси Аллаха, чтобы у тебя не было ребенка от этого мужчины».

Лена просветлела лицом и ответила:

— У меня будет от него сын.

Женщина вышла во двор, села на скамеечке, долго и тяжело о чем-то думала. Возвратилась и сказала:

— Молись тогда, чтобы твой сын не был похож на него, твоего мужчину.

Убийство плода в утробе считалось неискупаемым грехом.

За долгую зиму Марк основательно освоил чеченский язык и понимал, о чем они говорят.

Известие о том, что Лена-горянка беременна, было для него ошеломляющим. Он успел привязаться к этой тоненькой девушке из другого мира и оценить её самоотверженность, преданность.

— Будем вместе, — снова предложил он.

— Нет, — ответила Лена. — Я не хочу, чтобы тебя у нас убили, а в твоем мире погибну я…

Ее мать сурово сообщила:

— Завтра мы уходим. Ты будь здесь, сколько тебе надо. Никто тебя не гонит, мои здешние родственники сказали, что ты хороший человек.

Не следующее утро мама Лены взвалила на себя и родственницу все скопившиеся за зиму вещи, а дочери велела идти налегке…

Еще через день ушел Марк. На прощание старик-сосед подарил ему автомат, сказал: «У мужчины в горах должно быть оружие…» Похоже, чем дальше в горы, тем меньше у людей предрассудков — старика совсем не волновало, против кого хороший охотник Марк-Паша может использовать оружие.

Марк вышел в зону, контролируемую федеральными войсками, и явился в первую же встречную комендатуру. Его рассказ назвали бредом, заявили, что он белый наемник чеченцев, арестовали, препроводили в штаб бригады. Марк назвал свои звание, фамилию, имя и отчество, номер спецгруппы, место последнего боя. Словом, он назвал все, что знал.

Проверка длилась очень долго, а его пока держали на гарнизонной гауптвахте. Относились к нему вполне сносно, поскольку не могли понять, кто он такой — предатель или герой. Его несколько раз фотографировали, в штатском и в камуфляже, очевидно, куда-то отсылали его снимки. Однажды следователь, который им занимался, нехотя сказал, что все было бы гораздо проще, если бы был жив его полковник, но он погиб, а остатки спецподразделений, которыми он командовал, отправили в Россию и расформировали. Наблюдая жизнь гарнизонного городка, Марк понял, что теперь идет другая война — надобность в мелких спецгруппах отпала, в бой шли штурмовики, танки, вертолеты, артиллерия.

Уже близилась осень, когда его выпустили с губы и поселили в маленькой комнате уединенного дома, очевидно, находившегося в распоряжении военной прокуратуры. Ему предоставили относительную свободу передвижения по городку. Это был добрый знак. Наконец, его пригласил следователь и сказал: да, он тот, за кого себя выдает, капитан Пашков. Следователь смотрел на него очень пытливо и, наконец, спросил:

— Что будем делать?

— То есть? — не понял Пашков.

— Мы можем предъявить вам обвинение в дезертирстве — вы ведь исчезли, не служили, не воевали, находились, с ваших же слов, в расположении противника. Вы также проявили преступную беспечность, приведшую к гибели ваших людей… У вас имеются и другие грешки: стычка с федералами, разоружение наших офицеров и солдат. Майор тогда подал рапорт по команде.

«Какая сука!» — подумал Пашков и мрачно сказал:

— Хватит. Хотите судить — судите.

— Вы обращались к медикам по поводу головных болей и галлюцинаций? — спросил следователь. Ему не хотелось топить много перестрадавшего капитана, да и начальство советовало найти компромиссный вариант.

— Так точно.

Он действительно страдал с некоторых пор сильными головными болями. И иногда по ночам, то ли в полубреду, то ли во сне, ему виделись «картинки» из недавнего прошлого: приходила жена Елена, и другая Лена-чеченка виделась ему на «броне» — истерзанная и связанная.

— Вы больны, Пашков, — сказал следователь. — Мы вас комиссуем, выдадим документы под расписку о том, что вы воевали и что с вами произошло.

— И что я буду делать? — удивился Пашков. — Я умею только одно — воевать и убивать.

— Ваши проблемы, — ответил следователь.

Выбора не было, и Пашков согласился написать рапорт об увольнении по состоянию здоровья. Ему выдали небольшое денежное пособие, билет на поезд до Москвы.

Пашков пошел в городок, чтобы купить что-то из штатской одежды, и тут к нему подошел смуглый парень:

— Ты — Марк Пашков?

— Я. Что надо?

— Мне от тебя ничего не надо. Пошел ты… — парень грязно выругался, чеченцы охотно использовали звучную русскую матерщину для эмоциональной разрядки. Он сплюнул в знак презрения:

— Моя двоюродная сестра — твоя чеченская жена перед смертью просила меня найти тебя и сказать, что родила тебе сына. Я не мог нарушить последнюю волю покойной. Но если я тебя встречу ещё раз, я убью тебя, хотя ты и мой родственник по сестре.

— Когда она умерла?

— Сразу после родов. Никто такого не ждал, — «родственник» многозначительно замолчал. Значит, его Лене помогли умереть…

— Где мальчик?

— Он у её матери, сестры моей матери. Тебе его не отдадут.

Парень повернулся и ушел походкой человека, каждую секунду ожидающего удара в спину…

…В Москве Пашков пришел на свою квартиру, долго звонил, ему никто не открыл. В почтовом ящике он увидел письма, которые посылал Елене после выхода к своим.

Соседи сказали, что Елена переехала на другую квартиру и здесь не появляется. Они смотрели на Пашкова с жалостью. Пашков пошел в школу, где она работала, одна из учительниц побежала вызывать её с урока.

— Вы её первый муж? — осторожно спросила директор школы.

— Да. Но почему «первый»?

— Вы ведь погибли, и через некоторое время Елена Яковлевна снова вышла замуж.

Пришла Лена. Она увидела Марка и потеряла сознание…

…Никто из них троих не знал, что надо делать. Марк ни в чем не обвинял ни Елену, ни Олега: вот оно — извещение о его гибели, а вот его орден и скудные «личные вещи»… Их брак был расторгнут по причине его смерти. Лена была законной супругой Олега Шилова.

Лена отдала ему ключи от «их» квартиры, потом они поехали на кладбище, и она подвела его к могиле, на надгробной плите которой было его имя.

Марк ни на что не претендовал, тем более на нее. Он понимал, что его сшибли с поезда, и экспресс ушел дальше без него.

А Лена… У неё вдруг оказалось два мужа, и она не знала, на что решиться. Выбирать между воскресшим и живым, пришедшим ей на помощь в трудные дни, ей казалось кощунственным.

Иногда Пашков думал, что было бы лучше всего ему умереть И тогда к нему являлась его Лена-чеченка и строго говорила: «Не смей! У тебя есть сын».

Лена объявила, что она не желает спать ни с одним из них, пока не разберется в себе. И Марк и Олег согласились с её решением. Действительно, пусть сама решает, кто её муж.

Жить Марку было не на что. Пособие быстро растаяло, на работу нигде не брали. Шилов заметил его трудности и предложил:

— Я порекомендую тебя в охранную фирму, где служу сам. Но это так… для отмазки. «Фирма» даст тебе возможность заработать сразу и много. Если ты не чистоплюй, конечно… Ты какое оружие предпочитаешь?

После проверки «боссы» Шилова решили, что его приятель — надежный, обозленный на все и вся человек. Он и не скрывал, что ненавидит всех, кто его предал — родину-мать, отцов-командиров и тех, кто затеял эту поганую войну в Чечне.

Его трясло от беспомощной, бессильной ярости, когда видел на экранах телевизоров сытеньких хорошо упакованных в модные костюмы политиков, которые вели нескончаемые дискуссии о том, что происходит в Чечне. А что происходит? Там убивают, насилуют, грабят. Туда закачивают миллионы, и оттуда выкачивают большие, очень большие деньги. Он ненавидел их всех, коммунистов и демократов, независимых и очень зависимых, радикалов, правых, левых. Порою он странно думал: вот сформировать бы из этих политиков роту, батальон, бригаду и бросить в котел с кровавой чеченской похлебкой, желательно, под его командой. Он все больше погружался в одиночество, не зная, что ещё древние философы предупреждали, что если человек становится абсолютно одиноким, он превращается или в Бога, или в дикого зверя.

Он был не мальчиком и прекрасно понимал, что «фирма», к Которой пристроил его Олег, вяжет отнюдь не веники. Скорее, она делает гробы…

Лена вела себя странно и непонятно. Марк не пытался уговорить её вернуться к нему. С его точки зрения, Олег ни в чем не провинился перед ним: женился на жене погибшего друга — разве это преступление? И Лена… В чем её вина? Вот даже могилку ему соорудила, фамилию и звание выбила на могильном камне: «Капитан М. К. Пашков». Могилу разрушить он не позволил — пригодится…

Только иногда, когда в бессонные ночи ему удавалось ненадолго сомкнуть тяжелые веки, к нему приходила Лена-чеченка и молча присаживалась на край кровати. Марк знал, что если бы Лена-чеченка была на месте Лены-москвички, она бы на всю жизнь одела мрачный траур женщин-горянок и ни одному мужчине не позволила бы приблизиться к себе…

Лена часто говорила ему, что он болен, и надо дать время, чтобы выздоровел. «Чеченский синдром», — говорила умные слова Лена. В документах Пашкова, с которыми он возвратился из армии, она вычитала, что её первый муж пережил сильнейшие нервные стрессы, склонен к внезапным вспышкам ярости, не контролирует свои поступки. Это было очень серьезно…

Марк иногда бессонными ночами думал: «А чем они занимаются, двое, эти мужчина и женщина, одни в большой квартире?» Это была не ревность — глухое безысходное отчаяние.

«Фирма» посылала Марка в разные города: доставить пухлые конверты, кому-то вручить «подарки». Он одевал камуфляж, цеплял свой орден. И его не особенно досматривали в аэропортах и тем более — на вокзалах. Его «бригадиром» был Олег, и он же вручал «комиссионные». У Олега было много денег, он не скрывал это и удовлетворял любую прихоть Лены. Иногда у Марка мелькала мысль, что одна из причин устойчивости их «треугольника» — деньги, Елене трудно было порвать с сытой жизнью. Романтичная девочка со скрипкой все более становилась тенью прошлого. Из школьных лет он вспомнил, что треугольники могут быть и неравнобедренными.

Иногда ему казалось, что Елена уже приняла решение, только не осмеливается сказать, какое. Однажды она очень странно предложила:

— У нас в школе есть одна учительница — очень одинокая, красивая и сексуальная. Хочешь, познакомлю?

— Как-нибудь, — пробормотал озадаченный Марк.

А Олег за стопкой водки, когда Марк возвратился из очередного благополучно завершившегося «рейса», ни с того ни с сего произнес:

— Все они одинаковы: мы им нужны, пока здоровы и богаты.

Он тоже маялся, Олег. Лена для него, по уши увязшем в каком-то дерьме, была глотком чистого воздуха, окошком в иные, без насилия, миры, якорьком спасения.

И Марк все чаще приходил к мысли, что решать должна не Елена, а он, так как его бывшая жена уже все решила, только не осмеливается сказать.

— Надо убрать одного типа, — однажды буднично и спокойно сказал Олег. — Дрянь, а не человек, предприниматель хреновый, кинул нас на крупные баксы.

Марк «убрал» его по классической схеме — пристрелил в подъезде его дома, спокойно вышел на довольно оживленную улицу и сел в машину, которая его ждала.

— Куда? — спросил братан за рулем.

Марк назвал адрес Олега и Лены. Это был не первый убитый им человек. Но те были чеченцы — враги, а этот русский и ничего плохого ему, Марку, не сделал. Он боялся остаться один, его пугала пустая квартира.

Лена очень удивилась его приходу, сообщила, что Олега нет дома. Она приготовила чай, они устроились на кухне, долго молчали, так как все уже было переговорено.

— Самое нормальное, — жалобно сказала Лена, — это спать с вами по очереди, но так, чтобы об этом вы не знали.

Марк обозлился:

— Самое нормальное — это перестать нам терзать друг друга. Ты — жена Олега, вот и живи с ним. Извини, что я приехал к тебе. Больше не повторится. А меня ты забудь — нас развела смерть. Ни ты, ни я в этом не виноваты.

Лена заплакала.

— Прекрати! — прикрикнул на неё Марк, опасавшийся, что при виде её слез начнет делать глупости. — Кстати, у меня в Чечне была любящая женщина, и она родила мне сына.

Он тут же пожалел, что проговорился, но слова были сказаны.

— Почему же он там, а ты здесь? — удивленно спросила Лена. В ней сработал дремлющий пока материнский инстинкт — она не понимала, Как можно оставить сына в чужом краю. Это подтверждало её мысль о «странностях» Марка после ранений.

— Ты очень хороший человек, Лена, — вздохнул Марк, — если подумала не обо мне, а вначале — о ребенке. Но ты права, сын должен быть с отцом. Буду думать…

За выполнение «заказа» ему отвалили десять тысяч баксов. Теперь деньги у него были, и он намеревался отправиться в Чечню за сыном. Пашков твердо решил, что перебьет всех родственников Лены-чеченки, если ему помешают.

Своими планами он поделился с Шиловым, больше говорить ему об этом было не с кем.

— Погоди несколько дней, — ответил Олег, ничуть не удивленный, что у Марка есть сын в Чечне — господа офицеры там гусарили на полную катушку. — Я посоветуюсь кое с кем. Может есть более простой вариант. Назови деревню, в которой живет твой пацан. И, если помнишь, скажи, к какому тейпу принадлежала твоя чеченская подруга.

Олег принял деятельное участие в решении его проблемы. И Марк понимал, почему: мальчик, появись он здесь, отдалил бы его от Елены.

Не через несколько дней, а недели через три Олег сообщил:

— Все сходится. Твоя подруга умерла, мальчишка находится под присмотром её родственников. Пацана надо вызволять: он там на положении приблудной собачонки.

— Вырастят собачонку, научат убивать неверных собак…

От такой перспективы у Марка поползли мурашки по коже.

— Десять штук баксов найдешь? — спросил Олег.

— Найду. Но зачем?

— Родственники были счастливы, узнав, что кому-то этот мальчик нужен и они могут избавиться от пятна на своей чистой горной биографии. Выкуп назначили — пять тысяч. Еще пять — вознаграждение посредникам и расходы на «транспортировку».

— Как тебе это удалось? — изумленно спросил Олег.

— Не будь придурком, Марк. Ты давно догадался, чем мы занимаемся. И наш товар нужен всем — и бандитам, и федералам.

Еще через неделю Олег позвонил и сказал, чтобы Марк был в семь часов вечера на девятом километре Ярославского шоссе по направлению к Москве, его там найдут.

Марк приехал чуть раньше, он поставил свою машину на обочину. И тут же засек «Ладу», тормознувшую метрах в двадцати от него. Рядом со знакомым братаном сидел Олег.

Ровно в семь впереди машины Марка остановился тяжело груженный многоосный рефрижератор. Его водитель стал озабоченно обстукивать колеса. Через некоторое время из кабины выбрался смуглый, черноволосый парень с беленьким мальчиком на руках. Это был знакомый Марку двоюродный брат Лены-чеченки.

— Возьми, — протянул он мальчика Марку. И озадаченно произнес: — Сказал бы раньше, на каких больших людей работаешь, давно бы сговорились, капитан. Да, вот его свидетельство о рождении.

Марк отвез сына к матери. Он назвал его Олегом — в честь своего друга. В «Свидетельстве о рождении», выданном какой-то «администрацией» на чеченском и русском языках в графе «отец» значилось «Марк Константинович Пашков».

Тоненькая девушка-чеченка была мужественной женщиной, она не отреклась от любимого мужчины. Потому и погибла.

В первый же свободный вечер, когда Марк убедился, что его сын в надежных руках матери, он приехал к Олегу и Елене. Они с Олегом напились до зеленых человечков в углах его уютной, заботливо обставленной Еленой квартиры.

— Спасибо тебе… братан, — растроганно бормотал Марк.

— Я тебе был должен… Теперь долг отдал… — Олег не очень контролировал себя. — Мы с тобой квиты, братан. Ты мне — жену, я тебе — сына…

У Елены на лице не дрогнул ни один мускул. Она сидела за столом — воплощение интеллигентной сдержанности. «Арийская кровь, — лезли в голову Марку обрывки пьяных мыслей. — Недаром её отец, Яков Лазаревич, был интеллигентом в нескольких поколениях… А я — русский Ванька, Иванушка-интернешл, русский дурачок…»

— Лена, — сказал он, — дай мне, как предлагала, телефон твоей подруги… Одинокой и сексуальной…

Марк решил, что если тугой узел не развязывается — его разрубают.

Елена облегченно вздохнула и протянула ему заранее приготовленный листик бумаги с цифрами, именем и отчеством: Маргарита Викторовна.

Часть III

СТРЕЛЬБА ПО ДВИЖУЩИМСЯ ЦЕЛЯМ

Авторитетный совет на Шаболовке

— Во, бля! — возмущенно сказал один из шести джентльменов, расположившихся за большим круглым столом. Точнее, за столом сидело девять человек: шесть джентльменов — Алексей смутно припоминал, что вроде бы видел их на давнем дне рождения у Андрея Ивановича, сам Андрей Иванович, Алексей и, в качестве эксперта, Яков Михайлович Свердлин.

