Book: Слово Говорящего



Слово Говорящего

Олег Котенко

СЛОВО ГОВОРЯЩЕГО

Автор выражает, благодарность Андрею ТУПКАЛО за помощь, оказанную при написании этой книги, а также Дмитрию СТАРКОВУ, из-за которого я все это и написал…

ТЕМ, КТО НЕ ЖАЛЕЛ СЕБЯ, ПОСВЯЩАЕТСЯ

И сказал Господь: Что ты сделал? Голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли; и ныне проклят ты от земли, которая отверзла уста свои принять кровь брата твоего от руки твоей; когда ты будешь возделывать землю, она не станет более давать силы своей для тебя; ты будешь изгнанником и скитальцем на земле. И сказал Каин Господу: наказание мое больше, нежели снести можно; вот, Ты теперь сгоняешь меня с лица земли, и от лица Твоего я скроюсь, и буду изгнанником и скитальцем на земле; и всякий, кто встретится со мною, убьет меня. И сказал ему Господь: за то всякому, кто убьет Каина, отмстится всемеро.

Чертовка Жизнь! Как же изысканны и затейливы твои игры! И каждый раз, созерцая результаты твоей очередной проказы, я удивляюсь и сгораю от нетерпения. А ты, о Безжалостная Жизнь, каждый раз только чуть-чуть приоткрываешь завесу своей тайны. Правильно, так я буду знать, что на свете есть хоть кто-то, кто умеет хранить секреты. Не прятать их за сомнительными обещаниями, а хранить по-настоящему. Как ты, о Всевидящая Жизнь!

И каждый раз я умоляю тебя дать мне шанс разгадать твою загадку. Но твоя скала неприступна, как небеса. Ведь невозможно вскарабкаться на небеса? Ты все, конечно, знаешь, о Многоликая Жизнь, но сама подумай: если бы человек мог взобраться на самое небо, разве упустил бы он эту возможность? Разве упустил бы он возможность, прости, о Ужасная Жизнь, нагадить там? Я в этом сомневаюсь. А я могу делать подобные утверждения, ты уж мне поверь, о Огнеподобная Жизнь, потому что я прошел если не все, как я считаю по простоте душевной, то многие из твоих дорог.

А помнишь, о Светлоликая Жизнь, как ты заигрывала со мной, а уже через минуту я барахтался в собственной крови? Помнишь, какую шутку ты, ты учинила, ты сыграла со мной? Нет, о Златотканноодетая Жизнь, этого я тебе никогда не прощу! И даже не надейся заговорить мне зубы, как делаешь обычно! В этот раз не выйдет. Я уже не тот глупый дикарь, которого ты, о Сладкоголосая Жизнь, нашла на голом, как перст, уступе. И даже повидал я козни твоей сестрички, Каменноокой Смерти. А они, поверь, гораздо изощреннее твоих.

Как видишь — я все еще в твоих руках. Не странно ли это? И для чего, спрашивается, ты, о Златовласая Жизнь, провела меня всеми этими тропами? Что ты хотела показать мне? Я ведь знаю, что ты никогда ничего не делаешь зря. Скажи хоть сейчас, какую цель ты преследовала, ведя меня туда, куда даже тебе входить запрещено?

Странная ты подруга, Жизнь: то тараторишь без умолку, то слова из тебя не вытянешь. Будто и не женщина.

Что говоришь? Все зря? Ошибаешься. Случилось то, чего даже ты не могла предусмотреть. Я научился обманывать тебя, о Лиловоокая Жизнь. Как тебе, нравится это? Сомневаюсь. А мне нравится. Я наконец-то получил хоть какую-то свободу, оборвал ниточки, которые и по сей день волокутся за мной при ходьбе. Гляди, это ведь вы со своей сестричкой привязали их к моим рукам, ногам и языку. Правда, Смерть я обманывать еще не научился.

Наверное, для этого нужна еще одна жизнь. Да, о Серебряноголосая?

Книга первая

Глава первая

Они сидели и молча смотрели в огонь. Никто не знал, как начать. Наконец поднялся Дзюбэй, седовласый крепкий старик.

— Надо решать, — сказал он слабым, уже дребезжащим голосом. — От нашего сидения толку будет немного. Твоя дочь, Дзакуро…

Тот, кого звали Дзакуро, оторвал неподвижный взгляд от пламени. Видно было, как шевелятся его губы, шепча неизвестно какие проклятья.

— Твоя дочь, Дзакуро, сошлась с тем, чей отец убивал наших жен и детей много лет назад.

— Наказывайте ее, как хотите, — произнес Дзакуро. — А я ухожу.

И он встал, а уже через мгновение скрылся из виду. Ночная темнота скрыла его. Снова воцарилось молчание. Оранжевые блики плясали на лицах людей, и от этого их волосы казались еще более черными, чем были на самом деле.

— Вот в этом и вся загвоздка, — Дзюбэй потер подбородок. — Как наказать?

— Палками ее, палками!

— Женщина она, — возразил Дзюбэй.

— Ну так что, что женщина? Выпороть! И прилюдно.

Дзюбэй помрачнел и взглянул на говорящего. Молодой еще, нет и двадцати, а уже такая смелость в суждениях. И непозволительная дерзость.

— Когда твоя будущая жена продаст свое тело за сумку риса, вот тогда я и прикажу выпороть ее… — процедил Дзюбэй, — Кэнсин-тян.

Кэнсин побагровел, выпучил глаза и уже готов был сорваться с места, но на плечо ему легла тяжелая ладонь сидящего рядом.

— Ну хорошо, Дзюбэй-сан, — ответил он, задыхаясь.

И тоже ушел. Дзюбэй с сожалением посмотрел ему вслед. «Сан» насквозь было пропитано презрением и звучало, скорее, как оскорбление, но… Любой в случае чего подтвердит, что Кэнсин обратился к Дзюбэю уважительно даже после нанесенного оскорбления.

— Какое наказание выбрать?

— А сами-то вы, Дзюбэй-сан, разве ничего не предложите?

— Нет! Не хочу я потом… — Дзюбэй чуть не плюнул. Думать, думать надо, потом говорить! Впрочем, за прямоту его и уважают. Вокруг костра побежал шепот.

— Я знаю, — послышался внезапно уверенный голос. И надежда Дзюбэя, что именно этот голос он сегодня не услышит, с треском рухнула.

— Что ты хочешь сказать, Кагэро-кун?

Кагэро в деревне был единственным пришлым.

Жил на отшибе, но людей не чурался. Только жена его почти никогда не приходила в деревню, все больше крутилась у дома, что стоял на холме за деревней. Впрочем, объявился он давно, так что уже все привыкли к нему.

— Я знаю, — повторил Кагэро, — какое наказание можно применить. Но позвольте мне не раскрывать своего замысла. Вы разрешаете мне, Дзюбэй-сан, самому все сделать?

Кагэро так посмотрел на Дзюбэя, что тому пришлось отвести глаза. Старик боялся молодого пришельца, но ведь его голос не имел большого значения. Дзюбэй с самого начала был против Кагэро. Впрочем, старик так и не смог подавить в себе невольное уважение к этому человеку.

— Погоди, Кагэро-кун. Что ты говоришь? Как же я могу позволить, если не знаю, что ты удумал?

— Верьте мне, я придумал достойное наказание для той, кто сошлась с врагом.

— Времена открытой вражды прошли, — неуверенно сказал Дзюбэй, озираясь по сторонам.

Тут же десятки глаз вонзились в него острыми кинжалами.

— Враг остается врагом навсегда, — все так же твердо ответствовал Кагэро. — Я не нанесу ни единой царапины дочери Дзакуро-сан. Если же я причиню ей хоть какой-то вред — варэ во васурэтэ, — буду служить ей до конца дней.

Дзюбэй до хруста в суставах сжал пальцы. Отвечать ему: он позволил, он мог не допустить, он, он, он… Но остальные прячут глаза и прикрывают рот рукой, а Кагэро смотрит уверенно и спокойно.

— Делай, — выдохнул Дзюбэй. — Делай, как знаешь, Кагэро-кун, но помни свое обещание. Нарушишь его — сам изобью тебя палкой.

— Спасибо, Дзюбэй-доно, вы не пожалеете.

Вскоре у костра уже никого не было, кроме Дзюбэя. Он смотрел в угасающее пламя и думал.

* * *

Камари опустила ладони в воду, пошевелила пальцами — холод упруго скользил по коже. Она села на маленькую скамеечку и стала наблюдать за танцем песчинок на дне миниатюрного водоема. Еще очень давно, когда Камари была маленькой девочкой, рядом с домом пробился на поверхность родник. И Дзакуро, отец, раскопал ямку и усыпал ее песком.

Камари водила кончиками пальцев по поверхности воды, и в хрустальных разводах… ей казалось, что она видит его лицо — лицо любимого Дакуана. Он улыбался и говорил что-то, наверное, приятное для ее слуха.

— Омаэ… — Камари вздрогнула и обернулась. Сзади стоял отец. Он был мрачен и суров.

— Охаео годзаймас…

— Омаэ, мне надо поговорить с тобой.

Камари склонила голову. Она, конечно, понимала, о чем хочет говорить с ней отец.

— Ты должна была знать, что твой поступок не останется без наказания.

Камари посмотрела в лицо отцу. И поняла, как тяжело дались ему эти слова. Дзакуро побелел, губы его дрожали.

— Я понимаю. И что? Меня изобьют палками так, что мой Дакуан потом не сможет узнать меня? Или что?

— Не знаю, омаэ. Как решили.

— Кто решил?

— Какое решение принял Дзюбэй-сан…

— Что? Ты отдал свою дочь в руки… чужих людей?!

— Молчи, омаэ! Ты сейчас виновата, и вина твоя серьезна!

— Брось! Какая вина? Сколько можно помнить?

— Яхари! — Дзакуро ударил кулаком о бедро и отвернулся. — Ты, дочь, не знаешь ничего, ты выросла в спокойствии, которое я и твоя мать, пусть вечно будет жить ее имя, всеми силами охраняли…

Голос Дзакуро сорвался, он прижал ладонь к лицу и замолчал. И только через несколько минут смог вымолвить:

— Наказание выбрали.

— Какое?

Дзакуро молча смотрел, как пляшут песчинки на дне озерца.

— Какое? — закричала Камари. Дзакуро отвел взгляд в сторону. Как он мог сказать, если сам не знал…

— Пора идти работать.

— Какое?! — кричала Камари ему вослед, но он не обернулся. И в тот день он не вымолвил больше ни слова. Только когда к нему подошел мальчишка и сказал: «Дзюбэй-сан хочет с вами поговорить. Китэ кудасаймасэн ка?», он коротко ответил: «Иэ» и снова нагнулся к земле.

* * *

Кагэро облачился в простую, незамысловатого покроя одежду. Была бы его воля, он одел бы только штаны из легкой ткани и все. Из оружия он взял короткий меч кодати. Воздав хвалу богине Аматэрасу, он также обратился с просьбой о защите к богу Цукиками, под оком которого и собирался совершить задуманное, и уж потом помолился всем семи богам удачи.

Две деревни отделяла друг от друга река. Названия ей не придумали, так и называли — Река. На ее берегу Кагэро стоял до тех пор, пока не взошла луна. Почему? Потому что знал: в той деревне спать ложатся, когда по земле раскатывается волна серебристого света, не раньше. И уж после этого Кагэро бросился в воду.

До середины он плыл не скрываясь, а когда стал приближаться к противоположному берегу, нырнул и почти весь остаток пути проделал под водой. Меч Кагэро держал в зубах, хотя и рисковал порезать губы и язык. Короткий кодати — лучшее, что мог бы выбрать Кагэро.

Выбравшись на берег, он тенью скользнул под прикрытие деревьев, что росли над самой водой. Там он тщательно выжал штаны, вытер ноги, но все же подождал, пока ступни не высохнут окончательно. Никто не должен догадаться, что незваный гость пришел из-за реки, а значит, из соседней деревни, с которой враждовали во все времена.

Кагэро знал, кого полюбила дочь Дзакуро, с кем провела два дня и две ночи. Она совершила преступление, убежав из дому да еще ради врага, сына врага и внука врага. Как жители этих двух селений до сих пор не перебили друг друга? Должно быть, просто нравится эта вражда, нравится выплескивать свою злобу на противоположный берег реки. Реки. И нравится ломать друг другу бока дубинами и топорами.

Во всех домах уже спали, только в одном еще горела лучина. Кагэро видел желтоватый прямоугольник открытой двери. Жаль, рассмотреть, что делается внутри, мешает плотная занавеска. Слышны только голоса — обрывки фраз да восклицания. Дакуан явно не один. Возможно, он живет с матерью, потому что второй голос — женский, но принадлежит он немолодой женщине. Кагэро думал, как будет лучше осуществить задуманное. Он завернул кодати в кусок плотной ткани, заблаговременно пришитый широкими стежками к штанам, и засунул сверток за пояс. Не совсем прилично войти в дом вот так, но входить туда как гость он не собирался. Вначале не собирался.

Сделав несколько глубоких вздохов, Кагэро уверенно пересек улицу и постучал в стену рядом с дверным проемом.

— Хозяева, примите на ночь бродягу?

* * *

Кагэро просил один день и одну ночь, и срок этот иссяк.

Снова горел костер посреди круглой площадки, покрытой слоем утрамбованной, твердой как камень глины. Дзюбэй пришел на собрание со страхом в сердце. Ночь решений. Ночь, в которую все изменится — возможно, к лучшему, но скорее, что к худшему. Дзюбэй, впрочем, едва увидел людей и ухающий огонь, бояться перестал. Страх перешел в чувство обреченности.

— Добрый вечер, Дзюбэй-сан!

Он кивал на все стороны. Потом уже, заняв свое место, оглядел присутствующих.

— А где Кагэро… кун?

— Приходил. Сказал, что ему нужно немного времени — приготовиться.

Дзюбэй сел — у него подкосились ноги. О великая Аматэрасу, неужели ты допустишь бесчинство?.. Неужели допустишь? Он отодвинулся подальше от костра, чтобы оранжевый свет не выдал его. Дзюбэй не желал, чтобы люди заметили на его лице беспокойство.

— Кагэро… Кагэро…

Он вскинул голову и увидел того, кто, возможно, сейчас же разрушит его жизнь. Дзюбэй встал, а пламя костра, как назло, взметнулось высоко вверх. Старик зашипел на того, кто не вовремя подбросил хвороста.

— Ну, здравствуй, Кагэро-кун, — медленно выговорил Дзюбэй. — Какую весть ты принес нам?

— Я выполнил обещание. Вели привести дочь Дзакуро, чтобы все смогли увидеть: я не причинил ей никакого вреда.

Дзюбэй согласно кивнул головой, и вскоре Камари вступила в дрожащий круг света.

— Причинил ли тебе этот человек, — Дзюбэй указал на Кагэро, — боль? Прикасался ли он к тебе хотя бы взглядом в последние день и ночь?

Камари удивленно оглядела обнаженного до пояса Кагэро с грязным мешком из самой грубой ткани в руке.

— Нет, Дзюбэй-сан, я даже не видела его.

Она снова посмотрела на Кагэро, как, впрочем, и все присутствующие. Тот улыбнулся и тихо повторил:

— Я выполнил свое обещание, Дзюбэй-сан, придумал достойное наказание для согрешившей с врагом, не причинив ей ни малейшей боли.

И повернулся к Камари.

— Возьми, — он протянул ей мешок. Та взяла обеими руками и замерла. Даже в неверном свете костра было видно, как бледно ее лицо.

— Открой же, — Кагэро кивнул на собранную в пучок горловину мешка.

Камари взялась за мешок одной рукой так, чтобы горловина открылась.

— Не вижу, — сказала она. — В мешке лишь чернота.

— Засунь руку и вытащи то, что там лежит.

Камари запустила руку в мешок, но тут ее лицо стало даже не белым, а голубым. Дзюбэю показалось, что глаза Камари сейчас выкатятся из орбит. А Кагэро стоял, глядя на нее. Смотрел совершенно спокойно, со скучающим лицом, будто говорил: «Скорее бы покончить с этим, домой хочу».

Когда рука Камари показалась из мешка, Дзюбэй увидел, что между пальцев торчит что-то черное и блестящее. Камари опустила взгляд. Губы ее раскрылись, но из горла вылетело только сдавленное хрипение. Она разжала пальцы, и мешок вместе с содержимым, глухо стукнув, упал на глиняную площадку.

Она так и осталась стоять и смотреть прямо перед собой. Дзюбэй испугался, заозирался по сторонам, но не встретил ни одного взгляда, направленного на него.

Слово Говорящего

Мешок схватил с земли Кагэро. Сам сунул туда руку и быстро вытащил. На ладони у него лежал большой темно-красный ком.

— На, держи, шлюха, — он бросил ком Камари, и та невольно поймала. — Теперь сердце твоего возлюбленного всегда будет с тобой. А это, — он снова сунул руку в мешок и снова вытащил, — нет, это я тебе не отдам!

Он поднял над головой страшный предмет — то была отрезанная голова человека. Нет, не отрезанная — отрубленная, и не одним ударом, а несколькими.

— Дакуан! — выдохнул невесть откуда взявшийся Дзакуро.

— Да, Дзакуро-сан, это он, Дакуан. Враг, с которым ваша дочь…

— Не-ет!!! — завопила Камари. Она выронила уродливый иссиня-багровый ком и схватилась руками за лицо. Вслед за пальцами тянулись черно-красные следы. — Не-ет!!!

Она захлебнулась криком, повалилась на землю и затихла. Кагэро безразлично пожал плечами.

— Я выполнил свое обещание, Дзюбэй-сан. — Он бросил голову в костер, и пламя, чавкнув, приняло жертву. — Я все сделал, как было обговорено.

И он исчез в темноте.

Когда Дзакуро дрожа склонился над дочерью, ее сердце уже перестало биться. Камари была мертва.

— Умерла… — просто сказал Дзакуро. И страшно-пустыми глазами посмотрел на Дзюбэя, который увидел в этих глазах то, чего боялся больше всего. Раздались голоса:

— Негодяй!

— Мерзавец!

Где-то слева блеснула сталь клинка. Дзюбэй зажмурился — сжал веки, как только смог. Но удара все не было. Вместо него — пустые глаза Дзакуро.

— Не так, — сказал он. — Моя дочь совершила преступление. Дакуан… был простым человеком, но он был сыном нашего врага, заклятого врага, значит, он тоже был нашим врагом. Все помнят, как они убивали нас. Но моя дочь умерла еще более страшной смертью. Этого можно было бы избежать.

— Это Кагэро… — в отчаянии прохрипел Дзюбэй, но его уже никто не слышал и не слушал.

— Ты ответишь за смерть Камари, — сказал Дзакуро, в равнодушном голосе его не было угрозы. — А с Кагэро мы поговорим после.



Дзюбэй быстрым движением выхватил из-под пояса короткий, но очень острый кинжал.

— Душу… открыть… хочу… — хрипел он; слова застревали в горле и никак не хотели выходить свободно. Но кинжал выбили, а руки связали ремнями под согнутыми коленями. Связали так, что колени упирались Дзюбэю в лицо, и ноги обвязали такими же ремнями.

— Стойте! — крикнул Дзакуро. — Зачем ждать до утра? Смотрите, костер горит уже не так сильно. Давайте положим его туда, когда огонь станет совсем слабым. Ремни хорошо сырые?

— Дзакуро, что ты делаешь! — закричал Дзюбэй, внезапно обретя голос. — Ты сошел с ума! Ямэро! Дамэ!

— Да, я сошел с ума, — прошептал тот, наклонившись к самому уху Дзюбэя.

Скоро костер перестал ухать и трещать. Пламя еще лизало черные угольки, но прежней силой оно уже не обладало.

Дзюбэя подняли и осторожно положили прямо в центр кострища. Огонь, почуяв новую пищу, запрыгал вокруг тела. Дзюбэй стал дергаться, мычать что-то; его одежда пришлась пламени по вкусу. Он пытался как-то выкатиться из огня, но Дзакуро длинной жердью заталкивал его назад. Да к тому же кто-то подбросил хвороста — и пламя взметнулось.

Люди стояли, смотрели, слушали — таких отчаянных, звериных воплей не слышал, верно, еще никто. А потом, когда Дзюбэй затих, разошлись по домам. Только Дзакуро остался сидеть над мертвой дочерью.

* * *

Дзакуро смог уснуть только под утро, но сон продлился всего пару десятков минут. Потом снова пришли кошмары, а вслед за ними и пробуждение.

Он проснулся в пустом доме. Пустота гуляла теперь по углам, скрипела в одну ночь обвисшей дверью, щерилась вообще неизвестно когда разбитыми окнами. Пустота висела в воздухе, дышала над ухом, сопела в затылок, когда Дзакуро, как ему казалось, поворачивался к ней спиной. А еще в одном из углов то и дело, всю ночь, появлялась бледная, почти прозрачная фигура Камари.

Вначале Дзакуро пугался, в первый раз вообще чуть не умер от ужаса, когда увидел развевающиеся от несуществующего ветра волосы своей мертвой дочери. А потом страх округлился, притупился и стал только глухо постукивать, но не резать.

Дом опустел.

И высох родник.

Дзакуро заметил это утром — серым и пустым утром, сквозь которое ходил лишь такой же серый ветер, дышащий холодом. Ямку занесло пылью и порванными сухими листьями, воды в ней не было и в помине. Дзакуро разгреб холодный мокрый еще песок, но нет. Вода ушла безвозвратно. Возможно, родник просто исчерпался.

Дзакуро сел прямо на землю — скамеечка, на которой обычно сидела Камари, рассохлась — и положил подбородок на колени. По небу бежали сплошные волны низких свинцово-серых облаков. Дул прерывистый ветер. А рядом рушился пустой дом. Дзакуро почувствовал, как пустота вползает в его душу.

И он впустил ее, потому что рассудил так: пустота съест боль, а уж потом он сможет ее чем-нибудь заполнить. И пустота воспользовалась случаем. Она съела не только боль, но и все, до чего смогла добраться…

…Дзакуро поднял голову и обнаружил, что больше не наворачиваются на глаза слезы. Только внутри все еще тяжело и катается в груди какой-то шар. «Человек рано или поздно устает скорбить», — подумал он.

Но в сторону дома на отшибе все же пошел.

Жена Кагэро хлопотала у крыльца. Заметив Дзакуро, она выпрямилась и уперлась взглядом в его лицо. Дзакуро стало неловко. «Чего она так смотрит на меня?» — думал он, переминаясь с ноги на ногу.

— Доброе утро, госпожа, — наконец, выдавил он.

Женщина не шевельнула ни единым мускулом лица.

— Доброе утро, госпожа! — повторил Дзакуро громче. В доме послышался стук. Вышел сам Кагэро. Дзакуро посмотрел на него и обомлел: этот человек, похоже, прекрасно выспался ночью и только что встал.

— Ацуко, иди в дом, — тихо сказал он, и женщина медленно, словно нехотя, зашла в хибару. И обратился уже к Дзакуро: — Ну?

— Зачем ты это сделал? — брякнул тот первое, что пришло в голову.

— Вы не знали, как наказать ее, и я придумал способ, — ответил Кагэро, пожимая плечами. — Чего тут еще?

— Зверь…

— Плевать. Я просто живу.

— Но как мы могли… Ты ведь не сказал, как именно хочешь… это сделать!

— Правильно, не сказал. А до чего бы вы сами додумались? Пару раз ударить палкой или один — плетью. И что? Через день синяки бы сошли, а она убежала бы уже на неделю. А потом — навсегда. С врагом!

— Тебе-то он не враг…

— Откуда вы знаете? Почему вы так уверены? А, уходи, я не собираюсь просить прощения. Сделал, как считал нужным.

— Нет, постой.

Кагэро, уже собравшийся уйти обратно в дом, повернулся.

— Наверное, к тебе придет кто-нибудь еще из деревни. Соберется совет. Будут решать, что с тобой делать…

— Пусть решают.

* * *

Тэссай, занявший место Дзюбэя, смотрел гордо. Будто говорил взглядом: «Хватит, я наведу порядок!» И люди обращались к нему не иначе, как Тэссай-доно.

Кагэро стоял так, чтобы все могли видеть его, освещенного пламенем костра. И уж в его взгляде не было ни гордости, ни вообще чего бы то ни было. Только однажды по лицу Кагэро пробежала тень недовольства: когда люди боязливо раздвинулись в стороны.

— По твоей вине оборвались жизни троих. Как ты думаешь, бакаяроо, твоя жизнь стоит тех трех?

— Прошу прощения, Тэссай… — Кагэро замешкался. — Тэссай-сан, но по моей вине погибли только двое: враг и согрешившая с врагом. Не вижу в этом ничего страшного. А Дзюбэя вы сами убили. Правда, я не понимаю, за что.

— Если бы мы убивали друг друга за каждый имеющий хоть какую-то важность проступок, то, наверное, в деревне остались бы одни немощные старики! Кто ты? Пришел неизвестно откуда да еще со своими порядками!

— Не я предложил наказать дочь Дзакуро, — пожал плечами Кагэро.

— Но не так же! А подумал ты, что будет с нами? Ведь в той деревне тоже не дураки живут. Они ведь догадались, кто убил Дакуана, а если не догадались еще, то это случится скоро.

Тэссай потер лоб.

— Дакуан жил один? — неожиданно спросил он. — Ну, говори, один?

— Нет, он жил с матерью.

По кругу прошелся судорожный вдох.

— И… она видела тебя?

— Нет, — покачал головой Кагэро. — Ее я убил первой.

Кто-то из женщин, стоявших за оградой, которой была обнесена площадка, сдавленно вскрикнул.

— А что? — Кагэро повернулся. — Вы легко расправились с вашим старейшиной, а меня порицаете?

— Тэмаэ… — прошипели рядом, и на спину Кагэро опустилась палка.

Следом вскочили все, кто сидел вокруг костра, и у каждого в руках оказалась либо палка, либо дубинка. Тэссай что-то невнятно кричал, размахивал руками, но люди смешались в один сплошной шевелящийся ком.

— Нет! Остановитесь!

Хлипкая ограда рухнула, и к костру выбежала молодая женщина со спутанными волосами и в не очень опрятной одежде.

— Ацуко, — зашептали женщины.

Ацуко бросилась к людям, но ее тут же отшвырнули в сторону. Может быть, нечаянно, но Ацуко ударили по руке и, видно, сломали, потому что она побледнела, застонала и схватилась за плечо.

— Довольно! — заорал Тэссай, и глухие удары, перемежаемые всхлипами и гневными возгласами, прекратились. Мужчины разошлись в стороны. У костра остался лежать Кагэро. Кажется, у него было сломано почти все, что вообще можно сломать; только голова чудом уцелела. Правда, нос был перебит и свернут набок, а в разбитых губах белели костяные обломки.

Ацуко кинулась к мужу, забыв о руке, упала на твердую глину. Мужчины ошалело смотрели на рыдающую женщину и чуть живого Кагэро. При каждом вздохе на его губах вздувались красные пузыри, в расплющенной груди что-то сипело и булькало.

— Надо позвать врача, — сказала одна из женщин.

— Какой врач! Не видишь, ему жить осталось всего ничего.

— Врача! — заверещала Ацуко. — Позовите! Врача!

— Ну позовите для успокоения, — тихо сказал Тэссай.

Лекарь сначала посмотрел на Кагэро, а потом обвел недоуменным взглядом людей. Тэссай пожал плечами и кивнул на рыдающую Ацуко.

— Давно? — спросил врач, опускаясь на колени рядом с Кагэро.

— Да не очень…

— Странно, что живой. Глядите, вы же все ему разбили! Что-то я такого раньше не видел в деревне. А?

Он поднял голову и посмотрел на Тэссая.

— Это такие твои новые порядки?

— Потише, Сидзима-сан, не я велел бить его!

Врач снова посмотрел на Кагэро. Тот все еще дышал.

— Не знаю, — покачал он головой. — Не знаю, можно ли вылечить его, но он до сих пор жив! Поразительно! Было бы кощунством погубить такую жизнь. Не знаю, что получится, но я попробую.

* * *

Месяц Кагэро лежал пластом, и неизвестно, как держалась жизнь в искалеченном теле. «Хочет жить — вот и живет», — отвечал Сидзима на вопросы Ацуко, которая за этот месяц постарела лет на тридцать, почернела лицом, и Сидзима уже испугался, как бы ему не пришлось возвращать к жизни еще и ее.

Кое-как срослись собранные по кусочкам Сидзимой кости. Срослись вкривь и вкось. Ацуко со страхом смотрела на врача, а тот лишь разводил руками: «Хромой и косой будет, и кривобокий, но что я могу сделать? Хорошо, хоть живой».

Через три недели, когда Кагэро наконец пришел в себя, Ацуко упала в обморок. Сидзима покачал головой и сказал больному:

— Почти все время рядом с тобой сидела. Не спит, не ест…

Кагэро повел глазами, опустил взгляд на свою вдавленную грудь, неглубоко вздохнул и снова уснул.

И вот, через месяц Кагэро смог двинуть рукой.

— Больно? — спросил Сидзима. Тот лишь сморщился в ответ.

— Ненавижу… — прохрипел и сжал зубы, чтобы не закашляться.

— Ты это брось. Куда тебе. Не знаю, сможешь ли ходить, а ты уже вон что надумал… Больно? Тебе надо двигаться. Мало, но надо, иначе все там срастется, и ты вообще разогнуться не сможешь.

Кагэро не слушал. Он лежал, закрыв глаза и погрузившись в собственные мысли. Сидзима покачал головой по своему обыкновению и вышел из дома.

Еще через две недели Кагэро сел. Подавившись стоном, но сел, и швы не разошлись, не открылись уродливые раны. Он порывался встать, но Сидзима не позволил.

— Рано, — сказал он. — Лучше лежи пока и двигай потихоньку руками, ногами. И сам поворачивайся, только медленно-медленно.

Кагэро и впрямь сделался кривобоким. Левое плечо стало гораздо ниже правого, и оттого все туловище было искривлено, согнуто влево. Левая нога стала короче, правая кисть почти не двигалась, будто закостенела.

— Так навсегда останется? — спросил он однажды у Сидзимы.

— Боюсь, что да. Не знаю, есть ли на свете такой врач, который смог бы переломать все твои кости и срастить их заново. Разве что лечить тебя возьмутся сами боги.

Настал день, когда покалеченный Кагэро встал на ноги. Он ожидал встретить боль, но ее не было. Правда, суставы работали нехотя, с хрустом. Кагэро подошел, опираясь на плечо Сидзимы, к окну и посмотрел на улицу. В деревне, должно быть, уже и забыли о нем. Может, они вообще считают его мертвым. Но ему с этим телом жить! «И пусть они не валят вину на меня, я поступил правильно, я убил врага!»

— Отойди.

Сидзима осторожно отошел в сторону, а Кагэро попытался выпрямиться. Спина его так и осталась согнутой набок, отчего сам Кагэро стал ниже ростом. Но во взгляде его скользил прежний холод.

«Всё, закончились дни страданий, грядут дни мщения».

* * *

То была лунная ночь, спокойная и тихая. Притаившаяся. Ждущая.

Ацуко прижимала ладонь ко рту, чтобы не заголосить на всю деревню. Кагэро сидел на кровати и молчал. Сидзимы не было в доме, он ушел, чтобы принести сумку покрепче, новую одежду и обувь. Зажженная свеча мешала свету луны заполнить собой комнату.

В теснинах гор

Сквозь ворох кленовых листьев

Проходит олень.

Я слышу стонущий голос.

До чего тогда осень грустна!

Ацуко вскинула голову и увидела, как улыбается Кагэро. Улыбается по-настоящему, не вымученной пустой улыбкой. Желтый свет свечи и белый — луны смешались на его лице, и в этот момент он был больше похож на молодого бога, чем на человека.

— Ты уйдешь? Навсегда? — спросила она, немного успокоившись.

— Нет, — твердо ответил Кагэро. — Не навсегда. Обязательно вернусь. Жди.

— Когда?

Кагэро вмиг изменился. Лицо стало жестким, каким-то острым. И он не ответил. В этот момент вошел Сидзима с сумкой в руке.

— Вот, — он бросил вещи на кровать. — Одежда внутри. Нашел такую, как ты просил.

Кагэро просил простые штаны и рубаху. Обычную рубаху, похожую на мешок с дырой для головы и двумя рукавами. Он сбросил с себя опостылевший, пропитанный потом и сукровицей халат, надел принесенное. Невесть откуда в его руках появился короткий меч кодати. Его он бросил на дно сумки.

— Все, — сказал он. — Саенара.

Глава вторая

Слово Говорящего

Каппа[1] стоял, широко расставив ноги и растопырив в стороны руки. Кагэро вспомнил рассказы об этих существах и о способе их питания, и это воспоминание заставило его содрогнуться. Каппа явно был преисполнен решительности.

— Ну? — скучающим голосом сказала огромная черепаха, напоминающая человека, но с клювом на морде. Кагэро увидел, что зеленая кожа и панцирь уже не поблескивают, высыхают.

— Я сражусь с тобой, уважаемый… — Кагэро лихорадочно перебирал в памяти всё те же рассказы и поглядывал на макушку каппа — там поблескивала вода. — Но прежде должен выразить тебе мое уважение.

И Кагэро согнулся в глубоком поклоне, что пробудило в груди тупую, почти забытую боль. Замерев так и чувствуя, как медленно разворачивается клубок боли, Кагэро поднял глаза. Каппа замешкался. Опустил руки и совсем по-человечески почесал затылок.

— Проклятье, — недовольно пробурчала черепаха. — На вежливость отвечаю вежливостью.

И Кагэро едва сдержался, увидев, как проливается на землю вода, которую носил каппа на макушке.

— Хитрая тварь! — завизжала черепаха, но что она может сделать без воды на макушке? Каппа бросился к воде, но не успел добежать до берега — смерть настигла его. Кагэро перевел дух и поднял с земли свою сумку. Убивать каппа мечом было бы глупо — кто знает, какой силой обладает это низкорослое существо. И так ли уязвима его кожа, как кажется.

Кагэро развернулся, чтобы продолжить путь, но не сделал ни шагу. Прямо перед ним стоял человек. Светловолосый мужчина с зелеными глазами. Кагэро никогда не видел таких людей. И такой одежды. На незнакомце была странная рубаха, чем-то похожая на ту, что носил Кагэро, только гораздо длиннее — до колен. Рубаха перехвачена красной лентой пояса, а на ногах — сандалии из мягкой и тонкой кожи. Незнакомец улыбался.

— Ощущаешь себя героем? — спросил он; голос оказался хриплым и скрипучим. И улыбка тотчас исчезла с его лица.

— Ты кто? — Кагэро на всякий случай нащупал под рубахой рукоятку меча.

— Хозяин этих земель. И хозяин этих озер. Какое ты имел право убивать моего подчиненного?

— Каппа напал первым.

— Убивший раба сам должен уйти в рабство. — Незнакомец не обратил на слова Кагэро ни малейшего внимания. — И служить хозяину до конца дней, или пока хозяин сам не решит вернуть наглецу свободу.

— Каппа напал первым! — крикнул Кагэро, чувствуя, как заползает в сердце противный холодный страх. А когда он попытался выхватить меч из-за пояса, тот рассыпался в пыль.

— Такова цена, — заключил незнакомец. — Отныне я твой хозяин. Зови меня Говорящим.

— Раб? — переспросил Кагэро. — Что такое раб? Это означает, что я принадлежу тебе? — оказывать сопротивление у него больше не было никакого желания, незнакомец силен, и сила у него неведомая и странная. — Как один человек может принадлежать другому? Он ведь не вещь?

— Ты больше не человек. — Последняя надежда Кагэро рухнула, и одновременно из глубины души рванулся ужас. И куда делась обычная самоуверенность? — Ты — раб.


Кагэро плелся вслед за Говорящим до тех пор, пока не разинула зловонную черную пасть пещера и не дохнуло холодом в лицо. Вот тогда Кагэро очнулся от полудремотного состояния и огляделся по сторонам.

Заросшие склоны, полузакрытая поваленными стволами пещера. Никакой тропинки, никаких следов человека. Будто никогда здесь никого и не было.

— Заходи, — велел Говорящий, и Кагэро пошел первым. Воля Говорящего сломила его волю, как ветер ломает молодое, неокрепшее деревцо. Хорошо, если ломает, тогда еще ствол может дать новые побеги. А вот если вырывает с корнем…

В пещере царил ледяной холод. Где-то капала вода, стекала с остроконечных пирамид сталактитов, что еще не доросли до пола. Тускло светились какие-то лишайники на стенах. Попискивали во тьме летучие мыши.

— Здесь будешь жить. — Говорящий бросил тряпку, которую извлек из своей сумы, просто на камни. — Еду… Еду заберешь у них, если сможешь.

Он кивнул в сторону грозди летучих мышей, свисавшей с потолка.

— Я не ем бабочек, — попытался возразить Кагэро, но тут же опустил глаза.

— Можешь мне поверить, эти летучие мыши едят не только бабочек. — Говорящий сделал паузу, чтобы осмотреть свод пещеры. — Иногда им везет и удается поймать пару крупных жуков. А сейчас — пойдем.



Кагэро вышел вслед за Говорящим из пещеры.

Долина, в которую странный незнакомец привел его, была со всех сторон огорожена скалами, и непонятно, как они попали внутрь. Кагэро помнил только спутанную высокую траву под ногами и пульсирующий гул в ушах. Сама долина была вытянутой и ровной, как блюдце. Рядом с пещерой сбегала со скал быстрая речка и пересекала долину, уходя в конце пути в какую-то ведомую только ей расселину.

Говорящий показал Кагэро место и вручил предмет, похожий на огромную ложку, только с деревянной ручкой.

— Выкопаешь вот такую яму. — Говорящий очертил на земле квадрат приличной величины. — И в глубину чтоб была такая, какой длины сторона. Понятно?

И Кагэро снова почувствовал, как давит на его мозг неведомая тяжесть. И вбивает в сознание кол покорности, который — он знает — очень скоро пустит корни и расцветет пышным цветом.

— Понятно…

— Работа должна быть выполнена к вечеру. Стенки должны быть ровными. Угол между дном и стенками должен быть прямым. Это значит — вот так.

Говорящий поставил одну ладонь вертикально ребром на вторую.

— Если будет что-то неправильно — не получишь еды. Это понятно?

— Понятно…

— Все, приступай.

Куда делся Говорящий, Кагэро не понял. Некоторое время он сосредоточенно вонзал в землю острие лопаты, пока туман не схлынул с его сознания.

«Что я делаю? Повинуюсь приказам неизвестно кого…»

Кагэро оперся на рукоятку лопаты и положил подбородок на руки. Надо подумать. Наверное, этот человек — колдун, раз сумел подчинить себе его волю. Может быть, пока его нет, можно убежать? Кагэро отбросил эту мысль. Бегать от колдунов — себе дороже. Из-под земли достанет, и уж тогда придется позабыть и о жизни, и о смерти.

Солнце медленно ползло по небу, укорачивались и вновь росли тени, а Кагэро стоял, опершись на лопату, и, позабыв о времени, думал.

Мысль о рабстве зрела в его мозгу и пока еще не дала никаких всходов. Все случившееся казалось ему сном. «Только так и выживают на войне, — вспомнил он давным-давно услышанные от Дзюбэя слова. — Если не верят в смерть».

Говорящий появился вместе с дуновением холодного ветерка. Чуть тронула кожу волна воздуха, Кагэро обернулся — и увидел незнакомца с зелеными глазами. Тот с сожалением посмотрел на сделанное Кагэро — чуть тронутая земля, содранный слой дерна.

— Работа не выполнена, — сказал Говорящий. — Теперь жди до следующего вечера, сегодня есть ты не будешь.

И развернулся, чтобы снова уйти в никуда, но Кагэро неожиданно даже для себя положил ладонь на плечо Говорящему.

— Стой, — Кагэро хотел произнести это твердо, но получилось нечто вроде мольбы.

— Что такое? Раб научился говорить? Гнусная тварь, ты обрела дар речи? Боги были неправы…

— Подожди, — во второй раз попросил Кагэро и заглянул Говорящему в глаза. Так, как заглядывает голодная собачонка в глаза богатому прохожему. Так, как смотрит нищий ребенок, увидев господина в шикарных лиловых шароварах и черном расшитом кимоно. Смотрит, надеясь на подачку. Кагэро закрыл глаза, внутренне собрался и выпрямил спину, но вынужден был снова согнуться и спрятать глаза. Взгляд Говорящего жег. Давил. Припечатывал к земле. В нем было столько презрения… Не высокомерности, которая смешна и нелепа, а именно превосходства, такой силы, что Кагэро ощущал себя червяком, дерзнувшим коснуться вершины Фудзи.

Такое счастье дается только раз в жизни, а после — жизнь отнимают, дабы червь не возомнил себя императором.

— Ну что, раб, будешь умолять меня о жалости?

— Нет, Говорящий… — Кагэро сжался от мучительной внутренней боли и добавил: — Сама… Говорящий-сама.

— Перестань добавлять к моему имени свои дурацкие словечки! — воскликнул Говорящий, скривив лицо. — Уж лучше зови меня господином.

Кагэро удивился тому, что Говорящий не понял, как уважительно он произнес его имя. Он вообще не понял значения… Кто же он?

— Хорошо, господин. Объясните же мне, что происходит?

— А разве рабу обязательно знать что-либо? — совершенно искренне удивился Говорящий.

— Еще вчера я был свободным и боялся разве что смерти, а когда увидел вас, что-то случилось со мной… Вы колдун?

— Колдун ли я, ты спрашиваешь? А кто дал тебе право спрашивать? Может, вчера ты и был свободным, но сейчас-то у тебя этой свободы нет.

Кагэро увидел, как нечто странное скользнуло в зеленых глазах Говорящего. Неужели он хотел вызвать его гнев? Неужели Говорящий ждал, когда Кагэро не выдержит и взорвется? Этого не может быть!

— Я — человек, — сказал Кагэро и с удовольствием заметил, что в голос возвращается прежняя твердость. — А свобода — это преходящее.

Говорящий смерил Кагэро презрительным взглядом.

— Какой же ты человек, если говоришь так? Ты самая настоящая тварь. Благодари судьбу за то, что она послала тебе меня. Иначе ты сгнил бы где-нибудь в лесу. Не вижу смысла человеку жить, если он предназначен червям. Уж лучше убить его в младенчестве.

От взгляда чистых зеленых глаз стало жутко. Кагэро сжался в комок, в груди тугим клубком зашевелился страх. Кагэро изо всех сил пытался вырвать кол покорности из своей души, но пока не удавалось. Вместо этого он ощущал — что-то давит на рассудок. Говорящий все-таки колдун…

— Кто вы? — в отчаянии протянул Кагэро, теряя всякую надежду.

— Я — твой господин. Если хочешь получить завтрак — копай, утром я проверю.

Покатилась по земле еще одна волна холодного воздуха. Кагэро показалось, что он видит Говорящего уже у скал, но через миг там не было никого.

Всю ночь Кагэро копал, и к утру на его ладонях осталась только тонкая пленочка, бывшая еще вечером кожей. Да и та еле-еле держалась на плоти. Пленочка лопалась, раны сочились сукровицей, которая засыхала и не позволяла Кагэро разжать ладонь. А когда он ее все-таки раскрывал, присохшая к стертой коже сукровица трескалась, ранила еще больше, и тогда уже шла настоящая кровь.

Когда взошло солнце, Кагэро бросил лопату. Не осталось сил. Вся деревянная ручка была покрыта грязными желто-красно-розовыми разводами. Ладони так болели, что хотелось орать во все горло и кататься по земле, вгрызаясь в нее зубами. Страшно ныла искалеченная спина.

— Это всего лишь боль, просто боль.

Возможно, из-за сильной боли Кагэро не почувствовал волны, а может, и не было ее. Говорящий сидел рядом, прямо на земле.

— Хорошая яма, — сказал он. — Но углы внизу не прямые. Что это? — он ткнул пальцем в яму. — Что это, а? Где там ровные, правильные углы? Нет, это не то, что я велел сделать. Доделывай.

— Сжалься! — вскричал со слезами на глазах Кагэро; ладони он держал перед собой так, чтобы Говорящий мог видеть их — две сплошные раны. Но того, похоже, это зрелище нисколько не трогало.

— Почему я должен жалеть тебя? — поинтересовался Говорящий. — Разве я не смогу найти себе другого раба, если ты умрешь? Смотри.

Говорящий взмахнул руками и перед ним вырос прямо в воздухе серый шар. Внутри шара клубился туман. Повинуясь рукам Говорящего, дымка разошлась в разные стороны и осела на землю, собралась вокруг его ног. Кагэро увидел тощего старика… нет, не старика, он просто выглядел как старик. На самом деле нищему было лет тридцать. Опухшие суставы, желтое лицо и белки глаз, открытый рот, в котором виднеется распухший и покрытый язвами язык. Кагэро даже забыл о собственной боли. Волна страдания хлынула с поверхности шара, захлестнула его с головой…

…он лежит у дороги. Все тело его болит и ноет так, что думаешь, скорей бы уже пришла смерть и отбросила разом всю эту грязь. Совсем рядом поселок, по дороге постоянно ходят люди, но никто не останавливается, чтобы помочь ему. Он болен, неизлечимо болен, и для него нет никакой надежды. Он просто ждет, пока придет смерть, и боль стала уже привычной. Но как же она сильна! Мимо идет молодой господин. Он не очень богат, но и не беден. Господин поворачивает голову, губы его искривляются, собираются в гримасу. Господин плюет на больного, и этот плевок подобен касанию раскаленного железа. «Подыхай, скотина, раз не смог остаться человеком», — говорит господин и идет дальше…

Кагэро посмотрел еще раз на свои ладони. Шар, созданный Говорящим, исчез, растворился в воздухе вместе с серым туманом.

— Ну что? — Говорящий улыбнулся. — Болят?

— Болят.

— И ты все еще считаешь ЭТО болью? — удивленно спросил Говорящий. — Если да, то я могу показать тебе, что такое НАСТОЯЩАЯ боль.

И Кагэро не успел крикнуть: «Нет!»

Рухнула тьма. Но ненадолго. Вскоре мрак рассеялся, и Кагэро увидел знакомые холмы, дом, деревню неподалеку. Это его дом. Кагэро подходит ближе и видит, что сквозь щели в стенах сочится серый дым.

— Помоги-ите-е!

Это Ацуко! Она внутри!

Кагэро врубается плечом в дверь, но та будто стала каменной. Не поддается. Он бьет снова и снова, но ничего, никакого результата. Кагэро отступает на шаг назад. Пламя уже гудит внутри, уже пляшут вовсю оранжевые языки над крышей. В окне — лицо Ацуко. Такого ужаса он еще не видел никогда!

— По-омо-оги-и!!!

Он закрывает уши и глаза, но это не помогает. Не исчезает ни вид горящего дома, ни лицо Ацуко, ни ее крик.

И она уже не кричит. Пламя бушует за ее спиной, а она просто стоит и смотрит.

— Возненавидь меня, пожалуйста! — умоляет Кагэро, зная, что она слышит его слова. Ацуко шепчет в ответ:

— Не могу… Не могу ненавидеть тебя… Люблю…

— Нет!!

Ее лицо исчезает в пламени, стены дома рушатся.

Пожар гаснет, рассеивается дым. Кагэро идет по черным углям. Тело. Это тело Ацуко, изуродованное огнем. Он падает рядом с ним на колени, его душат слезы. И, не выдерживая, прижимается губами к обугленному лицу.

Ее губы — живые…

О Боги!

Она сама — живая!

Черный уголь осыпается, и Ацуко предстает перед ним обнаженная и прекрасная, будто только что рожденная самой Землей. Но лицо ее холодно, и глаза — как два алмаза. Рубиновые губы кривятся в презрительной гримасе:

— Ненавижу, тварь!

Плевок в лицо.

…И этот плевок подобен касанию раскаленного железа.


— Отпусти-и!

Кагэро схватился руками за голову и принялся рвать на себе волосы, будто хотел выдрать из головы страшные видения.

— Ну вот, — сказал Говорящий. — Ты уже и забыл о своих ладонях. Хватаешься ими за голову. Наверное, это должно быть больно. Потом тебе придется отрывать присохшие к ранам волосы. Но работу ты выполнил, пусть не очень хорошо, и я дам тебе поесть. Но не думай, что эти углы забудутся. Следующую яму ты сделаешь вдвое глубже. И шире. Даю тебе день на отдых.

Говорящий сунул руку в карман и вытащил оттуда засохший кусок хлеба. Бросил на землю и исчез.

Прошло немало времени, прежде чем Кагэро успокоился. Лицо Ацуко — то бледное, то голубое, то мертвое, то ненавидящее — все так же холодило кровь, не желало уходить из мыслей, но приступ закончился. Кагэро поднял с земли корку и тут же уронил, взвыв от боли. Острые крошки не хуже стали резанули по ладоням.

— Будь ты проклят, — прошипел Кагэро. — Даже это ты превратил в пытку.

— Путь к истине проходит по спинам тех, кому не удалось, — долетел до него шепот Говорящего. Кагэро кое-как взял окаменевшую корку и зашвырнул подальше.


Кагэро лег на спину и закрыл глаза.

Солнце медленно ползло по небу, то скрываясь за тучами, то проливая на землю ушаты тепла и света. Кагэро лежал недвижимый, и любой, идущий мимо, мог бы подумать, что он мертв.

Да он и так был почти мертв. Ибо состояние, в котором он находился, нельзя было назвать жизнью. Каким-то образом Кагэро удалось разделить свое сознание, и сейчас, лежа под солнцем, он занимался тем, что изучал каждый закоулок своей души.

И ему не нравилось то, что он видел.

Говорящий не вбивал в голову Кагэро ровным счетом ничего. Он поступил мудро и просто: оказал минимальное воздействие, целью которого было заставить Кагэро поверить. Поверить в то, что Говорящий молотом бил по его сознанию. А дальше — фантазия, воображение, которое понарисовывало такого…

Кагэро принялся выбрасывать из себя всю эту грязь.

И одновременно строил щит.

Может быть, еще ненадежный, может быть, ему недоставало прочности, но основа у него имелась.

Кагэро показалось, что волна холодного воздуха пронеслась по всей земле от самого горизонта. И на горизонте же иссякла.

— Новую яму будешь копать вот на этом месте…

Говорящий показал пальцем туда, где сохла куча вырытой ночью земли. Придется засыпать первую яму.

— Не буду!

Кагэро не удосужился повернуться. И почувствовал, как ползет по спине предательский холодок, как проникает в мозг пальчик страха.

«Не верь! Не верь! Не верь!»

— Не будешь? — переспросил из-за спины Говорящий.

— Не буду.

«Не верь! Не верь! Не верь…»

Не получается…

Кагэро повернул голову и увидел Говорящего. Тот смотрел на него ясными зелеными глазами и, улыбаясь, покачивал головой, будто говорил: «Ну, парень, ничего лучше придумать не мог?»

— Я не верю… — прошептал Кагэро так тихо, что и сам едва услышал.

— Не веришь? — опять переспросил Говорящий, и тон его был… дружелюбным. — Не веришь, да?

— Не верю. — Кагэро бросило в жар, потом в холод, ему показалось, что выступивший пот замерз.

— А ты поверь.

Глаза Говорящего сделались ледяными, обманчивое тепло некошеного луга испарилось.

— Лучше поверь. Ну?

— Да… господин. — Кагэро почти явственно увидел, как скользнуло по лицу Говорящего разочарование.

Тот вздохнул и небрежно повел рукой:

— Копай.


К утру Кагэро успел привыкнуть к пронзительной боли, которая гуляла по рукам. Но это вначале по рукам, потом она переползла и на плечи, и на грудь. Добралась до самого живота, когда деревянная ручка лопаты касалась истертой чуть ли не до костей плоти. Разум устал страдать и омертвил какую-то часть самого себя. И мысли Кагэро вдруг отвернулись от боли. И боль тут же забылась, будто и не было ее никогда. А Кагэро стоял и спокойно смотрел на покрытую, будто густой краской, грязно-красными разводами ручку. И снова он копал. Подобно слепому кроту вгрызался в землю. Утром, когда вместе с ветром пришел Говорящий, яма была готова.

— Гораздо лучше, — заметил Говорящий. — Ты заслужил кусок мягкого хлеба.

Говорящий скривился от отвращения: Кагэро, по-звериному оскалившись, упал на колени и протянул руки, на которые было уже страшно смотреть, ибо они не были руками человека. Говорящий стоял и смотрел в потускневшие глаза Кагэро. Верно, ждал, пока блеснет в них разум. Не дождался, швырнул хлеб себе под ноги и ушел.

Проснувшись, Кагэро почувствовал себя странно. Разум пробуждался постепенно, такого раньше никогда не было. Волна прошла по всему телу, и она несла с собой жизнь. И боль — когда добралась до рук. Полыхнула такая боль, какую Кагэро испытал только один раз в своей жизни.

Тогда его чуть было не убили лишь потому, что надо было на кого-то свалить вину. Поиск виновного — извечное занятие людей. Найди поскорее виновного и расправься с ним по всей строгости закона — что может быть лучше и приятнее? Что еще может столь же надежно избавить мелкие душонки от обременительных мук совести?

Кагэро встал. Жаркое марево колыхалось над землей, потоки зноя вливались в это колышущееся озеро сверху. В долине не было места, где можно укрыться от палящего солнца. Кагэро пытался спрятать руки под себя, но то и дело прикасался ими к одежде, что причиняло невыносимую боль.

Сев на землю, он заплакал. Чувство, соединившее в себе и обиду, и отчаяние, и неизвестно что еще, билось внутри. Кагэро больше не чувствовал себя человеком, скорее, тварью. Хотя нет, даже животные не выполняют ничьих приказов из-за куска хлеба. Зверю нельзя приказать, его можно только убить.

И когда пришел Говорящий, а случилось это под вечер, Кагэро не смог даже поднять головы.

— Будешь копать новую яму, — как обычно, без вступлений, сказал Говорящий. — Только на этот раз задача усложняется. Я не дам тебе лопаты.

— Как?! — Кагэро показал ему ладони. Говорящий безразлично пожал плечами.

— Как хочешь. Руками, зубами.

Слезы хлынули, но не наружу, а внутрь. И затопили душу. Те остатки души, которые еще не покрылись грязью и ранами. Не понимая, что делает, Кагэро вскочил и ударил Говорящего в лицо. Головой. Ударил сильно. И очнулся, когда увидел, что Говорящий лежит на земле. Такой беззащитный… Его нос и губы были разбиты, кровь текла по подбородку.

Кагэро похолодел от ужаса. Теперь ему точно не жить. И он обреченно принялся рыть землю изуродованными руками, давясь болью.

Говорящий встал, взял Кагэро за плечо и заставил подняться. Его лицо было целым. Ни крови, ни ссадин, ничего, что было еще минуту назад. И еще — Говорящий улыбался.


Кагэро лежал в пещере. Только теперь не на той тряпке, кишащей червями, которую увидел в первый раз. Он лежал на мягкой шкуре. Руки его были обмотаны лентами ткани, а под тканью — целебная мазь.

Говорящий сидел рядом и курил длинную деревянную трубку. Он дал Кагэро право задавать вопросы.

— Зачем?

Говорящий повернул голову.

— Зачем все это было? — повторил Кагэро. — Что тебе от меня нужно?

— Мою цель ты все равно не поймешь… сейчас не поймешь.

— Почему?

— Потому что ты еще слишком глуп. Хотя… Вот, скажем, если поля выжигает засуха, что вы делаете?

— Ждем, когда пойдет дождь.

— А почему идет дождь? Ребенок рождается в результате зачатия, огонь разгорается, когда его зажигают, а почему идет дождь?

— Боги…

— Боги, — повторил Говорящий. — А кто — бог, и что это такое?

— Ты нарочно задаешь вопросы, на которые я не могу ответить.

— Конечно. Сейчас не можешь. Так вот, я скажу. Люди вообще глупы, и поэтому являются те, кто может выполнять некоторую работу за них.

— Ты?

— Я, — согласился Говорящий. — А скоро — и ты.

— Но почему?!

— Ты, наверное, ждешь, что я буду говорить о предназначении, о том, что избранный рождается раз в сто поколений? Ничего подобного. Ты силен… а я случайно наткнулся на тебя.

— Случайно?!

— Совершенно случайно, — кивнул Говорящий. Кагэро помолчал, переваривая услышанное.

— А если я не захочу? — осторожно спросил он. Слишком яркими были воспоминания.

— Тебе все равно некуда деваться. Можешь противиться, но Истина уже не обойдет тебя стороной. Выбери, что лучше: жить с малой толикой этой Истины или же получить ее полностью. — Говорящий опустил голову, словно к чему-то прислушался, и неожиданно заявил: — А ты тщеславен! Уже тебе мнится по меньшей мере императорский трон!

Кагэро отогнал прочь мысли о власти. Для Говорящего он был открытой книгой.

— Так вот, запомни, взамен ты не получишь ровным счетом ничего. Можешь стать императором или отшельником, но у тебя никогда не будет ничего, что есть у нормальных… прости, у людей.

— То есть?

— Женщины будут с радостью отдаваться тебе, но ни одна из них не полюбит тебя. Друзей у тебя не будет вовсе — люди обычно ненавидят тех, кто хоть на волос выше их. Никогда ты не дождешься ни от кого совета или помощи — ибо тебя будут считать и всезнающим, и всемогущим. Ты познаешь поклонение, но не уважение. Поклонение, вызванное страхом.

— Я не хочу… — пробормотал Кагэро.

— Поздно.


Кагэро сидел на камне и жмурился от солнца. Говорящий, превратившийся в учителя, расхаживал вокруг.

— Любую крепость легко сокрушить, если у нее нет прочного основания. Корень — это все, — говорил он. — Вот цветок. Ты можешь легко погубить его, не прикасаясь ни к стеблю, ни к листьям. Просто повредить корень.

— Зачем губить красивый цветок?

— А какая тебе от него польза?

— Он радует мой взор.

— Но ведь придет осень, и цветок все равно завянет.

— Но до этого времени он успеет разбросать семена, и на следующий год цветков будет уже десять.

Кагэро успел лишь заметить, как шевельнул бровью Говорящий и как качнулся цветок.

— Все, — заявил зеленоглазый колдун. — Этот цветок никогда не даст семян. Теперь у тебя нет причин, чтобы не уничтожать его, так? Сорви его!

Кагэро с сожалением посмотрел на желтые лепестки. «Такому ничего не стоит погубить жизнь».

— И ты всегда так? — негромко спросил Кагэро. — Если женщина призвана рожать детей, то бесплодная женщина никому не нужна и ее можно убить?

— А разве ты не убивал людей? Зачем ты их убил?

Кагэро вздрогнул. События последних дней заставили забыть его о тех троих… нет, даже четверых, которые погибли по его вине.

— Враг есть враг.

— Между вами шла война?

Кагэро пожал плечами.

Говорящий взмахнул рукой, и огромное окно распахнулось прямо перед лицом Кагэро. В этом круглом окне он увидел остатки деревни: разрушенные дома, остывшие пожарища, ветер…

— «Враги» уничтожили деревню. Они напали ночью, никого не оставили в живых, чтобы некому было продолжить войну. — Говорящий помолчал. — Ты ведь тоже возненавидел своих сородичей за то, что они сделали с тобой. И возжаждал мести. Но… теперь тебе некому мстить. Что ты чувствуешь?

— Ацуко… — прошептал Кагэро и сжал веки. — Я ненавижу тех, кто за рекой, вдвойне! За то, что отняли у меня месть, и за… за все остальное.

Окно исчезло.

— Получается, план «врагов» провалился, — невозмутимо сказал Говорящий. — Они не уничтожили корень, и теперь есть, кому продолжить войну. Хуже всего оставить корень, тогда вражда будет длиться вечно. На сегодня достаточно, ты свободен.

— На сегодня… А что будет завтра?

— Завтра будет новый день. Завтра и посмотрим.


На следующий день Говорящий пришел рано, вместе с рассветом. Он поднял Кагэро и вытолкал, сонного, к выходу из пещеры. Над скалами разгоралось розовое пламя.

— Красиво… — Кагэро как завороженный следил за сменой красок, такого рассвета он не видел еще никогда. Да по правде сказать, красоты природы мало занимали его.

Нежно-розовая краска разлилась по небу и только после этого стала постепенно густеть на востоке. Из-за горизонта вырвались оранжевые языки. Наверное, над самым краем неба занимается новый пожар, желто-оранжевый, но его Кагэро видеть не мог из-за скал. Струи пламени пронзили розовый небосвод и мгновенно потускнели. Вернее, расплылись. И уже после всего этого Кагэро увидел настоящий солнечный свет. Он вмиг затопил все небо, и вот сквозь розово-желтую пелену прорезалась синева. Вскоре небо поблекнет и станет голубым лишь к вечеру, а такой синевы в нем не будет до следующего утра.

— Ты свободен.

Кагэро опустил голову; блики света плясали в глазах и все не хотели гаснуть.

— Что?

— Можешь идти на все четыре стороны, — сказал Говорящий.

— Как? — не поверил Кагэро. — Все?

— Что все?

— А как же то, о чем ты мне говорил?

Говорящий улыбнулся. Конечно, можно было посмеяться над глупостью Кагэро, но он всего лишь снисходительно улыбнулся.

— Что же ты собирался познать — здесь, в этой безопасной долине? Там. — Он махнул рукой в сторону скал. — Только там течет жизнь, здесь время остановилось давно и уже навсегда. Здесь никогда не уходит лето и не вянет трава. Смотри, уже и следа нет от ям, которые ты копал. Земля затянула раны. Но здесь человеку жить нельзя. Я и сам боюсь этого места.

— Боишься? Что же плохого в вечном лете?

— А что в нем хорошего? Здесь ты проживаешь один и тот же день, снова и снова. Ты не состаришься, но жизнь твоя будет похожа на… болото. Попробуй сложить стихи. Солнце взойдет — и бумага, на которой ты писал, растворится в воздухе. Ты опять возьмешь листок и сочинишь те же стихи, и запишешь их, а на следующее утро все произойдет заново.

Кагэро почувствовал, как что-то сжалось в груди.

— Значит, если я не уйду прямо сейчас, то на следующее утро ты заново расскажешь мне все это… а я снова не уйду, и все будет повторяться?

— Да. Вот почему я разбудил тебя так рано. Надо мной это место пока не властно — я ЗНАЮ, как противостоять ему, но для тебя все повторится.

— А я буду знать?

— Возможно, — уклончиво ответил Говорящий. — Истина сама выбирает, кому какую часть себя открыть. А теперь уходи. Помнишь, как попал сюда?

— Нет.

— Это потому, что я вел тебя. Провел сквозь завесу застывшего времени. Но ты можешь и сам уйти.

— Как?

— Просто уходи.

— Как? — не понял Кагэро. — Просто идти?

— Нет, дуралей! Ты должен крепко держать в уме, что ХОЧЕШЬ УЙТИ. Понял? Именно уйти.

Ну конечно же, он хочет! Хочет уйти. Какие могут быть сомнения? Только вот как… Кагэро повторял себе: «Уйти… уйти…», — но ничего не менялось. А во взгляде Говорящего все более заметным становилось разочарование. И тут в Кагэро что-то сломалось. То ли надоел этот оценивающий спокойный взгляд, то ли что еще, но он вскричал:

— Ненавижу! Провались ты сквозь землю, ненавижу!

И ударил кулаком в скалу. И сердце чуть не остановилось от испуга. Не было перед ним никакой скалы, было озеро, возле которого он встретил наглого каппа, был сырой ветерок и запах травы и воды. Кагэро оглянулся и не увидел ни скал, ни Говорящего.

— Свободен… — выдохнул Кагэро. Упал на колени и зажившими уже ладонями смял тугие стебли травы. — Наконец-то свободен. — Замолчал на секунду. — И к демонам ваши Истины. Проживу и без них.

Все его естество ликовало, поэтому Кагэро не заметил, как печально вздохнул ветер в ветвях деревьев.

Глава третья

У Итиро было круглое, бледное до невозможности лицо. И он почти всегда улыбался. Улыбка будто прилепилась к его полным серовато-розовым губам.

Кагэро, увидав его впервые, вздрогнул от испуга. Это всегда так, когда встречаешь уродство. Почему уродливые люди никогда не внушают отвращения, но почти всегда — страх? А потом привыкаешь. И Кагэро уже привык к необычной внешности своего спутника.

Итиро был почти слеп, но слух и обоняние были не хуже звериных. И наверное, у него было развито еще какое-то непонятное чувство: он прекрасно обходился и без зрения. Итиро чуял каждый камень на дороге, никогда не касался плечами стен даже в самых узких улочках. И сейчас Итиро шел уверенно и непринужденно — по самому краю пропасти. Кагэро плелся следом, холодея всякий раз, когда нога становилась неровно.

— Осторожно! — вскрикнул Кагэро — камень размером с два кулака вывернулся из-под ноги Итиро и, кувыркаясь, полетел вниз. Итиро, не оглядываясь, спросил:

— Что?

«Боги, он даже не заметил», — с ужасом понял Кагэро.

— Ничего, ничего, только иди, пожалуйста, осторожнее.

Итиро передернул плечами и поправил сумку на боку. Кагэро же почувствовал, что пальцы, сжимающие ремень сумки, совершенно онемели, и он был близок к тому, чтобы выронить свой полумешок. Плотнее прижавшись левым плечом к отвесной стене, он сделал несколько глубоких вздохов. Далее тропинка шла под уклон — придется идти вдвое медленнее, чтобы не поскользнуться.

— Несчастье твое — страх, — заявил Итиро через плечо.

— А что же мне делать, если почти уверен, что не доживу до вечера?

— А ты будь уверен полностью, что не доживешь, — хохотнул Итиро. — Тогда нечего и бояться будет. Даже еще лучше: будешь надеяться, что, может быть, останешься жив.

— Спасибо за совет…

— Как раз страх увеличивает риск очутиться вон там.

Он махнул рукой, указывая в пропасть, при этом так качнулся, что у Кагэро на миг остановилось сердце.

— Ведь признайся, — продолжил Итиро, — рисуешь себе ужасные картины, правильно? Остановись.

Кагэро встал, повернулся к стене спиной, но сумки из рук не выпустил. И в очередной раз подумал, что выбрал правильную одежду, пусть и необычную. Просто представить нельзя, как можно ходить по горным тропам в таких шароварах, как у Итиро. Между прочим, шаровары и кимоно вышивала Итиро не мать, а невеста. Кагэро, когда узнал об этом, даже присел: какая же девушка согласится жить с таким? Он еще раз посмотрел на луноподобное лицо Итиро.

— Ну?

— Не нукай. Так, скажи, видишь ли ты, как вот сейчас выскочит камень у тебя из-под ноги и ты закувыркаешься вниз?

Кагэро уставился в небо. Вообще-то, да. Но ведь делает он это не нарочно. Само по себе выходит.

— Представляю, — признался он.

— И тебя так и подмывает подойти к самому краю, — продолжил Итиро улыбаясь, — подойти, глянуть вниз. Не для того чтобы увидеть, что там, внизу. А для того чтобы почувствовать, как кровь превращается в вишневый сок.

Кагэро прошиб пот. Вдруг одеревенели мышцы, а суставы и вовсе срослись. Он превратился в камень… Потому что вот точно такой голос был у Говорящего. Он с трудом двинул глазами, чтобы перевести взгляд с вершин гор на Итиро.

— Нет! — судорожно выдохнул Кагэро. Стало хуже. Сведенная судорогой грудь выпустила воздух из легких, а впускать не пожелала. Кровь рванулась к лицу. Жуткая пустота стала образовываться под ребрами.

— Эй-эй! — крикнул Итиро, и тут же всякое сходство с Говорящим исчезло. — Успокойся! Ладно, пошли отсюда. Похоже, тебе и правда плохо.


Тропа вилась еще долго. Идти нужно было не останавливаясь, потому что на тропе просто нет места для сидения или чего еще. Да и особой свободы движений она тоже не предоставляла — будто кто-то нарочно посыпал ее крупным щебнем. Кагэро, правда, шел вслед за Итиро, и тот разбрасывал, а вернее, сталкивал в пропасть камни.

Когда же за очередным поворотом пропасть ушла вправо, Кагэро испытал такое облегчение, какого не испытывал еще никогда. Даже тогда, в долине… Впрочем, тогда он и не успел ничего почувствовать. Только позже, когда он обдумывал произошедшее с ним, только тогда ему становилось по-настоящему страшно. И вместе с чувством облегчения пришла к Кагэро усталость. Он упал на землю, у костра, который развел Итиро, и не было больше сил, чтобы двигаться. Впрочем, спать он не хотел.

Лунолицый Итиро что-то там колдовал над костром, подвесил котелок, налил прихваченной с собой воды. А вот откуда у него взялось такое множество всяких корешков да порошочков… Кагэро следил за его движениями — движениями искусного повара. Кажется, приготовление пищи доставляло Итиро немалое удовольствие: круглое лицо его из бледного сделалось светлым, а дурацкая улыбка — вполне осмысленной.

Кагэро закрыл глаза. Темнота под веками несколько мгновений держалась, а потом смазалась, пошла туманными полосами. Полосы в свою очередь завертелись, закрутились в одну спираль, которая вытянулась в длину. А потом видение взорвалось красками…

Очнулся Кагэро от того, что Итиро тряс его за плечи.

— Сейчас… — пробормотал и чуть было снова не уснул. Огромных усилий стоило открыть глаза и сесть. А потом — остановить мир, который кружился ничуть не медленнее вихря из туманных полос.

— Давай-давай, есть будем.

Кагэро подумал о еде и почувствовал легкую тошноту.

— Не хочется что-то…

— Хочется — не хочется, а надо.

Кагэро заметил, что Итиро любит повторять слова при разговоре, и удивился тому, что не замечал этого раньше.

В жидком прозрачном бульоне плавало всего несколько небольших кусочков мяса. Кагэро не стал спрашивать, что это за мясо. Ясно, что кроме какой-нибудь крысы или подобных крысам созданий Итиро ничего ни убить, ни поймать не в состоянии. Ничего, кроме того, что можно поймать в маленький самодельный капкан. Кагэро принялся за еду. Тошнота исчезла, а Кагэро почувствовал лишь заполненность желудка, но не сытость.

— Долго еще? — ощутив новый прилив слабости, спросил он. — Идти.

— Нет, скоро уже. Спуститься в долину, там. — Итиро махнул рукой куда-то в сторону. Кагэро представил себе лысоватого, с остатками седых волос на голове старичка, который живет в своей хижине… совсем один среди гор.

— Почему твой дед ушел от людей?

Итиро пожал плечами. Он вроде бы смотрел куда-то, может быть, на вершины гор, но как он мог видеть их? Кагэро стало немного жаль его — такие беспомощные были у Итиро глаза.

— Не знаю. Он сказал, что нам этого не понять, потому что все молодые.

— А сколько ему лет?

— Не знаю. Девяносто лет, наверно, потому что, когда я был маленьким, мать упомянула цифру семьдесят в связи с его возрастом… Он тогда еще сказал, что только в старости начинаешь понимать, для чего жил. И становится страшно: прожил жизнь зря, а ведь старался-то изо всех сил…

Итиро повернул луноподобное лицо к Кагэро.

— Он сказал: «Нет смысла думать о том, как бы прожить жизнь, чтобы потом сказали: „Он жил правильно“. Как ни старайся…» Он ушел в горы искать истину.

«Истина… Снова эта истина. И почему к ней всех так тянет? Что в ней такого? Что хорошего во всезнании? И зачем мне знать цель собственной жизни? Мне ли не все равно? Вполне возможно, что в старости я тоже пойму всю никчемность своего существования, но это будет лишь в старости, а пока я молодой…»

— Дед тоже так думал, когда был молодым, — вздохнул Итиро, и Кагэро, уже засыпая, понял, что бормотал все это вслух.

* * *

В долину пришли к вечеру.

Кагэро почувствовал, как выпал из сердца гвоздь. Эта долина вовсе не была похожа на ту, где он рыл ямы для Говорящего. Там никогда не было теней, только ночью опускалась тьма, а здесь…

Половина долины была затоплена глубокой тьмой — это скала преграждала путь последним лучам Солнца. Другая же половина — лишь заполнена сумерками. Хижина старика стояла чуть ли не точно посреди долины.

Страх, понял Кагэро, страх перед всем большим. Старик как мог отодвинулся от скал.

Перед хижиной горел костер, рядом виднелась маленькая фигурка, больше похожая на желтую нэцке, чем на человека.

— Де-ед! — завопил Итиро.

Старик встал. Кагэро подумал, что зрение у деда хоть и в девяносто лет, а все же гораздо лучше, чем у внука.

«Дед» был одет в самодельную накидку из чего-то очень похожего на старое коричневое одеяло. Над узкими плечами сверкала лысиной голова, лицо покрылось морщинами, щеки впали, глаза ушли глубоко под брови, но это не убавило в них яркости. Глаза — вот самое примечательное, что было в старике. По ним можно было понять, что в дряхлом теле кипит жизнь, кипит и, как может, рвется к свободе. И Кагэро понял, как, должно быть, тяжело приходится душе в этом теле глубокого старца.

Слово Говорящего

— Здравствуйте, Юримару-сан. — Итиро поклонился старику, и тот улыбнулся.

— Здравствуй, внук. Пришел навестить деда, прежде чем тот умрет?

— Ну что вы! — Итиро повернулся к Кагэро, всем видом показывая: «Он говорит так при каждой встрече и умирать собирался уже по меньше мере раз пятнадцать». Впрочем, Кагэро и самому не очень верилось, что этот Юримару-сан слишком уж много думает о смерти.

— Я привел друга. Его зовут Кагэро.

— Твой друг в тревоге, — сказал Юримару, внимательно осмотрев Кагэро. — Почему?

— Я вовсе не тревожусь, — смущенно возразил Кагэро и тоже поклонился.

— Честно говоря, я многим обязан Кагэро, — сказал Итиро, когда они уже подошли к хижине и сели на землю рядом с костром. — Меня ограбили и сильно избили, и вовсе убили бы…

Итиро замолчал. Кагэро спрятал глаза. Ему не хотелось становиться героем.

— И как ты собираешься отдавать долг? — спросил Юримару.

— Вы о чем?

Итиро шикнул на Кагэро.

— Я буду служить ему, Юримару-сан, — с некоторой гордостью сказал он, и Кагэро бросило в жар. Но Итиро вполне красноречиво посмотрел на него и добавил: — И не приму никаких возражений.

— Но… — Кагэро замешкался. — Человек… не… не служит…

— Ты возражаешь, но что-то я не вижу в тебе особого нежелания. — Юримару сузил глаза.

— Что вы говорите! — вскинул голову Кагэро. — Не так давно я сам был слугой. Вот!

Он поднял руки, чтобы Юримару смог увидеть покрытые шрамами ладони.

— У тебя, наверное, был злой хозяин, — чуть помолчав, сказал Юримару, и Кагэро заметил, как тот спрятал свои руки в складках ткани. Ужасная догадка обожгла Кагэро — не может быть!

Он сидел и смотрел расширившимися глазами на Юримару. Тот, видно, почувствовал себя неловко и обратился к Итиро:

— Внук, пойди в дом, принеси большую железную кружку. Когда увидишь ее, поймешь, что это именно она.

И когда Итиро ушел, только тогда заговорил с Кагэро:

— Ну, друг моего внука, спрашивай.

— Сколько ям вырыли вы, прежде чем… нашли в себе смелость ударить?

Юримару закрыл глаза.

— Много больше тебя. Я — человек другого времени. Мне трудно что-либо менять в себе. Это вы, молодые, так вот запросто… а я не мог. Я полдолины изрыл, я стал зверем. Именно это помогло мне. Утратив рассудок, я бросился на него, потому что увидел в нем пищу. Просто еду.

— Вы все же пожелали искать эту… дурацкую Истину?

— Почему же дурацкую? Мудзюру с самого начала был прав, теперь я это понимаю…

— Кто? — перебил старика Кагэро. — Как вы его назвали?

— Мудзюру.

— Но почему?

— Потому что это его имя, малыш.

Кагэро снова почувствовал, как приливает кровь к коже. Малыш…

— Ты, наверное, думаешь, что Говорящий — ведь так он тебе представился? — это сверхъестественное существо, бог или демон. Но это не так. Он просто один из тех тысяч… тысяч, кто смог достичь, добраться до вершины… Я понятно говорю?

— Понятно. И Истина сделала его таким?

— Истина… Какая Истина? Просто Мудзюру облек это в такие слова, чтобы ты смог понять. Что он сказал тебе, когда отпускал?

— Да так… Я, честно говоря, не слушал. Знаете, как пьянит свобода, когда уже почти потерял надежду?

— Знаю. Мудзюру расстелил перед тобой дорогу, по которой тебе придется идти. Вот и первый изгиб. Мой внук стал твоим слугой, и ничего ты не сделаешь. Слишком неубедителен твой отказ.

— Я убегу от него.

— А зачем? Ты прежде задумайся, зачем? Неужели не выгодно иметь хорошего слугу? Он будет стирать тебе одежду, собирать хворост для костра, готовить пищу и делать многое иное.

Слова Юримару заставили Кагэро задуматься. Он словно раздвоился: одна часть его существа была полностью согласна со старцем, другая же — протестовала негодуя. И вернуло все на свои места только появление Итиро с кружкой-котелком в руках. Очень быстро Юримару сварил сытную похлебку, ее с лихвой хватило на троих.

Сразу после ужина, а была уже ночь, и быстро всходила луна, Юримару ушел в хижину. Спать.

Кагэро сидел молча и смотрел, как прыгает слабеющий огонь по темно-вишневым углям.

— Дед говорит, в долине по ночам неспокойно, — робко заговорил Итиро.

— Так почему бы ему не пустить нас внутрь?

— Ну… он сказал, что у меня смелый и сильный господин.

Кагэро скрипнул зубами и сжал кулаки.

Еще не известно, кем лучше быть — слугой или хозяином. По крайней мере, у слуги есть, у кого просить защиты.

— Если я твой господин, значит и жизнь твоя принадлежит мне? — Кагэро посмотрел прямо в глаза Итиро, и тот был вынужден отвести взгляд. Негоже слуге смотреть на хозяина как на равного.

— Да…

— Так почему я должен защищать тебя, а не прикрываться тобой? — Кагэро осекся. — Нет, конечно, я этого делать не буду… Давай лучше спать.

Но он долго еще лежал и смотрел в открытое небо, где столько звезд, что хватило бы на миллионы ожерелий… Но звезды слишком высоки… А потом Кагэро отвел взгляд. Негоже слуге смотреть на хозяев как на равных.

* * *

На пятый день пришла беда.

Утро было дымное, и солнце висело в небе красным шаром. Лучи земли не достигали, так что в долине плавал серый сумрак. Кагэро проснулся рано и увидел, что Юримару стоит в сотне шагов от хижины и смотрит куда-то вверх.

Там, на гребне скалы, мелькали фигурки людей. И уж их крики могли пробиться сквозь плотный туман. Кагэро понял, что ничего хорошего ждать не следует. Правда, непонятно, что можно искать в убогой хижине, одиноко стоящей в окружении скал?

Стрела, взвизгнув, вонзилась в землю.

— Жалко, что сейчас не ночь, — услышал Кагэро голос и увидел, что Юримару уже стоит рядом с ним.

— Почему?

— Долина темная, я бы позвал о-бакэ,[2] и они распугали бы… этих. А если бы их не остановили о-бакэ, тогда я позвал бы одного из о-ни.[3] А днем никто не придет, чтобы помочь старику…

У Кагэро на голове зашевелились волосы. Юримару говорил такие вещи, что следовало опасаться за здравость его рассудка. О-ни… Всем известно, как ужасны о-ни, хотя мало кто их видел.

Еще три стрелы взрыли землю под их ногами, а остальные засвистели над головой. Из хижины выскочил Итиро — услышал крики. Круглое лицо его было перекошено так, будто он сам только что увидел о-ни в темном углу.

— Молись, внук, мне нечем защищаться, — сказал Юримару. Он даже не пытался укрыться от стрел, но стрелы словно сами не желали ранить и убивать старика.

Пришельцы уже спустились в долину и бежали в сторону хижины. Кагэро внезапно почувствовал страх. Юримару же было все равно. И Кагэро понял почему: он знал, что этим все кончится, и потому давно приготовился к этому дню.

— Почему вы не сказали?! — заорал Кагэро. — Почему? Мы все могли бы спастись!

— Человеку не нужно знать свое будущее, — покачал головой Юримару. — Ты скоро будешь знать свое. Я бы сказал тебе — ты увел бы Итиро, и он бы понял. И ты уже не отвертелся бы от его просьб сказать, «что же будет, если?». Очень трудно жить, когда знаешь будущее…

Голос Юримару потонул в крике Итиро. Он, сжав в кулаке нож, кинулся вперед с намерением распороть живот одному из пришельцев. Тот как раз стоял, открывшись, и громко смеялся, глядя на хижину старика и ее обитателей. Итиро вполне мог бы осуществить свой замысел, но он ведь никогда не убивал. Рука остановилась, а Итиро упал под тяжелым ударом, скорее даже не ударом, а оплеухой.

Тогда взялся за свой меч Кагэро. Уж его-то рука не дрогнула — и согнулся смеявшийся мгновение назад воин. Согнулся, а потом упал, чтобы никогда не встать. Итиро отполз за спину Кагэро.

— Что ты делаешь? — Кагэро повернулся. Итиро лежал на земле, страшно вращая глазами. Он сходил с ума от страха. Юримару сидел, подобрав колени, будто ничего не происходило.

Сверкнула сталь. Кагэро успел отбить удар и нанести свой.

Он рубился сразу с тремя или четырьмя воинами, как-то чудом отбивая сыпавшиеся со всех сторон удары. Но все удары он отбить не мог, и наступило мгновение, когда не стало больше сил. Кагэро упал рядом с Итиро. И провалился в забытье.

А когда очнулся — никого вокруг не было. Никого из живых. Только Итиро, да и тот полумертвый. На его белое, белее муки, круглое лицо было противно смотреть — искаженный гримасой страха рот с серыми полными губами теперь растягивался в угодливой улыбке, и она казалась особенно ужасной. Да к тому же по подбородку тянулись две струйки слюны. Глаза Итиро были пусты.

Юримару лежал рядом, из его груди торчала стрела.

А возле хижины стоял Говорящий.

— Скажи спасибо, — он ухмыльнулся.

Кагэро почувствовал жгучую боль в плече. Скосил глаза, увидел, что весь утыкан стрелами, которых до сих пор — поразительно! — не замечал. Теперь стрелы выползали из тела, и сопровождалось это болью и кровотечениями.

— Скажи спасибо еще раз, — сказал Говорящий, когда стрелы упали на землю. — Теперь уж я тебя не оставлю.

И, уже развернувшись, чтобы, как обычно, раствориться в потоке холодного воздуха, Говорящий бросил:

— Береги слугу.

Глава четвертая

Итиро полосовал тушу убитого оленя. Шкуру он аккуратно содрал и, свернув, положил рядом, и теперь вырезал самые вкусные куски — для своего хозяина, для Кагэро.

— Ты знаешь, как нужно обрабатывать шкуру? — спросил Кагэро, следя за работой слуги из-под полуприкрытых век. — Она не должна начать гнить, и запах чтоб был нормальным.

— Знаю, Кагэро-сан, мне часто приходилось работать со шкурами, и я знаю все секреты этого ремесла. Иначе я просто выбросил бы ее. Хотите печень, хозяин?

Кагэро посмотрел на красно-коричневую печень, которую Итиро держал в руке.

— Ты предлагаешь мне есть ее сырой?

— Нет, что вы. Приготовлю наилучшим образом.

Итиро выбросил подальше обрезки и занялся приготовлением ужина. Первым делом он взялся за печень — проколол ее в нескольких местах ножом, обсыпал какой-то сушеной и измельченной травой, солью, тщательно завернул в листья и насадил на металлический стержень. Огонь не дотягивался до печени и лишь обдавал ее волнами жара. Кагэро с любопытством посмотрел на свой будущий ужин.

— Я никогда не видел, чтобы так готовили, — сказал он.

— А почему бы и нет? Видите, листья для того, чтобы не терять сок, который, смешиваясь со специями, будет пропитывать печень или мясо.

Кагэро улыбнулся. Он больше любил традиционные способы, если это касалось пищи.

А еще он с некоторых пор стал любить одиночество. Среди людей ему было жарко, душно, голова отказывалась работать и наливалась такой жуткой тяжестью, что хотелось провалиться под землю. Зато когда он вырывался из толпы — приходила легкость и какая-то пьянящая радость.

Этого оленя убил он сам. Чтобы немного развеяться. Кагэро ушел из деревни, которая встретилась на их пути, но те полдня, что пришлось пробыть там, были сущим адом. Но на этом все закончилось. Кагэро оставил истекающего кровью, еще живого оленя и завалился под дерево, положил голову на руки и ушел в себя.

«Береги слугу…»

Он берег Итиро, а тот совершенно искренне думал, что все происходит наоборот. Что это он не спит по ночам и высматривает в ветвях глаза хищников. Что это он пробует камни на дороге, когда совсем рядом пропасть. Что это он готов выхватить меч и драться.

Пусть считает. Кагэро не мог не выполнять приказов Говорящего, а это был именно приказ. Почему? Потому что Говорящий не умеет просить. И стальная иголка засела намертво в его мозгу: да, он больше не служит странному незнакомцу с вполне обычным именем — Мудзюру, и вторым, больше похожим на прозвище, — Говорящий. Он больше не «раб» его, но ослушаться приказа… Это выше возможностей Кагэро. Возможно, Говорящий так и не захотел отпустить его по-настоящему и оставил какую-то часть усердного землекопа в той долине…

Сможет ли Кагэро когда-нибудь вырвать ту свою частицу?

— Держите, Кагэро-сан. — Итиро протянул блестящий, коричневый, источающий ароматы кусок. Кагэро с удовольствием впился в него зубами. Еще недавно ему приходилось питаться одной рыбой, хорошо теперь внести разнообразие в рацион. Пусть даже олень стал добычей случайно… Его судьба изменилась моментально, искривилась за долю секунды. Так иногда дорога неожиданно уводит в сторону. А иногда — разворачивает обратно. Это случается редко, но случается.

Кагэро чуть не подавился, когда судьба оленя встала перед ним ясно, как радуга. Нехитрая звериная судьба: родиться, пожить немного, пощипывая травку, иногда замирая от страха, чаще — от наслаждения. И умереть. Этот олень должен был умереть просто и тихо, на старости своих недолгих лет. Но появился человек, которому нужно было выпустить пар. Кагэро содрогнулся, когда понял, что чувствовал олень перед самой смертью.

Разочарование, потому что с рождения олень знал свою судьбу. Она была на редкость удачна, мало кто из диких животных умирает своей смертью. И потому олень жил беззаботно. Он мог радоваться жизни, как ни странно это звучит. И когда вонзилась стрела, он понял: обманут! Обманут самой судьбой!

Пришел человек?.. Или пришел Кагэро?

Но ничего в мире не случается просто так. Теперь кто-нибудь другой из оленьего племени получит право на собственную смерть. Только будет ли это правильно? Какой смысл от такой смерти, если живешь в ожидании рвущих горло клыков? Если знаешь: это будет, это случится, все ближе, ближе…

Кагэро отложил лакомство в сторону.

— Что случилось, Кагэро-сан? — обеспокоенно спросил Итиро. — Не вкусно?

— Вкусно. Но… я никогда больше не буду есть ни рыбу, ни мясо.

Итиро даже и на ум не пришло удивляться: хозяин поступает так, как считает нужным, а если хозяин считает, что нужно так, значит нужно так. Он взял оставленную Кагэро пищу и съел ее сам.

Кагэро жадно припал к сосуду с водой. Горло пересохло от переживаний. И, как это бывает при сильной жажде, вода сухости в горле не гасила, а просто лилась в желудок потоком.

— Я пойду похожу, — сообщил Кагэро. — И наберу еще воды.

Итиро пожал плечами. Был, конечно, уже почти вечер, и он бы не стал бродить по лесу или хотя бы взял меч, но… Но ведь он никуда и не собирается идти. И не пойдет. А Кагэро сам принял решение.

Ветер добавил свежести в голове. Кагэро стоял и медленными вдохами наполнял легкие ветром. Закрыв глаза, он чувствовал, как ветер растекается по всему телу, как острыми тонкими иглами входит в кости. Это, пожалуй, было неприятно, но вот остальные ощущения… В Кагэро в последнее время то и дело что-то просыпалось. Он вначале удивлялся, потом стал бояться, а потом привык и просто с интересом ждал, что же откроется в этот раз.

Вначале он получил дар заглядывать в будущее — недалеко, буквально на минуту вперед: видел, как мнется травинка под его ногой, и на следующем шаге мял ее. Это, конечно, было немного. Но когда однажды во сне к нему пришел Говорящий, Кагэро получил возможность видеть чувства Итиро. И, что самое главное, управлять ими.

Тогда он испугался по-настоящему. Испугался, потому что понял: он теперь может стать… если уже не стал… Он ведь может превратить Итиро в… настоящего слугу, что ли. Который никогда не станет обижаться на грубое слово хозяина. Никакие оскорбления не западут ему в душу. Но Кагэро держался — держал себя. Только безжалостно гасил страх Итиро. И гасил свой страх, хотя это было гораздо труднее. И появился новый страх: а что, если не получится, а что, если не выйдет вмешаться в себя?.. Что, если никогда больше не смогу?

Теперь вот у Кагэро получилось увидеть судьбу. Но главное не это. Главное то, что он узнал: судьба есть у каждого существа в мире, даже самого маленького. Чем-то подобным наделен даже комар. Чем-то гораздо более сложным и запутанным окован человек. Предопределение, судьба. Правда, эта определенность ровным счетом ничего не значит. Судьба запросто меняется, когда вмешивается воля. Чья воля? Кто знал, какой именно олень попадется под руку Кагэро? Возможно, это не было предопределено вплоть до самого последнего момента. Нет, не до того, когда он спустил стрелу и вместе со стрелой вырвалось из него нечто большое и горячее. Чуть раньше.

Кагэро помотал головой. Незачем терзать себя ненужными размышлениями. Никому не будет от этого лучше. А уж оленя точно не воскресишь… Впрочем, Говорящий смог бы, наверное. Он говорил, что ключ к любому делу — знание. Если знаешь как, сделать что-либо совсем не трудно. Конечно, это не относится к простым занятиям, кто же не знает, как вбить в доску гвоздь? Но не каждый знает, как вернуть человека к жизни, если он провалился глубоко в себя. Что нужно сказать ему. Эта наука очень сложна. И не всегда нужно знать, как. Иногда лучше осознавать, что знает кто-то другой и он тебе поможет. В глубине души человеку нравится быть беспомощным. Быть сильным устаешь. Кагэро уже чувствовал это, чувствовал усталость оттого, что Итиро просил его помочь, когда болит голова. А кто уберет боль из души Кагэро? Ведь нельзя просто так развеять чужую тоску, ее нужно вобрать в себя и уж внутри себя… Да, только так, но за время, пока убьешь эту дьявольскую тоску, испытаешь такое…

Кагэро уже устал. Устал чувствовать себя сильнее кого-то. Еще спасало воспоминание о Говорящем и надежда на то, что так будет всегда. Что всегда будет Говорящий, который обязательно сильнее. Вот как получилось: когда-то Кагэро и думать не думал, что в лице странного и жестокого незнакомца будет искать спасение.

«Путь к Истине проходит по спинам тех, кому не удалось».

Кагэро уже наступил на спину Итиро. Он — ступенька, когда с нее сходят, пропадает вся ее важность. И она уходит вниз, в туман, в никуда, в никогда…

Кагэро посмотрел на небо, уцепился взглядом за солнце и потащил его к горизонту. Ему необыкновенно сильно захотелось темноты. И вот, несколько часов, которые прожил Итиро в сотне шагов сзади, Кагэро для себя втиснул в пару минут. Еще одно, новое умение. Время изменилось, он сумел перемахнуть эти часы. Однако полностью изменить время человек не в состоянии: тогда бы и все прожитые века, и войны, и вся история людская потеряли бы значение. Впрочем, возможно, их бы не было вовсе.

Хотя, это только кажется, что можно… На самом деле ведь не время устраивает войны — их затевают люди. А чтобы изменить людей нужно время, сквозь которое нельзя бежать…

Когда Кагэро вернулся, Итиро спал. Лежал рядом с костром, завернувшись в одеяло, больше похожее на подстилку. Кагэро сел рядом. Уже упала на землю ночь, и искры, которые бросал костер в воздух, были особенно яркими. Кагэро поставил вокруг себя и Итиро преграду — теперь, пожалуй, никто «не от мира сего» не сможет подойти близко. И ощутил накатывающую пустоту. Так бывает всегда, когда пользуешься подаренными Говорящим — в этом Кагэро не сомневался — способностями. За все всегда нужно платить. Он платит собой.

Но в сердце жила тревога.

Это место не нравилось Кагэро. Просто не нравилось, и все. Он не мог бы объяснить, что не так, сам воздух был напитан тревожным предчувствием.

И когда подул ветер, Кагэро понял, в чем дело.

В круг света вошел Говорящий.

— Хисасибури дэсу, — просто поздоровался он. Это что-то новое, ведь Говорящий не любит… Кагэро промычал что-то в ответ и встал.

— Сядь, — сказал Говорящий, но сам не сел, принялся расхаживать вокруг костра. — Что ты делаешь?

Он повел рукой, на миг Кагэро увидел вокруг себя зеркальную стену, но уже через мгновение она рассыпалась.

— А что я делаю… Мудзюру-сан?

Говорящий нахмурился, его зеленые глаза потемнели.

— Для чего тебе был дан он? — он показал пальцем на Итиро. Тот лежал на спине, раскинув руки. Широко открытые глаза смотрели в небо, нижняя челюсть мелко дрожала. По щекам и вискам катился пот. — Для того, чтобы ты носился с ним?

— Вы ведь сами велели беречь…

— Идиот! — Говорящий схватился за голову. — Не заставляй меня думать, что я ошибся в тебе! Он же слуга, понимаешь? А получается, что ты служишь ему, а не он тебе. Хотел бы я быть таким слугой! Слуга спит — хозяин охраняет.

— Выходит, я должен заставлять его…

— Должен, — оборвал Говорящий. — Ты справляешь нужду — он вытирает тебе зад. Для этого и существуют слуги.

— Простите, но я не понимаю вас.

— Потому что дурак. Хотя, что тут непонятного? Почему ты не хочешь пользоваться тем, что у тебя есть? Пользоваться, понимаешь?

— А зачем? Зачем я буду перекладывать на чужие плечи то, что могу сделать сам? Это неразумно. Ведь когда-нибудь наступит момент, когда я буду нуждаться в чем-то особенном, и тогда уставший слуга просто не сможет…

— В уставшем слуге нет надобности. Или лучше, чтобы твой слуга был избалован? Это хуже.

— Я не избалую его.

— Как хочешь, — пожал плечами Говорящий. — Заметь, я только что дал тебе право перечить мне, а ты и не заметил.

Кагэро вздрогнул.

— Вы опять изменили меня?

— Да. Теперь уже окончательно и бесповоротно. Ты теперь другой, совсем другой. Ты по-другому думаешь и будешь по-другому действовать. Впрочем, действие — лишь следствие мысли.

— Зачем?

— А как ты думал? Ты должен был стать другим, как стал когда-то я. Посмотри.

Перед Кагэро развернулся круг. Его поверхность колыхалась, будто это была вода. И там Кагэро увидел себя — свое лицо. Да, он был совсем другим. Во-первых, его глаза стали такими же зелеными, как у Говорящего. Да и само лицо его сделалось иным. Черты остались теми же, но изменилось само выражение. Кагэро стал чужим сам себе.

Он опустил голову. Зеркало исчезло.

— Ну как? — спросил Говорящий.

— Для чего это?

— Нельзя измениться только в чем-то одном. Одно изменение непременно влечет за собой новые.

— А он? — Кагэро кивнул в сторону Итиро. — Он меня узнает?

Говорящий повел руками еще раз, и по телу Итиро прошла волна судорог. Он весь изогнулся, пальцы его скрючились, руки выгнулись чуть ли не в обратную сторону. Итиро застонал — и все прошло. Его глаза закрылись, он, кажется, уснул.

— Вот и все, — сообщил Говорящий. — Теперь у тебя не получится бегать вокруг него.

— Почему вы так в этом уверены?

— Потому что и ты, и он стали другими. Черт возьми, Кагэро, когда ж ты поймешь, что перестал быть человеком?!

— Вы этого захотели! Я не хотел! Я жил и жил бы дальше, я бы отомстил своим врагам, и все было бы хорошо!

— Никогда бы ничего не было хорошо. Да и сам ты куда как хорош! Скажи, зачем ты убил тех людей? Или этого оленя? Нельзя было по-другому? Ты просто чокнутый. Ты психически неуравновешенный, если тебе это сочетание слов что-то говорит. Такие, как ты, убивают просто так, ради развлечения или удовлетворения каких-то темных желаний. Тебе все равно не место среди людей.

— Нет! — вскричал Кагэро. — Вы лжете!

— Я лгу? Все люди живут по правилам — писаным или нет, — но эти правила им нравятся, и они ненавидят тех, кто правила нарушает. Люди не хотят, чтобы их жизнь меняли. Им она нравится, пока ничего в ней не меняется. Ты — язва на их теле. Ты и был другим, с самого рождения. Не лучше и не хуже, просто другой. У тебя два выхода: стать изгоем или стать правителем. Императором. Сыном богов.

— Как можно «стать» императором? Им нужно родиться…

Говорящий усмехнулся и посмотрел в сторону.

— Эти условности — для людей. Ты не должен думать КАК, ты должен стать, и все.

— А если я скажу, что не хочу?

— Куда же тебе деваться? Я взвалю на тебя эту ношу, хочешь ты или нет. Это как жернова, Кагэро. Ведь зерно не спрашивают, хочет ли оно превращаться в муку. Если бы спрашивали, люди не знали бы, что такое хлеб.

Кагэро не понимал половины слов, которые произносил Говорящий, но перечить перестал. Понял, наконец, что он говорит что-то важное. Значение этих слов он узнает, обязательно узнает…

Ветер качнул угасающее пламя костра. Кагэро провалился в сон.