— Сука малосольная! — поддержал джентльмена его сосед, такой же респектабельный, с благородной сединой, упакованный в костюм из «тропической» хлопковой ткани цвета маренго и в итальянскую голубую сорочку. Почему «сука» — это Алексею было понятно. Но «малосольная»?

Вчера Тая предупредила его, что ужинать они будут у родителей. Она неукоснительно следила за тем, чтобы раз в неделю ездили к родителям в гости — на обеды или ужины. Обычно визиты приходились на субботы, иногда воскресенья, и Тая не позволяла Алексею от них отлынивать. «Ты не представляешь, как рады они нас видеть!» — говорила она, если замечала, что Алексей пытается найти благовидный предлог, чтобы остаться дома, поваляться с книжкой на диване, или посмотреть по ТВ очередной американский боевичок.

Но вчера была среда, неурочный день для родственных объятий. «Что-то случилось?» — спросил Таю Алексей. «Нет, ничего особенного. Папа хочет с тобой поговорить».

Марина Степановна встретила их поцелуями, Андрей Иванович крепко пожал Алексею руку и обнял зятя. Стол был уже накрыт, радовал глаз обилием домашних закусок, графинчиком с лимонными корочками и граненой бутылкой с наливкой для женщин.

Хозяйка дома заботливо, как наседка, ухаживала за молодыми, подкладывала Алексею лучшие кусочки. «Повезло тебе, Алексей, с тещей, — благодушно улыбался Андрей Иванович, — любит она тебя». «А что? — не возражала Марина Степановна, — у меня зять отличный, настоящий мужчина в расцвете лет и сил».

Андрей Иванович заговорщически подмигнул Алексею, а Марина Степановна, раскрасневшаяся от рюмки наливки, разоткровенничалась:

— Я все боялась, что Таська, вертихвостка, приведет какого-нибудь шалапута из этих, нынешних. А она сделала правильный выбор на радость родителям.

— Таисия мне сказала, что ты отказался от… ну, скажем, ежемесячного «пособия»? — спросил Алексей Иванович.

— Не обижайтесь, Андрей Иванович, но это лишнее, — подтвердил Алексей. — Деньги на жизнь у нас есть.

— Откуда?

Алексей рассказал, что перед самым отъездом в Анталию Ольга открыла на его имя счет в банке и перевела на него все свои деньги — не маленькую сумму.

— Сколько? — напористо поинтересовался Андрей Иванович. — Со мной можешь не темнить. Это пусть твой Шварцман всем лапшу на уши вешает, что от старика Ставрова ничего не осталось. Он, Шварцман, умный…

— Я знаю о вашем разговоре с Генрихом Иосифовичем, — сказал Алексей. — Он прикрылся вашим именем, когда к нему пришли с угрозами.

— Бредихин приходил. Числится директором липовой фирмы «Знамя свободы», а на самом деле — подручный Мамая. Выяснили…

— Буду знать, — принял информацию к сведению Алексей. — А с вами я и не собираюсь темнить. Ольга оставила мне, а теперь уже и моей супруге Таисии Андреевне, — он очень почтительно склонил голову в сторону Таи, — где-то полтора миллиона долларов.

— Ты чего? — вытаращила глазенки Тая. — Взаправду?

— Не слабо! — удивился и Андрей Иванович. — Старик Ставров копил всю жизнь, но и Ольга, царство ей небесное, кое-чему научилась у папаши. Обвела вокруг пальчика всех: и шакалье, что набрасывается на большие деньги, и законы, которые налогами половинят наследство.

Он задумчиво что-то прикинул, спросил:

— Кто об этом ещё знает?

— Знал я и Генрих Иосифович. Теперь ещё вы трое…

— Женщины! — грозно сказал Андрей Иванович. — То, что услышали — забудьте! И за меньшие деньги электрическими утюгами жгут да к батареям приковывают.

Он согнал хмурь с лица, обратился к дочери с неожиданной для него теплотой:

— Таисия! А для тебя Ольга должна быть святой женщиной. И не потому, что наследство оставила — и у нас кое-что имеется, не нищие. А потому, что была необыкновенно чистой и безгрешной. Только таким будущее открывается, и ей оно открылось: чувствовала, что скоро умрет, погибнет. Готовилась к этому…

— Да нет, — возразил Алексей. — Она улетала веселой, в хорошем настроении.

— Это Оля тебя огорчать не хотела и старалась остаться в твоей памяти привлекательной, с улыбкой.

Алексей подумал, что может так и было. Он в аэропорту, на посадке, обратил мимоходом внимание, что улыбается его Ольга как-то слишком уж весело и беззаботно.

— Ты, Таисия, — продолжал Андрей Юрьевич, — должна заботиться о могилке Ольги, чаще бывать на кладбище, ей будет приятно это, — Юрась говорил об Ольге, как о живой. — Заказывай службы в церкви за упокой — в дни её рождения и смерти и по соответственным церковным датам… И следи, чтобы служба велась в память именно Оле, а не чохом…

Он рассказал, что недавно был в храме, заказывал молитву за упокой души своего безвременно погибшего приятеля. Дали ему листик бумаги, попросили написать фамилию, имя, отчество усопшего раба божьего. И заплатить в кассу сто рублей. Все он сделал и приехал в названную субботу послушать службу. И что вы думаете? Помянули его друга в списке из полусотни других ушедших с миром.

Юрась с гневом блеснул глазами:

— Дождался я окончания службы, подошел к священнику и говорю: «Вы что же делаете, твари Господни, коллективисты хреновы? Что за поминовение такое устроили? Это только в зонах людей губили пачками, но и там каждый возносился к Господу поодиночке!»

Алексей представил мысленно «беседу» Юрася со священником, в душе усмехнулся и вспомнил с тоской, как отпевали его Ольгу вместе с незнакомой женщиной.

Он сказал:

— Я ценю, что Тая проявляет уважение к памяти об Ольге. Но хватит об этом, не будем с ран срывать повязки…

Андрей Иванович был согласен с Алексеем, мужчины чокнулись рюмками и выпили. Женщины ушли на кухню готовить чай, и Андрей Иванович приступил к разговору о том, ради чего и был затеян ужин.

— Алексей, завтра за тобой к вечеру заедет Яков Михайлович и привезет тебя в один дом, где тебе предстоит встретиться с моими друзьями. Ну, не совсем уж друзьями, но мы вместе решаем сложные проблемы.

«Так, — подумал Алексей, — Юрась устраивает мне свиданку с „коллегами“. Для чего?» Он прямо спросил об этом Андрея Ивановича.

— Это люди очень авторитетные…

— Авторитетные или авторитеты? — не совсем вежливо переспросил Алексей тестя.

— Не играй словами, молодой! — прикрикнул Юрась. — Говорю тебе, это очень авторитетные люди. Если они решат кого-либо на уши поставить — поставят. Ты думаешь, в этом районе города власть у начальника управы или милиции? Видимость у них сплошная, а не власть! А вот если эти люди решат перевернуть вверх дном весь этот не маленький райончик Москвы — перевернут… Понял?

— Проникся уважением к неизвестным мне геркулесам, — мрачновато пошутил Алексей. Его совсем не прельщала встреча с «неформальными вождями».

— А ты не ерничай! — похоже, Юрась обозлился от того, что его зять не понимает очевидного, к чему он сам привык относиться с большим уважением. — Я уговорил собраться ради тебя, твоих проблем. И если они сочтут нужным помочь тебе — помогут.

Он, чтобы не услышали женщины, — с угрюмой озабоченностью спросил:

— Ты помнишь, что к Ольге чьи-то лапы дотянулись даже в Турции? И я не хочу, чтобы такая же участь выпала моей Тайке, да и тебя, зять дорогой, не хотел бы видеть покойником. Понял?

В том, что говорил Юрась, был большой резон, это Алексей вынужден был признать. Как и то, что его самодеятельное расследование зашло в тупик, он ни на шаг не продвинулся в поисках убийц Ставрова и Брагина, а потом и Ольги. Ну, поужинал с Благасовым в компании покойников на его кладбище, помотался по кладбищам, переспал ещё раньше, до Ольги, с двумя «похоронными» дамами… А взамен что получил? Его и Ольгу пытались взорвать — чудом спас «сталинский орел». Его и Таю хотели расстрелять в машине — выручил телохранитель Юрася. Он — под прицелом, это ясно…

— Если не себя, то Таю пожалей, — проговорил Юрась.

— Что я должен делать? — сдался Алексей.

Юрась немного повеселел:

— Яков Михайлович привезет тебя в нужное место. Я там тоже буду, хотя и не я решаю… От тебя требуется, чтобы отнесся к людям, которые согласились с тобой встретиться, с большим уважением. — Юрась усмехнулся. — веди себя так, словно тебя, рядового следака, пригласили, допустим, на коллегию прокуратуры. Понял? И расскажи все, что накопал и что думаешь по поводу этих убийств. Тебя выслушают и попросят подождать решения в соседней комнате. Сиди и жди, тебя пригласят и сообщат…

— Они собираются ради тебя, по твоей просьбе? — спросил Алексей.

— По моей просьбе — да, но не ради меня…

Юрась заговорил очень доверительно:

— Видишь ли, конечно, мужики знают, что произошли убийства, кто-то балуется со взрывчаткой и стволами. Это их беспокоит, потому что каждый из них может стать жертвой наезда, если кто-то решит отнять то, что он собрал по крохам, потом и кровью, хитростью и умом… Беспредел следует выкорчевывать, ибо он не только не нужен, но и опасен для каждого из нас…

— Это называется «сходняк»? — брякнул Алексей.

— Дурак ты, Алексей, — процедил сквозь зубы Андрей Иванович. — Не твоего ума, как это называется…

Яков Михайлович привез Алексея в неприметный двухэтажный домик на Донской улице. Алексей ожидал, учитывая ранг «высокого» собрания, увидеть у подъезда иномарки, но было тихо и пустынно. Он сообразил: «тачки», чтобы не привлекать внимание, рассредоточены на близлежащих улицах и в любую минуту могут быть вызваны по мобильным телефонам.

Свердлин и Алексей вошли в подъезд, из него попали в большой холл, где в креслах расположились крепкие бритоголовые ребята. Они без особого оживления встретили пришедших — предупреждены, знают.

— Стволы есть? — спросил один из них.

Свердлин развел руками: мол, нет. Его небрежно, но вполне профессионально похлопали по поясу брюк, пиджаку, штанинам.

— У меня есть, — сказал Алексей.

— Доставай рукоятью к нам.

Алексей отдал им своего «макарова».

— Сейчас доложим, а вы пока посидите. — Им указали на свободные кресла.

Ждать заставили недолго, вышел Андрей Иванович и позвал их в просторную комнату с наглухо зашторенными окнами. «Любят они таинственность», — Алексей хотел это подумать насмешливо, но ему было не по себе.

Джентльмены сидели за круглым столом, перед некоторыми стояли чашечки кофе, перед другими — чай в стаканах с мельхиоровыми подстаканниками. Еще на столе были блюдечки и вазочки с сушками, орешками, печеньем, минеральная вода. Водки не было, что свидетельствовало о серьезности намерений.

— Якова Михайловича вы знаете, — сказал Юрась, — а это мой зять, Алексей Георгиевич Костров. — Он это произнес с заметной гордостью, потому что его зять был не замухрышкой и не плюгавым интеллигентиком, а статным, крепким мужиком, пиджак у которого распирали широкие плечи.

Свердлину и Алексею указали на свободные кресла за столом.

— Кто будет вести наш совет? — спросил Андрей Иванович. — Мне вроде не с руки, так как речь идет о моем родственнике, то есть о делах, близко ко мне лежащих.

— Пусть Юрий Игоревич председательствует, — решили единогласно.

Позже Андрей Иванович просветил Алексея, что Юрий Игоревич Штырев, с давних лет известный по кликухе Штырь, «держал» торговлю спиртным и никто не знал истинные размеры его «капиталов».

Юрий Игоревич кратко сообщил, что собрались они посоветоваться, так как возникли непредвиденные и сложные обстоятельства.

— Ты и правда «важняк»? — уточнил один из членов «совета» у Алексея.

— был, сейчас я вроде бы работаю в еженедельнике, но именно вроде бы, так как занят своими делами.

— Был он «важняком», но не паскудой, — весомо заявил Юрий Игоревич.

— Вы знаете, если бы не он, на правду отзывчивый, уже выросла бы на моей могилке березка, — немного драматично сообщил Андрей Иванович.

Алексей, отвечая на вопросы, встал, и Андрей Иванович одобрил это.

— Давай, Алексей Георгиевич, излагай все по порядку, — предложил Юрий Игоревич Штырев-Штырь.

Алексей решил, что раз сюда пришел — нет ему смысла что-то скрывать, недоговаривать. И он подробно рассказал, как наняла его Ольга Ставрова для розыска убийц своего отца и Брагина. Начал искать, но ещё даже на след не вышел, когда ему и Ольге, с которой он «расписался», сунули пластит под машину. Джентльмены при этом немного оживились, но не удивились.

— Я видел и чувствовал, — сообщил Алексей, что мне и Ольге пришили «хвост», но перехватить его не мог, так как в одиночку сильно не повоюешь. И я, от греха подальше, отправил её в Анталию, пытаясь уберечь, но это была моя ошибка…

— Почему?

— Там она оказалась открытой для убийц. Здесь я бы все-таки прикрыл её, а там она была совершенно беззащитной.

Алексей разволновался от этих воспоминаний и неожиданно у него вырвалось:

— Ольга была беременна… Они убили и моего ребенка.

Сидевшие за столом хмуро уставились в свои стаканы, им, много повидавшим в жизни, были понятны чувства человека, у которого замочили беременную жену. На такое в их мире мог быть только один ответ…

Даже Юрась не знал такие подробности из жизни Алексея и смотрел на него с явным сочувствием.

— Из-за чего пожар? — спросил после молчания джентльмен, назвавшийся Виктором Николаевичем.

Алексей много думал над этой проблемой и теперь изложил свои мысли:

— «Харон» и другие фирмы и предприятия, а также шесть ресторанов и три больших кладбища управлялись тремя компаньонами: Брагиным, Ставровым и Благасовым. И была разработана хитроумная комбинация… Брагина и Ставрова каким-то образом убедили подписать завещание о том, что в случае их смерти дочери смогут получать процент от доходов, но в управлении фирмой участия принимать не будут. Думаю, что для успокоения компаньонов такое же завещание подписал и Благасов. Но я его не видел, и уверен, никто не увидит, потому что после гибели Ставрова и Брагина Благасов его аннулировал. Свою жену он ненавидит и вряд ли чего ей завещает.

— А что дочери убитых? — уточнил Виктор Николаевич.

— Ольга подняла бунт, стала искать убийц отца и объявила, что через суд будет добиваться одной трети «Харона». В завещаниях Брагина и Ставрова есть оговорки, которые позволяют их трактовать по-разному. Алевтина Артемьевна Брагина присоединилась к ней. У юриста Генриха Иосифовича Шварцмана не было сомнений, что они это дело выиграют.

— А где эта Алевтина? — спросил Штырь.

— Почувствовала опасность и объявила, что хочет отдохнуть на Багамах. Где она на самом деле — я не знаю, но уверен, что в каком-нибудь другом месте. Иногда, очень редко, она мне звонит… У неё были свои отношения с Благасовым, она его боится. Перед вылетом она выдала мне доверенность представлять её интересы везде, где потребуется.

— Растолкуй подробнее, — потребовали джентльмены. Это была их стихия — иски, суды, фирмы, собственность — большие деньги.

— Это просто, — объяснил Алексей. — Как наследник Ольги Тихоновны Ставровой я имею право на одну треть всего, чем владели компаньоны, если, конечно, суд подтвердит это. И как доверенное лицо Алевтины Артемьевны Брагиной, возьму под свое управление её треть.

— То есть, ты можешь стать владельцем этого ритуально-похоронного дела? — включился в беседу ещё один из джентльменов.

— Да. Но мне это не нужно.

— Почему?

Алексей пожал плечами:

— Видите ли, это не мое призвание.

— Это большие деньги…

— Я могу и умею зарабатывать самостоятельно, — сказал Алексей.

Андрей Иванович бросил на него одобрительный взгляд: он не хотел бы, чтобы Алексей упомянул о деньгах, оставшихся от Ольги.

— Ты не прав, — произнес Виктор Николаевич. — Тихон Ставров, а я его хорошо знал, тебя бы не одобрил.

— Возможно, — согласился Алексей.

— Я хотел бы задать вопрос Якову Михайловичу как эксперту, — сказал Юрий Игоревич, — что вы думаете о расстреле в ресторане «Вечность»?

— Мне он кажется очень странным, — ответил Яков Михайлович неторопливо и с достоинством. — Благасов при «нормальном» развитии событий не должен был остаться живым. Эта пуля в мякоть… Стреляли профессионалы высокого класса, если в горячке, в спешке послали ему лишь одну пулю, совершенно безопасную. А Брагина и Ставрова буквально нашпиговали свинцом. Не сомневаюсь, у них было четкое задание оставить Благасова живым и имитировать ранение. Я был в этом ресторане, разговаривал с официантом, с барменом, изучил все на месте. Я не сомневаюсь в своем выводе.

— Ты можешь подозревать Благасова? — этот вопрос адресовался уже Алексею.