Кагэро взвалил на Итиро всю имевшуюся у них поклажу и шел налегке. Итиро же пыхтел сзади, изнывая от жары, обливаясь потом, но молчал. Кагэро не знал, куда идет. Знал лишь, что должен прийти в какое-то место, названное Говорящим «Кладбище». Там он должен будет найти Нечто. Говорящий любит неопределенность: «Ясность отупляет, ты должен сам находить ответы на свои вопросы».

Но он чувствовал, что идти осталось недолго.

И тревога не покидала его. Кагэро думал, что она вызвана появлением Говорящего, объяснял непонятным осадком на душе от их разговора. Тревога усиливалась.

— Вы чего-то боитесь, Кагэро-сан, — сказал Итиро, когда они поравнялись. Кагэро в очередной раз передернуло от такого к нему обращения.

— Быть может, и боюсь, ну и что? Тебе какая разница?

Тень прыгнула на дорогу, и Кагэро, еще не видя, кто эту тень отбрасывает, уже знал это. Разбойники. Просто грабители, дорожная нечисть.

Трое стояли впереди. Три человека, три человеческие фигуры. У одного в руках был лук. Их привлекла богатая поклажа Итиро; скорее всего, так. Бедные путники их бы не заинтересовали.

— Дай мне меч, — спокойно проговорил Кагэро.

— Хозяин… — испуганно прошептал Итиро. Он, конечно же, не мог возразить Кагэро, но не мог и позволить ему драться в одиночку.

— Дай!

— Но их же трое!

— Вот болван. Дай сюда, говорю!

Кагэро за миг до того, как стрела должна была вонзиться в его грудь, почувствовал это и отскочил в сторону. Он схватил с земли камень и швырнул его в того, что с луком. Как ни странно, попал прямо в голову. Видимо, удар был достаточно сильным, а камень — достаточно большим. Лучник свалился на землю. Оставались еще двое, и у них в руках тоже были мечи или, скорее, ножи: гораздо короче, чем у него, зато отменно острые. Кагэро видел, как играет солнце на лезвиях.

Легкий ветерок взметнул дорожную пыль, но Кагэро решил не думать, что это Говорящий. Тут уж он помогать бы не пришел, это точно.

Конечно же, грабители были обычными людьми, и где им было справиться с Кагэро. Он вовсю использовал те немногие умения, что у него в последнее время стали появляться. Второй разбойник вдруг захрипел, осел на землю. Вытянулся и затих. Третий отступил, испуганно глядя на Кагэро. Пожалуй, он только сейчас заметил странность его лица. И зеленый огонь, полыхавший в глазах незнакомца, который выглядел такой лакомой добычей…

— Пошел прочь! — просипел Кагэро. Он не привык к дракам и сильно устал, хотя схватка и была непродолжительной. Внутри клокотали холод и пустота. Кагэро буквально валился с ног.

Последний, которому удалось остаться в живых, убежал, но меч не бросил. Очнулся лучник. Кагэро присел рядом с ним, приставил меч к горлу.

— Вы хотели только ограбить?

Лучник молчал. Кагэро усилил нажим и слегка двинул рукой, отчего по шее лучника потянулся красный след.

— Ну?

— Да, мы хотели только ограбить, — процедил тот, скривившись от боли. — Доволен, тикусеомоо?!

Кагэро прижал меч к горлу лучника и резко двинул рукой, отчего тот выпучил глаза и захрипел. Изо рта хлынула кровь. Кагэро встал и отошел на шаг назад. Лучник схватился руками за перерезанное горло, перекатился на бок. Итиро встал рядом с Кагэро. Он так и не оставил поклажу.

— Добейте его, Кагэро-сан, он сейчас, наверное, мучается от удушья.

— Сам подохнет, — ответил Кагэро равнодушно и вытер меч об одежду. — Только я хочу убедиться в этом. Подождем. Нам все равно нужно отдохнуть.

Итиро округлившимися глазами посмотрел на Кагэро. Но в этом взгляде не было и тысячной доли неуважения. Наоборот, Итиро восторгался своим господином. «Было бы чем восторгаться», — подумал Кагэро и принялся запутывать нити переживаний слуги. И вскоре Итиро было уже все равно, кто или что лежит на дороге у его ног. Говорящий подготовил благодатную почву для упражнений Кагэро. В ту ночь Итиро тоже перестал быть человеком, он стал чем-то вроде чурбана, который можно украсить такой резьбой, а можно и эдакой, или придать ему новую форму, чтобы сделать куклу.

Лучник умирал долго. Он хрипел, катаясь по земле, кровь разбрызгивалась повсюду, надувалась пузырями на его губах. Потом дергался, поднимая пыль. Кровь продолжала лететь каплями в разные стороны. А потом затих.

— Пойдем, — сказал Кагэро.


Пришли на место они к вечеру. Уже разгорелся закат, но было еще светло. Возможно, именно время сумерек сыграло решающую роль. Может быть, днем это место и не показалось бы зловещим, сейчас же, в красном свете заката, Кладбище выглядело ужасно.

Нет, не было там никаких могил или гробниц, ничего этого. Кладбище являло собой огромное плато, сплошь заваленное костями. Костями огромными, не человеческими. Можно только представить себе, как это выглядело в последних лучах солнца.

Да, несколько раз Кагэро наткнулся и на человеческий череп, но черепа все больше были огромными, когда-то они принадлежали каким-то животным. Очень большим, больше лошади. Гораздо больше. В пустую глазницу запросто можно было просунуть кулак.

— Что это, Кагэро-сан? — спросил Итиро; он был испуган.

— Наверное, какие-то древние звери. Мы не пойдем туда сейчас, давай вернемся, а уже утром… Я не хочу идти туда на ночь глядя.

Как обычно, развели костер, Итиро приготовил какой-то нехитрый ужин. Кагэро съел все, слуге достались лишь объедки.

— Ложитесь спать, Кагэро-сан, — сказал Итиро.

— Не хочется. Нельзя здесь спать. Жуткое это место.

— Да, место не из приятных…


Среди ночи Кагэро проснулся.

И то, что он увидел, ему не понравилось.

Была почти полная луна. Ее свет окутывал все плато, и груды костей светились призрачно-бело, придавая ему еще более жуткий вид.

Итиро стоял неподалеку. Костер, конечно же, погас, ветер шевелил остывающий пепел. А Итиро стоял совершенно неподвижно, с отрешенным лицом и пустыми глазами. Губы его что-то шептали. Он будто смотрел в сторону Кладбища.

— Эй, — Кагэро тронул его за рукав, но Итиро не отозвался. Только качнулся. Кагэро попытался разобрать, что он там шепчет, но ничего не вышло. Итиро не произносил слов вслух.

— Не трогай его, — голос был больше похож на шепот или шипение. Каждое слово сопровождалось порывом ветра. Несильным, чуть заметным, правда. Кагэро повернул голову и увидел огромную прозрачную голубую фигуру.

Да, наверное, именно так выглядел зверь, которому принадлежали ныне покоящиеся на Кладбище кости. Похож на ящерицу. Только более округлое и короткое тело, стоит на двух мощных задних ногах, а передние, менее развитые, держит на весу. По спине на всю длину — гребень.

Призрак. Лучи лунного света беспрепятственно проходили сквозь фигуру, и тени она не отбрасывала.

Слово Говорящего

— Кто ты? — осторожно спросил Кагэро. И съежился под взглядом призрачных глаз, маленьких и злых.

— Ты задаешь вопросы?

Кагэро почувствовал окатившую его волну холода. А потом будто укол в лоб. Невидимая игла жала все сильнее, боль усиливалась, сверля мозг.

— Да, задаю, — с трудом проговорил Кагэро; вся его воля была сосредоточена в точке на лбу. Он выталкивал иглу. И это ему удавалось, правда, приходилось тратить много, очень много силы. — Кто ты такой?

Кагэро наконец избавился от сверлящей боли и увидел… Настоящая игла, обрезок толстой черной нитки, висящий в воздухе. Это придало ему сил — все же лучше бороться с тем, что видишь. Кагэро попытался выставить барьер, но страх не позволил ему полагаться на шаткую и непрочную стену. Тогда он собрал этот барьер вокруг иглы, окутал его прозрачным коконом. Теперь нужно следить, чтобы оболочка не прорвалась.

— Я защищаю свой дом, — прошипел зверь-призрак. — Я не нападаю.

— Но мне не нужен твой дом.

— Как же! Я знаю, зачем ты пришел. Чтобы забрать Коготь.

Слово «Коготь» зверь выговорил с выражением особой важности.

Вполне может быть, что Говорящий послал Кагэро в это место именно за каким-то Когтем.

Кагэро утратил бдительность, и игла с чуть слышным визгом пошла сквозь оболочку. Ему показалось, что зверь усмехнулся.

— Не старайся, у тебя не хватит сил удержать иглу. Лучше уходи.

— Я не уйду, — прохрипел Кагэро, сжав зубы. Он напрягся, в глазах потемнело, но… но игла стала изгибаться. Нет, он не хотел отправить ее обратно, все равно не получилось бы. Он хотел сломать ее… и ломал, а она была такой твердой!

У Кагэро уже отказали ноги, он просто перестал чувствовать их, онемение медленно ползло вверх. Когда доберется до сердца — будет совсем плохо, когда до головы… это будет означать, что силы исчерпались. Вот тогда конец. И он сделал одно единственное усилие, которое разом сожгло все резервы. Но игла тонко пропела и переломилась. Опала на землю несколькими хлопьями черного пепла. Кагэро поймал изумленный взгляд призрака.

— Я оказался сильнее, чем ты думал, да? — Кагэро блефовал; он едва стоял на ногах после такого. Ни в какое сравнение не идет с тем, что было на дороге. Сейчас он сделался абсолютно бессильным.

— Да, сильнее, — согласился призрак. — Но должен тебя разочаровать, человек. Это далеко не все, на что я способен.

И в следующее мгновение тяжелый удар свалил Кагэро на землю. В глазах поплыли цветные круги. Призрак двинулся вперед, но остановился у границы Кладбища. Наверное, просто не мог выйти за его пределы. Но только выйти.

Кагэро почувствовал, как тяжеленная плита придавливает его к земле. Воздух со свистом покинул грудь. Уши заложило. Глаза вдавились внутрь и вспыхнули нестерпимой болью. Кагэро не мог поднять эту плиту…

— Мудзюру, помоги! — прохрипел он, на что ушли остатки воздуха, которые всегда есть в легких. И налетевший ветер снес плиту. Правда, сознание было не вернуть…

Очнулся он от того, что упругой волной воздуха его подняло, крутануло, поставило на ноги. Кагэро разлепил глаза и увидел Говорящего. Его лицо выражало недовольство.

— Плохо, — сказал Говорящий и покачал головой. — Плохо, что ты не можешь справиться сам.

— Конечно, плохо, — согласился Кагэро и сжал ладонями виски: голова раскалывалась. — Спасибо…

— Другое хорошо: у тебя хватило ума покинуть Кладбище на ночь. Отошел бы дальше — было бы еще лучше. Сила Кладбища — на самом Кладбище. За его пределами она быстро рассеивается.

— Что за Коготь? За ним вы меня послали?

Говорящий потер ладонью подбородок.

— Я хотел дать тебе источник силы. Это не коготь, это свернутая в кольцо кость. Причем, свернули ее не люди, она была такой в теле животного. Считай, прихоть природы или, если угодно, — высших сил. Пойдем, я покажу тебе ее.

— А… — Кагэро посмотрел на Итиро. Тот уже не стоял и не шептал непонятное, а просто спал у давно потухшего костра.

— Не буди, предутренний сон самый крепкий… Впрочем, уже утро, светает.

Воздух и вправду стал серым и прозрачным. Кагэро побрел вслед за Говорящим на плато. Осторожно ступая меж костей, они добрались почти до середины. Там на большом круглом камне лежало белое кольцо такой величины, что его можно надеть на шею.

— Настоящая кость, — согласился Кагэро, рассматривая предмет.

— Можешь взять ее.

Кагэро взял кольцо в руки, и легкая дрожь прошла по телу. «Человеку не следует прикасаться к таким силам». Он потянулся, чтобы положить его на место. И положил. Ему показалось, что кольцо немного потемнело.

— Боишься? — с издевкой в голосе спросил Говорящий.

— Нет, просто… Я чувствую что-то большое, возможно, слишком большое для меня.

— Значит, ты — слишком маленький?

— Не знаю… Не хотелось бы верить.

— Ага! — Говорящий хлопнул в ладоши. — Конечно, не хотелось бы, потому что это означает признать себя ничтожеством. А ты не ничтожество. Это не похвала. Ты полный идиот, но, к счастью — для тебя, — не ничтожество.

Говорящий внимательно посмотрел на Кагэро.

— Возьми, — твердо сказал он.

— А вы… ты уверен, что так надо?

— Уверен. Бери.

Кагэро пожал плечами и взял кольцо из кости с таким видом, будто это теперь не стоило ему никаких усилий. Пожалуй, действительно не стоило. Просто сначала ему не позволили сделать это какие-то размышления. Размышления насчет последствий.

— Ну вот, — Говорящий довольно кивнул. — Ты стал думать о собственной безопасности. Теперь ты не бросишься в пасть льву ради чего-то, даже если тебе это «что-то» очень дорого. Ты бросишь в пасть другого.

Кагэро поднял руку с кольцом, повертел его, рассматривая со всех сторон. Да, это действительно была одна цельная кость, изогнутая непонятным способом. Два конца были плотно сжаты. Кагэро повесил кольцо себе на шею.

— И что мне теперь делать?

— А что ты считаешь нужным? Что считаешь, то и делай.

Кагэро помолчал.

В его голове роились самые разные мысли.

Во-первых, возникла и не оставляла уже его мысль о власти. Выходит, в его силах совершить невозможное — усадить себя на трон, объявив Сыном Небесных Отцов. И матерей. Сыном богов. Но в то же время он боялся. Конечно же, боялся…

Во-вторых, Кагэро неосознанно стал строить грандиозные планы на будущее. Похоже, Говорящий хорошо перемешал его мозги, потому что раньше такое ему бы и в голову не пришло.

— А я могу надеяться на помощь? — осторожно спросил он. Говорящий ухмыльнулся.

— Еще не так давно ты видеть меня не хотел, даже боялся. Поумнел? Или поглупел?

— Стал другим, — в тон ответил Кагэро. — И, должен сказать, не по своей воле. Но теперь-то былого уже не вернешь, так?

— Я могу вернуть, — неожиданно возразил Говорящий. — Могу сделать это в любое время, когда только захочу. Ты, конечно, будешь упираться руками и ногами, но потом… потом тебе будет все равно — ты снова изменишься.

Кагэро застыл и смотрел на Говорящего широко открытыми глазами.

— Да, да, не удивляйся, Кагэро. Все в моих силах. И как бы ты ни сопротивлялся… Но не для того я все это затеял. Я не буду помогать, ибо это будет значить окружить тебя коконом, вырастить, избаловать. Не будет этого, не жди. Я буду только наблюдать. Бери все, что хочешь, но платить придется собственной кровью. Слышишь, собственной, а не моей!

— Я же могу платить кровью других, — сказал Кагэро, щурясь.

— Бесплатный — только сыр в мышеловке, — улыбнулся в ответ Говорящий. — Ты еще неопытен, многого не знаешь. В жизни есть такие вещи, которым нельзя научить, только самому научиться.

— В жизни человека или…

— Жизнь одна на всех, — Говорящий смерил Кагэро взглядом, в котором явственно сквозило презрение, быть может, и притворное, этого у него не разберешь. — Ты уже начал ставить себя выше остальных. Пожалуй, я в чем-то ошибся…

— Нет!

Кагэро сжал зубы, все силы прилагая к тому, чтобы остановить волну, подхватившую его.

— Нет, Мудзюру, не позволю, — прохрипел он; в глазах уже колыхался красный туман. Волна отхлынула.

— Ладно, пусть. По крайней мере, в тебе появилась твердость. Иди, возвращайся к своему слуге. И пусть боги удачи помогут тебе…

Глава пятая

Тварь лежала прямо на дороге.

Она была отвратительна и вызывала не столько омерзение, сколько страх. Выглядела она как младенец, но со странным, морщинистым лицом. В то же время тварь внушала сильнейшую жалость.

— Нужно взять его, Кагэро-сан, — сказал Итиро. — Похоже, он умирает.

Кагэро содрогнулся от мысли, что придется брать это в руки. К тому же, он чувствовал опасность, исходящую от этой твари. Впрочем, никто не мешает взять «младенца» Итиро. Пусть.

— Бери, только я бы не стал…

Опасения Кагэро подтвердились. Стоило Итиро поднять «младенца», как тот стал быстро увеличиваться в размерах. И не успел тот бросить тварь, как она стала такой большой, что Итиро свалился под ее весом. Туша придавила его, только голова торчала да левая рука.

— Ну? — с некоторым злорадством сказал Кагэро. — Как там?

— Помогите… — прохрипел Итиро. Лицо его бледнело, казалось, даже покрывалось голубизной.

«Пожалуй, умрет, если не помогу», — решил Кагэро. Он думал лишь о том, что всю поклажу после этого придется нести ему самому. Раньше Кагэро слышал истории о конаки дзидзи, но никогда не видел их собственными глазами, да и сами истории были пересказанными уже в десятый, а то и в сотый раз. Выходило так, что никто не видел этих загадочных существ собственными глазами. Имелись все основания не верить в их существование и считать рассказы о них простой сказкой. Но то, что встретили они, было именно конаки дзидзи. И оно так же захлебывалось детским плачем, пока росло на руках у Итиро.

Кагэро закрыл глаза. Почувствовал и увидел, как входит синий поток в глаза и уши, собирается в груди в ком, идет по руке… Короткая молния сорвалась с его пальцев, метнулась к непомерно разросшейся туше. Тварь взвыла, синие огни прыгали по ее телу. Вскоре она просто исчезла, испарилась. Остался лишь пришибленный Итиро, бледный и тяжело дышащий. Он лежал, неловко откинув руку в сторону, на лбу его блестел обильный пот. Глаза метались по белому дневному небу.

— Ну, вставай, — сказал Кагэро, потирая ладони. Пустота хлынула было в душу, но он умело остановил ее и рассеял. Кагэро уже умел и это. Итиро поднялся, но стоило это ему, судя по всему, больших трудов. Он еще нетвердо стоял на ногах.

— Обыкновенный ребенок… — прохрипел он. Кагэро с улыбкой развел руками.

— Выходит, не обыкновенный. Обыкновенные дети так себя не ведут. Ладно, пойдем. Нам осталось идти недолго.

Да, им оставалось идти немного, потому что уже виднелся прекрасный дворец, освещенный лучами солнца. Там, рядом, живут люди, которых предстоит…

Кагэро не знал, что собирается делать. Что ему нужно сделать. Как следует себя вести… Это плохо. Впрочем, Говорящий сказал, что не нужно забивать себе голову ненужными глупостями. Цели можно достигнуть только одним способом: не думая о способах достижения. Тогда их просто не существует.

Вскоре им встретился первый прохожий. Крестьянин. Он шел, закинув на плечо инструмент на деревянной ручке. Встретив взгляд Кагэро, крестьянин вздрогнул и поспешил отвести глаза. И пройти поскорее мимо. Он не стал кланяться или рассыпаться в крайне вежливых приветствиях — ничего. В нем проснулся такой страх — Кагэро это почувствовал, — что он совершенно перестал соображать.

Кагэро с Итиро прошли мимо рисового поля. Там работало множество людей. Они стояли, согнувшись, и высаживали хрупкую рассаду. После этого поле зальют водой. Кагэро подумал, что, должно быть, нужно быть очень упорным, чтобы вот так гнуть спину и с кропотливостью пчелы сажать этот рис. Или очень упорным, или очень бедным…

Вскоре впереди показались и вооруженные люди.

— Что делать, Кагэро-сан? — Итиро повернул свое лицо к Кагэро; оно снова было бледно, а глаза расширены. Кагэро улыбнулся. Он, конечно, понимал, что у Итиро в голове — сплошная каша, но неужели до сих пор нельзя было осознать всю необыкновенность происходящего?

— Будем выбирать. Либо станем гостями, либо завоевателями. Тебе что больше нравится?

Кагэро посмотрел Итиро в глаза. Тот ничего не понимал.

— Мне вот почему-то больше нравится роль завоевателя, — с некоторым сожалением — невольным сожалением — сказал Кагэро. И, подняв подбородок, зашагал вперед.

По лицам солдат пробежала тень. Им совсем не понравился излишне самоуверенный путник, да еще к тому же важный, судя по всему. И неизвестно, что делать — кланяться ему в ноги или оттяпать голову. Наибольшие подозрения были связаны с одеждой путника. Он был одет против всех правил и обычаев. Откуда он взял такую одежду?..

— Послушайте, омаэ-тачи, вам придется нас пропустить, — улыбнулся Кагэро солдатам.

Солдаты замерли на месте с остекленевшими глазами.

— Рады служить, господин, — наконец проговорил один. — Но нам нужно проводить вас к…

— Я понял, — прервал солдата Кагэро. — Ведите.

Но когда перед ним открыли дверь, пришел черед Кагэро замирать от изумления. Улыбаясь, на него смотрел Говорящий.

* * *

— Ты не теряешь времени даром, и это хорошо.

Кагэро рассеянно отхлебнул чая. Итиро оставили на улице, Говорящий не хотел видеть в своем доме «слугу». «Черт возьми, — думал Кагэро. — Похоже, я бы не смог оставить все это, даже если бы захотел. Не позволят…»

— Правильно ли то, что я делаю? — спросил он.

— Не знаю.

Говорящий пил чай мелкими глотками, даже глотать у него получалось медленно. При этом он не сводил глаз с Кагэро, и взгляд глубоких зеленых глаз вгонял в дрожь. Кагэро чувствовал, как утекают мысли из головы. Для Говорящего он до сих пор был открытой книгой. И в этой книге оставалось еще очень много чистых страниц. И кому предстоит заполнить их? Ему самому или существу с зелеными, как трава, глазами, которое давно перестало быть человеком?

Впрочем, Кагэро и не хотел бы знать ответ на этот вопрос.

— Что же мне делать? — ощущая, как накатывает отчаяние, воскликнул Кагэро. — Как поступить, чтобы ошибка не стала роковой?

Говорящий хмыкнул.

— Ты мне определенно нравишься. Ведь ты не спросил, что тебе делать, чтобы не допустить ошибки. Сам-то заметил?

— Нет, — честно признался Кагэро. — Наверное, ты просто хорошо поработал, Мудзюру… Позволишь мне так называть тебя?

— Я все равно не смогу запретить. Человек не воспринимает запретов, если он человек, а ты уже просто не сможешь. А что тебе делать, я на самом деле не знаю. Я ведь не пришел к своей цели.

— И что тебе помешало? — Кагэро внутренне содрогнулся, ожидая ответа на этот вопрос. Он, в общем-то, знал его заранее, но все же надеялся.

— Мне не хватило ума.

Говорящий отвернулся. Должно быть, Кагэро попал в точку своим вопросом, задел за живое. За незаживающую рану, которую никогда не удастся залечить.

— А мне его хватит?

— А ты не можешь оценить свои способности?

— Нет, конечно. Любой дурак считает себя умным. Любой чурбан считает, что его шутки самые остроумные.

— А если не считает?

— Признавший себя дураком — уже не дурак. Или очень смелый дурак.

Говорящий помолчал. Потом заговорил снова.

— Как я могу дать однозначный ответ на вопрос, у которого несчетное множество вариантов развития? Любая мелочь может сыграть роль. Вся твоя судьба складывается из мелочей, особенно сейчас.

— Как понять — сейчас?

— То есть, как понять? — Говорящий выглядел растерянным, чего Кагэро за ним никогда раньше не замечал. И тут же рухнула незримая стена, отделяющая зеленоглазого от мира людей. Он не стал человеком, но перестал быть демоном.

— Судьба не предопределена заранее, — сказал Говорящий. — У тебя вот здесь, — он постучал пальцем Кагэро по макушке, — есть нечто вроде основы, фундамента для построения… э-э… судьбы. Ужасно звучит… В общем, при рождении у ребенка нет будущего. Так длится некоторое время. Но приходит час, и в нем проявляется этот самый фундамент, который начинает управлять его жизнью. Все, что с ним происходит, управляется крохотной частичкой… хм… подсознания. Самым глубинным слоем. Это — то, что называют личностью. Говорящий может менять свою судьбу.

«Говорящий может менять…» Значит, думал Кагэро, Говорящий — это не прозвище… Кто бы мог подумать. Стало быть, теперь я — тоже Говорящий. И что же нужно говорить, чего ждут?

— Ты ждешь от меня, что я сам встану на этот фундамент?

— Правильно, — кивнул Мудзюру. — Жду. И буду ждать вечно. Если не сможешь ты, придет другой, третий, десятый… Хоть сотый, у меня много времени.

— Ты бессмертен?

— Да. Пока не придет время.

Неожиданности падали на Кагэро, как камни во время обвала. Значит, Мудзюру знал, что Кагэро родится, вырастет и попадет к нему. Может быть, искал. Но ждал…

— И сколько же тебе лет?

— Последний Говорящий ушел несколько тысяч лет назад. Тот, который передал свое… — Мудзюру запнулся. — Свое знание мне.

Да, он сказал «знание», но почему в мозгу Кагэро отчетливо прозвучало: «проклятие»?

— Великие боги, тысячи лет…

Мудзюру покивал головой.

— И я помню каждый день, каждую секунду. Каждое сказанное мне и мною слово. Это часть платы. Но я — несостоявшийся Говорящий. Мне не повезло, я не смог в достаточной мере изменить СВОЮ судьбу.

— А какая цель была у тебя?

— Я же говорил, что был глуп… ужасно глуп… хотел все начать… начать сначала. Всю жизнь человечества.

Губы Кагэро против его воли расползлись в улыбке. Он отвернулся, чтобы Мудзюру не видел, как он улыбается, а из груди полз смех.

— Можешь не отворачиваться, — сказал Мудзюру. — Теперь я, конечно, понимаю, что это было очень глупо. Но ведь прошло уже две тысячи лет. Даже больше.

Кагэро подавился смехом.

— Две?! И все это время…

— Я был отшельником. Жил в горах, в лесу — где угодно, только бы подальше от людей. И еще я ждал, пока родится тот, кто способен занять мое место. Ты пойми, не обязательно все будет так плохо, как я говорил тебе раньше.

— Ну да, зависит от того, как я изменю свою судьбу?

Мудзюру скривился.

— Нельзя просто так — взмахнуть рукой и все повернуть в обратную сторону. Вот.

Мудзюру сунул руку в карман и высыпал на пол пригоршню маленьких камешков прямоугольной формы. Очень маленьких и очень много.

— Менять судьбу, — сказал он, — все равно, что строить дом вот из таких камней.

Кагэро внутренне напрягся — и мелкие камешки стали складываться в четыре стены. Потом он поймал взгляд Мудзюру.

— Так не получится, — серьезно сказал тот.

— Я знаю. — Кагэро махнул рукой, и камешки рассыпались по полу.

— Скажи, что ты собираешься делать сейчас?

— Ты зажег меня идеей об императорстве, — улыбнулся в ответ Кагэро.

— Ну и?

— Я думаю, что вначале нужно, во-первых, осмотреться, узнать обстановку. А потом, я еще недостаточно силен для такого…

— Что правда, то правда, силенок у тебя маловато. Я уже полчаса роюсь у тебя в голове, а ты даже не пытаешься сопротивляться.

Кагэро почувствовал, как заполнила череп неожиданная пустота. Но не та пустота, вестник разрушения, которая обычно накатывает после любого усилия воли, а пустота, означающая освобождение. Говорящий оставил его в покое.

— А какой смысл? Разве это остановило бы тебя?

— Естественно, нет. Я бы сломал тебя, но мне не нравится покорность в любом виде. Пойми, ты должен противиться любому вмешательству в свою жизнь, даже попытке такого вмешательства. Даже мысли о нем ты должен вычищать из голов твоих людей. Иначе — конец. В общем, ты сейчас поживи у меня, осмотрись, а потом будешь решать.

— Будешь или будем? — осторожно спросил Кагэро, впрочем, не без ехидных интонаций.

— Будешь. Ты будешь. Я буду смотреть. Или подвергать тебя новым испытаниям.

* * *

Кагэро растянулся на мягком матрасе.

Ныли ноги, ныла голова, нестерпимо хотелось спать, но что-то мешало уснуть. Такого с ним раньше никогда не было. А тут будто сломалось что-то внутри, будто встал в сознании барьер, не позволяющий шагнуть в объятия сна.

Повалявшись с час, Кагэро встал. Заварил себе чая. Спать по-прежнему хотелось, и это желание наполняло слабостью все тело. Кагэро чувствовал себя куклой, которую набили соломой, а не человеком. Сильно кружилась голова, но стены не вертелись перед глазами.

Кагэро вдруг понял, что его кожа — это всего лишь оболочка, которая вот-вот лопнет и позволит ему освободиться от кокона. Он помотал головой и хлебнул горячего чаю. Кипяток обжигающей волной прокатился в желудок. Кагэро ожидал, что боль или другое резкое ощущение вернут его к норме, но этого не произошло. Напротив, ощущение кукольности усилилось. Теперь он с трудом двигал руками и ногами.

Когда Кагэро понял, что это новая неприятность, устроенная Мудзюру, ему стало страшно. До чего же можно дойти в таком состоянии? До сумасшествия точно. Кагэро сейчас видел комнату сквозь глаза. Будто лицо его — это маска, а глаза — прорези в ней, заклеенные чем-то прозрачным. Это странно. Видишь мельчайшие пылинки, осевшие на поверхность глазных яблок. Видишь еще что-то, двигающееся там же. Длинное, будто палочка, но неживое.

Кагэро схватил меч и полоснул себя по руке. Полилась кровь — обыкновенная, красная и теплая, липкая на ощупь. В глазах зарябило — набросили прозрачную легкую ткань на маску. Вспухли красные цветки тумана. Но сознания он не терял, что странно. Сознание дрожало от ужаса и неизвестности: «Что делать? Как быть?» Ноги вновь обрели силу, и Кагэро заметался по комнате, цепляясь за стены. Но у него все же хватило ума отбросить меч подальше, пока не распорол себе живот.

Кончилось все тем, что Кагэро повалился на пол у стены, закрыл глаза и долго любовался хороводом цветных шаров. В голове же была каша. Единственное, что можно было выделить из хаоса звуков и изображений, это слова:

«Истинно… Достоверно… Действительно…

Рожденный однажды, родится дважды и трижды… и ни смерть, ни болезнь… не коснутся его…

Истинно… Достоверно… Действительно…

А если смерть осмелится приблизиться к нему… да падет проклятие на тех, кто позволил это… кто не отдал свою жизнь взамен его жизни… кто не встал грудью за него… кто не пал ниц, дабы спасти его…

Истинно… Достоверно… Действительно…

Ежели кто будет так безумно смел, что поднимет руку на него… или хотя бы осквернит его словом, или взглядом, или мыслию… того лишить рассудка, либо глаз, либо рук… а кто убьет его, тому никогда не увидеть смерти…

Истинно. Достоверно. Действительно».

Последние слова прозвучали твердо, словно говорящий был уверен в том, что произносит. Потом все встало на свои места. Осталось только желание уснуть и легкое головокружение. Так он и просидел до утра, привалившись к стене. А утром пошел к Мудзюру.

Тот воззрился на Кагэро невинными глазами.

— Прекрати это! Я всю ночь не мог уснуть и сейчас не могу, хотя глаза слипаются!

— Нервы, — невозмутимо ответил Мудзюру. — Ты до сих пор не научился успокаивать нервы? Это же элементарно!

— При чем тут нервы? — вскричал Кагэро. — Чего ты хочешь добиться от меня этим? Что я должен сделать, чтобы ты вернул мне сон?

Лицо Мудзюру сразу стало жестким и суровым, будто выточенная из стали маска. И глаза — словно два изумруда. Таким Кагэро видел его только тогда, в долине…

— Ты должен понять. Понять, что сделать. Понять, не чего я хочу, а что тебе нужно.

Мудзюру говорил, будто бросался фразами. Бросал каждую, как копье. И каждая попадала в цель. Кагэро вдруг понял, что хочет научиться говорить так, используя не только слова.

А закончил Мудзюру и того эффектнее:

— Пошел вон!

Почему-то Кагэро не захотелось возражать, и он покорно вышел. Только снаружи пришел в себя, вдохнув свежего воздуха. Только сейчас до него дошло, что воздух в доме Мудзюру пропитан запахами благовоний и чая. «Как он там выдерживает так долго», — думал он…

Дома в селении были не очень богатые. Видно, что живут крестьяне, пусть и не нищие. Кагэро ходил по улицам, смотрел в лица людям, но встречал лишь тени. Да, именно так. Он не видел огня жизни в их глазах, не видел радости внутренней, а не внешней. Без всего этого они были мало похожи на людей, скорее, на подобия тех кукол, одной из которых совсем недавно был сам Кагэро. Еще ночью он чувствовал, как жизнь уходит из его тела, а пустоту заполняет нечто враждебное. Именно поэтому он с содроганием ждал следующей ночи.

Иногда Кагэро обращал взгляд в сторону гор, где блистал императорский дворец. Наверное, вокруг него много таких селений. Хотя он вовсе не так близко, как кажется отсюда. Нет, добраться до дворца затруднительно, если не знаешь нужных троп. Да и люди не столь безумны, чтобы беспокоить потомка богов попусту.

Вернувшись, Кагэро влез на крышу своего дома и повернулся лицом к дворцу. Закрыл глаза — и мысль полетела, освобожденная, над камнями, над скалами. К сверкающим покоям.

Но всякий раз разбивалась, словно искра, о стену изо льда. В конце концов, Кагэро устал и спустился вниз. В прохладу дома. И ему удалось уснуть. Он с наслаждением упал в мягкую, теплую тьму.

Проснувшись, он увидел, что Итиро сидит неподалеку у стены и что-то шепчет, закрыв глаза. Видимо, был уже вечер, потому что дом затопили густые сумерки. Кагэро видел лицо своего слуги, но в потоке темноты оно размывалось, становилось похожим на большое круглое пятно, бледное и даже источающее свет. Нельзя сказать, что смотреть на это было приятно.

Кагэро прислушался, попытался разобрать, что там шепчет Итиро. И это ему удалось, но понять он ничего не смог. Может быть, Итиро возносил хвалу богам на древнем языке, который уже успели позабыть или который изменился до неузнаваемости. Кагэро откинулся на спину и подумал, что этой ночью ему уже не уснуть. Уставился в темный потолок. И долго-долго смотрел не отрываясь в одну точку, пока не стали плавать вокруг стайки крохотных красных светляков. Правда, когда он отвел взгляд, светляки не исчезли. Они продолжали весело шнырять вокруг головы Кагэро. Иногда садились на нос, но только на мгновение, чаще же парили в воздухе на расстоянии одного-двух пальцев от лица или же с быстротой птицы проносились перед глазами.

Кагэро тряхнул головой. Он не испугался — чего тут пугаться? Но чувство необычного все же пришло.

И красные мельтешащие точки принялись полосовать полог тьмы. Она, тьма, распадалась на огромные лоскуты, а те мягко падали вниз. Кагэро увидел странный пейзаж — салатного цвета земля, холмы, на холмах — каменные столбы, покрытые глубокой резьбой, настолько глубокой, что видно было даже с такого большого расстояния. Сам Кагэро стоял на возвышении, видимо, на вершине невысокой горы. Но что это за гора, по склону которой сходят удобные для ног человека ступени?..

Вот теперь наступил черед страха. Вернее, в страх переросло удивление. Кагэро медленно спустился вниз, на землю, ступил на салатную, местами голубую, траву. Прямо по земле ползли облака, легкие и совершенно белые. Совсем не похожие на те, из которых проливается на землю дождь.

Странно было смотреть на эти облака. Странно и жутко. В человеке вообще заложен страх перед всем большим, вернее, огромным. Нависающая над головой скала может внушить гораздо более сильный страх, чем рычащий в двух шагах от тебя дикий зверь… А рядом с Кагэро плыли самые настоящие облака. Что он должен был думать? Небеса спустились на землю!

Он шел вперед, проходя сквозь белые горы, при этом чувствовал только легкий холод. Холмы все как один оказались невысокими, а резьба на венчающих их столбах — замысловатым узором. Но что более всего удивило Кагэро: линии узоров находились в непрестанном движении. Они змеились по поверхности столба, перекрещивались, сплетались… Даже не верилось, что линии вырезаны на камне. А они были вырезаны. Кагэро прикоснулся к столбу кончиками пальцев, ощутил и острый, кое-где выщербленный край линии, и холодную твердость камня. Даже на миг засунул кончик ногтя в вырез. Но тот вильнул в сторону, едва не сорвав Кагэро ноготь.

Из облака вдалеке вырвался огромный, прозрачно-синий шар. Он секунду повисел на месте, будто размышляя, какое направление выбрать, а потом устремился к… к Кагэро. Шар пролетел немалое расстояние за долю секунды, только синяя молния метнулась от облака к холму. И остановился прямо перед лицом Кагэро.

Внутри шара творилось что-то невообразимое. Разгорался и гас свет. Сполохи блуждали по всему шару, пока их свет не иссякал. Часто они собирались у одной точки, той, которая была ближе всего к лицу Кагэро. Ему казалось, что шар разросся до непомерных размеров, и что яркие огни плавают вокруг…

…Огни были холодными, и свет их нес, как ни странно, именно холод. Кагэро никогда еще такого не видел. Он привык, что любой свет в мире так или иначе имеет солнечную природу и приносит с собой тепло. А здесь было чертовски холодно. От холода мышцы одеревенели и слушались без особого желания. Даже губы двигались еле-еле. Кагэро рванулся к лиловому покрову, но… но ладони встретили лишь твердость, монолитную твердость. Он в ужасе зашарил взглядом по поверхности шара — Кагэро и впрямь был внутри. Из верхнего полюса поползли зеленые потеки. Зелень стекала по внешней поверхности дивного шара из совершенно прозрачного лилово-синего камня.

Синие огни запаниковали. Кагэро заметил, что вместе с зеленью исчезает и холод. Огни разгорались все ярче и ярче, вскоре их свет стал просто ослепительным. Кагэро что есть силы сжал веки да еще приложил сверху ладони. Но острые, как мечи, лучики прорывались между пальцев, а пробить веки для них не составляло труда.

Свет погас внезапно. Кагэро открыл глаза, опустил руки. Шар был заполнен мягким зеленым свечением. Мышцы уже повиновались, свирепый холод синих огней стал забываться. Кроме того, неизвестно откуда появлявшиеся оранжевые стрелы время от времени пронзали зеленую полумглу, и от них раскатывались волны жара.

Кагэро уже и не думал гадать, куда он попал и не сон ли все это. Для сна все было слишком настоящим, а для яви — в самый раз. После встречи с Мудзюру он уже ничему бы не удивился. И если это Мудзюру устроил, то чего он добивается? Кагэро пока что не усмотрел в своем вынужденном путешествии ничего, что могло бы принудить к какому-либо выбору.

Оранжевая стрела угодила ему прямо в грудь — и по коже тотчас раскатился сильнейший жар. Только мгновение он жег кожу, но этого хватило. Кагэро показалось, что его одежда превратилась в сухую чешую рыбы. Он содрал с себя все, что на нем было, отбросил подальше, осмотрел себя. Красная, как закат, кожа уже начала покрываться саднящими волдырями.

Вокруг Кагэро тотчас же возникли зеркала. Он оказался заключенным в камере с зеркальными стенами, потолком, полом. И куда бы он ни глянул, повсюду видел себя, покрытого жуткого вида волдырями, да какое там — большими пузырями, полными прозрачной жидкостью. Его едва не стошнило — пузыри омерзительно колыхались при каждом движении.

А потом они начали лопаться. И стало еще хуже. Невесть откуда взялся сухой, резкий ветер. Он кружил по зеркальной камере, сушил раны, которые покрыли Кагэро с ног до головы. И он продолжал ВИДЕТЬ СЕБЯ, закрыть глаза у него не хватало духу.

В конце концов, Кагэро просто потерял сознание, упал на зеркальный пол с проклятием на устах…

Когда он очнулся, облака все так же плыли мимо. Правда, никакого шара, никаких зеркал уже не было. И одежда была на нем, от ран и зуда не осталось и следа. Кагэро встал, побрел дальше. Он пару раз сворачивал, но делал это, скорее, для удовлетворения собственного эго, которое продолжало считать, что оно управляет событиями. Кагэро все так же шел сквозь облака.

Башня возникла внезапно, выплыла из нахлынувшего тумана. Высокая, прямая как перст, белее облаков. Кагэро потянуло к ней, будто веревкой. Он почти побежал. Рванулся, не замечая ни камней под ногами, ни мелькающих по бокам столбов… с играющей резьбой. Кагэро рванул дверь на себя, вбежал внутрь.

Лестница.

Наверх.

От этажа к этажу — на самый верх.

Все пронизано светом.

Пыль кружится, пылинки танцуют в желтых лучах.

Этаж за этажом.

На самый верх.

Сквозь сети из лучей света.

Кагэро наконец добрался до верхнего этажа, где лестница заканчивалась. Но совершенно выбился из сил. Упал на пол, закрыл глаза… тьма танцевала…

Спустя несколько минут он отдышался. И смог поднять голову. Правда, видел только цветные пятна, но пятна эти и такие же круги понемногу складывались в осмысленную картину.

Он увидел большой белый цилиндр, стоящий на полу. Потом до него дошло, что цилиндр стоит в самом центре комнаты, что окна сделаны так, чтобы свет из них шел, скрещиваясь в этом центре. Кагэро даже видел четыре толстых луча, образующих равный крест.

А потом он увидел его.

Над цилиндром прямо в воздухе висел младенец. Он вращал глазами, шевелил ручками и ножками. Кагэро подошел поближе. Младенец взглянул на него вполне осмысленным взглядом. И в этих глазах Кагэро увидел сначала удивление, а потом скрытую за сильнейшим страхом и чем-то еще ненависть. Это «что-то еще» было похоже на стену из полупрозрачного камня. Оно не дает ненависти пробиться наружу, и та вынуждена довольствоваться объедками души.

Это Итиро!

Понимание пришло извне. Голова Кагэро чуть не раскололась, и на миг свет померк перед глазами. А потом он увидел… Того же младенца, но уже с лицом Итиро.

Да, это был он. Да, это все — его душа, а этот младенец со страшными глазами — сердце этой души, сама личность, тот самый фундамент, на котором строится человек. Кагэро, оцепенев, стоял и смотрел на ребенка с лицом взрослого человека.

Тот шевелил излишне полными серыми губами, глаза уже не вращались, взгляд остановился на переносице Кагэро. И Кагэро не нужно было слышать слова, чтобы понять: Итиро просит отпустить его. Он мучится, душа его уже стала похожей на гнилушку, изгрызенную червями…

Слово Говорящего

«Что вы сделали со мной? Я не понимаю, что творится… Я ненавижу вас обоих, но эта ненависть причиняет мне такую боль, что я рад был бы умереть, чтобы забыть о ней…»

«Так надо, Итиро, так надо, доверься мне и измени себя. Ведь я же позволил изменить себя!»

«Я не хочу, нет… Я ничего не хочу, только вернуться к родителям… Вы не понимаете, вы выжигаете во мне все — и любовь, и память. Я так давно не видел родителей…»

«Итиро, пойми, это необходимо. Люди глупы, они нужны нам, чтобы…»

«Чтобы заботиться о ваших целях? Вам… Да, вы не люди, давно уже не люди. А я остался человеком с исковерканной душой. И кто в этом виноват? Кто, ответьте?»

«Итиро, ты не виноват в том, что родился. Ягненок не виноват в том, что он ягненок, но его судьба заранее предопределена. Его убивают».

«Но ведь я человек! Почему вы не дали мне прожить свою жизнь? Даже травинка… ее жизнь сгорает так быстро, что нам, людям, становится страшно. Но она проживает свою жизнь, а у меня уже нет жизни. И нет ничего. Я ненавижу вас, но не могу сломать запрет, который не позволяет мне ненавидеть. Вы знаете, как это страшно?»

«Я знаю…»

«Ничего вы не знаете. Вы не знаете, что такое, когда вас едят изнутри. Меня уже давно ест моя ненависть, которую вы загнали в угол. Загнали в клетку. Лучше убейте меня…»

«Нет!»

«Убейте, прошу вас! Пожалуйста! Умоляю, убейте меня!»

«Нет! Нет! Нет!»

Перед глазами Кагэро мелькало лицо Итиро, бледное, с серыми шевелящимися губами, с жутким выражением в глазах. Кагэро рванул сквозь стены, сквозь призрачные стены этого мирка с его медленно плывущими облаками и странными шарами.

Синий шар, зеленый шар — это и была ненависть Итиро, только так она смогла найти хоть какой-то выход, хоть на мгновение выплеснуться на того, ради кого родилась.

Кагэро рвал ткань этого мира и бежал прочь, слышал, как вопит все, чего коснулась его рука. Он чувствовал эту боль. И казалось, что никогда не закончится водоворот из облаков, разноцветных шаров, каждый из которых причиняет боль…

Мир рухнул в пропасть. Кагэро поглотила чернота. На миг в его сознании загорелась уверенность в том, что он просто уничтожил душу Итиро, но одного взгляда вверх было достаточно, чтобы убедиться в обратном. Там, над пропастью, парил огромный младенец с лицом взрослого человека. Он раскинул руки, а серые губы все так же отвратительно шевелились, а взгляд давил, давил, чтобы Кагэро скорее упал на дно.

И дно встретило его острыми камнями. Но боли уже не было. Мир души растворялся, Кагэро прожег в нем путь наружу.

Когда он очнулся, было уже утро. Итиро сидел, привалившись спиной к стене. Первым, что увидел Кагэро, были его серые губы. А потом он понял, что лицо также серо.

Итиро был мертв.

* * *

— Он умер.

Мудзюру покачал головой. Но ни жалости, ни следов огорчения на его лице не было. Как и обычно. Кагэро даже представить себе не мог, как должен жить человек без эмоций. Почти без эмоций. Впрочем, может, оно и лучше. В конце концов, все мудрецы твердят о том, что эмоции — помеха для рассудка.

Узнав, насколько этот рассудок хрупок, Кагэро усомнился в том, стоит ли он стольких чувств сразу. И уж точно не стоит оно того — стремление все осознать, разложить, взамен на бурю эмоций. Нет…

— Умер, — повторил Кагэро тихо.

— Да, я знал, что этим все кончится. Он был слишком слаб.

— Он не был слаб. Ты, может, и видел его душу — но со стороны. А я был там, внутри. И, поверь, мне не понравилось то, что я увидел. А вырываться из души умирающего — то же самое, что сбрасывать с ног прикованные цепями железные шары, когда тебя засасывает водоворот.

— Не понравилось? Ничего, это не последнее твое путешествие.

Кагэро вздрогнул. Но нет, ничего не проскользнуло в холодных зеленых глазах Мудзюру.

— Это как наркотик, — продолжил он. — Каждая душа — отдельный мир, тебе захочется побывать в каждом. Тут главное не увлекаться, потому что можно с головой уйти в эту пучину.

— Почему-то в твою душу меня никак не тянет… — пробурчал Кагэро.

— А у меня ее и нет! — Мудзюру рассмеялся. Рассмеялся! Правда, смех был сухим, фальшивым. И прекратился он резко, совсем не естественно.

— А где же она? Ее тоже выжгла ненависть, которую загнали в клетку?

— Нет. Ее выжгла любовь. Но это не твое дело. Я давно сжег свои мосты, и назад мне было не вернуться.

Мудзюру замолчал, отвернулся, взмахом руки велел Кагэро уходить. Но и сейчас ничего не горело — и даже не тлело — в его зеленых глазах.

Выйдя, Кагэро наткнулся на множество острых, как стрелы, взглядов. Признаться, он немного испугался. Один человек для него уже сейчас ничего не значил, но целое селение… Можно выжечь огнем, сгноить болезнями, но для этого нужно хоть немного времени и свободы. А здесь ему, кажется, уже вынесли приговор…

Конечно, Мудзюру придумает, что сказать. Например, Итиро вполне мог умереть от болезни, которую тщательно скрывал, чтобы хозяин не бросил его на дороге. Но он также мог отравиться из-за того, что хозяин… Нет, Мудзюру найдет, что сказать, но вдобавок к этому ему придется перелопатить столько рассудков, что… И во что превратится это селение после подобной процедуры? Его можно будет спокойно поджечь и удалиться, не особо торопясь. Людям даже не хватит мозгов бежать — они станут калеками. Теперь Кагэро точно знал: человек после вмешательства постороннего в его психику становится калекой, неполноценным.

И еще он постоянно поражался, что употребляет, думая, незнакомые, странные слова. И, кажется, даже понимает их смысл.

Кагэро прошел по образовавшемуся коридору. Он чувствовал такое напряжение, от которого волосы на голове трещали и превращались в сухие прутики. В этот миг для них не существует никаких запретов. Даже последний оборванец мог сейчас плюнуть в лицо Кагэро. Потом он прыгнет с обрыва или утопится, но это будет только потом, а сейчас люди превратились в зверей.

Но никто не бросил ни камня, ни оскорбительного слова. Кагэро прошел сквозь облако молчания. И он не сказал бы, что в этих людях была ненависть. За что им ненавидеть его? Они были внутренне напряжены, — до состояния готовой лопнуть струны. Это могло быть и любопытство. Но не ненависть и даже не простая неприязнь.

В доме пахло смертью. Этот запах напоминал смесь могильной, болотной вони с сыростью и затхлостью. Кагэро задерживал дыхание, но не переставал ощущать смрадное дыхание той стороны, куда уходят.

Кагэро лег на спину и закрыл глаза. Голова сильно кружилась, так что хотелось сжать ладонями виски и остановить… Значит, испытание Кагэро заключалось не только в возможности проникнуть в изуродованную душу Итиро. Теперь он чужой. Его будут избегать, будут шептаться за спиной. Люди вообще очень жестоки. Они и сами не понимают, насколько это мучительно, когда за твоей спиной шепчутся и колют затылок взглядами. Вот только зачем? Зачем Мудзюру все это делает? Возможно, он хочет воспитать в Кагэро такую же жестокость, какую он видит вокруг себя?

Кагэро еще не знал, насколько успешны попытки Мудзюру.

Заснуть ему не удалось, но он пролежал до самого утра вот так, глядя в потолок и перебирая мысли в голове. Мысли были неприятными — скользкими, холодными, как жаба.

А утром к нему пришли. Трое солдат, вооруженных мечами. В груди Кагэро что-то ухнуло, оборвалось. Он знал эти глаза. У всех троих вместо глаз блестели пустые стекляшки — зрачки сужены до невозможности, выражения никакого. Его проводили к дому Мудзюру, где собралось уже порядочно народу. И там же был Мудзюру.

Над головами пролетел вздох. Кагэро заметил печать усталости на лице Говорящего. Оно и не мудрено, ведь Мудзюру сделал то, чего Кагэро боялся больше всего. Отныне в селении нет людей, и очень скоро оно опустеет.

— Убийца! — взвизгнул кто-то, и это стало первым камнем. Со всех сторон посыпались оскорбления, обвинения и еще что-то… Потом полетела грязь. Мудзюру стоял на ступенях своего дома и наблюдал за тем, как гнется под ударами камней и комков грязи Кагэро.

Получилось так, что он оказался в середине пустого круга — люди разошлись, чтобы было удобнее. И ему некуда было деться. Куда бы Кагэро ни глянул, всюду встречал лишь пустые глаза, мерцающие чужой ненавистью.

— Довольно! — Мудзюру поднял руку, и все прекратилось, голоса умолкли.

— Довольно, — повторил он уже тише. — Я придумал хорошее наказание для этого человека. Вы хотите наказать его?

Люди взвыли, затрясли поднятыми над головой кулаками.

— Как вы знаете, — продолжил Мудзюру, — за селением начинается дорога, ведущая дальше, в горы. И деться там некуда, можно идти только вперед… Иди, Кагэро. А вы, — он повысил голос, — а вы его гоните, пока можно свернуть с дороги в сторону. Возьмите его в кольцо. Если тебе, Кагэро, улыбнется удача, и ты сумеешь уйти от погони, получишь свободу. Если нет — я придумал хорошую казнь. Беги!

Кагэро сорвался с места. На одном дыхании преодолел остаток пути до той черты, за которой больше нет домов. Но сзади неслась толпа с палками, а кое-кто и с мечами, и луками.

Первая стрела просвистела на расстоянии вытянутой руки сбоку, когда он уже выбежал на дорогу. Ровная и твердая, она была похожа на прямую линию. А по сторонам были разбросаны огромные валуны. Да, кинься он сейчас вправо или влево — тут же схватят, слишком трудно лезть по гладким камням. И он бежал.

Воздух стал горячим, он рвал грудь, и Кагэро казалось, что еще чуть-чуть и горлом хлынет кровь. Стрелы, видимо, нарочно пущенные мимо цели, ударялись о валуны, только камни изредка били в спину и по ногам. Но удары были слабыми. Люди забавлялись. Это их последняя забава. Скорее всего, сразу после окончания этого спектакля смерть пойдет гулять по домам.

Наконец нагромождения валунов закончились. Кагэро на бегу оглянулся. Расстояние было катастрофически маленьким. Нет, не выйдет… Но надо попробовать. Если и дальше бежать по прямой, силы скоро иссякнут, он просто упадет на землю. Его либо растопчут, разгоряченные погоней, либо отнесут обратно. А там уж постарается Мудзюру.

Зря он верил Говорящему, ох зря…

Кагэро свернул вбок, перепрыгнул через невысокий завал, побежал вглубь лабиринта из камней. Брошенный камень угодил ему прямо в макушку, и на миг свет померк от сильной боли. Кагэро остановился и тут же почувствовал тошноту. Попытался сдержать, но не вышло. Его вырвало. Ноги моментально сделались ватными.

Это конец…

Погоня была недолгой. Зверь сдался.

Но он все же побрел, цепляясь руками за нагретые ранним, но уже жарким солнцем камни. Звери не сдаются, они либо живут, либо умирают. Кагэро несколько раз глубоко вдохнул, очень медленно, хотя легкие неудержимо желали вытолкнуть из себя воздух. В конце концов, ему удалось восстановить дыхание. Он стал понемногу приходить в себя. Почувствовал, как что-то теплое бежит по виску, и как пульсирует боль в черепе. Ну конечно, голова разбита. Он очень осторожно ощупал макушку. Сама кость, вроде, целая, но каждое прикосновение отзывается такой болью, что сознание норовит выскочить вон.

Кагэро оставил свою голову и принялся строить щит. Он видел его как полупрозрачную оболочку яйцеобразной формы. Конечно, от камней и стрел такая не защитит, но обычный человек не должен увидеть его. Вернее, увидеть в образе человека — барьер искажает внешнюю форму. Может быть, Кагэро станет демоном, а может, и простой птицей. Он не хотел выглядеть как демон — слишком приметно, лучше стать какой-нибудь лисой, желательно с грязной, ободранной шкуркой.

Кто-то увидел его. Кагэро знал человека, в селении тот жил почти на самой окраине с женой и тремя детьми. Он остановился, опустилась рука с дубинкой. Но случилось то, чего Кагэро не ожидал. Человек упал на четвереньки, стремительно уменьшаясь в размерах, кожа в мгновение ока поросла шерстью, лицо сузилось, челюсти вытянулись вперед, превратившись в морду. Теперь на камнях стояла немного великоватая для обычного животного собака. Только глаза остались человечьи.

— Ину, — выдохнул Кагэро. — Всякого повидал, а оборотня вижу впервые.

Собака улыбнулась, но улыбка больше походила на дружеский оскал, когда хотят не укусить, а просто поиграть. Через несколько минут оборотень снова стал человеком и поправлял на себе разъехавшуюся в разные стороны одежду.

— Не скрывайтесь, Кагэро-сан, в этом селении все оборотни, — сказал он. И Кагэро понял, что с ним все в порядке, его глаза живы и взгляд осмыслен.

— Что случилось? Это Мудзюру? — выпалил он. Оборотень нахмурился.

— Какой Мудзюру? Я вас не понимаю.

— Ну, тот человек, который приказывал вам гнать меня, — поправился Кагэро; конечно, никто не знает настоящего имени Говорящего, кроме тех, кому он сломал жизнь.

Он вздрогнул. Этот человек не носится вслед за ним с пеной у рта, не поддался влиянию Говорящего, и он только что узнал имя Мудзюру… Кагэро невольно взглянул на руки оборотня. Нет, конечно, никаких шрамов там нет, трансформация разглаживает все шрамы на теле. И заживляет раны. Кагэро осторожно потянулся к сознанию оборотня.

Интересно, как выглядит душа того, в ком живут одновременно два сознания? Почему-то ему не очень хотелось узнавать.

Оборотень — приближенный Мудзюру в селении. Он часто помогает ему во многих делах. Наверное, за это Говорящий и наградил его неуязвимостью.

— Говоришь, все такие… — задумчиво повторил Кагэро. — Почему? Как это получилось?

— Я не смею вам отказывать в ответе, но, как мне кажется, здесь не самое подходящее место для подобных разговоров. Пойдемте со мной, я покажу, куда можно уйти.

Неподалеку под камнями обнаружилась яма.

— Туда, скорее.

— А ты?

Оборотень огляделся.

— Я следом, — сказал он. — Надо ведь закрыть вход.

Кагэро остановился. Рядом с головой снова пролетел камень, и раздалось торжествующее гиканье.

— Нет.

Оборотень удивленно посмотрел на него.

— Как это?

— Я не верю тебе.

— Нет времени. Хотите умереть — пожалуйста.

Кагэро понял, что деваться все равно некуда. Нырнул в черную дыру. Больно ударился коленом. Сверху посыпались мелкие камешки. Темно было, хоть глаз выколи. Кагэро осторожно сделал шаг вперед, другой и… Наткнулся на земляную стену. Вправо, влево — то же самое. В груди поднялась ярость. Он рванулся назад, но не успел. Оборотень привалил к дыре большой камень.

— Сюда, сюда! — послышался заглушенный толщей камня и земли крик.

Кагэро изо всех сил сжал зубами свою руку — ярость искала выхода.

Его принесли в селение, связанного по рукам и ногам. Руки связали за спиной, да веревку, шедшую от рук, обернули петлей вокруг шеи. Так Кагэро мог дышать, только сильно запрокинув голову. Его бросили на землю и лишь тогда развязали руки.

— Помнишь уговор? — притворно вежливо поинтересовался Мудзюру.

— Не было никакого уговора, — Кагэро сказал, будто плюнул. — Не было!

Мудзюру покачал головой.

— Отведите, — приказал он.

Кагэро увидел большую круглую площадку, огороженную деревянной решеткой. Впрочем, ее не сломаешь, слишком толстые прутья. Его втолкнули внутрь через подобие двери, предварительно освободив ноги. Он постоял на месте, пока восстановилось кровообращение в ступнях. За это время вокруг решетки собралось почти все селение, не было только детей. Вероятно, то, что здесь сейчас произойдет, не для детских глаз. Кагэро внутренне сжался.

Правда, все стало ясно, когда к ограде подвели собак на коротких поводках. Пять огромных псов. «Оборотни, — подумал Кагэро. — Ну и ну…»

Собак впустили внутрь через то же отверстие, которое тут же закрыли так, что и не выбьешь прямоугольный кусок решетки. Псы встали полукругом. Кагэро медленно отошел к стенке. При нем не было никакого оружия. В глазах псов зажглись красные огоньки.

Они бросились все разом. Кагэро закрыл лицо руками, но какие руки могут устоять против собачьих зубов? Он закричал. Так дико, как не кричит даже упавший на острые камни зверь. Псы рвали его живьем, а сознание отчаянно цеплялось за тело…

Во все стороны летела кровь, куски мяса. Конечно, псы не хотели есть, они хотели только убить. Затрещали кости. Кагэро уже просто не мог двигаться. От него осталось только сознание, остальное… И когда солнце почернело, он бы вздохнул — с облегчением, — но грудь его была разорвана, легкие прокушены. Стрела боли пронзила его с новой силой, когда челюсть пса сомкнулась на сердце. И после этого все закончилось.

Пришла тьма.

Глава шестая

На лицо упал первый солнечный луч, прошедший путь от окна к спящему, и император проснулся.

Проснулся впервые за всю свою жизнь по-настоящему. Всю жизнь дремал, а сейчас… сейчас накатила необычная свежесть, жажда действия. И все эти правила показались вдруг настолько ничтожными, что императору захотелось тут же о них забыть и вообще отменить.

Отменить! Великолепная мысль! Почему бы не ввести в обращение такие правила, какие ему нравятся больше? Да не в том дело, какие нравятся, а какие не нравятся. Те, которые будут правильными.

Конечно, никто не согласится, потому что на протяжении веков именно это считалось правильным. Но это утро, и это солнце, и небо… Все это вселяло в императора такую уверенность в том, что все, что он сделает, обязательно получится… Он улыбнулся и сказал сам себе:

— Император Госага изменит мир!

Сказал просто так, чтобы вплести свой голос в мешанину звуков, которые доносились с улицы. И немного боялся, что голос нарушит гармонию, но нет… Госага мог вздохнуть с облегчением.

Вздохнуть, встать, повернуться к зеркалу…

…и на миг перестать быть собой. Телом овладела дикая боль, она заставила мышцы свернуться в судороге, а кровь погнала по сосудам с такой силой, что, кажется, вот-вот лопнут. И только на одно мгновение Госага увидел, что его глаза стали зелеными. Потом, позже, к ним вернулся обычный цвет, но за это мгновение в его памяти — именно памяти! — появилось столько новых образов, звуков, что хватит на целую жизнь.

И некоторые из этих воспоминаний вызвали тошноту.

Особенно последнее.

От такого Госага вообще чуть не потерял сознание. Он никогда не видел, чтобы людей казнили таким способом, а это была именно казнь. Но одно дело видеть, а другое… испытать это на себе, особенно, когда жизнь и сознание держатся в тебе до последнего. Вернее, когда их держат…

Потом снова пришла боль. И с новой силой хлынули воспоминания. Они рвали мозг императора на части. И еще помимо всего этого появилось новое для него ощущение. Старая, привычная личность — император Госага, которого с детства называли потомком богини Аматэрасу — стала растворяться. А на ее место приходила новая, совершенно чужая, молодая, яростная натура. Император оказался разорванным пополам; одна из половин медленно увеличивалась в размерах…

…Кагэро очнулся и не почувствовал своего тела. Вокруг было темно, лишь кое-где вспыхивали разноцветные звезды, которые, впрочем, тут же и гасли.

Потом тьма пришла в движение. Завертелась, свернулась в подобие шара, растянулась, стала еще меньше. Вокруг Кагэро образовался черный, плотный кокон. Через некоторое время он почувствовал дыхание. И вместе с этим пришла обычная плотность рук, ног, туловища. Слушалось тело, правда, нехотя, мышцы одеревенели.

А потом вернулась память.

И когда к Кагэро вернулась способность мыслить, он понял, что обрел новую жизнь. Или обретает. Это невозможно, но… Хотя очень может быть, что окружающее и есть та самая загробная жизнь, о которой столь много говорят.

Темнота стала бледнеть. Сквозь ее полог проступали контуры предметов. До ушей добрался шум, из которого так же медленно выделялись отдельные звуки.

Наконец ему надоело ждать. Кагэро чувствовал в себе достаточно силы, чтобы попробовать. И он попробовал. Белый луч вырвался из его лба и ударился в стенку кокона. Тотчас же в стороны поползли трещины. Серая уже оболочка быстро разваливалась.

Кагэро обнаружил, что лежит в постели, весь мокрый от пота. И жутко уставший. Усталость как от болезни или длительного приступа. Тело требовало сна, хотя сознание было вполне работоспособно. Странное противоречие.

Пришлось уснуть.

Проснулся он скоро, не проспав и до полудня. Боль в голове утихла, но Кагэро чувствовал себя не в своей тарелке. Не в своем теле. Прежняя личность императора забилась куда-то в глубокий-глубокий закуток и там жалобно поскуливала. Сейчас она обессилена, сражена ударом, но придет время и…

Поэтому надо успеть.

Кровь хлынула Кагэро в голову. Сердце радостно заколотило о ребра. Вот оно, наконец-то! Он моментально все понял и простил Мудзюру — ведь это он осуществил мечту Кагэро, хотя помощи не обещал. Обещал не помогать. И радость пошла на убыль.

Мудзюру никогда ничего не сделает бескорыстно. На что-то он надеется. Даже не надеется, а совершенно точно уверен, что получит желаемое. Только что? Место при императоре? Для чего оно ему? Почему он тогда не попробовал усадить на гору величия самого себя? Кагэро не хотелось верить, что все, что говорил Мудзюру, — ложь. Что он для Мудзюру всего лишь инструмент для достижения цели.

Ну конечно, вначале подняться из грязи за счет чужого чувства благодарности. Похоже, не так уж силен Мудзюру, если может только деревнями управлять. То есть, немногими. Не так уж и велика его хваленая сила…

Кагэро поймал себя на мысли о том, что придумывает способ, как сжить Мудзюру со свету. Просто убить — еще неизвестно, чем это обернется. Что сможет вытворить Говорящий, пусть даже после смерти. Опыта у Мудзюру всяко больше, чем у Кагэро…

И только сейчас Кагэро впервые ощутил всю враждебность мира, его хищную беспощадность. Теперь он шел по тонкой грани: с одной стороны была жестокость, с другой — постоянный страх.

Слуга сыпал словами, как горохом. Из множества цветастых оборотов следовало, что какой-то бедно одетый человек хочет немедленно видеть императора. Причем стражники не сумели удержать его, они говорят, у него такой голос, каким точно не может обладать бедняк.

— Какого цвета у него глаза? — прямо и резко спросил Кагэро. Слуга широко раскрыл глаза и залепетал что-то насчет оригинальности мышления, что, впрочем, и отличает императора как потомка светлой Аматэрасу от остальных людей.

— Какого цвета у него глаза?! — гаркнул Кагэро, и слуга побелел лицом.

— Я не знаю… — пролепетал он, приплетая обычные для этикета обращения и обороты. — Кажется, ничего необычного в его лице нет…

Кагэро вскипел гневом. Выдрал у одного из стражников меч, выставил перед собой.

— Впустите, — сказал он уже тише, — но если у этого человека глаза зеленого цвета — твоя голова полетит вон в тот угол, — он махнул мечом.

Теперь бледностью лица слуга напоминал Итиро. Кагэро скривился и отвернулся. Он был почти уверен, что пришел Мудзюру. Да, он искусно скрывает свой облик от людей, как скрывает и Кагэро, но друг друга они узнают всегда.

Вошел не Мудзюру. Просто какой-то не слишком бедный крестьянин, полумертвый от счастья. Он упал на колени и так застыл, не зная, как и что говорить. Кагэро скрипнул зубами.

— Как посмел ты явиться во дворец императора, грязь? — прогудел он. Естественно, ни малейшего представления о манере разговора столь высокопоставленных особ он не имел. Но старался сыграть на природной строгости голоса. Кто посмеет возражать императору? Скорее, небо с землей поменяются местами, чем кто-либо возразит ему или сделает замечание.

Кагэро почувствовал, что волна славы уже захлестнула его с головой.

Крестьянин пошевелил губами, но не издал ни звука. Кагэро окинул взглядом зал. У дверей застыли подобно изваяниям стражники, слуга уже куда-то исчез… По залу гуляла пугающая пустота.

Кажется, подул ветерок, легкий, прохладный. И зашептали голоса.

Кагэро успел подумать, что уже устал от этих штучек, но зал сжался, превратился в кольцо шага три-четыре в поперечнике. Сверху полился свет, белый и беспощадно яркий. В кольце — Кагэро, крестьянин с белыми от ужаса глазами. А за пределами его — тьма, как стена. Только где-то в этой тьме стоит и наблюдает за происходящим Мудзюру.

— Как ты… посмел… явиться… грязь?! — зарычал Кагэро. Гнев захватил его и понес на гребне своей волны. Происходит что-то необычное.

Может быть, Мудзюру все же не лжет и действительно хочет «вылепить» из Кагэро…

Ярость подкатила к горлу. Ну кто просил?! Кто?! Кагэро отвел руку и одним махом снес крестьянину голову. Тело, глухо стукнув, упало на пол. К ногам Кагэро устремился красновато-черный поток. Отрубленной головы он не видел — укатилась в темноту.

Рука никак не хотела выпускать меч. И ярость ничуть не утихала, настойчиво искала себе выхода. Кагэро стиснул зубы так, что посыпалась костная крошка, и принялся рубить мертвое тело. Кровь брызгала ему на лицо и на руки, хрустели кости… Ему было все равно.

Кагэро очнулся только тогда, когда меч стал чиркать по каменному полу. Растворилась радуга перед глазами, он опустил глаза… Его тут же вырвало. Кагэро рухнул на пол, согнувшись пополам. Судороги сотрясали желудок, уже совершенно пустой, как только его взгляд падал на то, что еще недавно было человеком, судороги брались за него с новой силой. Кагэро отполз подальше, заметил, что нет больше ни круга света, ни стены темноты. Зал, залитый солнечным светом, идущим непонятно с какой стороны.

Кагэро откатился к стене, оставляя за собой кровавый грязный след. Стало немного легче. Он смог сесть. Меж двумя стражниками, которые, кажется, даже не заметили происшедшего, прошел Мудзюру. Огромные двери за ним мягко закрылись.

Мудзюру покачал головой.

— Жестокость человека не заключается в уподоблении трупоеду, — сказал он. — Что это?

— А приятно было смотреть, как меня рвали собаки? — прохрипел Кагэро. — Да ладно бы уже собаки. Это же были наполовину люди! Что ты с ними сделал? Убил?

— Убил, конечно, но быстро, — ответил Мудзюру. — Им не было больно.

Кагэро помолчал.

— Ты разрушил всю мою жизнь… — сказал он после нескольких минут молчания.

— Опять ты за свое. Ты мне надоел своим скулежом! Да будь ты мужчиной, в конце концов!

— Мужчиной? Тот, кто без всякой причины убивает людей, называется настоящим мужчиной?

— Брось ты эти мысли. У тебя есть все: власть, сила. Выше тебя человека нет. Ты вправе хоть весь свой народ уничтожить. Живи в свое удовольствие!

— Какая тебе с этого выгода? Ты вроде говорил что-то об Истине… Забыл уже? Или никогда и не было никакой Истины?

— Есть все, но цена очень высока. Мне же выгода самая прямая. Каждый убитый тобой человек прибавляет мне лет жизни. Ты пойми, что я отдал часть себя тебе.

— То есть, как прибавляет? — изумился Кагэро.

— Вот так. Пока что мы с тобой — одно целое, две половины. А ты что думал?

— Ты живешь за мой счет?

— Конечно. А мне сейчас иначе и нельзя. Ты должен убивать, чтобы я мог жить. А если я умру — ты тоже долго не проживешь. Потом ты, конечно, отделишься, но сейчас…

— И как же так получается?..

— Легко. Знаешь, жизнь — она вроде воды в кувшине. Чем старше человек, чем больше кувшин, тем больше может в нем уместиться воды. Но кувшин-то запечатан, туда не влезешь. Смерть — это не разрушение, это обмен. Когда умирает один взрослый человек, может быть, десяток младенцев получают возможность родиться.

— Я не буду… — Кагэро замотал головой. — Не буду, слышишь!

— Будешь. Будешь, куда ты денешься.

— Назови хоть одну причину.

Мудзюру засмеялся своим скрипучим, хриплым смехом.

— Какая может быть причина? Я так сказал, значит, так и будет! Может, мы и две половины, но я изначально сильнее. А силу, знаешь ли, можно только самому накопить.

— Тогда я буду убивать только младенцев. Пусть тебе будет хуже.

— Пожалуйста, — Мудзюру пожал плечами.

Глотая колючий воздух, Кагэро выбежал вон.

Безразличные взгляды вонзались в него подобно копьям. Он остановился где-то на полпути к выходу из дворца.

— Отвернитесь! — заорал изо всех сил. И это помогло. Пришла усталость, захотелось лечь и никого не видеть. И ничего не слышать.

Когда он вернулся в зал, все было убрано и вымыто. Ни капли крови не осталось на каменном, отполированном до зеркального блеска полу. Кагэро мысленно поблагодарил слуг — заметь он где-нибудь кровь, снова потерял бы самообладание.

Оказывается, это очень трудно — убивать. Раньше человеческая жизнь, тем более, жизнь совершенно незнакомого человека, для него ничего не значила. Сейчас же убийство полусумасшедшего крестьянина, которого вообще впустили по ошибке, все перевернуло в нем. Сердце жала такая боль, что впору было самому себе вонзить меч в живот. Он не мог отогнать назойливые мысли, в которых постоянно возвращался в тот круг из света.

Кагэро принялся мерить шагами зал. Немалых размеров, он был полон той роскоши, на которую давно никто не обращает внимания, и служит она лишь для отделения от остальных. В чужой шкуре Кагэро чувствовал себя как в тюрьме — хочется вырваться, да нельзя. Это камера с глухими стенами, без окон и дверей.

И Кагэро яростно впечатывал ступни в каменный пол.

* * *

Так прошло несколько дней — в непрерывных мучениях. Кагэро оказался на грани сумасшествия. Он стал всего бояться. Собственная тень иногда казалась ему жутким существом с той стороны. Покорные слуги и стражники — мертвецами, которые по злой прихоти колдуна не могут найти успокоения.

Но самым страшным временем была ночь. Каждый шорох, а ими огромный дворец был наполнен до отказа, заставлял сердце подпрыгивать чуть ли не до подбородка.

А потом пришла весть, которая всколыхнула все дворцовое болото.

Восстание. На юге страны. Массовое восстание ремесленников и рабочих. Они были неопытны в военном деле, но их было много, очень много. И, что встревожило больше всего, к ним примыкали люди. Они двигались на север громадной, постоянно нарастающей волной.

Война.

И снова война. Когда же закончатся эти войны?

Сказали, что в окрестных деревнях начались волнения. Кагэро не встречал на лицах дворцовых слуг и прочих людей, пригревшихся под теплым боком императора, страха. Они знали, что выживут. Что даже если бунтари будут атаковать дворец и прекрасная охрана, настоящая небольшая армия, не выдержит напора, они смогут уйти через один из тайных лазов.

И Кагэро тоже знал, что при любом раскладе останется в живых. Но! Ведь он носит личину настоящего императора, которого звали Госага. Как он после этого сможет показаться на людях?

Впрочем, он не верил, что какое-то восстание, невесть как вообще родившееся, перерастет в настоящую войну. Возможно, это от незнания — в ту глушь, где Кагэро прожил большую часть жизни, новости приходят раз в год, если не реже.

И новая мысль заставила его сознание вздрогнуть.

Большую часть жизни… Но ведь было что-то до этого. Кагэро поймал себя на том, что совершенно не помнит своего детства и отрочества. Мало того, ему никогда даже в голову не приходило вспоминать. Словно кто-то наложил на эту часть памяти некий запрет. Запер на сто замков.

Что же было?..

Он нашел какую-то комнатку, где не ощущалась всеобщая суматоха. Наверное, в этот момент его искали, но Кагэро было не до этого. Ему нужно было подумать. Обязательно нужно вспомнить, что было…

Чертова память, будь ты неладна. Кагэро даже вспотел от волнения. Но как ни старался, почти ничего не смог выловить из этого черного омута, откуда несло болотом…

Впрочем, кое-что ему все же удалось вспомнить. Но только горы. Белые, ослепительно-яркие шапки на вершинах гор. Гора Фудзи. И все это не далеко, как привык он видеть, а здесь, совсем рядом… Селение. То самое, где он жил. Там веками устанавливались собственные обычаи, так как селение было изолировано от остального мира. До десяти лет Кагэро считал, что мир ограничивается несколькими доступными ему долинами, а за разломом уже не было ничего. Разлом — бездонное ущелье, вероятнее всего, просто трещина. Очень древняя. Наверное, она и отрезала людям путь назад. Людям, которые пришли на новое место.

И они жили собственной жизнью. Потом, когда Кагэро убежал… Да, он нашел путь и смог убежать, потому что… И ему пришлось заново учиться разговаривать. Люди, которых он встретил, не понимали его, а он не понимал их. Казалось, слова похожи, но смысл ускользал.

Убежал он из-за этих самых обычаев. Люди поклонялись каким-то своим богам, строили жертвенники, приносили жертвы. Чаще всего жертвами становились люди: младенцы или молодые женщины. Пять дней их кормили лучшей пищей и поили лучшей водой. Но это — что касается женщин. Младенцев просто забирали у матерей. Впрочем, никто и не возражал. Во-первых, потому что жрецы считались кем-то, кто стоит гораздо выше простых людей. Во-вторых, матери еще до рождения ребенка сообщали, что выбрали именно ее сына или дочь. И тогда уже мать жила как богиня. Все месяцы беременности. Когда наступали роды, ее опаивали каким-то варевом, которое было призвано избавить ее от боли и, тем самым, охранить ребенка от лишних потрясений. Ведь известно, что дети чувствуют то же, что и матери, особенно нерожденные дети. И наоборот. Зелье и впрямь унимало боль, но что-то в нем было… Женщины очень быстро гасли, усыхали и, в конце концов, умирали.

И тут Кагэро будто получил удар молнией.

Ну конечно! Его тоже должны были принести в жертву, бросить живого в ритуальный костер под ритмичный гул барабанов. Именно живого, чтобы жизненная сила смешалась с огнем, и тот насытился. Да, они поклонялись и огню тоже. Зачем божеству холодный труп?

Но жрецам мальчик не понравился. Он выглядел больным: был бледен, очень худ. Его вообще хотели выбросить в пропасть, как поступали со всеми больными младенцами, но не выбросили. Одна женщина взяла его. Зачем?.. Но Кагэро мысленно поблагодарил ее… Или ему нужно было проклясть ее? Пусть бы его бросили на камни, зато его миновал бы весь этот ад…

Кагэро едва не захлебнулся от потока воспоминаний. Стоило выскочить наружу одной картинке из-под покрывала памяти, как вслед за ней посыпалось то, о чем он и не хотел бы вспоминать. Например, сумасшедшую женщину, которая заменила ему мать. Она рыдала и заламывала руки, когда находила на коже Кагэро крохотную царапинку, но она же жестоко избивала его в моменты приступов. Она била его палкой, толстой деревянной палкой. Хорошо, что женщина, мужчина бы так приложился, что слег бы навеки Кагэро.

И тогда он убежал.

Сначала он скрылся в ближайших горах, но это укрытие могло быть только временным. Однажды ночью, сидя за камнями, он видел, как убила себя та женщина. Она очень громко кричала и плакала, бегала по улицам, цеплялась ко всем за одежду. А потом просто схватила нож и всадила себе в грудь. Прямо там, на виду у всех.

И ничего не произошло. Кое-кто покачал головой, тело убрали, и все — больше Кагэро ничего не видел.

Наконец он нашел способ выбраться из каменной тюрьмы. Дерево росло прямо на скалах. Если его повалить, то можно перебраться на ту сторону. Его не заметили, потому что оно невысокое и очень тонкое. Мальчика еще выдержит, а вот под взрослым затрещит. Разлом в нескольких местах был узким. Кагэро расшатал дерево, обрубил корни острыми камнями — деревья, растущие на камнях, держатся за них не очень прочно.

Вершина упала на противоположную сторону, но дерево так мотало над пропастью, что ни один человек, находясь в здравом уме, не полез бы по этому мостику. Кагэро полез. И переполз на другую сторону, хотя на то время, пока он лез, сердце его, казалось, остановилось.

Потом он несколько дней подряд бежал. Ночью лежал, обливаясь потом, а боль истязала мышцы, утром он снова пускался в бег. И вскоре просто свалился обессиленный. Голод и немыслимые нагрузки, да вдобавок жажда — а Кагэро тогда было лет четырнадцать-пятнадцать. Много ли надо?

Он был тогда уверен, что пришел его конец. И умирал без всякой злобы в мыслях. Что умирающему прежние обиды? Какое они теперь имеют для него значение? А ничего такого, за что нужно обязательно отомстить, у него в памяти не было. Тогда не было.

Кагэро даже улыбнулся, когда вспомнил о мести.

Он подождет несколько дней. Нет никакого смысла бросать солдат в бой сейчас — это только потери. Гораздо важнее укрепиться здесь. Хоть это и последний шанс — для солдат, не для него. И всем этим слугам он тоже не даст спастись. Пусть берут мечи, копья — и вперед, благо, этого добра во дворце на всех хватит. Нечего, нечего отсиживаться…

А некоторых из восставших он даже оставит в живых. На время. Мысль радостно билась в мозгу. Кагэро зашагал по дворцовым коридорам, вышел на балкон — вернее, подобие балкона, огромная огороженная площадка, нависающая над бездной. Отсюда ему была отлично видна дорога. Сейчас над ней курилась пыль, а скоро она встанет настоящей тучей.

Он перебирал в памяти лица тех, кого ему нужно будет узнать среди огромной, наверняка, грязной, истощенной, озлобленной толпы. Лица тех, кто превратил его в калеку. Если бы не Мудзюру…

Опять «если бы»! Выходит, Кагэро почти всем, что имеет, обязан зеленоглазому демону! Ох, как это тяжко, чувствовать себя должником… Долг, он как меч над головой висит. Как камень на сердце — и давит, давит, давит… И почему этот камень моментально обращается в золотой слиток, когда попадает в карман тому, кому ты должен?

…если бы не Мудзюру, Кагэро никогда и не смог бы держать спину прямо. Мог бы выступать, себя, уродца, показывать. Впрочем, кто бы стал на него смотреть? Что можно увидеть в грязном оборванце-калеке? Ох, лучше бы они его тогда убили… Лучше бы ты, Сидзима, не брался за меня… Ничего, еще представится случай умереть.

Все эти дни дурные вести сыпались одна за другой. Напряжение все нарастало. Видя безразличие императора, дворцовый люд нервничал. А Кагэро забавлялся, глядя на все это. Ему были смешны людишки, они казались ему такими мелкими и жалкими, что даже пальцем бы не двинул ради них. Как блохи на тарелке — прыгают и прыгают. И каждый — только о себе думает, только о себе… Конечно, оно и правильно, когда на сковороду сажают, тут не до взаимовыручки. А с другой стороны — подло как-то.

Кагэро знал, что подобное можно видеть только в таком вот обществе. На войне люди так сближаются, что меч готовы проглотить за товарища. Но там все другое, там по краю ходишь, между жизнью и смертью. Каждый день последний. Каждая ночь последняя. Потому и спешат насмотреться на солнце, на небо… Спешат наговориться.

Правда, случается и по-иному. Случается так, что люди друг другу глотки грызут за кусок хлеба, который и хлебом-то уже не назовешь. И в бою бесчинствуют. Многие с ума сходят. Потом часто можно увидеть, как кто-то ходит по полю боя, раненых добивает. А потом и себя, потому что зачем жить, когда жизни нет?..

И от таких мыслей окружающие Кагэро люди казались ему еще более ничтожными. Сейчас потянет дымом, и все разбегутся по норам своим. Но он уже чувствовал, что нужен помощник. Сам Кагэро не справится.

Ответ пришел неожиданно. Госага. Кагэро прислушался. Нет, вроде еще жива истерзанная личность императора. Еще мерцает огнем жизни где-то в глубинах своей темницы.

…Чувство было такое, будто хочешь разрезать ножом свою же руку. Кагэро как-то пробовал разрезать кожу на пальце. Это было больше похоже на казнь. И тем страшнее, что сила, что-то вроде искушения, заставляла его продолжать. А он не мог. Кагэро тогда взмок от пота, из глаз его катились слезы, все тело содрогалось, когда лезвие прикасалось к медленно растущему вглубь разрезу. Когда наконец полилась кровь, он испытал такое облегчение, будто избавился от всех долгов жизни сразу.

Так вот, чувство было очень похожее. Только примитивный животный страх усугублялся тем, что существовала опасность не вернуться назад. Вернее, вообще никуда не вернуться.

Была уже ночь. И что странно, стояла полная тишина. Возможно, из-за того, что мысли Кагэро были заняты другим, он просто не слышал обычных шорохов и шумов. На этот раз ощущения были немного иными. Словно водоворот какой-то потянул вглубь. Кагэро вначале сопротивлялся, но потом понял, что так ничего не получится — срабатывали примитивные инстинкты.

Вот только странно, откуда в человеке пунктик, предохраняющий от подобных действий с самим собой? Неужели природа заложила и это? Что же еще нового можно найти в себе?..

В конце концов, удалось Кагэро нырнуть в черный искрящийся водоворот. Нырнул — и сдавило грудь удушье. Конечно, одно дело в чужую душу, а другое, когда в свою… Словно вода сдавила его. Да так сдавила, что глаза чуть не вылезли из орбит. И ребра, казалось, вот-вот затрещат. Но дотянул. Выкинуло черной волной наверх. Правда, легкие так и не наполнились воздухом. Не было воздуха.

Впрочем, ничего и не случилось. Да, удушье продолжало рвать грудь, но, полежав так немного, Кагэро понял: ничего не происходит. Он встал, прошел взад-вперед. Тихо шуршал черный мелкий песок под ногами. Он был очень мягок и текуч, ноги постоянно ползли в разные стороны. Такая же черная вода плескалась рядом. От нее шел удушливый, едкий пар.

Да здесь вообще все черное! Не темнота, нет, все отлично видно, но и земля, и небо, и море, и скалы какие-то — все окрашено в черный цвет. За скалами Кагэро разглядел массивное строение из камня — высокие башни со шпилями и прорезями окон, ворота, стены. Все, конечно, черное, только в окнах башни — самой большой, которая в центре, сияло бледно-лиловое пламя.

…Изнутри дохнуло вековым холодом. Честно говоря, очень страшно было идти туда. Даже смотреть вглубь темных коридоров, где постоянно мелькало что-то серое, было страшно. И Кагэро хотел было идти прочь, когда на полу вспыхнула алая нить. Уходила в те коридоры, где вздохи раздавались да тени мелькали.

Конец нити терялся в темноте бесконечных комнат, мрачных холодных залов, где Кагэро неизменно замечал призрачные силуэты людей. Кое-где в коридорах горели факелы на стенах, но свет от огня был неверный и только сгущал темноту. Темнота упиралась, становилась плотной и оттого еще более страшной. Летали серые тени, впрочем, они редко приближались к Кагэро. А вздохи, от которых гудели сами стены, кажется, неслись откуда-то сверху.

Наконец нога Кагэро ступила на первую ступень винтовой лестницы, уходившей высоко вверх. Здесь постоянно кто-то выл, и, только приглядевшись, Кагэро увидел черную, облезлую собаку, прикованную цепью к стене. Собака была совершенно лысой, морщинистую бурую кожу ее изъели язвы. Под брюхом болтался гладкий кожистый мешок, и Кагэро едва не вырвало, когда он представил себе, что в этом мешке. Когда собака выла или лаяла, из пасти вываливался черный лоскут-язык.

Кагэро подернул плечами и пошел вверх.

Вначале идти было легко, но каждый шаг давался с все большими усилиями. Кагэро списывал это на усталость, но когда счет дошел до сотой ступени, он просто не смог поднять ногу. Словно приросла к камню. Тогда он пополз. Упирался «всеми четырьмя» в ступени и даже не заметил, как лестница кончилась.

Комната наверху как раз и была залита тем самым мертвяще-лиловым светом. Который, впрочем, погас, стоило Кагэро ступить на пол комнаты.

Здесь были только стены. И паутина из цепей. Великое множество цепей, не особо толстых, тянулось от стен, потолка, пола к середине, где окутанное этими цепями висело тело человека, мужчины. Низко свисали седые, грязные волосы. Все тело было испещрено многочисленными ранами от постоянного соприкосновения с железом. Но он был жив!

Кагэро подошел, осторожно взялся за подбородок, поднял голову… и похолодел. Это был он сам. Лицо, конечно, вытянулось, под слоем грязи угадывалась сильная бледность, щеки ввалились, а глаза запали, но это был Кагэро! Тот самый, прежний Кагэро! Он потряс голову, не выпуская подбородка из пальцев. Заключенный застонал, поднял веки — под ними оказались черные дыры, в которых клубилась тьма. В этих глазах Кагэро увидел абсолютную пустоту, черную, всепоглощающую…

…и черный водоворот подхватил его…

…удушье стало невыносимым…

…боль…

…его выбросило на поверхность, но не на мягкий, плывущий песок, а на твердый пол.

Слово Говорящего

Глава седьмая

«Вот оно как. Выходит, это не Госага — пленник, а я сам загнал себя в тюрьму. Хм-м… Правильно говорил Мудзюру, зря я сопротивляюсь. Зря. Лучше бы принять все как есть… А как иначе разбить цепи?..

И, значит, помочь мне будет некому. Чью же я жизнь тогда чувствую в себе? Это не моя, точно знаю. Может, Мудзюру? Он ведь говорил, что мы с ним… Впрочем, уже не очень хочется верить тому, что он говорит».

Так думал Кагэро, глядя на чистое небо. Там, в вышине, парили очень редкие белые облачка и жизнь могла бы показаться такой беззаботной… если бы не понимание того, что это далеко не так.

Солдаты стояли кольцом вокруг дворца. Но это только для отвода глаз. Одни добровольцы — они в любом случае умрут первыми. Большая часть миниатюрной армии сидела сейчас по кустам да зарослям травы с луками. От мечей в траве пользы мало, они, если повезет, первое время вообще не будут вынимать их из ножен. Хоть бы повезло…

Кагэро беспокоился о том, чтобы не убили, кого не надо.

Вот и пыль поднялась вдалеке. Все притихли, солдаты вытянулись, будто окаменели. Луки в руках, мечи на поясе. Вряд ли бунтари хорошо вооружены, но их очень много… Они просто навалятся волной, пустят в ход дубинки, камни — какой тут меч устоит?

Кагэро впился глазами в первый ряд, показавшийся на дороге. Они не бежали, они шли неторопливым шагом. Только над головами угрожающе блестели заточенные наконечники, насаженные на длинные палки, в руках — старые мечи, с которых потрудились счистить ржавчину. Кое у кого были и луки, но все плохие, из такого можно убить только на небольшом расстоянии.

Нет, кажется, нет их там…

— Идите с миром, люди! — закричал во всю силу своей луженой глотки специально для этого поставленный человек. — Уходите, и мы вас не тронем! Вам будет все прощено!

Толпа отозвалась полузвериным ревом. Кто-то швырнул свою дубинку в кричащего, но промахнулся. Этот бросок и послужил началом.

Солдаты, стоящие в кольце, все как один спустили тетиву. Сотня стрел вонзилась в живую стену. Ни одна не была потрачена даром — сто человек, кто мертвый, кто умирающий, повалились под ноги своим товарищам. Те, впрочем, и не заметили этого. Втоптали в дорогу так, что и следа потом не останется. Еще одна сотня стрел взвизгнула и разорвала воздух. С тем же результатом. Только позади тех, кто оказывался в первом ряду, колыхалось целое море голов и рук…

И тогда солдат, стоявший на вершине холма рядом с дворцом, замахал двумя флагами, которые держал в руках. На бунтовщиков обрушился целый град стрел. Стрелы летели из тяжелых луков, такая стрела любую броню пробьет, только силу большую надо иметь. И они тоже летели на головы нападающим. Пронзали насквозь тела и впивались в землю…

Кагэро, то и дело вытирая лоб, шарил взглядом по толпе. В такой давке попробуй различи…

— Пленных не брать! — закричал кто-то, и солдаты, стоявшие в кольце, кинулись вперед. Уже с мечами. Конечно, в схватке с крестьянами у них было гораздо больше шансов. Головы летели, как груши. Люди лезли уже по трупам. Словно гору переходили.

Это была настоящая бойня.

Солдаты защищали своего императора. Если его убьют — им тоже жить незачем. У них не будет другого хозяина. А эти сумасшедшие…

Сердце Кагэро подпрыгнуло. Вот же они! Почти все, кто жил в том селении! Слава богам, Сидзимы-лекаря там нет. Может, и в живых его уже нет, кто знает.

— Вижу! — завопил Кагэро, хотя это противоречило плану. — Вон, вон они!

Солдаты заметили, куда он показывает, и очень умело отсекли часть толпы. Какое везение — те, кого сейчас нужно было оставить в живых, держались вместе. А там уже и осталось немного… Эти люди не представляли, на что шли. Половина его воинов полегла, но полегла и половина крестьянского войска. И нескончаемый град стрел все сокращал его численность. Отсеченных быстро обезоружили, и теперь все они валялись, связанные по рукам и ногам.

Бой — вернее, бойня — продолжался еще час. Вместе со стрелами закончились и цели. Дорога и все вокруг было усеяно трупами. Оказалось, погибло гораздо больше солдат, чем думали. Из тех, что стояли в кольце, не осталось никого. Из тех, кто прятался в зарослях с луками, выжило чуть больше трети. Выходит, гораздо больше луков и стрел было у бунтовщиков, чем думали.

Правда, и «войско» бунтовщиков оказалось не столь уж велико. Как обычно, слухи увеличили его чуть ли не вдесятеро. Не совсем понятно только, на что надеялись эти люди…

Кагэро сам сошел вниз, чтобы посмотреть на пленных. Глаза тех шестнадцати моментально обратились в лед. Даже под личиной императора они узнали его… Как?! Кагэро указал на них.

— Этих оставить, — велел коротко, — остальных казнить сейчас же, — и добавил, подумав: — А этих заприте, завтра будем разбираться.


— Хотите умереть как скоты или как люди?

На их лицах ничего не изменилось. Они стояли и смотрели на горизонт.

— Что ж, как желаете.

Кагэро не стал думать. Он все обдумал заранее. От Мудзюру ему передались жестокость и изощренность в придумывании способов казни. Для них он выдумал хорошую месть. Такую, которая успокоит его душу, пусть хотя бы немного, хотя бы чуть-чуть…

На самом краю пропасти заранее вкопали крепкий столб, а на верхушку столба прикрепили перекладину, уходящую далеко за край ущелья. К концу перекладины, который находился над пропастью, была прикована цепь. Достаточно прочная, чтобы удержать человека.

Кагэро выбрал первого. Он помнил: этот человек бил его с улыбкой на губах.

— Помнишь, как вы чуть не убили меня? — тихо спросил он. — Помнишь, как нравилось тебе бить меня ногами по ребрам? Поулыбайся теперь.

Кисти его рук, сложенные вместе, обмотали цепью и закрепили замком. Потом подвели к краю и велели прыгать. Это было частью казни.

— Если сумеешь добраться до перекладины, отпущу, — крикнул Кагэро.

Человек, конечно, не смог заставить себя прыгнуть. Его ткнули в спину копьем. И он повис над пропастью. Подергался немного и, рискуя лишиться кожи на руках, покраснев от натуги, вывернул кисти так, что цепь еще раз обернулась вокруг них. Только наполовину, он уцепился за цепь пальцами, чтобы не вернулась на место. Теперь можно подтянуться и сделать то же самое еще раз. Но очень тяжело, а цепь такая длинная…

Кагэро хотел позабавиться. Все-таки, он возвращает им ту боль и страдания, которые они принесли ему. Цепь слишком длинная, ни у кого не хватит сил добраться до перекладины. Время от времени человек беспомощно повисал, и тогда слуга с длинным шестом, конец которого был вымазан смолой и подожжен, прижимал этот факел к его спине. Тогда над ущельем проносился крик, а столб начинал мелко дрожать.

Закончилось все тем, что казнимый совершенно обессилел. Его вытянули обратно, сняли цепи с рук. Кагэро увидел, что кожи у него на руках не осталось вовсе. Как у него, когда Мудзюру заставлял рыть ямы… Нет. Кагэро мотнул головой. Вытащил из-за пояса кинжал и молча резанул по шее пленника. А потом еще один удар — вонзил лезвие между ребер.

— Давайте следующего, — велел он, вытирая кинжал. — А этого уберите.

Следующий пленник был заметно сильнее первого. И он явно не собирался сдаваться.

— Никогда не смотри в глаза жертве, — сказал он, когда его проводили мимо.

Но и он не смог. Он прополз уже половину расстояния и вокруг кистей у него вырос приличных размеров моток. И вдруг он дико закричал. Все увидели, как полетел вниз оторванный палец, как хлынула следом струя крови… Как быстро размоталась цепь, и крик стал очень высоким, сорвался на визг… На локтях его обозначились красные полосы, кожа порвалась.

Кого-то стошнило. Кажется, это один из солдат. Кагэро подивился ему: в бою творят такое, от чего в глазах темнеет, а тут… Наверное, потому, что то — бой, то не убийство, а война. А то, что творится здесь…

— Вам повезло, — сказал он, повернувшись к оставшимся пленникам; те стояли полумертвые, все как один с белыми лицами. — Убейте их. Столб свалите в пропасть.

Носилки с императором унесли, а сзади еще несколько минут слышались сдавленные крики.

* * *

— Тот человек был прав, Кагэро, не нужно смотреть в глаза тому, кого убиваешь.

Мудзюру выглядел довольным. Конечно, с чего бы ему не радоваться, Кагэро продлил ему жизнь чуть ли не на пятьсот лет. Достаточный срок, чтобы сойти с ума…

— Смотреть в глаза убийце гораздо хуже.

— Не спорю. Ты молодец, правильно поступил. Месть — дело благородное.

— Я так не думаю… уже…

— Но ведь ты свой долг вернул, не так ли? Зачем занимать голову лишними мыслями: а правильно ли было сделано или нет? Что было, то прошло. Время вспять не повернешь. А ты только истерзаешь себя. Впрочем, не переживай. Тебе еще не раз придется мстить.

— Например, тебе?

Кагэро показалось или Мудзюру на самом деле вздрогнул.

— Мальчик, — сказал Говорящий фальшиво-сладким голосом. — Ты хотя бы думаешь иногда, что говоришь? Да ты на коленях передо мной ползать должен! Ты посмотри, кто ты сейчас и кем ты был. Грязью был. А теперь люди — грязь на твоих подошвах. Не доволен, что ли?

— Нет, не доволен. — Кагэро помолчал, размышляя о том, нужно ли рассказывать Говорящему то, что он хотел рассказать. — Не доволен, потому что… я не свободен. А какая разница птице, из какого металла сделана ее клетка, из золота или простого железа? Птице ведь эту клетку не продавать, ей в ней жить.