— Не знаю… Скорее нет. Благасов придурок, он помешан на покойниках и кладбищах, но вряд ли способен на решительные действия. Он ведь не из тех, кто убивает, а из других — кто хоронит.

Алексей рассказал, хотя ему этого и не хотелось, о странных вывихах Благасова, желавшего брать женщин на могильных плитах, ночью приезжать на кладбище, бродить среди могил.

Вот тогда и изрек модно упакованный джентльмен с омерзением:

— Во, бля!

А его сосед добавил:

— Сука малосольная!

Один из джентльменов стал рассказывать:

— Да они все такие, похоронщики, кто с покойниками дело имеет. Креста на них нет! У одного моего парня отец умер… Парень не из бойцов, из таких, которых я держу, чтобы в разных учреждениях цветочки и шоколадки нужным секретаршам презентовали… Его сеструха похоронами занималась. И что-то там недодала санитарам в морге. Так они, твари, покойника в костюм обрядили, привезли и посадили на скамеечке во дворе перед домом. Его вдову, как увидела, еле «Скорая» откачала…

— А ты что? — с явным интересом полюбопытствовал Виктор Николаевич.

— А что я? Послал парней, они нашли этих шутников и дали им двадцать четыре часа на то, чтобы город покинуть, не поганить его… Иначе станут покойниками…

Джентльмены сдержанно поулыбались, одобряя такие решительные действия.

— У Благасова была, конечно, личная заинтересованность, — продолжил Алексей. — Заманчиво ему было прибрать всю фирму к рукам… Но он мог найти и более простое решение: запугать дочерей своих бывших компаньонов, угрозами удержать их от подачи исков в суд, наконец, просто реорганизовать фирму, выкачав из неё все возможное…

Яков Михайлович спросил:

— Можно мне?

И получив разрешение, стал говорить:

— Не мне вас учить, уважаемые господа, но надо бы связать воедино расстрел в «Вечности» и завещания Брагина и Ставрова. Комбинация с завещаниями — тонкая, хитрая, тщательно продуманная. Это ювелирная работа и на её разработку способны лишь специалисты, знакомые с техникой подставок и перемены действующих лиц. Благасов, несомненно, причастен, но не он главное лицо… Алексей Георгиевич, вам ещё что-то известно?

— Немногое…

Алексей рассказал об «угле» кладбища, где хоронят вместе, рядом друг с другом, погибших братков и о тайниках с наркотой в могилах. Не забыл и то, что Алевтина предупреждала его — остерегайся Мамая.

— Значит, Мамай, — пробормотал про себя Штырь, он же Юрий Игоревич. — А откуда она-то знает Мамая?

— Понятия не имею, — искренне ответил Алексей.

— Ты не упомянул почему-то о коммерческом кладбище, — Андрей Иванович очень волновался за Алексея, это было заметно.

— Это очень выгодный проект, — Алексей теперь в этом был уверен. — Задумывали его осуществление три компаньона, а остался один — Благасов. Все документы теперь оформлены только на него. Я просил своего приятеля-«важняка» в прокуратуре, не буду называть его фамилию, не имеет значения, проверить. Он подтвердил. Звонил я и своему знакомому в Московскую епархию, отцу Дионисию. Тоже подтверждает: мол, благословили Благасова на богоугодное дело…

— Так… — протянул джентльмен с бородкой, соответственно и кличка у него была Борода, — это ж какие деньги он, Благасов, собирается огребать?

— Да хрен с ними, с деньгами! — воскликнул Штырь. — Беспокоить нас должно другое: людей у нас под носом мочат, зелье доставляют и хранят! Да менты в наш район толпами придут, своих секретных агентов везде посадят… Это ж прощай, нормальная житуха!

От таких выводов он помрачнел, усиленно зазвенел ложечкой в стакане с чаем. Проговорил:

— Не густо, конечно, фактов, но кое-что ты накопал, бывший «важняк». Теперь изложи свои соображения. Алексей предвидел, что такое предложение последует и сформулировал кратко, к чему пришел в своем розыске:

— Мне кажется, что слились интересы разных сил. Одни добиваются полного контроля над «Хароном» и всем ритуально-похоронным хозяйством и выдвигают на первый план временно Благасова. Так явно выдвигают, что берут сомнения, уважаемые господа. Другие используют Благасова и его кладбище для своих целей. Возможно, они даже не хотят устранять Благасова, так как он им нужен в качестве крыши. Но в то же время устраняют его соперников, расчищают кому-то поле деятельности. Если бы Ольга и Алевтина Ставрова выиграли дело в суде, то Благасов из короля-хозяина стал бы пешкой. Вот Ольгу и убили и правильно рассчитали, что Алевтина сбежит, запрячется…

— Умные, суки, — сделал вывод Штырь. — А сейчас будут стараться замочить тебя, — он бесцеремонно ткнул пальцем в Алексея. — Ты-то сам как намерен поступать?

— Откровенно? — спросил Алексей. Разговор с «авторитетным советом» помог ему проанализировать ситуацию.

— Только так! — сказал Борода.

— Буду копать дальше… И вы, уважаемые господа, по своему опыту знаете, — польстил он авторитетам, — что выживет тот, кто ударит первым.

— Это точно, — одобрительно закивали головами авторитеты.

Штырь поинтересовался:

— Как далеко пойдешь?

За этим, вроде бы не очень жестким вопросом, скрыт был глубокий смысл.

— До конца, — твердо сказал Алексей.

— Наш человек, — серьезно заявил Виктор Николаевич. — А ты что скажешь, Яков Михайлович, уважаемый эксперт? Это ведь по твоей части, господин полковник.

Намек на прошлое не обидел Свердлина, не та была ситуация и не те люди сидели за круглым столом, чтобы обижаться.

— Алексей Георгиевич прав в своих выводах. Я даже могу предположительно назвать некоторые фамилии…

— Не надо, — властно остановил его Штырь. — Потом поделишься своими соображениями с Андреем Ивановичем. А мы пока посоветуемся… Ты выйди, подожди, — сказал он Алексею.

Алексей вышел в комнату к телохранителям, сел в кресло, стал ждать. Он не очень нервничал, так как был уверен в одном: что бы ни решили участники «Круглого стола», он никогда и никому не простит убийство Ольги. Вот говорят, думал он, что Бог все видит и все знает… Тогда почему он молчит, если видит, как обирают покойников и обессиленных горем их родственников? Иногда Богу тоже требуется помощь…

Он так глубоко задумался, что одному из телохранителей пришлось тронуть его за плечо и показать на дверь: иди, зовут.

От имени всех говорил Юрий Игоревич Штырев, он же Штырь:

— Мы решили, что нам не в масть этот беспредел… Его надо остановить, он опасен для нас. К тому же, все мы глубоко уважаем нашего общего друга Андрея Ивановича и не можем допустить, чтобы его дочь и зять были под ударом каких-то отморозков…

Юрий Игоревич говорил очень торжественно, словно зачитывал приговор. «Ну и что дальше? — слушая его, думал Алексей. — чем вы можете мне помочь, господа присяжные заседатели?»

— Через две-три недели мы назовем тебе, кто заказал похоронщиков Ставрова и Брагина и кто замочил Ольгу Ставрову… И, можешь не сомневаться, это будет точно и проверено. Мы не менты, — с усмешечкой произнес Штырь, — и хватаем не крайних, а действительно виноватых. — Он все-таки не удержался от остренькой шпильки в адрес бывшего «важняка».

Штырь сделал паузу и буднично завершил свой монолог:

— Мы тебе назовем, кто эти отморозки, а уж ты с ними разбирайся сам. Это твое дело, как ты с ними обойдешься, хотя мы и одобряем твои ясно высказанные намерения. Наше братство, которое тебе, не совсем возможно, понятно, и дня не продержалось бы, если бы мы не исполняли главное правило: возвращать все долги.

И совсем буднично Штырь спросил:

— Баксы нужны? Можем помочь.

Тут же поспешно вмешался Андрей Иванович, который, видно, опасался, что Алексей проговорится о наследстве Ольги:

— Я сам ему помогу. По-родственному.

Выводы были сделаны и все слова произнесены. Борода — Алексей сообразил, что именно он был хозяином этого обособленного, отделенного от остальной улицы глухой оградой особняка, нажал на какую-то кнопку у себя под столом и появился парень с подносом, на котором стояли бутылки и легкая закуска.

— Не обижайтесь, уважаемые, — сказал он степенно. — Ради встречи и на дорожку…

Андрей Иванович забрал Алексея в свою машину:

— Поедем к нам.

— А Тая? — спросил Алексей. — Она ведь ждет…

— Тайка у нас, они с матерью нас дожидаются.

Андрей Иванович заметно повеселел, и Алексей подумал, что вот у него появился родной человек, который волнуется за него, переживает. И предполагал ли он в совсем недавнем прошлом, что его дела будут серьезно обсуждать авторитеты, пусть и бывшие, но явно не утратившие свой вес и сегодня. А если посмотреть на все проще, успокаивал себя Алексей, очень богатые люди с весьма запутанными биографиями приняли решение мне помочь.

Андрей Иванович в машине молчал, ничего не хотел говорить при водителе и телохранителе — тем самым парням, которые добротными автоматными очередями сожгли «Ладу-Спутник» и всех, кто в ней находился. Юрась после этого повысил его и доверил охрану своей драгоценной персоны.

Дома их ждал накрытый стол. Тая вертелась вокруг Алексея, заглядывала в глаза и не решалась спросить, чем закончились их мужские дела.

— Выпьем, Алексей, заслужили, — потирая руки, произнес Андрей Иванович.

Он успокоил женщин:

— Все хорошо. Но то, о чем говорили, уже забыли.

Но, выпив, подобрел и размяк:

— Тайка, твой мужик произвел впечатление. Штырь, — а у него глаз-ватерпас — даже сказал, что Алексей хороший человек, только очень честный.

— Не понял, — удивился Алексей.

— Радоваться должен, зять дорогой, — усмехнулся Андрей Иванович. — Это означает, что для некоторых… дел ты непригоден и тебе не будут докучать. Но если серьезно, Алексей, то я у вашего с Тайкой дома удвою охрану. Пока не разберемся с отморозками, лучше поберечься. Ты хоть понял, что тебе выдали, как говорят и бандиты, и интеллигенты, карт-бланш?

— Воспользуюсь, — заверил тестя Алексей. — И не только ради возвращения долгов, но и потому, что не могу допустить, чтобы всякая нечисть налипала на самое святое, что есть у живых — память о близких.

Марина Степановна смотрела на зятя просветленным взглядом:

— Вы сегодня ночуете у нас, — заявила она. — В Тайкиной комнате. Слава Богу, живем не в тесноте.

— Отлично живем, — поддержал её Андрей Иванович. — Хорошего Тайка нам зятя в дом привела… А там, даст Бог, и внучата пойдут…

Вскоре Тая заявила, что Алексей устал, и она «утаскивает» его в свою комнату. Тая сразу же погасила свет, разбросалась на кровати, притянула Алексея к себе и стала нашептывать:

— Делай тестю внука, любимый! На моей девичьей кроватке!..

Чистосердечные признания Виолетты Благасовой

Игорь Владимирович, не мигая, в упор рассматривал свою супругу Виолетту Петровну. Взгляд у него был тяжелый, брезгливый, словно видел он перед собою нечто грязное, измазанное нечистотами. Впрочем, к такому внешне очаровательному созданию, каким была жена его Виолетта, применительно другие слова: измазана похотью. На ум приходило изречение его любимого Артура Шопенгауэра о том, что природа, снабдив льва когтями и зубами, слона — бивнями, вепря — клыками, быка — рогами, каракатицу (сепию) — мутящим воду веществом, одарила женщину для самозащиты и обороны искусством притворства… И очень прав был философ, когда утверждал, что только отуманенный половым побуждением рассудок мужчины мог назвать низкорослый, узкоплечий широкобедренный пол прекрасным, это неэстетичный и неизящный пол…

Шопенгауэр был во многом прав, но в его философии имелся серьезный пробел — он редко и неохотно задумывался о смерти и потусторонней жизни. И этот пробел восполнит он, Игорь Владимирович Благасов, философ и выразитель современной концепции о природе человека.

Виолетта Петровна выдержала взгляд мужа и даже небрежным, легким движением поправила коротенькое платьице. У неё в руках было мощное оружие — она уже забыла, когда он, как супруг и мужчина, спал с нею. Нет, он не был импотентом, она это знала, ведь залез же он на Алевтину, да и Марину из своей приемной не пропустил, Волчихин ей доложил. Но к ней он был равнодушен с тех самых пор, когда она стала принадлежать ему и не было уже необходимости покорять и завоевывать. Виолетта Петровна не читала Шопенгауэра, но по опыту знала, что многие мужчины, заполучив какую-то вещь, о которой страстно мечтали, забрасывают её на дальнюю полку или в пыльную кладовку.

Благасов приехал из своего офиса злой и дерганый. Она его так рано не ожидала и сообразила, что муж чем-то сильно расстроен или, как она говорила, кто-то его «вздернул». У них уже давно у каждого была своя жизнь, видит бог, она старалась, чтобы в её жизнь ему входа не было.

— Я давно знаю, что ты нимфоманка, — изрек Благасов вдоволь нервно побегав по комнате, — но думал, что ты должна быть благодарна мне за то, что я не мешаю твоим шалостям и у тебя есть все!

Он силой усадил её в кресло, сам плюхнулся напротив и стал пристально смотреть ей в глаза.

— Что тебе не хватает? На трусики с цветочками? На, возьми дополнительно! — Он швырнул ей в лицо несколько зеленых сотенных купюр. Они разлетелись по полу, и Виолетта Петровна небрежно отшвырнула одну носочком туфельки. Он не первый раз орал на неё и обычно это заканчивалось ничем — покричит-покричит, устанет и стихнет.

— Я сделал вид, что не знаю, как ты легла под моего же охранника, ни звука не издал по поводу этого писаки Кострова, но надо же иметь хоть каплю совести, чтобы не путаться с бандитом!

Вот и ясно, что его завело, сделала вывод Виолетта. Кто-то донес ему о её странной «связи» с Германом Михайловичем Бредихиным… Надо же, казалось бы, все меры предосторожности приняла, почти год все было тихо и вот — прорвалось…

— Что тебе не хватает? — повторил свой вопрос Благасов.

Виолетта нагло указала пальчиком ниже его пояса. Пусть знает, чего ей не хватает, придурок, помешанный на покойниках. Очевидно, Волчихин или его клевреты выследили её с Бредихиным. Говорила же ему, что опасно пока забывать об осторожности. И вот..

Благасов в ответ на красноречивый жест залепил Виолетте пощечину. Не очень сильную, так как драться и в юности не умел, а обидную, оскорбительную. Виолетта схватилась за щеку и умчалась в спальню, закрылась в ней.

Благасов открыл бар, налил стопку виски, пойло было теплым и противным, надо бы достать из морозильника лед, но не хватало сил пойти на кухню. Он разъярился не потому, что Виолетта в очередной раз ему изменила, мало ли было у неё этих постельных романов. Испугало то, что она проделала это с Бредихиным, подручным всесильного и жестокого Мамая. Верный Волчихин не просто донес ему об этом, он предупредил, что с некоторых пор ощущает вокруг них и фирмы «Харон» неясное, непонятное движение, словно их берут в плотное кольцо.

— Журналист? — спросил Благасов.

— Это было бы счастьем для нас, если бы он. Нет. Другой почерк, — ответил Волчихин.

— Но кто? Кому мы перебежали дорожку?

— Не знаю. Но что присматривают за вами и за мной — это точно.

— Возьми баксы из нашего резерва, заплати, выясни, — распорядился Благасов.

Через некоторое время Волчихин сообщил, что его люди засекли встречу Виолетты Петровны с Бредихиным на даче у директора фирмы «Знамя свободы».

— Он что, не женат? — удивился Благасов.

— В разводе. Оставил бывшей женушке квартиру и машину, у неё к нему претензий нет, более того, скоропостижно вышла замуж за какого-то хмыря.

— Везет же некоторым, — пробормотал Благасов. Он давно предлагал Виолетте разойтись полюбовно, но та отрезала: «И не мечтай!»

Молоденькую очаровашку Виту Благасов приметил на холостяцкой вечеринке у приятеля. Они пили по случаю какой-то общей сделки — три друга, связанные деловыми интересами. В разгар вечеринки хозяин квартиры пришел к выводу, что не хватает девушек, чтобы облагородить их кампанию, иначе встреча превратится в элементарную пьянку. Он позвонил кому-то, заплетающимся языком объяснил ситуацию. Через минут тридцать прибыли три довольно милых девицы. Они стали весело, с шуточками в адрес «одичалых» мужиков хозяйничать, убрали грязную посуду, поставили на стол чистые тарелки, закуску из холодильника, бутылки из бара.

Одна из них, совсем молоденькая, с большими наивными глазами и трогательно беззащитным взглядом, представилась Благасову:

— Я — Вита. Если хотите, я буду с вами до утра.

— Сколько это стоит? — спросил Благасов.

— До утра — четыреста баксов. Лучше сейчас. Я их отдам и нас не будут беспокоить.

Вита работала в фирме, которая давала объявления в газетах: «Досуг. 24 часа. Можно все». И номер телефона.

Она кому-то позвонила, вскоре позвонили в дверь. Вита, ничуть не смущаясь, вышла с баксами, вернулась без них и заговорщически подмигнула Игорю Михайловичу: «Все улажено. Где будем развлекаться? Здесь или поедем, куда скажешь?»