— Ну да, какая разница Кагэро, из какого металла сделаны цепи, в которые он закован… Так? Мальчик мой, ты очень молод и глуп, а глупость твоя заключается в самоуверенности. Так вот запомни: никогда не будь ни в чем уверен! Всегда просчитывай все варианты. Не надейся на судьбу, у нее и без тебя забот хватает…

Кагэро вскочил и, широко размахнувшись, ударил Говорящего по лицу. Так, что брызнула кровь и хрустнули хрящи — наверное, сломал нос.

— Ублюдок… ублюдок… — он бросал слова, задыхаясь; воздух подпирал к горлу, закрывал его подобно пробке. — Чтоб ты… чтоб тебе… А…

Он махнул рукой и ушел. В спину дохнуло холодом.

Кагэро взяла такая досада, что хоть сейчас иди и вешайся. Ну когда он разучится делать ошибки? Когда поймет, что все происходящее кому-то на руку? И когда осознает, что понимать это — слишком мало?

И что-то в нем в очередной раз сломалось.

На следующий день Кагэро велел погасить бунтарские настроения в народе. Это — новая война. Война людей с людьми, но тем она хуже, что в этой войне брат может пойти на брата, а сын на отца. Но, похоже, никто ничего страшного в этом не видел — к убийствам стариков, сказавших неосторожное слово, отнеслись вполне спокойно.

Сам же Кагэро таким образом рассчитывал получить небольшую передышку. Уйти от всех, чтобы и он никого не видел, и его не донимали взглядами и раболепным шепотом. Хотя, никто не имел права входить в его покои без позволения, но людям этого и не нужно было. А он прекрасно видел и слышал чужие мысли даже сквозь стены — что стена для мысли?

Кагэро тайно бежал из дворца, в простой одежде. Но он взял лошадь и меч. И уехал в горы, где нашел себе маленькую долину, соорудил там шалаш из веток и травы, перемешанной с мокрой землей. В долине был родник, так что водой он обеспечен, можно поймать какого-нибудь зверя. Пусть небольшого, но для одного человека достаточно. Кагэро не хотел ни слышать, ни видеть того, что происходит в стране. Ему, в сущности, было все равно. Но Мудзюру теперь очень силен благодаря Кагэро и может устроить все, что угодно.

И вдруг Кагэро взяли сомнения: единственный ли Мудзюру Говорящий? Возможно, где-нибудь по горам и лесам бродит еще несколько десятков таких же. И что будет, если они надумают объединиться? Естественно, в итоге останется только один, самый сильный, по законам природы. Но до этого они успеют наделать достаточно бед.

Кагэро понял, что Мудзюру просто неуравновешенный человек. Ему доставляет удовольствие причинять людям боль и страдания. Именно людям. Ему нравится смотреть, как умирают, нравится терзать душу своими разговорами… Что сделало его таким, Кагэро не знал. Да и не нужно ему этого знать. Зачем? Мудзюру исправит только смерть, а пока он жив, Кагэро решил старательно избегать встреч с Говорящим. Только как? Как, если он появляется в любом месте, где только захочет?!

Значит, нужно разрушить монолитный фундамент силы Говорящего. Пусть в результате этого он потеряет все дарованные, вернее, навязанные ему способности, к которым Кагэро уже привык, но зато жизнь войдет в привычное русло. А чтобы разрушить скалу, не обязательно разносить ее в осколки. Достаточно, чтобы образовалась маленькая трещинка в основании, а время сделает свое дело. Трещинка вырастет — и тогда придет конец всему…

Первая ночь в долине. Кагэро и впрямь почувствовал себя свободнее. Легче стало дышать и легче стало поворачиваться мыслям в голове. Во дворце им нередко овладевало отчаяние, причем настолько сильное, что мысли о самоубийстве уже переставали казаться такими уж абсурдными. Сколько раз он говорил себе: «Еще чуть-чуть — и покончу с собой»? Сбился со счету. И стал размышлять: что есть самоубийство — проявление слабоволия или же наоборот, недюжинной внутренней силы. Даже разрезать себе палец было так трудно, что уж говорить о…

Кагэро решил разбить цепи, которыми была скована его душа.

Многие, кто называют себя мудрецами, говорят, что «главный твой враг — ты сам», что «победить себя труднее всего», и прочее. И прочую чушь. Кагэро поражался, как они еще могут называться мудрецами. И насколько глупы должны быть люди, склоняющиеся перед их мудростью, которая на самом деле не стоит и ломаного гроша. Люди вообще глупы, глупы и жестоки, он себе это уже уяснил. Люди — сборище мелких, эгоистичных донельзя ничтожеств, и никуда от этого не денешься. Люди — это даже не звери. Звери не знают жестокости и подлости. Можно, конечно, назвать тигра жестоким. Но разве он убивает ради развлечения? Разве тигр способен предать или солгать? Природа создала человека разумным, тем самым наказав его. И рано или поздно он это поймет. Кагэро и раньше чурался людей, а сейчас… После всего этого.

А ведь Мудзюру говорил об этом!

Да, Кагэро и сам ничуть не лучше остальных, он мстил… Но как еще можно поступать с теми, кто едва не лишил тебя жизни? Разве это правильно, оставлять виновных без наказания?

А разве он сам не виноват перед ними? Любовь девушки к тому, кто родился врагом, представлялась ему преступлением. Но ведь и всем им — тоже. И она была наказана. Но как?! Более того, была убита невинная женщина, мать Дакуана.

Кагэро посмотрел на небо, глубоко вздохнул — и все тяжелые мысли разом отлетели в бездну. Хоть Мудзюру и не человек, но он, как это ни прискорбно признавать, прав. Незачем терзать себя ненужными мыслями. Лучше быть дураком, чем сумасшедшим…

…он закрыл глаза, уже привычно нырнул в черный водоворот. И удушье в этот раз было не таким сильным. Только вот картина, представшая глазам Кагэро, совсем не походила на ту, которую он видел в прошлый раз. И ощущения были не те. Например, удушье исчезло вместе с водоворотом.

Кагэро очутился в кубической комнате с пятью зеркальными гранями. В каждой он видел свое отражение, а также отражение отражения в стене напротив… Это бесконечный лабиринт — зеркало. Опасный мир. Шестая грань куба открывалась тоннелем с такими же стенами-зеркалами. Размеры комнаты и тоннеля были достаточными, чтобы стоять в полный рост.

Кагэро не сразу обратил внимание на изменения в своем внешнем виде, хотя имел возможность лицезреть себя со всех сторон. Во-первых, он был одет в черное кимоно, наверняка, очень дорогое, лиловые шаровары, расшитые золотыми нитками. Во-вторых, у пояса висел длинный прямой меч — текуто. Вероятно, такими мечами рубили друг друга его очень далекие предки. Если бы Кагэро двинулся, то, конечно, почувствовал бы и необычную одежду, и меч у пояса…

Кагэро пошел по тоннелю. Коридор расходился в стороны и продолжался вперед, там сверкала новая комната. Кагэро пока не заметил каких бы то ни было источников света, похоже, свет просто блуждал здесь, замкнутый в бесконечный зеркальный лабиринт. Свет просто плавал в воздухе. Кагэро стало жутко от вида сотен своих отражений, которые были повсюду. На него смотрели люди с его лицом и одеждой, но смотрели чужими глазами. И у каждого выражение глаз было свое.

В пятой или шестой комнате, когда Кагэро уже начал думать, что лабиринт — просто кольцо комнат и переходов между ними, к этим отражениям примешалось еще одно. Удивлению Кагэро не было границ. Стоящий перед ним воин имел два меча, его темя было выбрито, а волосы зачесаны назад. То есть, воин был самураем.

Самурай не выглядел удивленным. Он будто ждал Кагэро. Его приветствие было не очень долгим, но витиеватым.

— Здравствуй, самурай, — брякнул в ответ Кагэро; не выносил он с некоторых пор обычай выражаться цветасто и сложно, если можно сказать все одним-двумя словами. По лицу воина пробежала тень.

— Можешь обращаться и разговаривать со мной так просто, как только можешь, — добавил Кагэро. И еще он взялся за рукоять меча. — Я не терплю словесной шелухи.

— Мой господин предупреждал меня о том, что ты — очень странный человек, — кивнул самурай. — И еще он сказал мне, что ты очень опасный противник. Я даже не буду просить тебя назвать свое имя, но и не назову своего, ведь ты не самурай.

Кагэро не понял, спрашивает ли воин или утверждает. Вопросительных интонаций в его голосе была ровно половина.

— А о чем еще тебя предупредил твой господин?

Видно, самураю было тяжело говорить просто, потому что он постоянно сбивался и уклонялся от прямого ответа.

— О том, что мне, скорее всего, придется умереть. Но я умру спокойно лишь в том случае, если заберу тебя с собой.

— Понимаю, победа любой ценой… И кто же твой господин?

Самурай несколько секунд жевал губами и смотрел на Кагэро.

— Император Госага, — выдавил он наконец.

Кагэро обдало жаром. Неужели это правда?

Значит, в его душе есть место только для одного, так получается? Когда Кагэро ушел, Госага вернулся в этот мир… Кагэро ведь отказался… Нет! Не отказывался!

В нем заговорила обида и чувство утраченного могущества. Он вовсе не хотел… Вот как оно, узнавать себя. Пока был в шкуре императора, все думал о свободе. Получил свободу — потерял власть. Все в природе стремится к равновесию…

Ну конечно, он не так уж долго пробыл в чужом теле, а собственное лицо уже казалось чужим. Да, это прежний Кагэро. Прежний… с одной ногой короче другой и кривой спиной. И шрамом поперек лба, которого он раньше не замечал.

И вот тут-то Кагэро вздохнул с облегчением.

Кажется, Говорящий оставил его в покое. Но внезапная эйфория тут же отхлынула. Кого же еще, как не себя, он может увидеть в зеркале своей души. Ему самой судьбой предназначено быть кривобоким, он от природы неправильный.

Самурай ждал. Он пока не обнажал меча, но видно было, что ему очень хочется поскорее покончить с этим делом.

— Прямо здесь? — спросил Кагэро, убежденный, что его поймут правильно.

Самурай кивнул.

— Здесь. Господин сказал, что выйду я отсюда только с твоей головой и твоим сердцем в мешке.

Он указал на мешок, лежащий за его спиной. И Кагэро вспомнил лицо Камари, которая своими руками достала сердце Дакуана из мешка.

— Так и сказал? — рассеянно переспросил Кагэро. Самурай утвердительно кивнул. — Ну что ж, нет смысла откладывать то, чего все равно не миновать.

Если честно, эти слова были для Кагэро из числа тех, которые хорошо говорить применительно к другим. А когда это касается тебя… Страх все равно берет свое.

Кагэро и не заметил, как меч оказался в руке самурая. «С таким противником мои шансы… более чем незначительны», — подумал он запоздало: мечи уже скрестились, родили несколько искр. Кагэро поразился, откуда у него в руках такая сила — удар самурая был совсем не слабым. Во всяком случае, если бы клинку встретилось на пути бревно, сталь ушла бы, наверное, на пол-ладони в древесину. И нанес он его так, без особого усилия. Значит, не в полную силу дерется воин, не в полную…

Узкого тонкого клинка Кагэро почти не видел — он мелькал с такой скоростью, что превращался в полупрозрачный веер. Кагэро лишь неумело размахивал мечом да медленно отступал назад. И ждал, когда же наконец наткнется спиной на стену…

Усталость сделала руки непослушными. В нескольких местах ткань одежды Кагэро была рассечена, а под ней краснели кровью раны. Впрочем, как ни странно, и Кагэро удалось ранить самурая. Один раз очень удачно — резануть кончиком клинка по груди. Самурай тогда побледнел и на секунду застыл, что дало Кагэро возможность отскочить далеко — так далеко, как позволяли размеры зеркальной комнаты — в сторону. Потом он понял, что совершил непоправимую глупость, упустил, возможно, единственную возможность победить. Присел бы, выставил меч перед собой, подался бы вперед — клинок вошел бы между ребер самурая. Так нет же, проклятый страх!

Несколько раз мечи ударялись о стены — и тогда на пол сыпался целый сноп искр, а на том месте, где сталь соприкоснулась с зеркалом, еще некоторое время мерцала голубая линия. В эти минуты сердце Кагэро сжималось в тугой комок — по своей душе бил.

И пришел миг, когда сталь клинка проскользнула мимо выставленной руки, и Кагэро понял: все. Лицо самурая загорелось таким торжеством, будто ему полстраны обещали взамен на чью-то голову. В этот момент время для Кагэро остановилось. Наверное, сработал какой-то навык, вбитый ему в голову Говорящим, потому что у него было ощущение полной власти над ситуацией. Самурай замер с мечом в вытянутой руке. Поза его в тот момент могла бы показаться забавной, если бы не обстановка. Клинок уже уперся в грудь Кагэро. В сердце бы не попал, но пронзил бы насквозь, что от смерти не спасает. Скорее всего, задел бы позвоночник. Кагэро, вжавшись в стену, отошел в сторону и встал рядом с самураем. На лице воина отпечаталось торжество. Интересно, что он видит и чувствует? Скорее всего, ничего, меч уходит в пустоту, а через миллиардную долю мгновения…

«Я должен его убить. Просто должен. Или он найдет меня и прикончит, или же сам вспорет себе живот. Будет ли это считаться достойной смертью, если он совершит сеппуку? Так он смоет с себя позор… А что же наговорил ему Госага? Бедный слуга, он всего лишь слуга…»

Кагэро глубоко вздохнул, потряс руками, чтобы выгнать из них усталость. Он отрубит ему голову. Наименее мучительная смерть… наверное. Во всяком случае лучше, чем умирать, истекая кровью, с распоротым животом. Кагэро примерился, взялся за рукоять меча обеими руками, покачал мечом. И — р-раз! — кровь брызнула в стороны. Заляпала зеркальные стены. В том месте, где кровь попала на чистое зеркало, моментально появились черные пятна. Эту смерть Кагэро будет помнить всю жизнь, до собственной смерти, и будет винить себя. Думать, что лучше бы он сам умер, чем так… Кровь самурая в его душе. И сам он навсегда останется здесь.

Будто повеял легкий ветерок — тело упало на пол. Время вошло в обычное русло. Кагэро поспешил уйти подальше от этого места, чтобы не видеть, как кровь затапливает комнату, как она устремляется в коридор.

Он побежал. Но на бегу оглядывался и снова и снова видел черно-багровый поток, несущийся следом. Мелькали отражения, сводили с ума. Кагэро отбросил прочь меч, бежал, не разбирая дороги. И остановился, будто громом пораженный, когда снова увидел себя, обмотанного цепями. Зря он выбросил меч. Пришлось возвращаться, подбирать его. Меч лежал в крови, уже загустевшей. От нее исходил густой запах смерти — могильная вонь, сырость, трупный смрад. И будто даже ржавчина поползла по еще несколько минут назад чистому клинку.

Кагэро вернулся, посмотрел на себя — тощее тело, бледная, почти белая, кожа, длинные грязные волосы. Достаточно ли будет разбить эти цепи? Или надо как-то вдохнуть жизнь в это полумертвое существо?

Цепи оказались вовсе хрупкими. Кагэро даже растерялся, когда от удара мечом рассыпалась в прах добрая четверть железных пут. Мелкая коричневая пыль наполнила комнату, набилась в нос. Стало совершенно невозможно дышать. Кагэро увидел, что стены уже не зеркальные, а, как в той крепости, мрачные, темные — каменные. И еще — что из комнаты нет выхода. Да, все так и было в прошлый раз. Он посмотрел тогда в глаза самому себе…

Он снова рубанул — снова осыпались цепи, но пыль, поднявшаяся в воздух, превратилась в туман. Рыжий, густой туман. Глаза невыносимо резало, грудь рвало — наверное, Кагэро уже вдохнул порядочно этой пыли.

Теперь он не видел, куда нужно бить. Запросто можно попасть по тому, кого нужно освободить, и что будет тогда — только богам известно. Он нащупал руками туловище ЕГО, обхватил так, чтобы поддержать, когда будет падать. А в другую руку взял меч и принялся обрубывать остатки цепей.

Кагэро задержал дыхание, удушье уже подпирало к горлу, когда он почувствовал тяжесть поддерживаемого им тела. Бережно положил на пол…

А что теперь делать? Кагэро помнил, что стало с Итиро, когда он вырвался из его души. А как теперь найти глаза?.. Если воздух наполнен рыжей ржавой пылью? Он открыл глаза — напрасно, упругая коричневая волна так резанула по глазным яблокам, что Кагэро криком чуть не выбросил из груди жалкие остатки воздуха.

Что делать?

Все его существо вопило от ужаса: «ЧТО ДЕЛАТЬ?!»

Кагэро заметался по комнате. Под ногами хрустели обрывки цепей. Да, он освободил кого-то, но пока это ничего ему не дало. Только смерть встала перед самым лицом.

Все, больше нет сил терпеть. Кагэро оторвал рукав, приложил ко рту сложенный вдвое кусок ткани, выдохнул, несколько раз судорожно вдохнул. Все же в комнате остался воздух. Несколько пылинок пробралось сквозь ткань, они раздражали горло, захотелось кашлять. Кагэро стиснул зубы — закашляйся он сейчас, и все, тогда точно конец. Легкие забьет пылью так, что…

Он шарил руками по стенам. Хоть щелочка, хоть небольшая щелочка! Тогда можно попробовать мечом сдвинуть с места камень.

Кагэро нащупал кончиками пальцев что-то. Старый, рыхлый раствор! Можно расковырять! Тут же его накрыло понимание всей глупости происходящего. Кто-то ему помогает, ведь не могут же стены души быть построены на плохом растворе! Даже смешно. Но не это сейчас заботило Кагэро. Своего помощника он отблагодарит потом, после. А сейчас — несколько судорожных вздохов через ткань, схватить меч. Каменная крошка полетела ему в лицо. Кагэро постоянно ощупывал пальцами увеличивающуюся дыру. Наконец, она стала достаточно глубокой, чтобы вставить в нее меч и…

Кагэро молился всем существующим богам, чтобы только меч не сломался. Он просил, умолял, унижался в своих молитвах, а сталь держала. Изогнулась дугой — Кагэро чувствовал напряжение — но держалась. Правда, и камень не сдвигался с места.

А на что он надеялся? Что выпадет камень прямо из середины стены? Когда его держат соседние со всех четырех сторон? Да, он надеялся…

Сталь с тонким пением лопнула. Кагэро мгновенно упал на пол, чтобы осколок не попал в лицо. И вставать уже не хотелось. И он не встал бы, и сидел бы так, вдыхая едкую пыль. Но сверху повеяло свежестью, посыпалась мелкая крошка.

Кагэро подумал, что будет целовать ноги своему спасителю. Камень выдвинулся из стены. Совсем на чуть-чуть, но теперь можно будет увеличить дыру.

Еще несколько вздохов через ткань.

Он принялся дергать камень, содрал в кровь пальцы. Приоткрыл глаза и увидел крохотную светлую щелку в стене. Кагэро ухватил камень за выступившие углы, изо всех сил рванул на себя. И грубо отесанный булыжник с гулом рухнул на пол.

Тотчас же вся пыль, что клубилась в воздухе, устремилась наружу, через дыру. Кагэро наконец смог открыть глаза и вдохнуть глубоко, полной грудью. Кашель скрутил его, изо рта полилась густокоричневая жижа, но легкие освобождались от набившейся в них грязи. Вскоре Кагэро прокашлялся и задышал ровно.

Сквозь дыру в стене он увидел синее небо.

Там, снаружи, светило солнце. Лучи щедро изливались на странную, красно-зеленую, пятнами, землю. Кагэро поглядел наружу. Кое-где росли кривые деревца с корой желтого цвета, трава и вовсе была голубой. По земле катались огромные белые шары, напоминающие грибы-дождевики. Они мягко перекатывались с холма на холм, иногда останавливались, еще реже — сталкивались.

Кагэро с интересом наблюдал за движением шаров, но хриплый голос заставил его обернуться:

— Спасибо…

ОН сидел на полу и растирал руки, ноги и шею.

— Кого благодаришь? — улыбнулся Кагэро.

— Спасибо, — повторил ОН. — Спасибо, Мудзюру…

…секунда яркого света — это он сидит на полу, трет затекшие руки. Каждое движение отзывается болью во всем теле, холод, кажется, поселился даже в костях. Грязные космы падают на лицо. Сквозь занавес из слипшихся волос он видит Мудзюру-Говорящего.

И Мудзюру улыбается.

Это улыбка купца, которому удалась выгодная сделка.

Как жаль, что под рукой нет меча!..

Глава восьмая

Они шли рядом — палач и жертва, убийца и убитый, ястреб и заяц.

Кагэро бы с огромным удовольствием зарубил Говорящего, но и это убийство навсегда легло бы на его совесть. Мудзюру все-таки освободил его; выбрал для этого лучший способ: вроде бы цепи обрубил сам Кагэро, а получилось, что сделал все Мудзюру. А уж как они выбирались из тех проклятых лабиринтов, лучше и не вспоминать…

Когда-то здесь лежала дорога, проходила она мимо нескольких селений, так что людьми никогда не забывалась. А сейчас селения опустели — кто знает, по какой причине. Скорее всего, жизнь из них выгнала болезнь, даже сейчас вблизи пустых, почти разрушенных временем домов ощущалось ее дыхание. Кагэро стало не по себе, когда они подошли к одному из таких селений. Давно заросла травой дорога, осталась лишь узкая неверная тропка, да и та местами пропала под травяным покровом. Кагэро слышал от кого-то, что есть в мире страна, где буйствует такой лес, который способен разрушить любой город. Там храмы, построенные из белого камня, за несколько лет погружаются в этот лес, и вскоре от них вовсе ничего не остается. Только развалины, в которых живут обезьяны. Здесь же остатки селения будто обвели невидимой чертой, за которую не зайдет зверь и не залетит птица. Кагэро смотрел на потерявшую плодородие землю, туда, где раньше стояли дома, и им овладевало уныние.

— Одно из проявлений разрушения, — сказал Мудзюру. — Все застывает.

Подул ветер, который показался очень холодным, просто ледяным. Мудзюру легонько покивал головой, будто соглашался с кем-то.

— Видишь, все здесь давно умерло, — снова проговорил он. — Даже время. Ты не чувствуешь?

— Я чувствую только холод, и мне кажется, что кожа моя скоро покроется инеем, если я не уйду отсюда, — зло ответствовал Кагэро. Мудзюру усмехнулся, и они продолжили путь.

Скоро забытое селение осталось позади, Кагэро вновь смог ощутить тепло и увидеть солнце — пока он стоял там, солнце будто исчезло с небосвода. Время умерло… Он знал, что такое остановившееся время — когда все застывает в одном дне, будто вода в сосуде. И это уже не казалось ему чудом. Но как можно представить себе время умершее?..

Кагэро спросил об этом Говорящего. Тот ответил, что нечего забивать себе голову дурными мыслями, когда им совершенно нечего есть. Конечно, можно накопать съедобных корней, но травой сыт не будешь. Нужно мясо, а никаких мелких животных, которых можно было бы поймать силком, им как назло не встречалось.

А шли они уже несколько дней подряд. И голод крутил животы обоим. Кагэро поражался, почему Мудзюру, похваляющийся своей силой, не может сотворить немного еды. Но тот лишь смеялся в ответ:

— Мальчик, знание Истины не подразумевает удовлетворение телесных желаний, как ни прискорбно. Она не женщина и не мешок с рисом.

Кагэро подумал, что даже не знает, чего хочет больше. Но смолчал. На шестой день пути он начал слабеть. Часто кружилась голова, подкашивались ноги, через каждые несколько сотен шагов приходилось останавливаться на отдых. Кагэро от злости готов был грызть землю.

— Проклятая страна! — говорил он. — Столько всякой растительности и ни одной животины!

Он, конечно, жевал мясистые стебли растений, листья и прочее, но от этой пищи в желудке начинались такие рези, что в глазах темнело. Тогда Кагэро попробовал жевать кору. Это было лучше, хотя сытости и не приносило. Во всяком случае, не надо было валяться ночами на земле, согнувшись пополам и сжав зубы, чтобы не заорать во все горло.

Мудзюру потихоньку ел свою кожаную обувь. Кагэро смотрел, как он варит кусочки кожи, как жует их, и ему становилось дурно. Нет, лучше уж кору, чем подошву…

* * *

Прошло еще несколько дней, и Кагэро с Говорящим вступили в вовсе уж дивные земли. Здесь не было даже травы, только камни и жаркий, раскаленный солнцем воздух.

Кагэро совсем не мог идти. Он почти все время сидел, а когда вставал, проходил не больше десятка шагов, после чего вновь останавливался. В конце концов, он сжевал остатки коры, в чем надобности, по сути, не было. Сил эта пища не прибавит, это уж точно.

— Что делать? — слабым голосом спросил он Говорящего в один из жарких полдней, когда можно было только лежать в тени — на солнце трещали даже камни. Выражение растерянности не покидало лицо Мудзюру все последние дни. Кагэро впервые видел его подавленным. Да, не он был хозяином положения. Мудзюру уже отвык чувствовать себя пешкой в чьей-то игре, слишком много прошло времени…

— Я не знаю. — Кагэро понял, что Мудзюру говорит искренне.

— Придумай!

— Как?! Размер мозгов и количество извилин не зависят от всяких там… способностей, черт бы их побрал! Ну, на, смотри, — он сделал движение рукой, будто бьет что-то — и лежащий совсем рядом камень разлетелся на сотни мелких, острых осколков, — и что нам это дало? Я жрать хочу!

— Я тоже хочу, но от моего желания еда не появится! — Кагэро было приподнялся на локтях, но тут же снова упал на спину; на секунду дыхание вышибло из груди.

Мудзюру сел на корточки, обхватив ноги и уткнувшись подбородком в колени. Со стороны смотрелось забавно, но Кагэро уже давно перестал подмечать странности в поведении Говорящего. Скорее всего, в его поведении их тоже хватало.

— Птиц мы тоже не видели? — спросил Мудзюру с изрядной долей утвердительных интонаций в голосе.

— Не видели…

— Конечно, откуда же взяться птицам, если зверей нет…

Кагэро не заметил связи, но промолчал. Пусть думает…

Когда Кагэро проснулся, солнце уже клонилось к горизонту. Каменную пустыню залил краснооранжевый свет. А Мудзюру сидел в той же позе. На миг Кагэро показалось, что Говорящий сам превратился в камень — уж больно он был похож на каменную фигуру в лучах закатного солнца. Но статуи не потеют, а по лбу Мудзюру катился обильный пот.

Перед ним лежал большой кусок мяса!

Свежего, совсем свежего, даже теплого еще. Над куском поднимался легкий, чуть заметный парок. Рядом с мясом Кагэро увидел углубление в камне, заполненное водой. Довольно большое углубление, воды хватит на двоих.

От возгласа Кагэро Мудзюру очнулся. Он медленно встал, развел руки в стороны. Одежда его насквозь была пропитана потом, и воняло от него, как от лошади. Но теперь у них была еда!

Слово Говорящего

— Подонок, — выдохнул Кагэро. — Сукин сын!

— Это благодарность? — лицо Говорящего было отмечено печатью сильной усталости.

— Почему ты раньше не…

— Я не знал, как! Понятно?

— А сейчас, стало быть, знаешь?

Мудзюру посмотрел на Кагэро такими глазами, что тому стало стыдно. Он почувствовал, что говорит лишнее. Слишком много лишнего он уже сказал. Ведь Говорящий мог и не…

Интересно, мог ли он убить Кагэро и… и съесть?

Кагэро отогнал эту мысль. Нет, конечно, Мудзюру не людоед. Это было бы уж слишком. Хотя, кто его знает.

— Я отдал за это знание сто лет своей жизни, — медленно и тихо проговорил Говорящий. — Целый век, эпоха! Представь только, что можно сделать за сто лет, особенно если ты не человек!

— Может, этого времени хватит, чтобы стать человеком?

— Да хоть сейчас. Только ведь ты этого не хочешь. Ты хочешь и свободу получить, и способности сохранить. Только из двух мисок одновременно не поешь, надо хотя бы по очереди.

— Что я хочу, так это есть, — сказал Кагэро. — Как бы огонь развести?

— Не надо огонь, мясо жареное. Или ты хочешь рыбы?

Кагэро показалось, что в голосе Говорящего проскользнула издевка, но в его зеленых глазах царил прежний холод.

— Не стесняйся, — подбодрил его Говорящий. — Не зря же я на век меньше проживу. Взял — пользуйся!

— Ну, давай рыбы, — согласился Кагэро, и через несколько минут перед ним на куске рыбьей шкуры лежала горка чудного рыбьего мяса, а рядом — горка икры.

— Много нельзя, — ответил Говорящий на красноречивый взгляд. — Помрешь. И пей тоже осторожнее, а то всякое может случиться, а я не врач и никогда даже не пробовал лечить. Могу мертвого поднять, а именно болезнь вылечить не могу.

— Почему? — спросил Кагэро, набивая рот рыбой.

— Не знаю природы болезней, — с горечью в голосе признал Говорящий. — А без этого никуда. Надо обязательно знать внутреннюю природу. Ты потише ешь, все равно не наешься, так хоть растянешь удовольствие.

Кагэро кивнул, тщательно прожевал рыбу, а уж дальше ел медленно.

— А чая ты не можешь сделать? — спросил он, когда кусок шкуры был вылизан, свернут и положен в карман — на всякий случай. Говорящий поморщился.

— Могу, только что это за чай будет? Чай же по правилам заваривать нужно, а это так…

— Ну хоть что-нибудь.

— Пожалуйста, — в углублении, где раньше была чистая вода, колыхнулся темный коричневый чай.

Кагэро подумал, что это не лучший способ чаепития, но выбирать не приходится. Он пригнулся, припал губами к теплой поверхности и принялся пить.

После такого ужина захотелось спать.

Кагэро лег на спину, заложил за голову руки. Над ним сияло бездонной чернотой небо. И звезды не казались прицепленными к этой черной полусфере. Они бесконечно далеки… До них никогда не добраться. Кагэро увидел в ночном небе красоту, которой не замечал раньше. Увидел какой-то потусторонний свет, призрачный и холодный, но от этого не менее прекрасный и влекущий. Им было затоплено все небо, от горизонта до горизонта.

Поднималась луна…

* * *

Ночью он проснулся от толчков в бок. Открыл глаза. В свете луны Мудзюру походил на привидение. Кагэро поежился, но тут же напрягся: нашел рядом с собой меч.

Говорящий приложил палец к губам, призывая к молчанию. Кагэро прислушался. Ночь расступалась перед воем. Выл зверь. Какой-то ночной хищник. Сердце Кагэро сжалось. Он перестал бояться людей, их он мог либо ненавидеть, либо любить. Но зверей он боялся — таких вот искателей легкой крови.

В темноте сверкнула пара глаз. Похоже, встречи со зверьем не миновать. Он медленно встал рядом с Говорящим, поднял меч. Теперь это был большой дайто. А ведь он никогда не имел права носить большой меч! Посмотрел удивленно на Говорящего, но тот был занят другим — пристально вглядывался в темноту.

— Их много, — наконец, сказал он; сказал вполне спокойно.

— Как много?

— Может быть, десятка полтора.

Кагэро представил себе схватку с пятнадцатью тварями и поежился, словно от холода. Холод и впрямь пробежал по спине и, перепрыгнув через плечи, снова устремился вниз.

— Можешь убрать меч, — сказал Говорящий. — Это оружие для людей, а не для животных. Зверей можно убивать и другими способами.

— А почему ими нельзя убивать людей?

— Но ведь ты не хочешь открываться… Осторожно!

Кагэро присел, прыгнул вбок — мимо пролетело длинное серое тело. И тут же полыхнул бледный, почти прозрачный огонь. Животное — Кагэро все не мог определить, что это такое — завизжало, заметалось. Его било о камень, слышался хруст костей. Все это не заняло более секунды. Следом напали остальные. Кагэро одновременно и пользовался защитой, и бил тварей. Он жег их, заставлял сгорать за несколько секунд.

Схватка закончилась подозрительно быстро.

— Пойдем отсюда, — сказал Говорящий. — Это плохое место. Скверное.

— Прямо сейчас?

— Да. Посмотри на небо.

Кагэро поднял голову. Закрывая звезды, с запада на восток ползла черная, тяжелая волна. Кое-где вспыхивали молнии.

— Но это всего лишь тучи, — возразил Кагэро. — Сейчас будет гроза.

— Гроза будет, и я не хотел бы попасть под нее.

Мудзюру переступил через обгоревшее тело животного и быстро пошел туда, откуда они пришли днем. Кагэро пожал плечами и отправился следом. Он недоумевал: неужели Мудзюру боится грозы? Впрочем, люди всякие бывают. Должно быть, этот его страх неосознанный, и он ничего не может с ним сделать. Так иногда люди боятся темноты, пауков, холода, жары… Да самых неожиданных вещей, например, непрозрачной воды в озерце.

Говорящий все ускорял шаг. Кагэро уже приходилось бежать, чтобы успеть за ним. На камни упали первые капли дождя.

— Дьявол, не успеем! — воскликнул Мудзюру. Куда он хотел успеть? Ведь здесь нет нигде даже маленькой пещерки, чтобы укрыться от дождя. Но шел он уверенно. Кагэро решил не задавать пока вопросов — на лице Говорящего отпечаталась сосредоточенность и напряженная работа мысли. Он то и дело оглядывался по сторонам, смотрел на небо. Капли падали чаще и стали они крупнее. Кагэро даже удивился — такого дождя он еще не видел. Одна такая капля могла наполнить сложенные вместе ладони. Когда они ударялись о камни, во все стороны летел фонтан брызг.

Говорящий внезапно остановился перед огромной кучей камней. Что собрало эти глыбы в одном месте, что заставило сложиться их в подобие горы — навсегда останется загадкой.

— Наверх! — крикнул Мудзюру; гром гремел так часто, что его голос не мог пробиться сквозь небесный грохот.

— Как наверх? — удивился Кагэро. — Надо спрятаться где-нибудь от дождя!

— Наверх! — заорал Мудзюру, махнул рукой и сам полез первым. Из-под его ног посыпались мелкие камешки.

Лезть было легко. Если бы не ужасный дождь, который лупил в лицо и макушку, Кагэро бы вообще одолел эту высоту за пару минут. Забравшись на вершину, он сел рядом с Мудзюру.

На небо было страшно глянуть. Оно походило на охваченный штормом океан: черное, волнующееся, сверкающее стрелами молний. Оно ходило ходуном над их головами. Кагэро попытался вжаться в камень, он чувствовал себя пылинкой на чьей-то огромной ладони. Сейчас дунет ветер, который и так уже срывается порывами, и полетят они оба ко всем чертям. Мудзюру, видимо, почувствовал то же самое, потому что положил себе на колени немалых размеров камень — как только не затрещали кости под таким весом — и обхватил его руками. Кагэро последовал его примеру.

И словно распахнули небо. Полил сильнейший дождь — настоящий водопад. Сплошная масса воды сорвалась с неба. Кагэро прижался лицом к камню. Дышать стало трудно.

Полыхнул синий свет, задрожал камень. Молния ударила в землю. Волна грома за долю секунды раскатилась от горизонта до горизонта. А волосы на голове Кагэро, несмотря на дождь, затрещали и встали дыбом. Мышцы свело такой судорогой, что, казалось, вдохнуть больше не удастся. Кагэро захрипел, нажал руками на камень и потянул к себе — острые грани больно впились в кожу, и судороги отступили. Кагэро глубоко вдохнул, в легкие попала вода, он закашлялся и ударился лбом о камень.

Даже сквозь гром и шум дождя он услышал смех Говорящего.

Прошло очень много времени, должно быть, наступило утро, а буря все не утихала. Мышцы Кагэро затекли, он будто прирос к глыбе, за которую держался. К тому же, он сильно замерз — одежда давно промокла насквозь, а ветер стал неожиданно холодным. И таким сильным, что если бы не камень, точно сбросило бы на землю.

Наконец Мудзюру пихнул его в бок. Кагэро повернул голову.

«Надо уходить подальше, гроза никогда не закончится».

Кагэро вздрогнул. Вроде бы, слова он воспринял слухом, как обычно, но в то же время они прозвучали так отчетливо…

— Куда ж мы уйдем? — проорал он.

Он посмотрел вниз. Там, у подножия груды камней, бушевал мутный пенный поток. Если прыгнуть туда, их обязательно разобьет о камни. Против стихии даже Говорящий бессилен.

Но ответа не последовало. Вместо этого Мудзюру уронил свой камень и бросился вниз. Его тут же подхватило потоком и понесло в темноту. Кагэро выругался и прыгнул следом, стараясь попасть в то же место. На миг он ослеп и оглох, вода набралась в нос и рот. Он замолотил руками по воде. Хорошо, что глубина была порядочная, иначе бы он сразу разбился.

Сила потока была такой, что бесполезно было пытаться плыть. Он мог только держать голову над поверхностью. Его кидало из стороны в сторону, вода постоянно заливала глаза. Кагэро тряс головой, и иногда это помогало. Из темноты то и дело выступали очертания больших камней — их двигало потоком. Камни меньшего размера подбрасывало волнами, и Кагэро умолял судьбу помочь ему. В любой момент такой камень мог убить его.

Сквозь грохот бури Кагэро услышал шум, гораздо более сильный и мощный. Он протер глаза, рискуя утонуть, и посмотрел вперед. Там стояло белое облако. Водяная пыль.

Водопад! Откуда?! Кагэро не мог вспомнить такого места, откуда вода могла бы падать…

Его бросило сперва вверх, а потом вниз. От ощущения полета захватило дух. Кагэро увидел далеко под собой темную поверхность воды.

* * *

Как он выполз на сушу, Кагэро не помнил. Им овладела такая усталость, что сознание не могло больше удерживаться в изможденном теле. А проснулся Кагэро уже на следующий день.

Никаких гор или скал в помине не было. Рядом текла река, а на другом берегу виднелся частокол из бревен. Кагэро встал, огляделся. Неподалеку лежал Говорящий. Его лицо было так бледно, что Кагэро уже испугался, но Мудзюру был жив. И дышал, хоть и слабо. Кагэро принялся хлестать его по щекам — тщетно.

Тогда Кагэро наелся листьев — надо было хоть чем-то наполнить желудок. Кагэро сломал несколько молодых деревцев, разорвал одежду на полосы и связал стволы вместе. Потом подтащил Говорящего к воде, привязал его к связке и столкнул в воду. Его целью был частокол на другом берегу, там живут люди, там им помогут.

Кагэро плыл, толкая связку перед собой. Сил было мало, в глазах темнело. Ему казалось, что берег только отдаляется. В конце концов он понял, что самому ему не доплыть, и закричал:

— Помогите!

На крик ушли остатки сил, но он продолжал выталкивать из груди воздух, прося помощи. Когда ворота открылись и на берег вышли люди, Кагэро подумал, что это галлюцинация.

— Брежу, — сказал он себе и погрузился в воду. Это разбудило в нем какие-то скрытые силы, он смог вынырнуть и уцепиться за ту же связку. К нему уже плыли с берега.

Кагэро отнесли в дом, потому что сам он идти не мог. Содрали с него остатки одежды, растерли чем-то остро пахнущим, переодели в свежее. Потом заставили выпить темного чаю со странным вкусом. Чай успокоил желудок, и Кагэро уснул.

Наверное, он спал очень долго, потому что, когда проснулся, ему хотелось есть и пить. Кагэро поднялся с ложа. Маленькая комнатка, в которой он лежал, ничем не освещалась. Вход был завешен рогожей, сквозь которую пробивался неверный свет из соседней комнаты. У Кагэро закружилась голова, и он остановился, схватившись рукой за стену. Остановился перед самой занавеской.

— Не надо было их… — услышал он сдавленный шепот. — Пусть бы тонули себе.

Говорил мужчина. Говорил хоть и шепотом, но гневно, видно, еле сдерживался, чтобы не повысить голос. Следом зазвучал голос женский:

— Нельзя, нельзя так… Как же можно не помочь?

— Я бы помог… пойти ко дну. Взял бы шест подлиннее, а лучше — копье, и дело с концом.

— Что ты, что ты… — снова неуверенно запричитала женщина; похоже, она из тех баб, что очень часто делают откровенные глупости, а потом только и повторяют: «Глупая я, глупая, что с меня взять?»

— А теперь что делать? — шипел мужчина. — Посмотри, что делать?

— Что ты, что ты, нельзя…

Кагэро кожей почувствовал ярость мужа, у которого руки чешутся огреть тупую жену по затылку. А также он почувствовал острый запах болезни и, возможно, близкой смерти. Обычно люди чувствуют это не так… не так полно. Просто чувствуют неприятный запах больного тела. Но Кагэро ощущал сильнейший смрад — в доме кто-то очень сильно заболел, причем, совсем недавно. Естественно, отец или мать, если это кто-то из детей заболел, связали напасть с появлением незнакомцев.

Он вошел в соседнюю комнату.

В углу, где дрожала под напором света темнота, лежал Мудзюру. Он уже пришел в себя, но был по-прежнему бледен. Он лежал неподвижно на спине и смотрел в потолок. А в противоположном конце комнаты Кагэро увидел девочку лет десяти. Ее глаза были закрыты, рядом с ней стоял ряд мисок с каким-то варевом.

Мужчина и женщина, хозяева, удивленно посмотрели на Кагэро. Они, наверное, не ожидали, что незнакомец поднимется на ноги так быстро. В глазах женщины проскользнуло беспокойство, но только на секунду. Она отвела взгляд, посмотрела на мужа — и лицо наполнилось прежней покорностью.

— Мы принесли несчастье в ваш дом. — Кагэро трудно было говорить, он приложил руку к груди и чуть согнулся в поясе. Другой рукой он держался за стену. Воздух выходил из груди неохотно, приходилось напрягать живот, чтобы вытолкнуть его.

— Да, незнакомец, это правда, — мрачно проговорил хозяин.

«Его зовут Сабудзи».

Кагэро бросил взгляд в сторону Говорящего; тот по прежнему лежал, не двигая даже глазами. Если бы взглядом можно было жечь, тело Мудзюру уже сгорело бы дотла.

— Как мы можем исправить это?

— Как вы сможете вернуть жизнь моей дочери, если она умрет? — горько усмехнулся Сабудзи. Он внимательно посмотрел Кагэро в лицо. — Ты ведь не так прост, незнакомец, как хочешь выглядеть.

— Что мы можем сделать для вас? — повторил Кагэро, хотя сердце у него после такого замечания было не на месте.

— Пока — ничего. Дальше будет видно, что делать с вами…

Глаза Сабудзи полыхнули властным синим огнем.

«Они не крестьяне. Этот человек — бежавший от господина самурай».

«Что за дела? Самурай не может оставить господина! Это против его правил!»

«В жизни всякое случается. Однажды Сабудзи почувствовал себя трусом. Он должен был совершить сеппуку по приказу своего господина. А Сабудзи испугался. Он сделал вид, что повинуется, и исчез. Если бы ты знал, какие мучения он испытывает по сей день, то понял бы, что его жизнь — просто затянувшееся самоубийство».

Кагэро посмотрел на хозяина дома с сожалением. В конце концов, человек не клинок меча, он не предназначен для чего-то одного. Клинок сохраняет свою форму до тех пор, пока ржа не съест его окончательно, человек же меняется на протяжении жизни. Кагэро это прочувствовал на себе.

Жена же его настолько несчастна, что уже перестала быть собой. Она превратилась в сосуд со слезами, которые иногда переполняют ее. В такие моменты Сабудзи приходится уводить ее из дома и связывать руки и ноги, чтобы она не смогла ничего с собой сделать. Вскоре избыток выливается, она возвращается домой и живет, пока сосуд снова не переполнится.

И Кагэро вдруг словно снова окунулся с головой в мутную воду. Он погрузился на самое дно, опустился к глубинным слоям, где слезы уже превратились в непроглядную и жадную до человеческих душ тьму. Даже если зажечь здесь свет, он погаснет. Кагэро увидел постоянные избиения, постоянные оскорбления, угрозы. Все это на глазах у дочери. Дважды муж изнасиловал ее, и Амако видела это.

Как после такого она могла смотреть в глаза дочери?

Но и боль, раздирающую душу Сабудзи, Кагэро тоже почувствовал. Самурай ежеминутно думал о том моменте, когда пошел против себя и против своего господина. Господин, жирный, грязный, неопрятный человек с такой же засаленной душой, был неправ, но какой самурай может выразить недовольство господином на словах? Сабудзи по всем правилам должен был распороть себе живот. Но дьявольское желание жить остановило его руку…

— Твоя дочь будет жить, — сказал Кагэро. — Она обязательно будет жить. Я обещаю.

Хозяин пожал плечами. Похоже, жизнь дочери не так уж и заботила его. Кагэро для себя уже все решил. Бросив взгляд в угол, он увидел, что Говорящий смотрит на него. От этого Кагэро стало не по себе. Он вообще не любил, когда на него смотрели в упор. Говорящий встал, будто ничего с ним и не было, прошел к двери, вышел на улицу. Хозяин с хозяйкой проводили его изумленными взглядами.

— Демоны, — прошептал Сабудзи. — Демоны!

Он забормотал какие-то заклинания, отползая в угол. Замахал перед лицом руками. От него воняло страхом. Кагэро поморщился.

— Твоя дочь обязательно будет жить, — повторил он и, помолчав, добавил: — Хорошо жить.

Он сделал ударение на слове «хорошо», даже букву «р» выговорил более четко, чем остальные. Сабудзи сидел, прижавшись к стене спиной, и смотрел на Кагэро круглыми как блюдца глазами. Кагэро подхватил девочку и вышел из дому.

Мудзюру натаскал хвороста, обложил им стены. Хорошо займется, хорошо! Кагэро запер снаружи двери, подпер большим камнем. Над головой стояло звездное небо. Огромное, бездонное… Ночью боги снимают с неба панцирь, чтобы человек смог увидеть настоящую Вселенную.

Из дома не доносилось ни звука. Верно, они оба сейчас сидят полумертвые, не могут двинуться. Ничего, когда станет жарко и потянет дымом, это у них мигом пройдет. Мудзюру щелкнул пальцами — загорелся огонек. Кагэро подернул плечами, Говорящий ухмыльнулся. Ему это нравится!

Мудзюру поднес кончики пальцев, на которых плясал огонек, к губам и дунул. Тотчас поток огня сорвался с его руки, врезался в кучу хвороста. Сухие ветки весело затрещали.

— Ну как? — спросил Мудзюру.

— Красиво.

Они оба улыбнулись, как старые друзья, обсуждающие забавную историю.

Пламя гудело, обрадованное такой богатой добычей. К небу поднимался столб дыма, да и огонь, должно быть, видно во всем селении. Но почему-то никто не явился посмотреть, в чем дело. Тихо застонала девочка, которую Кагэро положил на землю подальше от дома. Мудзюру недовольно посмотрел в ту сторону.

— А давай и ее бросим в огонь? — непринужденно предложил он. Кагэро пожал плечами.

— Давай?

— А давай!

Говорящий уже нагнулся, чтобы поднять ребенка с земли, но тут его лицо встретило колено Кагэро. Он ударил Мудзюру снизу. На штанине осталось темное мокрое пятно. Говорящий отпрыгнул в сторону, схватился за лицо. Он что-то невнятно кричал, но его голос заглушало гудение пламени.

Наконец через ровный плотный гул прорвался крик. Кричала женщина, хозяйка дома. Кричала истерично, срываясь на визг. Боль прошла сквозь слой, наросший на ее сознании. Упала балка, взвился вверх столб искр — крик оборвался.

Дом сгорел удивительно быстро. Вот упали стены, разметав вокруг пылающие головни и искры. Вот повалил густой дым. Вот ветер уже принес прохладу, и стало темно. Только груда углей багрово мерцала…

Кагэро сел на землю рядом с девочкой. То ли огонь очистил ее, то ли причиной внезапной болезни были сами родители, но от нее больше не исходила вонь, характерная для тяжелобольных. Она открыла глаза, подняла голову. Кагэро ожидал чего угодно, но Амако только вздохнула. Как ему показалось, облегченно.

Глава девятая

Девчонка тараторила без умолку. Мудзюру только изредка задавал осторожный вопрос, и она выкладывала все, к вопросу относящееся и не относящееся. Кагэро вообще поражался, как она сумела сохранить рассудок в таких условиях — отец постоянно бил и издевался над матерью, мать несколько раз кидалась на него с ножом. Каждый раз приходилось бежать за лекарем.

Амако замкнула себя в своеобразной скорлупе. Сабудзи в доме избивал жену, а она играла на улице, перебирала цветные камешки. Люди обходили их дом десятой дорогой, а саму Амако вообще чурались, как чумной. Дети умолкали, когда она подходила, бледнели и отходили в сторону. Они никогда не заговаривали с ней, не пытались уколоть или обидеть. Они ее до смерти боялись. И этому способствовали не слишком умные матери, которые ежечасно обсуждали безумную семейку.

Эта же скорлупа помогла Амако пережить смерть родителей. Впрочем, как родителей она их уже и не воспринимала. Скорее, как людей, с которыми обязана жить и от которых никуда нельзя уйти, потому что они дают пищу и крышу над головой.

На первые несколько часов пути Кагэро погрузил ее в сон. Из мешка он смастерил подобие сидения, которое подцепил на спину, и усадил туда спящую Амако.

Некоторое время шли молча. Мудзюру смотрел вперед, подняв подбородок. Кажется, он что-то обдумывал или же был чем-то обижен. Кагэро время от времени пытался заглянуть ему в глаза — они превратились в два маленьких зеркальца.

Наконец, Мудзюру разомкнул губы и произнес:

— Лишний рот.

Ах, вот оно что! Кагэро впервые принял решение самостоятельно, без всякого участия Говорящего. Но на этот раз Мудзюру оказался слабее. Кагэро было тяжело, но он сумел дойти до людей и… А Говорящий лежал пластом в углу. И почему он думает, что Кагэро обязательно должен быть привязан к нему?!

Может быть, это начало? Начало чего-то? Кагэро посмотрел на Говорящего, тот будто даже стал ниже ростом. Его лицо потемнело, покрылось тенью. Кагэро никогда еще не видел Говорящего таким мрачным.

Они шли, не останавливаясь, до вечера. Только когда воздух стал густым и лиловым, Говорящий сел на землю. Он собрал немного веток в кучку, разжег, что-то сварил себе в котелке. Мудзюру и не думал готовить ужин на всех.

— Сам делай, — коротко бросил он и снова умолк.

Кагэро, конечно, приготовил ужин и себе, и Амако — благо, ей много не надо. Но им овладела тревога. В наступающей темноте глаза Говорящего горели нехорошим огнем. Его редкие прямые взгляды обжигали подобно струям кипящей воды. Кагэро каждый раз вздрагивал, поднимал голову, но видел только макушку Мудзюру.

— Довольно, Говорящий! — воскликнул он после очередного огненного взгляда. Мудзюру посмотрел на Кагэро наивными глазами.

— Ты о чем?

Забурлила ярость. Кагэро глянул в сторону: там снова спала после ужина Амако.

— Все о том же. Ты не умеешь переживать неудачи.

— Кагэро, ты поступил опрометчиво, когда взял эту девочку. И зачем было устраивать такое представление? Я знаю, нам очень часто хочется убить, но ведь ты мог сделать это просто и быстро.

— Мне не хочется убивать! — помотал головой Кагэро. Мудзюру сощурился.

— Послушай, ты же противоречишь сам себе. Это тебя сгубит, точно тебе говорю. Ты отрицаешь все, даже не подумав. Тем, кто рожден со способностью стать Говорящим, очень часто хочется прикоснуться к миру смерти. Так сказать… в общем, это просто необходимо, это дает облегчение.

— Нет, я не хочу убивать, и никакого облегчения мне это не дает, — упрямо повторил Кагэро. Он и не заметил, как Мудзюру вскочил и отвесил ему оплеуху. Кровь хлынула к лицу, Кагэро был ошарашен таким оскорблением. Говорящий спокойно сел на место, а Кагэро остался стоять столбом.

— Убью, — прошептал он.

— М-м? — спокойно переспросил Говорящий. — Что ты сказал?

— Убью, мразь!

Мудзюру сделал движение рукой, будто бросил что-то. От его руки протянулась полоса бледного тумана.

— Убей, но девочка тут же умрет.

Кагэро увидел, что полоса тумана соединяет кисть Говорящего и шею Амако.

— Ты устанешь, не сможешь держать ее постоянно.

— А ты проверь, — Говорящий заглянул Кагэро в глаза. — Проверь и узнаешь. Только вряд ли я раньше свалюсь от голода, жажды или усталости. Я ведь могу делать что угодно из ничего, почему бы мне не создавать пищу и воду прямо у себя в желудке?

Кагэро сощурился. Он думал.

Что для него этот ребенок? Ровным счетом ничего. Пустое место. Кагэро боялся другого. С появлением Амако он стал чувствовать себя по-другому: более сильным, более уверенным. Мелькнул было огонек во тьме, но его тут же затмил другой, гораздо более яркий. Кагэро наконец-то поверил в то, что может что-то сделать.

Что-то похожее на то, о чем говорил в самом начале Мудзюру.

И теперь он боялся, что все станет по-старому, что все вернется на свои места. Он понял, что Мудзюру заставляет его рыть ямы до сих пор.

— Сколько лет жизни ты отдал, чтобы не дать мне умереть тогда, в деревне? — спросил Кагэро.

— Не надейся заговорить мне зубы.

— Мне нужно знать! С чего все началось?

Мудзюру пожевал губами. Полоса тумана на секунду расползлась в стороны, но тут же снова натянулась струной. Амако тихо застонала во сне. «Не убивай!» — в ужасе прошептал Кагэро.

— Началось все с Дакуана и Камари, — неуверенно сказал Мудзюру. — Это не была любовь. Настоящая любовь может разгореться только сама, человек или Говорящий над ней не властен. Но можно вызвать кое-что другое. Я просто связал их души вместе. Это отчасти объясняет смерть девушки. Потом я взялся за тебя.

Мудзюру замолчал, достал из кармана трубку и набил темной травой — Кагэро не разглядел, что это такое. Да и трубку он видел раньше всего раз или два. Мудзюру сунул мундштук в рот, поднес уголек, затянулся. Медленно выпустил струю молочно-белого дыма. Кагэро даже удивился. Дым был таким странным… Кажется, даже голубые искорки играли в нем.

— Кагэро, я постоянно был рядом с тобой. В разных обличьях, но был. Я готовил тебя.

— Зачем?

Мудзюру с размаху ударил себя по колену.

— Нет, что-то с тобой не так! Ну почему ты сопротивляешься?

— Наверное, потому что не хочу быть чудовищем. Тебе, похоже, это нравится, а я не хочу.

— Нужно быть зверем, чтобы выжить среди людей. Посмотри на эти постоянные войны, люди рвут друг другу глотки непонятно за что. Мы не выше этого, мы вне этого, живем собственной жизнью. У нас свои законы. Мы не убиваем друг друга.

— Значит, я буду первым.

…Амако. Кагэро разрывался на части. Откуда взялась эта внезапная привязанность к незнакомой девочке без судьбы? Почему он так боится за нее? Каким-то образом она стала щитом и мечом для него.

— Кагэро, нельзя убить Говорящего, — медленно проговорил Мудзюру.

— Почему?

— Потому что нельзя. Смерть за смерть. Жизнь Говорящего очень высоко ценится… — Он запнулся. — Мы не принадлежим этому миру. В нашем мире все находится в четком равновесии. Впрочем, все во Вселенной связано. Чтобы смог родится Говорящий, должны умереть сотни людей.

— Это значит, что со смертью Говорящего, эти же сотни смогут родиться?

— Нет, это значит, что Говорящий, который убил Говорящего, должен расплатиться и за его смерть, и за смерти всех этих людей.

Глаза Мудзюру напоминали два изумрудных уголька. И Кагэро понял, что он боится.

— Ты врешь! — сказал он с торжеством в голосе. Мудзюру пожал плечами.

— Проверь.

Кагэро решительно двинулся вперед. И отчетливо услышал, как зазвенела струна. Да, туман превратился в тонкую струну, один ее конец держал Мудзюру, а другой петлей охватывал тонкую шею Амако. Она сдавленно захрипела и проснулась.

Вскрик. Короткий, но вместивший в себя целое море страха. Амако схватилась руками за струну и тут же раскинула руки в стороны — с порезанных ладоней капала кровь.

— Не делай этого, — сказал Мудзюру. — Тебе же хуже будет.

В лицо Кагэро дохнуло холодом. Он зажмурился, но холод все равно добрался до глаз, и хлынули слезы. Впрочем, это ему бы уже не помешало. Кагэро знал, что надо делать и что он сделает.

Полыхнул яркий свет, который отогнал холод. Мудзюру засмеялся:

— О, мститель с сияющим мечом! Как романтично! Неужели ты хочешь произвести впечатление на эту девчонку? Кагэро, она не подходит тебе по возрасту.

Кагэро размахнулся, тяжело опустил меч на струну. Та лишь зазвенела. Говорящий покачал головой.

— Не так-то просто это оказалось, да? — Он издевался как мог. — Вроде, все на месте: в сердце — благородная ярость, в руке — меч из чистого света. Но не все так легко!

Еще раз, еще — скорбно звенит струна, страшно кричит Амако, льется кровь…

— Так не должно было случиться, — в растерянности говорит Кагэро и опускает меч. Но что-то заставляет его снова поднять оружие и…

Струна лопнула.

Мудзюру раскинул руки в стороны, упал на землю. Меч почернел и рассыпался.

Неожиданно быстро взошло солнце.

Кагэро сел на землю рядом с мертвым. Бледное тело с дряблой старческой кожей… Разве это похоже на Говорящего? Смотреть на мертвое тело было противно до тошноты, и Кагэро встал, хотя от усталости подкашивались ноги.

Он пошел на восток.

— Солнце, помоги мне…

Книга вторая

Когда все в Поднебесной узнают, что прекрасное является прекрасным, появляется и безобразное. Когда все узнают, что доброе является добром, возникает и зло. Поэтому бытие и небытие порождают друг друга, трудное и легкое создают друг друга, длинное и короткое взаимно соотносятся, высокое и низкое взаимно определяются…

Лао Цзы

Глава первая

— Страны Туманов не существует. Вообще. Если бы она когда-то существовала, мы бы слышали мифы о ней. Ты слышал когда-нибудь миф о Стране Туманов, друг Кагэро?

Кагэро пожал плечами.

Слишком много прошло времени, чтобы верить или не верить. Слишком много и для того, чтобы рассуждать… Так много, что осталась только цель. Кагэро посмотрел в окно. Там, над вершинами гор, колыхались облака. Он никогда раньше не видел таких облаков и когда увидел впервые, то очень удивился. Даже испугался. Облака или плывут по небу, или заслоняют его сплошной стеной. А это… Эту живую, постоянно движущуюся массу никак нельзя было назвать облаками.

— Странный ты, Кагэро-кун, — сказал Бэнисато и лукаво глянул сквозь растопыренные пальцы. — Почему молчишь все время?

Кагэро перевел взгляд на навязчивого, но доброго и надежного товарища.

— Затем, что слово — враг мысли.

— А какой был бы смысл в мыслях, если бы люди не умели их передавать друг другу? — все тем же ехидным тоном спросил Бэнисато. — Вот ты сейчас сказал умную вещь. А не умел бы говорить — так и не узнал бы я о вреде слов. Замкнутый круг.

Кагэро развел руками.

— Мудрость стремится к вечности, вечность к бесконечности, а круг — разве это не бесконечность?

Бэнисато потер лоб ладонью. Он, видимо, думал над тем, как понимать ответ Кагэро и ответ ли это вообще. Если не думать о содержании, все сказанное кажется вполне разумным. Но стоит глянуть чуть глубже поверхности — и все рассыпается, вся логика…

— Нет, Кагэро-кун, — сказал он наконец. — Нечего тебе делать среди нас. Ты мудрец.

— Ну так что мне, уйти в горы и никогда больше не показываться? И на что мне там мудрость?

— Н-ну… ты можешь завести себе слугу-мальчика, которому будешь понемногу передавать свои знания, а он будет бегать вниз и рассказывать людям о том, какие мысли и изречения ты рождаешь.

Кагэро снова отвернулся. В памяти всплыло белое, с зелеными глазами лицо Мудзюру-Говорящего. Следом за ним — ряды призраков. Их потухшие взоры несут холод и тяжесть. Как если бы Кагэро приставили к стенке, уткнули бы в него копья и медленно давили.

Он пришел давно и издалека. Пришел в места, о которых никто никогда ничего не знал. Оказалось, что там тоже живут люди, именно ЛЮДИ. Первое время на него оглядывались, да он и сам старался не показываться на улицах. Очень редко он покупал кое-какую еду или инструменты.

Только через месяц он назвал свое имя — Кагэро.

Кагэро жил за селением, так что никто ни в чем не мог его обвинить. Но зимой родилось много детей, и поля пришлось расширять. А ведь дом не обойдешь. Кагэро предложили переселиться в саму деревню — жить и работать на общих основаниях. Он отказался. Сказал, что его остановка временна, что скоро он уйдет. Когда же трое крепких парней взялись выпроводить его прочь с их земли…

Они появились, когда он заходил в дом. Один схватил за шиворот и потянул к себе. Второй уже размахнулся, чтобы врезать в скулу, но отдернул руку и дико заорал. Рука обвисла, с нее лилась на землю кровь. Пришедшие поглазеть на взбучку деревенские зеваки увидели, что Кагэро уже никто не держит, что двое парней медленно отходят назад.

— Вы подняли руку на гостя, — сказал, словно сквозь зубы плюнул, Кагэро. — Но это ничего. Вы подняли руку на Говорящего.

Все свидетели потом хором говорили, что внезапно потянуло холодом, солнечный свет померк, на землю опустились сумерки. Стало так холодно, что свело все кости. Сквозь пелену мрака прорвались два крика — и все закончилось. Третий парень через неделю умер от непонятной болезни — все его тело покрылось кровоточащими язвами, их становилось все больше и больше, и наконец пришла смерть.

Дом незнакомца с того дня будто окружили невидимой стеной. Мало кто решался смотреть в ту сторону, чтобы не навлечь на себя проклятья, подобного ужасной болезни. Никто не осмеливался приближаться к тому дому.

Так продолжалось, пока в деревню не пришла настоящая болезнь. Ее знали и боялись, потому что лекарства против нее нет. Тело больного отвергает всякую пищу и даже воду, его мучает рвота, он испражняется кровью и, в конце концов, умирает. За несколько дней заболело полдеревни. Вскоре люди начали умирать. Мертвых выносили подальше и закапывали в землю или сжигали, чтобы убить заразу…

Кагэро пришел вечером и предложил помощь.

— Мало тебе, демон? — закричали ему в ответ. — И когда ты оставишь нас в покое?

Кагэро плюнул, развернулся и ушел. Только перед этим махнул рукой в сторону больной девушки. Она лежала прямо на полу, с нее стянули одеяло, потому что жить ей оставалось, самое большее, до утра. Кое-кто потом говорил, что метнулось что-то призрачно-белое от руки Кагэро.

Утром девушка была еще жива. Жива она была и вечером, и следующим утром, а через три дня встала. Наверное, ее мучила сильная жажда.

Воды не было, некому было ее принести. Дом девушки был пуст. Жизнь ушла из него — и моментально обвисла дверь, покрылись тьмой стены, поселился в углах холод. Она вышла на улицу и увидела, как бродят истощенные болезнью люди.

Девушка побежала к Кагэро.

— Что же ты делаешь? — закричала она. — Люди умирают, разве ты не можешь вылечить их, как вылечил меня?

— Могу. Я предложил помощь, и меня прогнали. Больше не буду.

— А зачем тогда ты спас меня?

— Я вспомнил Амако… — прошептал Кагэро.

— Спаси их! — взмолилась девушка. Кагэро покачал головой.

— Нет. Никогда. Пусть все сдохнут.

Он почувствовал исходившую от нее волну ненависти. Девушка схватила со стола нож, завела руки за голову и всадила сталь себе в живот. Наверное, она думала, что умрет быстро, но стон сквозь сжатые зубы…

Кагэро не мог двинуться с места. Так бы поступила Амако, будь она чуть взрослее. У его ног скорчилась, прижав руки к животу, совершенно незнакомая ему девушка. Сквозь пальцы лилась алая чистая кровь. Кагэро нагнулся, положил руку ей на лоб — руку обожгло. Боль разнеслась по всему телу, и его вырвало. Девушка была мертва, он дал ей смерть.

Кагэро вывел оставшихся в живых далеко за деревню. Изгнать болезнь из их тел ему ничего не стоило. А селение он сжег. Беспощадный огонь проник глубоко в землю, убив в ней всякую жизнь. Но убил и смертоносную заразу.

Они ушли, выбрали себе новое место. К ним присоединились еще люди. И жизнь вошла в обычное русло. И все было бы хорошо, если бы не тяжесть угасших жизней. Она легла на душу Кагэро свинцовым пластом, и он чувствовал, что это еще не все, что ему придется многое пережить. Страшно подумать…

— Я слишком долго жил один, друг Бэнисато, чтобы снова уйти, — сказал Кагэро. — Если бы человека создали существом, не нуждающимся в себе подобных, я не знаю, что бы с нами было…

— Ты прав. Люди всегда тянутся друг к другу.

— И убивают… А почему ты уверен, что Страны Туманов не существует?

— Потому что знаю: не бывает огня без дыма.

— А ты не допускаешь возможности, Бэнисато, что легенды просто некому было рассказывать?

— Знаешь, мне трудно понять тебя, ты слишком путано говоришь. И почему вообще тебе так хочется знать о ней?

Кагэро улыбнулся про себя, поняв, что Бэнисато просто не говорит прямо: «Нет, не допускаю, и хватит об этом!» Странные все же эти люди. Они очень любят слова и часто тратят их попусту. Вместо прямого отказа — миллион окружных словесных обходов и, в конце концов, перемена темы разговора.

— А вот это тебе знать совсем не обязательно, друг Бэнисато, — самым дружелюбным тоном сказал Кагэро. Лицо собеседника вытянулось, и он тут же отвернулся. Кагэро услышал, как Бэнисато тихо скрипнул зубами.

Кагэро просто встал и ушел. Без лишних церемоний.

* * *

Кагэро старался очиститься. Как можно снять с рук грязь не от мира сего, пересыпая из ладони в ладонь песок, так можно вымыть из себя черноту, блуждая среди людей.

Но смыть внешнюю грязь — еще не значит избавиться от грязи внутренней. Кагэро страдал. Пожалуй, так еще никто из Говорящих не мучился — они все знали, что последует за убийством себе подобного, и поэтому… А Кагэро оказался не таким. Иногда, в моменты особенно глубокого погружения души в трясину, ему казалось, что он сумел перейти на какой-то очередной этап. Возможно, впервые за тысячи лет род Говорящих чуть-чуть продвинулся на пути к той Истине, о которой уже остались только слова. И на какое-то время Кагэро чувствовал облегчение. Потом, правда, боль подступала с новой силой, но…

Уже несколько лет подряд Кагэро жил среди людей. Он общался с ними ежеминутно, ежесекундно, старался каждое мгновение быть рядом с кем-то. Легче ему не становилось. Боль лишь разбавлялась новыми впечатлениями. Иногда, очень-очень редко, ему удавалось забыть обо всем и посмеяться над удачной шуткой. Ночью, когда приходилось возвращаться к одиночеству, страдание бросалось на Кагэро и принималось грызть его так, будто целую вечность терпело голод.

Каждый раз во сне он видел Мудзюру. Каждый раз он убивал Кагэро каким-нибудь новым извращенным способом, и Кагэро просыпался от собственного крика. Обычно это происходило ранним утром, когда небо только посветлело и еще не окрасилось лучами солнца. Кагэро вскакивал, срывал с себя прилипшую мокрую, дьявольски холодную одежду. Его колотило так, что стук зубов напоминал барабанную дробь. Тогда Кагэро становился на колени и окунал голову в заранее приготовленный сосуд с ледяной водой. Ночные кошмары, как правило, растворялись в этой воде. Он спешил одеться в сухое и выйти на улицу.

Но все было бы слишком просто, если бы не было так сложно.

Наступил день, когда Кагэро понял: надо уходить. Его никто не гнал, отношения с людьми не изменились, все осталось по-прежнему. Почти все. Но…

Кагэро почувствовал это внезапно. Холод. Тяжесть воспоминаний, накатившая волной. Сердце сжалось. И он просто ушел, не сказав никому ни слова.

Потом он вспоминал и разговоры с Бэнисато — единственным, кого он мог назвать другом, и тихие вечера под звездами. Кагэро твердо знал: людям так лучше. Без него.

Кагэро уже не знал, куда идти. Можно было поселиться где-нибудь на безлюдном морском берегу и жить там, слушая голос волн. Но не этого ему хотелось. Можно было уйти в никому не известную долину, но… Наверное, Кагэро слишком привык к людям, но тем тяжелее было ему понимать это, чем яснее он понимал: людям с ним не жить.

* * *

Было жарко.

Кагэро никогда не носил плотной одежды, только в сильный холод. И он также не обращался к помощи оружия. Разве что нож либо кинжал. Раньше — малый меч, впрочем, это было самое большее, что ему дозволялось. Как человеку.

Солнце палило так, что Кагэро вполне могла бы настичь дурнота, надень он что-нибудь не такое легкое, как обычная рубашка и штаны. Всю природу сковал зной, только лениво шевелились листья на деревьях. Да ветерок, горячий и плотный, иногда пробегал по травам. Кагэро не желал останавливаться. Он чувствовал необычный прилив сил и шел с самого утра, даже не остановившись в полдень, чтобы переждать самую сильную жару. Ветви не прикрывали его голову от лучей солнца; человек на его месте уже потерял бы сознание.

Но в груди Кагэро, несмотря на жару, ютился холод.

Он размеренно шагал, даже не глядя под ноги, дорога сама будто выравнивалась перед ним и возвращалась к прежнему состоянию за спиной.

Кагэро думал над тем, какое из чувств наиболее подходит к его положению. Он не мог проклинать ни себя, ни кого-либо, потому что прекрасно понимал, что делал, убивая Мудзюру. Тем более, Говорящий честно предупредил его о последствиях. Кагэро мог лишь сожалеть, хотя…

Но он не потерял надежды. Странно, ведь надеяться могут только люди, Кагэро давно уже не человек. А способности надеяться не потерял. Еще одна загадка. Казалось бы, что неожиданного может быть в жизни Говорящего, который видит и по возможности строит будущее?

Впрочем, «видеть будущее» еще не означает смотреть на прямую широкую дорогу. Скорее, это перекресток. И Говорящий может лишь выбрать один из путей…

Наплыв сил, в конце концов, обернулся странным состоянием, которое было одновременно похоже и на полудрему, и на возбужденность. Кагэро лежал пластом, подложив под голову свернутую верхнюю одежду — ее он взял на случай дождя. Его мало того, что колотило, его то и дело посещали бредовые видения. Часто Кагэро ловил себя на том, что ведет оживленную беседу с несуществующим собеседником.

Это очень странно — балансировать на грани между сном и явью, где оба мира смешиваются, и не поймешь, где что. Человек — существо не из мира снов, в котором не существует никакой закономерности. Но так уж случается, что иногда нужно перейти границу. Бред — это когда смотришь из мира в мир.

И потому, когда он увидел сидящего рядом человека, принял его просто за один из образов «с той стороны». Кагэро несколько секунд смотрел ему в лицо, как смотрят на каменное изваяние, протянул руку, чтобы потрогать. Тот не возражал, лишь слегка улыбнулся. Кагэро отдернул руку, но в этот момент нахлынула очередная волна жара — и он провалился в нее.

А когда очнулся, человек все так же сидел рядом. Кагэро чувствовал себя значительно лучше, уже прошла ночь, и занималось утро. Прохладный ветерок ерошил волосы незнакомца, и это было единственное, что делало его похожим на живого.

— Ты кто? — с хрипом выдавил Кагэро и потянулся за ножом. Незнакомец поднял руку, сверкнула сталь. Кагэро от досады скрипнул зубами и бросил по сторонам несколько быстрых взглядов — искал, что можно пустить в ход.

— Я — Двойник.

Кагэро тут же забыл о возможной опасности. Он повернул голову так, чтобы еще раз внимательно посмотреть на незнакомца — ничего общего с собой он в нем не нашел.

— Чего?

— Я — Двойник, — повторил незнакомец. — Твой двойник.

Кагэро сел.

— Но ты же совершенно на меня не похож.

— Ошибаешься. Внешне — конечно, но внутри я — твоя копия.

— Зачем пришел? — Кагэро отодвинулся подальше. Похоже, этот человек просто сумасшедший. Но у него хватило ума завладеть ножом, единственным оружием, какое было у Кагэро. Просидел на корточках всю ночь, и не было заметно, что устал. Похоже, этот человек силен и ловок. Кагэро сжал кулаки, но не для того, чтобы лезть в драку. Просто его взяла злость.

— Чтобы занять твое место, чтобы ты смог уйти.

«Чтобы-чтобы», — мысленно повторил Кагэро.

— Куда уйти?

— Туда, куда захочешь.

«Двойник» широко и совершенно искренне улыбнулся. Кагэро скосил глаза на нож, болтающийся в его пальцах. Если внезапным рывком… то, пожалуй, можно выдернуть… Стоит ли пытаться?

— А кто послал тебя? — Кагэро снова пододвинулся к незнакомцу и изобразил на лице заинтересованность. Он старался, чтобы не выдать себя, не смотреть на блестящий кусок стали.

— Разве это важно? — изумился Двойник. — Одно твое желание исполнится, ты сможешь уйти туда, куда захочешь.

— Ты имеешь в виду направление? — Кагэро положил ладонь на землю; Двойник, кажется, ничего не замечал. Либо просто хорошо притворялся.

— Я говорю то, что хочу сказать, — тон Двойника стал неожиданно резким. — Если ты настолько глуп, чтобы понять мои слова как возможность уйти на запад или восток, то мы уже ничем не сможем тебе помочь…

«Так, уже появились мы, что дальше?»

Кагэро почувствовал, что момент уходит. Ждать больше было нельзя, рука метнулась вперед, сжала рукоять, дернулась назад. В глазах Двойника мелькнуло раздражение. Он сжал губы и засопел носом, а следом за этим Кагэро вонзил нож ему в грудь. По самую рукоятку. Двойник и не сопротивлялся. Упал на землю глухо, как мешок.

Облегченно вздохнув, Кагэро выдернул нож, отер о штанину и принялся собирать свои немногочисленные вещи. Он не хотел оставаться здесь. Чутье подсказывало, что надо уходить и побыстрее. Уходить… Он вспомнил слова странного незнакомца. Не упустил ли действительно Кагэро возможность уйти?

Ладонь тяжело легла на плечо. Кагэро моментально прошиб пот, перехватило дыхание. Такого ужаса он давно не испытывал. Рука развернула его — то был Двойник. Живой. Без единой капли крови на одежде. Он быстро провел большим пальцем по лбу Кагэро.

— Хозяин говорил, что ты глупый и упрямый, — глухо сказал он.

Что-то внутри Кагэро пробилось даже сквозь чувство ужаса.

— Мудзюру?!

Двойник кивнул и убрал руку. Кагэро же готов был заплакать. Им овладело отчаяние — после такого люди на некоторое время становятся похожими на куклы, простые деревянные куклы. Но он человеком не был. Прикрыв глаза, он ощутил, как струится нечто по рукам невидимое, но вполне реальное. Оно собралось на кончиках пальцев. Кагэро собрал пальцы вместе и отпустил…

Двойника отнесло шагов на десять, бросило на землю и еще некоторое время тащило по траве. Кагэро понимал, что пытаться убить его бесполезно, он просто хотел избавиться от этой ноши. Раз и навсегда.

— Тебе придется убить себя, — прокряхтел Двойник, и Кагэро увидел, как выравниваются, принимают первоначальное положение сломанные ребра. Выглядело жутко и отвратительно, к тому же, при этом раздавался громкий хруст. — Придется убить себя, чтобы избавиться от меня. И хватит уже! Ты думаешь, это очень приятно?!

Он оправил рубаху и хрустнул шеей — неестественно выгнутая вбок до этого, она встала на свое место.

— Пошли!

— Куда? — опешил Кагэро.

— Куда… К людям, хоть покажешь, как они выглядят.

Глава вторая

Двойник отказался назвать свое имя. И чем больше Кагэро с ним общался, тем более убеждался, что все сказанное им — правда. Он разговаривал как Кагэро, у него была мимика Кагэро, интонации, жесты, кривая односторонняя улыбка — все!

Несколько раз Кагэро приходилось краснеть от стыда: он увидел самого себя со стороны. Он увидел себя в состоянии крайнего гнева. Ноздри раздуваются, губы растянуты в подобии оскала, дрожат, глаза горят… Зверь, бешеный зверь, а не человек. А еще Кагэро увидел себя в страхе — белое лицо, враз посеревшие глаза, опущенный взгляд, нарочито жалобное лицо… Это поразило его больше всего. Неужели он на самом деле ведет себя так? Пытается избежать опасности, изображая слабого и покорного?

Вскоре у Кагэро уже не было сил узнавать в каждом движении Двойника себя самого. И все плохое бросалось в глаза, вызывало либо стыд, либо отвращение. Двойник с легкой улыбочкой, в которой сквозила издевка, разводил руками. А Кагэро каждый раз пытался вспомнить, когда ОН так улыбался… Наверное, когда убивал.

Интересно, какое у него было лицо, когда он убивал Мудзюру? Наверное, это был единственный раз, когда он был по-настоящему прав. Не убежден в своей правоте, а именно прав.

* * *

Однажды они встретили болезнь.

Неизвестно, что то была за зараза, но люди от нее умирали как мухи. Кагэро бродил по пустым улицам — из каждого дома летели жгучие взгляды, в темноте предсмертным огнем горели глаза. Кагэро еще ни разу не видел такого количества трупов. Они все умирали грязной, нечистой смертью. Это даже не смерть от клинка — ничего нет позорного в таком конце, если тебя убивает достойный противник. А смерть от болезни, тем более, от такой… Врагу не пожелаешь.

Они были распухшие, лица походили на мешки, набитые травой. Их сваливали в кучу в далеком овраге. Закапывать не было смысла, потому что каждый день приносил новые трупы. Кагэро подумал, что вскоре ему придется отвезти в овраг последнего жителя селения. Двойник взирал на происходящее вполне равнодушно, и Кагэро ужасался самому себе — как он может смотреть на чужое несчастье с таким лицом? Вот почему он встречает столько ненавидящих взглядов. Возможно, иногда он даже забывался в мыслях и улыбался каким-то своим воспоминаниям. А что такое улыбка для человека, которому, может, жить осталось дня два. Оскорбление, плевок в душу, растоптанный грязной подошвой.

Кагэро заметил, что люди перед смертью меняются. Даже, если не догадываются, что смерть близка. Смерть впечатывает в души людей метку, и они перестают быть людьми. Это страшно… А еще страшнее, когда человек знает, что умрет. Какие же мучения он должен испытывать при этом!

Кагэро не мог уничтожить болезнь. В сущности, ему было все равно, а мрачные мысли и подавленность были деланными. Он жил с мыслью, что уж себя-то он излечить сможет, а на прочих ему наплевать. Близких и родных людей у него давно не осталось. Такого человека ничто не держит на этом свете. Возможно, поэтому Мудзюру и выдернул Кагэро из застоявшегося омута, в котором он жил.

Уж лучше бы не выдергивал.

* * *

Однажды утром Кагэро проснулся и не увидел Двойника. Он не появился даже к полудню. Нигде не было его следов. Кагэро походил в недоумении вокруг места ночлега и решил продолжить путь в одиночестве. Не привыкать, хотя чувство потери было для него неожиданностью. Кагэро будто потерял часть себя. Умом он понимал, что ничего не могло случиться с Двойником, но душа говорила иное. Душе все равно, она не рассуждает и не принимает решения.

Был пасмурный день, даже воздух сделался серым. Солнце проглядывало из-за туч тусклым белым пятном. И, как ни странно, становилось все холоднее и холоднее. Дунул ветер, и Кагэро поежился: сырой холодный воздух покрыл кожу мурашками. Он посмотрел на небо — затянуто серой пеленой от горизонта до горизонта. Пелена не похожа на тучи, скорее, ветхая серая ткань. Кагэро все ждал, что пелена вот-вот прорвется и выглянет настоящее солнце, но…

Холод волнами накатывал с гор. Он приходил вместе с ветром. Кагэро ускорил шаг. Может быть, удастся найти какое-нибудь поселение и там попросить приюта, ведь одежда его вовсе не располагала к путешествиям по такой погоде. Любой человек удивился бы, как могло так резко похолодать, но Кагэро разучился удивляться. Слишком много он видел.

И сейчас он мог видеть синие и зеленые круги, что расходились по небу и складывались в строгие незамысловатые узоры. Он не знал, что это означает.

А зрелище было жутковатым. В человеке от природы заложен страх перед всем огромным, и что можно чувствовать, когда громадная зеленая волна катится по небу, внезапно сворачивается в спираль, так же внезапно раскручивается и образует кольцо?

Примолкли птицы, утих ветер. Чуть слышно гудела земля под ногами. Кагэро, невзирая на близкий к морозу холод, вспотел. Он старался не смотреть на небо, но на землю лился мертвенный зеленый свет.

И когда прогремел первый раскат грома, Кагэро побежал. Им овладел такой безотчетный ужас, что он совершенно перестал соображать. Бросил все свои вещи. Его окружили невесть откуда взявшиеся деревья, ветки хлестали по лицу, ноги запутывались в траве. Кагэро падал, разодрал себе щеку, но ничего не чувствовал. Пот лился в глаза, и мир стал размазанным и грязным.

И следующий удар грома был подобен удару дубины. Кагэро упал на спину, оглушенный, и так остался лежать, глядя в небо. Зеленые круги там вертелись со страшной скоростью, то и дело разгорались оранжевые сполохи. Кагэро увидел, что линии в небе сходятся в одну точку.

Внезапно шум утих. Только громко стучало сердце. Громко и глухо.

…Тук-тук… тук-тук… тук-тук…

Стрела. Нет, скорее, копье. Оно устремилось вниз, набирая скорость.

…Тук-тук… тук-тук…

Кагэро замер. Почему-то он с самого начала понял, что является целью. Живой мишенью.

…Тук-тук…

На миг время замедлило ход. Копье коснулось живота Кагэро кончиком острия. А потом — все понеслось, будто ураган, Кагэро согнулся пополам от боли, столб зеленого света шел сквозь него. И сознание уходило вместе с копьем.

Все закончилось тьмой.

Глава третья

Все тело болело. Шарик жара засел где-то в мозгу и терзал его. Кагэро сжал веки — до него дошло, что глаза его открыты и их уже покрыла мутная пленка. Он испугался, что потеряет зрение.

Впрочем, когда резь прошла и слезы перестали течь по щекам, муть не исчезла. Повсюду был туман. Серый, как та пелена на небе. Плотный. Похожий на застоявшийся воздух — дышать было очень трудно.

Кагэро сообразил, что лежит на земле, хотя ЭТО было менее всего похоже на землю. Почва не выгорела, но была она черной, как неостывший пепел. Кое-где белели островки плесени. Кагэро передернуло: плесень была живой. Седая бугристая масса чуть заметно шевелилась. Над каждым таким островком висело облачко серой пыли.

Кагэро встал — под ногой чавкнула плесень. Подошва прилипла к мерзкой кляксе, покрытой серым пушком. Наверное, такая гадина может и… Кагэро вздрогнул и отвернулся. Его чуть не вырвало, когда он подумал, что именно может эта штука.

Туман пришел в движение. Ветра по-прежнему не было, туман двигался сам по себе, как облако. В одном направлении и очень медленно. Кагэро подумал, что, может быть, кто-то просто указывает ему направление.

Унылый ландшафт тянулся далеко-далеко, насколько хватало глаз. Кагэро обнаружил, что со временем к туману привыкаешь и постепенно начинаешь видеть сквозь него. Сначала всего лишь на несколько шагов впереди себя, потом дальше, дальше… Черная долина, изредка — невысокие пологие холмы, гораздо чаще — глубокие трещины, откуда несло жаром и гарью, хотя ничего похожего на огонь Кагэро в них не увидел. Только чернота.

Кагэро скоро заметил, что долина не так уж однообразна. Встречались пятна, где земля была невыносимо горячей и воняла серой. Именно от них и исходил дым, который, скопившись, превратился в туман. Такие места были отмечены камнями. Они лежали вокруг пятна. Каждый покрыт надписями, которые Кагэро прочитать не в состоянии. Он попытался выворотить такой камень из земли, но из образовавшейся ямки дохнуло таким жаром, что Кагэро отскочил назад, прижав ладони к лицу. Ему чуть не выжгло глаза. Кожа моментально пошла пузырями. Камень занялся ярким пламенем и очень быстро сгорел, а «пятно» сдвинулось с места и ползло, пока не уткнулось в границу соседнего.

«Эти пятна — вроде болезни, — догадался Кагэро. — Кто-то ставит эти камни, чтобы сдержать их рост».

Не было дня и ночи. Не было даже светил. Этот мир всегда был погружен в серый полумрак. Кагэро уже вспомнил свои путешествия в людские души и решил, что Мудзюру каким-то образом снова сыграл с ним злую шутку. Мир души всегда нереален, в нем нет понятных человеческому сознанию законов. Во всяком случае, сознанию на данном уровне развития.

Но каким же должен быть человек, имеющий такую душу?!

…смерть меняет людей…

Да, это возможно. Но почему-то рассудок Кагэро не желал принимать именно эту версию. И, в конце концов, он от нее отказался. Так бывает, не хочет мысль укладываться в голове, и все, и ничего не поделаешь.

Туман изменил направление движения. Теперь Кагэро «следовало» идти вправо. Ему, в общем-то, было все равно, но законы этого мира уже успели удивить его. Например, расстояние от одного бугорка до другого на глаз — шагов пять. А на самом деле ушло шагов сто. Как такое может быть? Или наоборот, расстояние кажется просто огромным, а проходишь его за пару шагов.

И поэтому Кагэро словно отбросило назад, когда из тумана выступили стены.

То был настоящий город-крепость. Высокая гладкая стена обходила его кругом, а за ней уходили в небо, если оно было, башни. Все это выстроено из зеленоватого камня, но Кагэро не заметил на стене ни единого стыка. Казалось, что стена — это огромное монолитное кольцо.

Ворота были закрыты. Кагэро стучал кулаками, ногами, кричал. Никто не отзывался. В недоумении он отошел от стены и сел на землю. Туман здесь крутился на месте. Тускло-серебристые вихри возникали, пробегали вдоль стены и растворялись в воздухе. Иногда вихри сливались в один, и тогда выросший хобот отрывался от земли и поднимался на высоту колена. Иногда вихрь получался особенно большой — до пояса. Но они очень быстро исчезали.

Кагэро встал и пошел вдоль стены. Туман закручивался над городом в громадную спираль, но двигалась она крайне медленно. Возможно, когда-нибудь она и превратится в вихрь, но случится это очень нескоро. Кагэро два раза споткнулся и сильно ударился ногой о некстати подвернувшийся камень. Это очень больно — биться пальцем ноги о камень. Он в ярости схватил булыжник и швырнул его о стену.

Кагэро обдало каменной крошкой. Камень разлетелся на мелкие куски, но и в стене образовалась порядочная дыра. Туман словно с ума сошел. Вихри тут же сбежались в кучу, пыль завертелась на месте, взметнулась в воздух. Впрочем, скоро все закончилось. Серая вязкая река продолжила свой путь.

Внутри было так тихо, что казалось — в уши забили два деревянных кола. Кагэро будто окунули головой в болото. Он дернулся было назад, но стена позади него была невредима. Гладкий камень уперся в лопатки.

Город не был пуст. То есть, людей в нем не было, но пустоты Кагэро не ощущал. Ее всегда чувствуешь, это как холодная вода на морозе. Или как волчий вой, когда идешь ночью вдоль опушки от леса или мимо старой заброшенной крепости. А город был наполнен той атмосферой, которая неизменно сопровождает людские поселения.

Кагэро пошел по выложенным отесанными камнями улицам. Время от времени он слышал обрывки слов, голоса, смех. Но звук моментально тонул в серой массе тумана. Кагэро приложил руки ко рту воронкой и закричал:

— Люди! Слышит меня кто-нибудь?!

— …нибудь… будь… будь… — эхо, будто осколки стекла, разлетелось по улицам. Совсем рядом вынырнул из тумана звонкий детский смех. Кагэро повернулся, но сзади никого не было. Только распадающийся смерчик.

…Камень, из которого были построены необычно большие дома, был холодным. Очень холодным. Таким, что Кагэро, только прикоснувшись, отдернул руку — кожа на кончиках пальцев побелела и онемела. Тогда он толкнул дверь ближайшего дома и вошел внутрь.

Пыли внутри не было. Стояла на полочках чисто вымытая посуда, блестели начищенные ножи. Кагэро удивленно смотрел по сторонам. Он никогда раньше не видел таких домов. Никогда.

И еще им постепенно овладевал страх. Вначале шепот и обрывки смеха казались чудной штукой, сейчас же Кагэро вздрагивал от каждого шороха. В зеркалах, а их было много в этом доме, он видел тени, силуэты людей. Женщин и мужчин. Они не смотрели в его сторону. Если бы Кагэро увидел лица этих призраков, он бы сошел с ума…

Он выбежал на улицу. Мягко кружился над головой туман. Серые клочья плавали над камнем тротуаров. Кагэро бросился в ту сторону, где должны были быть ворота, но увидел там лишь глухую стену. Тогда он впал в отчаяние. Ему хотелось рвать на себе волосы — таким сильным стал страх.

Кагэро сел на землю и сжал голову руками. И каким-то образом ему удалось отгородиться от этого мира. Звуки становились все тише, кожа превращалась в дерево. Мышцы свело, но Кагэро не вставал. Сможет он вернуться или нет, это его не заботило. Ему нужно было отдохнуть. Кагэро уловил пульсирующий гул на грани слышимости — и сразу все понял.

Он слышал про такое. От Мудзюру. Тот говорил, что знает способ получить такой звук, который сведет человека с ума за считанные минуты.

И скорлупа вокруг Кагэро так бы и замкнулась, если бы не раздался настоящий голос.

— Встань, Говорящий!

Повинуясь властным интонациям и еще не очнувшись от состояния полузабытья, Кагэро поднялся на ноги. Мир плясал перед глазами. Да, это был человек, а не призрак, но кто?..

Кагэро встряхнул головой. В черепе заплескалась боль, захотелось кричать… Он упал на четвереньки — и встретил удар ногой под живот. Согнулся. Дыхание перехватило, а серый камень стал цветным от кругов.

— Встань, тварь!!! — надрывался человек, что стоял рядом. Он бил его ногами по голове и лицу, но Кагэро почти ничего не чувствовал. Только тупые толчки.

Но сознание все же постепенно возвращалось к нему. Подул холодный ветер — и в голове у Кагэро моментально прояснилось. Но ветер был лишь иллюзией, вокруг по-прежнему двигались массы серого тумана.

А человек… То был Мудзюру.

Не тот Мудзюру, другой, настоящий Говорящий. Твердое, будто выточенное из стали лицо, горящие черные глаза. Этот взгляд способен убить! Даже у женщин не бывает таких взглядов. Женские взгляды несут огонь и ярость, которая быстро иссякает либо переходит в холодную ненависть или же просто покорность… Взгляды мужчин вообще не отличаются особой выразительностью. А вот взгляд Говорящего почти так же осязаем, как любой предмет — его чувствуешь всем своим существом, он колет, давит, жмет к земле, пронзает — и стальной прут проходит сквозь твое тело.

— Ты ведешь себя, как человек, — с презрением сказал Мудзюру. — Любой Говорящий на твоем месте уже переломал бы мне кости.

— Где я? — прохрипел Кагэро. Он провел ладонью по губам и увидел на ней розовую полосу. Кровь…

— Ты там, куда обязательно должен был прийти. Пошли, покажу тебе кое-что. Заодно и придешь в себя.

Нахлынула тяжелая волна тумана, и Кагэро начал задыхаться. Но с удушьем пришла необычная легкость. Он удивился — это походило на ледяной душ в жару. Или же на прикосновение снега.

Они с Говорящим шли по улицам, и город менялся. Растворялись в сером болоте дома. Кагэро уже привык к тому, что все вокруг погружено в туман, но теперь они просто плыли сквозь серую массу. Очень скоро исчезла земля. Кагэро испугался было, Мудзюру лишь презрительно фыркнул. Впрочем, твердость под ногами осталась.

А потом туман пробил луч света. Потом еще, еще один. Кагэро замер — туман рассеивался, воздух становился прозрачным и легким. Вскоре осталась только легкая пепельная дымка. А внизу — пропасть, пустота. В этой пустоте висел замысловатый лабиринт из каменных дорожек шириной в локоть. Мудзюру улыбнулся и медленно вдохнул. Грудь его выпятилась неимоверно, будто ребра его растянулись. А потом так же медленно опала. Сам того не понимая, Кагэро повторил.

И когда воздух вышел из легких, он увидел людей… Вернее, фигуры людей. Они были похожи на кукол. Они были так же серы, бесцветны, как еще минуту назад существовавший туман. Фигуры бродили по дорожкам, опустив головы и шевеля губами.

Слово Говорящего

— Что это такое? — спросил Кагэро.

— Люди. — Мудзюру хрустнул пальцами. — Все эти люди живут в своем мире, а мы здесь видим их такими. На самом деле, в том мире находится всего лишь некоторая часть человека. Основа — здесь. Видишь вот того, он уже довольно долгое время ходит по кругу. В мире людей у него или проблемы, или несчастье. Ему кажется, что он потонул в проблемах, и жизнь для него почернела. — Мудзюру самодовольно улыбнулся. — А вот стоит мне сделать так…

Кагэро вздрогнул: Говорящий подпрыгнул и остался висеть в воздухе. Потом, взмахнув руками, метнулся к одной из живых кукол-людей, поднял ее и переставил на другую дорожку, прямую и длинную. Та чуть приподняла голову и зашагала быстрее.

— Он нашел решение своих проблем, и они отлетели в сторону. — Мудзюру тряхнул руками. Наверное, такие полеты требуют большой затраты сил. — Смотри.

Кагэро увидел, как над лабиринтом порхают сотни, тысячи… Говорящих. Переплетение дорожек тянулось так далеко, насколько хватало глаз, а Говорящие там, вдали, казались просто черными точками. И каждая из них поминутно спускалась вниз, направляла бредущего человека на нужный путь.

Или же сталкивала вниз…

Когда Кагэро увидел, как человек срывается с каменной дорожки и летит вниз, ему захотелось сесть, обхватить голову руками и ничего не видеть. На короткий миг, прежде чем упасть в громадное свинцово-серое облако далеко внизу, у человека открывались глаза, и во взгляде разгоралось понимание. Этот короткий миг он проживал в мире Говорящих. Кто знает, что именно он видел в этот момент…

Некоторые дорожки обрывались. Когда человек шел к такому обрыву, сразу несколько Говорящих устремлялось к нему. Кагэро замечал на их лицах страх.

— Когда человек падает вниз, он умирает? — спросил Кагэро, когда они с Мудзюру пролетали мимо такого тупика.

— На самом деле никто никуда не падает. Умирает тело, а то, что ты сейчас видишь, — это сущности иного рода. Души, если хочешь. Так вот, душа умереть не в состоянии. Ее можно убить, но это трудно и чревато последствиями. Вот, смотри.

Он одним махом руки столкнул бредущую мимо «сущность» в пропасть, и та через пару секунд исчезла во мраке. Крик «Что ты делаешь?!» уже готов был сорваться с губ Кагэро, но рядом с ним вспыхнул свет — и душа побрела дальше. Та же душа. Она ступала неуверенно, неуклюже, но с каждый шагом ее походка наполнялась уверенностью и твердостью.

— Сейчас это ребенок, — сказал Мудзюру. — Но душа в нем та же самая.

— А он может вспомнить все, что с ним было раньше?

Мудзюру покачал головой.

— Только если это будет угодно нам.

— То есть, вы, получается…

— Не совсем. Скорее даже — нет.

Кагэро вздохнул.

— Мы можем где-нибудь отдохнуть?

— Да, конечно, пошли.

«Видимо, ходят в привычном смысле этого слова здесь только люди», — подумал Кагэро.

Вместе с Мудзюру они отыскали большую круглую площадку. Она висела над лабиринтом и была сделана уже не из камня, а из чего-то полупрозрачного. Кагэро с удовольствием растянулся на ее плоской поверхности. Несколько минут прошли в молчании, и лишь потом Кагэро заговорил. Он сгорал от любопытства.

— Мудзюру, скажи, почему другие Говорящие так пугаются, если человек идет к обрыву, а ты… с такой легкостью сбросил его вниз?

— Мне можно, я — убитый Говорящий. — Мудзюру не удержался от улыбки. А Кагэро будто кипятком обдало.

— Ты сволочь, — сказал он без всяких эмоций в голосе. — Самая настоящая сволочь. Ты использовал меня, чтобы получить какие-то привилегии! Заставил меня убить себя!

— Конечно. Ты и сам когда-нибудь так поступишь. А ты что думал, избавился от меня? — Мудзюру рассмеялся, но отнюдь не злорадно.

— А ты знаешь, что мне довелось испытать?

— Представляю. Но ведь теперь все это позади?

— Ничего не позади! — Кагэро вскочил к сжал кулаки. — Ничего не прошло! Я не могу так просто отбросить все это только потому, что ты кинул мне подачку!

— Брось, ты теперь равен нам. Большинству из нас. Кагэро, это та самая Истина, о которой я тебе говорил. Мы имеем власть в мире людей, но здесь мы ничто, мы грязь! Нас могут в любой момент растоптать и смешать с дерьмом! Но это лучше, чем быть человеком и быть грязью в том мире. Это гораздо лучше, чем всю жизнь ползать под ногами ублюдков — нас, Говорящих, уж ты мне поверь.