Он увез Виолетту к себе, провел с нею восхитительную ночь. Она чутко уловила его характер, вроде бы сопротивлялась, отталкивала его, шепнула: «Рви на мне платье и бери силой…» От этого он возбудился, напрягся, почувствовал себя чуть ли не насильником, и ему за много месяцев было впервые хорошо. Конечно, утром за клочки, в которое превратил её платье, хорошо заплатил.

Они встретились ещё несколько раз, и Благасов предложил: переезжай ко мне. Она была умненькой девушкой, где-то училась, умела вести себя скромно и с достоинством. Свою работу в «фирме» объяснила просто: мол, подрабатывает, дает по телефону справки, секс с клиентами не входит в её обязанности, просто в тот памятный вечер у неё и девочек было плохое настроение и они решили немного развлечься. Благасов ей не верил, но у неё были такие чистые глаза и она так старалась, чтобы ему было хорошо… Переехать к нему Виолетта наотрез отказалась. Объяснила, что её контракт с фирмой заканчивается лишь через год, в случае его нарушения придется платить большие баксы. А потом она не может рисковать: надоест любимому Игорю, он её попросит вон, и с чем она останется?

Несколько месяцев Виолетта приезжала по первому же его звонку, из чего Благасов сделал вывод, что она с клиентами не работает, так как у неё всегда есть время. Ему было и невдомек, что Виолетта уже условилась со своим «покровителем» — владельцем небольшого уютного агентства девушек «по вызовам», что она расколет Благасова на приличную сумму. Баксы она «покровителю» отдаст за свободу и обещание не мешать ей выйти за Благасова замуж.

Виолетта всегда была очень внимательна к Благасову и изобретательна в любовных утехах. Игорь Владимирович, наконец, дозрел до того, что попросил её выяснить, сколько будет стоить расторжение её контракта. «Но это же полдела, — Виолетта широко распахнула глаза. — Я не могу остаться ни при ком!»

Благасов отдал ей для расторжения контракта пять штук баксов, через несколько дней они расписались, и Виолетта превратилась в Виолетту Петровну, супругу совладельца фирмы «Харон».

Первое время она вела себя, как образцовая жена, и Игорь Владимирович нарадоваться не мог. Потом вдруг стала по вечерам посещать рестораны — подруги, «девичники», «встречи с одноклассниками». Она, не смущаясь присутствия мужа, флиртовала, направо и налево раздавала многообещающие улыбочки. Частный сыщик, которого нанял одуревший от ревности Благасов, честно отработал свои деньги и представил Игорю Владимировичу внушительный список «партнеров», как он деликатно выразился, Виолетты Петровны. Был в этом списке, к удивлению Благасова, журналист Костров, но был и неизвестный, которого сыщик обозначил как господина «Х», так как выяснить, кто он, не мог — отсекала его охрана. Марат Васильевич Волчихин с его подачи выследил — Герман Михайлович Бредихин, фирма «Знамя свободы», в недавнем прошлом небольшое предприятие по производству металлического ширпотреба. «Знаменем свободы» эта артелька стала после событий 1993 года, большие шутники давали ей название…

Волчихин сообщил эту новость Игорю Владимировичу шепотом, хотя их никто не мог услышать, потому что Бредихин — это сподвижник таинственного Мамая, посредник в делах, которые криминальным мостиком пролегли между братвой и «Хароном».

Благасов испугался всерьез — и за «Харон» и за свою жизнь. Откуда эта сука Виолетта знает Бредихина, что, кроме постели, их связывает? Благасов понимал, что на эти вопросы ему, кроме Виолетты, никто не ответит. А её спрашивать было бесполезно, более того, очень опасно.

Виолетта Петровна заперлась в своей спальне. Игорь подошел к двери, умоляюще проговорил:

— Извини меня, я погорячился. Ты же знаешь, я не сатрап и не изверг какой…

Виолетта Петровна молчала, она не желала вступать в переговоры.

— Давай остынем и потом поговорим, — миролюбиво предложил Игорь Владимирович.

— Я вернусь к Заксельроду! — выкрикнула Виолетта. — Он хоть не дерется!

Заксельрод был её первым мужем, от которого она сбежала в фирму «досуга», так как он, богатенький зубной протезист, вел скрупулезный счет каждому потраченному ею рублю, был ужасным занудой и домоседом.

— Я тоже больше не буду давать волю рукам, — заверил её Игорь Владимирович. — Ты же знаешь, Виточка, как я тебя люблю…

Сейчас надо было ценою любых унижений успокоить её, чтобы выиграть время для кардинальных решений. Эти два слова — кардинальные решения — очень нравились Игорю Владимировичу.

Виолетта Петровна открыла дверь, вышла из спальни. Щека у неё покраснела, как напоминание Игорю Владимировичу о непростительной глупости, которую он совершил.

Она увидела, что её муж пил виски, налила и себе рюмочку коньяка.

— Я хочу работать, — вдруг заявила она. — Многие наши недоразумения возникают из-за того, что я закрыта в четырех стенах и у меня много свободного времени.

Насчет «четырех стен» было явным преувеличением, но Игорь Владимирович не стал ничего уточнять. Хорошо уже то, что она вступила в переговоры.

— Пожалуйста, — покладисто согласился он. — Где бы хотела работать, моя дорогая? Кем?

— Твоим заместителем… Точнее заместителем генерального директора фирмы «Харон». Ты ведь после смерти Ставрова и Брагина упразднил совет директоров и назначил себя генеральным. Так?

Она была в курсе его дел, и это стало для Игоря Владимировича ещё одной новостью в богатом событиями дне.

— Но, дорогая, я уже обещал Марату Васильевичу, что он станет моим заместителем.

Мысль, что стерва Виолетта будет его заместителем в «Хароне», казалась Игорю Владимировичу абсурдной.

— Обещаниянадо выполнять, — согласилась Виолетта. — Марат Васильевич станет просто замом, а я — первым заместителем.

Игорь Владимирович взмолился:

— Дай хотя бы подумать!

— Думать нечего! — отрезала Виолетта Петровна. — Да или нет?

Она с ухмылочкой добавила:

— Я оставлю тебе Мариночку в приемной — трахай, когда будет настроение.

Он прикидывал: черт с ней, пусть считается заместителем без права подписи документов. Вреда не будет, да и надоест ей быстро игра в начальницы, а я попытаюсь за это время… обезвредить её. Волчихину надо откровенно объяснить, что к чему, он поймет и поможет.

— Увидишь, от меня будет большая польза, — развивала успех Виолетта Петровна. — Буду заниматься связями «Харона» с другими фирмами, со всякими нужными нам организациями… Переговоры — моя стихия. Одно дело, когда их ведут такие мрачные мужики, как вы с Волчихиным, совсем другое — элегантная дама…

— Хорошо, дорогая, — сдался Игорь Владимирович. — Во всяком случае, можно попробовать, вреда не будет.

Виолетта Петровна небрежно поцеловала его в щеку, налила в рюмки, предложила:

— Скрепим наш союз…

Игорь Владимирович чувствовал, что он совершает непоправимую ошибку. Виолетта влезала в самое святое, она брала его под плотный контроль. Где все-таки, где она, черт возьми, снюхалась с Бредихиным?

… С директором подставной фирмы «Знамя свободы», которая ничего не производила, но оперировала большими суммами, Виолетта Петровна познакомилась, можно сказать, при чрезвычайных обстоятельствах. Она ехала домой после посещения салона красоты на Тверской, когда в боковом переулке дорогу ей закрыла одна машина, а в хвост уткнулась вторая. Она оказалась в западне. Из передней тачки вышел парень, постучал ей в дверь: «Открывай, кошка». Их было трое, и держались они уверенно, нагло. Она поняла, что сопротивляться бесполезно, вышла из машины.

— Садись вон в ту, — ей указали, в какую. — Прогуляемся. О своей тачке не беспокойся, подгоним.

— Куда вы меня везете? — спросила насмерть перепуганная Виолетта. Первая мысль была о том, что её захватили в заложницы и будут вымогать выкуп с Благасова: «лишь бы согласился, заплатил». Она хотела расплакаться, но решила, что слезами амбалов не проймешь, а макияж размоется.

Ее привезли на какую-то дачу в Загорянке — старом, ещё довоенном дачном поселке. По пути относились вполне сносно — глаза не завязывали, не оскорбляли. Ее похитители молчали всю дорогу, и Виолетта, успокоившись немного, подумала, что таким животным проще свернуть кому-то голову, чем произнести несколько связных фраз.

Дача оказалась вполне приличным коттеджем, возведенным на месте старой развалюхи, очевидно, совсем недавно — ещё виднелись во дворе горки строительного мусора, но уже наметились будущие лужайки и цветники. Виолетта в сопровождении своих похитителей вошла в коттедж. Как убогой просительнице, ей указали кресло в холле. Парень, который выволок её из машины, сел напротив, и с влажным блеском в глазах уставился на её коленки.

В других условиях Виолетта Петровна принялась бы автоматически завлекать его, но сейчас было страшно, она не могла понять, куда и зачем её привезли.

Наконец, позвали в гостиную. Там находились двое мужиков, один пожилой, одетый по-домашнему, в стеганой легкой куртке под поясок, другой — средних лет, в щеголеватом светлом костюме, с распахнутым воротничком сорочки.

— Присаживайтесь, Виолетта Петровна, — пригласил тот, что помоложе. И представился:

— Я — Герман Михайлович Бредихин, коммерсант. А это — хозяин уютного домика Рэм Спиридонович…

— Садись, — сказал и Рэм Спиридонович, или кто он был на самом деле. Прелести Виолетты, выпорхнувшей совсем недавно из другого мира, олицетворением которого был салон красоты на Тверской, на него не произвели видимого впечатления.

— Добрый день… или вечер, господа. — Виолетта Петровна пыталась сохранить присутствие духа.

Рэм Спиридонович смотрел на неё в упор, не мигая. Был он не то, чтобы худым, но каким-то высохшим; лицо затянуто тонкой пергаментной кожей с морщинами, глаза глубоко прятались под надбровными дугами и были равнодушными, почти неподвижными.

— Извините, Виолетта Петровна, что пришлось прибегнуть к силе, чтобы заполучить вас. Но вы ведь обратили внимание, что везли вас открыто, руки не пеленали и глазки не завязывали… Это значит, что мы вам доверяем, — Бредихин говорил вроде бы мягко.

Это вступление походило на строки из плохонькой драмы, каких сейчас ставилось в театриках множество. Виолетта приободрилась, чуть раздвинула коленки, небрежным движением поправила на них складки платья. Ей даже показалось, что они просто присмотрели её, хорошенькую женщину, на Тверской, доставили сюда, чтобы позабавиться, побаловаться. Одну её подругу вот так же умыкнули в городе, завезли в какую-то подмосковную глухомань, заставили попариться в баньке, прополоскаться в бассейне, всю ночь драли, а утром отвезли в город, вознаградили за труды щедро — две тысячи баксов, и предложили — забудь. Новые русские чувствовали себя победителями жизни, а победителям принадлежит все, в том числе и женщины.

— Можно было сделать все проще, — ответила Виолетта Герману Михайловичу. — Я не из тех женщин, которые долго сопротивляются, — добавила она со смешком.

— Знаем, — кивнул Рэм Спиридонович. — Мы навели о тебе справки. Трудилась в блядской фирме по вызовам… Кто был твоим сутенером? — Рэм Спиридонович спросил грубо, как на допросе. Обращение на «ты» прозвучало, словно удар плетью. У Виолетты перехватила дыхание и она неожиданно для себя выпалила:

— Рома, то есть Леонид Романов.

— Он, — подтвердил Герман Михайлович.

— Убери этого придурка, чтобы не путался под ногами, — распорядился Рэм Спиридонович.

— Будет сделано.

Виолетта с ужасом поняла смысл распоряжения: «уберут» теперь Рому, который не сделал ей ничего плохого, наоборот, следил, чтобы ей доставались хорошие клиенты.

— Все это у вас было в прошлом, — благожелательно произнес Герман Михайлович. — А сейчас вы замужняя дама, такой и оставайтесь. Потому и сделали все необходимое, чтобы никто не знал, куда и к кому вы… отлучились.

— Ты, сучка, заказала Брагина и Ставрова, этих похоронщиков? — резко спросил Рэм Спиридонович.

— Нет! — тут же выкрикнула Виолетта. Именно этого она больше всего боялась — чтобы за неё не взялись друзья расстрелянных в «Вечности» Брагина и Ставрова.

— Сыч! — крикнул Рэм Спиридонович, и в гостиной тут же возник мордатый парень, который привез Виолетту на дачу.

— Эта потаскушка не желает быть откровенной, ей приспичило трахнуться. Возьми ещё двоих «бычков», уведите её в домик для охраны и отдерите по первому классу. А потом тащите сюда, продолжим беседу…

Он глянул на Виолетту своим тусклым, рыбьим взглядом, без любопытства спросил:

— Троих выдержишь?

Виолетта Петровна жалобно всхлипнула и прохныкала:

— Может быть… Я с юных лет мечтала, чтобы меня хором изнасиловали…

Она провела язычком по губам, придавая им влажный блеск.

— Но зачем такие крайности?

— Ты заказала Ставрова и Брагина? Говори, больше переспрашивать не буду. — Рэм Спиридонович дал знак своему парню, чтобы тот вышел из комнаты.

— Поверьте, Виолетта Петровна, — вежливо произнес Герман Михайлович. — Мы не хотели бы обижать вас. Мы и так все знаем. Но желательно, чтобы вы подтвердили. Может быть, мы окажемся полезны друг другу…

Виолетта задумалась. Во рту у неё пересохло от страха, от грозной опасности и она пробормотала:

— Хоть бы стакан минералки даме предложили…

— Да, та ещё сучка, — произнес Рэм Спиридонович и распорядился:

— Дай ей рюмку коньяка и сок, Герман Михайлович. У некоторых сучек это прочищает извилины.

— Не называйте меня сучкой! — взмолилась Виолетта Петровна. — Я просто испуганная насмерть женщина!

— Давай начинай колоться, бедная женщина, — насмешливо сказал Рэм Спиридонович.

— Все скажу, если вы хоть намекнете, зачем вам это нужно. Я ведь не знаю, чего вы хотите. Может, отомстить за Ставрова и Брагина?..

— Это уж нет, — хмуро ответил ей Рэм Спиридонович. — Нам эти похоронные господа до лампочки.

— Тогда в чем проблема?

— В тебе. Ты у нас путаешься под ногами. А теперь давай рассказывай, только все и до конца. Вижу, изнасилованием тебя, телку раз…ную, не испугаешь… А как ты относишься к электрическому утюгу?

Герман Михайлович поморщился, словно бы сочувствовал Виолетте Петровне. Был он крепким мужиком, мускулистым, чувствовалось, что у него нет лишнего жира и той дряблости, которая выводила из себя Виолетту при виде Благасова в постели.

— Ну что же… — пробормотала она. И стала рассказывать-колоться…

Этот план возник у Марата Васильевича Волчихина. Они были в хороших отношениях, Виолетта и Волчихин, хотя, к удивлению Виолетты, Волчихин не делал попыток завалить её в постель. Просто этакие добрые взаимные симпатии на основе общих интересов. Волчихин часто по-свойски жаловался Виолетте, что его шеф — а её муж — придурок, сдвинулся по фазе на покойниках и кладбищах. Его, Волчихина, держит в черном теле, на небольших деньгах — определил цепным псом при своем добре. А между прочим, его, Марата Васильевича, в родной «конторе» уже было представили к генералу, и все документы ушли «наверх», но помешали августовские события, когда не только не давали новых званий, но и лишали старых, давно полученных.

Рэм Спиридонович в этом месте исповеди Натальи, откликаясь на какие-то свои мысли, согласно произнес:

— Это точно…

А придурок Благасов не оценил способностей и заслуг его, Волчихина, и будущее было неопределенным. Пляшет Благасов под дудку Брагина и Ставрова, не смеет перечить компаньонам. А у самого наплывы случаются все чаще, его надо в психушку убирать, а не позволять заниматься большим делом.

Волчихин рассказал, что Благасов в полнолуние уезжает на свое кладбище и укладывает на могильные плиты бабенок, такой у сумасшедшего кайф. Алевтину уложил, Марину, какую-то кладбищенскую побирушку…

— Обычный псих, — откликнулся на эту часть рассказа Виолетты Рэм Спиридонович. — Кому что нравится. Одни любят, чтобы бабы их плетьми хлестали, другие сами женщин обижают, заставляя их трахаться на могилах.

Рэм Спиридонович вдруг завелся, даже его глаза приобрели подвижность:

— Вот сволочь первостатейная!

Виолетта Петровна с облегчением услышала эти слова, ибо они означали, что может она обрести здесь поддержку.

— Волчихину плохо приходилось, — продолжила Виолетта, но и мне не лучше… Он, Благасов, оскорблял и унижал, я для него оставалась шлюхой с Тверской, которую он пустил в свой дом…

Она, конечно, возводила поклеп на Благасова. Просто с некоторых пор она больше его не возбуждала, а её обуревала жажда к любовным приключениям. И ей стало известно — через Волчихина — что Благасов нанял сыщика, чтобы предъявить ей «счет» и попросить вон или, что пугало, просто «заказать» её, денег у него хватит.

— Вот и пришили бы со своим Волчихиным Благасова, — сказал Рэм Спиридонович.

— А дальше что? — удивилась Виолетта Петровна. — «Харон» перешел бы в полное распоряжение Брагина и Ставрова, мне — нищенские проценты от неизвестно какой прибыли, Волчихина, которого старики ненавидели, — вон?

— И вы решили?…

— Да! — поколебавшись и вроде бы смутившись, подтвердила Виолетта Петровна. — Убрать стариков, чтобы остался один Благасов. А как поступить с Благасовым…

— В психушку его?

— Может быть…

— Самое странное, — уже без принуждения объяснила все до конца Виолетта Петровна, — что у Благасова созрел встречный план. И тоже убрать Ставрова И Брагина, чтобы остаться единовластным хозяином «Харона» и нового коммерческого кладбища.

— Вот так они и стакнулись, — Рэм Спиридонович посмотрел на Виолетту с некоторой долей уважения, — я так думаю, что у вас сейчас идет состязание: кто кого раньше прикончит.

Он задумчиво протянул:

— Не понимаю, зачем было убирать эту соплю — Ольгу Ставрову? Лишний труп — лишние хлопоты…

— Это была инициатива Волчихина, — словно оправдываясь, торопливо объяснила Виолетта Петровна. — Она, Ставрова, стала активничать, оспаривать завещание, нацелилась на треть «Харона». Волчихин посчитал, что если её убрать, муж, так скоропостижно ставший вдовцом, судиться не станет, плюнет на «Харон» и все, что с ним связано. А я узнала, когда дело было сделано.

— Значит, Волчихин… — Рэм Спиридонович очень выразительно посмотрел на Бредихина. — Недооценили мы с тобой Марата Васильевича, Герман. Думали — услужливый, жадный, мелкий человечишко. А он, сволочь, своими расстрелами да взрывами всех всполошил, уголовка свою агентуру мобилизовала, друзья-«коллеги» запсиховали… Если так дальше пойдет, придется не в подполье уходить, мы и так в нем сидим, а в подземелье прятаться! Ну, мы ещё об этом с тобой поговорим, посоветуемся…

Заметив, что Виолетта Петровна лихорадочно поправляет узенькое платьице на коленях, сорвал на ней злость:

— Прекрати выставляться! У меня на таких, как ты, иммунитет давно выработался!

Виолетта сжалась в испуге, притихла. Рэм Спиридонович заметил это, проворчал:

— Так-то лучше… Твой Волчихин — недоумок, он хорош был в прошлом, когда законами прикрывался и как за щитом прятался за своей «конторой», которая все могла. А сейчас… Везде наследил — и в расстреле похоронщиков, и в убийстве Ольги Ставровой. И не смог ни взорвать, ни расстрелять этого журналиста-следака. Зачем ты с ним имеешь дело?

— А с кем прикажете? — язвительно спросила Виолетта. Она окончательно пришла в себя. Похоже, с нею вели переговоры и не собирались её сдавать ни Благасову, ни ментам.

— Хочешь схватить миллионы? — насмешливо спросил Рэм Спиридонович.

— А что в этом плохого? — наивно округлила глаза Виолетта.

— Мы тебе поможем, — Рэм Спиридонович потрепал Виолетту ладонью — сухой, крепенькой — по щечке. — Если ты будешь послушной девочкой.

Он сказал Герману Михайловичу:

— Дай ей лист бумаги и ручку…

Когда Бредихин положил перед Виолеттой лист бумаги и шариковую ручку, Рэм Спиридонович приказал:

— Пиши… Чистосердечное признание… Я, Виолетта Петровна Благасова, заявляю, что по моему заказу были убиты в ресторане «Вечность» руководители фирмы «Харон» Брагин и Ставров…

Виолетта Петровна положила ручку на стол, заплакала — жалкая, сломленная.

— Не могу. Это же… Это мне приговор!

— Пиши, девочка… И не трепыхайся. Если будешь вести себя хорошо, эту бумажку никто и никогда не увидит.

— Я могу дать честное слово, что… — пролепетала Виолетта.

— Ты шлюха! — безжалостно оборвал её Рэм Степанович. — Какая цена честному слову шлюхи? Тебя открыто сюда привезли, ты нас видела и есть только один вариант решения: если ты заартачишься — тебя увезут отсюда в багажнике машины с мешком на голове. Хочешь сдохнуть? Мы удовлетворим это твое желание…

— Пишите, Виолетта Петровна, — спокойно посоветовал Герман Михайлович. Тем, кто с нами честно сотрудничает, ничего не угрожает… Даже наоборот…

— Кто все-таки вы?

— Со временем узнаете.

Виолетта Петровна высушила платочком слезы и принялась старательно писать то, что диктовал ей Рэм Спиридонович…

…Они уезжали из Загорянки вместе — Виолетта Петровна и Бредихин — но каждый на своей машине, Герман Михайлович впереди, Виолетта за ним следом, на безопасном расстоянии в двадцать метров. Доехали до Окружной дороги, Бредихин поморгал задними фарами, предлагая остановиться. Виолетта притормозила, и он подошел к её машине.

— Дальше наши пути-дороги расходятся?

— Как вы пожелаете, — ответила Виолетта. — Вы, кажется, хотели меня изнасиловать? Зачем же отказываться от хороших намерений?

— С юмором у вас все в порядке, — отметил Бредихин. — Командуйте, куда. Можно и ко мне.

— Уж лучше ко мне, — сказала Виолетта. — Благасов на даче, дома никого нет. Теперь я поеду впереди, вы — за мной. Не потеряйтесь, а то много потеряете, — скаламбурила она.

Когда приехали, Виолетта быстро приготовила кофе, спросила:

— Выпьешь?

Она перешла на «ты», впереди были «упражнения в постели», как она это иногда называла, и не стоило изображать излишне вежливых личностей.

— Не хочу, — отказался Бредихин.

— А я выпью, — решила Виолетта Петровна. — У меня до сих пор после задушевной беседы с твоим шефом руки дрожат.

— Да ты не особенно расстраивайся, — утешил её Бредихин. — расписку твою он, скорее всего, взял по старой привычке. И хода ей не даст, пока ты не вызовешь у него сомнения. Он человек, хотя и своеобразный, но справедливый. Старается соответствовать своему имени: Рэм — революция, Энгельс, Маркс — жесткость борьбы и мудрость мыслителей… Он тебя ещё генеральным директором «Харона» сделает, чует мое сердце.

Виолетта принялась ворчать:

— Вот так бы он и сказал сразу, меньше бы пыли было. А то напугали бедную беззащитную женщину до того, что у неё все опустилось…

Бредихин расхохотался, а она лихо выпила, расстелила постель, осмелевшая в родной обстановке, распорядилась:

— Раздевайся, гость нежданный, но желанный. У меня есть только один надежный способ снятия стресса…

Бредихин нащупал выключатель, погасил свет, сорвал с неё платье, толкнул на постель. Она жарко его поцеловала и прошептала с хорошо отработанным придыханием: «Возьми меня, сучку…»

Лишь позже, когда отношения Виолетты с Бредихиным устоялись, она несколько раз встретилась с Рэмом Спиридоновичем для делового разговора о дальнейших действиях, узнала с кем свела её непутевая судьба-шалава — с грозным Мамаем, о котором даже Волчихин говорил вполголоса и с видимым трепетом. Мамай стоял во главе жестокой бандитской группировки, контролирующей поставку и сбыт наркотиков и обложившей данью магазины, фирмы, акционерные общества и прочие заведения в обширном районе. В его группировке была военная дисциплина, безусловное выполнение приказов, тщательная конспирация. И не было ни одного случая предательства, так как мгновенно устранялся любой, в ком начинали сомневаться. «Харон» и кладбища были лакомым куском — легальная фирма со стабильным доходом и с тайниками в могилках: кому придет в голову искать наркоту у покойников? И возможность прятать концы в воду, то бишь в землю — своих, павших на поле непрерывных междуусобных войн, и чужих, тех, кто должен был исчезнуть бесследно. Многие тайны хранят кладбища, многие, отнюдь не праведные, поступки надежно укрывает могильная земелька.

Но ни ближайшее окружение Рэма Спиридоновича, ни тем более Виолетта Петровна не знали, кто же он такой — Мамай. Рэм Спиридонович Мамаев, бывший полковник внутренних войск, больше десяти лет был начальником колонии со свирепым режимом в северных отдаленных местах. Через колонию прошли десятки тысяч осужденных за тяжкие преступления. Иные из них отбывали сроки и выходили на волю, другим улыбалось счастье и они подпадали под амнистии. Некоторым Мамаев помогал сократить сроки, используя всевозможные «зачеты»: за примерное поведение, добросовестный труд, активность в общелагерных делах. Тех, кто приглянулся, он заносил в свою личную, строго секретную картотеку, где значилось и то, где найти нужного человечка после его освобождения. Особенно его интересовали лица, связанные с наркотой.

Когда лагерь ликвидировали, полковник Мамаев написал рапорт с просьбой об уходе на пенсию. Он был ещё не старым человеком, так как ему тоже шли «зачеты» — за север, специфическую службу, в которой особо ценились отсутствие сострадания, колебаний, сомнений. Мамаев неторопливо, с оглядкой, с проверками и перепроверками создал из уголовников, занесенных в его картотеку, группировку, спаянную и прошлыми и новыми преступлениями.

Киллер и его жены

Марк Пашков, бывший спецназовец, герой и жертва Чечни, ныне профессиональный киллер, в минуту глухой, темной тоски позвонил по телефону, который дала ему Елена Яковлевна. Он понял, что бывшая жена Елена потеряна для него навсегда, она выбрала Олега, с которым ей спокойнее и надежнее и у которого нет головных болей, кровавых воспоминаний, всего того, что умные психологи и медики называют чеченским синдромом. И, главное, нет могильной плиты с его фамилией на кладбище. При мысли об этой плите Пашков начинал думать, что он привидение, временно возвратившееся с того света.

— Мне бы Маргариту Викторовну, — сказал он в телефонную трубку.

— Можно просто Риту… Это я.

— Мне ваш номер дала Елена Яковлевна…

— Да, она меня предупредила. Вы Марк?

— Я… Мы не могли бы встретиться?

— Конечно могли бы, — беззаботно ответил ему женский голос. — Иначе зачем бы вам мне звонить?

Они встретились часа через два, так как Маргарита Викторовна заявила, что именно два часа ей обычно требуются, чтобы перевести себя из домашней в спортивно-выходную форму.

Рита оказалась симпатичной блондинкой лет тридцати, которая не скрывала свой возраст: «Я люблю читать разные объявления в газетах. Вот и вычитала: „Досуг. 40 лет. Аня“. Надо же — в сорок лет и все ещё Аня! Но расчет верный. Богатенькие мужички, которым под пятьдесят, наверняка захотят позвонить сорокалетней Ане. А стройные, молодые, но бедные ей не нужны».

Она весело щебетала, присматриваясь к Марку. Елена наверняка поведала ей свою ужасно драматическую историю, не преминув сказать добрые слова о Марке — женам, покинувшим мужей, всегда хочется быть благородными.

— Выбирайте любой ресторан, — предложил Марк.

— Любой-любой? Тогда — «Ройял» на ипподроме, я там никогда не была. — И честно призналась: — Я вообще мало где была, потому что я скромная училка с более чем скромной зарплатой и с маленькой комнаткой в большой коммунальной квартире. А «Ройял» я выбрала потому, что уж очень звучит, в переводе — «Королевский». Я на работу езжу на троллейбусе по Беговой. Ипподром открыли в 1834 году, и сто пятьдесят лет там всегда был ресторан «Бега». Гуляли купцы-лошадники, игроки. А теперь надо же — «Ройял»!

Рита с первых минут держалась как давняя знакомая. Они хорошо поужинали, в меру выпили, покинули ресторан часа в два ночи, и Марк назвал таксисту свой адрес. Рита не возражала.

Она с пристрастием осмотрела небольшую двухкомнатную квартиру Марка, одобрила:

— Совсем недурно. Лена сказала, что оставила тебе свою половину, вы не стали размениваться.

Марк пожал плечами:

— Елена Яковлевна действительно сделала такой жест. Правда, квартиру покупал я на свои. У вас, училок, у всех зарплаты скромные, — поддразнил он Риту. Она рассмеялась, сказала:

— Квартира хорошенькая, но видно, что здесь давно не ступала нога женщины — пылища везде какая… Где у тебя чистое белье? — деловито спросила она.

— В комоде…

Утром, за кофе, она рассматривала квартиру, как поле будущей битвы. Марк должен был быть в «фирме», он сказал, что уедет на работу, а Рите оставит запасную связку ключей, так как у неё были каникулы и торопиться ей было некуда.

— У тебя деньги есть? — спросила Рита.

И увидев, как вытянулось у него лицо, торопливо, но без смущения объяснила:

— Да ты ничего такого не думай. Русские женщины денег с мужиков не берут, наоборот, свои последние им отдают. Мне деньги нужны на всякие «Ферри», порошки-чистилки, щетки. И тебе ужин надо бы приготовить.

Пока Марк был на «фирме», она вычистила-вылизала квартиру, привезла кое-какие свои вещи. За ужином поторопила Марка:

— Побыстрее насыщайся… Я по мужику истосковалась, уже пять лет в разводе, а коллектив в школе, как тебе известно, исключительно бабский… Не знакомиться же на улице, все-таки не шлюха, а воспитательница подрастающего поколения…

Рита ни на что не претендовала, с видимым удовольствием заботилась о «своем» мужчине, и с нею Марку было хорошо. Он познакомил её с мамой и с маленьким Олежкой, который уже начинал много и забавно говорить — в его лепет вдруг врывались чеченские слова.

— Почему ты меня ни о чем не спрашиваешь? — поинтересовался Марк, заметив, с каким удовольствием играет Рита с беленьким мальчишкой.

— Елена мне рассказала…

Похоже, Елена изложила Рите всю путаную биографию Марка.

На счету у Марка было уже три чисто выполненных «заказа», он был в «фирме» на хорошем счету, другие «бойцы» считали, что он выполняет обязанности курьера, и это действительно было так. «Заказы» он получал только лично от Бредихина, контролировал их исполнение старый братан Олег Шилов. Ни Елена, ни Рита даже не догадывались, чем они занимаются. Марк объяснил Рите под большим секретом, что он — курьер своей фирмы для перевозки нала, то есть больших наличных сумм и секретных документов в филиалы, разбросанные по стране. Такая вот у него работа, для которой пригодились специальная подготовка и опыт чеченской войны. Рита поверила, ей очень хотелось ему верить. Она преподавала в школе литературу, иногда говорила цитатами и о себе выразилась вполне определенно: мол, создана для мужчины, как птица для полета. С этим Марк был вполне согласен, так как она расточала такую заботу и доброжелательность, о которых он мог только мечтать.

Угрызения совести его не мучили, и «заказные» по ночам не являлись. Один из них был коммерсант — мошенник и жулик, два других — бандиты, которые почему-то стали опасными. Жалеть их не стоило.

От Шилова Марк отдалился, все-таки ему больно было думать, что Олег спит с его бывшей женой и та в горячке, в нежном экстазе говорит ему те же слова, что когда-то и ему лепетала. Друзей у него не было, и он не хотел ни с кем сближаться, ни к кому привыкать. Марк по горькому личному опыту знал, к чему может привести дружба. Елена Яковлевна не раз предлагала с милой улыбочкой, чтобы они собрались по-семейному у неё с Олегом, или вместе посидели в ресторане, но на Марка одна мысль об этом нагоняла угрюмую тоску. Самое большее, что он себе позволял — это забежать вечерком с Олегом в какую-нибудь кафешку, которых много расплодилось, и пропустить по рюмашке-второй. Как-то Олег пожаловался, что вроде бы ему перестали доверять. И началось это после того, как он допустил одну серьезную ошибку. Какую — Олег, естественно, не сказал.

Однажды Марк и Олег получили приказ быть в двадцать два часа в условленном месте: пункты сбора на случай чрезвычайных обстоятельств были определены заранее. Предстояла «разборка», и Бредихин взял на неё самых опытных и хорошо подготовленных боевиков. В лесочке, километрах в двух от оживленной автострады два десятка людей с оружием стояли друг против друга, готовые стрелять и убивать. Говорили главари — Бредихин и какой-то бородатый мужик, которого Марк не знал. О чем они базарили, было неизвестно, как, кстати, и в целом предмет «разборки». Это и не требовалось знать рядовым боевикам. Но по обрывкам фраз, по долетавшим словам Марк догадался, что конкуренты перехватили их курьера с серьезной «посылкой» героина, курьера замочили, а наркоту присвоили. Ему, Марку, были до лампочки все эти переговоры на высоком бандитском уровне, он малость отключился и прозевал момент, когда прозвучал первый выстрел. Но он автоматически нажал на спусковой крючок своего «ТТ» и свалил заранее выбранного противника. Так было условлено: если ты третий в своей цепочке, то и мочишь «их» третьего. Пальба шла нервная, беспорядочная — все-таки темень, деревья, кустарники, да ещё какой-то придурок моргал фарами машины — то ли сигналил кому-то, то ли звал своего. Олег, который стоял в двух метрах от Марка, вдруг сделал резкий шаг к нему и упал лицом вниз. Марк схватил его под мышки и потащил в темень, тяжелого, обмякшего — ноги безжизненно волочились по траве. Впоследствии Бредихин сказал Марку, что Олег рванулся и прикрыл его собою…

В последующие дни тяжело переживавший смерть друга Марк стал методично «прокручивать» в памяти мгновения скоротечной схватки: он стреляет, рядом Олег, делает шаг к нему и валится лицом вниз, в землю. Олег не мог закрыть собою Марка, их разделяли даже после его последнего в жизни шага метр-полтора… И он упал лицом вниз, а не опрокинулся навзничь — в чем, в чем, а в этом Марк разбирался. Правда, и от выстрела в упор Олег мог завалиться лицом в землю, но это произошло бы тогда, когда бы он послал себя, свое тело вперед, а не в сторону, к нему, Марку…

Но такие мысли пришли в голову Марку потом, когда немного стихла боль. А сразу после смерти Олега он был полностью поглощен хлопотами по его похоронам. Как всегда в таких случаях, тело убитого отправили в «прикормленный» морг, и пока Олега там готовили в последний путь, были получены все необходимые документы о гибели О. М. Шилова в автомобильной катастрофе.

Елена была потрясена внезапной гибелью мужа. И ещё тем, что он, оказывается, был крутым парнем, бригадиром в криминальной группировке. Кажется, она в это так до конца и не поверила, хотя все было очевидным — братва хоронила Олега как героя, погибшего, спасая друга. В этой среде такие вещи особенно ценились.

Марк предложил похоронить Олега рядом со «своей» могилкой, благо свободное местечко имелось. Елена не возражала, она вообще как бы отключилась от всего, что происходило, была тихой и печальной. На похоронах она попросила Марка быть рядом с нею. Елена не рыдала навзрыд, как это делают другие молодые вдовы, глаза у неё были сухими, лишь лихорадочно блестели. Траурное платье и черный плащик были элегантными, лицо прикрывала шляпка с черной вуалью. Марк поразился её выдержке и снова подумал об арийской крови.

Рита держалась рядом, но чуть-чуть в сторонке, как непризнанная родственница. Она прочитала фамилию на соседней с вырытой для Олега могилой гранитной плите: «Пашков Марк Константинович». Спросила с изумлением Марка: «Это ты?»

— Он, — услышала её вопрос Елена. — Я закажу точно такую же и на могилу Олега. Пусть лежат рядом.

Марк ничего ей не сказал, так как доказывать убитой горем женщине, что вот он я — живой, было бессмысленно.

На поминках, проходивший неожиданно шумно, так как братве было не привыкать к смертям, она попросила Марка тоже быть рядом и увезти потом её домой. «У меня ведь теперь никого нет, — скорбно объяснила. — Из родных остался только ты». Ее мама Роза и папа Яков действительно пребывали в Израиле и не собирались покидать свою историческую родину. Марк сидел рядом с нею, а с другой стороны от себя посадил Риту, растерянную и опечаленную не столько смертью Олега, которого мало знала, а мыслью, что Елена, такая элегантная и красивая даже в трауре, захочет отнять у неё Марка.

— Можешь выпить, не сдерживаясь. За руль твоей машины посажу нашего парня, он доставит, куда скажешь. Выпей, Марк, это помогает, — сказал тихо подошедший Бредихин.

Марк ответил:

— Не могу. Не лезет. Проклятая жизнь…

— Жизнь сама по себе хорошая, ценная вещь, — задумчиво протянул Бредихин. — И как говорится, для кого проклятая, для кого иная…

Марк и Рита отвезли Елену и поехали к себе домой. По дороге Рита все-таки всхлипнула:

— Ты почему у неё не остался? Утешил бы. Есть примета: трахнуть вдову в день похорон — это к будущей вечной любви.

— Гадость какая! — хмуро бросил Марк. — Не выступай, Ритка, я понимаю, на что ты намекаешь. Только глупости все это…

— Ты будешь со мною? — с робкой надеждой спросила Рита.

— По старым тропам я не хожу. Ты теперь моя жена.

Вскоре Елена позвонила и попросила Марка пойти с нею на кладбище. Марк пошел и сделал все по-человечески: заплатил за уход за двумя могилами, попросил посадить цветы, расширить и покрасить ограду. Могильную плиту Елена заказала сама. Пришел мастер из камнерезного цеха, она показала ему могильную плиту Марка и сказала: «Сделайте точно такую же с этой вот надписью…»

Она была очень аккуратной во всех своих делах — Елена Яковлевна, добросовестно относилась к выполнению обязанностей, в этом случае — вдовьих. Ей бы быть супругой богатого делового человека, держать открытый дом, по просьбе гостей играть для них на скрипке, родить на радость мужу парочку симпатичных ребятишек… Но судьба распорядилась иначе: она стала женой невезучего героя Чечни, а после «похоронки» на него вышла за его друга, который, как она узнала лишь после его смерти, был тесно связан с братвой. Бог мой, что сказали бы папа и мама!

Елена попросила Марка хотя бы первые после гибели Олега недели по субботам посещать с нею кладбище. Он тоже считал это своим долгом. Они подолгу молча стояли у могил, каждый думал о своем. Для Марка это были нерадостные размышления, он уже был убежден, что Олег получил пулю в спину, а это значит, что стреляли свои. Он не боялся смерти, встречался с нею не раз, но мысль, что его уложат под уже давно дожидавшуюся его могильную плиту, вызывала приступы отчаяния и ноющей головной боли. И ещё он с тоской думал, что затишье на фронтах криминальной войны вскоре закончится и он получит новый «заказ»…

В такие минуты его и увидел у могил с подачи Симы-пономаря Алексей Костров. Он ещё не знал, зачем ему может понадобиться этот мрачноватый, навсегда ушедший в себя парень, но становилось все более ясно, что в одиночку то, что он решил, ему не выполнить. Их жизненные дороги должны были пересечься и до этого оставалось уже совсем немного времени.

Как и обещали авторитетные участники «собрания» за круглым столом, их люди провели тщательное расследование. И через какое-то время Юрий Игоревич Штырев, он же Штырь, который из уважения к Андрею Ивановичу взял на себя роль «старшего», назначил Алексею встречу.

— Ну что, молодой, — спросил он, — по-прежнему стоишь на своем?

Алексей подтвердил: от планов не отказался.

— А что твой друг-«важняк» из прокуратуры?

— Ничего… Пусто у них. Да и рвения особого не проявляют, есть дела и поважнее этого.

— Во народ! — констатировал Штырь, мужик с многолетним опытом. — Если кого-то пришьют из популярных, эстрадного запевалу или телевизионщика — раскудахчатся на всю державу. А просто честных — тех хоть пачками на тот свет пусть отправляют…

Он был прав, и Алексей не стал с ним дискутировать на злободневную тему о преступлениях и наказаниях. Именно так назывался его еженедельник, в котором и сейчас он изредка публиковался.

— Слушай сюда, — сказал Штырь. — Тех двух ретивых, что расстреляли похоронщиков в ресторане, среди живых уже нет.

— Точно?

— Куда уж точнее. Их после того, как они сделали это черное дело, убрали свои же, чтобы обрубить концы. Потому и мыкается твоя прокуратура: ищет живых, а они уже давно трупы и лежат на благасовском кладбище под гробами почтенных граждан.

— Откуда вам такое известно? — недоверчиво спросил Алексей.

— Следствие ведут знатоки, — скупо улыбнулся Штырь. — У нас свои методы и свои доверенные люди.

Заметив, что не убедил Алексея, снизошел до объяснений:

— Не ломай головку, молодой. Все просто… Мы за нужную информацию очень хорошо платим. Человек один раз заложил своих корешков и может год жить безбедно.

Они встретились у выезда с оживленной бензоколонки на Юго-Западе: две машины заправились, их владельцы подошли друг к другу, чтобы перекинуться парочкой слов.

— Я вам задолжал? — спросил Алексей, услышав, что информация оплачивалась.

— Нет. У нас свои правила, и лучше тебе о них не знать. Хоть ты и зять уважаемого Андрея Ивановича, но все равно зверь из другой стаи. Да ты не торопись обижаться — Юрась в этом деле поучаствовал…

Андрей Иванович выполнял обещание, данное Алексею — помочь ему в розыске. — Мне показалось… что на своем «авторитетном» совете вы поручили Андрею Ивановичу сообщать мне результаты вашего расследования, — сказал Алексей Юрию Игоревичу.

Игорь подтвердил:

— Да, так предполагалось. Но потом решили: пусть Андрей Иванович постоит в стороне. Ты ведь можешь зашебуршиться, подставиться… Побережем Андрея Ивановича, на нем лежит огромная ответственность и за другие дела…

— Понимаю, — задумчиво протянул Алексей.

— Ты не понимаешь, а лишь предполагаешь. А поймешь, что к чему, когда-нибудь попозже. Внимай дальше. Сейчас пойдет самое интересное. Тот, кто заказывал расстрел, тоже нам теперь известен. Мы грешили вначале на Мамая, к нему и сейчас остались большие вопросы. Но не он заказывал и оплачивал музыку.

— Тогда кто же?

— Я назову, но пообещай, что сразу не побежишь его мочить. Надо чуток выждать. Назревают события… — туманно выразился Штырь.

— Хорошо. Чуть раньше, немного позже… Кто?

— Его высокоблагородие бывший полковник Волчихин, — с усмешечкой ответил Штырь.

— Не может быть! — воскликнул Алексей. — Весь такой… Такой…

Он вспомнил Волчихина — респектабельный, с благожелательной, открытой улыбкой господин.

— Такой-такой! — передразнил слегка его Юрий Игоревич. — Матерый проходимец — прошел через «органы». И кликуха у него соответствующая — Волк.

— Но зачем ему это?

— Можно предположить. Нацелился на «Харон». И не один, а вместе с Виолеттой Благасовой… Ты её видишь, Алексей Георгиевич?

— Нет. Звонит иногда, о здоровье и самочувствии справляется.

— Мой совет — избегай её. Не все с этой дамочкой чисто.

Алексей подумал, что прокуратура не могла найти убийц похоронщиков, а эти вот взялись и… прояснили. Может потому это, что прокуратура — внешняя сила, а Штыри из той же среды, в ней варятся и её законы знают.

— Твоя информация о тайниках с наркотой в могилах подтвердилась. Мамай оскверняет могилы православных. И это непростительный грех… Нам это ни к чему…

Произнес это Штырь так, вроде бы угрожал неизвестному Алексею Мамаю.

— Может, вы уже выяснили и то, кто убил Олю Ставрову, мою первую супругу, в Анталии? — дрогнувшим голосом спросил Алексей. Уж этот-то убийца его, и он никому не уступит права свершить приговор, который вынес. Ставрова и Брагина он не знал, хотя по рассказам Оли и виделись они ему достойными людьми. И слава Богу, что киллеров порешили свои — меньше ему кровавой работы.

— Потерпи чуток, не все сразу, — ответил ему Юрий Игоревич, сел в машину и уехал.

Итак, Волчихин… Что же, он, Алексей, немного подождет, раз обещал Штырю. Хотя бы до той поры, пока не узнает имя убийцы или убийц своей Оленьки…

* * *

В ближайшую субботу Алексей решил поехать на кладбище навестить Ольгу. Тая тут же засобиралась вместе с ним. Алексей попробовал её отговорить, но Таисия даже не обратила внимания на его слова, быстренько переодевалась в черное. На стоянке, пока Алексей прогревал, прокручивал мотор вишневой «Ауди», она переговорила о чем-то с одним из охранников, «командированных» сюда её отцом. Как только они выехали со стоянки, вслед за ними пристроилась «шестерка».

У кладбищенских ворот ожидали своей очереди две похоронные процессии. Провожающие в последний путь своих близких стояли покорно и терпеливо. Покойникам уже некуда было торопиться, а живые опасались, что суетой могут обидеть их, потревожить их покой. Покойник — покой вечный, неизвестный живым, беспробудный.

Кладбища трудились, как хорошо отлаженный конвейер. И каждая шестеренка знала в нем свое место: могильщики, распорядители, шустрые девицы из кладбищенской конторы. Денежные купюры незаметно переходили из рук в руки — провожавшие заботились о том, чтобы последние минуты пребывания их близких на грешной земле не были омрачены. А уйдут под землю — возьмут их под свое покровительство те, кто призвал их к себе.

Совсем недалеко виделись силуэты огромного города, там продолжалась жизнь. А пока жизнь продолжается — будут и умершие, ибо все в этом мире взаимосвязано.

Один из покойников, дожидавшихся своей очереди для въезда на кладбище, очевидно, в конце жизни был бедным человеком. Его привезли в обшарпанном катафалке — стареньком автобусе, провожали несколько пожилых людей. Не было среди них мужчин, чтобы вынести на крепких плечах гроб с телом, но у старушек были в руках красные подушечки с орденами. Кем он был при жизни, за какие заслуги он был удостоен наград, среди которых Алексей заметил и орден Ленина? Впрочем, все это для того уже не имело значения. Кладбищенские «жучки» торговались с провожавшими в последний путь покойника-орденоносца, они хотели отобрать у его близких последние копейки. «На поминки ничего не останется», — хмуро проговорил старик, видно, провожавший друга. «А ты как думал? — нагло сказал мордатый могильщик. — Похороны они нынче разорительнее пожара…»

— Здравствуйте, Алексей Георгиевич!

Костров всмотрелся в приблизившегося к нему мужчину в черном костюме. Это был Сергей Викторович Сойкин, директор «ставровского» кладбища.

— Ольгу Тихоновну проведать пришли?

Алексей давно уже обратил внимание на эту особенность: профессиональные «похоронщики» говорили о покойниках, как о живых. Он кивком головы подтвердил, что да, пришел проведать супругу.

— А вас Кеша заметил и дал мне знать, — объяснил свое появление Сергей Викторович.

— Пусть эти… похоронят старика по-человечески, — попросил Алексей.

Сойкин подошел к могильщикам, что-то резкое сказал им, указав на Алексея. Ты заворчали, но зашевелились, прекратили мелочиться.

Кладбищенский директор снова подошел к Алексею, поколебался и все-таки решился сказать:

— Благасов меня увольняет, поскольку Я был в очень хороших отношениях с покойным Тихоном Никандровичем и не позволял обирать покойных. Он назначает своего человека… Нагнал сюда своих рабочих, охранников… Видите, шляются в черном, с дубинками? На кладбище — и с дубинкой… Шакалье!

У Сергея Викторовича, видно, наболело, и он со злостью продолжал:

— Охранники!.. Днем дрыхнут, ночью пьют, девок приводят, тем — экзотика, пищат, чуть ли не хороводы среди могилок водят. Ни людей, ни Бога не боятся.

— Гоните их, — сказал Алексей. — Впрочем, позовите ко мне их старшего.

Он ехал сюда навестить в тишине и спокойствии Ольгу, а теперь вот завелся. Может быть, причиной тому был старик-покойник с орденами, который жил так честно, что и похоронить его было не на что.

Пока Сойкин ходил за «старшим», Тая подошла к «шестерке», переговорила с парнями в ней — их было двое. Парни вышли из машины, встали чуть позади Алексея.

Сойкин пришел с одетым в камуфляж охранником, у которого действительно на широком кожаном ремне висела дубинка.

— Собери своих и проваливайте отсюда, — резко приказал ему Алексей.

— Кто сказал? — опешил охранник.

— Я сказал.

— Во чмо! — удивился охранник. — Ты, кент, откедова вылупился?

— Попрошу изъясняться уважительно! — потребовал Алексей.

Сопровождавшие его парни дернули замки молний своих курток — под ними явственно были видны короткоствольные автоматы.

— Чего тебе не понятно? — спросил один из них охранника. — Это кладбище держат Юрась и его братаны. — Он сказал напарнику:

— Звони, вызывай бригаду, какой-то этот… непонятливый попался.

У напарника уже был в руках мобильник.

— Не надо! — заторопился охранник. — Мы сейчас уйдем, а «верхние» пусть между собой разберутся.

Он скорым шагом пошел собирать своих людей.

— Сергей Викторович, — обратился Алексей к Сойкину. — Верните на работу своих людей, которым доверяете. И сами не вздумайте сдавать дела. Вы, что, забыли, что утверждались в своей должности префектурой округа? И только она имеет право вас отстранить. Причем здесь Благасов?

Сойкин сказал:

— Спасибо, что напомнили. — И с хитринкой добавил: — Когда начинается беспредел, про все забываешь.

Он, много лет состоявший «при кладбищах», видел уже немало разборок и относился к ним не то, чтобы спокойно, но хладнокровно.

Алексей сказал:

— Запишите мой телефон. В случае чего — сразу же звоните. Извините, я забыл вам представить даму… Это моя супруга, Таисия Андреевна Юрьева…

— Ого! — только и произнес Сойкин. — Ведь Юрьев — это…

— Не надо много вопросов, — остановил его Алексей. — Мы желаем вам всего доброго и все-таки проведаем Олю.

Они шли по кладбищенской аллее, Таисия опиралась на руку Алексея и вполголоса, с явным удовольствием, бормотала про себя:

— Дама… Моя супруга… Уважаемая Таисия Андреевна…

И вдруг сделала вывод:

— Знаешь, Алешенька, когда ты вот так решительно говоришь и действуешь, очень напоминаешь мне моего папу в молодости…

Виолетта — мастерица интриг

Еще когда Благасов испытывал к Виолетте Петровне самые нежные чувства, а это было сразу после того, как они сочетались законным браком, Игорь Владимирович в телячьем восторге после физической близости и под влиянием нескольких рюмок коньяка выболтал своей нежной Витусе, что достался ему от безвременно почивших родителей вместительный старинный чемодан с золотом и ювелирными изделиями, цена на которые с течением времени лишь возрастает.

— Я лишь малую частицу из них пустил на устройство своих мастерских-складов, когда начинал свое дело, — откровенничал Игорь Владимирович, — а остальное берегу в целости. Кто его знает, как жизнь повернется, но мы с тобой, Виолеточка, при любом повороте её не скатимся в бедность.

Игорю Владимировичу хотелось казаться в глазах дорогой Витоньки умным, хитрым и богатым. Было полнолуние, когда чувства и мысли Благасова пребывали, как он говорил, в разобранном состоянии.

Виолетта ему не поверила и потребовала подробности.

Благасов с удовольствием, с затуманенным взором — все таки юные годы! — вспоминал, как он выследил родителей, наблюдая за «радениями» хлыстунов.

— И что, они после бичевания, как ты говоришь, валились на пол и кто кого схватит, тот того и имеет? — У неё от возбуждения расширились глаза и затрепетали тонкие, изящные ноздри.

— Сам видел! — Благасову в это полнолуние не удалось ни с кем побывать на кладбище и он чувствовал себя маятно и нервно, словно лишили его чего-то необычайно ценного.

— И твоя мамаша говорила твоему бате, что в ней за одну ночь побывало трое «братьев»?

— Отец ей сказал, что все они принадлежат всем. Я запомнил.

— Повезло женщине, — сделала неожиданный вывод Виолетта, снимая с себя остатки одежды. — Редкое удовольствие получила…

— Глупышка, — ласково сказал Игорь Владимирович, — они ведь были сектантами и для них это все равно, что поклоны во время молитвы для православных…

Он был философом, Игорь Владимирович, и в любых нестандартных действиях и поступках людей искал скрытый смысл.

Чуть позже Виолетта, которая ещё со времен своей работы в фирме досуга умела вылавливать в спонтанных исповедях «клиентов» ценную информацию, чтобы передать её своему «покровителю» Роме, возвратилась к теме хлыстовского золота:

— И все-таки, верится с трудом… В наше время кладов в чемоданах не бывает.

— Это было не наше время… Хлыстуны хотели спастись в приближающейся гибели мира, в которую истово верили, их преследовали власти, проклинала официальная церковь, презирали люди, если случайно о них узнавали. Вот они и копили ценности на последний черный день.

— Где же этот чудо-чемодан? Если увижу его — поверю, — Виолетта ласково прижималась к мужу, разжигала его, чтобы уж открылся до конца.

— Нет, — отрезал Игорь Владимирович. — Он хранится в надежном месте.

— В банковском сейфе?

— Ты что? Отнести в банк — это все равно, что выставить напоказ. Дураков нет.

Игорь Владимирович уже жалел, что разболтался. И в будущем любые попытки Виолетты Петровны заговорить на эту тему решительно пресекались. Но она все запомнила и мысль о чемодане с золотом вызывала у неё сладкое томление…

Виолетта Петровна все больше и больше убеждалась в том, что у её супруга с рассудком не все в порядке. Она знала, что у Волчихина свои планы в отношении «Харона» и всего похоронного бизнеса, и понимала, что аморфному, легко впадающему в истерики Благасову против Волчихина не выстоять. Тем более, что Волчихин ни полусловом, ни жестом не давал оснований шефу усомниться в его лояльности. Прошедшая «школа» научила его осторожности, он по опыту знал, что тайные операции бывают гораздо эффективнее, чем атаки в лоб.

Решающий разговор между Волчихиным и Виолеттой Петровной произошел по её инициативе. Когда они вначале аккуратно, полунамеками, а потом и чуть-чуть откровеннее выяснили, что смотрят на ситуацию почти одинаково, Волчихин сказал:

— Хорошо, допустим после ряда… определенных действий «Харон» перейдет к вам, как прямой наследнице Благасова. Если, конечно, Ставров и Брагин… исчезнут, они люди и в самом деле пожилые, а их дочери не смогут претендовать на наследство. Ну и что дальше?

— Я стану генеральным директором, а вас назначу своим заместителем.

— Ха-ха! Я сейчас могу поднажать на Благасова и он сделает меня своим замом. Он ведь выполняет все мои советы.

Виолетта Петровна недолго подумала:

— Вы сможете жениться на мне. Я не стану возражать, — мило улыбнулась она.

— Не получится, хотя спасибо за предложение руки, а вот насчет сердца сомневаюсь. Но вот загвоздка: я люблю свою жену, и у меня двое симпатичных ребятишек.

— Что же, есть вариант, который вас устроит. Я стану генеральным директором, вас назначу заместителем. Фирму надо будет перерегистрировать — поскольку старых учредителей не останется. Вы и я вдвоем станем её учредителями, по честному поделим акции.

Волчихин долго размышлял, прикидывал, взвешивал, наконец, высказался:

— Да, это более надежный путь. Благасов становится единственным владельцем «Харона», коммерческого кладбища и всего прочего. И тут же готовит завещание, по которому вы будете уже его единственной наследницей… А дальше — все в наших руках: новая перерегистрация акционерного общества, акции и так далее… Но вы представляете, сколько придется трупов уложить?

Виолетта Петровна пожала плечиками:

— За несколько лет жизни с Благасовым я привыкла к покойникам, похоронам и кладбищам.

Так состоялось это деловое соглашение. Вскоре люди Волчихина расстреляли Ставрова и Брагина, а Благасова лишь зацепили пулей — на этот счет у них имелись четкие инструкции, а они были профессионалами. Киллеров «убрали» в ту же ночь — Волчихин во всем любил четкость. Благасов стал единственным владельцем фирмы. Но тут неожиданно объявилась Ольга Ставрова со своим розыском, уточнением завещания в судебном порядке, мужем-журналистом, который стал везде совать свой нос… Судьба Ольги была предрешена. И Благасову жить оставалось недолго…

Но кто мог предположить, что «Хароном», Волчихиным, Виолеттой Петровной заинтересуется Мамай? А интерес этот начался с расстрела похоронных бизнесменов. Мамая это встревожило, потому что на кладбищах должно быть спокойненько, как пел поэт — там надежные тайники, там — возможности прятать концы, то есть тела своих и трупы чужих в землю. И это — большие деньги. После «беседы» с Мамаем и Бредихиным Виолетта Петровна легко и быстро переориентировалась, с потрохами сдала Благасова и Волчихина. Она стала часто встречаться с Бредихиным — он был крепким, сильным мужчиной, именно таким, какой ей был нужен. И разведен — это значило для неё очень много, рождало смутные надежды. Виолетта трезво оценивала свои возможности и понимала, что управлять «Хароном» и похоронным бизнесом не сможет. А Бредихин сможет…

Волчихин убеждал Благасова после смерти его компаньонов, что надо оформлять завещание в пользу Виолетты Петровны, чтобы окончательно пресечь притязания Алевтины и мужа Ольги. Игорь Владимирович заупрямился и заявил, что суке, стерве и бляди Виолетке ничего от него не обломится. Но это, в принципе, уже не имело значения: Виолетта Петровна и так по закону была его единственной наследницей.

Благасов даже сгоряча поведал Марату Васильевичу свою потаенную мечту:

— Если бы она внезапно опрокинулась, какие бы пышные похороны я ей устроил!

Конечно, Волчихин тут же сообщил Виолетте, что её благоверный спит и видит её нарядной в гробу.

Виолетта немедленно поделилась своими опасениями с Германом Михайловичем:

— Благасов уже дозрел до того, чтобы заказать меня. Завещание категорически отказался оформлять, говорит, что не собирается помирать.

Герман Михайлович разделял её опасения:

— Посоветуюсь с Рэмом Спиридоновичем.

В этот раз Бредихин принимал Виолетту у себя на квартире. Она уже знала, что жена от него ушла, он в качестве отступного купил ей хорошую двухкомнатную квартиру в центре и предупредил, чтобы она больше ни на что не претендовала. Детей у них не было. Жена оказалась разумной женщиной: она попросила плюс к квартире ещё некоторую сумму наличными — на повседневные расходы, и пообещала, что навсегда исчезнет с горизонта Германа Михайловича — погасшая звезда.

У Германа Михайловича и Виолетты уже выработался свой ритуал. Как только они входили в квартиру, Виолетта торопливо, но очень изящно сбрасывала верхнюю одежонку и командовала Бредихину: «Заваливай меня в постель, Герман!» Бредихин с улыбочкой откликался: «Далеко до полночи, а Герман уже здесь!»

После энергичной «разминки», они садились за стол, остужали возбуждение рюмочкой.

— Черт возьми! — почти с восторгом говорил Бредихин. — Ты у меня первая такая ненасытная.

— Для меня секс заменяет все! — объясняла Виолетта. — Не понимаю, зачем некоторым девкам наркотики, если есть секс. Бог знал, для чего создавал женщину. Уж конечно не для общественной деятельности и не для того, чтобы костыли в шпалы вколачивать и дороги ремонтировать.

Виолетта принималась философствовать, чему явно научилась у Благасова:

— Это мужики, когда увидели, что не справляются со своими делами, переложили на женщин самый тяжкий труд.

— Ты, вероятнее всего, права, — соглашался Бредихин. — Вот сегодня, в странное время, мужики лакают, как озверевшие, а женщины мечутся: торгуют мелочевкой, подъезды моют, чуть ли не вагоны разгружают, лишь бы дети их выжили.

В такие вечера, когда Бредихин был свободен от своих таинственных обязанностей, Виолетте было с ним хорошо, и она даже думала, что наконец-то нашла мужчину, который предназначался небесами именно ей — решительного и сильного, неутомимого в ласках.

Однажды она решилась сказать:

— Тебе не кажется, что ты мог бы на мне жениться? Мы очень подходим друг другу. Не знаю, как ты, а я в твоих руках буквально таю… Милый, после близости с тобой на меня нисходят тишина и благодать.

— Не говори пошлостей, Виолетта, — ответил ей Бредихин. — Как только «Харон» перейдет к тебе, мы распишемся. Но не раньше.

— Потом вы меня убьете? — с замирающим сердечком пробормотала Виолетта.

— А теперь не говори глупостей! Зачем тебя убивать? Ты и так сделаешь все, что тебе прикажут.

— Если ты на мне женишься, — мечтательно произнесла Виолетта, — я сделаю тебе, а заодно и себе такой подарок, о котором ты и не мечтаешь.

Она не забыла чемоданчик с золотом, о котором проговорился Благасов в давние нежные ночи с ним.

— Ты сама подарок, — галантно сказал Бредихин. — Такую, как ты, женщину ещё надо поискать.

Он, конечно, не стал ей говорить, что Рэм Спиридонович уже дал ему такое указание: жениться на Виолетте.

— Виолетта! — спросил Герман Михайлович. — Благасов способен в одиночку на решительные действия, без Волчихина?

— Нет! — не колеблясь, ответила Виолетта. — Волчихин — его глаза, уши и руки.

— Что же, расклад сил понятен…

Судьба поворачивалась к Марату Васильевичу спиной. Он ещё ничего не чувствовал, ни опыт, ни обостренное годами борьбы за выживание чутье не посылали ему сигналы о близкой опасности. Конечно, до него долетал тихий шорох, рожденный поисками убийц похоронщиков Брагина и Ставрова, но он не придавал ему значения, решил, что это никак не угомонится журналист Костров. Однако тот был не опасен, поскольку, по сведениям Волчихина, действовал в одиночку.

И вдруг громом среди ясного неба прозвучало известие о том, что Костров изгнал, опираясь на поддержку Юрася, людей из охранной фирмы Волчихина со «ставровского» кладбища. Благасов взбесился, он требовал от Марата Васильевича немедленных мер, вплоть до «силовых». Но Волчихин знал, что Юрась и его «братаны» ему не по зубам. И бросился к Бредихину. Герман Михайлович выслушал его, но не обнадежил. Он уклончиво обещал подумать, поискать мирное решение конфликта. «Привлекать внимание к этому кладбищу нам не с руки, — заметил он. — И вы знаете почему». Он не хотел говорить Волчихину прямо: ты, дорогой наш, свой танец уже сплясал, ты нам не нужен, приберем «Харон» к рукам, тогда и установим свой порядок…

…Алексей позвонил Марку Пашкову и стал договариваться с ним о встрече. Марк уклонялся, ссылался на нехватку времени, на то, что в ближайшие дни все его вечера заняты.

— Деловой! — обозлился Алексей. — Я понимаю, ты опасаешься, что твои… братья по ремеслу засекут твою встречу с «важняком». Так вот, я в прокуратуре давно не работаю, я журналист, и говорить с тобою хочу о деле сугубо личном, просить о помощи.

— Это правда, что дочка Юрася твоя жена? — спросил Марк.

Слухи и новая информация в криминальных кругах распространялась быстро.

— Это при чем? — удивился Алексей. — Кстати, она дочка не Юрася, а Андрея Ивановича Юрьева, очень достойного человека.

Марк хмыкнул:

— Значит, так и есть.

— Юрась не при деле, — заверил его Алексей, понимая, что Марк опасается, как бы его не втянули в сложные отношения с конкурирующей группировкой.

— В ресторанах я светиться не хочу, — чуть попятился Марк.

Алексей предложил:

— Приезжай ко мне домой. Бери с собой жену. Пока женщины будут чай пить, мы с тобой поговорим. Мне действительно совет нужен.

— Я твой должник, — нехотя признал Марк. — Помню, как ты мог бы устроить мне сложную жизнь, но воздержался… Называй адрес, сегодня в восемь вечера буду с женой.

Они приехали в точно обозначенное время. Предупрежденные заранее «сталинский орел» Александр Тимофеевич и два парня, приставленные Юрасем, на это время зашли в будку для охраны, чтобы не насторожить Пашкова.

Тая встретила Маргариту Викторовну как родную. Радовалась, что у нее, замужней дамы, гости в доме, и уж она постаралась стол накрыть, создать непринужденную обстановку. Вскоре Тая увела Риту в свою комнатку показывать свои книги и советоваться, какую тему ей избрать для дипломной работы. У них были общие интересы: Рита преподавала литературу, Тая училась на филологическом.

— Рассказывай, — предложил Марк, когда женщины удалились. Он держался настороженно, так как не очень понимал, чего хочет от него этот парень. Он и правда выручил его, не стал вызывать Елену в прокуратуру повесткой, просто позвонил ей, в обход служебных инструкций. Не великое нарушение допустил, но все же…

— Мне нужен решительный и умелый человек, — без обиняков сказал Алексей.

— Ты имеешь в виду меня? — с непроницаемым лицом осведомился Марк.

Выпить от отказался, сославшись на то, что после Чечни совершенно не пьет, там он выхлебал все, что было отмерено ему судьбой.

— Не обязательно, — ответил ему Алексей. — Может, ты подскажешь, где и как его найти. Ты можешь остаться в стороне, обрубить все тропки к себе. Мне просто надо знать, как выйти на человека, который выполнит работу и не будет задавать вопросы.

— Почему ты обратился ко мне? — с любопытством спросил Марк.

— Потому что два твоих алиби гроша ломаного в базарный день не стоят. Хотя, — признал Алексей, — разрушить их невозможно, тебя хорошо подстраховали.

— Вот так и живем, — удрученно сказал Марк. — Планы строим, о завтрашнем дне думаем, а не замечаем, что уже тебя высмотрели, вычислили…

— Марк, — серьезно проговорил Алексей. — если ты откажешься мне помочь — я пойму. А если ещё добавишь, что давно завязал со всем тем, что было у тебя — буду только рад.

— Следак он и есть следак, сразу начинает перевоспитывать, — прокомментировал Марк. И спросил:

— Ты ведь, гутарят люди, в спецназе геройствовал?

— Было дело.

— Где?

— Срок секретности не вышел.

— Понятно тогда, где. Мы, выходит, с тобой братья по оружию.

— Я твою историю знаю, — сказал Алексей. — Мне Никита Астрахан её рассказал. Тот, который тебя допрашивал по поводу разборки в лесочке, когда ты снова оказался с железным алиби… Он, кстати, твою чеченскую историю раскопал и считает, что у тебя было два выхода: или отсидеться в том горном ауле, зализать раны, или погибнуть под лавинами, пулями, от голода и холода… Ты поступил, как опытный и обстрелянный солдат, а не как новобранец-энтузиаст сопливый.

— Не героем я оказался, — с иронией откликнулся Марк. — Потому ты и ко мне обратился, что вся моя жизнь в темных пятнах?

— Нет, не поэтому, — ответил Алексей. — Я решил, что могу быть с тобою откровенным. В тебя, в твою душу, столько тайн упрятано, что одной больше, одной меньше — без разницы. Я тебе все расскажу…

Он подробно поведал о том, как и почему были убиты Брагин и Ставров.

— Ты, Паша, — Алексей намеренно назвал Марка по кликухе, — скажи мне, если бы перед тобой поставили задачу: двоих замочить, а третьему — пулю в мякоть, ты бы справился с этим?

— Без проблем.

— Вот так оно и было в ресторане «Вечность». Немножко постреляли, и Благасов стал единоличным хозяином многомиллионного дела. И один из убитых — отец моей первой жены Ольги. А потом, когда Ольга возникла с претензиями по наследству — её пытались взорвать, к слову, вместе со мной. От греха подальше я отправил её в Турцию, но и там её нашли, пуля в сердце.

Марк слушал Алексея с непроницаемым лицом, казалось, он мыслями был очень далеко от его проблем.

— С Ольгой я познакомился просто: она наняла меня для розыска убийц отца и даже дала аванс. Я этот аванс не отработал, у нас потом пошли другие счеты, но чувствую себя обязанным.

— А откуда ты, такой весь из себя положительный и законопослушный, знаешь Юрася? В любой пивнухе или баре, узнав, что ты зять Юрася, будут выползать на четвереньках, чтобы случайно тебя не зацепить.

— Грозен Юрась? — улыбнулся Алексей.

— О том, как он правил в зонах, — а у него две ходки — сказки рассказывают.

— На свободе он — очень хороший человек, — убежденно сказал Алексей. — Это только подтверждает мудрость: с волками жить — по-волчьи выть. А с Андреем Ивановичем я познакомился просто. Он обвинялся в убийстве мента, ему грозила вышка. Я занимался его делом, доказал, что он невиновен и нашел того, кто замочил офицера милиции. Мент из обоснованной ревности убил другого мента — семь лет.

— Так бывает? Вывел невиновного из-под вышки?

— Так было. Но, конечно, я никак не думал, что Андрей Иванович станет моим тестем.

— Своеобразный ты человек, «важняк», — с уважением сказал Марк.

— Закон должен карать за преступления, — произнес Алексей убежденно, — а невиновных защищать. Но в моем случае закон оказался бессильным… А теперь, Марк Пашков, он же Паша, представь, что перед тобою не «важняк» из прокуратуры и не журналист из газеты — просто нормальный мужик, который много задолжал. Как и у тебя, у меня лучший друг увел первую жену. Но претензий к нему у меня нет…

Марк кивнул: и у него не было претензий к Олегу.

— Мою вторую жену убили, как и её отца… Твою — тоже… Да не таращи ты на меня глаза: двоюродного брата твоей чеченской жены Мусу перехватили, когда он возвращался из Москвы, и он рассказал, что приезжал из своей гордой Чечни по нормальному поводу — привез отцу мальчика, которого родила его сестра, жена русского офицера, умершая после родов. Поскольку Муса назвал тебя, его дело автоматически попало к Никите Астрахану, о котором я уже тебе говорил. И хотя тот подозревал, что не все уж так благородно, но состава преступления не усмотрел и велел убираться Мусе в свою Чечню. Вот так, Марк, судьбы сплетаются — нарочно не придумаешь.

— Я считаю, — сумрачно проговорил Марк, что мою чеченскую жену убили её родственники.

— Скорее всего, — согласился Алексей. — Большой выкуп за мальчика дал?

— Отстегнул бы и больше, если бы запросили, — уклонился от прямого ответа Марк.

— Вот я и имею две смерти — отца Ольги и самой Ольги… Скоро подберутся и ко мне — после смерти Оли я унаследую её долю в «Хароне», два ресторана, артельки всякие. И стану «держать» кладбище… И что я должен теперь делать? Вытереться — простить, забыть? Отказаться от всего, объявить об этом и притихнуть?

— Эти кладбища, на одном из них есть и моя могила, пока ещё живого, приносят несчастья. Недаром люди боятся жить по соседству с погостами — притягивают они к себе, отмечают живых своими знаками.

— Причем здесь кладбища? — начал злиться Алексей. — Это живые негодяи нарушают их покой, не дают спокойно спать усопшим.

— Может и так, — согласился с ним Марк. — Ты знаешь «заказчика»? Только не темни… брат по несчастьям.

— Знаю. Добрые люди назвали. Волчихин, а за его спиной — Благасов.

— Волк?..

— Он.

— Тогда чего ты ждешь? — удивился Маркс.

Алексей объяснил:

— Волк «заказал» Ставрова и Брагина, «два стрелка» выполнили «заказ». Их уже нет среди живых — убрали свои.

— Недоумки вовремя не смылись с баксами, — прокомментировал со знанием дела Марк.

— Именно. Скоро мне назовут того, кто убил мою Олю. Он — мой, и я его не выпущу из рук. Не могу завязываться на Волчихине, может случиться срыв, и тот, в Турции, останется жить. А именно он для меня — основной…

— А ты уверен, — дотошно выспрашивал Марк, что тот, кто твою жену валил, в Турции?

— Да. Намекнули мне. И есть надежда, что скоро скажут, кто это.

Марк долго размышлял и установилась тишина. Алексей ждал его решения. Женщины в комнатке Таи неправильно поняли, почему мужчины молчат, и Тая крикнула через прикрытую дверь:

— Закончили свои мужские беседы? Можно к вам?

— Погодите ещё чуток, — остановил её Марк и сказал Алексею: — Ты мне, «важняк» или журналист — без разницы, нравишься и я тебе сочувствую. Но влезать в твои дела ни с того, ни с сего, не могу. Могу посоветовать…

— И на том спасибо…

— Не шебуршись пока с Волчихиным. Выжди. Совсем немного выжди. Поверь мне и подожди…

— Лады, — нехотя согласился Алексей. — Поверю.

— Кажется, — недобро ухмыльнулся Марк, — ты сэкономишь свои баксы. — Он снизил голос до шепота: — Не одному тебе он поперек дороги встал, этот Волк…

Алексей позвал женщин, они дружно убрали со стола бутылки и закуски, Тая поставила чашки для чая и извлекла из холодильника торт.

Тая объявила за чаем:

— Мы с Ритой решили, что вдвоем будем открывать парфюмерный магазинчик. Вы, Марк, не возражаете?

— Если вы с Ритой решили… — улыбнулся Марк.

Алексей объяснил:

— Тая давно уже носится с идеей парфюмерного магазинчика-бутика, доступного женщинам со средним доходом семьи. В этом что-то есть. Готов, Таисия Андреевна, подарить название…

— Какое? Говори, мой милый, — Таисия чувствовала себя на верху блаженства: она, замужняя дама, принимает с мужем гостей — симпатичную семейную пару.

— У знаменитого писателя Ефремова есть странный роман «Таис Афинская» — о загадочной женщине, познавшей многие тайны природоздания. Предлагаю ваш магазинчик назвать в её честь: «Таис».

Тая захлопала в ладоши:

— Алексей, родной! Какая замечательная идея: Таисия — «Таис»! Рита, как вы?

— Прекрасно, — согласилась Рита. — Я Ефремова очень люблю, и «Лезвие бритвы» и «Таис Афинскую»…

Гости ещё недолго посидели и стали собираться. На прощание Марк ещё раз предупредил Алексея:

— Жди.

Он не мог ему сказать, что судьба Волчихина уже предрешена. Марк не знал и не должен был знать, кому и чем помешал Волчихин. Уж, конечно, не тем, что по его приказу расстреляли Ольгу. Кому интересна эта маленькая девочка, кроме её мужа? Но не далее, как вчера, Бредихин приказал ему, ничего не объясняя, убрать Волчихина.

Марк делал вид, что ему интересны планы милых женщин и он с удовольствием слушает их жизнерадостный щебет. А сам думал: бывают дикие случаи, когда один и тот же человек становится помехой для тех, кто вряд когда-либо вообще встречался друг с другом.

Бредихин предупредил Марка, что Волк без двух охранников, бывших оперов КГБ, вообще из квартиры не выходит…

Переселение господина Благасова в царство мертвых

Андрей Иванович приехал к Алексею и Тае без предупреждения. Он был в плохом настроении, чем-то сильно озабочен. И после ритуальных вопросов о здоровье и самочувствии за стаканом чая прямо спросил Алексея:

— Ходят слухи, что ты встречался с Пашковым-Пашой?

Алексей не стал это отрицать. Он лишь с недоумением подумал, что вроде бы сделал все, чтобы визит Пашкова с супругой к нему домой прошел без огласки и вот…

— А ты знаешь, кто такой Паша? — наседал Андрей Иванович.

— Предполагаю.

Андрей Иванович только руками развел и с раздражением стал говорить вроде бы в пространство, что если некоторые с привязи срываются, так пускаются во все тяжкие.

— Что вас тревожит? — невозмутимо поинтересовался Алексей.

— Не хочу, чтобы моя дочь стала молодой вдовой, — резко сказал Андрей Иванович. Я тебя упреждаю: Пашков — это Бредихин, Бредихин — это Мамай… Тайка, марш на кухню! — выгнал он из гостиной дочь. И когда Таисия послушно исчезла, обиженно пробормотав, что мужчины взяли дурную моду изгонять её к тарелкам и кастрюлям, Андрей Иванович стал говорить о том, что Мамай — это наркота, кровь, беспредел, а менты до него дотянуться то ли не хотят, то ли не могут, и от него законопослушным бизнесменам уже житья нет, того и жди, что их начнут отстреливать. При упоминании о «законопослушных» Алексей в душе усмехнулся, но слушал тестя с очень внимательным лицом.

— Я за тебя почему опасаюсь, Алеха, — Андрей Иванович действительно явно был встревожен. — Ты пойми, мы никогда и никого не «сдаем». Но… слушки о тайниках в могилках уже широко гуляют среди разных людишек и очень скоро достигнут ушей тех, кому нужно. Ты понял? Не дай Бог выяснится их самый первый источник, то есть ты. Уехали бы вы с Тайкой отдохнуть куда подальше.

— Ольга уже уехала, а как возвратилась — вы знаете, — напомнил Алексей.

— Хотя бы не высовывайся, не светись какое-то время. У меня нюх особый — чувствую даже не грозу, а ураган…

Это Алексей ему обещал. Тем более, что подобное советовал ему и Марк.

— Малые дети — малые и заботы… — проговорил Андрей Иванович, прощаясь.

…Волчихина завалили просто, но с проблемами для «заказчиков». В один из обычных, ничем не примечательных дней Герман Михайлович Бредихин после изнуряющей постельными играми ночи за утренним кофе будничным тоном сказал Виолетте:

— Позвони своему Волчихину и назначь сегодня срочную встречу.

— Он никакой не мой! — возмутилась Виолетта.

— Ладно, назначь свиданку своему бывшему Волчихину…

В течение дня Виолетта пыталась «достать» Марата Васильевича, но его телефоны, в том числе и прямой, для особо близких лиц, не отвечали. Мобильник тоже был переключен на устные сообщения: «Абонент временно отсутствует… Вы можете продиктовать свою информацию после короткого гудка…» Виолетта не стала ничего сообщать, не хотела оставлять следы.

Она позвонила Марине в приемную, недолго пощебетала с нею и сказала, что не может разыскать Марата Васильевича, а он ей нужен, ну, позарез.

— Шеф куда-то услал его, — доверительно сообщила Марина. — Обещался быть после обеда.

Виолетта, как и было условлено, встретилась с Бредихиным, чтобы пообедать в новом ресторане китайско-японской кухни «Мао». Она во время обеда снова и снова под пристальным наблюдением Германа Михайловича набирала номер мобильного телефона Волчихина. Ей было не по себе, ибо догадывалась, что все это очень неспроста. Наконец, Волчихин ответил и она, придав голоску немного драматичные оттенки, сообщила, что сейчас перейдет к автомату, чтобы он ответил обязательно. Она перезвонила через несколько минут и сказала, что им необходимо срочно встретиться, есть информация, которую она не может доверить телефону, а завтра, может быть, уже поздно. Волчихин колебался, все эти манипуляции с телефонами его обеспокоили.

— Чего с мобильника не говорила?

— Я там не одна была…

На самом же деле она не хотела, чтобы как-то зафиксировался номер её мобильного телефона.

У Волчихина возникло смутное беспокойство, но маленькое, неясное, которое быстро растворилось.

Последний дни были спокойными, Благасов не дергал по пустякам и даже с изгнанием охранников со «ставровского» кладбища временно примирился, сказал, что скоро все равно во всем «хозяйстве» они с Маратом Васильевичем наведут полный и окончательный порядок.

С Виолеттой Волчихин условился встретиться в девятнадцать часов под аркой гостиницы «Минск» на Тверской, так как она хотела забежать в модный магазин женской одежды. Через эту арку машины выскакивали в маленькие кривые переулочки, место было в меру оживленное, а Тверская у милиции на строгом режиме.

Волчихин взял с собой четырех парней из своей охранной фирмы: двоих, как обычно, и ещё двоим велел неприметно перекрыть вход и выход арки. Он приехал за пятнадцать минут до назначенного времени, чтобы осмотреться, освоиться.

Волчихин краем глаза заметил, как молодой парень вышел из стеклянных дверей «Минска» с дорожной сумкой через плечо, прошел десяток шагов к арке. Мужик был явно из провинции, в нелепой клетчатой рубашке, какие были в моде лет пятнадцать назад, в пиджаке неопределенного цвета производства какой-нибудь гомельской фабрички. Но шел он легко, что тоже успел отметить Волчихин. Больше он ничего не успел: парень свернул под акру, выхватил из-за пояса пистолет и всадил три точных пули — по одной в Волчихина и его охранников. «Подставила, сука», — такой была последняя мысль в угасающем сознании Волка, пытавшегося ухватиться за стену, медленно опускаясь на грязный асфальт. Парень, так же легко передвигаясь, оглянулся и добавил с полуразворота Волку ещё одну пулю — в голову…

Киллера застрелил тот телохранитель Волчихина, который стерег выход из-под арки. Пашков, несколько дней тщательно изучавший передвижения и обеспечение безопасности Волчихина, не предполагал, что на этот раз он возьмет с собой не двух, а четырех телохранителей…

У Волчихина были при себе документы, в том числе удостоверение начальника службы безопасности фирмы «Харон», и милиция быстро установила его личность. Вызвали Благасова для опознания и он, посеревший, мгновенно растерявший респектабельность, подтвердил: да, это его служащий, господин Волчихин Марат Васильевич. В ответ на вопрос, может ли он предположить, кто убил его служащего, растерянно и искренне заявил, что не может…

У Марка Пашкова не было никаких документов, только лежал на асфальте рядом с его телом пистолет Стечкина, снятый в армии с вооружения, но уважаемый киллерами за мощность. После необходимых следственных действий труп увезли в морг. Санитары вызванной «труповозки» взяли его за руки-ноги и на счет «три» бросили на оцинкованное дно своей мрачной машины.

Рита, обеспокоенная исчезновением Марка, вдруг обнаружила, что она не знает ни названия «фирмы», где он работал, ни номер телефона… И в записной книжке Марка ничего этого не было. Она в панике позвонила Елене Яковлевне и та разыскала телефон Германа Михайловича Бредихина, записанный ею в дни похорон Олега. Олег и Марк были друзьями, работали где-то вместе.

— Марк Константинович Пашков? — переспросил Бредихин. — Нет, такой на моей фабрике «Знамя свободы» не работал. Первый раз слышу эту фамилию.

Рита бросилась к Алексею, умоляя помочь выяснить, что случилось с Марком.

— Может загулял? Или послали в срочную поездку? — предположил Алексей.

— Нет! — расплакалась Рита. — Он бы мне сказал, предупредил! Марк меня любил! Мы с ним собирались расписаться и уже заявление написали, день наметили!

Никита Астрахан, которому Алексей обрисовал по телефону неожиданно возникшую проблему, ответил:

— Позвоню через часик, наведу справки.

Весь этот час Рита сидела с Таей на кухне, всхлипывала, и Таисия отпаивала её валерьянкой и чаем.

Никита позвонил, назвал адрес морга: «Там находится тело человека, застреленного на Тверской… Приметы совпадают».

Алексей поехал вместе с Ритой, Таю оставили дома, так как зрелище предстояло не для слабонервных. Да, это был Марк — лицо его уже стало восковым, застывшим, кто-то невидимый и всемогущий стер с него все печали и заботы…

Похоронили Марка под могильной плитой, которая давно уже его дожидалась. Провожали в последний путь героя Чечни и блудного сына Родины Рита, Алексей и Тая, пришла очень пожилая женщина с беленьким мальчиком, а также Елена Яковлевна. И ещё поодаль маячили парни в кожаных укороченных курточках, нервно осматривавшие всех, кто случайно проходил мимо скромных похорон. Поминки не устраивали, приехали к Алексею и Тае, подняли стопки за упокой души раба Божьего Марка Константиновича Пашкова.

Мальчик жался к Рите, которую видел с папой, испуганный похоронами и мрачными лицами взрослых.

— Что вы намерены делать? — спросил Алексей Риту.

— Не знаю, — потерянно ответила Рита. — Наверное, вернусь в свою коммуналку. Я ведь по закону так и не стала женой Марка. Хотела бы усыновить мальчика, если хватит сил пройти через все формальности.

— Дня через три, когда немного придете в себя, поедем вместе к Генриху Иосифовичу Шварцману.

Генрих Иосифович, когда Алексей изложил ему проблему, эмоционально воскликнул:

— Какие же вы все юридически неграмотные! А после вашей смерти, простите, живые с трудом распутывают завязанные вами узелки… Вам, Алексей Георгиевич это обойдется в…

— Согласен, — перебил словоохотливого юриста Алексей.

Генрих Иосифович все сделал очень оперативно: Елена Яковлевна письменно отказалась от претензий на квартиру, соседи подтвердили факт «совместного проживания и ведения хозяйства» Ритой и Марком, Рита усыновила мальчика, которого Марк успел все-таки прописать на своей квартире.

Рита сказала Тае, что всю себя посвятит сы