Кагэро сжал губы и посмотрел вдаль. Там стайки Говорящих носились над лабиринтом. Сердцем он чувствовал, что Мудзюру прав. Люди по-своему счастливы, они ничего не знают о своей судьбе. Не знают, что в любой момент жизнь может показать им свою обратную сторону — если этого захочет Говорящий. Но эти же Говорящие отводят их от обрыва…

— А что случается с Говорящим, который допустил смерть человека? — наконец спросил Кагэро.

— На первый раз ничего. Но если это случается какое-то количество раз, Говорящий уходит туда.

Он показал пальцем куда-то вверх.

— А что там?

— Там нет ничего. Там самая настоящая пустота. Для каждого Говорящего допустимое количество смертей свое, но в чем вся суть: он не знает этого количества. И никто не знает. Поэтому все так и боятся…

— Кто управляет вами? Боги?

На этот раз Мудзюру рассмеялся громко и заливисто, чем сильно обидел Кагэро.

— Забудь все приземленное и человеческое, Кагэро! — Он вытер слезы, выступившие на глазах. — Все, во что верят люди, — полная чепуха. Бред! Но на этом стоит вся империя. Мы могли бы вымести все предрассудки, но нам это ни к чему. Люди просто придумали еще один инструмент, с помощью которого ими можно манипулировать. — Он на миг умолк. — Над нами стоят совершенные силы. Они просты и примитивны, они не разумны. Это чистая энергия. Просто на каждый наш поступок у нее имеется вариант реакции. Она не может мыслить, она просто-напросто существует, и все. Теперь, Кагэро, ты должен включаться в работу. Для начала тебе нужно разделиться, так, чтобы одна твоя половина жила в мире людей, а другая — здесь. Тогда ты сможешь видеть все последствия своих действий… и вообще, это очень удобно.

— И как мне это сделать?

— Сам ты этого не сделаешь, невозможно. Это сделаю я.

Кагэро не успел и глазом моргнуть, как сильные руки вцепились в него. Вверху разгорелось очень яркое белое солнце, и у Кагэро померк разум от боли.

Глава четвертая

Он действительно чувствовал себя разорванным.

И невозможно описать это. Единого КАГЭРО больше не существовало. Он видел одновременно и серый мир Лабиринта, и цветной, но пустой мир людей.

Кагэро попытался встать, и это получилось не сразу, потому что ногами он чувствовал и твердость камня, и мягкость травы. А иногда он промахивался, соскальзывал одной ногой в пропасть — и трава становилась чертовски холодной.

Было утро, и только к полудню Кагэро смог более-менее сносно ходить. И научился разделять ощущения. «Каждый Говорящий делает это, — успокаивал он себя, когда нога ступала мимо камня и сердце ухало в холод, хотя та же нога стояла на твердой земле. — Надо только время, чтобы научиться, и все будет в порядке…» Конечно, когда-нибудь он научиться жить в двух мирах одновременно, но пока это случится… Для Кагэро все происходящее было настоящей пыткой. Он даже не мог отдохнуть, потому что совсем рядом брели люди, и очень многие из них упорно шли к обрывам. Наверное, где-то свирепствует война или болезни. В конце концов, Кагэро просто взлетел в воздух и стал парить над Лабиринтом, подобно остальным Говорящим. Это оказалось не так уж трудно.

…Он шел по узкой тропинке, больше похожей на звериную тропу. Ему снова не позволили жить спокойно, но теперь он уже и не хотел этого. Кагэро слишком привык к обману и странствиям, чтобы разом все это забыть. Конечно, его тянуло в дорогу, и усталость была скорее надуманной, чем реальной. И теперь он шел к людям. Теперь он видел мир с другой стороны — со стороны Лабиринта, и оттуда он выглядел вовсе не таким цветным и красивым. И Солнце не всегда было ярким, и листья не всегда зелеными. Часто земля начинала сочиться дымом, небо чернело, шел красный грязный дождь. Такие ураганы налетали внезапно и быстро уходили, но за это время очень много душ срывалось в пропасть.

И исчезали Говорящие. Кагэро почти физически ощущал смерть каждого Говорящего, она отзывалась в его груди тупой болью. И слезы лились по щекам, их невозможно было сдержать. На какой-то миг Говорящие сами превращались в серых кукол, которые тупо бредут к обрыву.

Сейчас небо было укрыто облаками, накрапывал дождик и мир был наполнен тихой сонливой умиротворенностью. Время, словно теплая река, текло медленно и спокойно. Кагэро почти полностью отрешился от Лабиринта, следя за ним только на уровне чувств. Ему шагалось легко и весело, совсем не было усталости. Кагэро любил такие моменты. Только вот есть какая-то доля светлой грусти в этом молочном озере… Словно струйка чистой родниковой воды…

Кагэро шел домой.

Он помнил свой настоящий дом, где он родился, где он жил с матерью и отцом. И почему-то через столько лет его впервые потянуло туда. Кагэро сильно изменился. Мудзюру открыл ему глаза, и Кагэро понял, насколько сложны человеческие чувства, что не достаточно принятых правил поведения. Что все это — чушь собачья, никому не нужная. Какой смысл в том, что с этим человеком ты будешь разговаривать так, а с этим иначе? Какой смысл в том, что ты никогда не скажешь в лицо одно простое слово: «Нет!»? Кагэро видел в этом слабость людей. Они, видимо, боялись чего-то, а чего — он понять не мог… Но людской страх, пустивший прочные корни, он видел ясно.

Два дня назад Кагэро встретил человека. Он не был беглецом, преступником, самураем или еще кем-то. Это был просто человек, идущий по дороге. Голова его не была занята какими-то мыслями, отличными от человеческих, приземленных. Его заботило то, что редко идет дождь, что… что… И Кагэро похолодел, когда увидел все его страхи. Непонятно, как вообще этот человек может жить с таким страхом!

Кагэро посмотрел на него в Лабиринте и увидел, что тот идет к тупику. Пока что до обрыва ему далеко, и вполне возможно, что он сам свернет куда-нибудь в сторону или ему поможет кто-то из Говорящих, но… Вероятнее всего этот человек умрет. А человек, родившийся с его душой, будет часто болеть и тоже умрет рано. Это цепь. И ничего в ней нельзя изменить. Почти ничего. Это не в силах Говорящих.

Ох, если бы Мудзюру снова врал… Если бы он врал, и что-то стояло бы над всем этим, какой-то Высший Разум… Именно Разум — какой толк от тупой силы, которая может лишь реагировать по принципу «горячее — отдернуть руку»? Вышел за порог дозволенности — умри. Жизнь Говорящего ценится слишком высоко, а сколько людей должно погибнуть, чтобы он вошел в мир Лабиринта?

Мудзюру как-то объяснял Кагэро, еще не говоря о Лабиринте, что смерть являет собой сильный всплеск энергии. В случае с Говорящим энергия направляется в определенное русло и, в конце концов, помогает открыть переход. Никто, ни один из Говорящих не может сделать этого самостоятельно, так сказать, на голом месте.

Такова цена…

Зато потом всю свою жизнь Говорящие служат людям. И это тоже расплата.

У Кагэро на душе вдруг стало горько и смутно. Даже мысли о доме больше не просветляли душу. В небе назревала буря…

* * *

Рассвет был красным.

Кагэро шел всю ночь, чувство беспокойства не давало ему сидеть на месте. Движение хоть как-то усмиряло грызущую сердце змею. Теперь он стоял на ветру над обрывом. Там, внизу, под горой, стоит его деревня. Она, конечно же, изменилась, но место-то осталось прежним…

Что-то мешало ему. Кагэро смотрел то на красное солнце, выползающее из-за горизонта, то вниз, на крыши домиков. В таком свете они казались золотыми. Ветер стегал по щекам. Кагэро чувствовал себя неуютно. Его жгло одиночество.

Он продолжал стоять, подставив лицо ветру, и не двигался с места. Он размышлял о том, что ему теперь делать. У него никогда не было никаких целей. Кагэро жил просто так, ни для чего, только по ходу дела сбрасывал души в пропасть. Становилось страшно, когда он думал, насколько был глуп. Так всегда: совершишь поступок, не думая, а потом холодеешь от стыда.

И вот сейчас — для чего он пришел сюда? Разве его кто-то ждет? Да кому здесь он нужен, посторонний человек?

Но он слишком долго шел. И слишком сильно устал. Из-за того, что камень на горной тропе улетел из-под ноги, Кагэро упустил свою первую душу. Она взмахнула руками и сорвалась вниз, а его на одно мгновение обжег взгляд…

И он еще помнил, очень отчетливо помнил пустоту, что мгновенно разрослась в сердце.

Он наконец-таки решился и пошел вниз. Мелкие камешки сыпались из-под ног. Кагэро цеплялся за крепкие стебли какого-то растения, что во множестве росли здесь. Чаще всего корни крепко сидели в почве, но иногда стебель вырывался из земли и Кагэро несколько секунд балансировал на скользких камнях.

Ему было очень тяжело. Кагэро уже пожалел о своем решении прийти в это место, но отказываться…

…Кагэро загляделся в серый туман далеко внизу, под Лабиринтом. И ему показалось, что он видит чье-то лицо, знакомое и родное. То была женщина, она улыбалась как-то по-особенному тепло и доброжелательно. Кагэро совершенно не помнил своей матери, но понял, что это она…

Что это может значить? Неужели Мудзюру снова соврал? Но теперь-то зачем? Может быть, он знал, что рано или поздно Кагэро захочет отыскать в Лабиринте души своих родителей и он бы отыскал, и сделал с ними все, что угодно. Например, сумел бы поговорить с ними.

И что же они могут ему такого сказать, чего боится Мудзюру?..

Кагэро почти побежал к домикам. Неказистые и кривые, они больше походили на сараи или на огромные жилища животных.

И они были пусты.

Кагэро остановился в недоумении: почему он не почувствовал этого сразу? Деревня была именно пуста, сюда больше никто никогда не вернется. Вот почему дома такие кривобокие.

В отчаянии он поглядел на деревню через туман Лабиринта. Так можно увидеть подчас очень странные и интересные вещи. Несколько мгновений серая дымка застилала взор, но Кагэро увидел то, чего никак не ожидал увидеть.

Они все стояли здесь, на улице, рядом со своими домами. Бесцветные куклы, которые имеют честь называться людскими душами. Стояли и смотрели на него, и их взгляд был полон жизни.

«…Однажды мы упали вниз и не захотели возвращаться».

Голос походил на шелест пепла.

«Как же вам это удалось?»

«Это легко, если не цепляться за жизнь. Зато теперь с нас снято проклятие смерти — мы будем жить вечно».

«Где моя мать?»

Серая толпа расступилась, вперед вышла женщина… Да, это была она. Может быть, память изменила бы Кагэро, но сейчас все телесное не имело никакого значения. Как мать узнает своего сына-младенца среди миллиона таких же детенышей, так и ребенок всегда найдет свою мать. Это невозможно объяснить словами.

«Здравствуй, сын, — тихо сказала она. — Вот уж не думала, что когда-нибудь увижу тебя здесь».

Кагэро и не знал: радоваться ему или плакать. В конце концов, слезы потекли из его глаз. Он упал на колени.

«Прости, мама!»

И ее серое лицо озарилось светом.

«Сын… тебе не за что просить прощения у меня… Я всегда хотела, чтобы ты вырос человеком, но тогда я еще не знала, что такое на самом деле человек…»

«Нет, мама, ты должна знать, какой путь я прошел, прежде чем попал сюда, к тебе… И что самое ужасное, я никогда о тебе не думал!»

«Думал, Кагэро, думал. Ты всегда думал обо мне, только мысли эти были слишком глубоко. И я прекрасно знаю, через что ты прошел. Не бойся, теперь все позади, теперь мы вместе».

Кагэро похолодел. Он с ужасом посмотрел на нее. Неужели она ничего не понимает?!

«Мама! Это я, я все делал! Я убивал людей, я проливал кровь, из-за меня ломались жизни! Понимаешь?!»

Она чуть склонила голову и снова улыбнулась. В глазах ее сиял такой свет, какого Кагэро не видел никогда, ни в одном из миров. Она искренне верила, что ее сын никогда не сделает никому ничего плохого. Когда Кагэро понял это, ему захотелось убить себя как-нибудь так, чтобы никогда не воскреснуть и исчезнуть навсегда.

Пресловутые высшие силы смогли бы помочь ему в этом. Достаточно просто сгрести штук двадцать ни в чем не повинных душ в пропасть — и можно смело прыгать следом за ними. Тогда — забвение…

«Сынок, какой же ты глупый. Запомни, мать никогда нельзя обмануть, она все знает…»

Последние ее слова утонули в нарастающем гуле. Тот самый низкий пульсирующий гул, который сводит людей с ума. Но в этот раз Кагэро устоял. Только вот растворились и деревня, окутанная легкой серой дымкой, и мать…

Солнце уже взошло высоко.

Кагэро поднялся на тот самый уступ, с которого впервые увидел деревню. Он не знал, что ему дальше делать. Жить в бесконечных скитаниях — в этом мире — и спасать людей от смерти, которую они заслужили, в Лабиринте?

Что должен делать человек, у которого не осталось в жизни никакой цели? Жить подобно скотине, ожидая пока тебя пустят на мясо? Или причинять боль Говорящим, которые обязаны не допустить преждевременной смерти?

Что должен делать Говорящий, которому больше незачем жить?

Глава пятая

Кагэро сидел на краю площадки и смотрел на Лабиринт. Мудзюру стоял за его спиной.

— Ты теперь понял, что я просто хотел сберечь тебя?

Кагэро кивнул. Да, он все понимал. Жаль только, что это «все» было только крохотной долей того, что можно понять.

— Что мне делать? — он повернул голову, чтобы посмотреть Мудзюру в глаза.

— Здесь я тебе ничем помочь не могу. Я говорил, Истина слишком тяжелый груз, но почему-то мне казалось, что ты выдержишь.

— А я не выдержал… — Кагэро посмотрел вниз — там клубился туман. Где-то в этом тумане бродят души тех, кто отказался от золотых клеток. Мудзюру хмыкнул.

— Не выдержал… — повторил он. — Все оттого, что задаешь слишком много вопросов.

— Я могу снова стать человеком? — неожиданно спросил Кагэро. — Могу отказаться от всего этого, забыть? Навсегда забыть. Ты говорил, что можно управлять временем. Можно вернуться назад?

— Я не знаю. Наверное, можно, только зачем? Если уж ты так любопытен, то неужели тебе не хочется глубже проникнуть в тайну Истины?

— Мудзюру, эти слова для несмышленых людей. Ты вполне мог очаровать меня ими в самом начале, а теперь… Попробуй задурить мне голову чем-нибудь другим.

— Если ты хочешь, чтобы тебя обманывали, тебе действительно нечего здесь делать, — твердо сказал Мудзюру. — Это люди любят, когда их обманывают. Сладкая приятная ложь для них как бальзам. И при этом они очень часто говорят, что ненавидят лжецов. На самом же деле в любом человеке с рождения живет лжец. Мне и тебя пришлось постоянно обманывать, чтобы вытянуть из людского болота.

— И теперь я уже не могу понять, где была правда, а где ложь.

— А тебе и не надо ничего понимать! Правда и ложь — это для людей. Нам все равно. Что бы мы ни говорили, это всегда будет правдой просто потому, что Говорящий не может лгать. То, что он говорит, становится правдой. Не зря же мы зовемся Говорящими!

— Так скажи, что всего этого никогда не было, что не гибли люди, что ты не находил меня. Если ты Говорящий — скажи, пусть это станет правдой.

— Я боюсь за себя. Не знаю, что это за собой повлечет.

— Боишься за себя? А на меня тебе наплевать? Ведь я уже не человек, я такой же, как ты.

— Ну и?

Кагэро вскочил на ноги. Мудзюру стоял спокойно и смотрел Кагэро в глаза.

— И я… Значит, у меня тоже есть власть!

— И что с того? Махнешь рукой — и все исчезнет, а здесь будет сад? Взялся муравей гору Фудзи передвинуть…

Кагэро набрал полную грудь воздуха, зажмурил глаза…

— Этого никогда не было!!!

…не было… не было… не было…

Эхо понеслось во все стороны. Кагэро ждал чего угодно: что исчезнет площадка под ногами и он упадет в туман, что рухнет весь лабиринт… что случится хоть что-то!

Когда он открыл глаза, Мудзюру по-прежнему смотрел на него, стоя посреди полупрозрачного диска. Всем своим видом он спрашивал: «Ну и?»

Но что-то все же изменилось. Стало заметно светлее. Кагэро поднял глаза и увидел длинное змееподобное тело, голову, похожую на лошадиную.

Дракон.

Кагэро обмер. Дракон направлялся сюда. Внизу, в Лабиринте, стало оживленно. Говорящие носились как угорелые. Дракон, извиваясь, подлетал все ближе и ближе. Хотя, слово «летать» к нему неприменимо — у дракона ведь нет крыльев. Он плавал в толще воздуха. Вслед за драконом пришли облака. Кагэро уже видел длинные усы, украшающие его морду, и два рога. Дракон был очень красив, хотя и напоминал змею. А уж существа мудрее и могущественнее его вообще нет на свете.

Только боги, но вера Кагэро в них пошатнулась. Он увидел, что боги ничего не решают в этом мире. Хотя, кто его знает, как все устроено на самом деле? Говорящий тоже не обязан знать всего.

Когда же Кагэро увидел морду дракона прямо перед своим лицом, он оцепенел от благоговейного страха. Подумать только…

— Оставь их, — прогремело в голове у Кагэро; он не понял, дракон говорит вслух или с помощью мыслей. — Все эти Говорящие — те же люди, только вышедшие на более высокий уровень. Не верь ни одному их слову. Они не врут, они просто не знают. Тебе не место здесь. Пойдем со мной.

— Еще одна очередная ложь? — прошептал Кагэро. — Не хочу…

Дракон засмеялся, и Кагэро чуть не закричал от боли — голова готова была разорваться на части.

— Человек, ты не до такой степени ценен, — снова заговорил он. — Рю не может лгать!

— Я только что слышал эти же слова от Говорящего. Один в один.

Кагэро потер лицо ладонью и нашел в себе силы посмотреть дракону прямо в глаза. Какая сила, какая мощь… Верно, это существо одним только взглядом способно разломать весь этот Лабиринт.

— Человек, повторяю, пойдем со мной. Лабиринт нужен, но он всего лишь… он вроде фундамента, я же зову тебя к вершинам. Ты уже заслуживаешь смерти — Рю просит тебя!

Кагэро задумался. Не слишком-то много чести для одного человека? Он никогда не верил в сказки об избранных и прочую чушь. Он верил, что все люди рождаются одинаковыми, пусть они и грязь. Пусть! Но высшие сферы — это не для него. Дракон мудр, а верить мудрецам очень рискованное занятие. Кагэро не хотел, чтобы его снова использовали.

— Нет, дракон, — ответил он. — Я не пойду с тобой.

— Ну что ж, жаль. — Расстроенным дракон вовсе не выглядел.

— Но подожди. Тебе ведь ничего не стоит выполнить одно мое желание?

— Конечно. — Дракон шевельнул усами. — Чего ты хочешь?

— Хочу уйти к моей матери. Уйти в туман. Навсегда.

В огромных драконьих глазах мелькнуло изумление.

— Ты уверен?

— Да.

— Иди. — Он изогнулся, махнул хвостом и перевернул площадку.

Кагэро очень медленно полетел вниз. Он видел Говорящих, их лица были искажены страхом. Наверное, они подумали, что дракон за что-то наказал его. И Кагэро улыбнулся этой мысли. Их всех держит страх, эту привязь им не оборвать…

* * *

Было прохладно. Дул очень слабый ветерок. Кагэро с наслаждением подставил ветру лицо.

Их было очень много. Они уже выстроили себе город, который постоянно ширился. Вырастали дома, похожие на те странные каменные постройки. И Кагэро готов был поверить, что здесь живут ЛЮДИ. И эти люди уже не грязь, они уже не слепые овцы. Они прошли через все и выбрали лучшее: здесь никогда не придется ни под кого гнуть спину. Здесь нет никаких «высших сил», которые способны стереть тебя в порошок. Здесь нет оружия и войн — этим людям не за что воевать.

Кагэро нагнулся и поднял камень, окутанный светло-серой, почти прозрачной дымкой. Скоро мать принесет ему обед, и он ляжет в тени дерева, где тень защищает его голову от солнца. От белого солнца, чьи лучи, словно спицы, пронизывают дымку.

Они строят новый мир.


март — июнь 2000

ОДНА-ЕДИНСТВЕННАЯ НОЧЬ

Новогодняя сказка

Борису ЗАВГОРОДНЕМУ — за одну из рассказанных в этой сказке историй;

Владимиру ВАСИЛЬЕВУ — с огромной благодарностью за «Новогоднюю для одноклассников», текст которой приведен в этом рассказе;

Джорджу ЛОКХАРДУ — за удивительный энтузиазм в отношении к собственным книгам, послуживший стимулом для написания этого рассказа.

Прелюдия

Вечер медленно опускался на город.

Это был хороший вечер, самый лучший, самый светлый. Кругом мерцали огни, светились гирлянды в витринах магазинов, светилось что-то длинное и тонкое, намотанное на фонарные столбы.

На площади только-только закончили ставить елку — гигантский стальной скелет из тонких трубок, в которые полдня вставляли сосновые ветви. Теперь уже елка была обвешана дешевыми бумажными серпантинами и старыми гирляндами, однако убожество и дешевизну украшений заметить невозможно. Такое уж настроение у людей…

Владимир стоял у витрины и рассматривал расставленные в художественном беспорядке игрушки. Они были настолько не похожи на яркие стеклянные поделки из его детства, что становилось как-то не по себе. Обсыпанные золотом шары, висящие на темно-зеленых и серебристых искусственных ветках, Деды Морозы, да не из папье-маше, а из не поймешь даже чего… И все это обрамлялось пушистыми гирляндами, которые в народе продолжали называть дождиком, сверкающими лампочками и прочей забавной новогодней мишурой.

В этот Новый год Владимир впервые за много лет почувствовал праздник. Сердце радостно замирало, совсем как в детстве, когда сидел и ждал полночи, и под елкой вдруг откуда-то брался подарок…

Нет, больше всего он любил те несколько дней, где-то с двадцать восьмого декабря по тридцать первое. Повсюду наряжаются елки, народ по старой привычке запасается продуктами, причем такими, которые в обычный день и не подумал бы покупать.

И вот теперь, когда выпал снег, когда окутали город мягкие сумерки, хотя только половина пятого вечера, и в окнах вместо света уже зажигаются разноцветные огни… Владимир закрыл глаза и глубоко вдохнул. Вспомнились те праздники, когда он еще ходил в школу, учился в младших классах. Как он бегал, искал, где продают ели, чтобы набрать обломанных веток, принести домой и смастерить из них на плетеном соломенном блюде что-нибудь эдакое. Как он испортил две зубные щетки, раскрашивая сосновые шишки. Как покупали отрывной календарь, на листочках которого была уйма всего интересного…

Вспомнились витые фиолетовые свечи, которые зажигали только раз в год на несколько минут, блюдце с шоколадными конфетами, которые можно было есть сколько угодно. Но самое яркое — как тридцатого декабря, вечером, они с отцом ставили елку, а тридцать первого днем или же тридцатого вечером он ее наряжал…

Наверное, странно было смотреть на здорового, не такого уж молодого на вид мужика, стоящего с закрытыми глазами посреди улицы. Хотя, на самом деле ничего странного, наш народ праздники начинает отмечать за две недели и еще неделю не может остановиться.

Владимир открыл глаза, тряхнул головой, осознавая, что в кармане у него лежит довольно длинный список, что нужно купить, и зашел в магазин. Очередь выстроилась чуть ли не до самой двери. О, еще одно забытое ощущение. Владимир улыбнулся и занял сразу в три отдела.

Колбаса копченая, вареная, сухая, балык и ветчина, сало, буженина и грудинка вместе с сыром и сосисками исчезали со страшной скоростью. Народ нагружался и традиционными апельсинами-мандаринами, что естественно, и всякой деликатесной всячиной. Хлеба в магазине уже не существовало как понятия — каким-то чудом на прилавке удержались две или три сдобные булки. Продавщица же из хлебного отдела была занята тем, что прикрепляла к стене хвост ярко-синей фигурной гирлянды из фольги.

Владимир запросил сыру швейцарского, палку салями, которую любил с детства, всякого разного по мелочи и конфет. Сзади хихикали две девчонки, сумки которых топорщились горлышками бутылок. Да, вот это тоже надо будет не забыть. Владимир купил еще бутылку шампанского и две бутылки «Немирова» — нормальный, не разбавленный и не воняющий керосином продукт.

Деньги разлетаются как птицы! Впрочем, это нормально — надо же хоть раз в год почувствовать себя человеком, который имеет право на что-то большее, нежели буханка хлеба в день, селедка в неделю и палка колбасы в месяц.

Когда Владимир вышел на улицу, опять пошел снег. Он уже лег почти невидимым пушком на утоптанные за день тротуары, кружился в воздухе и постепенно усиливался. Хорошо… В позапрошлый Новый год всю ночь лупил дождь, а в прошлый стоял дикий мороз на голую землю.

Между прочим, было совсем не холодно. Мороз градусов семь, не больше, и без ветра. Владимир даже снял шапку и расстегнул воротник куртки. Морозный воздух тут же проник за пазуху, стало скорее щекотно, чем холодно. Владимир закурил.

Теперь, наверное, еще раз заглянуть на рынок… хотя все продавцы уже давно разбежались: кто по магазинам, кто по домам — готовить. Нет, погулять немного по городу и домой.

Владимир направился в сторону центра. Здесь народу было заметно больше. Детвора восторженно носилась вокруг огромной елки на площади. Уже слегка пьяные люди в обнимку расхаживали по улицам. Из всей этой пышущей радостью толпы как-то выделялись пенсионеры. Они бродили по аллейкам, слушая скрип снега под ногами, никуда не торопились, поглядывали на детей, на сверкающие гирлянды и улыбались одними глазами…

Владимир прошел мимо «танка», мимо ряда скамеек, спустился в подземный переход и вышел уже непосредственно на площадь, которую до сих пор наблюдал только издалека.

Если бы можно было видеть эмоции, то, наверное, в глаза ударил бы яркий свет, идущий от поднимающегося в небо золотого столба. Это невозможно описать словами, это можно только увидеть и почувствовать. Когда как-то сразу забываешь обо всем, оно остается за плечами и хотя и ждет своего момента, чтобы снова броситься со спины, но сейчас… Маленький Володя с неподъемной сумкой продуктов подошел поближе к елке и счастливо рассмеялся…

Интерлюдия

Дома уже практически все было готово. Стояла, правда, еще не наряженная елка, но уже развешаны были гирлянды, ковер на стене серебрился от того самого дождика, купленного еще в советские времена. По телевизору шло что-то забойное — в такие дни телеканалы умудряются достать из своих загашников такое, что обычно растягивается на полгода, а то и на год, чтобы хоть как-то поддерживать популярность. Так вот, достают они это все и шуруют в один день.

Впрочем, есть и стандартная часть программы, которую изменить — преступление против народа. Как же без «Чародеев», той же «Карнавальной ночи» и просто необходимой «Иронии судьбы»?

Смотрю эту «Иронию…» каждый год, да по нескольку раз. Удивительный фильм, если честно. Смотреть его в обычный день, конечно, можно, но тогда это будет обычный фильм.

Алена еще с утра заняла кухню и до сих пор не снимала фартука. На плите что-то шипело, жарилось — есть подозрение, что это те самые рулетики из говядины с начинкой из прокрученного через мясорубку сала с чесноком и перцем. Кроме того, в глубокой миске красовались свиные отбивные, тут же, рядом, огромная тарелка салата оливье, который мы всю жизнь называли мясным, хотя с мясом его никогда почти не делали. На втором столе в пиалке темнел залитый сметаной с сахаром чернослив с начинкой из грецких орехов, дышали жаром какие-то печеные штучки, являющие собой скрученную в спираль смесь из белого и коричневого теста, желтела горка фигурного печенья, пирожных…

Судя по запаху, который источала скворчащая сковородка, там готовилось еще что-то рыбное, а из духовки невыносимо пахло сдобой.

Я, конечно, попытался запустить пальцы в мисочку с отбивными, но был изгнан из кухни — готовить стол. Столик, точнее. Это на потом, уже к полуночи, когда все наедятся и, чего уж там, напьются, мы сядем перед телевизором, выключим верхний свет… В полночь откроем шампанское, выпьем за ушедший год, за новый — и станет грустно, ведь фактически праздник уже окончен.

Не понимают этого многие, а жаль. Праздник, Новый год, он только до вечера продолжается, когда вся эта суета, когда ждешь чего-то, а потом…

Но я не стал нагонять на себя тоску. Все это пока слишком далеко. Так далеко, что совсем не стоит думать об этом. У нас еще уйма времени, целое море времени, которое не допускает тоски.

Хочу, чтобы это не кончалось. Никогда.

Я сел в кресло, отыскал пульт дистанционного управления, в народе — дистанционка, и стал пересматривать каналы. На каждом в углу экрана красовалась какая-нибудь забавная эмблемка непременно с участием шаров, еловых веток и прочей атрибутики. Наконец, я наткнулся на «Звездную пехоту», кинопародию на книгу Хайнлайна, отложил пульт и окинул взглядом комнату. Скорее всего, нас будет пятеро — пять рюмок, пять бокалов, пять стаканов для чего-нибудь безалкогольного. Я достал из ящика с посудой чистое полотенце, добыл из серванта посуду и занялся ее вытиранием. Некоторые моют стопки и рюмки — это можно делать только после использования, иначе гостям и хозяевам придется пить из покрытого мутными разводами хрусталя. Потом принес из спальни журнальный столик, поставил посреди комнаты. Апельсины-мандарины были запасены заранее, мне осталось только разложить их по блюдам и расставить на столе. В общем, все. Я снова оглядел комнату и остался доволен. Можно, конечно, добавить немного художественного бардака, разбросать кое-где книги, чтобы не очень бросалось в глаза и не выглядело слишком вызывающе и слишком не по-хозяйски…

Я снова уселся в кресло и уставился в телевизор. Гигантских размеров существа разносили в пух и прах целую, наверное, армию десантников. Это выглядело глупо. Однако фильм был увлекательным, и полтора часа пролетели мимо меня.

Меня вернул к реальности звонок в дверь. Было уже восемь вечера, на улице кричали восторженно, с подвываниями и робкими попытками затянуть песню. Темноту разрывали красные и зеленые ракеты, рассыпающиеся в воздухе на целое облако брызг. Я поднялся с кресла и пошел открывать.

На пороге стояли наши сегодняшние гости: Игорь Митин и Григорий-Паша Скоробогатов. За их спинами стоял еще один незнакомый мне человек. Видимо, это и был тот самый тезка мой, тоже Владимир. Они ворвались в квартиру с громогласными поздравлениями, звеня сумками. Владимир, впрочем, лишь скромно поздоровался и сказал: «С наступающим». Этим он мне и понравился. Есть ведь люди, с первой минуты становящиеся своими в доску, которые со всеми на «ты», и так далее. Я, конечно, не против обращения на «ты», но надо чувствовать разницу между проявлением дружественности и недостатком культуры.

Гриша-Паша уже успел оседлать на кухне мой любимый стул, пока я развешивал брошенные где попало куртки, и задымить сигаретой.

— Знакомьтесь, господа, — сказал он с ноткой торжественности в голосе. — Это Володя, замечательный человек, большой фантазер, что, впрочем, не отрывает его от реальности, швец, жнец и прочее.

Большой фантазер был выше меня почти на полголовы и пошире в плечах. Обильная седина как-то не сочеталась с довольно молодым лицом. И — даже в помещении он не снял темных очков. Видимо, у него было неважное зрение. Он пожал мне руку, кивнул Алене и пристроился на кряхтящем от старости стуле возле окна, на котором уже давно никто не сидел из боязни провалиться. Однако Володин вес престарелый предмет мебели выдержать согласился.

Прямо перед окном просвистела ярко-малиновая ракета, поднялась над крышей дома и с громким хлопком взорвалась. В небе расцвел пышный шар.

— Достреляются когда-нибудь, — проворчала Алена. Мы же почему-то притихли. Каждый смотрел в окно и думал о своем. Так начинался каждый наш Новый год — с воспоминаний. Алена, не склонная к копанию в собственной памяти, тоже задумалась и, кажется, даже погрустнела.

Но потом все прошло, вернулись звуки, вернулось чувство праздника.

А я вспомнил о елке.


Володю, как самого высокого, отправили добывать с антресолей картонный ящик с игрушками и остатками дождика. Игорь долго осматривал зеленое дерево, установленное еще позавчера вечером. Тогда ветки упорно смотрели в потолок, игнорируя меня, носящегося вокруг ели, которая, впрочем, на самом деле была сосной. Теперь, отстоявшись, ветки распрямились, так что елка заняла чуть ли не четверть комнаты.

— Я помню, — сказал Игорь, — купили мы один раз такое вот дерево и не рассчитали размеров. Получилось, что вся верхушка согнулась под потолком. Пришлось обрезать.

Появился Владимир с ящиком в руках. Самое неприятное — развязывать веревки, которыми эта коробка обвязывается. Эти бечевки возраста примерно как я, и каждый год они укорачиваются минимум на сантиметр, поэтому приходится вязать узел из самых кончиков и затягивать потуже. Вышло так, что я чуть не обломал себе ногти, растягивая задеревеневший узел. Пришлось просто разрезать.

Вообще, у игрушек этих особая история. Раньше их, конечно, было раза в два побольше, но постепенно они разбивались, терялись, и в итоге осталось чуть больше половины коробки. Их покупали в разное время и при разных обстоятельствах. Какие-то были просто принесены с других торжеств, какие-то надолго терялись и обнаруживались потом где-нибудь за шкафом. Я думаю, если перевернуть хорошенько нашу квартиру, за шкафами много чего интересного обнаружится.

Володю послали еще на лоджию за коробкой больших шаров, купленных недавно, лет семь назад всего. Я осторожно, отгибая проволочки и скрепки, за которые игрушки положено вешать, стал цеплять их на ветви.

Всегда старался растянуть эту процедуру как только можно. Нравилось мне всегда украшать елку, особенно тогда… давно… Гриша-Паша носился вокруг елки, насколько позволяла площадь комнаты, Игорь сидел на диване и давал указания, где наблюдается перевес, а где пустота. Володя принес стул и полез цеплять на верхушку звезду. Кажется, его это тоже увлекало, только он зачем-то прятал свои эмоции, будто боялся, что кто-то его осудит за проявление… ну, сентиментальности, что ли.

Знаю я таких людей. Они говорят, что им не нравится Новый год, что ночью они не сидят и сразу ложатся спать. Одним он действительно не нравится, и я не могу понять, почему. А другие вот так вот прячутся от радости. Их тоже понять сложно, но, наверное, все-таки можно.

Потом мы набросали на елку все, что осталось от дождика, и уселись на диван. Получилось вполне красиво. Оставалось только убрать подальше коробку и подмести. Часы показывали половину десятого.


Когда я вошел на кухню и увидел стол, у меня захватило дыхание. То, что я увидел сразу, придя домой, составляло где-то треть того, что на самом деле изготовила Алена. Наверное, лицо мое выражало достаточно, потому что хозяйка, Аленушка моя, довольно улыбнулась, вытирая руки о фартук.

— Ох, мужики… — вздохнула она. — Как же мало вам надо!

— Нет уж, — я обнял ее. — На самом деле…

— Владимир Николаевич, — она высвободила руку и погрозила мне пальцем. Я отступил с поднятыми ладонями.

Вот Гриша-Паша от восторженных возгласов удержаться не смог. Можно было подумать, что он увидел поднимающуюся со дна морского Атлантиду. Мы расселись, Игорь быстрым движением сорвал пробку с бутылки «Немирова» и разлил по стопкам.

— Ну что, господа, — Гриша-Паша хотел было встать, но сидящий рядом Игорь толкнул его в ногу, — вспомним хорошее и забудем плохое.

Мы выпили. Нет, что ни говори, а водка должна быть дорогой. Как и вино, только с другим коэффициентом дороговизны. Наконец-то у нас в стране установилось правило зависимости качества от цены! И уж на Новый год я бы не стал скупиться и покупать керосиново-ацетоновую дрянь…

Я выключил верхнюю лампу с раздражающе-желтым светом и включил настенный светильник. Игорь включил старый, купленный за смешные тогда десять тысяч чего-то там, черно-белый телевизор. По всем каналам популярные телеведущие в обрамлении из сосновых веток, присыпанных снегом, поздравляли народ с праздником. Я заметил на оконном стекле несколько вырезанных из бумаги снежинок, которые Алена, видимо, успела подцепить, пока мы носились вокруг елки…


— …а он мне — а не за возобновление ли вы антиалкогольной кампании, мусье? А я ему — конечно, говорю, хотя тебе, буржую, с твоей гнилой демократией никогда не понять прелести тайного распития спиртных напитков. — Паша замолчал и покачал головой. Перед ним на тарелке высилась гора из всяких салатов. Он взял в руки вилку и стал все это есть. Наверное, он еще и не брался за еду, потому что во время еды его разговорить невозможно.

Володя наворачивал мои любимые говяжьи рулетики с начинкой из сала, и количество их катастрофически быстро уменьшалось. Игорь, скромно ковыряя вилкой оливье, бурчал: «Как можно жрать столько сала?» — и успевал обсуждать с Аленой какую-то новую книгу суперпопулярного сочинителя N. Я пробежался взглядом по столу. Салат из перетертых яиц, плавленого сырка, майонеза и чеснока. Салат из вареной свеклы, яиц и моркови. Селедка под шубой. Просто селедка. Копченая скумбрия… или ставрида, я их не различаю. Икра из баклажанов. Салат оливье. Икра из вареной свеклы, страшно острая. Баклажаны в томатном соку. Жареные шампиньоны. Вышеупомянутые рулетики. Отбивные. Котлеты рыбные, котлеты мясные. Свинина под сметаной с перцем. Морковь по-корейски. Как это все умещалось на нашем столе, ума не приложу. Но умещалось. И еще оставалось место.

Я разлил остаток водки из первой бутылки по стопкам.

— Давайте, наверное, за то, чтобы через год нам было что сказать друг другу. Хорошее, незлое.

— Пусть в следующем году родится побольше хороших людей…

— …и умрет побольше плохих?

Мы засмеялись. Шутка была не ахти, конечно, но…

Водка была крепкая, и приятное тепло уже начало разливаться по телу. Надо притормозить, это ощущение очень обманчиво. Я разом приговорил несколько рулетиков, очень жирных, тарелку оливье и почти весь оставшийся салат из яиц и плавленых сырков.

Володя отложил вилку, вытер руки и отвалился на спинку стула. Гриша-Паша удивительно быстро уничтожил салат, наваленный ему на тарелку Аленой. Народ, похоже, вошел в благодушное состояние, когда приятно спорить о несуществующих вещах.

— Кстати, о птичках. — Игорь вытер салфеткой рот, скомкал ее и бросил на тарелку, после чего встал и ушел в прихожую. Там он пошуршал немного полиэтиленом и появился на кухне уже с книгой в руках. — Вот. — И протянул мне.

Обложка у книги была слишком, как по мне, яркая, что в традициях современных издательств. На ней красовался загадочный монстр, что-то вроде паука напополам с осьминогом, вылезающий из воды на каменистый берег, и человек героической наружности, вонзающий копье в единственный глаз монстра. Книга называлась «Последний шанс» и подписана была фамилией Митин.

— !.. — сказал я. — Ну, выходит…

Почему-то все мои знакомые, которые начали писать лет на пять позже меня, уже имели по одной, а то и по две книжные публикации, только я со своими философско-психологическими наклонностями с изрядной долей сантиментов сижу до сих пор, можно сказать, в литературных девках…

Я открыл книгу. На первой странице красовалась подпись «Самому безотказному читателю. 31.12.».

— Читать не рекомендую, — подал голос Гриша-Паша. — Особенно после еды.

Игорь уселся на место и смерил ценителя литературы особенным, беззлобно-презрительным, взглядом и спросил:

— Ты сам-то помнишь, когда последний раз писал?

— Ха! — Гриша-Паша достал сигарету и закурил. — Шолохов тоже, считай, одну книгу всего написал, «Тихий Дон», а остальное — лажа. И ничего, хватило.

— Ну-ну, Шолохов ты наш… Вот, единственный среди нас настоящий писатель. — Игорь показал на Володю.

— В самом деле? — оживилась Алена.

— Есть немного, — согласился единственный писатель. — Пишу бурду всякую.

— Не слушайте его, — снова вмешался Игорь. — Это у него хроническое. Особая форма морального садизма.

— Почему садизма? — поинтересовался Гриша-Паша. — Скорее, на мазохизм похоже.

— Ни черта ты не понимаешь, — Игорь махнул рукой и сам полез в карман за сигаретой. — Садизм чистейшей воды. В особой форме.

Он еще говорил что-то, но я не слушал. Я вдруг четко и ясно увидел всю картину взаимоотношений этого человека с обществом. В литературном плане, естественно. Часто так бывает, что вот не признают тебя массово и все. Хоть ты в лепешку расшибись. Нет всемирной популярности. И тогда у тебя появляется два выхода: бросить все к такой матери и навсегда оставить в себе комплекс неполноценности или плюнуть на критиков и продолжать писать в свое удовольствие, изо всех сил стараясь не реагировать на постоянные выпады в твою сторону. Некоторым удается. Некоторым — нет…


…было до того накурено, что пришлось открывать притертую, заклеенную форточку. Гриша-Паша дымил просто немилосердно. Страшно представить, что же творится у него в квартире.

Я открыл очередную бутылку, кажется, последнюю… хотя, нет, что-то еще позвякивало под ногами у Володи. Пилась горькая уже как вода, даже закусывать не надо было. Верный признак того, что пора бы уже и закруглиться, но, боже, как не хочется…

У Гриши-Паши глаза блестели не хуже, чем шары на елке. И по цвету были примерно такими же. Он рассказывал о том, как ему кто-то дома расколотил унитаз головой. Головой! И как он теперь страдает из-за невозможности…

— А давайте я спою, — предложил Володя, когда все отсмеялись. — У вас тут гитара есть?

— Есть, — я полез из-за маленького журнального столика, рискуя опрокинуть все на пол. Гитара у меня действительно была, очень старая. На ней уже лет сто никто не играл.

Впрочем, в руках у Владимира она неожиданно ожила, подала голос. На настройку ушло буквально несколько минут. Потом Володя тронул струны и запел…

Снова ветер снег по улицам метет,

И на стенке похудевший календарь.

Вот еще один ушел из жизни год,

И зима поет за окнами, как встарь.

У Владимира был чуть хрипловатый, почти как у Высоцкого, только совсем не такой надрывно-рвущий голос. Видно было, что он певец-любитель, но не это главное…

Мы еще вперед продвинулись на шаг,

И — увы! — еще прибавилось седин…

Год ушел, следы оставив на висках,

Год ушел, ушел совсем, еще один…

Наша юность потерялась вдалеке,

И у каждого полно своих забот.

Поединок с пустотою в кошельке

Отнимает силы все из года в год.

Мы все реже собираемся теперь,

И расходимся задолго до восьми.

И все чаще, дома отпирая дверь,

Понимаем: мы стареем, черт возьми…

А когда часы-куранты зазвенят,

И ракеты темень неба разорвут,

Незаметно в тех восторженных ребят

Превратимся мы на несколько минут.

И опять пред нами распахнется мир,

Жизнь откроет снова тысячи дорог,

И хотя судьба зачитана до дыр,

Будем верить, что хоть кто-то что-то смог.

А потом рассвет опять рассеет тьму,

И ворвется в мир очередной январь.

Мы вернемся каждый в личную тюрьму

И к стене прикрепим новый календарь.

Будем видеться у входа в магазин,

Посвящать друг друга в череду забот,

Говорить: «В тебе прибавилось седин…»

А потом опять наступит Новый Год.

Володя отложил гитару, а Гриша-Паша засопел что-то себе под нос.

— Вот и не знаешь, что делать после этого, — наконец изрек он. — Радоваться или плакать… Господа! Да вы на часы-то посмотрите!

Алена достала из бара точно такие же витые фиолетовые свечи (я их сам искал по всему городу), какие были у нас в детстве, поставила на столик, зажгла. Володя ухватил бутылку с шампанским, принялся откручивать проволоку с пробки.

Президент на экране желал всем всего-всего, как обычно, и даже немного больше, чем в прежние Новые года.

Пробка выстрелила из бутылки, врезалась в потолок и улетела куда-то в угол. Из дымящегося горлышка полился благородный напиток, наполняя собой наши бокалы.

Не такое уж оно и благородное, конечно, это шампанское, но ради торжественности момента можно не скупиться на высокие слова.

А потом Алена погасила свет. Горели только свечи на столе и гирлянда, развешенная на шторе в нарушение всех правил пожарной безопасности. Пляшущие разноцветные огни разбивались на десятки брызг, которые прыгали, будто живые, по елочным игрушкам. По-моему, они и были живыми — целый костер из алых, синих и зеленых светлячков. Я наблюдал за стайками дивных существ и чувствовал, как что-то сгущается вокруг нас, темнота становится более плотной, огни более яркими…

Президент закончил свою речь — и…

В который уж раз подряд ударили куранты, обозначая конец старого года и начало нового. Если бы весь бывший Союз располагался в одном часовом поясе, то, наверное, от звона миллиардов столкнувшихся над столом бокалов содрогнулась бы земля.

Словно по команде, с первым же ударом часов, взмыл в небо целый десяток ракет, а двор наш наполнился свистом, криками.

Мы подняли бокалы.

— За Новый год…

— И за Старый тоже…

— За нас…

— За всех…

— За все хорошее…

— …чтобы все…

— …чтобы каждому…

— …чтобы никогда…

— …чтобы всегда…

— За нее, проклятую…

— За кого это?

— За удачу, конечно!

Гриша-Паша пытался разделаться с апельсином, когда в дверь постучали. То есть, не позвонили, а именно постучали. Алена, только севшая отдохнуть от бесконечных телефонных поздравлений, вздохнула и посмотрела на меня.

Открывать мне почему-то не хотелось. Как-то не улыбается получить по голове в новогоднюю ночь… Эту проблему решил Володя. Он спокойно распахнул дверь. Естественно, на площадке никого не оказалось.

— Шуточки, — сказал Гриша-Паша и вернулся к своему апельсину. Тот решил живым не даваться, брызгал во все стороны липким соком и даже скворчал под настырными пальцами Григория. Меня от съеденных цитрусовых уже начало чуть ли не тошнить, поэтому мы с Володей решили немного разбавить апельсиновую кислоту алкоголем.

Мои подозрения насчет последней бутылки оказались совершенно беспочвенными, потому что Владимирова сумка была битком набита бутылками, коробками конфет и шоколадками.

Видно было, что человек этот пить любит и умеет! Гриша-Паша вгрызался в апельсин с таким видом, будто стал на минуту первобытным человеком, а в руках держал кусок мяса, а не экзотический плод. Игорь вообще не пил, все больше болтал с Аленой, у меня же в голове отчетливо шумело, а вот Володя будто и не пил вовсе.

— …на позапрошлый Новый год на елку меня понесло зачем-то.

— Не рассказывай, — вдруг сказал я. — На позапрошлый Новый год ты проспал до половины двенадцатого. Может, на прошлый? Ты же собирался к знакомому гитаристу?

Владимир ошалело посмотрел на меня.

— А ты откуда знаешь? — выдохнул он.

«А зачем выдумывал?..»

И тут до меня дошло…

Откуда, откуда… Откуда-то. Черт его знает, откуда… Ой, зачем же я так много…

— Господа.

Я с трудом разлепил глаза. Гриша-Паша осторожно положил на тарелку кусок апельсиновой кожуры. Глаза его готовились вот-вот выпрыгнуть на лоб.

— Господа, вы это видите?

Он ткнул пальцем куда-то под стол.

Да, я это видел. По ножке стола, кряхтя и ругаясь, взбирался маленький, не больше мизинца ростом, человечек с мешком на плечах. Как там у него этот мешок держался, не знаю. Человечек увидел, что его заметили, и пропищал:

— Ну чего уставился? Помоги, что ли!

Я подставил человечку ладонь, поднял его и позволил сойти на стол. Кроха растолкал скомканные конфетные бумажки, сбросил с плеч мешок и сел на него сверху.

Слово Говорящего

И вдруг эта мелкоразмерная братия полезла со всех сторон. Дверцы шкафов открывались и оттуда показывались фигурки одетых в зеленое, красное и желтое человечков с неизменными мешками на плечах. Двое спрыгнули с елки. Один спустился по шторе. Еще несколько вылезло из-под дивана. Все они вскарабкались на стол и расселись вокруг бутылки из-под шампанского.

— Ну что? — хором спросили человечки. Мы молча смотрели на всю эту компанию.

— Совсем обнаглели уже, — пробурчал один. — Не уважают, блин! Ну, ладно… А ну-ка! Выметайтесь-ка отсюдова!

— Вас тут не было, когда мы были! — брякнул я. Что за глупость, в самом деле? Страшно не было, слишком уж безобидными выглядели маленькие гости.

Один из них, услышав мой ответ, нахмурился, стянул с головы желтую вязаную шапку и тихо произнес:

— Этот свой ведь… вот так штука. Все равно, пойдите погуляйте, нам ведь тоже хочется, в самом деле, как людям, это самое, значит… стало быть… э-э… ну-у…

Я прервал уже начавший стремиться к бесконечности ряд междометий, вскочил из-за стола и кинулся в прихожую. На ходу натягивая куртку, шапку и сапоги, я слышал за своей спиной натужное дыхание Гриши-Паши, который отродясь не бегал и вообще предпочитал передвигаться посредством колесного транспорта.


Очнулся я уже на улице. Абсолютно трезвым. В голове немного звенело, но в целом чувствовал я себя превосходно. Вот только перчатки забыл, и руки уже начали замерзать.

Рядом дышали паром Гриша-Паша и Володя. Игорь почему-то оказался впереди, возле лавочки, по колено в снегу, вместе с Аленой.

— Ч-что за х…ня, — процедил Гриша-Паша, застегивая куртку. — Как мы тут оказались, ты хоть помнишь?

Я отрицательно покачал головой. Ничего. Пустота. Вот мы сидим за столом, вот мы пьем… ага, пьем. Я покрутил головой. Нет, снег чистый, вроде бы…

— Да нажрались мы, вот и все дела. И вышли подышать. Погулять.

В этот момент небо над нами окрасилось сразу в три цвета, но только на одну секунду, а потом полетели вниз цветные искры.

— Я к Наташке забегу, — сказала Алена. — Поздравить забыла. До завтра.

— Уже до сегодня, — сказал я ей вслед. Странное какое-то чувство. Домой идти не хочется совершенно.

И мы пошли к выходу со двора.

На улицах было полно людей. Повсюду сверкали фейерверки, крутились какие-то забавные штуки, рассыпающие целые снопы искр, взрывались петарды и хлопушки. Мы направились к площади. Шел легкий снежок, ветра не было.

На площади, кажется, детей было больше, чем взрослых. Во всех окрестных домах не было ни единого темного окна — вот там они, взрослые. А здесь детвора носилась вокруг елки с оглушительным визгом. Летали над головами снежки. Детвора вовсю отдавалась веселью.

— С наступающим вас! — кто-то дернул меня за рукав и растворился в толпе. Лицо такое знакомое… с работы, что ли?

Стоп!

Я остановился как вкопанный. Мир раздвинулся, образовал вокруг меня шар, наполненный только тишиной, чуть разбавленной шорохом падающего снега. Я посмотрел на часы.

21:00.

До Нового года три часа. Я толкнул Володю вбок. Черт, и как он видит в своих очках ночью?!

— У тебя есть часы? Который час?

Нет, у него реакция была нормальная, в обморок Володя не упал и в ступор тоже не вошел. Он только посмотрел на меня, и даже сквозь очки было видно, как округлились его глаза. Я кивнул: «Можешь не говорить».


— А что, в общем-то, плохого? — Гриша-Паша снова, в который уж раз подряд посмотрел на свои часы. Секундная стрелка медленно-медленно ползла по кругу.

Мы сидели на лавочке возле «танка». Аллейки были заполнены людьми, все больше подростками, «вырвавшимися» из оков родительского беспокойства. Ну, здесь вообще место такое…

— Что плохого? Время-то идет? Идет. Пошли лучше по городу пошастаем, посмотрим, кто как празднует.

Мне, впрочем, было не по себе, и оптимизма Григория-Паши я не разделял. Сегодня случилось что-то странное. Ночь, самая удивительная ночь в году, опустилась на город и, похоже, уходить скоро не собиралась.

«… хочу, чтобы это никогда не закончилось…»

Меня будто кипятком облили. Нет, лет в пять я, может быть, и верил в то, что желания в Новый год сбываются, но черт возьми!..


Иллюминация на улицах была такая, что страна наша не расплатится за потраченную энергию до конца дней своих, наверное. Горело и сверкало все, что только может гореть.

На улице Артема нам навстречу попался толстый мужик в костюме Деда Мороза. Он улыбнулся из-под пышных белых усов, обрушил свой мешок на землю и сунул каждому в руки по какой-то безделушке. Мне попалась странная штуковина — шар со многими отверстиями по всей поверхности, внутри кубик, тоже с дырками, а внутри кубика какая-то фигурка. И все это из цветного переливчатого стекла.

— А ведь это настоящий был, — тихо сказал Володя, так, чтобы услышал только я.

— Да ну?

Я оглянулся. Никакого Деда Мороза на улице не было. И правда, настоящий…

— Смотрите!

Черноту неба рассекала надвое яркая стрела. Она в один момент пронеслась от горизонта до горизонта и оставила за собой только широкий след. С неба, вместе со снегом, посыпалась серебристая пыль. Она оседала на снег, мягко светилась — будто легкий туман окутывал тротуары.

Детвора сразу же начала хватать этот снег, отчего тот разгорался еще ярче, а когда его бросали в воздух — вспыхивал ярко-голубыми искрами. Взрослые все больше удивлялись и недоверчиво ковыряли снег носками ботинок и сапог, некоторые приказывали своим чадам «выбросить эту гадость, неизвестно, чего там понасыпят».

Их мне было жалко.

Впрочем, они-то не знают!..

Они ведь на самом деле ни черта не знают, эти бедные, искалеченные своими жизнями люди… Они ведь смотрят телевизор и слушают новости, в которых давно уже ничего хорошего не говорят, а только пугают, предостерегают, предупреждают — будьте бдительны, будьте осторожны: не берите в руки снег, не притрагивайтесь к воде, не становитесь на голую землю. Они даже представить себе не могут, что с неба на их головы только что сыпалась не радиоактивная пыль и не отравленный порошок, а что-то… такое вот.

Печально.


Воздух звенел. Не знаю от чего. Просто что-то такое особенное рвалось сквозь редкую пелену снега, все еще падающего с неба. Стало заметно меньше людей на улицах, многие разошлись по домам, ведь вот-вот должен был наступить Новый год.

Как бы ни медленно ползла стрелка часов…

Мы и сами брели к дому. Черт возьми… Меня переполняли такие эмоции, которые невозможно описать словами. Если кто-нибудь когда-нибудь приходил к мысли, что жить больше незачем, что жизнь бессмысленна, а потом вдруг впереди вспыхивала ярким светом Цель, ради которой можно и даже нужно рвать на себе шкуру, но идти… Вот, наверное, тот и испытывал нечто подобное.

Алена была уже дома — в окнах на кухне горел свет, а в зале сверкала елка. Мы поднялись, ввалились в квартиру, стряхивая снег с шапок и курток, побросали сапоги возле порога. А потом блаженно развалились на диване и креслах.

На столике среди скомканных конфетных бумажек, апельсиновых корок и обрывков фольги стояла целая, неоткрытая бутылка артемовского шампанского. Алена принесла с кухни всяких сладостей, среди которых были и те самые печеные штучки из двух видов теста, и много чего еще.

Настало время зажигать свечи.

Володя встал с поднятым бокалом в руке.

— Пожалуй, это был самый удивительный Новый год в моей жизни, — сказал он нарочито торжественно. А потом продолжил, уже с нормальными интонациями: — Два раза пить за него мне еще не доводилось!

…доводилось… не доводилось…

…год 1981… 1982… зима, снег, то тепло, то холодно…

…лето — солнце, река, море, сегодня теплое — завтра холодное…

…раньше или позже — оружие, горький отвар вместо воды, жара…

Комната качнулась у меня перед глазами. В одну секунду в памяти все перемешалось, что-то всплыло на поверхность, какие-то воспоминания не первой свежести вылезли на самую макушку сознания, какие-то наоборот спрятались поглубже. Но там же я обнаружил массу всяких новых картин. Чужих. Не моих.

Володя закончил говорить тост и протянул руку с бокалом вперед.

Бам-м! Первый удар часов.

Я почти увидел радужную дугу, повисшую под потолком.

Бам-м!

Свечи горели тихо, спокойно, без трепыханий, как это обычно бывает.

Бам-м!

Их свет отражался в елочных игрушках.

Бам-м!

Маленький человечек в желтой шапке улыбался мне из угла.

Бам-м!

Ведь я знаю, я чувствовал это все. Я отлично помню море, помню реку и все остальное. Помню все эти неприятности и радости.

Бам-м!

Пламя свечей взвилось чуть ли не до потолка и тут же опало.

Бам-м, бам-м, бам-м, бам-м, бам-м, бам-м…

Грянул гимн.

Мы выпили наше шампанское, сели. На душе стало спокойно очень, тихо как-то. Я видел по лицам моих друзей, что они чувствуют то же, что и я. У Гриши-Паши на какое-то мгновение мелькнул в глазах патриотический восторг — это мелодия гимна так на него действует.

И замелькали серебряные искры на экране телевизора. Начиналась новогодняя программа.

Постлюдия

Я проснулся часов в десять утра. В квартире висела такая тишина, что слышно было, как тикают часы на кухне. Вылезать из-под одеяла не хотелось, но простые надобности заставили меня покинуть теплое гнездо, и я постарался сделать это тихо, чтобы не разбудить Алену.

В зале спали Игорь и Гриша-Паша. Они вчера так развеселились, что пришлось тащить Игоря из кухни в зал чуть ли не на руках. Гриша-Паша добрел сам.

Володи нигде не было. Только лежали в прихожей темные очки да валялись в углу его ботинки, почему-то очень пыльные и изорванные…

…да! Я даже остановился. И посмотрел на себя в зеркало, ожидая увидеть там… Нет, ничего. Лицо мое не изменилось, только память, только память… Моя память, на самом деле, просто разделенная на две половины и отданная разным людям… Хотя, разным ли?

Да, вот такое тоже случается в Новый год.

Гриша-Паша проснулся через час, растолкал Игоря. Они быстро позавтракали и убежали домой. Алена отправилась на кухню мыть посуду, а я сел на краешек дивана и почувствовал, как накатывает такое знакомое чувство ожидания праздника.


…и вечер медленно опустился на город, и был это самый хороший, самый светлый вечер, самый лучший…

ТРИУМФАЛЬНАЯ АРКА ПОД ОСЕННИМ ДОЖДЕМ

Может, в запечатанном конверте меня ждет разгадка? Может, там прячется волшебное слово, которое вернет мне память, прошлое, воспоминания, себя, мое «я»… Но где оно, это зеркало? Пока его найдешь, умрешь от усталости, от голода, от изнеможения, от разрыва сердца!

Ян Вайсс. «Дом в тысячу этажей»

Мне снилось, что я говорю по-английски. Точнее, пытаюсь говорить, но слова путаются, застревают где-то между памятью и глоткой, никак не выговариваются. Ко мне обращаются на датском, я его не знаю и по-английски пытаюсь это объяснить — и ничего не выходит.

Становится страшно неловко — страшно и неловко, неловко оттого, что страшно, и вообще все перемешивается в однородную, равномерно пеструю кашу. Потом появился мотоклуб для подростков. Я сижу в коридоре, передо мной — инструктор с печальным лицом. Мальчишки проходят мимо него, напяливают шлемы, садятся на мотоциклы и уезжают по коридору, за поворот.

Но ведь там ничего нет!

Я заглядываю за угол, вижу темноту и глухую стену. Куда же они едут?..

Потом — короткий миг полета и пробуждение.

Перед лицом — серое мерцающее полотнище экрана. В комнате темно, только чуть-чуть рассеивает мрак слабый, непонятно откуда струящийся свет. Такое ощущение, что светом пропитан воздух, что свет просто присутствует здесь, являясь неотъемлемой частью самой атмосферы.

Экран дрогнул, покрылся темно-синими плывучими разводами и, наконец, родил выполненную яркими зелеными буквами надпись: «Доброе утро, господин Трувор». И то же было повторено в голос.

— И тебе того же… — проворчал я в ответ. Не люблю… По-моему, самое глупое — или одно из самых глупых — изобретение в истории человечества. Псевдоразумная техника, жалкая пародия на человека, больше похожая на издевательство над самой нашей сутью.

Не говоря уже о том, как она теперь используется. Говорящий экран — самое безобидное ее проявление…

— Желаете принять ванну, господин Трувор? — проворковал все тот же приторный голосок под потолком. Интересно, каким голосом говорят компьютеры, настроенные на пользователя-женщину?

— Сигарету и чаю! — потребовал я и вылез из постели.

Было раннее утро. Я убрал пленки-занавески с окон, и в комнату ворвался мощный, плотный поток солнечного света, заполнил собой пространство и, закрутившись напоследок призрачным смерчиком на журнальном столике, затих.

— Сигарету до чая или после?

Я с ненавистью сжал зубы. Какая тебе, хрен, разница, железяка долбаная?

— Дай мне пачку, сам разберусь.

— Каких желаете, господин Трувор? «Снежные», «Креолка», «Гроза», «Филипс», «Одинецкие»…

— «Черный князь», — прервал я начавший стремиться к бесконечности поток наименований. — Пачку можешь не открывать…

…мать твою, чтоб ты сдохла.

Я натянул спортивные брюки, майку, сходил на кухню — там на столе уже лежала новенькая, аккуратная — заглядение! — сигаретная пачка. Я разорвал полиэтиленовую обертку, оторвал фольгу и с наслаждением втянул воздух — из сигаретной пачки терпко пахнуло табаком. Я достал сигарету, отыскал зажигалку и вышел на балкон.

Здесь было светло, тепло и хорошо. За стеклом колыхались ветви абрикосов, уже сбросившие с себя белые лепестки, между листьями виднелись крохотные зародыши плодов. Чуть дальше пролегала дорога, а вдоль нее — каштаны в розоватых свечках соцветий. Хорошо… Надо будет выбить себе в Союзе путевку куда-нибудь в Крым да поехать погреть пузо под южным солнышком. Попозже. Сейчас вода холодная, никакого кайфа нет в нее лезть. А с другой стороны — когда я в последний раз видел евпаторийские тополя?.. Уже и не вспомнишь…

Я затянулся, выпустил дым в окно. В груди приятно защекотало.

Оказывается, на полке, среди цветочных горшков валяется полупустая пачка сигарет. Надо было посмотреть… Ладно. Рядом я обнаружил две брошюрки. Первая — «Малый стандартный набор фраз для описания горных пейзажей». Занятное чтиво. Надо хоть изредка брать ее в руки да листать, а то в Центре не поймут. Я покосился на стеклянный глаз камеры под потолком. Пялится, зараза! Вторая — «Свод правил современного сочинителя». Еще лучше. Эту я всегда читаю перед сном, потом спится хорошо и, говорят, во сне улыбается. Правда, проверить последнее все никак не выходит.

Я докурил, затушил бычок в пепельнице и без особого удовольствия нырнул в мрачноватую прохладу квартиры.

На кухне меня ждала свежая почта, чашка с дымящимся чаем и два кекса. Отхлебывая чай, я вскрыл конверт. Внутри оказался еще один, подписанный: «Почетному члену СССР Трувору Михаилу Иосифовичу, лично». Вскрыл. Из конверта выпал голубой бумажный прямоугольник. В затейливой рамке — выведенное каллиграфическим почерком послание. Указание, точнее: «Ваше официальное имя на следующую триаду — Бедный Кирилл Иванович Бедный. Тематика — открытие новых земель в современной обстановке. Благодарим за работу». И подпись: «Союз современных сочинителей России».

Я улыбнулся, стараясь сделать улыбку как можно более умиленной и радостной одновременно. Интересно, какая же по счету была эта записка, что переписчик сделал такую замечательную ошибку? Бедный, говорите, Кирилл?.. Спасибо хоть не Демьян…

Нет, эту бумажку я обязательно сохраню и буду с гордостью показывать и Баширу, и, может быть, Венечке, если тот будет себя хорошо вести. Наконец-то наше уважаемое правящее племя сказало правду!

Я дожевал кексы, допил чай и стал собираться.

И через десять минут уже стоял на автобусной остановке. Благо, идти недалеко, все под боком. Людей было еще не слишком много, так что пока у меня был шанс влезть в автобус и, может быть, даже сесть.

Выкурил еще одну сигарету — если курить после еды, ощущения совершенно иные, гораздо более острые. Я подумал, что никогда не брошу курить, если только прямо не запретят.

…эти могут…

А что? Мало ли. Выйдет новое постановление, что, мол, цигарка в зубах порочит светлый образ современного сочинителя — и привет. Пока что это наоборот приветствуется в целях поддержания народного образа творческого человека, то есть — взъерошенные волосы, свитер и все остальное. И цигарка в зубах, как же без этого?..

Автобус подкатил почти пустой — неслыханная удача. Что, всеобщий выходной на сегодня объявили? Почему не знаю? Обычно все забито пропитанными солидолом работягами. Я уселся возле окна, показал кондуктору удостоверение члена СССР и впал в прострацию. У меня есть время, ехать до конечной…

Как обычно, завертелись в голове мысли, и были они самыми разными, начиная от мерзчайших мысленок, маленьких и сальных, или крупных, но намазанных все тем же салом, до прозрачных мечтаний о судьбе страны. Каким образом это совмещалось в моей голове — не понимаю. Но так было. В одном ухе звучала услышанная недавно песня какого-то новоиспеченного сочинителя-поэта-музыканта-барда, бездарная и тупая до невозможности, как все наше творчество, но задорная и о народе. В другом полыхал желтым пламенем государственный гимн. Между ушами же творилось то самое безобразие…

Слово Говорящего

В Дом сочинителей я немного опоздал. Поздоровался с вахтером, ткнул в окошко корочку и ступил на широченную, укрытую малиновым с желтыми тройными полосами по краям ковром лестницу.

Эта лестница — отдельная песня. Скольких с нее спустили — не сосчитать. Сколько сломано на ней ног, рук и судеб, сколько раз блевал на нее ужравшийся от тоски по ушедшему навсегда вдохновению Палыч… Оно и понятно, дома-то никак. Мало того, что жена, так еще и камеры, а Дом сочинителей — территория Центру не подвластная. Зря, что ли, буфеты на каждом этаже, да плюс ко всему — банкетный зал?

На втором этаже встретил я Женю Кашарина, художника-иллюстратора, с увесистой на вид папкой под мышкой. Он был весел и спускался, прыгая через ступеньку и что-то мурлыкая под нос.

— Привет, — я протянул руку, и Женя с готовностью ухватил ее. — Работка?

Иллюстраторам живется не в пример хуже, чем нам. Во-первых, не каждый заслуживает иллюстраций, во-вторых, не каждому их дадут, а в-третьих — рисовать-то уметь надо, сложное это дело.

— Да еще какая! — Женя похлопал ладонью по папке. — Эсэс рисовать буду! Уже все утверждено!

— Женя, я же просил, — поморщился я. — Выражайся ты по-человечески!

Художник улыбнулся, махнул рукой и поскакал дальше.

Эсэс — это собрание сочинений. Да, в самом деле подвезло Кашарину… И неважно, что за ним перерисовывать будет парнишка Игорь с незвучащей фамилией Скачок, старательно подражая стилю, за рисунки Жене заплатят.

А стиль у Кашарина известно какой — взять бумажный лист, вымазать старую зубную щетку краской, а потом, оттягивая пальцем ворс, забрызгать бумагу. В конце же — пририсовать пару кошек и неразборчивую человеческую фигуру вдалеке. Когда старается, еще ничего, более-менее получается, а в остальном… Художники в секции иллюстраторов его между собой Кашмариным зовут.

В преподавательской было пусто и пыльно. Я положил портфель на стол, стал у окна, закурил. У меня есть еще пятнадцать минут до начала пары, можно постоять и посмотреть на город. Что же может быть красивее? Конечно, только море в эту же пору года и дня или какой-нибудь сосновый бор. Солнце еще не повернулось к окнам, тогда здесь станет душно и жарко, а пока — самое то. Передо мной, внизу, раскинулся проспект Свободы, залитый светом, пока еще не забитый автомобилями и людьми и оттого кажущийся немного сонным.

Открылась, скрипнув, дверь.

— Доброе утро, Михаил Иосифович.

Конечно же, я узнал голос, и оборачиваться мне расхотелось. Но из соображений вежливости…

— Здравствуйте, Анна Борисовна. Вы с занятий?

Анна Борисовна Шмуц, специалист по стилистике, была бледна и, судя по перекошенному рту, взбешена. Она тряхнула головой, отчего качнулась невероятная, какие уже лет двадцать не носят, прическа, упала на стул и сунула в рот сигарету.

Интересно, как женщине удается вызывать отвращение одним своим внешним видом, не говоря уже о поведении?

— С занятий, — она выпустила дым сквозь зубы. — Долбаные писаки, жопорукие. Уже разжеванное им в рот пихаешь — нет, один хрен выплевывают.

Я мысленно улыбнулся и поздравил себя. Да, это тебе не толстолобиков своих воспитывать, сынков слабоумных. Это они после моих лекций такие, «писаки» эти!

— Сейчас пятая группа у вас? — процедила Караваева. — Вы уже вставьте им поглубже, сделайте одолжение.

— Что же я им могу вставить?

Анна Борисовна захихикала:

— Ну, это уж вам виднее!

Ага, ага…

Шагая по коридорам Дома сочинителей, я перечислял в уме имена тех, кому я бы с радостью, не по необходимости подал руку. Тех, кто сохранил хоть какую-то трезвость рассудка в этом мутном омуте, заросшем мертвой травой. Оказалось не так уж много. Совсем не много. Человек пять, стоящих по колено в болоте.

Аудитория была заполнена под завязку — новый призыв, как говорится, солобоны зеленые. Идя сюда, они действительно думали, что их научат писать. И я уж из штанов выпрыгну, но постараюсь не уничтожить в них эту мысль, как методично уничтожали в нас. Но мне повезло, я поздно попал в ряды сочинителей.

Но что-то было не так. Студентишки сидели тихо. Только войдя, я заметил стоящего у двери Стумпфа.

— Георгий Максимович? — растерялся я. — Доброе… утро.

— Здравствуйте, здравствуйте, Михаил Иосифович, — прищурился директор. — Не возражаете, если я поприсутствую? Чувствую, забывать я стал все, а ведь раньше…

Стумпф мечтательно закатил глаза и отправился на задний ряд. Там и уселся.

Очень приятно, ничего не скажешь. Черт тебя принес…

Полыхнула мысль: «Настучали!» Я провел взглядом по рядам лиц. Где-то здесь, получается, сидит зараза, которая на меня стучит. Значит, все зря? Значит, не хрен было тут распинаться?

Ну, это я потом проверю. Искать, понятно, среди идиотов надо — пообещали диплом взамен на, а он и упал на задницу. И ножки задрал. Щ-щенки… Но не все же! Не могут же все быть одинаковыми! Хотя и сидят тут человеки преимущественно двух стандартов, «атлет» и «ковбой», только пять-шесть «викингов», хотя и сделаны они все по одному шаблону, но все равно не могут они быть одинаковыми!

— Так. Тетради открыли, быстро с доски переписываем.

Я достал из стола брошюрку с программным планом, полистал, стараясь закрыться спиной от аудитории. Острый холодный взгляд Стумпфа торчал у меня в затылке, как стрела. И, медленно вращаясь, входил все глубже. Я, конечно, чуть прикрылся, осторожно, чтобы это не выглядело невежливо, а значит — подозрительно.

Так, сегодня двадцатое, по плану — общие приемы описания. Я стал переписывать из брошюрки на доску номера и названия учебников. В этом списке оказался и тот самый сборник фраз, который последние несколько месяцев валяется у меня на балконе.

Я повернулся, положил брошюру и отошел в сторону.

Стумпф поднялся и медленно пошел между рядами. Время от времени он останавливался, отбирал у кого-нибудь тетрадь и начинал листать, после чего кивал и отдавал конспект. Я ждал.

— А вот интересно, Михаил Иосифович. — Стумпф помахал очередной тетрадкой, раскрыл ее и прочитал: — «В описаниях пейзажей должна присутствовать легкость; тяжеловесность и затянутость противопоказана; неск. сл.» — Стумпф поднял на меня взгляд. — Каким же образом это стыкуется с положением об общих приемах изображения?

— Извините, но масштабность и пышность описаний такого рода показана только для определенной категории произведений, — проговорил я. Зря клеишься. Формально никаких положений я не нарушал.

— И каких же?

Аудитория притихла. До меня вдруг дошло, что они следят за происходящим с интересом и некоторым даже азартом. Это что, госпожа Шмуц им так мозги успела промыть? Она может…

— Для тех, которые требуют…

— Нет, вы мне конкретную категорию скажите, — ухмыльнулся Стумпф.

Да не знаю я, мать твою, такой категории, где надо было бы одну травинку на двадцать страниц расписывать!

— Ведь не может быть такого, чтобы почетный член СССР не разбирался в разделении литературы на категории? — почти дружелюбно улыбнулся директор. Наверное, если бы он стоял рядом, то похлопал бы меня по плечу: «Ну что ж ты, дружище, забыл, что ли? Да ну, брось дурачиться!»

Стумпф повернулся к аудитории.

— Сегодня в девять тридцать — субботник, — объявил он. — Сейчас все свободны, в срок будьте готовы.

Студентов моих как будто ветром выдуло. Двух минут не прошло — аудитория опустела. Стумпф тоже собрался уходить, но у дверей оглянулся.

— Михаил Иосифович, если вас не затруднит, подойдите ко мне в кабинет после обеда, часам к двум. Хорошо?

И вышел.

История человечества — история неудач.

Ж. П. Сартр

Троллейбус трясся, как припадочный, и ехать в нем, особенно стоя, было совершенно невозможно. Однако Гаврила наш Петрович иного транспорта не признавал. Говорит, жаль, что нет сейчас на улице лошадиных повозок, приходится толкаться в железной утробе чудовищного зверя, но иного выбора нет.

Гаврила примостился к окну и высунул наружу сизоватую свою ряшку. Ему было, по-моему, даже хорошо, а меня же от тряски, жары и сплошной потной массы человеческих тел вокруг тошнило, и в горле стоял горький ком.

Гаврила был сделан по особому стандарту «купец». Это и определило, кажется, всю его дальнейшую жизнь. Едва подавшись в сочинители, он заявил, что более всего на свете любит старую, полулегендарную Россию, именовавшуюся тогда, говорят, Русью. Брешут, конечно, но это не важно. Гаврила расчесывал редкие волосенки на пробор, мазал голову салом, когда находил его в магазинах продуктового антиквариата, и носил какую-то хламиду, которую называл… н-нет, не помню я, как он ее назвал. Кого уважал, называл боярами, кого нет — холопами. Смысла этих слов никто, кроме него, не знал, так что внимания не обращали.

Когда мне стало совсем уж плохо, поплыли перед глазами зеленые пятна и я представил себе, как буду извиняться за оскверненные рубашки, и будут ли меня бить, Гаврила потянул меня за рукав.

— Выходить нам, боярин, заснул, что ли? — пророкотал он и двинулся к выходу, как ледокол, на все возмущения отвечая: «Пшел вон, холоп!»

Мы вынырнули из душного троллейбусного нутра под сень каштанов. Несколько минут я стоял, прислонившись к древесному стволу, и тер носовым платком лоб. Воздух в легких был горяч, сух и никак не хотел выходить, я сплевывал его на тротуар, разевал рот, как рыба на берегу, и постепенно оживал.

Гаврила все это время стоял рядом и смотрел на меня из-под кустистых своих бровей. И не поймешь, с сожалением ли или наоборот, с неодобрением.

— Слаб народ, — наконец, выговорил он и, повернувшись ко мне спиной, зашагал к подъезду. Я поплелся следом.

И почему родители мои выбрали такой странный стандарт, непопулярный во все времена, — «интеллигент»? Почему не банального «атлета»? Тогда давка и духота были бы для моего организма чем-то вроде развлечения, необходимой встряски. Хиловатая, склонная к полноте, алкоголизму и депрессии матрица протестовала против такого издевательства над собой, упиралась всеми руками и ногами…

У подъезда сидели на корточках трое длинноволосых «волков». Они замолчали при нашем приближении и проводили долгими недружелюбными взглядами. На секунду мне стало холодно.

Гаврила отпер дверь здоровенным ключом, какие делают для гаражных замков, и вошел первым.

Квартира его состояла из двух комнат и санблока. Кухни предусмотрено не было, так что плита и небольшой обеденный стол стояли в гостиной или «зале», как я привык называть эту комнату. Я уселся на продавленное кресло и огляделся.

Обстановка достаточно нехарактерная для современного сочинителя. Хотя, сочинителем, по большому счету, Гаврила никогда не был, а своим призванием он считал живопись. Однако всю стену в гостиной занимал книжный шкаф, заполненный до отказа. Полки, казалось, стонали, прогибаясь под тяжестью томов в строгих темных обложках, и если бы не соседние, нижние, полки, то уже, наверное, проломились бы.

Гаврила принес чайник, две чашки и пачку чая, поставил чайник на плиту.

— Ну, рассказывай. — Он упал на диван, не разуваясь, и заорал: «Прошка, сапоги мне сыми и телевизор включи, подлец железный!».[4] Откуда-то из-за дивана выползли два блестящих металлом щупальца, стащили с Гаврилиных ног ботинки и аккуратно поставили на пол. Тут же зажегся экран телевизора, а щупальца убрались прочь.

И я стал рассказывать. И о лекции, и о разговоре в кабинете директора. Сдержанно и кратко — я делился информацией, выказывать свои эмоции мне не позволено. Неспящее Око бдит, Неспящее Ухо слушает и записывает где-то там все, что произносится, пусть даже шепотом. Гаврила слушал и кивал.

— Вот такие дела, — закончил я и откинулся на спинку дивана.

— Ну, с преподавательской работой ты уже можешь распрощаться, — сказал Гаврила.

Вот спасибо, успокоил… Блин, сам знаю, хоть бы не добавлял уже, з-зараза…

— Однако же из СССРа тебя пока никто не исключает? Нет. Вот и ладненько. Вот и хорошо. Пойдем сегодня, там банкетик небольшой намечается — у Ворошилова новая книга вышла, обмоем в узком кругу… Не серчай, боярин! — пророкотал живописец, вспомнив, видимо, о своей роли.

— Конечно… Тебя самого-то…

— Много раз.

Гаврила вдруг стал серьезным, по-настоящему серьезным.

— Знаешь, у меня есть идея фикс — нарисовать Триумфальную арку. Осенью. Представь — низкое мрачное небо, дождь, опадающая желтая листва…

— А что такое Триумфальная арка?

— Не знаю. Да какая разница! Ты представь — две колонны наполовину из хрусталя, наполовину из камня и громадная арка на них, и дождь…

— И что же?

— Центр сказал: «Нельзя».

Вот так… Сколько раз уже на наши головы обрушивалось это страшное слово? Не сосчитать! Сколько рукописей было сожжено в печках и просто так — в кострах. Сколько квартир было обыскано, сколько обысков сделано, сколько подписок дано…

Это все напоминает мне бред. Бывает такое сырой зимой, когда подхватишь грипп, свалишься — и когда температура падает до тридцати восьми, ты ощущаешь такое блаженство, будто заново родился. В остальное же время лежишь, смотришь в потолок, который опускается все ниже и ниже, а на нем — презабавнейшие картины, все больше в духе Дали или Пикассо какого-нибудь… Кто это хоть такие? Я от Гаврилы слышал, он всегда эти имена называет, когда хочет кого-нибудь оскорбить. Хотя, может, это и не имена вовсе, а так — прозвища или псевдонимы… Так вот, глядя на происходящее, я думаю, что вокруг меня нет реальности, а на самом деле лежу я с высоченной температурой, смотрю в потолок, который скоро придавит мне нос, и тогда я задохнусь и умру…

— Гаврила, — сказал я. — В Триумфальной арке не две колонны. И она вся из камня, полностью.

— Откуда знаешь, боярин? — нахмурился художник. — Никак сам видел?

— Знаю… Не видел, но знаю.

«They were ghastly little things with bulging eyes and dusky-orange skin. He struggled, but it was useless. Small as they were, each of them had four arms, and Kress had only two».[5]

Джордж Мартин. «Песчаные короли»

Домой я пришел совершенно разбитым. Чаем Гаврила, конечно, не ограничился, но и на нормальный продукт у него тоже средств не хватало, так что…

Я вспоминал, как брел по окутанным серовато-сизым туманом улицам, натыкался на прохожих и только чудом не попался в лапы патрульным. Меня волокло сквозь людскую толпу, будто пробку в реке. Кажется, сейчас меня тошнит, но я не очень хорошо соображаю… и не понимаю собственных ощущений… наверное, надо прилечь.

— Вы в порядке, господин Трувор? — осведомился сладкий голосок моего электронного надзирателя.

— В полном. У меня бы…ыл тяжелый день…

— Все-таки мне кажется, что лучше будет вызвать врача. Мне не нравится цвет вашего лица, господин Трувор.

«Да ты на свою рожу посмотри!» — захотелось заорать мне, но вместо этого я замахал руками:

— Нет-нет, не надо врача. Ты же знаешь, я боюсь уколов!

— По-моему, промывание желудка вам поможет.

— Какой еще желудок? Ты понимаешь, что я просто устал? Я чертовски устал сегодня, вот и все. Я лягу и усну, а утром буду как новенький…

Глаза слипались, и меня неудержимо тянуло лечь. Я стал стягивать с себя одежду.

— Вы уверены, что помощь врача…

— Да! — гаркнул я. — Выключи свет!

Свет погас, в квартире стало тихо и темно. Я лег в постель. Мне было жарко и до невозможности дурно. Непривычный к алкоголю «интеллигентский» организм бунтовал против такой атаки на него — сначала убийственная поездка в троллейбусе через весь город, потом еще и паленая купеческая водка… Я закрыл глаза и попытался уснуть, но мир вдруг пришел в движение, завертелся вокруг оси, которая, кажется, торчала у меня в переносице.

Плохо, ой как плохо…

Я провалился в какую-то яму, наполненную влажным зловонным туманом, упал на самое дно, в липкую грязь. Потом я брел сквозь туман и дым. Вокруг мелькали то ли тени, то ли люди, то ли звери — не поймешь. Я задыхался, легкие мои изнывали от недостатка воздуха, туман вкатывался в грудь тяжелой волной и выжигал из меня жизнь…

В какой-то момент я понял, что фигуры — это действительно люди, и они настоящие. Они ходят по комнате, трогают меня зачем-то. В комнате светло — горит свет, и бархатный голосок что-то шепчет из-под потолка.

Следующий момент озарения — белые стены, белый потолок, сверкающий металл и стекло. Мне лучше, но я чувствую себя опустошенным, будто остывшая грелка, из которой вылили воду.

Я открыл глаза и огляделся, но сознание не пожелало долго задерживаться в моем измученном теле.

— …конечно, на самом деле такого никогда не было. У нас много врагов, вы-то должны это понимать!

Я не спешил открывать глаза, пытаясь узнать голос.

— А еще больше завистников, — продолжил рассказчик. — Около сорока процентов студентов не завершают курса обучения.

Голос умолк, и, по-моему, они уставились на меня. Стало неуютно.

Возле кровати на старых деревянных стульях сидели двое: директор Стумпф и еще один, «викинг» в дорогом костюме и галстуке. И слишком знакомое выражение лица — этот скользящий взгляд, вечная полуулыбочка на губах…

Стумпф оттопырил нижнюю губу.

— Доброе утро, господин Трувор, — сказал он. — Как вы себя чувствуете?

— Спасибо. — Я приподнялся и лег повыше на подушку. «Викинг» продолжал елозить — другого слова подобрать не могу — взглядом по моему лицу. — Сносно. Что со мной… было?

— Ну, это уж лучше вам знать, господин Трувор, — подал голос северный варвар. — Вот, — он тряхнул бумажкой, которую держал в руках. — Врачебное заключение о передозировке… э-э… — «викинг» заглянул в бумажку. — Тридцатипятипроцентным водным раствором этанола.

— Стыдно, господин Трувор! — протянул Стумпф.

— Нет, отчего же. — «Викинг» спрятал справку в карман. — Разве человеку не позволено распоряжаться своим свободным временем по собственному усмотрению?

И посмотрел на директора. Тот осунулся, выпрямился и закивал, пряча глаза.

Я почувствовал, как тошнота снова подкатывает к горлу. Палата — а комната, в которой я находился, была именно больничной палатой на два места — изогнулась, стены пошли крупными волнами. Я бессильно откинулся на подушку. «Викинг» говорил еще что-то, но его голос был где-то далеко, звучал глухо, как в трубе.

Что-то холодное и острое коснулось моей руки, и холод очень быстро растекся по всему телу. Дурнота отступила.

— …можете выйти на работу. Вы меня слышите, господин Трувор?

Я кивнул, и мои мучители исчезли из палаты.

Пришел сон.

Во сне они вернулись. Сорвали с меня одеяло. В руках у них были жуткие на вид инструменты, острые ножи и пилы. Они совсем не походили на людей, скорее, на каких-то созданий из потустороннего мира.

С меня сдирали кожу, но вместо боли я ощущал только нудный зуд во всем теле. Потом вдруг все исчезло, рухнула тьма, прорезаемая редкими вспышками молний и метеоров…

Меня отпустили домой через три дня, когда доктора посчитали меня достаточно здоровым. Даже отвезли на машине.

Дома было пыльно и пусто. В раковине на кухне громоздилась гора грязной посуды. За ту неделю, что меня не было, жир и остатки какого-то борща успели почернеть и присохнуть к тарелкам подобно запекшейся крови. Все это кишело тараканами.

Я устроил грандиознейшую уборку в своей жизни. Я тер, мыл, сдирал грязь с пола, стен так, будто они были моей кожей. Так, будто я сам избавлялся от грозящей лишаями и гнойными язвами заразы и спешил, потому что знал: еще чуть-чуть — и уже одной водой не поможешь.

Только вечером упал в кресло, чувствуя, как гудят ноги и руки.

Теперь здесь, кажется, можно жить. Я чувствовал себя уставшим — не столько физически, сколько вообще — состояние, в котором не хочется ровным счетом ничего, кроме как упасть где-нибудь и чтобы ничего не было…

Выпить бы.

Черт, а ведь это действительно выход! Три-четыре глотка — и мир снова станет цветным. Разве что потом… Но это ведь с непривычки. Если пить понемногу, то я должен скоро привыкнуть, и тогда вообще никто не узнает. У них нет права вмешиваться…

Новая волна пустоты захлестнула меня. У них как раз есть. У них все есть.

Я включил телевизор и попал на новостной сюжет об Индии. Белые и цветастые одежды, темная кожа людей, и, кажется, зной просачивается даже сквозь экран. Описание чужой, совершенно непонятной жизни показалось мне скучным, тем более что явно было стерилизовано и переработано цензорами.

Единственное, что поразило, — дикое количество храмов. Животных! Вот дураки. У вас есть храмы кошек и коров, но нет ни одного храма человека. Почему же, приравнивая абсолютно всех коров к божественным существам, вы не делаете того же с человеком?..

Я уснул под воркование телевизора, и мне снились огромные коровы с добрыми глазами и мягкими пошлепывающими губами.

Мне вдруг пришло в голову, что с начала времен я просто лежу на берегу Урала и вижу сменяющие друг друга сны, опять и опять просыпаясь здесь же. Но если это действительно так, подумал я, то на что я тратил свою жизнь?

Виктор Пелевин. «Чапаев и Пустота»

Утро было замечательное, ничуть не хуже любого июньского или июльского утра, которые я так люблю. Плавали в воздухе тополиные пушинки, которые не успел еще растворить в себе ветер, солнце медленно взбиралось на небосвод и обещало погожий день.

Вообще я заметил, что в последнее время я живу по какому-то странному циклу, считаю часы от завтрака до обеда, от обеда до ужина, до телевизора, книги и кровати. Я просыпаюсь в положенные семь часов, выхожу на балкон и курю, потом пью чай и опять курю, и все это повторяется и повторяется с некоторыми незначительными вариациями до тех пор, пока вечером снова не уснешь. Сон превратился в некое подобие культа — бодрствуя, боялся не уснуть, во сне боялся не проснуться.

Поэтому, когда из Дома сочинителей пришло распоряжение о выходе на работу, я обрадовался, что смогу, наконец, устать, и посидеть в кресле перед телевизором будет приятно, а не противно.

И потом — интересно было. Переживать, бояться кого-то я давно перестал, насрать мне на этих дистиллированных генералов. Один интерес и остался. Жаль только студентиков моих, уже бывших, зачистку в СССРе, наверное, после меня устроили знатную…

На самом деле, размышлял я, шагая по утренним улицам, не так страшны генералы — не видят они ничего из-за сияния звезд на погонах. Страшно то, что в этом сиянии беспрестанно крутятся серенькие мышастые неприметные личности с маленькими глазками и скользящими взглядами.

…Дом дышал спокойствием и уверенностью. Ему все нипочем. Наверное, именно из-за атмосферы здесь так хорошо работается. Я могу сесть где-нибудь в холле, достать блокнот и ручку и писать, точно зная, что здесь никто не будет заглядывать в листок через плечо и диктовать нужные слова.

Я поднялся на третий этаж, подошел к двери отдела кадров. Как всегда, она открылась сама собой, как отрывалась любая начальственная дверь. Значит, можно входить.

Кабинет оказался пуст, только в углу копошился в картотеке какой-то тусклый, будто моль, работяга.

— А… Валерий Георгиевич… — начал я.

— Нету! — крикнул работяга, не отрываясь от бумаг. — Послезавтра, не раньше!

Странно. Ну ладно.

Может, и он под раздачу попал? Никогда бы не подумал, что Станишевский способен родить что-то связное и членораздельное, а о его художественных способностях говорил корявый почерк.

Спускаясь по знаменитой нашей парадной лестнице, я заметил Женю Кашарина. Смурной и серьезный, он стоял под фикусом и водил пальцем по ладони. Я обрадовался, подошел и хлопнул его по плечу:

— Привет! Слушай, а чего так пус…

Я замолчал, наткнувшись на удивленный Женин взгляд.

— Простите, мы разве знакомы?

— Женька, ты чего? Это же я, Миша! Ну, Трувор!

— Очень приятно, — Кашарин протянул мне руку. — Кашарин. Художник. А вы, наверное, из новых?

— Да нет… — я попятился. — Я, наверное, обознался. Извините.

— Ничего, — Кашарин вернулся к своему занятию.

Что за фигня…

Я походил немного по коридорам, позаглядывал в комнаты — кое-где кипела работа, но меня не замечали, кое-где медленно покрывались пылью печатные машинки и засыхали краски на палитрах. Почувствовав, что задыхаюсь, я выбежал на улицу, в сквер, и упал на скамейку.

Что-то произошло. Нечто нелепое и дикое… Я вспомнил школу, класс где-то седьмой, самое жуткое время в моей жизни. Тогда со мной поступили примерно так же — ненавязчиво исключили из мира живых. Это произошло слишком быстро, как сейчас, я даже не успел понять, что, собственно, случилось… История повторяется?

Тот год я пережил, бог знает как, но пережил, став совсем другим. Тогда меня отучили смеяться — не такая уж большая потеря, если задуматься, но научили бояться. Что будет сейчас, не знаю…

Из-за кустов сирени вынырнул Гаврила. Я заметил его сразу и некоторое время просто смотрел, как он идет по аллее, глядя прямо перед собой. Окликнуть или нет? Убедиться еще раз или понять, что все на самом деле не так, как думается? Старое, почти забытое ощущение наполнило меня, будто пустой сосуд.

— Гаврила, — тихо сказал я, когда «купец» уже проходил мимо. — Тоже не узнаешь?

Он остановился. Не обернулся, но остановился.

— Вам что, приказали? Или просто попросили забыть, что есть такой человек? Ты-то…

Гаврила нагнулся, будто бы завязать шнурок.

— Давай так, — сказал он. — Ты меня не знаешь, я тебя не видел. Мне нужно на что-то жить.

— Понятно… Ну что ж, спасибо. — Я замолчал, а Гаврила не уходил. Он долго, мучительно долго возился со своими шнурками. — А как же арка?

— Какая еще арка?

— Триумфальная.

— Нет никакой арки. Выдумал я все.

— И дождь ты тоже выдумал?

— Все выдумал.

— Это ты тоже забудешь? Так и будешь забывать, что попросят?

Гаврила выпрямился и зашагал прочь.

Мир застыл, стал стеклянным и чуть отодвинулся. Более всего происходящее было похоже на сон, в котором боишься не проснуться. Некуда вырываться из цветных стеклянных стен, нет ни одной дороги отсюда, они все придуманы и не существуют на самом деле. Даже если я сейчас разобью стеклянную стену и мне покажется, что мои глаза открылись и я вижу выход, то это будет всего лишь еще одной выдумкой, еще одним образом, засаженным мне в голову на занятиях в Доме сочинителей…


Разве я не видел этих занятий?

Преподаватель читает перечни слов, которые можно употреблять, выписывает на доску отдельные фразы, выражения, стандарты на описание людей, действий, пейзажей и всего остального. Потом предлагает составить одно-два предложения самостоятельно, используя данный материал.

Валятся со всех сторон слова, лишенные смысла. Кто-то, слишком глупый, придумывает предложение без оглядки на конспект — аудитория замирает, преподаватель поднимает руку, и с раскрытой ладони… что-то срывается и мчится, комкая воздух, оставляя за собой след, какой оставляет пуля в воде, сочинитель белеет, закатывает глаза и падает на парту. Лекция продолжается.


Картина меняется, сквер исчезает, а на его месте появляется незнакомый город. Широкие оживленные улицы наполнены автомобилями и людьми. Город неправдоподобно чист.

Небо затянуто низкими тяжелыми тучами, сквозь которые сочится дождь. Оттого все в городе блестит, будто покрытое тонкой полиэтиленовой пленкой.

Я чувствую, что очень хочу туда попасть, этот город притягивает меня чем-то таким, чего у нас никогда не было и не будет. Я поднимаю взгляд и вижу грандиозное, немного печальное в своей красоте сооружение из камня — куб с вырезанными в гранях арками. С темных деревьев облетает листва, дождем ее прибивает к земле.

Великолепный ракурс. Гавриле бы понравилось. Только ничуть она не хрустальная, так что я был прав.

Гаврила сжег все свои картины. Вчера или позавчера. И даже ту, на которой дышал особенной осенней грустью незнакомый город, проступающий сквозь пелену дождя.


Вот только не понятно до конца, существует ли то, что я вижу. И еще более размытым представляется мне мое непосредственное будущее, в существовании которого тоже нельзя быть уверенным на все сто. Такой нелогичный мир попросту не может быть! И даже не то странно, что живем по указке. И даже не то, что людей делают другие люди, и так было всегда, так что как раз в этом нет ничего необычного.

Мысли стали похожими на лягушек. Они выскальзывали из рук и исчезали в омуте. Город под дождем задрожал и стал разваливаться, оплывать, стекать под ноги потоками мутной воды. Его тоже не было больше. Вернулся сквер и летний день. Я открыл глаза.

«Купец» Гаврила закончил завязывать шнурки, выпрямился и зашагал к Дому. Знал ли он меня когда-нибудь, этот Дом вместе со всеми своими обитателями, писателями и художниками, студентами и преподавателями и начальниками?..


Вчера меня приняли в Союз современных сочинителей России, предложили учить молодую поросль писать. Это не могло не радовать — теперь у меня будет уважаемая работа, теперь я получу возможность удовлетворить свою тягу к известности, а уж воспользуюсь ли этой возможностью — вопрос другой.

Сон, который я увидел этой ночью, быстро таял в памяти, оставалось только невнятное ощущение предстоящей работы.

Но работа — только с осени, а пока у меня отпуск. И я поеду в Крым. Мой Крым, который совсем не тот край магнолий, о котором столько рассказано. Он, словно греческий забор, сложен из плоских коричневых камней и обмазан белилами. И там, кажется, всегда цветет голубой цикорий и лиловый татарник…

Донецк, май 2002 г.

Автор о себе

Родился 11 декабря 1983 года в городе Донецке на Украине. 18 лет. Студент 2 курса Донецкого Национального Технического Университета. Книг не было. Несколько мелких публикаций в журнале «Порог» (худ. лит.), публицистика — питерская газета «Клуб 801» (вел раздел фантастики), журнал «Ф-Хобби».

Писать начал в третьем классе. Фантастику (и не только) читал вообще всегда. Как начал писать… На даче летом. Было нас трое товарищей, один, самый старший, учился тогда в четвертом классе, что-то там сочинял и меня заразил. Хм… Я тогда исписывал 18-листовую тетрадку за день… Хорошее было время, одним словом.

Читателям могу пожелать только одно: побольше читать. Если человек читает хоть что-нибудь, он уже на уровень выше всех остальных.

О. Котенко

Примечания

1

Каппа — водяные духи, живут в реках и озерах; невысокие существа с панцирем, зеленой кожей и клювом; любят борьбу сумо и часто заставляют встречных драться с ними; могут убивать людей и животных, высасывая кровь через анус.

2

Привидения в виде сгустков тумана; принимают разные ужасные облики.

3

Человекоподобные демоны с клыками и рогами, очень сильны и живучи, дерутся с помощью железной шипастой палицы, хитры и умны, иногда превращаются в людей, людоеды; считается, что люди, не умеющие укрощать свой гнев, превращаются в О-НИ; иногда помогают людям.

4

Автор фразы лично мне не известен (прим. автора).

5

«Они были маленькими ужасными созданиями с выпученными глазами и тускло-оранжевой кожей. Он сопротивлялся, но это было бесполезно — у каждого из малюток было по четыре руки, у Кресса же только две».


home | my bookshelf | | Слово Говорящего |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу