Book: Наследство Уиндемов



Наследство Уиндемов

Кэтрин КОУЛТЕР

НАСЛЕДСТВО УИНДЕМОВ

Пролог

Ей было девять лет в том июне 1804-го, когда, находясь в гостях в Чейз-парке, она нечаянно подслушала разговор двух служанок.

— Бастид? Ты морочишь меня, Энни? Эта маленькая дурочка бастид? Но ведь все считают ее кузиной, не то из Голландии, не то из Италии.

— Кузина из Голландии или Италии, держите меня?! — расхохоталась Энни. — Да мать девчонки живет в окрестностях Дувра.., в весьма уединенном местечке И его сиятельство посещает ее довольно часто. По крайней мере так говорила миссис Эмери. Не сомневаюсь, это его дочь У них глаза одинаковые — синее пятнышек на яйцах малиновки.

— И ведь не постыдился притащить сюда свое отродье, под нос ее сиятельства.

— Таковы уж господа. У его сиятельства хватает отродий по всему свету — одним больше, не все ли равно? Впрочем, это, должно быть, особенное. Она так беззаботно сияет, как будто находится здесь на правах законного члена семьи. Вот увидишь, ее сиятельство сделает вид, что не замечает этой новоявленной кузины. Выдержки ее сиятельству хватит на те две недели, которые девчонка собирается провести здесь.

— Она такая хорошенькая, что лучше и вообразить трудно.

— Вся в его сиятельство, а тот похож на свою бабку, которая, по словам моей матери, была так хороша, что у джентльменов дыхание перехватывало.

— Мать этой девчонки вряд ли имеет право обижаться. В ее-то положении и общипанного мышонка хватило бы, не то что такого красавца, как его сиятельство. Миссис Эмери говорит, они уже двенадцать лет вместе. Столь долго продолжающиеся отношения вряд ли можно назвать любовной интрижкой. Скорее всего у графа Чейза второй брак незаконный…

Служанки отошли, продолжая сплетничать, а она осталась стоять, ошеломленная, в коридорной нише первого этажа, недоумевая по поводу услышанного незнакомого слова “бастид”. Из разговора ей стало ясно, что это слово имело какой-то дурной оттенок.

Граф Чейз — ее отец? Она с негодованием встряхнула головой при одной мысли об этом. Нет, он — дядя Джеймс, старший брат отца, навещавший их с мамой по долгу родства. Ее настоящий отец, капитан Джефри Кокрейн, по словам мамы, погиб — был убит французами в 1797-м. В ее представлении отец был героем.

Она вспомнила трогательно-нежный взгляд мамы, когда та говорила: “Твой дядя Джеймс — благородный человек, моя дорогая, влиятельный и ответственный; у него очень много разных обязанностей, но он всегда будет заботиться о нас. Несмотря на то что у него своя семья, он часто навещает нас, так есть и будет всегда. Он любит нас и никогда не покинет”.

В девять лет мама отправила ее погостить на две недели к дяде Джеймсу, в его великолепную усадьбу Чейз-парк в окрестностях Дарлингтона, что в северном Йоркшире. Она умоляла матушку отправиться вместе с ней, но та лишь отрицательно покачала головой, отчего затрепетали золотистые локоны, окружавшие тихим приветливым сиянием ее прекрасное лицо: “Нет, дорогая. Видишь ли, жена дяди Джеймса недолюбливает меня. Постарайся реже попадаться ей на глаза, держись от нее подальше. Обещай мне! И еще — не слишком откровенничай с домашними дяди Джеймса. Не стоит вдаваться в подробности нашей жизни. Во-первых, это признак дурного тона, во-вторых — просто скучно. Гораздо выигрышнее быть молчаливой и казаться загадочной”.

К счастью, все сложилось, как того хотела мама, — само собой. Графиня, только увидев ее играющей с другими детьми, заперлась у себя в комнате и с тех пор не появлялась там, где могла быть девочка. Большой обеденный зал оставался теперь по вечерам пустым. Ее кузены тоже старались не появляться там, полагая, что недовольство графини вызвано их шумным поведением.

Но главное было в другом: ее очень удивляло поведение дяди Джеймса по отношению к себе; к тому же он казался ей совершенно другим в этом огромном доме, с лакеями в безупречно сидящих, сверкающих голубых и зеленых ливреях с начищенными пуговицами. У нее было ощущение, что эти абсолютно безмолвные блюстители порядка находятся повсюду: за каждой дверью, за каждым углом. С огорчением она вспомнила коттедж “Бутон Розы”, где дядя всегда был очень внимательным и к ней, и к ее матери. Она нахмурилась, отметив с удивлением, что здесь он еще ни разу не обнял ее.

Вскоре, однако, он пригласил девочку в свою библиотеку — комнату, по величине равняющуюся чуть ли не всему коттеджу, где жили они с мамой. Три ее стены были доверху заставлены полками с книгами. Мебель здесь смотрелась громоздкой и темной. Ей показался мрачным даже роскошный ковер, покрывавший пол. Войдя, она сразу почувствовала себя окруженной какими-то глубокими тенями. Наконец она разглядела своего дядю и улыбнулась.

— Здравствуй, дядя Джеймс Спасибо, что выкроил время для меня — Входи, входи, мое дорогое дитя. Хочу познакомить тебя с распорядком в нашем доме и объяснить, как следует держать себя здесь. Я до сих пор не успел представить тебя твоим кузенам, но уверен, что ты достаточно проворная кошечка и успела уже сама познакомиться со всеми. Итак, моя милая, начнем с главного. Ты должна будешь брать уроки вместе с кузенами, а кроме того, наблюдать за ними, подражая их манерам и поведению. Только никогда не бери пример с моего племянника Марка, гостящего здесь так же, как и ты. Он настоящий сын дьявола. — Дядя Джеймс как-то странно улыбнулся — Гордый и злопамятный Подумать только, это исчадие ада появилось на свет от моего брата! Никогда не участвуй в его шалостях — ему уже четырнадцать, и он на многое способен… Впрочем, ты так мала, что вряд ли он заинтересуется тобой и станет вовлекать в свои игры. Но будь настороже.

— У меня есть еще один дядя? — заинтересовалась она. Он нахмурился, явно не желая отвечать на ее вопрос.

— Да, — наконец медленно выговорил он. — Но, постарайся не напоминать об этом старшему кузену Марку. Прежде всего ты должна научиться держать себя в обществе. Наблюдай за другими детьми и старайся перенять у них то хорошее, что заметишь. Если же поймешь, что происходит что-то неподобающее, отврати свои глаза и сердце от этого и никогда сама не поступай так. Ты хорошо поняла меня?

Она кивнула. Считая, видимо, разговор состоявшимся, он подошел к ней и погладил по голове.

— Уверен, ты будешь хорошей девочкой, и я позволю тебе гостить здесь каждый год. Но ты не должна быть излишне откровенной. Не стоит посвящать окружающих в подробности своей жизни или делиться своими впечатлениями обо мне. Ничего такого.., личного. Впрочем, я не сомневаюсь, что мама уже предупредила тебя обо всем, не так ли?

— Да, дядя, я понимаю, что надо хранить секреты, надеюсь, у меня получится это, и тогда вы с мамой сможете гордиться мной.

Он улыбнулся.

— Воспринимай все как игру. Ты должна помочь себе, мне и маме. А теперь иди к девочкам и постарайся подружиться с ними. Они должны принимать тебя за свою настоящую кузину.

— Но я ведь и есть их настоящая кузина, дядя Джеймс?!

— Да, дорогая, разумеется.

Из всего этого разговора она не поняла ровным счетом ничего, но, любя свою маму и помня ее наставления, она постарается быть приветливой и завоюет расположение окружающих. Разумеется, гораздо приличнее держать язык за зубами и не надоедать ближним.

* * *

В первый день мальчики были лишь в меру вежливы с ней, на второй — уже пытались не замечать ее. Однако кузины, или, как их чаще называли, Близнецы, были рады ее компании.

Она чувствовала, что ее положение здесь было не очень почетным…

Что же такое “бастид”?

Почему-то ей захотелось получить ответ на этот столь мучивший ее вопрос из уст графини, человека, который меньше всех был рад ее присутствию в Чейзе.

Постучав в дверь ее комнаты, девочка услышала хриплый голос:

— Войдите.

Застыв на пороге, она смотрела на грузную леди, отяжелевшую от беременности, сидящую на небольшом диванчике с шитьем в руках. Она шила что-то белое, длинное и узкое. Девочку удивило занятие графини — пальцы ее были очень толстыми, распухшими… Черты лица не были красивы, но, вполне возможно, в юные годы она казалась привлекательной. В ней не было ничего общего с мамой — высокой, стройной и изящной. Графиня выглядела изможденной стареющей женщиной. Подняв на вошедшую глаза, она, не скрывая раздражения, прервала ее замешательство:

— Что вам угодно здесь, в моей комнате? Превозмогая страх, девочка все же вошла в комнату и начала сразу с самого главного:

— Я случайно услышала разговор служанок. Они называли меня “бастид”. Не знаю, что это значит, но чувствую.., что-то плохое. Вы в этом доме единственный человек, не желающий меня видеть, поэтому я и пришла за разъяснениями к вам. Думаю, вы не пощадите меня, скрывая правду.

Леди рассмеялась.

— Невероятно, и это уже на второй день пребывания! Я всегда говорила, если хочешь узнать что-то наверняка, спроси у слуг, они никогда не ошибаются. Отлично, дитя, “бастид” на их языке означает то же, что и бастард, которым ты являешься.

— Бастард… — медленно повторила девочка.

— Да. Это значит, что твоя мама — шлюха, и мой муж, так называемый “дядя” Джеймс, платит ей. — Она снова рассмеялась, откидывая назад голову. Смех продолжался довольно долго, так что казался уже непристойным, как и значение только что произнесенных слов.

— Не могу понять, мэм. Что значит “шлюха”?

— Это женщина, у которой нет моральных устоев. Дядя Джеймс — твой отец, а никакой не дядя. Я его жена, а твоя прекрасная мамочка не что иное, как презренная содержанка, игрушка богатого человека, который держит ее для себя, чтобы.., ладно, этого ты уже совсем не поймешь, пока… Но уверена, что в один прекрасный момент ты превзойдешь собственную мамочку. Кстати, неужели тебя никогда не удивлял факт, что твой дорогой дядя — Уиндем, в то время как ты Кокрейн? Нет? Но ты кажешься смышленее матери… Все, хватит, убирайся отсюда. Я не желаю любоваться твоим личиком больше, чем считаю нужным.

Джозефина чувствовала, что теряет сознание: сердце учащенно билось, колени подгибались, к горлу подкатывала тошнота.

Тот день оказался переломным в ее жизни. Девочка притихла, никогда не заговаривала первой, избегала даже смеяться в ответ на чью-либо шутку, чтобы не привлекать к себе лишний раз внимания. Однако такое поведение возымело обратный эффект, и к концу визита в Чейз-парке ее старший кузен Марк вдруг стал называть ее Дукессой [1].

Шестилетняя кузина Антония ревностно отнеслась тогда к этому.

— Что это значит, Марк? Она всего лишь маленькая девочка, как я и Фанни. А разве мы не леди Уиндем? Почему же тогда она — дукесса?

Марк, этот хитрый сын дьявола, посмотрел на маленькую Антонию с высоты роста и сказал:

— Потому что она никогда не смеется, не улыбается и слишком о многом задумывается для своего возраста. Она расточает свои улыбки так, будто это последние гинеи, оставшиеся у нее. А ты не замечала, как быстро исполняют слуги ее приказания? Как они расплываются, стоит лишь ей приветливо кивнуть им? Подожди, — медленно добавил он, — в один прекрасный день девчонка покажет себя во всей красе. Она скоро вырастет, расцветет и станет кровавым цветком…

Джозефина не могла выговорить ни слова, хотя душа ее рвалась от крика. Конечно же, все почувствовали ужасное состояние девочки.

— Дукесса, — прокомментировал ее реакцию Марк, посмеиваясь и переглядываясь с младшими кузинами.

Ее тошнило от слова “Дукесса”, но она вынуждена была покорно сносить насмешки. Одни называли ее гордячкой, другие — рассеянной и заторможенной. Она же ощущала себя изгоем.

В следующий раз она встретилась с Марком в Чейз-парке в июне 1808-го. Тогда ей было тринадцать. Он уже учился в Оксфорде и приехал погостить на каникулы. Увидев ее, он рассмеялся:

— Привет, Дукесса. Я слышал, это имя осталось за тобой. Надеюсь, ты не забыла, откуда оно взялось?

Он улыбался, но ей казалось, что кузен заговорил с ней скуки ради. Она холодно и молча смотрела на него, гордо подняв голову.

Марк вопросительно ожидал ответа. Что-то в его взгляде раздражало и оскорбляло ее.

— Вам мешает отвечать ваша надменность или вы, по обыкновению, витаете в облаках, не замечая нас, простых смертных? А помните мое давнее предсказание — тогда вы были совсем маленькой девочкой? Возможно, нет. Вы обещаете стать столь прекрасной, как я и ожидал. Вам, кажется, тринадцать? Так я по крайней мере слышал. А что будет в шестнадцать? Хотел бы я посмотреть на вас тогда… — Он снова рассмеялся, снисходительно похлопав ее по плечу, и направился к выходу.

Марк совершенно ошеломил ее. Сама не зная как, она очутилась в доме. Вот мистер Сэмпсон устремился ей навстречу, улыбаясь, как обычно. Миссис Эмери, следуя за ним по пятам, приглашала:

— Добро пожаловать, мисс, добро пожаловать!

Но гораздо чаще ее называли Дукессой, даже ее отец, даже Энни, которая первая, хотя и невольно, дала ей возможность узнать о своем незаконном происхождении. Ее будоражил вопрос: почему все слуги в доме так приветливы с ней, отлично понимая, кто она? Ведь пятно на ней было неизгладимым.

Если бы кто-то поинтересовался, она могла без промедления ответить, что утратила невинность в возрасте девяти лет.

Однажды, в один из визитов дяди Джеймса в их коттедж, она обнаружила его в постели матери. Это было похоже на ожог. Они обнимали друг друга и смеялись; их головы, золотистая матери и черная дяди Джеймса, соприкасались — ив этом было что-то от союза дьявола с ангелом. Вид у них тогда был удивительно счастливый. Потом она застала их целующимися в узком коридоре второго этажа. Мать была прижата к стене, а ее рот совершенно закрыт ртом дяди Джеймса.

Три месяца назад, до ее ежегодного визита в Чейз-парк, дядя Джеймс признался в том, что он ее отец. Мама же отмалчивалась. Она ничего не ответила ему тогда, сидя на бледно-голубой парчовой кушетке в набитом безделушками будуаре матери. Он объявил ей это неожиданно, без всякой преамбулы:

— Ты моя дочь, не имеет больше смысла скрывать это, по крайней мере пока мы здесь. Ты уже достаточно взрослая, чтобы понимать такие вещи, не так ли, Дукесса? Впрочем, ты, кажется, уже и без моего заявления знала все. Я вижу это по выражению твоих глаз и изгибу губ. Что ж, ничего удивительного. Я уже говорил маме, что ты наверняка обо всем догадалась, поскольку не глупа и не настолько рассеянна, чтобы не замечать очевидного. — Пожав плечами, он продолжал:

— К сожалению, существует такая вещь, как общественное мнение, я должен считаться с приличиями и требованиями моей жены.

Он немало наговорил ей тогда, она уже даже не помнила всего, но понимала, что в тех словах звучало чувство вины взрослого мужчины перед ребенком. Было ли ему важно, что она думала обо всем этом? Осуждала ли она его или была снисходительна? Она не знала и не пыталась рассуждать на эту тему. У нее есть мама, и этого довольно. Он мало интересовал ее.

В конце концов, спокойно кивнув, она сказала:

— Да, дядя Джеймс. Я ваш бастард и знала об этом уже несколько лет. Пожалуйста, не беспокойтесь, ваше заявление не застало меня врасплох.

Он остановился в изумлении. Ее тон был убийственно вялым и безразличным. Каким никчемным, наверное, он казался ей все эти последние годы. Джеймс неотрывно смотрел в ее темно-голубые глаза — его глаза, на иссиня-черные волосы — его волосы, заплетенные в блестящие толстые косы. Правда, ее волосы были более мягкими и вились, как у матери. Возле маленьких ушек из кос выбивались вьющиеся колечки. Он так любил играть мягкими кудрями Элизабет, нежными, пахнувшими чем-то невыразимо сладким! Ее черты проглядывали в лице девочки — чувственно-полный рот, скульптурно вылепленный, тонкий прямой нос. Он отогнал от себя счастливые видения и снова посмотрел на дочь — спокойную, углубленную в себя. Она казалась величественной неподвижной статуей и обескураживала своим поведением. Ему было трудно вспоминать о факте ее появления на свет: вначале он приказал Бесс избавиться от “отродья”. Но Бесс заявила, что даст жизнь этому ребенку. Что же касается его, то он может поступать как ему заблагорассудится. Джеймс решил оставить все как есть, потому что любил ее и боялся потерять.

Прошли годы. И вот теперь перед ним сидела его дочь — непонятная, отстраненная и гордая. Это его единственное нежеланное дитя.

* * *

Дукесса слишком хорошо запомнила те две недели 1808 года, проведенные в Чейз-парке. Кузен Марк постоянно выводил ее из себя своими шуточками. Казалось, он был рожден для одних лишь каверз. Но это было еще не все. Она испытывала страшную боль потери.

Два младших кузена, Чарли и Марк, участвовали в состязаниях по гребле, которые были устроены на реке Дервент. Оба были на одной из двух столкнувшихся парусных лодок. Более двухсот зрителей с ужасом наблюдали трагедию с берега. С других лодок добровольцы быстро попрыгали в воду, чтобы оказать помощь, но Чарли уже получил смертельный удар по голове и погиб мгновенно. Ударом его перекинуло через борт. Марк-младший вместе с другими нырял под днищами разбитых лодок, надеясь отыскать его, и был убит внезапно обрушившейся мачтой.



Чейз-парк долгое время был в трауре. Отец Дукессы замкнулся ото всех и большую часть дня проводил в своей библиотеке. По ночам тишину дома разрывали крики графини, страдающей ночными кошмарами. Марк-старший ходил бледный и натянутый, упрекая себя за то, что остался живым. Хотя он вообще не участвовал в парусных соревнованиях. В это злосчастное время молодой человек находился на конном заводе в Ротмери, где выбирал себе скакуна для охоты.

Дукесса вернулась в Уинчелзи к своей матери.

* * *

В течение следующих пяти лет графиня каждый год рожала, но ни одному из рожденных ею детей не суждено было выжить. Все были мальчиками. Граф Чейз становился все более мрачным и замкнутым. Он начал как-то искоса посматривать на Марка, в котором текла родная кровь. Ему становилось не по себе от мысли, что их род продолжится через брата. Он хотел своих наследников, собственную линию рода.

В конце концов граф стал чаще появляться в “Бутоне Розы”, но оставался теперь таким же молчаливым, как и Дукесса. Его смех перестал звучать, казалось, навсегда. Мать всячески поддерживала его, была, как никогда, нежна и внимательна. Граф боялся возвращаться в Чейз-парк, его пугала жена, вечно беременная, рожающая нежизнеспособных детей.

Теперь старший кузен Марк Уиндем стал наследником Чейза.

Глава 1

“Бутон Розы”, Уинчелзи

Январь 1813 года

— Простите, сожалею, что вновь приходится беспокоить вас, но нам необходимо поговорить о многих неотложных делах…

Мистер Жоли. Адвокат ее мамы. Он всегда казался спокойным и выдержанным. Сейчас его голос звучал со странной настойчивостью, но она как будто не замечала этого и не отвечала. Не столько потому, что была подавлена смертью матери, сколько повинуясь своей многолетней привычке. Она умела молча слушать и наблюдать. Что такое важное хотел сообщить ей мистер Жоли? Судя по его многозначительной паузе, отец еще ничего не знает. Она совсем забыла о графе, подавленная горем. Необходимо сообщить… И должна написать ему об этом страшном несчастье она сама. Перед ее глазами вдруг возникла картина — отец недоверчиво читает ее послание, постепенно понимая, что произошло. Дукесса закрыла глаза, представив боль, которую он должен испытать в этот момент. Он безумно любил ее мать. Ее смерть вышла такой неожиданной, казалась нелепостью, злой шуткой.

Несчастный случай. Внезапно надломилась ось колеса, когда экипаж проезжал по извилистой дороге через меловые скалы. Скалы вздымались на высоту от восьми до тринадцати футов и обрывались отвесно у самого берега. Экипаж отнесло вбок и сбросило вниз. Мама, должно быть, погибла мгновенно. Тело ее до сих пор не нашли, хотя минуло уже полтора дня. Его могло отнести далеко в море отливом… “Мамочка, бедная моя мамочка… Господи, надо взять себя в руки”. Дукесса, очнувшись, посмотрела на мистера Жоли, который ждал, явно намереваясь продолжить разговор.

— Мисс Кокрейн, поверьте, мне очень трудно говорить с вами об этом в такой момент, но кончается срок аренды на ваш дом, а арендатором его является граф Чейз.

— Я не знала этого.

Ей всегда казалось, что их коттедж был собственностью мамы. Впрочем, разве мужская поддержка не считается самой естественной для женщины? Только почему он оформил его на себя? Чтобы подчеркнуть их зависимое положение?! Все права оставались в его руках. Это было как внезапный злой щелчок, его облик быстро менялся в ее восприятии: вместо несчастного, убитого горем, перед ней возникал властный человек, содержавший женщину ради собственного удовольствия.

Она вдруг почувствовала себя незащищенной. Отец находился в Йоркшире, а она — здесь, совершенно одинокая, если не считать преданного Баджи.

— Я должна написать отцу, — помолчав, сказала она ровным холодным голосом. В эту минуту ей хотелось только одного — чтобы адвокат оставил ее в покое. — Думаю, когда срок аренды закончится, я уеду в Чейз-парк.

— Есть и другое решение, — отозвался мистер Жоли, наклоняясь к ней ближе, словно ищейка, берущая след. Она смотрела на него с нескрываемой ненавистью.

— Другого решения быть не может, — сказала она ледяным тоном.

— Возможно. — Он сидел по-прежнему наклонившись, протягивая к ней руку. — Но если его сиятельство не согласится с тем, чтобы вы жили в Чейз-парке?

— Его жена умерла семь месяцев назад, перед моим последним визитом туда. Лишь для нее одной мое присутствие было нежелательным, что вполне объяснимо. Теперь мне легче понять ее. Как бы то ни было, но ее уже нет, препятствий больше не существует.

— Да, но его сиятельство должен быть очень осторожным, вы сами понимаете, мисс Кокрейн. Существует такая вещь, как мнение света. Он ведь все еще находится в трауре и должен соблюдать правила приличия. Его соседи весьма наблюдательны, так что графу необходимо вести себя пристойным образом.

— О чем вы? Что за ерунда? Он ведь не под венец идет. Кому есть дело до его побочной дочери, проживающей в Чейзе?

— Поймите, ваш переезд к отцу люди могут воспринять как знак неуважения по отношению к покойной.

Она не собиралась верить ему и не желала продолжать этот разговор.

— Полагаю, что порядочные люди никогда не станут вмешиваться в чужую жизнь, что же касается женских сплетен… Джентльмен не должен придавать им значения. К тому же не думаю, что кто-то выдерживает траур в полном одиночестве. — Дукесса говорила спокойно, но заметно откинулась назад, стараясь не замечать протянутой к ней руки.

Воспоминания вновь завладели ее мыслями, отвлекая от визита навязчивого адвоката. Она вспомнила, как умирала графиня. Причиной смерти стали очередные роды. Младенец не прожил и двух часов. Отец с облегчением узнал о смерти жены, вместе с ней прекращался кошмар последних лет. Ему уже не придется хоронить каждый год своих детей. Она видела наполненные слезами глаза графа и понимала, что он оплакивает не жену, а несчастного ребенка.

— Возможно, и так, мисс Кокрейн, — прервал ее мысли адвокат. — Но что, если существует человек, который хочет помочь вам, защитить вас в этих печальных обстоятельствах и сохранить вам этот миленький коттедж?

Она улыбнулась. Мистер Жоли был заворожен ее улыбкой. У нее показались очаровательные ямочки на щечках, приоткрылись ровные белые зубки…

— Если я решу остаться в этом коттедже, то могу ли узнать, кто будет его официальным владельцем?

— Это сквайр Арчибальд. У вас ведь не хватит денег, чтобы оформить на себя аренду, следовательно, было бы абсурдным ожидать, что он…

Она поднялась, подчеркнуто держа руки по бокам.

— На этом я попрошу вас, мистер Жоли, оставить меня. В дальнейшем, если вам понадобится о чем-либо уведомить меня, обратитесь, пожалуйста, письменно.

Ему не оставалось ничего другого, как тоже подняться. Теперь он холодно смотрел на нее, забыв об очаровательной улыбке.

— Не слишком ли много вы возомнили о себе, мисс Кокрейн? Кажется, ничего не изменилось. Вы всего лишь бастард и останетесь им навсегда. И вы не можете больше жить здесь. Срок аренды истекает пятнадцатого числа следующего месяца, а у вас нет средств, чтобы возобновить контракт. Сквайру Арчибальду уже семьдесят, и ваши чары ему ни к чему. Он считает выгодной эту аренду и совершенно не нуждается в том, чтобы вы согревали его постель. Можете уезжать отсюда, раз надеетесь, что отец обрадуется вашему появлению. Но не забывайте, он любил и желал вашу мать, но ее уже нет в живых, а вы.., вы были для него лишь неизбежным дополнением. Я хотел проявить участие и позаботиться о вас, мисс Кокрейн…

Она страшно побледнела, глаза загорелись гневом. Все ее существо пронзила тупая боль. Некоторое время она продолжала смотреть на него, потом развернулась и вышла из гостиной в маленькую соседнюю комнату.

Мистер Жоли был сконфужен: она не ответила. Вдруг это означает, что его предложение может быть рассмотрено? Глупо было бы упускать такой шанс. Ее поведение он воспринимал как неслыханную наглость и высокомерие, но шанс все-таки сохранялся. Интересно, оставалась ли она еще девственницей? Он никак не мог решиться покинуть коттедж, как вдруг в дверях возник Баджи, приставленный к миссис и мисс Кокрейн для охраны. Это был широкоплечий мужчина довольно устрашающего вида.

Мистер Жоли сделал шаг назад.

— Сэр, — мягко начал Баджи, — если вы не унесете свои ноги отсюда в течение нескольких минут, о вашем поведении станет известно его сиятельству. Очень сожалею, он вряд ли будет в восторге от вашего визита.

— Ха! — Мистер Жоли был уверен, что этот гигант плохо разбирается в истинном положении дел. — А что, если вы заблуждаетесь? Возможно, его сиятельство будет рад избавиться от своего маленького бастарда. Вскоре, Баджи, вы сами окажетесь без жалованья. Неужели непонятно, насколько выгодно мое предложение? Вам необходимо убедить ее в этом. Разумеется, я понимаю, что вы не обучены говорить достаточно красиво, но ваше влияние… Вы так давно здесь, что уже можете считаться членом семьи.

Баджи, усмехнувшись, подошел к адвокату и.., вдруг, легко подхватив его одной рукой за талию, так что тот оказался под мышкой, понес к выходу. Через минуту незадачливый адвокат был выброшен на улицу. Вернувшись в дом, Баджи улыбнулся вышедшей навстречу Дукессе.

— Не беспокойтесь, с ним все в порядке, пусть немного охладится на снегу. — Он взял ее руку и сложил в кулак. — Большой палец надо убирать внутрь, вот так. Почему ты не наградила его щелчком по носу, Дукесса?

Девушка попыталась улыбнуться, но не получилось. Мышцы лица не слушались ее. Казалось, она застыла, холод пронизывал ее не меньше, чем землю вокруг коттеджа.

— Я была бы рада никогда не встречаться с ним, Баджи.

— Неудивительно, — ответил он. — Но не забывайте, если какой-нибудь парень" захочет переступить черту, дайте ему как следует в челюсть, а потом придавите коленом его горло так сильно, как только сможете.

— Так я и поступлю в следующий раз. Обещаю. Спасибо, Баджи, за помощь.

Удовлетворенно хмыкнув, он отправился на кухню, чтобы приготовить соус с пряностями для цыплят, которые в это время уже обжаривались в гриле.

Кухарка мисс Присс два года назад отправилась в Велдфорд проведать больную тетушку, да так и не вернулась. Баджи без лишних разговоров принял на себя ее обязанности. Он оказался искусным поваром.

Через некоторое время Баджи услышал звук открывающейся двери в гостиную и увидел Дукессу, грациозно присевшую за бюро. Она собиралась написать письмо графу о постигшей их общей утрате.

* * *

Граф Чейз узнал о смерти своей возлюбленной и без этого письма. Печальную весть принес его секретарь, мистер Криттакер, через него же Дукесса получила уведомление от отца о том, что она должна паковать свои вещи и быть готовой к приезду за ней кареты из Чейза. Ей разрешалось взять с собой и Баджи. Граф отводил дочери на сборы две недели.

Но две недели прошли, а за ней так никто и не приехал. Дукесса не знала, что делать, и часами убивала время у окна в ожидании кареты. Она уже подумывала о том, чтобы написать отцу вторично и напомнить о его намерениях в отношении ее. Но что-то сдерживало ее. Лучше подождать. Напоминать о себе казалось унизительным. Прошло четыре дня сверх положенного срока.

"Он тоскует по моей матери и не хочет больше видеть меня. Он забыл обо мне. Я осталась одна. Что мне делать?” — в отчаянии думала она.

И вдруг девушка осознала, что всегда боялась ежегодных визитов в Чейз-парк. Каких усилий стоил первый шаг в парадный холл со старинной дубовой обшивкой вдоль стен. А эти портреты предков в тяжелых золоченых рамах. Поднимаясь по центральной лестнице, она ощущала слабость в коленях и холод в желудке, чуть ли не судороги. Каждый раз, переступая порог этого огромного дома, она напоминала себе, что должна завоевать расположение всех — от благе хозяев до слуг. Каждый ее приезд должен быть желанным для них.

Последний раз, когда она была у отца, графини уже не было в живых. Некому было смерить ее холодным, презрительным взглядом. Прошло лишь две недели со дня ее смерти, и весь дом был в трауре. Стены затянули черным крепом. Все женщины в доме носили черные платья, а мужчины черную ленту на рукаве. Она слышала, как слуги шептались по углам, что графиня была уже слишком старой для деторождения и, дескать, несчастная, умирая, проклинала своего мужа, вынуждавшего дать ему наследника. Он без конца принуждал и принуждал ее, а разве она не подарила ему уже двух сыновей и девочек-близнецов? Разве она повинна в гибели мальчиков? Все ждали, что скоро граф приведет в дом новую, молодую жену, которую тоже заставит рожать каждый год, дабы иметь ораву наследников, чтобы не дрожать за каждого. Кто-нибудь из них наверняка унаследует титул и земли Уиндемов. Мужчине достаточно нести траур шесть месяцев. Он вовсе не обязан оставаться один целый год, как ее пытался убедить сегодня этот ничтожный Жоли… Дукесса вздрогнула, вспомнив, что это время уже прошло. Возможно, как раз теперь ему и будет мешать ее присутствие в Чейз-парке. Что, если граф уже выбрал новую жену? Вряд ли он захочет огорчать ее постоянным присутствием в доме своей незаконнорожденной дочери. Разумеется, в семье должны царить счастье и гармония. Но почему бы ему просто не написать ей обо всем этом? Она знала, что у отца хватает недостатков, но невозможно представить его трусом… Такое предположение лишено всякого смысла.

Она стояла у окна, вглядываясь в грозовые тучи, гонимые яростным ветром с Ла-Манша. Начал накрапывать дождь — пока еще только накрапывать, — но Дукесса хорошо знала, что последует дальше. Скоро разразится гроза, и шквал воды ударит в стекла.

Что ж, даже если он и бросил ее на произвол судьбы, не стоит обвинять его в жестокости. Он поддерживал их с матерью в течение восемнадцати лет, и два года — маму до ее рождения… Разумеется, Бесс хотелось стать его женой, но она оставалась содержанкой, лишенной законных прав, уповающей лишь на милость своего покровителя.

Лучше бы погибнуть вместе с мамой, чем теперь переживать такое отношение отца. Наверное, он решил, что в восемнадцать лет человек вполне может заботиться о себе сам. Но неужели ему было не стыдно лгать? Зачем он предложил ей готовиться к переезду в Чейз? Для чего ему понадобилась эта ложь? Она не могла понять, чувствуя себя бесконечно одинокой.

Ее мама никогда не получала ни писем, ни подарков от каких-нибудь родственников даже к Рождеству. Никаких братьев, сестер или тетушек. Они всегда были вдвоем, если не считать визитов графа.

Потоки воды обрушились на окна. Дукесса мучительно искала выход из создавшегося положения. Адвокат матери уже подсказал одну мерзкую идею. Что ж, у него были на это основания. Он, как никто другой, был осведомлен о делах матери и отлично знал, что никакая она не вдова, а лишь содержанка. Стоит ли церемониться с ее дочерью…

В реальный мир ее вернул пронизывающий холод. Сумерки сгущались. Она подбросила несколько поленьев в камин и заходила по комнате, размышляя. Дукесса понимала, что надо найти себе какое-нибудь занятие. Но какое? Она не может быть даже гувернанткой, для этого нужны рекомендации. По той же причине невозможно устроиться компаньонкой к какой-нибудь знатной леди. К тому же не в ее правилах льстить и угождать. Она почти ничего не умеет, потому что получила благородное воспитание. Единственный ее талант.., да, пожалуй, так.., она нравится мужчинам. Нужно постараться найти мужа, который закроет глаза на ее происхождение.

Дукесса все ходила и ходила по комнате. Боль и обида постепенно заполняли все ее существо. Ей уже хотелось кричать. Бедная ее мама! Она любила своего покровителя больше, чем дочь… Она любила его больше, чем ненавидела то зависимое положение, в которое он ее поставил!

Мистер Жоли напрасно считает, что знаком с нравами общества лучше ее. Дукесса упрямо сузила глаза, вспомнив, как впитывала светскую хронику из “Лондон тайме” и правительственной газеты еще в возрасте десяти лет. Уже тогда ее стали раздирать противоречия. С одной стороны, она страстно хотела блистать в светском обществе, с другой — испытывала по отношению к его предрассудкам и нелепым условностям глубокое презрение. Да, она знала нравы света, как и то, что обладает красотой и редким умением нравиться. Но ей никогда не приходило в голову использовать этот талант с тем, чтобы пробиться в жизни.

Дукесса остановилась, уставившись в окна, затянутые мутной пеленой дождя. Да, без сомнения, она обладает редкостной красотой. Но как использовать этот божий дар? Она не желает быть зависимой. Что, если посоветоваться с Баджи? Наверняка он сможет подсказать многое.

Поднимаясь в спальню, она вдруг улыбнулась — впервые со дня смерти матери.

Глава 2

Йоркшир

Чейз-парк, окрестности Дарлингтона

Март 1813 года

Мистеру Криттакеру предстояло выполнить пренеприятную обязанность. Выбора не было; страшно волнуясь, он пытался собраться с мыслями — необходимо было представить дело так, чтобы избежать неприятных последствий. Наконец решившись, он постучал в дверь библиотеки. Было уже за полночь. Мистер Криттакер предполагал реакцию графа на столь поздний визит. Эти ночные часы принадлежали только ему. Не последовало никакого ответа. Мистер Криттакер постучал снова, чуть более настойчиво.



Наконец послышался раздраженный голос:

— Да входите же, вы ведь все равно не перестанете царапать дверь.

Владелец Чейза стоял перед камином из белого с розовыми прожилками каррарского мрамора, который, вне сомнения, был украшением этой комнаты, три другие стены которой были заняты полками с книгами, поднимавшимися на высоту двадцати двух футов и содержащими более десяти тысяч томов. Комната была очень уютной, что давало возможность сосредоточиться и углубиться в занятия. Одинокий подсвечник стоял на столе, но слабое освещение лишь подчеркивало уют библиотеки, а горящий камин из теплого розового мрамора приятно оживлял ее. В облике графа не замечалось особого напряжения, связанного с работой. Он лишь повиновался своему капризу, наслаждаясь одиночеством и тишиной.

— В чем дело, Криттакер? Ты мало дергал меня весь день? Я устал подписывать бесконечные бумаги. Мне еще даже не удалось смыть до конца чернила, которые въелись в пальцы… Ладно, так уж и быть, говори. Что там еще у тебя?

— Простите, милорд, — начал Криттакер, не зная точно, как лучше изложить речь кающегося грешника. Он готов был вытерпеть любое словесное наказание, но реакция графа могла быть более резкой. Мало приятного быть выброшенным в снежную бурю холодной мартовской ночью. Он слегка прокашлялся:

— Милорд, ради всего святого, простите меня, но я забыл о мисс Кокрейн!

По тону, выражению лица графа было очевидно, что тот не понимает, о ком идет речь; наконец, выходя из прострации, он проговорил, очень медленно:

— Мисс Кокрейн?

— Да, милорд, именно так, мисс Кокрейн.

— Кто такая мисс Кокрейн?

— Дукесса, милорд. Я совсем забыл о ней. Сначала умерла ее мама, потом — ваш дядя. Среди всех приготовлений к вашему приезду она совершенно выпала из моей памяти. Я был обязан напомнить вам о ней.

Восьмой граф Чейз продолжал безмолвно смотреть на своего секретаря, служившего совсем недавно его дяде, ныне покойному. Наконец он пришел в себя.

— Ты забыл о Дукессе? Ее мама умерла? Потом — мой дядя. Мой Бог, как давно все это было! — Он сделал ему знак садиться. — Рассказывайте все, не упуская ни малейшей детали.

Мистер Криттакер, уже считавший себя выгнанным из дома, слегка приободрился, удивленный той легкостью, с которой граф принял известие. Он продолжил, с трудом подбирая слова:

— Ваш дядя.., э-э.., его.., э…

— Женщина, которую он содержал, — пришел вдруг ему на помощь граф, — в течение двадцати лет. Так что с ней?

— Да, миссис Кокрейн. Она умерла. Несчастный случай. Разбилась в экипаже. Ваш дядя приказал мне немедленно написать мисс Кокрейн, чтобы она упаковывала свои вещи. Он обещал прислать за ней карету через две недели.

— Все понятно, — откликнулся граф. — И сколько недель уже прошло, Криттакер?

— Восемь, милорд.

Граф уставился на него в изумлении:

— Ты хочешь сказать, что восемнадцатилетняя девушка осталась совершенно одна на два месяца?

Мистер Криттакер готов был провалиться сквозь землю.

— С ней оставался надежный слуга…

Граф никак не отреагировал на это замечание.

— Но почему она не написала моему дяде? Почему не напомнила, чтобы он прислал за ней карету?

Чувствуя еще большую неловкость, Криттакер пробормотал:

— Она могла подумать, что ваш дядя больше не нуждается в ней после смерти ее матери. Он никогда не был с ней особенно ласков, по крайней мере здесь, в Чейзе. Она же гордячка, милорд. Вы сами знаете это. Она — Дукесса.

— Одно из двух. Или письма от нее не было, или оно просто затерялось среди кучи разных бумаг, Криттакер.

Мистеру Криттакеру послышались завывания холодного ветра, он снова представил себя, одного среди ночи, на снегу.

— Нет-нет, я совершенно уверен, письма от нее не было. Граф пробурчал какое-то длинное ругательство. У мистера Криттакера хватило сил притвориться глухим. Его сиятельство успел заслужить чин майора в армии, которую оставил лишь шесть недель назад, чтобы вступить в права наследства.

— Как же вам удалось теперь вдруг вспомнить о ней? — желчно осведомился граф.

Мистер Криттакер нервно одернул свой галстук-бабочку — Мне напомнил о ней мистер Спирс.

— Спирс, — повторил граф, улыбаясь. — Камердинер дяди напомнил тебе о Дукессе?

— Да, он всегда любил ее, — ответил Криттакер. — Ему казалось, что она теперь живет в доме вашего дяди в Лондоне.

— Понятно, — сказал граф и погрузился в раздумье. Мистер Криттакер не шевелился, хотя ему мучительно хотелось подергать себя за ухо — привычка, оставшаяся с детства; пришлось сконцентрировать всю свою волю, чтобы удержать руки.

Наконец граф принял решение:

— Что ж, придется мне завтра проехаться в Сассекс. Я отправлюсь с утра, а назад вернусь с мисс Кокрейн.

— Очень хорошо, милорд.

— Но, Криттакер, почему твоя бабочка не на месте? — Голос графа вдруг дрогнул. — Мне не очень приятно говорить об этом, но если с мисс Кокрейн за это время что-нибудь случилось, тебе придется оставить службу в нашем доме.

Граф сосредоточил свое внимание на углях, тлеющих в камине.

Забыл! Мой Бог, как мог Криттакер забыть о ней! У него кровь стыла в жилах при мысли, что чувствует сейчас Дукесса, одинокая, всеми покинутая, оставшаяся без всякой защиты на целых два месяца. С другой стороны, разве он сам вспомнил о ней? Из всех домашних это сделал один лишь Спирс. Марк не видел ее целых пять лет, с того самого проклятого лета, когда утонули его кузены. Стала ли она такой красавицей, как он ожидал?

Впрочем, что особенного в том, что о ней забыли? Она всего лишь какая-то побочная кузина. Но ради памяти дяди он обязан позаботиться о ней. Хотя.., как он может устроить ее жизнь? Это был вопрос вопросов.

* * *

На следующий день Дукесса была главной темой разговора. Все обитатели дома собрались в старинной Зеленой гостиной, декор и предметы обстановки которой относились ко времени Генриха VIII.

— Дукесса, — говорила тетушка Гвейт, со значением поглядывая в сторону Близнецов, — самая тихая и прекрасная девочка, какую я когда-либо видела.

— Разве вы могли видеть так много девочек, — сказала Антония, отрываясь от романа Рэдклиф, — красивых или благовоспитанных, с которыми могли бы сравнить Дукессу? Вы ведь никогда не выезжали из Йорка?!

— Как бы то ни было, надеюсь, что с ней все в порядке. Как мы могли о ней забыть? Это недопустимая ошибка с нашей стороны! Она, должно быть, страшно переживает.

— Ничего, Марк позаботится о ней, — вмешалась Фанни. — Он придумает что-нибудь. Увидев его, она сразу забудет все горести. Нужно было и мне поехать вместе с ним, чтобы он не скучал в дороге.

— Желаю тебе преодолеть свою несчастливую влюбленность в кузена, — сказала тетя Гвент, посматривая на Фанни. “Подумать только, сын Рида Уиндема — владелец Чейза! Боже, а ведь он вполне мог погибнуть в сражениях с французами или от руки партизан в Пиренеях! Благодарение Богу, он выжил, хотя Джеймсу и не доставляло удовольствия в последнее время сознание того, что Марк стал его наследником. Столько детских смертей.., и все — мальчики!” Она готова была поклясться, что, едва отправив жену в фамильный склеп Уиндемов, Джеймс начнет искать себе новую, которая подарит ему наконец наследника. Но судьба распорядилась иначе.

Марк был красив. Густые черные волосы и блестящие темно-голубые глаза были отличительной чертой Уиндемов. Подбородок, “упрямый, как у бешеного мула”, по определению Джеймса, говорил о сильном характере. Она вздохнула. Им всем предстоит испытать его характер. Марк был очень высоким — выше своего дяди — и обладал резким голосом, будто нарочно созданным для того, чтобы отдавать приказы и делать выговоры. Она слышала, как Спирс говорил Сэмпсону, что у Марка хватит твердости характера дать отпор любому недоброжелателю. От него веяло силой и надежностью, что, конечно, было приятно осознавать.

Он был в Чейзе всего четыре недели, оставив вдовствующую мать в их поместье Грэнфорд в Нижнем Слотере. Та отказалась ехать с ним. Теперь Марк — владелец Чейза, но он по-прежнему скорее откликается на просто Марка Уиндема, чем на графа Чейза. Возможно, он иногда по-прежнему ощущает себя на вторых ролях — сыном младшего брата, у которого нет других перспектив, кроме военной карьеры. Да, судьба переменчива и любит преподносить сюрпризы.

— Я вовсе не влюблена в него, — сказала Фанни. — Хотя он и недурен. К тому же, тетя, ты, наверное, согласишься с мнением папы. Помнишь, он говорил, что Марк мог быть очень хорошим, если бы не его дурная кровь.

— У Марка дурная кровь! — рассмеялась тетя Гвент. — А я-то думала, что в нем течет та же кровь, что и у твоего отца.

— Надеюсь, ничего плохого не случилось с Дукессой, — вмешалась Антония. — Целых два месяца одна. Возможно, она вернулась к себе в Голландию, тетя Гвент?

Фанни, сделав еще один стежок, отложила вышивание в сторону.

— Папа, наверное, принял бы решение отправить ее в Лондон на светский сезон, где она могла найти себе мужа. Он бы выделил ей приданое. Как ты думаешь, тетя Гвент, не могла ли она вернуться в Италию? Она ведь не из Голландии, Антония.

Тетя Гвент горестно покачала головой. Боль и гнев слышались в ее голосе, когда она заговорила:

— Твоему папе ужасно не повезло с лошадью. Проклятый жеребец убил его.

— На этом “проклятом” он ездил восемь лет, тетя, — сказала Фанни, и губы у нее вдруг задрожали. — Отец так любил эту лошадь! Попадая под дождь, он беспокоился больше о ней, чем о себе. По-моему, отец переживал за нее больше, чем за нас с Антонией, по крайней мере у меня создавалось иногда такое впечатление.

Гвент знала, каким отличным наездником был Джеймс. Да, он любил рисковать, но Бог хранил его до этого ужасного случая.

Поссорившись со своим старинным приятелем, он вдруг понесся вскачь верхом. Приятель хотел остановить его и погнался за ним. Джеймс хотел крикнуть, чтобы тот отстал от него, и обернулся в седле. В этот момент он на лету ударился о низко склонившуюся толстую ветвь дуба. Его вышибло из седла, и… Смерть наступила мгновенно.

В то время, когда произошло это ужасное событие, Марк, которому было двадцать три года, находился вместе со своим батальоном в Пиренеях, куда и пришло сообщение о случившемся, а также о том, что он теперь становится владельцем Чейза. Восьмой граф Чейз. Гвент удивлялась, как спокойно мог Марк спускаться по парадной лестнице в туфлях своего покойного дяди, как легко шел по роскошным персидским коврам. Порой казалось, что он делает это с безразличием захватчика.

— Не думаю, что Марк выделит приданое для Дукессы, чтобы она могла подцепить мужа, — сказала Фанни, поднимаясь и расправляя юбку. Она взяла себе печенье с изящного серебряного подноса.

Антония фыркнула:

— Ей и не надо никакого приданого, предоставьте ей лишь шанс выбраться в свет. Увидев Дукессу, джентльмены будут наперебой просить ее руки и сердца. Это же героиня романа Рэдклиф, она так же невероятно хороша собой и добра и так же бедна, как церковная мышь. У этой героини уже три поклонника с предложениями руки и сердца.

Гвент перебила свою неуемную племянницу.

— Послушай, Фанни, хватит с тебя и одного печенья. Не развращай нас своим примером. Маджи говорит, что тебе пора распускать вытачки на талии. Вы с Антонией уже в таком возрасте, когда должны избавляться от младенческих припухлостей, а не наоборот. Кроме того, Антония, знай, что твоя мама не одобрила бы чтения романов миссис Рэдклиф.

Нижняя губка у Антонии задрожала, и тетя Гвент, вздохнув, сказала:

— Но раз тебе это кажется таким интересным, может быть, прочтешь вслух какой-нибудь подходящий пассаж для нас с Фанни?


Смарден

Графство Кент, коттедж “Милый Крошка”

Июнь, 1813 года

Марк подскакал на своем поджаром гнедом жеребце Стенли к коттеджу “Милый Крошка” и, спешившись, поставил коня на привязь. Он чувствовал усталость в мышцах и раздражение от случившейся отсрочки, но, кажется, на этот раз он уже окончательно отыскал Дукессу. Марк разрывался между желанием поцеловать землю под ногами и задушить Дукессу, причинившую столько беспокойства всей семье и ему.

Прошло уже почти три месяца с того дня, когда, прибыв в “Бутон Розы”, он узнал о том, что Дукесса отбыла в неизвестном направлении вместе со своим слугой. Она никому не сообщила о своем маршруте. Это выглядело странным и неприличным — восемнадцатилетняя девушка, путешествующая вдвоем с мужчиной, не важно, слуга он или нет, стар или молод.

Марк дал себе слово во что бы то ни стало найти девушку. Для этого пришлось привлечь Спирса, который в соответствии с полученным приказанием выехал в Уинчелзи. Но поиски там не принесли результата, и Спирс отправился в Лондон. Возвратившись в Чейз, Спирс протянул Марку кипу лондонских газет.

— Коттедж “Милый Крошка”, Смарден, Кент. Она жила там со своим слугой уже почти шесть месяцев. Марк успокаивал себя. В конце концов ничего страшного, это не трущоба. Очаровательный домик, весь утопает в свежей июньской зелени. Здесь было по крайней мере с дюжину дубовых деревьев, клены, лиственницы и липы. Аллея, ведущая к дому, была обсажена ухоженным кустарником из жимолости и выложена гранитными плитами. На живописной поляне перед домом росли шикарные розы и далии. Домик был выкрашен в белый цвет, и на этом фоне контрастно выделялись красные рамы окон. Не слишком ли уютное местечко? Как она могла платить за все это? Он в который раз отогнал от себя навязчивую мысль о покровителе. Нет, это не похоже на Дукессу. Она слишком горда и независима.

Марк подошел к фронтальной двери. В окна домика заглядывали пышные шапки роз и гортензий. Все, что он хотел, это найти ее здоровой и счастливой.

Баджи, открывший дверь, в изумлении уставился на молодого человека. Марк, испытывая неуютность положения, медленно проговорил;

— Вы живете здесь, сэр? Вы владелец коттеджа? Дук.., мисс Кокрейн уже уехала отсюда?

— Да, я живу здесь, — сказал Баджи, не отступая ни на дюйм от порога.

Марк ругнулся, и в глазах Баджи зажглась искорка удивления.

— Вы побывали в Пиренеях, сэр? — спросил Баджи.

— Да, но теперь я несчастный граф, потерявший покой.

— Могу я осведомиться об имени вашего сиятельства?

— Чейз, граф Чейз.

— Если так, — начал Баджи, занимая оборонительную позицию, — то вам лучше поскорее удалиться, сэр. Я бы не хотел повторяться, надеюсь, вы поняли смысл моих слов?

Мало того что он загораживал вход в дом, теперь его огромные руки еще и сжались в кулаки. Марк видел, что тот готов вцепиться ему в горло, но не понимал почему.

— Я сказал правду и не собираюсь отказываться от своих слов. Я действительно граф Чейз, но только не седьмой, а восьмой. Прежний владелец Чейза умер. Мне пришлось долго искать мисс Кокрейн. После смерти графа Дукессу забыли на какое-то время. Несчастье было таким внезапным… Но потом мистер Криттакер напомнил мне о ней. Я немедленно отправился в Уинчелзи, но не успел. Она уже уехала оттуда. Мы искали ее повсюду три месяца… Неужели ее уже нет и здесь?

— Вы Марк Уиндем? — осведомился Баджи.

— Да.

— Старый граф называл вас “сыном дьявола”. Марк усмехнулся.

— Дядя любил преувеличивать.

— Так говорите, что ее отец умер?

— Да, и прошло уже шесть месяцев с его смерти. Несчастный случай, он был выбит из седла. Но почему вы так настойчиво расспрашиваете меня? Она еще здесь? Вы ее слуга?

— Потому что никто из вашей семьи никогда не приходил к нам. Может быть, это и странно, но мы уже и не думали, что это случится. Так, значит, граф умер внезапно, несчастный случай? — Дождавшись кивка Марка, Баджи продолжил:

— Дукесса как-то рассказывала мне о вас. Но очень немного. Я лишь знаю, что благодаря вам к ней приросло имя — Дукесса и что вы — “сын дьявола”. Не думаю, сэр, что она очень обрадуется вам.

Марк рассмеялся.

— Мне нет дела до ее симпатий или антипатий. Я приехал сюда лишь узнать, все ли с ней в порядке.

— Вам не стоит утруждать себя беспокойством.

— И она ни в чем не нуждается?

— Разумеется, нет.

— Но как ей удается содержать этот коттедж?

— Об этом, сэр, — ответил Баджи, становясь внезапно строгим как епископ, — вам лучше спросить у самой мисс Кокрейн.

— В таком случае, может быть, вы пригласите меня войти? Я бы очень хотел поговорить с ней. Вы, очевидно, ее слуга? — опять поинтересовался Марк.

— Я — Баджи и помогаю Дукессе вести хозяйство так же, как раньше, когда была жива ее мама. — Он наконец сделал шаг в сторону, предоставляя Марку возможность войти.

Минуя небольшой коридорчик, они очутились в прихожей, перед лестницей, ведущей на второй этаж. Марк уловил запах жареной дичи. От соблазнительного запаха у него буквально слюнки потекли. Вдруг он уловил звуки тихой мелодии. Песенку пела женщина.

— Подождите здесь, сэр, — сказал Баджи и, открыв дверь справа, мгновенно исчез за ней. Мелодия оборвалась.

Марк чувствовал себя голодным, усталым и не мог поверить, что его заставляет ожидать в тесной прихожей какой-то слуга. Но не только это выглядело странным Марка очень удивил язык слуги — он говорил по-английски не хуже иного джентльмена, окончившего Итон.

Ладно, главное, что Дукесса окружена по крайней мере домашним уютом. И она не одинока. Но вопрос о том, кто оплачивал содержание коттеджа, вновь возник у него в голове. Невероятно…

Наконец дверь, за которой скрылся Баджи, приоткрылась.

— Можете войти, сэр, — пригласил слуга. — Мисс Кокрейн готова принять вас.

"Дукесса”, — раздраженно подумал Марк, не ожидавший подобных церемоний.

Комната оказалась небольшой, но очень приятной и комфортабельной. Она была обставлена и с любовью, и со вкусом. Первое, что бросилось в глаза Марку, — кипы газет рядом с кушеткой. Газеты он заметил даже раньше самой Дукессы, их было слишком много, стопка на стопке. Казалось, их копили лет пять.

Перед ним стояла самая прекрасная девушка, которую он когда-либо встречал в своей жизни. Марк вспомнил свое предсказание: тогда ей было всего тринадцать… На ней не было ничего роскошного — скромное платьице из серого муслина с воротом под горло и длинными рукавами с манжетами, плотно облегавшими запястья и застегнутыми на пуговки. Ее блестящие черные волосы были сплетены в косу и уложены вокруг головы. Никаких драгоценностей, а на щеке красовалось пятнышко от чернил. Она встретила его спокойным, уверенным взглядом, по своему обыкновению молча.

— Что ты делаешь с этими газетами? — вымолвил он первым.

— Прежде всего здравствуй, Марк!

— Здравствуй, Дукесса! Разумеется, следовало начать с Она едва заметно кивнула.

— Баджи сказал, что мой отец умер и поэтому обо мне все забыли. Как бы то ни было, но я осталась одна, и уже ничего нельзя изменить.

— Прости меня, Дукесса. Криттакер был совершенно выбит из колеи и не напомнил мне о тебе. Я думал, тебя уже как-то устроили. Сейчас я приехал за тобой, и мы вместе отправимся в Чейз.

Она нахмурилась, продолжая оставаться неподвижной. Он с горечью отметил, что девушка не поцеловала его в знак приветствия. Черт возьми, могла хотя бы подать руку, ведь в конце концов она его кузина. Неужели Дукесса совершенно не рада его приезду?

Вдруг он осознал, что девушка находится в глубоком шоке. Сначала смерть матери, потом — отца… И все это меньше чем за неделю.

— Прости. Я принес тебе печальную весть. Твой отец даже не успел почувствовать боль. Смерть была быстрая и легкая. Я понимаю, что мои слова не могут принести тебе облегчения. Сожалею, что вынужденно причинил столько боли. Но жизнь продолжается, и надо думать о дальнейшем устройстве.

— Спасибо, что ты рассказал мне обо всем. Я боялась услышать от тебя другое. Мне казалось, он сознательно хочет забыть о моем существовании, чтобы я не напоминала ему о счастливом прошлом, о его любимой.

— Теперь ты должна знать, что это не так. Он никогда бы не бросил тебя.

В открытой двери показался Баджи:

— Гусь уже готов, Дукесса. Он уже на блюде в окружении печеного картофеля и свежих зеленых бобов. Картофель приправлен мелко нарезанной петрушкой. Кроме того, я приготовил пирожки с яблоками, твои любимые., Его сиятельство присоединится к тебе? Сейчас как раз время обеда. Она рассеянно кивнула.

— Вы успели проголодаться, сэр?

— О да! Я был весь день в пути. Но не сможет ли кто-нибудь позаботиться о моем жеребце?

— Придется вам сделать это самому, сэр, — ответила она. — Баджи слишком занят сейчас.

— Понятно, — ответил Марк и, развернувшись на каблуках, покинул комнату. Баджи крикнул ему вслед:

— Позади коттеджа есть навес, вы можете привязать его там.

Марк не имел ничего против того, чтобы самому позаботиться о своем жеребце, и занялся им, не переставая удивляться положению Дукессы. Ее слугой был человек, говоривший по-английски как истинный джентльмен; изощрялся в кулинарном искусстве… Внешность у него была не слишком приятной, но он казался сильным, как кряжистый дуб. По возрасту он годился ей в отцы, но он ведь не был ни ее отцом, ни даже отдаленным родственником, насколько всем известно. Почему же он так заботился о ней? В его лице Дукесса явно имела защитника.

А он-то, Марк, боялся, что она умирает от голода. Нет, она спокойно мурлычет какую-то песенку. Девушка прекрасна так, как он и вообразить не смел.

Насколько ему известно, у ее матери не было средств, дававших возможность жить самостоятельно.

Какое, же богатство могло вдруг свалиться на нее?

Глава 3

Марк отодвинул от себя тарелку, удовлетворенно вздыхая. Дукесса тоже успела закончить трапезу и сидела опять спокойная и невозмутимая, будто его приезд не произвел на нее никакого впечатления. Во время обеда она сохраняла выжидательную позицию, умело выдерживая паузы. Такой он всегда и знал ее. Она лениво поворачивала в пальцах бокал с вином. Марк заметил, что он был отличного качества, из прекрасного хрусталя и, должно быть, стоил несколько гиней. Таким же был и его бокал — очевидно, имелся целый набор таких. Но кто же платит за все это? Мужчина, с которым она привыкла обедать?..

— Баджи — искусный повар, — с чувством заметил Марк.

— Да, и это не единственный его талант.

— Какими же еще талантами он обладает? — осторожно спросил Марк.

Она лишь пожала плечами, не считая нужным отвечать. Тон Марка был нескромным.

— Ты прекрасно выглядишь, — заметил тогда он. — А мы все очень беспокоились о тебе.

"После того как вспомнили наконец о моем существовании”, — подумала она.

— Спасибо, в рвении разыскать меня ты превзошел самого себя. Насколько я помню, ты всегда больше всего ценил свои развлечения и удобства.

— О, в армии мне пришлось отвыкнуть от этого. Я не успел тебе еще рассказать об армейском периоде своей жизни. Мне пришлось выйти в отставку после смерти дяди. На самом деле я вовсе не жаждал графского титула.., хотя зачем я все это говорю? Тебе, наверное, трудно в это поверить. Я и не надеялся стать владельцем Чейза, ожидая, что дядя вскоре женится и жена подарит ему наследника. Все так думали. Так бы и случилось, если бы не его смерть.

— Это очень странно, не понимаю, почему он не женился раньше?

— Прошло всего семь месяцев со дня смерти его жены. Возможно, он хотел дождаться года. Мой дядя был очень чувствительным к мнению света.

, — Он очень часто навещал мою маму после смерти графини и проводил с ней много времени. Он выглядел очень счастливым, несмотря на то что страшно переживал смерть Марка и Чарли.

Марк был ничуть не удивлен, слыша это. Его дядя был сладострастным мужчиной и умел построить наиболее выгодным для себя образом отношения с возлюбленной, которая находилась постоянно в зависимом положении от него. Он оплачивал ее расходы, но не было никакого капитала на ее имя. Он имел ее в своем распоряжении как вещь. Разумеется, Марк не мог сказать всего этого Дукессе.

— Ты продолжаешь переживать за свою маму? Тебе обидно, что вы находились в таком положении?

— Да, но я еще и дочь своего отца. Разве ты не видишь, что у меня его глаза и волосы? Волосы моей матери были такими прекрасными, золотыми… — Она помолчала. — Я знаю, что ты думаешь. Человек, содержавший женщину в течение двадцати лет.., это трудно представить. Моя мама, такая красивая, очаровательная, существовала только для него одного. Она никогда ни к чему не придиралась, ничего не требовала для себя. Она любила его, пойми!

— Да, я понял, — спокойно сказал он. — Прости меня, Дукесса.

— А вот и яблочные пирожки. — Баджи появился неожиданно, и Марк был уверен, что тот слышал конец их разговора. Впрочем, что в этом особенного?

— Спасибо, Баджи, они выглядят великолепно, — откликнулась Дукесса, нежно улыбаясь своему слуге. — Попробуй, Марк, ты будешь в полном восторге.

Марк тоже улыбнулся и подцепил вилкой один пирожок.

— Не сомневаюсь, после всего, что я уже попробовал… Дукесса кивнула.

— Знаешь, действительно трудно поверить в то, что тебе безразличен графский титул и все те привилегии, которые ему сопутствуют.

Он пожал плечами.

— На самом деле я был совершенно искренен в своем повествовании. Мне нравилась армейская жизнь, и я не хотел ничего менять. Я считаю, что мое пребывание в армии не было бесполезным. В конце концов, я спас порядочно человеческих жизней.

— И сколько времени ты провел на полуострове?

— Пять лет. Я отправился туда еще в 1808-м, после гибели Марка и Чарли. Испанцы отказали нам в помощи, и мы двинулись в Португалию, в Фигейру-да-Фош. Моим командиром оказался сам Веллингтон. — Он помолчал, чувствуя, что слишком увлекся. — Прости, я не хотел надоедать тебе такими скучными неженскими историями.

— Пожалуйста, продолжай, — откликнулась она. Он глянул на нее недоверчиво, потому что ни одна женщина до сих пор, включая и мать, не интересовалась его армейской жизнью. Слегка наклонившись вперед, он продолжил:

— Подчинив Испанию, Наполеон двинулся на Лиссабон.

Дукесса внезапно прервала его:

— Правда ли, что Наполеон говорил: “Я прогоню этих англичан с Пиренеев, и никто не сможет противостоять моей воле”? Кажется, так?

— Да, возможно, он и сказал что-то в этом духе, — отозвался Марк, слегка нахмурившись.

— Продолжай.

Он наморщил лоб, вспоминая.

— Мы шли по узкому переходу в Галисийских горах в середине зимы, пытаясь обойти французов. Запасов еды было мало, животные… — Он вдруг встряхнул головой, желая освободиться от тягостных воспоминаний, глядя на нее пустыми глазами. Проклятая память! Перед ним снова возникли лица людей, офицеров, которых он считал своими друзьями; слишком многие из них погибли тогда. — Нет, — резко сказал он. — Хватит на сегодня.

— А что ты думаешь о перемирии, которое заключил Наполеон после разгрома прусской армии под Лютценом и Баутценом?

Марк пожал плечами.

— Вряд ли это перемирие продлится долго, многие поговаривают, что оно закончится в конце лета.

— А правда, что Веллингтон советует своим генералам избегать прямых сражений с Наполеоном? И что он часто конфликтует с маршалами?

Он был искренне удивлен: немногие были в курсе таких подробностей.

— Откуда тебе это известно?

— Я читала, — вяло отозвалась она, и он понял, что задевает ее самолюбие, обращая внимание лишь на прекрасные глаза и не интересуясь образом ее мыслей.

— Ты близка к истине. Веллингтон говорил, что присутствие Наполеона на поле битвы стоит сорока тысяч мужчин, даже не просто мужчин, а солдат.

Она наклонилась к нему вперед, положив локти на стол. Свечей было зажжено немного, и от этого комната казалась очень уютной и спокойной. Яблочные пирожки оставались почти нетронутыми на блюде.

— Замечательно, я не слышала ничего подобного. А правда, что французов победила не русская зима, а сами русские?

— Это спорный вопрос. Те, кто видит в Наполеоне непревзойденного военного лидера, считают, что виновата проклятая русская зима. Я слышал также, что русские внимательно изучили опыт военных сражений наполеоновской армии и многое переняли, а потом использовали против нее же.

— Да, и не надо забывать, что в наполеоновской армии нарушилась система снабжения. Представляю, какое это огромное расстояние — от запада до Москвы! Сколько надо было еды, оружия, обмундирования! Тут воображение мне отказывает, невозможно даже представить.

— Да, — согласился Марк, — конечно. — Он не мог совладать с собой, пристально разглядывая ее. Возможно, ее покровитель служит в армии или во флоте? Откуда она может знать такие вещи? Он вдруг решил сделать резкий переход. — Как много времени потребуется тебе, чтобы подготовиться к отъезду?

— К отъезду?

— Ты должна вернуться вместе со мной в Чейз, это в порядке вещей. Что вызывает твое удивление?

— Это вовсе не обязательно, — заметила она, и он вдруг увидел, как ее рука сжалась в кулак. Он был вне себя от изумления. Дукесса с кулаками? И что он такого сказал? Отчего так исказились ее прекрасные черты? Он и вообразить не мог, что такие изящные маленькие ручки умеют сжиматься в кулачки.

— Все эти шесть месяцев ты должна была находиться в Чейзе. Я прошу прощения у тебя за то, что этого не случилось. Больше мне нечего добавить, разве то, что все эти последние месяцы я потратил на твои поиски. Теперь я намерен предложить тебе дом, компаньонку, которая будет развлекать и оберегать тебя, светский сезон в Лондоне и приданое. С такой изумительной внешностью и интересом к военным делам нетрудно будет найти себе мужа.

Она молча смотрела на него, положив разжатые руки на скатерть. Заметив чернила, въевшиеся в ее пальчики, он счел нужным добавить:

— Если, конечно, замужество интересует тебя. Хотя я и не представляю, что может быть более подходящим для леди?"

— Нет, — спокойно проговорила она. — Я не хочу замуж. И мой дом теперь здесь. Благодарю тебя за проявленное великодушие и внимание, но прошло много времени, и я уже вполне могу вести самостоятельный образ жизни, многому научившись за эти месяцы. Мне не нужно ни светского сезона, ни приданого, ни мужа. Все это вещи, подходящие для леди, Марк.

— Тебе по силам справиться самой со всеми трудностями? Или ты встретила какого-нибудь богача после смерти матери? Возможно, это он рассказал тебе… — Марк пожал плечами. — Но, очевидно, его намерения чисты, совершенно чисты.

Она улыбнулась, но это была ледяная улыбка, полная затаенного гнева. Голос же ее звучал совершенно спокойно:

— Эта сторона моей жизни не должна интересовать вас, сэр. Мне интересен ход ваших рассуждений. Вас удивляет мое внимание к военной кампании, к провалу Наполеона в России, наконец, знание каких-то деталей — оказывается, моих собственных умственных способностей недостаточно, чтобы судить обо всем самостоятельно! Для этого нужен какой-нибудь армейский офицер, который бы опекал меня так же, как ваш дядя мою маму в “Бутоне Розы”.

Он наклонился вперед и стукнул кулаком по столу.

— Проклятие, Дукесса! Я не хотел такого разговора. Но ты забыла, что я твой кузен? Более того, теперь я стал главой рода Уиндемов и отвечаю за тебя!

— Да, ты мой кузен, это так. Но я всего лишь жалкий бастард. Ты ничего не должен мне, Марк, и вовсе не обязан отвечать за меня. Мой отец — да! Но очевидно, как большинство людей, он считал себя бессмертным, поэтому и не счел нужным заранее обеспечить мне будущее. Как бы то ни было, но я довольна своим положением, поскольку имею самое главное — независимость, и мне бы очень не хотелось что-то сейчас менять в своей жизни.

— Но тебе всего восемнадцать лет, ты благородная леди и не можешь быть предоставлена самой себе.

— Мне уже почти девятнадцать, и, кажется, ты убедился, что я вполне в состоянии позаботиться о себе. К тому же я всего лишь бастард, а никакая не благородная мисс. Не стоит приукрашивать положение вещей.

Марк задыхался от гнева и чувства поражения. Совсем недавно он сравнивал себя со странствующим рыцарем, жаждущим оказать помощь даме, и что же? Оказывается, в его помощи и не нуждались!

Она вдруг рассмеялась.

— Я почти угадываю ход твоих мыслей — ты пришел оказать поддержку несчастному бастарду вашей семьи, а он, как ни странно, в ней не нуждается и прекрасно себя чувствует, да еще накормил превосходным ужином. Прости меня, Марк, но это действительно так.

— Нет, не так. Ты собираешь свои вещи и отправляешься со мной в Чейз. Я не могу бросить на произвол судьбы дочь дяди и намерен уехать вместе с тобой как можно скорее. Баджи успеет упаковать вещи сегодня, чтобы мы могли отправиться уже утром в путь?

Казалось, она не обратила ни малейшего внимания на его последние слова, глядя отрешенно куда-то в пространство, будто вспоминая что-то. Более того, она еще и напевала какую-то неизвестную песенку.

— Извини. — Она вдруг резко оборвала мелодию и встала. — Я покину тебя ненадолго, Марк.

Она вышла, оставив восьмого графа Чейза с надкусанным яблочным пирожком на тарелке и вытянувшимся от удивления лицом.

— Желаете бренди, милорд? — поинтересовался Баджи. — Может быть, портвейн или кларет?

— Портвейн, — отозвался Марк.

Он потягивал портвейн, ожидая ее возвращения. Прошло уже пятнадцать минут. Он решил справиться у Баджи, пришедшего, чтобы убрать тарелки со стола.

— Что она там делает?

— Не могу знать.

— Не можешь или не хочешь отвечать мне? Ладно, Баджи, поделись со мной, каким образом ей удается содержать и оплачивать этот коттедж? Должно быть, есть какой-то мужчина, не так ли? Он и оплачивает все счета.

— Вам лучше поговорить об этом с мисс Кокрейн, милорд — Я желаю уехать отсюда завтра утром. Ты успеешь собраться, Баджи?

Баджи выпрямился во весь свой рост, которому могли бы позавидовать многие.

— Вам лучше обсудить это с мисс Кокрейн — Помолчав, он добавил мягко:

— Вы начинаете злоупотреблять нашим гостеприимством, сэр.

Вздохнув, тот допил свой портвейн.

— Да, так и есть, ты прав. Как думаешь, Дукесса не забыла о том, что я жду ее здесь?

— Кажется, я слышу ее шаги, она возвращается. Ах, сэр, думаю, ей нелегко досталась весть о смерти отца. Она была уверена, что он забыл о ее существовании, а оказывается, его уже на свете нет. Потерять мать и отца за такой короткий срок!

— Думаете, ей так легко перенести все это?

— Разумеется, нет. Но она так спокойно держалась, совершенно не выказывая своих чувств. Ни одной слезинки.

— Неужели вы ожидали слез и рыданий от нее? Ведь она — Дукесса.

— Я не ожидал увидеть ее живущей так благополучно, — продолжал Марк, любуясь переливающимся темно-красным портвейном в хрустале. Черт возьми, он готов был задушить ее за этот холодный вид и надменность.

— Постарайтесь быть с ней более нежным, сэр, она так нуждается в участии, — предупредил его Баджи, подходя к двери и придерживая открытую створку, чтобы Дукесса могла войти.

— Простите меня за долгое отсутствие, — сказала она. — Желаете остаться здесь или перейдем в гостиную, сэр?

— Здесь я чувствую себя прекрасно. Что вы делали?

— Дала немного воли своим чувствам, ничего особенного, я даже не обдумывала ваше предложение.

Он чувствовал свое поражение и был готов взорваться.

— Завтра утром вы отправитесь вместе со мной в Чейз, я так решил!

— Нет, но я благодарю вас за внимание и чувство ответственности, за то, что вы считаете себя виноватым передо мной. Вы оправданы, Марк. Я освобождай вас от чувства вины и нисколько не сержусь, поверьте. Благодаря вам я узнала, что отец не забыл обо мне. Это очень важно. Но теперь, извините, уже поздно. Всем пора отдыхать. Очень сожалею, но вы не сможете остаться в этом коттедже на ночь. Можно легко устроиться здесь поблизости, в Биддендене. Там есть дом под вывеской “Девушки из Биддендена”…

— Какого черта, что еще за девушки?

— Разве ты не проезжал по деревне? Элизабет и Мэри Чокхет.., они жили в XII веке — сиамские близнецы. “Чеке инн” не слишком роскошна и будет, пожалуй, несколько тесновата, впрочем, новому графу Чейзу это, возможно, не покажется существенным недостатком. — Марку показалось, что в выражении ее лица был какой-то намек на улыбку. Но лишь намек, не более.

Подойдя ближе, он посмотрел на нее сверху вниз, сознавая, что его поведение выражало скорее агрессию, чем заботу.

— Я вернусь завтра утром. — Не проронив больше ни слова, он вышел.

Баджи уже поджидал его у входа, распахивая дверь, как швейцар.

— “Чеке инн” — это конюшня для вашей лошади, сэр.

— Уже кое-что, — ответил Марк, покачивая головой, — сиамские близнецы! Ха-ха.., подумать только!

* * *

Подъехав на следующий день к коттеджу, Марк обнаружил Дукессу склонившейся в стареньком платье над цветочными кустами.

Спешившись и привязав Стенли, он подошел к ней.

— Не знал, что ты еще и садовник.

Дукесса внимательно посмотрела на него. Был солнечный день, и вокруг ее головы расходилось сияние, на лбу выступили капельки пота. Она выглядела чертовски привлекательно.

— Да, мне нравится это занятие. Жаль только, что у меня еще не очень хорошо получается. Почему бы не поработать немного в саду, если есть время.

— Ты считаешь, что время у тебя есть? А как насчет того, чтобы немедленно выехать в Чейз? Я хочу, чтобы ты дала мне честный ответ, Дукесса.

— Я еще не успела понять, нравится ли мне эта идея.

Он готов был оттрепать ее за уши, но вместо этого опустился рядом с ней на корточки.

— Но открой наконец тайну, как тебе удается содержать себя?

— Надеюсь, ты оставил мысль о покровителе?

— Нет, и я никогда так не думал. Ты бы не могла позволить такое. Но ради Бога, согласись, твое положение со стороны выглядит весьма загадочно. Ты всего лишь капризная маленькая девочка…

— Послушай, Марк, последний раз ты видел меня пять лет назад. Неужели ты полагаешь, что за это время я ничуть не изменилась? Мало ли какие у меня могли открыться способности? Ты ведь ничего не знаешь обо мне.

— Но всем в доме так не хватает тебя! Близнецы скучают, и тетя Гвент тоже. Они очень ждут тебя.

Она улыбнулась, глядя на свои перчатки, испачканные землей.

— Ты стал очень красивым мужчиной, Марк, и очень умным. Более того, теперь ты владелец Чейза и несешь ответственность за продолжение рода Уиндемов. Скоро тебе надо будет подумать о женитьбе. И не думаю, что твоей избраннице я придусь по душе. Мое присутствие станет опять нежелательным, как много лет назад. Не хочется снова переживать унижения… Я — пятно вашей семьи, и тебе не стоит забывать об этом.

— Мой Бог, но мне нет еще и двадцати пяти. Неужели я не могу пожить в свое удовольствие еще несколько лет?

— Извини. Я хорошо понимаю твою реакцию, потому что также не испытываю влечения к браку. Но постарайся понять, что не совсем нормальные обстоятельства моего появления на свет и воспитания способствовали развитию у меня несколько циничного взгляда на отношения между мужчиной и женщиной, если говорить более точно, между женатым мужчиной и незамужней женщиной.

— К нам это не имеет никакого отношения, черт побери!

Послушай, Дукесса, ты не можешь оставаться здесь одна, вернее, даже не просто одна, а наедине с мужчиной, не важно, что это твой слуга. Ты не должна разрушать свою репутацию. У тебя душа благородной женщины, ты должна выйти замуж за джентльмена и стать матерью его детей. Я от всего сердца желаю тебе такого будущего. И точно так — я уверен — думал твой отец. Умоляю тебя, поедем со мной. Дукесса молча продолжала возиться в земле.

— Он быстро поднялся, разъяренный ее упрямством. Какое-то мгновение он молчал, прежде чем взорваться и закричать, Насколько позволяла сила легких:

— Каким образом тебе удается оплачивать этот коттедж, отвечай!

Она очень медленно поднялась, стягивая с рук перчатки.

— Не желаешь ли позавтракать, Марк? Время сейчас как раз для этого.

— Я задушу тебя! — сказал он, глядя на ее горло, скрытое высоким воротом серого платья. — Да, так и будет, но я сделаю это после завтрака. Что приготовил на этот раз Баджи?

Глава 4

Чейз-парк

Август 1813 года


"И это через два месяца!” — думал он, пробегая глазами листок. Это было письмо, нет, скорее записка в два крохотных абзаца, которыми его удостоила наконец проклятая девчонка; не зря он еще в детстве окрестил ее Дукессой. До чего осмелела!

Он перечитал послание еще раз, чувствуя, как от негодования пылает его лицо:

"Милорд!

Было весьма великодушно с вашей стороны прислать нам виноград. Баджи уже успел неплохо использовать его для приготовления соусов и разных блюд.

Передайте мое почтение тете Гвент и Близнецам”.

Еще была подпись: “Ваша слуга”. И ничего больше — ни мисс Кокрейн, ни Дукесса, ни даже по полной формуле “ваша покорная слуга”. Написала так, как взбрело в голову. Разве она могла быть покорной?! Он поднял голову и увидел стоявшего в дверях Криттакера, спокойно дожидавшегося, когда Марк обратит на него внимание.

— Ты знаешь имя мисс Кокрейн?

— Дукесса, милорд.

— Да нет же, ее настоящее имя или, вернее, имя ее матери? Дукессой назвал ее я сам, когда ей было девять лет… Криттакер находился в явном замешательстве.

— Нет, я не знаю. Может быть, спросить вашу тетю Гвент?

— Не стоит беспокоить ее. Это не так уж и важно. Я только что получил письмо от нее с благодарностью за виноград. Баджи что-то там приготовил из него. Насколько я понял, у нее все по-прежнему. Мне хочется ответить на послание, но еще мне хочется убить ее или покалечить — Нам нужно просмотреть еще и другую корреспонденцию, милорд.

Марк усмехнулся, оставив без ответа замечание Криттакера. Через минуту он уже писал своей строптивой кузине:


"Дорогая Дукесса!

Я очень рад, что виноград пришелся кстати.

Почему ты ничего не написала о себе? У нас все хорошо. Правда, Антония постоянно заказывает новые романы у Хукэма в Лондоне, уверяя всех нас, что это проповеди, которых все больше и больше требует ее чувствительная душа. Фанни расцветает все пышнее, хотя тетя Гвент и предупреждает, что ни один джентльмен не заинтересуется девушкой, у которой два подбородка.

Я больше не надеюсь на сообщение об источнике твоих доходов. Аренда дома, услуги Баджи — все это требует порядочных средств.

Твой слуга Марк Уиндем”.

Отложив листок в сторону, Марк подумал, что написал слишком много. Она не заслуживала ни единого слова. Тем не менее он тщательно сложил письмо, запечатал в конверт и надписал адрес. Затем обмакнул свою печать в воск и поставил оттиск на конверт. После чего снова взял в руки “Лондонскую газету” и начал просматривать информацию, касавшуюся военных событий. Шварценберг перешел Богемские горы и приготовился штурмовать Дрезден. Но французы уже успели окружить город укреплениями и легко отбивали плохо скоординированные атаки союзников. Наполеон не замедлил прибыть туда с дополнительными группами войск, и Шварценбергу с огромными потерями пришлось отступить к Богемии. Число его потерь составило тридцать восемь тысяч человек! Марк был в ужасе — как мог Шварценберг допустить такое. Сердцем он был со своими друзьями и хотел вернуться в армию, но не мог себе этого позволить, не имел права. Теперь он стал графом Чейзом и обязан жениться, чтобы оставить после себя наследника, который продолжил бы четырехсотлетнюю линию рода Уиндемов. Проклятие.

Пора было принимать на себя все хлопоты, связанные с поместьем и другой собственностью Уиндемов.


Коттедж “Милый Крошка”

Ноябрь 1813 года

Дукесса сидела, уставившись на письмо. Она ничего не могла понять. Прочитав его несколько раз, она наконец крикнула Баджи. Дукесса всегда контролировала свои эмоции и обычно не позволяла себе даже повышать голос, но это невероятное послание взбудоражило ее.

— Баджи, сюда, скорее!

Она слышала его шаркающие шаги через кухню, холл и гостиную. Наконец он появился в дверях, запыхавшийся и явно встревоженный.

— Извини, Баджи, но ты не можешь прочитать это вместе со мной? Я не могу поверить, это какой-то абсурд, чья-то шутка, это . — Она запнулась и протянула ему письмо.

Дойдя до конца, он присвистнул и решил перечитать снова.

— Да, это настоящее потрясение. У меня такое чувство, будто в последнее время все люди только и делали, что сходили с ума от забот о тебе. Сначала граф, с его двух— или трехмесячными поисками, теперь еще один джентльмен, который уверяет, что ищет тебя с марта. Что ж, он нашел тебя.

— Марк наверняка еще ничего не знает об этом…

— По крайней мере мистер Уикс в соответствии с правилами адвокатской этики не стал бы им первым сообщать.

— Он хочет нанести визит в следующий понедельник.

— Не сомневаюсь, что так и будет, не волнуйся. — Баджи погладил ее руки и встал, подергивая носом. — О, мой свиной студень, не очень-то он деликатно пахнет. — Он повернулся в сторону кухни. — Возможно, черный перец был уже не того хорошего качества, как убеждал меня хитрая акула — торговец. Придется добавить побольше базилика и розмарина, чтобы придать блюду более тонкий аромат. Как приятно сознавать, Дукесса, что отец позаботился о твоем будущем. Он хорошо поступил. Теперь я всегда буду вспоминать его с благодарностью.

— Да, теперь я очень обеспеченный человек.

— — Ладно, подождем появления мистера Уикса, — сказал Баджи, торопясь на кухню.

* * *

Мистер Уикс оказался пожилым худощавым человеком.

Глаза его, окруженные сеткой красных и синих прожилок, сияли добротой и вниманием, доброта сквозила и в улыбке. Дукесса почти сразу успокоилась и прониклась доверием к нему, — Как поживаете? — осведомился он, отвешивая галантный поклон. — Примите мои искренние поздравления! Счастлив буду удовлетворить ваше любопытство, юная леди. Я явился сюда, чтобы уведомить вас о чудесных переменах в вашей жизни… Но можно ли попросить у вас сначала чашечку чая?

Распорядившись насчет чая, Дукесса расположилась напротив мистера Уикса в кресле, всем своим видом выказывая нетерпение.

— Отныне ваше имя, как я уже и сообщал в письме, — мисс Уиндем. Ваш отец женился на вашей маме в прошлом ноябре, то есть за три месяца до своей смерти. После законного оформления брака он распорядился, чтобы я оформил все бумаги, необходимые для признания вас его дочерью. Мне удалось завершить все дела лишь к маю, поэтому я не мог вступить с вами в переписку раньше. Любой из Уиндемов мог бы опротестовать волеизъявление вашего отца, если бы бумаги не были полностью готовы. Мне приходилось держать это дело в некоторой тайне. Но теперь все опасения позади, и вы — законная мисс Уиндем. Я был бы рад сообщить вам об этом еще в мае, но вы бесследно исчезли. Наконец на Бау-стрит я нанял посыльного, и он разыскал вас здесь, в Смардене.

На ее бледном лице отразилась гамма противоречивых чувств: от недоверия до радостного изумления.

— Но мама никогда ничего не говорила мне об этом, сэр, и отец тоже. Я подумала, что ваше обращение ко мне как к мисс Уиндем продиктовано добротой или заблуждением — Напрасно, моя дорогая. Теперь вы — леди, со всеми вытекающими отсюда правами. Вы такая же дочь графа, как и Фанни, и Антония. Ваш папа держал это в секрете, потому что еще не были оформлены до конца бумаги. Я весьма сожалею — так прискорбно, что ваши родители умерли внезапно, оставив вас одинокой, незащищенной, а главное — в полном неведении относительно будущего. Они очень любили вас.

— Да, — сказала она медленно, глядя куда-то поверх его плеча. — Они все исправили… — Она думала об отце. Так, значит, он действительно любил ее? Да, теперь она с уверенностью могла утверждать это. И вдруг вся боль, душевные муки, терзания последних месяцев вылились в душераздирающий крик. Дукесса потеряла самообладание. Страдание, ощущение заброшенности, тоски, одиночества, разрывающие ее душу много месяцев, теперь выливались слезами. Крик перешел в рыдания.

Адвокат, сраженный таким шквалом эмоций, сидел совершенно потерянный.

Наконец Дукесса притихла. Баджи суетился вокруг нее, предлагая воду. Лицо ее распухло от слез, взгляд отражал внутреннюю опустошенность. Все в ее облике взывало к состраданию: она выглядела сейчас маленькой, хрупкой девочкой, совершенно беззащитной.

Мистер Уикс отметил про себя, что никогда еще не видел такой хорошенькой девушки.

— У вас глаза и волосы отца. Я имел честь видеть вашу матушку лишь один раз, но у нее очень запоминающаяся внешность. Ее красота и очарование настолько поразили меня, что я стоял и завороженно смотрел на нее. Не знаю, сколько минут длилось неловкое молчание. Но его прервал ваш папа, вежливо сказав: “Не волнуйтесь, мистер Уикс, ваша реакция меня ничуть не удивляет. Все мужчины с трудом отрывают от нее взгляд…” Вы равны ей по блеску и красоте и теперь наконец-то займете подобающее место в обществе, леди Дукесса. Как странно звучит это имя, но ваш отец просил, чтобы я называл вас именно так, считая, что оно очень подходит вам. Еще он говорил, что вы из тех женщин, которые благодаря своему характеру и красоте способны на многое, только необходимо предоставить им шанс. “И я намерен дать ей этот шанс, Уикс” — это были его слова. Итак, моя леди, вы больше не бастард и не обязаны прозябать здесь в неизвестности. Вы теперь можете делать все, что пожелаете. — Откинувшись назад, он смотрел на нее, весь сияя.

— Но я вполне удовлетворена своим положением. Разумеется, очень приятно, что мои родители поженились, но я не вижу, для чего мне нужно менять свою жизнь и как. Должна сообщить вам, что новый граф Чейз — Марк Уиндем уже приезжал ко мне и предлагал переехать в Чейз-парк. Более того, у него были намерения отправить меня в Лондон на светский сезон и выделить приданое. Я отказалась. Я очень ценю все ваши предосторожности, вы действовали совершенно правильно, не желая предавать это дело огласке. Но Марк никогда не стал бы оспаривать волю моего отца и своего дяди.

— Возможно, — ответил мистер Уикс, делая глоток чая. — Но я не имел права подвергать риску вашу судьбу, хотя и слышал столько превосходных отзывов о Марке: верный друг, бравый солдат, интеллигентный, сдержанный человек. Но теперь у него новая жизнь, другая ответственность и планы. У джентльменов его класса есть свои нормы и правила поведения, и обычная реакция на… Впрочем, оставим это. Надеюсь, что Марк Уиндем действительно человек, достойный восхищения и доверия. В любом случае, сейчас он уже ничего не сможет изменить — ваше положение абсолютно надежно. — Кашлянув, он поднялся и широко улыбнулся ей:

— Еще раз примите мои поздравления, мисс. Теперь вы — наследница.


Чейз-парк

Декабрь 1813 года


Спешившись перед домом, Марк передал уздечку Стенли своему любимому конюху Лэмбкину.

— Почисть его хорошенько, Лэмбкин. Стенли досталось сегодня. Видишь, как тяжело он дышит?

— Слушаюсь, милорд, — отозвался Лэмбкин, обожавший не только Стенли, но и землю, по которой тот ступал своими копытами. Он похлопал жеребца по носу, ласково приговаривая:

— Ах, прекрасная бестия, его сиятельство задал тебе сегодня знатную трепку, да?..

Марк улыбнулся и пошел к дому. Был теплый день, солнышко ярко светило, задевая и окна его спальни, хотя стояла середина декабря. Но его ждал отнюдь не отдых, а масса разных бумаг и дел. Для англичанина, йоркширца, его положения и ранга не существовало такого понятия, как хорошая погода. Он поделился этими грустными соображениями со своим камердинером Спирсом, вышедшим ему навстречу из дома…

— Вам надо поскорее освободиться от костюма для верховой езды, сэр. Надеюсь, вы позволите мне позаботиться о нем? Эти коричневые бриджи и прекрасный голубой жакет неплохо послужили вам сегодня утром. Полагаю, вы смотрелись достаточно стильно?

Пожав плечами, Марк осмотрел свой наряд. На нем был военный мундир, оставшийся от зимнего похода в Португалию. Рукава на локтях так блестели от изношенности, что, казалось, готовы были лопнуть в любой момент.

Спирс улыбнулся:

— Я уже приказал приготовить для вас ванну, сэр. Желаете, чтобы я побрил вас?

— Ты спрашиваешь меня об этом каждое утро, и ответ всякий раз остается прежним — нет! Я отказываюсь становиться законченным лентяем и предпочитаю пользоваться лезвием самостоятельно.

— Очень хорошо, сэр. Его уже наточили, как обычно. У вас те же привычки, что и у дяди. Он тоже не разрешал мне брить его, но когда его лицо начинала чересчур закрывать мужественная растительность, он был рад найти у меня наготове свеженаточенное лезвие.

— Спасибо, что рассказал мне об этом. Пожалуй, я позволю этой мужественной растительности подрасти еще немного.

Марк улыбнулся и, напевая какую-то мелодию, подошел к парадному подъезду. Дворецкий Сэмпсон, распахнув перед ним массивные двери, склонился в глубоком поклоне. Марку уже порядком наскучили бесконечные знаки внимания, которыми его без устали осыпала домашняя челядь. Поблагодарив Сэмпсона, он спросил с ноткой утверждения в голосе:

— Полагаю, Криттакер уже ждет меня в кабинете, с неизменно вымученным взглядом и кипой бумаг?

— Да, милорд, так оно и есть. И взгляд у него совершенно такой, как вы изволили заметить. Двадцать минут назад он приказал доставить ему почту вашего сиятельства, что я и исполнил. Через несколько минут, заглянув снова в кабинет, я обнаружил мистера Криттакера в крайне возбужденном состоянии… Одним словом, сэр, в сегодняшней почте наверняка есть что-то интересное..

Заинтригованный, Марк не стал даже тратить время на переодевание, а направился сразу в кабинет. Распахнув дверь, он без лишних предисловий выпалил:

— Ну же, Криттакер, что сегодня так удивило тебя в полученной корреспонденции? Не затягивай, я не люблю ждать. Тот молча протянул Марку листок бумаги. Прочитав два раза, Марк выдохнул:

— Мой Бог! Я даже и вообразить такого не мог. Криттакер, боясь шевельнуться, замер, казалось, на целое столетие. Сейчас его можно было сравнить со сломанными старинными часами на каминной полке, которые не шли уже семьдесят пять лет. Он находился в состоянии глубокого шока.

— Так, значит, Дукесса все же пожелала явиться сюда, — сказал Марк, глядя в окно на замерзшую, присыпанную снегом лужайку перед домом. — Правда, она ничего не пишет о том, что останется здесь навсегда. Но если она не совсем дура, то, конечно, останется. Наверняка так и будет. Я мужчина и глава семьи, а она — женщина и обязана подчиниться моему желанию.

— Мистер Спирс полагает, что случилось нечто чрезвычайное, раз она решила приехать сюда.

Марк раздраженно про себя отметил, что они сговорились за его спиной, успев все обсудить. Оказывается, Спирс уже в курсе, дворецкий Сэмпсон, надо полагать, тоже.

— Дукесса — гордячка, но она не глупа.

— Мистер Спирс считает, что как раз гордость и является причиной всех глупых поступков, сэр.

Марк, спрятав письмо в карман, направился к себе, чтобы переодеться.

"Отлично, Дукесса, — говорил он самому себе, — наконец ты соизволила явиться ко мне. Что ж, еще не поздно”.

Но у себя в спальне, еще раз перечитав письмо, он наткнулся на странную фразу: “Мистер У икс собирается нанести визит вам во вторник, после моего приезда. Не сомневаюсь, что вы уже извещены об этом”.

Какого черта! Что здесь понадобилось дядиному адвокату? Возможно, за всем этим скрывается что-то еще, о чем он не знает. Но что?

Она прибыла в Чейз-парк за неделю до Рождества, хотя в письме датой приезда было названо 1 января 1814 года. Баджи шел за ней с небольшим чемоданом в руках. Встречающий их у порога дома Сэмпсон, не скрывая радости, рассыпался в комплиментах.

— Мисс Дукесса! Какое счастье, что за чудное событие! Пожалуйте, пожалуйте. Кто вас сопровождает? Представьте его, пожалуйста.

Дукессе, слишком утомленной дорогой, было не до приветствий. Поэтому с легкой улыбкой она представила своего камердинера:

— Это Баджи, мой слуга.

— Ах, прекрасно. Его сиятельство уже ожидает вас в библиотеке. Какая радость для всех нас. Идемте, я провожу вас, леди Дукесса. Ваш э.., слуга…

— Мое имя — Эразм Баджи.

— Ах, весьма приятно, мистер Баджи. Я представлю вас мистеру Спирсу, камердинеру его сиятельства. Возможно, мы чуть позже соберемся втроем, чтобы обсудить некоторые вопросы.

Баджи посмотрел на Дукессу, но та одарила его одной из своих холодных отстраненных улыбок.

— Да, побудь лучше пока со Спирсом, Баджи. Ты можешь помешать его сиятельству добраться до моего горла. Он столько раз собирался задушить меня.

Она спокойно вошла в библиотеку, эту огромную комнату, так когда-то пугавшую ее. Марк встал из-за стола, но навстречу ей не пошел. Его голос растворился в торжественной тишине:

— Ты приехала…

Она кивнула.

— Да. Разве я не писала вам о своем приезде?

— Но речь шла о 1 января… Впрочем, это не имеет значения. Теперь ты снова здесь, не важно, на законных основаниях или нет. Почему ты так спокойна, Дукесса? Я так долго ждал тебя… Неужели у тебя нет никаких чувств? То, что ты находишься здесь, так прекрасно!

Она молчала, не собираясь открывать истинную причину своего появления. Пусть это сделает адвокат.

Марк усмехнулся, поглядывая на стопку бумаг по правую руку от себя, затем вышел из-за, массивного стола.

— Позволь поздравить тебя с браком, который заключили твои родители.

— Благодарю. Я только хотела бы знать, каким образом стало известно об этом прежде, чем…

— Я очень рад, что ты здесь, — перебил ее Марк, — в доме, к которому принадлежишь, и как раз перед самым Рождеством. Сегодня мы вместе с Близнецами и Спирсом собирались отправиться в лес, чтобы срезать рождественский шест, ты явилась очень кстати… Хочешь пойти с нами? Мы сожжем его в рождественскую ночь в камине гостиной, и это станет знаком твоего воссоединения с семьей. Ты ведь понимаешь смысл этого обычая [2]?

Впервые ему удалось увидеть искру оживления в ее глазах, но она лишь промелькнула, уступив место обычной невозмутимости.

Дукесса ответила спокойно и холодно, как всегда:

— Благодарю тебя, Марк, ты очень добр. Извини меня за вторжение, а также если известие о моих новых правах несколько выбило тебя из колеи.

— Что ты говоришь? Какая-то полная бессмыслица. Я рад, что Чейз для тебя станет таким же домом, как и для меня. Если бы не твое упрямство, ты бы уже полгода жила здесь, вместо того чтобы… — Замолчав, он покачал головой, потом, как бы не находя сил справиться с собой, добавил:

— Как все же тебе удавалось зарабатывать деньги, чтобы содержать этот чертовски хорошенький коттедж? И иметь такую роскошную сервировку, хрусталь…

Дукесса в очередной раз проигнорировала эти вопросы.

— Когда ты собирался отправиться за рождественским шестом?

— Примерно через час, — сказал он, глядя на ее тонкую белую шею в вырезе бледно-кремового платья из муслина. Она будто дразнила его. — Тебе надо одеться потеплее и обязательно обуть ботинки на толстой подошве. У тебя они есть?

— Нет, только смена белья и пара комнатных тапочек. — Она усмехнулась. — Марк, не строй из себя моего опекуна, умоляю, ты всего на пять лет старше. Не слишком ли мы оба молоды, чтобы надоедать друг другу поучениями?

— Какого черта, не забывай, что тебе всего лишь восемнадцать, ты несовершеннолетняя. Советую тебе, Дукесса, не будить впредь моего гнева.

— Твой гнев меня совершенно не интересует, Марк. Я пришла сюда лишь потому, что получила право находиться здесь. Кроме того, сейчас мне уже девятнадцать.

— Следует понимать это так, что ты удостоишь нас своим присутствием здесь навсегда?

Едва заметно улыбнувшись, она вдруг развернулась и вышла из библиотеки, не закрыв за собой дверь. Навстречу ей неслась миссис Эмери, восклицавшая с излишней восторженностью:

— Добро пожаловать, Дукесса! О, извините, мисс, теперь уже леди Дукесса. Позвольте мне проводить вас в вашу комнату.

Глава 5

"Надо все же произнести какой-то спич в честь Рождества, которое все мы проводим в лоне семьи, так счастливо и спокойно”, — думал Марк, потягивая глинтвейн и наслаждаясь благодатным теплом камина, в котором уютно потрескивал рождественской шест. Свой прошлый сочельник он провел возле походного костра, на галийских холмах, коченея от пронизывающего ледяного ветра. Что мог он ждать от предстоящего года — схватки в бою, возможно, смерти?

Внезапно он вспомнил, что не купил еще подарок Дукессе, не важно, что своим поведением она не заслуживала его. Что ж, время еще есть, впереди пять рождественских дней. Завтра прибудет из Лондона адвокат дяди. Он нахмурился, стараясь представить, какие еще неожиданности могут его подстерегать. Признание Дукессы своей законной дочерью — прекрасный поступок, Марк ничего не имел против. Однако его смущало поведение тети Гвент, которая теперь смотрела на нее как-то иначе. Он ничего не мог понять. Столько придирок к благородной леди; в то время когда она считалась бастардом, тетя Гвент поощряла буквально каждый поступок девушки. Очень странно.

Его мысли прервала тетя Гвент:

— Дукесса, Марк говорил, что ты жила в своем коттедже с мужчиной. Как можно было допустить подобное! Твоя репутация теперь под угрозой! Не слишком счастливые предпосылки для новой жизни.

Дукесса мило улыбалась, ее тонкие изящные руки спокойно лежали на коленях.

— Мне очень трудно представить двусмысленность своего положения, но я, кажется, понимаю, что вас беспокоит.

— Как вам “трудно представить”? Да ведь вы постоянно жили рядом с мужчиной!

— Который был моим дворецким и поваром! Его зовут Баджи, и это действительно особенное, совершенно замечательное существо, он еще и мой камердинер.

— Мне кажется, такое положение вещей непозволительно для леди, — сказала Гвент так, что Марк ощутил необходимость вмешаться. Ему уже успел надоесть ее зудящий поучительный тон.

— Теперь это не имеет никакого значения, тетя Гвент. Дукесса находится с нами, зачем вспоминать о какой-то ерунде?

— Но разве этот мужчина не жил рядом с ней?

— Да, — сказала Дукесса, потягивая глинтвейн и стараясь оставаться спокойной. — Возможно, вашему повару следует познакомиться с Баджи. Глинтвейн в исполнении Баджи имеет совершенно необычный тонкий вкус. Он знает какой-то особенный состав ингредиентов, который отказывался сообщить даже моей матери. Она столько раз говорила, что мы могли бы разбогатеть, продав этот рецепт.

— Да, я уже пробовал образцы кулинарного искусства Баджи и могу подтвердить, что они великолепны, — сказал Марк.

— Дорогой Марк! Этот человек — давний слуга семьи. Но не слишком ли он хорошо говорит по-английски? Человек, умеющий изъясняться как джентльмен, не может быть удовлетворен столь скромной ролью. Нельзя допустить, чтобы он и впредь оставался рядом с Дукессой. Репутация нашей семьи под угрозой. Она и без того пошатнулась в последнее время, а теперь и вовсе грозит превратиться в руины.

Последние слова тети окончательно лишили Марка самообладания.

— О чем вы говорите? Что все это значит? Может быть, вы хотите сказать, что семья под угрозой оттого, что ее главой стал наследник по второй линии?

— Не кипятись, мой мальчик. Это не имеет ни малейшего отношения к тебе и связано лишь с признанием Дукессы законным членом семьи. Теперь еще этот слуга — мужчина, прислуживавший одиноко живущей девушке. Результат легко предугадать.

— Поздравляю вас с этими выводами, тетя Гвент, но не забывайте, что отец Дукессы, мой дядя, граф Чейз знал и одобрял службу этого слуги, возможно, он сам…

Дукесса прервала его, произнеся спокойным, безмятежным тоном:

— Боюсь, что вы правы, мэм. Репутация семьи действительно несколько пострадала в ходе последних событий, но отменить что-либо уже невозможно. Боюсь даже, что в скором времени репутация семьи может подвергнуться еще большим испытаниям, и меня это беспокоит. Однако неужели вы всерьез полагаете, что Баджи, с его совершенным знанием языка, может заключать в себе какую-то угрозу для семьи?

— Разумеется, она так не думает, — ответил Марк, делая одновременно тете Гвент знак помолчать. — Хотя бы потому, что наш Спирс может составить неплохую конкуренцию Баджи и в красноречии, и в умелом исполнении обязанностей камердинера.

— Но Баджи ни в коем случае не может оставаться ее камердинером, Марк, — не сдержалась тетя Гвент.

— Ее камердинер? — спросила Антония, поднимая голову от нового романа — сентиментальной истории об экзальтированной героине, постоянно проливающей слезы, и ревнивом герое, рассекающем каждого встречного пополам своим магическим мечом. — Он твой камердинер, Дукесса? Как интересно! Так это он делает тебе прическу, готовит ванну? Может быть, ты познакомишь меня с ним завтра утром?

— Если тебе так хочется, Антония.

— Баджи останется здесь, — твердо заявил Марк. — Но круг его обязанностей я определю впоследствии.

— Я полагаю, — уверенно начала Дукесса, — что определять обязанности Баджи — это мое право.

— Полегче, Дукесса, — откликнулся Марк. — Ты теперь живешь в Чейзе, но не ты всем здесь распоряжаешься. Чтобы жизнь в доме текла размеренно и спокойно, на здешних слуг возложено множество самых разных обязанностей, у каждого — своя. Ты привыкла к своему “Милому Крошке” и еще незнакома с распорядком большого дома. Но я обещаю непременно обсудить с тобой положение Баджи. Я очень рад, что ты решила наконец перебраться в Чейз. Может быть, ты расскажешь мне, что заставило тебя изменить свое решение?

Дукесса явно решила не затруднять себя ответом. Выражение ее лица никак не изменилось. “Как она грациозна и прекрасна”, — думал Марк, наблюдая за ней. Ее изысканная манера держаться казалась все более непостижимой. Раньше ее холодные сдержанные манеры выглядели всего лишь занятными, если не сказать смешными, ведь тогда она казалась просто выскочкой. Теперь же этот аристократизм был к месту, она наконец заняла подобающее положение. Марк вспомнил, какой он застал ее в саду у коттеджа — раскрасневшейся, с завитками волос, прилипшими к влажному от пота лбу. Невероятно, что она могла быть такой. Сейчас Дукесса была похожа на мраморное изваяние, и казалось не правдоподобным, что она может ощущать вкус вина или переживать за Баджи.

Фанни только было остановила вожделенный взгляд на подносе с лимонным кексом, как, заметив нахмурившееся лицо тети Гвент, поспешно опустила глаза.

— Может быть, попробуешь яблоки, они такие чудесные, я уже расправилась с одним, — предложила тут же Дукесса.

Безразлично пожав плечами, Фанни поймала яблоко, брошенное Марком. Марк попытался улыбнуться Дукессе, но та даже не смотрела на него.

— По-моему, уже слишком поздно, — заметила тетя Гвент. — Девочкам пора отправляться в постель.

Антония закрыла было книгу, чтобы встать и уйти, но раздумала и решила вдруг обратиться к Дукессе.

— Оказывается, ты наша сводная сестра, Марк сказал нам об этом. Вовсе ты никакая не кузина из Голландии.

— Да, ты права. После того как ваша дорогая мама умерла, папа женился на моей маме и признал меня своей законной дочерью.

— Подумать только, ты была бастардом, — простодушно отметила Фанни; ни малейшей искры коварства не показалось при этом ни на ее лице, ни в голосе. — Как это странно! Я помню, как мы с Антонией спорили, откуда ты. Из Голландии или из Италии? Нам было очень трудно определить это, поскольку ты никогда не говорила ни на одном из этих двух языков.

— Да, я была бастардом, до прошлого мая, если быть точной.

— Дорогая, нет никакой необходимости так громко заявлять об этом, люди могут подумать, что ты совсем не стыдишься своего неблагополучного рождения, — одернула ее Гвент.

— Я не вижу ничего постыдного в своем рождении, мэм.

— И все же… — хотела возразить ей Гвент, но была прервана Антонией:

— Теперь ты сможешь найти себе мужа, настоящего джентльмена, а раньше ты не могла претендовать на это, так как не считалась леди.

— Подумать только, — мечтательно произнесла Фанни, вгрызаясь в сердцевину яблока. — Ты была дитя любви, как это романтично!

— Все это вздор, — сказала Антония. — Главное, что теперь ты можешь, находиться здесь по собственному желанию, а не из-за прихоти Марка. И он не может приказать тебе покинуть этот дом.

— Кажется, никто здесь не собирается злоупотреблять своими правами, — перебила племянницу Гвент. — Хотя я и могла бы запретить тебе постоянно пережевывать это бессмысленное чтиво.

— И все же, тетя, Марк с каждым днем становится все более строгим, изобретает новые правила. Возможно, и сегодня, когда мы с Фанни отправимся в постель, вы, тетя Гвент, вместе с ним выработаете еще одно. Но мы с Фанни продолжаем дружить с вами, тетя, потому что понимаем, что у вас нет других обязанностей, кроме нашего воспитания, не то что у графа. — Она вдруг перевела взгляд на Дукессу. — А ты еще не собираешься в Лондон?

— Да, это вполне возможно. Почему бы мне не отправиться туда сразу после рождественских праздников?

— И Марк даст тебе денег? — поинтересовалась Фанни, поглядывав на лимонный кекс и покусывая яблоко. — Там ведь все так дорого!

— Увидим, — раздраженно отозвался Марк. — А теперь девочки отправляются в постель. Не волнуйтесь, мы с тетей Гвент не станем изобретать новых деспотических правил для вас. Тетя Гвент тоже может идти отдыхать, если пожелает. А Дукессу я бы попросил ненадолго задержаться, если, конечно, она не против.

Дукесса, застыв, стояла, медленно поглаживая рукой мягкую, покрытую парчой поверхность кресла.

— Я слушаю, Марк. О чем ты хочешь поговорить со мной?

— Почему ты сказала, что решила отправиться в Лондон?

— Потому что я, возможно, сделаю это. После рождественских праздников.

— Тебе понадобятся деньги?

— Нет, можешь не беспокоиться об этом.

— Следовательно, ты не испытываешь финансовых затруднений? Я уж было решил, что именно они и привели тебя сюда. Надеешься, что сможешь продержаться на свои средства и в Лондоне? Но тебе наверняка понадобится там какая-то поддержка.

— Со мной будет Баджи.

— Ты не должна ехать, я запрещаю. Тебе придется дождаться, когда я сам поеду туда, возможно, это произойдет в марте. Тетя Гвент тоже поедет с нами в роли твоей компаньонки. Ты станешь королевой сезона. И если ты найдешь джентльмена, которого одобрю и я, то получишь приданое и сможешь выйти замуж.

— Как все это глупо, Марк. Умоляю, умерь свою страсть распоряжаться и приказывать. Это так не идет тебе. Не строй из себя тирана.

— То, что говоришь ты, это еще большая глупость. Никакой я не тиран. Ты просто наслушалась сегодня Близнецов. Дукесса, ты даже не представляешь, сколько всяких прощелыг в Лондоне, способных на разные вольности в отношении леди. Они могут сделать это так неожиданно, что ты едва успеешь понять, что произошло. Я не хочу, чтобы это случилось. Не забывай, что теперь ты носишь фамилию Уиндемов. Ты поедешь в Лондон со мной, и я сумею осадить всех этих негодяев.

Она ответила ему с неожиданной нежностью в голосе:

— Послушай, Марк, если ты не остановишься, то должен будешь всех знакомых женщин перевезти под конвоем на стажировку к бристольским целителям. Говорят, это очень строгая секта, они там приняли обет никогда не смотреть на собственное тело без одежды. Не представляю, как они принимают ванну? Но благодаря такому целомудрию они, говорят, приобретают особую ясность и мысли, и Духа, становятся очень активными и всегда достигают своей цели. Возможно, все это и неплохо, Марк, но не имеет никакого отношения ко мне, я не нуждаюсь во всех этих…

— Не стоит так преувеличивать. Я лишь хотел предложить тебе свое опекунство. Не волнуйся, оно продлится не слишком долго, скоро ты сможешь стать совсем самостоятельной.

— Не думаю, что твое опекунство мне необходимо.

— Черт возьми, какие у тебя могут быть аргументы против этого? Каким образом тебе удавалось содержать себя? Тут замешан мужчина, не так ли? Теперь он ждет тебя в Лондоне? Зачем ты тогда явилась сюда? Чтобы тут же исчезнуть? Думаешь, отец одобрил бы твое поведение?

— Как много вопросов, Марк. Можно, я начну с первого?! Очевидно, ты веришь, что леди — существа, ни в чем не разбирающиеся и ни на что не способные, и никак не можешь допустить, что одна из них нашла самостоятельный путь.

— Я никогда не допущу этого. Ты — леди и станешь женой джентльмена. Это не означает, что ты ни в чем не разбираешься, вовсе нет; просто леди может себе позволить не заниматься ничем, кроме… — Он вдруг запнулся, чувствуя, что под ногами его разверзлась яма, которую он сам же себе и выкопал.

— Кроме того, чтобы быть игрушкой в руках джентльменов… — вкрадчиво подытожила она за него. — Так?

— Ну, не совсем. Она должна заботиться о детях, о том, чтобы в доме все шло по расписанию и так далее. Можешь еще ухаживать за клумбами в саду, если пожелаешь.

— Отлично. И для всего этого не надо никакого умения, опыта?

— Нужно, но несколько другого рода, это не те опыт и умение, при помощи которых зарабатывают на жизнь. Тебе кажется… — Он вдруг снова запнулся, его тон был слишком высокомерным и снисходительным. Он сам чувствовал, что строит из себя какого-то туза, но не делать же обратный ход, слова уже сказаны, и их не вернешь. О, если бы она помогла ему еще раз, возмутилась, повысила голос — тогда бы они снова были на равных, она бы утратила свое превосходство. При этой мысли его глаза сверкнули. Но нет, он не мог позволить себе сорваться, накричать или запутаться в собственных рассуждениях…

— Марк, каким образом ты зарабатываешь себе на жизнь? Он уставился на нее, совершенно ошеломленный.

— У меня чин майора, я получал жалованье.

— Но ведь теперь ты уже не в армии. Он уже с трудом сдерживал раздражение.

— Богатая леди должна копировать твой стиль? Совершенно очевидно, что благородный джентльмен не может зарабатывать деньги, иначе его голубая кровь быстро превратится в черную.

— Но на мне лежит огромная ответственность. Я должен наблюдать за имением и другой собственностью, принадлежащей семье, за нашими землями и домами, о которых ты и не подозреваешь. Я отвечаю за каждого мужчину, женщину или ребенка, которые работают на нас, я…

— Другими словами, ты сумел все прибрать к своим рукам.

— Ты знаешь, что титул для меня мало что значит, я лишь выполняю обязанности старшего в этой семье.

— Сколько же тебе лет, Марк?

— Ты отлично знаешь, что мне двадцать четыре.

— Следовательно, для тебя это слишком непосильная ноша, ты еще так молод, — сказала она с раздражением.

— Ах вот как ты заговорила! И это зная, что на мне лежит столько забот обо всех вас. Ты решила повернуть обстоятельства против меня? Не пытайся делать это, Дукесса. Я уверен, что твоих способностей недостаточно для того, чтобы зарабатывать на жизнь, и у тебя нет доли наследства, которая дала бы тебе возможность стать независимой, хотя ты и могла оплачивать этот проклятый коттедж… — Он остановился, глаза его снова блеснули. О, если бы она опять сжала свои хорошенькие ручки в кулачки!

Дукесса лишь раздраженно повела плечами.

Он решил продолжить:

— Твой мистер Уикс приезжает завтра. Что скажешь?

— Думаю, что он захочет поговорить с нами обоими. Ты планируешь быть здесь?

Он хотел бы ответить, что уедет, но сдержался.

— Разумеется, где же мне еще быть, как не здесь. А теперь я отправляюсь спать. Увидимся за завтраком.

— Доброй ночи, Марк, и приятных снов.

Он усмехнулся. Она смотрела, как он покидает гостиную, ступая по роскошным персидским коврам мимо предметов обстановки времен Генриха VIII. Она помедлила, прежде чем тоже покинуть Зеленую гостиную, которую часто называли “Зеленым кубом”. Окна украшали витражи, переливающиеся разными оттенками зеленого. Свод поддерживали резные балки с фамильным геральдическим орнаментом. Между балками виднелись живописные сцены, написанные в свободной манере XVI столетия. Часто повторялась одна сценка: юноша, играющий на лютне перед прекрасной дамой. Ниже были обильно разбросаны фигурки бело-розовых, наивно и нежно смотрящих херувимов. Они будто поддразнивали рыцарей с мечами и щитами, помещенными под ними на полосе стенного фриза шириной около фута. Этот ряд был дописан в более позднее время и не отличался единством стиля, неся уже черты эклектики.

Почему Марк счел нужным напомнить ей о завтрашнем визите мистера Уикса? Она перевела свой взгляд на огонь, догоравший в камине, думая о Марке, вспоминая. Каким он был в детстве — вечно впереди всех, придумывал новые игры и проказы, вовлекая в них младших кузенов Чарли и Марка, которые охотно принимали его лидерство. Но потом он выпал из ее жизни на целых пять лет — ушел в армию, побывал на войне… Сейчас ей было бы легче воспринимать его бушующим, страстным тираном, чем скучным моралистом. Ведь он был “сыном дьявола”, как любил повторять отец; тогда она не понимала, что он произносил это с нежностью и даже уважением к сильному, решительному характеру своего племянника. По крайней мере так было, пока не погибли его собственные сыновья.

Она удивлялась, почему относительно легко закончился вечер? Дукесса видела, что Марк готов был взорваться, но сдержал себя по какой-то причине. Хотела бы она посмотреть на него сейчас, когда он один и, возможно, дал выход гневу.

На самом деле Марк в это время находился в состоянии глубокой прострации. “Проклятая девчонка, если она не изменится, я задушу ее.., или ей разобьет жизнь какой-нибудь светский хлыщ”.

— Могу я спросить, что с вами происходит, милорд?

— Твои уши слишком хорошо слышат, Спирс. Ладно, меня раздражают секреты Дукессы. Она не желает ничего объяснять. Каким образом ей удалось содержать этот проклятый коттедж, платить Баджи, покупать еду, как она…

— Я почти понял вас, милорд.

— Мне кажется, что она все еще продолжает стоять там, спокойная и невозмутимая, улыбаясь своей загадочной улыбкой. Я просил, убеждал, разыгрывая перед ней шута. Почему она ничего не сказала мне? — Оттолкнув Спирса, Марк стянул с воротничка бабочку и в ярости швырнул ее на кровать. — Она как ни в чем не бывало заявила мне, что отправится в Лондон сразу после рождественских праздников, но я сумел одернуть ее, так и знай!

— Могу я узнать, как вашему сиятельству удалось одернуть ее?

— Я сказал, что скоро стану ее опекуном и она будет вынуждена подчиняться мне до двадцати одного года. Если удастся, я постараюсь продлить срок опекунства до ее двадцатипятилетия. — Марк замолчал, хмуро глядя на ботинок, не желавший спадать с ноги.

— Позвольте мне, милорд, снять его. Марк сел.

— Да, но она настолько своенравна, что постарается выскочить замуж за первого негодяя, лишь бы досадить мне. Представляешь, она даже ни разу не повысила голоса! В отличие от меня. Это не в ее правилах. Она лишь смотрела на меня, как на какое-то зерно сорняка, занесенное случайным ветром в ее сад.

— Но, сэр, вы такая высокая особа, граф Чейз! Вы не могли показаться ей каким-то мелким зерном, скорее она видела в вас красивую крупную луковицу какого-нибудь прекрасного цветка.

— Или, скорее всего, червяка.

— Возможно и так, милорд.

— Она проклятая гордячка. И ты тоже решил посмеяться надо мной, Спирс?

— Разумеется, нет, милорд. Это чересчур обидная мысль. Позвольте снять с вас второй ботинок, сэр.

Марк скинул ботинок с ноги и, продолжая муссировать свои обиды, бросил какое-то ругательство.

— Теперь еще этот проклятый Уикс! Зачем он приезжает завтра утром? Что вообще происходит, Спирс?

— Осмелюсь сказать, мы скоро узнаем это, милорд. Я хотел, впрочем, кое о чем попросить вас. Не могли бы вы все же позволить Баджи остаться здесь? Он очень искусный повар, к тому же мозги у него устроены наилучшим образом.

— Этого ее проклятого слугу?

— Да, сэр. Я обещаю поговорить с миссис Гузбери. Возможно, она позволит мистеру Баджи готовить какие-нибудь его особые блюда.

— Но ты упускаешь кое-что из виду, Спирс. Она жила с Баджи рядом, в одном доме. Они были только вдвоем. Это немыслимо для девушки ее возраста.

— Вашему сиятельству нужно понять, что этот Баджи годится ей в отцы. Он не мог бы причинить ей никакого вреда, а заботиться о ней привык, когда она была еще ребенком. Он всегда защищал ее.

"Теперь это намерен делать я”, — подумал Марк, вслух лишь выругавшись. Он стоял совершенно обнаженным, протягивая руки к огню в камине.

— Не желаете ли надеть ночную сорочку, милорд? Я слышал от Бидла, второго лакея, что, по всем приметам, эта ночь будет очень холодной, температура значительно понизится. Он прожил в этих местах всю жизнь, и несколько поколений его рода успело смениться здесь, рождаясь и умирая. Он не мог ошибиться.

— Нет, — отказался Марк, — никаких сорочек. Это приличествует лишь женщинам, а я привык дрожать в палатке под тоненьким одеялом. Как все же ты думаешь, что понадобилось здесь этому парню Уиксу, Спирс?

— Не могу знать, милорд. Вам лучше улечься в постель, чем не переставая думать о всякой ерунде.

Марк нырнул в огромную постель, которую Спирс уже успел согреть грелкой. Он вздохнул, чувствуя приятное тепло. Невероятно, как ему удавалось оставаться здоровым, ночуя в холодной палатке в Португалии.

— Что-нибудь еще угодно его сиятельству?

— Гм.., нет, спасибо, Спирс. Скажи лишь, где ты в последний раз видел Эсми?

— Последний раз я видел ее спокойно спящей возле камина, сэр.

— О, ты ошибаешься, Спирс! Она здесь, у меня под одеялом. Заметив, что ты согрел простыни, она сочла, что в моей постели ей будет гораздо мягче и удобнее, чем на каком-то полу. Сейчас она, кажется, подбирается к моему животу.

— Чертовски ласковая зверюшка, милорд. Спите спокойно. Завтра мы все равно увидим этого Уикса, так что не стоит думать сейчас о нем.

* * *

Мистер Уикс прибыл на следующее утро в одиннадцать. Марк наблюдал из окна за пожилым джентльменом, осторожно выбиравшимся из экипажа. Он не мог различить черты его лица — мешали огромная меховая шляпа с отворотами и не менее чем три плотных шарфа, обвязанных вокруг воротника огромного и невероятно толстого шерстяного пальто. Казалось, что от веса этого пальто даже земля должна задрожать.

Марк направился в библиотеку, прикидывая, что мистеру Уиксу должно понадобиться не менее получаса, чтобы освободиться от своих одеяний.

Вскоре к нему вошел с докладом Сэмпсон.

— Мистер Уикс настаивает, сэр, что при вашем разговоре должна непременно присутствовать Дукесса.

— Он.., он настаивает? Что ж, я предвидел, что разговор будет непростым. Можешь пригласить сюда Дукессу.

— Она уже здесь, сэр, болтает с мистером Уиксом, заодно помогая ему избавиться от теплых прокладок.

— Ах, как это великодушно с ее стороны, — сказал Марк саркастическим тоном, чувствуя досаду и раздражение. Что ж, пришло наконец время, когда все выяснится. Очевидно, мистер Уикс хочет сообщить ему о сумме денег, которую выделил для Дукессы дядя. Велика важность! Он сам готов был выделить деньги ей на приданое. — Когда она наконец справится с его одеждой, пригласи их сюда, Сэмпсон.

Только спустя десять минут мистер Уикс, худощавый человек, с глазами, окруженными разноцветными прожилками, появился в библиотеке. Дукесса шла рядом с ним. Он оглядывался вокруг с нескрываемым интересом. Здесь было множество томов по истории и другим наукам. Марк почувствовал гордость за семейное достояние и взглянул на Дукессу. Лицо ее казалось непроницаемым, он ничего не мог прочитать на нем. Девушка смотрела так спокойно и уверенно, что, казалось, чувствовала себя здесь владелицей, принимающей просителя из какого-нибудь богоугодного заведения, например из приюта для сирот, и намерена сделать благотворительный взнос.

Но мистер Уикс был адвокатом, к тому же очень известным и уважаемым во всем Лондоне. Он был нанят дядей и пришел объявить о законных правах Дукессы. О чем еще могла пойти речь, как не о выделении ей определенной части наследства? Странно, что дядя предпочел нанять для этой цели адвоката, а не воспользовался услугами мистера Брэдшоу, как обычно было в течение последних восьми лет.

Какого черта, что скрывалось за всем этим?!

Глава 6

— Это Марк Уиндем, граф Чейз и мой кузен, мистер Уикс, — сказала Дукесса.

— Милорд… — Голос мистера Уикса зазвучал неожиданно твердо и уверенно для человека такого преклонного возраста. Марк заметил также, что глаза его светились неподдельной живостью и умом, и понял вдруг, что он может быть весьма серьезным противником. — Очень рад видеть вас. Возможно, вам кажется несколько странным, что я пожелал встретиться не только с вами, но и с мисс Уиндем?

— Почему бы и нет, ведь она теперь леди, леди Уиндем. Одарив его лучезарной улыбкой, Дукесса опустила глаза. Марк перевел взгляд с Дукессы на адвоката.

— Может быть, вы подсядете ближе к огню и расскажете подробно обо всем, что касается этого дела?

— Благодарю вас, сэр. Погода сегодня такая холодная и ветреная, я уже думал, что мои старые кости не выдержат этого. Что ж, начнем.

Марк присел рядом с Дукессой на изящный старинный диванчик времен королевы Анны.

— В настоящее время, милорд, я полагаю, вы уже полностью в курсе того, что предыдущий граф Чейз вступил в брак с миссис Кокрейн и признал законным своего ребенка от этого союза?

— Да, и я одобряю его действия. Но почему мне все-таки сразу не сообщили об этом?

Мистер Уикс, нисколько не смущаясь, немедленно ответил:

— Это было условием вашего дяди. Сначала я должен был оформить все бумаги по признанию его дочери законной и лишь потом сообщить об этом членам семьи Уиндем, включая и жену его самого младшего брата, проживающую ныне в колониях в Балтиморе. Это было сделано для того, чтобы предохранить мисс Уиндем, или леди Дукессу. Мне представляется это совершенно понятным, милорд.

— Да, разумеется, — согласился Марк, вдруг резко поднимаясь и подходя к камину. — Ведь узнав об этом до того, как были оформлены бумаги, я мог бы отправиться в Смарден и задушить там Дукессу прямо в ее постели, а потом сбросил бы ее тело с дуврских утесов. Надо было обладать большим благоразумием, чтобы не дать мне повода совершить подобное. Благодарю, что уберегли меня от этого искушения. Дукесса сочла необходимым вмешаться:

— Он лишь шутит, мистер Уикс. Так случилось, что после смерти младших Чарли и Марка мой отец стал более натянуто относиться к сыну своего младшего брата. Его настроение можно понять, ведь его дети умирали один за другим. Он вовсе не считал Марка недостойным человеком, хотя и часто подшучивал над ним. Марк, я абсолютно уверена, что ты никогда и в мыслях не допускал причинить мне боль.

— В это трудно поверить, Дукесса, — ответил Марк, — но дядя считал несправедливым то, что я остался жить, в то время как его дети погибли. Очевидно, он считал, что я или должен был спасти их, или умереть вместе с ними. Но я находился в тот момент на конном заводе в Ротмери. Несмотря на это, дядя начал почти ненавидеть меня.

— Ты явно преувеличиваешь, — сказала она.

— Позвольте мне тогда спросить вас, мистер Уикс. Говорил ли вам когда-нибудь дядя о своей привязанности ко мне? О том, что он хотел бы видеть меня своим наследником?

— Будет лучше, если я отвечу на этот вопрос чуть позже, милорд. А пока я хочу спросить вас… Как вы считаете, зачем мне понадобилось приезжать сюда и вести с вами этот длинный разговор, когда дело и без того ясно?

Марк невольно наклонил голову вперед с каким-то странным, угрожающим видом.

— Очевидно, вы считаете необходимым исполнить эту формальность. Прошу вас, скажите нам все, мистер Уикс.

— Хорошо. Я должен объявить, что предыдущий граф Чейз завещал все свои деньги, дома и имущество не естественному наследнику, которым являетесь вы, милорд, а своей дочери, Джозефине Уиндем.

Установилось тягостное молчание. Произнесенное казалось невероятным. Марк уставился на Дукессу, ничего не понимая. Через некоторое время он, взяв себя в руки, сказал очень спокойно:

— Джозефина? По-моему, это самое противное имя, какое я когда-либо слышал. Вы должны каждый вечер поминать меня в своих молитвах за то, что я перекрестил вас в Дукессу.

Мистер Уикс нервно посмотрел на свои бумаги.

— Вы поняли смысл моих слов, милорд?

— Разумеется, сэр. Только что вы заявили мне, что я — ничтожный нищий, который живет и пользуется всем в имении, ему не принадлежащем. Меня лишили всего, я ограблен. Невозможно было нанести подобный удар с большим эффектом. Как видишь, Дукесса, я был прав в отношении дядюшкиных чувств. Интересно, оставил ли он что-нибудь своим дочерям Антонии и Фанни?

— Да, милорд. Он оставил по десять тысяч фунтов каждой. Граф также распорядился выделить определенные суммы родственникам и даже слугам.

— Следовательно, я один стал мишенью для его ненависти и мести — я, его прямой наследник.

— Не совсем так, милорд. Но леди Джозефина…

— Прекратите называть ее этим отвратительным именем. Итак, она — владелица всего, за исключением этого фамильного поместья, я полагаю. Что-нибудь еще отписано мне, мистер Уикс?

— Да, милорд. Дом в Лондоне на Путнэм-Плэйс выделяется вам в пожизненное пользование.

— Понятно, что-нибудь еще?

— Охотничий домик в Корнуолле, рядом с Сен-Ивс, а также две тысячи акров плодороднейшей земли к нему. Больше ничего, милорд, извините.

— Как.., ни одного шиллинга, чтобы я мог содержать это проклятое поместье?

Мистер Уикс произнес очень медленно:

— Ваш дядя побоялся, что вы пошлете к дьяволу весь этот дом, раз он лишил вас всего остального имущества, поэтому он решил, сделать меня опекуном наследия Уиндемов — денег, домов, земель. Я являюсь также и опекуном леди Дукессы до достижения ею совершеннолетия, то есть до двадцати одного года; после чего она сможет вместе со мной управлять всей собственностью Уиндемов. Я остаюсь опекуном при условии, что доходы с владений Уиндемов не перестанут увеличиваться с каждым годом. Этих владений очень много — в Девоншире, Сассексе и Оксфордшире. Таким образом, милорд, никаких денег в вашем распоряжении.

Марк молчал, вид его казался даже скучающим. Только где-то в глубине глаз пробегали губительные искры. Возможно, он накапливал в себе силы для мести.

Скрестив руки на груди, небрежно откинувшись, не замечая, что касается плечом каминной решетки, он наконец произнес:

— Ты ошибалась, Дукесса! Теперь ты видишь, что дядя ненавидел меня. — Он нервно усмехнулся. — Да, мне не просто утерли нос. Проклятый бастард — прости, Дукесса, я не имел в виду обидеть тебя, но ведь это так и есть, — я завишу от бастарда и мистера Уикса, которым обязан за все: за хлеб, который ем, за жалованье своему камердинеру, повару, дворецкому — всем слугам. От них зависит, выделить ли и сколько на содержание этого дома. И все из-за ненависти ко мне, из-за того, что у него не осталось собственного наследника.

Мистер Уикс выглядел необычайно угнетенным. Ему была явно неприятна эта сцена.

— Позвольте сказать вам, милорд, что я не раз спорил с вашим дядей, но он продолжал стоять на своем. Нет, он вовсе не испытывал к вам неприязни, я даже уверен в этом. Не понимаю, почему он решил поставить вас в столь зависимое положение, держать на регулярно выделяемом пайке.

Марк был уже на грани срыва.

— Представляю, как ты смеялась надо мной прошлой ночью, Дукесса, когда я самонадеянно распространялся, что стану твоим опекуном и выделю приданое, что беспокоюсь о своей семье. Теперь все в твоих руках. Как же я развлек тебя вчера!

— Но все совсем не так, позволь мне объяснить тебе, Марк. К ее удивлению, он вдруг неожиданно быстро сумел взять себя в руки.

— Все так, Дукесса. Полагаю, мне надо обдумать создавшееся положение. Всего хорошего, мистер Уикс.

— Но, милорд, есть еще кое-что. Прошу остаться и выслушать меня.

— Неужели ко всему сказанному можно еще что-либо добавить? Вряд ли, мистер Уикс. Кроме того, я уже сыт по горло вашими новостями. — Слегка кивнув Дукессе, он вышел из комнаты.

Мистер Уикс покачал головой.

— Решение вашего отца выглядит не очень хорошо. На самом деле ему следовало ограничиться лишь признанием ваших законных прав и выделением доли наследства. Но дать вам все и оставить его сиятельство в таком зависимом положении… Он не способен унижаться, выпрашивая у вас каждые несколько фунтов. Это неслыханно, дорогая!

— Но ведь вы даже не сказали мне всего, мистер Уикс. Я знала лишь, что становлюсь богатой леди. То, что он так поступил, не правильно. Я не могу этого допустить. — Она открыто посмотрела ему в лицо. — Послушайте, сэр, я намерена отменить распоряжение отца. С Марком нельзя было поступать таким образом. Боюсь, что душевное равновесие моего отца было нарушено в момент составления завещания. Он всегда уважал Марка, хотя и подшучивал над ним. Марк не виноват в несчастье, которое случилось с моими братьями. Неужели мы с вами сможем распоряжаться деньгами Марка, держа таким образом его на поводке?! Это чудовищно. Все должно быть исправлено, и немедленно.

Она поднялась и начала расхаживать по комнате. Адвокат даже не представлял, что она может проявлять подобную нервозность. Наконец она вернулась к своему месту и села.

— Послушайте, мистер Уикс, вы должны оставить за мной какую-то часть наследства, а все остальное — и деньги, и дома, и земли — вернуть Марку.

— Извините, моя дорогая, но я никак не могу этого сделать, — печально откликнулся мистер Уикс.

— Что значит, вы не можете? Почему?

— Ваш отец предвидел возможную реакцию с вашей стороны, поскольку хорошо знал ваше доброе сердце, скромность и то, как вы всегда любили своих близких. Поэтому в завещании оговаривается, что в случае вашего отказа все должно быть передано жене его самого младшего, третьего брата, проживающей вместе с детьми в колониях. Сам брат умер пять лет назад.

Она взяла листок бумаги и прочитала: “Миссис Вильгельмина Уиндем, Четырнадцатая Спринг-стрит, Балтимор, Мэриленд”.

— Большая семья, как я понимаю, — сказал мистер Уикс, — трое детей рождены от этого союза.

— Но я никогда не слышала об этой Вильгельмине, а ведь она приходится мне тетей!

Мистер Уикс смущенно прокашлялся.

— Видите ли, дело в том, что последний брат был отчаянным игроком. Он проиграл все и даже дополнительно доставшееся ему наследство какой-то дальней троюродной тетушки. После чего вынужден был отправиться в колонии. Там он встретил Вильгельмину Бате и женился на ней. Как ни странно, но Грант Уиндем был любимым братом вашего отца, несмотря на то что ваш дедушка презирал его. Он решил, что было бы неплохой шуткой притащить сюда семью выброшенного к черту на кулички третьего брата. Вот что предстоит, если вы откажетесь принять на себя ответственность. Теперь вы видите, что мои руки связаны так же, как и ваши. Уверяю вас, Дукесса, я не испытываю ни малейшего удовлетворения при мысли, что от моих пожеланий будут зависеть расходы графа. Я вовсе не собираюсь третировать его как бедного родственника и не хочу связывать ему руки, пожелай он произвести какие-то изменения в имении, сделать ремонт или просто вложить деньги с пользой для семьи. Я нахожу его амбиции совершенно справедливыми. Но не могу изменить то, что ему придется отчитываться за расходы перед нами.

— Вы совсем не знаете Марка, мистер Уикс. Он не примет никаких ваших уверений в том, что вы разделяете его негодование и намерены относиться к нему с пониманием. Он слишком горд. Более того, его кодекс чести никогда не позволит ему добровольно принять такое подчиненное положение. Его выдержка изумляет, когда дело касается высоких принципов. Мистер Уикс в ответ странно посмотрел на нее — это длилось всего какой-то момент, потом ответил:

— Возможно, он и не примет этих условий. Но ведь он имеет понятие о чести и не может забыть о своих обязанностях и семейном долге, несмотря ни на что. Не захочет же он совсем устраниться от дел по имению? Я предупреждал вашего отца, что человек, который от моего имени будет заниматься вашими делами, вполне может начать относиться с неуважением к молодому графу, обращаясь с ним как с бедняком, которому он подает милостыню.

— И что же отец?

— Он лишь смеялся и потирал руки, совершенно довольный.

— Но неужели нет никакого пути, чтобы исправить эту несправедливость ?

— О, разумеется, такой путь есть. Вдоволь навеселившись, граф поведал мне второе условие, полностью отменяющее все сказанное выше. Но этот второй пункт я имел право объявить лишь после первого — так захотел ваш отец. В случае выполнения условия, заявленного в этом пункте. Марку возвращаются все права прямого наследника. Но выполнение последнего зависит не только от Марка, но и от вас. Не знаю, захотите ли вы оба последовать ему…

— Умоляю вас, скажите скорее, что это за условие?

— Марк должен жениться на вас не позже, чем через восемнадцать месяцев после смерти графа. Вы должны подарить наследника Чейзу. И, как он выразился, ваша кровь должна будет “исправить подпорченную кровь Марка”.

— Подпорченную кровь Марка… Что вы говорите, мистер Уикс? Вы не забываете, что на самом деле я — бастард?

— Так говорил ваш отец. Он желал, чтобы ваш сын стал наследником Марка. — Мистер Уикс недоуменно пожал плечами. — Ваш отец сказал, что если вы не захотите выполнить это пожелание, пусть все катится к черту, превратится в руины. Вот как он сказал. Правда, составление завещания пришлось на время смерти вашей матери. Конечно, он был не в лучшем состоянии. “Уикс, — сказал он мне, — моей жены Бесс не стало, единственной женщины, которую я хотел всю жизнь. Она никогда не приедет в Чейз-парк, которому всегда принадлежала, будучи моей. Какой смысл в ее смерти? Я этого совершенно не понимаю. Пусть мой племянник вываляется в собственной желчи из-за той несправедливости, что я учиняю над ним. Но что значат его испытания по сравнению с моими? Как мне вытерпеть ту несправедливость, что учинил надо мной сам Господь Бог?"

Дукесса буквально онемела, не зная, что ответить. Наконец она заговорила, старательно контролируя свои чувства:

— Мой отец умер в прошлом январе. Это означает, что мы с Марком должны пожениться в июне.

— Да, чтобы быть точным — не позже 16 июня.

— Но почему вы не захотели сказать об этом Марку? Ведь это и в самом деле выход из затруднительного положения.

— Я пытался, но ведь он поспешно ушел. Сожалею, что принес столько неприятных новостей. Непременно скажу ему все до конца сегодня вечером. Но вам не кажется, моя дорогая, что прежде всего я должен поинтересоваться вашим мнением на этот счет. Если вы не желаете вступать в брак с кузеном, скажите мне об этом. Здесь абсолютно все зависит от вашего решения.

Она медленно поднялась, расправила юбку, поправила браслет на запястье. Мистер Уикс любовался ее грациозностью.

— Я потеряю все, если не пожелаю выйти замуж за Марка?

— Отнюдь нет, несмотря на это, у вас окажется пятьдесят тысяч фунтов, вы в любом случае станете очень богатой молодой леди. Но граф остается со своими проблемами. Имущество перейдет к семье третьего брата, живущей в колониях. Они смогут перебраться в Англию, если захотят. Марк будет получать лишь то, что необходимо на содержание Чейза. Простите меня, леди, но я должен был объявить обо всем лишь в этой последовательности.

— Значит, Марк окажется весьма небогатым, если мы с ним не поженимся до 16 июня;"

— Да, моя дорогая.

— Подобно Марку, мистер Уикс, я нахожусь в полнейшем замешательстве и должна все обдумать. Прошу меня извинить. Вам уже показали вашу комнату? Мы здесь придерживаемся сельских обычаев и обедаем поздно, в половине седьмого вечера. Если вам не трудно, будьте, пожалуйста, в гостиной к шести.

Она улыбнулась какой-то ускользающей улыбкой. Это была скорее не улыбка, а ее тень.

— Итак, до вечера, мистер Уикс. Если вам что-нибудь понадобится, обратитесь к Сэмпсону.

— Спасибо, — ответил он, не отрывая глаз от ее грациозной походки. Каким образом молодой девушке удается оставаться столь выдержанной и собранной? Кажется, она любила своего кузена, иначе зачем ей так беспокоиться о нем, думать об отказе от наследства? Интересно узнать, какие чувства испытывает граф? Захочет он жениться на этой красавице, или она не в его вкусе, и он пошлет ее к дьяволу со всеми деньгами? Или, что тоже возможно, она ему нравится, и он хочет жениться на ней, но откажется от этого из-за своей гордости, из-за того, что рухнул весь его мир?

Он казался очень гордым и непредсказуемым молодым человеком. Предыдущий граф намекал на распущенность своего прямого наследника, на его склонность к дурному, говорил о нем как о человеке, недостойном внимания и уважения. Но теперь адвокату понемногу становилось ясно, что те слова были вызваны болезненным состоянием графа, смертью матери Дукессы.

Мистер Уикс снова и снова представлял различные варианты. Внешний вид Дукессы вряд ли мог оскорбить чей-то взгляд. И тем не менее по своему происхождению она была бастардом. Ее новое положение и деньги приукрашивали, но отнюдь не сглаживали в глазах некоторых недостаток происхождения.

Что ж, время покажет.

* * *

Вечером граф появился около шести в очень элегантном черном костюме с бабочкой. Он был необыкновенно хорош собой, что отметил мистер Уикс. Еще ему показалось, что граф перенял у Дукессы ее сдержанную манеру поведения. Ничего нельзя было понять по выражению его лица — он был вежлив, и только. В любом случае он оставался графом Чейзом и благородным человеком. С ним был его секретарь мистер Криттакер, не отрывавший восторженных глаз от Дукессы. Хотелось ущипнуть его или хлопнуть, чтобы он пришел в себя.

Обед проходил очень спокойно. Леди Гвент Уиндем, старшая сестра предыдущего графа, исполняла роль хозяйки и была очень внимательной и любезной со всеми, не исключая и скромной персоны адвоката. Она без устали болтала всякую чепуху за столом. Во время перемены с жареным поросенком, приправленным мускатным орехом, и ягненком, нашпигованным изрядно чесноком и обложенным белыми бобами, было заявлено следующее:

— Марк, ты должен сделать что-то с этой бесстыдной Эсми.

Тот удивленно взглянул на нее.

— Простите, мэм?

— Твоя кошка, Марк. Миссис Гузбери пожаловалась, что она стащила огромный ломоть ягнятины. Поэтому на блюде и находится так много бобов.

— Эсми всегда была очень проворной, — сказал Марк. — Надеюсь, ей удалось благополучно скрыться со своей добычей?

— О, да, доведя миссис Гузбери до белого каления и расстроив нервную систему Сэмпсона, который совершенно не выносит припадков гнева у миссис Гузбери.

— Что ж, возможно, сейчас самое время, чтобы допустить на кухню Баджи. Он отличный повар!

— Да, он превосходно готовит ростбиф, — вмешалась Дукесса, глядя на свою вилку с бобом. — Он обжаривает его в тесте, после чего все просто тает во рту. К тому же Баджи очень тонкий дипломат и быстро найдет общий язык с миссис Гузбери. Ты ведь хочешь, чтобы он приготовил для тебя мясо, Марк?

Не глядя на нее, тот проговорил в свой бокал, наполненный красным вином:

— Я непременно скажу Сэмпсону, что миссис Гузбери нуждается в отдыхе после всех махинаций моей кошки. Думаю, что уже завтра Баджи сможет приготовить мясо для нас, а миссис Гузбери в это время отправится навестить свою сестру в Скарборо.

— Но у нее нет никакой сестры в Скарборо, — вмешалась Гвент.

— Ну тогда она просто подышит немного свежим морским воздухом, — ответил Марк, безразлично пожимая плечами и считая вопрос исчерпанным. Он по-прежнему держался хозяином, хотя уже осознал настоящее положение дел. Мистер Уикс не мог дождаться конца обеда, чтобы переговорить с ним. Он не любил даже на самое короткое время оставлять дела запутанными.

Граф выглядел очень серьезным, хотя вся семья не уставала шутить за столом. Он был слишком спокойным.., совершенно отстраненным. Впрочем, мистер Уикс не знал, каким образом граф вел себя обычно, он видел его впервые.

Только около девяти часов он смог обратиться к графу:

— Милорд, не могли бы мы с вами встретиться через несколько минут в библиотеке? Ваша ситуация критическая, но вы пока не знаете всех деталей.

Марк ответил очень тихо, так, чтобы его слышал только мистер Уикс:

— В чем дело, сэр? Вы недовольны моим решением отправить миссис Гузбери в Скарборо? Я должен был спросить вашего разрешения?

— Нет. Прошу вас, милорд, не откажите переговорить со мной.

Пожав плечами, Марк пожелал собравшимся приятного вечера и вышел из гостиной.

Путь к библиотеке показался Марку невероятно длинным. Он был настолько взвинчен, что не заметил идущую рядом Дукессу. Только столкнувшись с ней лицом к лицу в библиотеке, он спросил дрожавшим от ярости голосом:

— Что вам угодно здесь, Дукесса? Оставьте нас, отправляйтесь лучше подсчитывать свои доходы или.., напишите письмо тому мужчине, что содержал вас в “Милом Крошке”. Объясните ему, что больше не нуждаетесь в его деньгах и он тоже может отдохнуть заодно с миссис Гузбери в Скарборо. А хотя простите, я, кажется, забылся и не имею больше права указывать вам, сам существуя лишь на ваши подачки.

— Возьми себя в руки, Марк! Твоя ситуация вовсе не безнадежна, из нее есть выход. Ты должен выслушать мистера Уикса.

— Черт побери, ты даже не можешь не… — он прервался, устраиваясь за своим столом и принимая расслабленную позу. — Отлично, мистер Уикс, можете начинать. Чем вы еще хотите меня удивить? Могу я чувствовать себя свободно во всем доме или должен забиться в одну комнату?

— Ни в коем случае, милорд, — ответил мистер Уикс, сочувственно глядя на молодого графа. — Пожалуйста, я прошу вас выслушать меня, уняв свои гнев и амбиции! Существует выход для вас, и возможно, вы не сочтете предлагаемые условия слишком тягостными и обременительными.

— Выход из этого проклятия? Возможно, мой дядюшка отказал мне ружье, чтобы я мог сразу застрелиться, не мучаясь в нищете?

— Нет, милорд, ваш выход в женитьбе.

— Ах, богатая невеста! Дядюшка не возражает, чтобы я стал альфонсом. Надо лишь отправиться на светскую ярмарку в Лондон и присмотреться к богатым мисс. Затем с Божьего благословения я получаю доступ к денежкам какой-нибудь из них. Жена будет выдавать мне на карманные расходы. Замечательная мысль, мистер Уикс, но меня от нее почему-то мутит.

— Марк, пожалуйста, послушай!

— Дукесса, я близок к тому, чтобы смахнуть на пол эту прекрасную китайскую вазу, которую так любил дядя. И если ты не уйдешь.., я поколочу тебя.

— Возьми себя в руки, Марк. Я не могу уйти, ведь это касается нас обоих…

Эти последние слова наконец привлекли его внимание.

— Нас обоих? Какого черта, что все это значит?

— Это значит, милорд, что ваш дядя предусмотрел выход для вас. В случае женитьбы на наследнице возвращаются все ваши прямые права. Вам нужно лишь жениться на Дукессе, милорд.

Марк в изумлении воззрился на адвоката. Мистер Уикс облизнул пересохшие губы, готовясь привести новые аргументы в пользу такого решения, но, взглянув в лицо Марка, остановился. Глаза его были налиты кровью. Оставаясь в шоке, он молчал. Дукесса же молчала по своему обыкновению. В выражении ее лица не было и намека на какие-либо чувства. Вряд ли ее вид мог приободрить графа. Мистер Уикс вдруг понял, что именно это ее снисходительное, молчаливое согласие больше всего бесит Марка.

Наконец, после нескольких тяжелых минут молчания, в течение которых мистеру Уиксу удалось вспомнить чуть ли не всю свою жизнь, Марк шутовски произнес:

— Жениться на ней? На Джозефине? — Он смерил Дукессу тяжелым взглядом, задержавшись глазами на груди. — Жениться на особе с таким отвратительным именем? Я даже представить не могу, как буду шептать ей в пылу любви: Джозефина… Джозефина. При этих звуках я съеживаюсь, словно прошлогодний картофель в подвале. Все это, должно быть, очередная шутка моего дяди, мистер Уикс, давайте, договаривайте до конца.

— Больше никаких шуток, милорд. Почему бы вам не называть ее, как обычно, Дукесса? Вы дали ей это имя, и оно вам всегда нравилось.

— Дело не только в ее проклятом имени, мистер Уикс. У этой девушки ледяная кровь. Только посмотрите на нее — сидит как скала. Она здесь вообще отсутствует. Не знаю, где она? Может быть, мечтает о своих проклятых цветах или еще о чем-то? Простые смертные не интересуют ее. Можно подойти и повесить плакат у нее на груди, она не шелохнется. Птицы могут свить гнездо у нее в волосах. Что в этом особенного, стоит ли обращать внимание? Разве ее может увлечь такое обыкновенное существо, как мужчина, с его грубым телом и желаниями, со своей готовностью восторгаться ею?

— Милорд, прошу вас, умерьте свой пыл! Я понимаю, вы находитесь в шоке, но согласитесь, что это был бы идеальный выход для вас.

Дукесса сидела, вжавшись в угол диванчика. Она тоже была в шоке, но прятала его глубоко внутри, не двигаясь, почти не дыша. Обидные слова болью отдавались где-то в сердце — это было невыносимо. Бедный мистер Уикс бесполезно пытался успокоить Марка, казавшегося одержимым. Она не могла представить, что он позволит себе говорить подобное. Но ей надо было предвидеть. Марк, такой сильный и гордый, стал объектом слишком жестокой шутки. Она не могла оторваться от дьявольской усмешки, искажавшей красивые правильные очертания его рта, наблюдая за ним с каким-то странным болезненным чувством.

Марк говорил и говорил что-то, захлестнутый приступом отчаяния, невыносимо страдая от поражения.

— ..Можете ли вы вообразить ее в постели, мистер Уикс? Попробуйте отбросить несколько десятков лет, двадцать или тридцать. Уверен, у вас очень богатое воображение. Посмотрите, разве она не прекрасна?! Не только лицо, но и тело, такое высокое и стройное, с соблазнительной грудью и бедрами. Но горе мужчине, который позволит себе посмотреть на нее с большим чувством, чем на холодную статую или изображение, выполненное кистью художника!

Можете ли вы представить ее приветливой женой, мистер Уикс? Она настолько холодна, что трудно увидеть в ней живое существо. Она будет презрительно посматривать на вас, как на какое-то животное, у которого нет других занятий, как только находиться с ней в одной комнате. Разумеется, она постарается не показывать вам своего отвращения. Возможно даже, иногда она одарит вас одной из своих жалящих улыбок — и эту презренную малость она сумеет подать как жертвоприношение. В спальне она будет лежать неподвижно на спине, холодная снаружи и внутри. Не слишком приятная перспектива, мистер Уикс!

Адвокат все еще пытался исправить положение. Прокашлявшись, он приготовился говорить, но полная безнадежность была написана на его лице, а голос дрожал:

— Послушайте, милорд, вам необходимо справиться со своим состоянием и спокойно все обдумать.

— Предпочитаю женщину, которая будет убегать от меня с криками, той, что будет молча лежать, жертвенно исполняя свой долг или всхлипывать, наподобие христианской мученицы, пока я не наполню ее своим ядом.

Мистер Уикс в очередной раз прокашлялся:

— Но, сэр, это уже крайне обидно, невозможно, слишком зло, непристойно и…

— Обидно? Уверяю вас, мистер Уикс, эта обида ничто в сравнении с той, что нанесли мне. Зло? Но все это лишь слова, беспомощные слова, в то время как я лишен…

— Но, милорд, ваш дядя хотел, чтобы Дукесса стала вашей женой, хотел, чтобы его внуки были его и вашей крови.

Почему вы не желаете понять этого?

— Вы преувеличиваете, мистер Уикс, или думаете подцепить меня на фальшивый крючок. Дядя лишь хотел разбавить мою “чертову кровь” своей холодной и трезвой через ее прекрасное тело. Именно этого он и хотел, я уверен.

— Марк! — Это был ее голос, спокойный и сдержанный, очень мягкий, как будто она была няней, призывавшей к порядку непокорного малыша. — Пожалуйста, постарайся понять!

— Ах, вот как! — прервал он ее, взмахивая рукой. — Выходит, ты не против этой свадьбы, Дукесса? Ты готова принести себя в жертву на алтарь отцовской мести? Прости, но я не могу в это поверить, даже если ты сейчас и готова кивнуть в ответ. Я не надеюсь услышать слово “да” из твоих уст. Это был бы слишком большой подвиг для тебя, но если ты захочешь согласно кивнуть, я не поверю, что ты свободно пришла к такому решению. Я еще не полный идиот. Раз дядя выбрал тебя орудием своей мести, то нет ли какого-то условия в завещании, вынуждающего тебя на этот шаг? Возможно, ты лишаешься своего наследства, отказавшись от союза со мной?

— Нет, — ответила она.

Он помедлил в надежде, что Дукесса ответит больше. Видит Бог, в глубине души он надеялся, что она хочет выйти за него замуж, но не хотел, чтобы это было волеизъявлением ее отца. Возможно, этому будут сопутствовать крики и оскорбления в ответ на те, которыми он только что осыпал ее. Но ничего подобного не последовало, она лишь разглядывала свои руки, сложенные на коленях.

— Отказавшись от вас, леди Джозефина получает пятьдесят тысяч фунтов, сэр. Если ваша свадьба не состоится до 16 июня 1814 года, она получает эту сумму, а все остальное — семья третьего брата, проживающая в настоящее время в Балтиморе в Мэриленд.

— Я понял. Дукесса много теряет. Что такое пятьдесят тысяч фунтов по сравнению со всем остальным, с доходами от разных земель и домов! Да, вопрос о женитьбе заслуживает рассмотрения. Очевидно, деньги на содержание Чейза я должен буду выпрашивать у Вильгельмины? — спросил Марк, заглядывая в бумаги.

— Нет, милорд, простите, если я недостаточно ясно выразился, но деньги на содержание Чейза будут выделяться через меня.

— Могу я узнать размер суммы, которой вы намерены осчастливить меня?

— Думаю, это будет около двухсот фунтов в квартал.

— Двести фунтов! — вскричал Марк, откидывая голову и неудержимо смеясь. Это зрелище произвело очень тягостное впечатление на Дукессу, которой вдруг захотелось кричать, умолять, чтобы он доверился ей, сказать, что она сделает все, как он хочет, что его интересы нисколько не пострадают. Но конечно, она не сказала ничего из этого, не могла, не умела так говорить!

— Ты слышала, Дукесса, двести фунтов! Столько я получаю в армии за год. Мой Бог, я буду чертовски богат. — Он все смеялся и смеялся, пока на глазах не выступили слезы. — Все, что мне надо будет сделать, это протянуть свою руку к мистеру Уиксу и высоко держать голову в обществе, чтобы казаться более важным. Надо посмотреть, как это будет выглядеть в зеркале. Возможно, мне придется раз в квартал потолкаться в конторе мистера Уикса, среди его просителей, придав своему лицу более скромное выражение, после чего получу очередной паек вместе с наставлением, как экономнее тратить деньги, или он попросит меня отчитаться об уже израсходованных суммах. Возможно, мне придется надевать шерстяные митенки, чтобы было удобнее пересчитывать мелочь, брошенную мистером Уиксом. Я ведь не захочу упустить ни цента из того, что мне положено. Картина верна, мистер Уикс?

— Вы напрасно беспокоитесь, милорд. Положенная сумма будет регулярно, раз в квартал, пересылаться вам.

— Ах, следовательно, мистер Криттакер будет получать мое содержание и распределять по статьям расходов. Мой Бог, я совсем забыл о Криттакере. Может ли такой бедняк, как я, позволить себе иметь секретаря?

— Ваш дядя очень любил Криттакера, милорд. Жалованье будет выплачиваться ему до тех пор, пока он будет оставаться в Чейз-парке.

— Да, чтобы заботиться тут обо всем, — медленно произнес Марк. — Как интересно все расписано. Мать не позаботилась бы о тебе так, а, Дукесса? Я вижу, что сам не смог бы предусмотреть все это лучше. Теперь моя роль сводится к нулю, к положению попрошайки.

Она молчала. Ее руки, лежавшие на коленях, сжались вдруг в кулаки. Дукесса с удивлением смотрела на выступившие белые косточки, делая над собой усилие, заставляя себя разжать руки и успокоиться. Если она не сможет собраться, то боль просто вывернет ее внутренности наизнанку.

Марк продолжил, захлебываясь от смеха:

— ..Итак, Дукесса, ты готова пройти через эту проклятую шараду? Ты готова выйти за меня замуж и стать графиней, чтобы уберечь меня от грозящей нищеты? Ты готова терпеть меня в постели и вынашивать моих детей, которые, возможно, скорее будут похожи на меня, чем на тебя, самое бездушное создание, которое я когда-либо встречал? Но очевидно, мой дядя предусмотрел и это обстоятельство, мистер Уикс? Если мои сыновья окажутся похожими на меня, они будут лишены наследства? Какая будоражащая воображение мысль! Что, если у них будет мой темперамент, характер или просто такое же расположение волосяного покрова на теле?

Она приоткрыла рот, чтобы возразить что-то, но он вдруг закричал:

— Нет, я не желаю никаких уговоров и возражений, мне уже все ясно! Так вот, Дукесса, я отказываюсь жениться на тебе, даже если в твоих руках будет последняя сохранившаяся в целой Англии корка хлеба, а я буду умирать от истощения! Какой мужчина захочет иметь в своей постели такую хладнокровную шлюху, даже если она вдруг оказалась законной наследницей? Только не я, нет, я не укладываюсь в схему, нарисованную вашим папой! Предпочитаю, чтобы существование графского дома прекратилось вместе с моей смертью, мистер Уикс. Предвидел ли мой дядя и такую возможность?

— Ваша тетя Вильгельмина имеет двух сыновей, милорд. Если вы умрете, не оставив потомства, старший сын Тревор Уиндем продолжит графский род.

— Тревор? Мой Бог! Это имя звучит так же абсурдно, как и ее. Тревор — нечто весьма эфемерное, мистер Уикс? Наверное, он мал ростом и с дрожащими ручками и, возможно, носит мушки на щеках? К тому же непрестанно болтает и хихикает? Он обкладывает икры ватой, чтобы они казались толще? Носит накладные плечи? Мой Бог, Тревор!

— Я совершенно незнаком с характером отпрыска Вильгельмины, сэр.

Граф выругался, но было заметно, что жар его уже иссякал.

— Ничего страшного! Помогите хлыщу стать следующим графом Чейзом. Позвольте этому ничтожеству попирать дом лордов. Возможно, он даже окажется педерастом. В таком случае я закажу портрет с него и повешу рядом с дядей. Они смогут смотреть друг на друга целую вечность. Со мной все будет в порядке, у меня остаются мои двести фунтов в квартал. Замечательно, я — богат. Последние десять месяцев я исполнял роль, которая мне не совсем подходит. Послушайте, мистер Уикс, графский дом скоро останется лишь бесцветным эхом в моей памяти.

Он вышел из библиотеки, не оглядываясь, захлебываясь мрачным зловещим смехом.

Мистер Уикс смотрел куда-то мимо Дукессы, сокрушенно покачивая головой.

— Я не ожидал такого взрыва ненависти. Он совершенно потерял голову и не в состоянии был трезво мыслить.

— Марк привык говорить все, что у него на уме, еще с детских лет. Сколько его помню, он всегда был такой. — В ее голосе чувствовалась надломленность. — Никогда не умел быть взрослым. Постоянно поддавался порывам, был строптивым, но в итоге всегда оказывался на высоте и играл первую скрипку. Я всю свою жизнь обожала в нем эту способность! Марк был и остается Уиндемом, даже отказавшись от этого дома.

Она видела, как мистер Уикс подавлен случившимся. Покачивая головой, он бормотал:

— Я все еще не могу поверить, что слышал оскорбления в ваш адрес. Вы ведь не желали ему ни малейшего вреда, напротив, старались использовать все возможности, чтобы исправить положение. Он совсем не давал вам возможности говорить. Ведь вы были согласны принять его, не так ли, Дукесса?

— Да, но он был слишком рассержен, мистер Уикс. Он не слышал бы меня, даже если бы я кричала ему в лицо.

— Когда человек находится в состоянии аффекта, он не может оценить ситуацию и принять правильное решение. Очень трудно разговаривать с людьми, находящимися в такой экзальтации. — Он снова покачал головой. — Но как он оскорблял вас, как будто вы были…

— Все еще бастардом?

— Он будто нарочно загонял вас назад, в угол! — резко сказал мистер Уикс, и она увидела, что он действительно страшно переживает за нее. Дукесса попробовала улыбнуться, но получилась очень жалкая и вымученная улыбка.

— Брошенные им слова недостойны джентльмена, все это чудовищно несправедливо.

— Это не должно случиться! Вы так добры и искренне переживаете за меня, но я думаю о нем. Я должна предотвратить катастрофу, — произнесла Дукесса, как будто не слыша адвоката.

— Успокойтесь, леди! Ставка слишком высока. Возможно, утром он воспримет все иначе и объявит свое новое решение. Но он не сделал этого.

Утром восьмой граф Чейз покинул фамильный дом. С ним ушел и его камердинер Спирс.


Лондон

Городской дом Уиндемов, Беркли-сквер

Май 1814 года


Она улыбнулась, открывая шире окно, чтобы лучше расслышать песню, и увидела солдат, явно навеселе, кричащих во всю силу легких. Они шли, распевая частушки об отречении Наполеона.

Усмехнувшись, она отпрянула в глубь комнаты — солдаты проходили мимо ее окна. Их голоса звучали все слабее, они удалялись вниз по улице, потом скрылись за углом, и звуки песни растаяли в воздухе.

Дукесса все улыбалась, тихо напевая услышанную песенку и радуясь. Но главным для нее была не мелодия и не вольный настрой песенки, а еще одно подтверждение уже всем известного — отречения Наполеона и конца войны. В последнее время подобные куплеты раздавались все чаще, и все чаще попадались в городе опьяненные весной и свободой солдаты. Она встречала их, прогуливаясь вместе с Баджи возле Сент-Джеймса, и почти всегда ей везло на песенку о хитром Талейране, дурачившем Венский конгресс. В магазине она видела даже ноты этой песенки вместе со словами, печать была не очень хорошего качества; очевидно, ноты неплохо расходились. В песенке речь шла о том, как Талейран убедил русского царя Александра отдать свои голос в поддержку идеи коронования Луи XVIII, этого старого толстяка-идиота, брата последнего короля.

Наконец-то она может не беспокоиться за Марка. Отречение было подписано Наполеоном 6 апреля, правда, с тех пор произошла еще одна битва под Тулузой. Она молила Бога, чтобы Марка не оказалось там, чтобы он не погиб в этом последнем, никому не нужном побоище. До сих пор она не знала наверняка, был ли он там, а сведения от Спирса, которых она с нетерпением ожидала, все не приходили. Она должна получить письмо от него, непременно должна! Скоро ей обязательно станет известно, где находится Марк.

Подойдя к письменному столу, Дукесса выдвинула нижний ящичек и достала последнее письмо Спирса, датированное еще концом марта. Спирс писал, что не знает, где они в ближайшее время окажутся с Марком и куда она сможет им написать. Он обещал прислать еще одно письмо, как только будет возможно. В своем последнем послании он сообщил, что Марк находится в прежнем невменяемом состоянии и не намерен отступать от принятого решения. Заканчивая письмо, он говорил, что все теперь поломалось и покатилось в чертову дыру.

Что скрывается за этими словами? Она вздрогнула. Имеется в виду уход Марка из дома или это какие-то новые несчастья? Что, если Марк ранен? Она до сих пор не знает, был ли он под Тулузой. Что, если он убит? Но нет, такое невозможно, ведь она регулярно просматривает газетные сводки об убитых. То, что нет вестей от Спирса, даже хороший знак. Значит, все как обычно и сообщать не о чем. Сложив письмо, она убрала его на место.

Был вечер, мягкий прозрачный весенний вечер, один из тех, в которые так любят встречаться влюбленные, а она находилась одна в великолепной гостиной дома Уиндемов на Беркли-сквер. И вдруг ей пришло в голову составить план. Конечно, она не Веллингтон, но и в ее деле нужна какая-то стратегия. Однажды она разыщет Марка, и что тогда? Ясно уже, что лобовая атака не годится, он не поддастся на ее уговоры. Тут нужен какой-то тихий подводный штурм, необходимо тщательно продумать свое поведение, предусмотреть ответную реакцию Марка. Она поднялась, дернув за шнурок звонка, напевая недавно слышанную мелодию в ожидании Баджи.

— Баджи, у меня созрел план, — весело усмехнувшись, объявила она, как только он вошел. — Ты готов отправиться вместе со мной?

— Я уже три недели как готов, Дукесса, — сказал Баджи, возвращая ей такую же веселую усмешку. — Уверен, его проклятому сиятельству не устоять перед вашим планом. — Этот упрямец и не заметит, как я обойду его!

Глава 7

Париж

Май 1814 года


Он доказал свою стойкость и сумел остаться на высоте, поэтому пора бы уже и забыть об этом. Но что-то постоянно давило на него, оставаясь где-то на задворках памяти. Проклятие, он был чудовищно несправедлив к ней тогда, его нападки не могли не задеть ее. Хотя она нашла в себе силы скрыть боль. Кричать в лицо юной леди, что она фригидна, назвать ее… Он предпочитал не вспоминать всего, что выскочило у него тогда. Естественно, она ничем не ответила на это, разве благородная мисс станет возражать на крики и поношения какого-то безумца или распоясавшегося негодяя? Она лишь в ужасе смотрела на него своими прекрасными цвета небесной лазури глазами. Как он мог пасть так низко? Как мог полностью утратить контроль над своими эмоциями?

Теперь он ненавидел себя. Это все непомерная гордыня. Да, он на высоте, он вышел с честью из того положения, в которое был поставлен графом. Но ведь Дукесса ни в чем не виновата. Каким образом теперь все можно изменить?! Он не написал ей ни строчки, ни малейшего извинения. Боже, как бы он желал, чтобы она оказалась сейчас рядом и чтобы он мог… Что бы он сделал в этом случае? Он не знал, хотя надеялся, что ему удалось бы выдавить из себя извинение за все те яд и желчь, которые он вылил на нее.

Прервали его тягостные раздумья чьи-то шаги. Подняв глаза, он увидел своего друга Норта Найтингаля, майора Хилтона. Через минуту в дверях показался еще кто-то.

— А, лорд Брукс со своими неизменными адъютантами, беспросветными пьяницами. Они следуют за тобой по пятам, Норт, — заметил Марк.

— Адъютанты всегда должны быть рядом со своим начальством, — парировал Норт, мрачно улыбаясь и окидывая взором огромные апартаменты с тридцатифутовым потолком, обставленные шикарной белой с золотом мебелью.

Марк успел уже освоиться здесь, но Норт явно находился под впечатлением от всей этой сияющей роскоши. Это были комнаты герцога Нуайе, предоставленные теперь Веллингтону с его штабом. Ниже по улице располагался русский царь Александр в еще более роскошном дворце Талейрана; царь Александр, пользовавшийся огромным влиянием в Венском конгрессе, считался его гостем, но Талейран пытался манипулировать им в своих целях;

— И они не так уж плохи, Марк, — добавил он. — У них чудесно получаются куплеты про Талейрана, старую лису, умудрившуюся сохранить монархию и притащить на трон толстяка Луи. Это самое лучшее исполнение, какое я когда-либо слышал.

— В этом Луи ума не больше, чем в старом козле, зато им легко управлять.

— Да, и он так хорош собой, что помочь ему может только горностаевая мантия. Однако план Талейрана удался, и Луи уже на французском престоле. Талейран умеет плести сети, но я не хотел бы, пожалуй, быть таким же удачливым, как он. Говорят, имя его любовницам — легион. Марк казался скучающим.

— Иногда мне хочется, — начал он, бросив взгляд в сторону лорда Брукса и его осведомителей, — чтобы Талейран был англичанином. Кэстельри — блестящий дипломат, и люди ему доверяют, но мне досадно, что в нем важности больше, чем живости и сообразительности. Я видел сам, в каком он был замешательстве, когда пришлось лгать кому-то в лицо.

— Это похоже на провал, — сказал Норт, незаметно толкая Марка под ребро, — лорд Брукс собирается вступить в беседу.

— Господа офицеры, — начал лорд Брукс, глядя на них с неподдельным дружелюбием, что составляло основной принцип его системы убеждения.

Это был пожилой человек с задорным хохолком седых волос надо лбом, большим носом и мозгами, столь же незначительными, как и его рост, составлявший около пяти с половиной футов.

— ..Мы имеем на французском престоле Луи XVIII. По-моему, прекрасно, что после отречения Наполеона в стране удалось сохранить монархию. Вам так не кажется? Он отрекся от титула императора, но оставил его Франции.

Марк, посчитав это пределом глупости, промолчал и, чтобы успокоить нервы, начал пересчитывать в уме номера военных подразделений.

Норт ответил, небрежно пожимая плечами:

— Теперь он сделался суверенным правителем бесчисленных валунов и диких пляжей на Эльбе. Марк не удержался:

— Не стоит забывать, что у него осталось немало французских и польских телохранителей. К тому же он владеет кораблем, лорд Брукс, вспомните его бриг “Непостоянный”.

— Чтобы судить о таких событиях, нужно иметь более высокий образ мышления, — выпалил вдруг лорд Брукс так, словно хотел отхлестать их перчаткой по щекам. С этими словами он отошел к своим адъютантам.

— Что он хотел этим сказать? — удивился Норт.

— Бог его знает.

— Ладно, плевать на него, но в следующий раз мы должны быть более щепетильными в подобной ситуации. Нельзя оставлять оскорбление безнаказанным, Марк. Он горд как дьявол и ненавидит тех, перед кем ему приходится обнажать свою глупость. Тупиковая ситуация.

Они рассмеялись, но не слишком громко, дабы не дразнить Брукса.

— Какая смертельная скука, — сказал Марк.

— Да, ничего, кроме дипломатических танцев одного перед другим и различных туманных версий, которые рушатся с рассветом. Ненавижу эти игры. Ах, Марк, да улыбнись же этому старому ублюдку, лорду Бруксу!

— Нет-нет, — откликнулся Марк, — побольше таинственности! Я чувствую, он пришел сюда разведать, не знаем ли мы что-нибудь горяченькое, не отстают ли его источники информации. Я уже столько раз высказывался при нем о Талейране, Меттернихе, царе Александре, разоблачая мелкие секреты и подавая свежие неожиданные суждения. Хватит, к черту все это!

— Аминь, — отозвался Найтингаль. — Зачем нарываться на неприятности? Твоя шпага успела затупиться в ножнах за те несколько недель, что минули после битвы под Тулузой.

Хватит с тебя и той пули.

— Да, теперь моей шпагой занимается Спирс. Он раз по пятьдесят в день вынимает и снова вставляет ее в ножны, протирает какой-то дрянью от ржавчины и полирует. И без конца допекает меня своими нравоучениями и предостережениями.

— Почему бы и не прислушаться к нему? Зачем искать новых приключений?

— Бог мой, Норт, да лучше бы я погиб там, чем влачить бесцветное существование на грани между явью и сном, полуживым-полумертвым, щеголяя дурацкой раной. Наши потери там составили четыре с половиной тысячи благодаря безответственности министерства. Наполеон уже четыре дня как отрекся, а мы, не имея никаких известий, еще продолжали бессмысленную бойню.

Норт наблюдал за Марком, запиравшим крохотным золотым ключиком ящик письменного стола, в котором хранились письма. Ключик выглядел скорее драгоценной безделушкой, нежели полезным предметом. Через несколько минут друзья уже шли по берегу Сены.

Болтая всякий вздор, они дошли до пересечения с бульваром Сен-Жермен, где на одной из прилегавших к нему улочек располагался в роскошном просторном особняке XVIII столетия, в отеле “Матиньон”, их штаб.

Марк приветственно махнул рукой какому-то нижнему чину в русской форме:

— Наш батальон стоит на рю Фобур Сен-Жермен.

— Не беспокойся за него, эти русские и без того чувствуют себя как дома, — сказал Норт. — Прошлой ночью я по глупости оставил окно открытым и до утра слышал, как они распевают пьяными голосами на своем невообразимом языке. Не понимаю, как им удается после таких оргий выполнять ежедневные обязанности?

Марк недоуменно покачал головой.

— А кстати, как поживает прекрасная Лизетт?

— Очень неплохо, я нанял для нее уютную квартирку на рю де Варан. Ей удалось заставить меня раскошелиться. Норт рассмеялся.

— Я был уверен в таком исходе дела.

— Она умеет влезть в душу и чертовски обольстительна. Мне пришлись по вкусу ее живость, пустое щебетание, порхание по комнатам, веселье, смех, постоянный смех. Она никогда не молчит, как…

— Как кто?

— Как проклятая Дукесса, если уж так хочешь знать.

— Ты свалял дурака, Марк!

— Оставь это, Норт. На самом деле мне повезло. Разве ты не знаешь, что сейчас в моем кармане находится банковский чек на двести фунтов? Это ежеквартальный паек, который я получаю лишь за то, что в моих жилах течет графская кровь. Мистер У икс оказался пунктуален. Не понимаю, как ему удалось разыскать меня?!

— Мне же это удалось! Правда, это было нелегко, ты действительно успел неплохо спрятаться от всех. Марк, а ты случайно не горишь желанием вернуть деньги мистеру адвокату? Твоя гордость.., если быть последовательным…

— Какого черта? Конечно, нет. Добрая часть их уходит на содержание Лизетт. — Он улыбнулся, представив, как бы вытянулось лицо мистера Уикса, узнай он, что Марк тратит деньги на содержанку. Почему бы и нет? Тратил же этот старый ублюдок, граф Чейз VII, деньги на мать Дукессы. Почему он, Марк, должен от него отличаться?! Или все, что касается Дукессы, должно казаться чем-то исключительным, особенным?

Интересно все же, где теперь Дукесса? Вернулась в этот проклятый коттедж или живет со своими пятьюдесятью тысячами на широкую ногу, блистая в лондонском обществе? Несомненно, найдется немало воздыхателей по ее голубым глазам и огромному наследству. Интересно, был ли у нее все же покровитель, оплачивавший коттедж, услуги Баджи и прочее? К черту, почему он снова начал думать обо всем этом? Не все ли равно? Он не намерен встречаться ни с кем из Уиндемов до самой смерти. Гнев снова душил его.

Неплохо бы узнать, успели уже приехать американские Уиндемы, чтобы вступить в права наследства? Ах, нет, еще рано, они должны дождаться 16 июня. Тревор! Этот проклятый денди с именем хлыща. Марка буквально тошнило, когда он думал о нем. И вдруг до него дошло, что он сам помогает этому ублюдку стать графом Чейзом. Да, он хотел этого. Пусть замкнется этот порочный круг…

— Где ты витаешь, Марк? Или тебе уже больше нечего добавить про Дукессу?

— Есть, я сказал еще слишком мало о ней.

— Вот как? Однако на прошлой неделе мне все же удалось услышать нечто любопытное.

— Попробуй забыть об этом. Я уже забыл. Все кончено. Полагаю, у нее, как и у матери, уже есть свой покровитель. И я думал вовсе не о ней, а о Треворе, моем кузене. Боже, какое тошнотворное имя. Уверен, он строен как девушка, с нежной кожей и мягкими шелковистыми волосами. Наверняка он сюсюкает и носит слишком крупные запонки с камнями. Мускулов у него, полагаю, не больше, чем у Лизетт.

Рассмеявшись, Норт вдруг сильно толкнул Марка, чтобы тот очнулся.

— Мы находимся как раз возле квартиры твоей очаровательной Лизетт. Тебе необходимо разрядиться, Марк. Постарайся отвести Лизетт больше места в мыслях. Не повторяй моих ошибок. Я не хочу, чтобы ты стал таким же мрачным, как и я. Прими благосклонно все, что тебе сможет предложить Лизетт. Уверен, у нее есть для тебя вкусный ужин, не говоря уже обо всем остальном.

Друзья разошлись, и Марк дернул за колокольчик у двери Лизетт. Он прислушался, стараясь различить шум ее быстрых, легких шагов. Боже, какая она была живая, как умела радоваться всему, как визжала от восторга, когда он снял для нее эту квартирку. Не то что проклятая Дукесса, вечно мрачная и молчаливая как могила…

Лизетт дю Плесси, казалось, была счастлива видеть своего “майора лорда”, как она имела обыкновение называть Марка, мило сюсюкая по-английски. Тревор, возможно, сюсюкает так же, думал Марк. Но зато у него нет такой превосходной груди, к которой всегда тянулись его руки и губы.

Она приняла его фуражку, трость и шпагу, любовно прикасаясь ко всем этим предметам и не переставая болтать, успев поведать во всех подробностях, что она делала, оставаясь одна, со времени их последнего свидания. Было такое впечатление, что она страшно соскучилась и необычайно довольна его приходом, хотя он и навещал ее не далее как прошлой ночью. Правда, с английского она быстро переключилась на французский, который он, впрочем, понимал уже почти так же хорошо, как и португальский. Боже, она знала столько разных любовных словечек, разжигавших его чувственность!

Поцеловав ее, он тут же в прихожей принялся раздеваться. Ее дыхание было теплым и сладким, благоухавшим красным бордо, которое она недавно выпила. “Не слишком ли она много пьет?” — задал он себе вопрос и в тот же момент забыл его. Какое ему до этого дело? Он лишь хотел ее тела, быть внутри ее.

Увлекая Лизетт в спальню, Марк думал только о том, как скорее освободиться от переполнявшего его желания… Все кончилось очень быстро.

— Прости меня, Лизетт, я свинья.

— Да, милорд, это правда, но я понимаю вас. Надеюсь, в следующий раз получится лучше, да?

Он усмехнулся, чувствуя, что ему удалось выпустить из себя все раздражение и скуку, скопившиеся за день.

— Да, — сказал он, отстраняя ее и выбираясь из постели. — В следующий раз выйдет лучше.

— Разве следующий раз еще не наступил, милорд? — Она смотрела на него глазами, полными вожделения.


Париж

Отель “Бове”, рю Рояль


Баджи отводил от нее взгляд.

Она смотрела на него со все возрастающим нетерпением:

— Баджи, ты нашел его, узнал, где он живет?

— Да, — кратко ответил тот и снова замолчал. Он явно был чем-то взволнован, но хотел скрыть причину своего беспокойства. В ожидании ответа она подошла к изящному диванчику, обтянутому голубой с золотой нитью парчой. Чтобы как-то отвлечь себя от грустных мыслей, Дукесса начала вспоминать песенку про Талейрана.

Внезапно, без всякого вступления Баджи заявил:

— У него есть любовница, черт побери его бесстыдные глаза. Он такой же, как и все эти молодые шалопаи!

— У хитрой лисы Талейрана? — рассеянно спросила она.

— Да нет же, у его сиятельства. Я проследил за ним и его приятелем лордом Хилтоном, человеком, которого лучше всего избегать, поверь мне, Дукесса. Они попрощались у одного из домов на рю де Варан, куда вошел его сиятельство. Не сомневаюсь, там живет его любовница и содержанка. Она, поцеловав, обняла его и быстро закрыла дверь. Возможно, он живет с ней там или приходит с частыми визитами.

— Отлично, — сказала она, скрывая свою досаду. — Но у него не так уж много денег. Полагаю, он придерживается режима экономии. Содержать одновременно два дома слишком накладно для его бюджета. Но готова держать пари, Баджи, что он живет в собственной квартире. Марк не тот человек, чтобы жить с любовницей. Я абсолютно уверена в этом. Ну, Бог с ним, а что Спирс? Ты случайно не видел его?

— Нет.

— Нам непременно нужно встретиться с ним прежде, чем запускать в действие намеченный план. И во что бы то ни стало надо уговорить Спирса принять нашу сторону. Я так благодарна мистеру Уиксу, ведь это он подсказал нам, что Марк вместе со штабом Веллингтона находится в Париже, хотя это и противоречило его адвокатским принципам.

— Завтра с утра я опять пойду к штабу.

— Займись этим пораньше, Баджи. Нам надо как можно скорее разыскать его квартиру.

— Он как-то странно держит руку, — будто не слыша ее последней реплики, сказал Баджи.

— Что это значит? — Дукесса наклонилась вперед, цепенея от страха.

— Я выведал осторожно: он был ранен в последнем сражении под Тулузой.

— О Боже! Ты заметил страдание на его лице, Баджи?

Он открыто взглянул ей в лицо, удивляясь, что она так легко приняла известие об интрижке Марка.

— Не знаю. Не беспокойся, Дукесса! Завтра, если ничто не помешает, я попробую разыскать Спирса. Если я найду его, то привести сюда?

— Да, конечно, — — сказала она. Вид у нее при этом был растерянный.

Баджи решил, что ее беспокоит известие о ране Марка. Он представлял графа в более худшем положении, ведь от Спирса в последнее время не поступало никаких известий. Теперь за Марка можно не беспокоиться.

* * *

Спирс говорил в своей обычной невозмутимой манере:

— Вы не слышали последний анекдот о нашем короле Георге, милорд? Его санитары проболтались, что два месяца назад союзнические войска вошли во Францию; Король сразу поинтересовался, кто командовал английскими военными силами. Когда ему назвали герцога Веллингтона, он воскликнул:

"Не может быть, ведь он застрелен два года назад”.

Марк усмехнулся.

— Бедный старый сумасшедший Георг III. Если бы он хоть ненадолго пришел в себя, то сразу бы понял, что его сын — самый презренный из английских принцев. От подобной досады он, возможно, сумел бы перебороть свой недуг и вернуться на престол. До того как превратиться в бестолковую сумасшедшую сороку, он неплохо справлялся со своими обязанностями.

— Думаю, он уже знает все о своем сыне. Поэтому, возможно, и сошел с ума. Ладно, оставим это, милорд. Вам пора принимать ванну и одеваться. Полагаю, вы приглашены на бал в отель “Де Сюлли”?!

Марк, нахмурившись, выругался, а затем поступил так, как предлагал Спирс. Наконец он предстал облаченным в элегантный вечерний наряд, чтобы отправиться в район Маре, где на рю Сен-Антуан находился отель “Де Сюлли”. Там давался дипломатический бал. Он не помнил, чтобы говорил об этом Спирсу, но тот почему-то всегда был в курсе всех событий и даже успел заказать наемный экипаж, оказавшийся к тому же еще и вычищенным, без единого следа голубиного помета. От удивления Марк снова, в который раз уже за вечер, выругался.

Спирс дождался, пока экипаж не тронется с места, увозя Марка, затем подхватил быстро свои пальто и шляпу и отправился на рю Рояль.

К его удивлению и неудовольствию, Дукесса сама открыла дверь.

— Почему вы открываете сами дверь? — строго поинтересовался он. — Почему вы не ждете в гостиной? Мистер Баджи не должен позволять вам этого! Я переговорю с ним.

— Умоляю тебя, Спирс, не делай этого! Баджи готовит ужин для нас, а Мэгги прихорашивается перед зеркалом. Кажется, она высмотрела себе статного русского гвардейца на этот вечер. Правда, она уверяет меня, что ее интересует лишь русская история и что этот казак может многое рассказать ей. О, позволь мне взять твои пальто и шляпу и не смотри на меня с таким неодобрением, Спирс! Я ничуть не чувствую себя униженной, оказывая тебе эти ничтожные знаки внимания.

— Нет, это непорядок, — сказал он, отступая от нее на шаг — Хотя я и вижу, что ты со мной не согласна. Что это за Мэгги? Та, что спасла Баджи от несшегося на него экипажа? Кажется, это случилось в Портсмуте, перед вашим отплытием во Францию? Каким образом ей это удалось?

— Она просто крикнула и оттолкнула его с дороги. Говорит, что сама не знает, зачем она сделала это. Ты знаешь, она ведь актриса, но так как у нее не было ангажемента и ей не на что было жить, я предложила ей место горничной. Мэгги не пробовала заниматься этим раньше, но ей очень хотелось побывать во Франции, и в результате она согласилась на мои условия. Не надо беспокоить ее, я вовсе не хочу, чтобы она меня оставила.

— Нет, это неслыханно! Она что, хочет поменяться с тобой ролями и сделать тебя своей служанкой?

— Думаю, Спирс, ты станешь по-другому относиться к Мэгги, когда познакомишься с ней. Я уже успела полюбить ее. Это добрейшее и честнейшее создание, несмотря на не слишком-то удачные обстоятельства жизни. Если бы ты знал, как легко с ней общаться.

Спирс освободился от своей верхней одежды, продолжая держаться довольно натянуто. Дукесса вела себя не правильно, нельзя нарушать порядки, приличествующие благородному дому. Он по крайней мере не был склонен к этому. И он обязательно выберет момент, чтобы сказать об этом Мэгги и Баджи.

— Добро пожаловать. Я так хочу поскорее узнать обо всем. Во-первых, почему ты перестал писать? Мне удалось лишь от мистера Уикса узнать, что Марк находится здесь, в Париже. Баджи понадобилось три дня, чтобы разыскать его.

— Я знаю, — спокойно ответил Спирс, — и сейчас расскажу тебе все.

— Его рука, Спирс? Почему ты не написал мне о ранении Марка?

Спирс помолчал какое-то время.

— Я не хотел тревожить тебя, — выдавил он наконец, глубоко вздыхая. — Боюсь, что рана все еще продолжает беспокоить его. Часть осколков не удалось удалить, они вошли слишком глубоко в предплечье. Первое время Марк даже не мог спать от боли. Но он отказывается от лечения, не позволяет даже подливать ему настой опия в чашку с чаем. Хотя я и позволял себе много раз ослушаться его ради его же блага.

Она вдруг страшно побледнела, и Спирс быстро добавил своим мягким и убедительным, как у викария, голосом:

— Но все же рана постепенно заживает. Операцию делать нельзя, поскольку кусочки очень мелкие. Остается лишь надеяться, что они сами постепенно выйдут наружу. Такое случается. Нужно лишь время, Дукесса.

— Время лечит.., будем надеяться.

— Именно, — сказал Баджи, неожиданно войдя в комнату.

— Мистер Баджи уже рассказал мне о твоем плане, Дукесса. Он потребует всей нашей изобретательности, — говорила Мэгги, входя в гостиную вместе со своим кавалером, успевшим убедить ее, будто в России его ожидает карьера министра иностранных дел. Почему бы ей и не войти под руку с ним в гостиную знатной английской леди? И что удивительного в том, что знатная английская леди, не имеющая ни компаньонки, ни своей горничной, ужинает в обществе рыжеволосой авантюристки и сумасшедшего русского казака?!

Спирс не дал ей сразу ответа, и Дукессе пришлось ждать до следующего вечера.

— Его сиятельство, — объявил, придя к ней, Спирс своим обычным невозмутимым тоном, но с несколько порозовевшими от возбуждения щеками, — попал в хорошую переделку прошлой ночью. Теперь он отдыхает в постели с двумя сломанными ребрами, черными разводами под глазами и кучей синяков на всем теле. Слава Богу, хоть его великолепные зубы не пострадали. Он все время усмехается, как нераскаявшийся грешник.

— Но как же мог он драться с больной рукой? Баджи рассмеялся.

— Мистер Спирс, Марк рассказал вам, как все это произошло?

— Да. Один из офицеров назвал его графом, лишенным своих владений, и тогда его сиятельство.., одним словом, он дал больше, чем получил. К сожалению, обидчик был не один, а с друзьями, в то время как его друга, лорда Хилтона, не оказалось рядом, он почему-то не присутствовал на этом балу. Не волнуйся, Дукесса, его ребра легко срастутся.

— Надеюсь, — сказала Дукесса вялым тоном. — Но как мог кто-то узнать о наших семейных делах?

— О, такие слухи имеют обыкновение расходиться молниеносно, подобно моровой язве, — сказал Баджи.

— Блестящая аналогия, мистер Баджи, абсолютно точная! Эти новости из разряда тех, что никогда не удается сохранить в секрете. Я оставил его сиятельство в обществе.., э.., любовницы. Она очень мило просила меня накупить всевозможных лекарственных снадобий, а пока прикладывает к его бровям примочки из своей розовой воды, мурлыкая какую-то песенку.

— Его любовница с ним? — Голос Дукессы вдруг стал очень высоким. — Залечивает его рассеченную бровь?

— Да, и несмотря на свое разбитое состояние, его сиятельство с большим интересом поглядывал на нее. Но невзирая на их нежные чувства, я все же думаю отправить ее к вечеру на собственную квартиру, которую нанял для нее его сиятельство. Если, конечно, она сама не уберется к моему возвращению. Даже если будет уже поздно, я непременно подскажу ей, что пора уходить. — Он осторожно смахнул клочок бинта, прилипший к рукаву его темно-синего жакета. — Возможно, вам будет приятно узнать, что она вовсе не относится к разряду гарпий, Дукесса. Напротив, она постоянно старается развлечь его разными игрушками и безделушками. По-моему, существо ее породы вряд ли может заботиться о ком-либо больше, чем о его сиятельстве.

"Как моя мама”, — подумала вдруг она.

— Я очень рада слышать это и чувствую себя теперь гораздо спокойнее. Редкое состояние с тех пор, как я перестала получать письма от вас, Спирс. Возможно, мне придется пригласить ее как-нибудь к себе на чашку чаю, чтобы отблагодарить за все заботы.

Спирс откинулся назад, пряча легкую усмешку.

— Пожалуй, это не такая уж и плохая идея, но боюсь, она будет несколько шокирована.

— Это будет неплохое начало, — сказала Дукесса, — надо же ей когда-нибудь узнать о моем существовании.

"Она собирается заявить ей о своих правах на Марка, — подумал Спирс. — Обычное дело. Но как все это банально”.

— Ее имя — Лизетт дю Плесси, — сказал он вслух. Дукесса не ответила.

— Его сиятельству очень нравится ее имя. Он считает, что оно приятно звучит.

— Я не верю, что оно ему так уж нравится, — сказала Дукесса. — И не хочу откладывать исполнение своего плана. В этом я солидарна с Баджи. Мы должны завершить все сегодня ночью.

— Да, если его сиятельство позволит мне выпроводить любовницу.

— Разве ты не собирался сделать это? Придумай что-нибудь.

— Мистер Спирс все сделает, Дукесса, — сказал Баджи. — Не беспокойся! Болезненное состояние его сиятельства лишь упрощает нашу задачу. К тому же его друг, лорд Хилтон, находится сейчас в Фонтенбло и не сможет быть нам помехой.

Она остановила свой взгляд на тяжелых парчовых шторах, слишком обильно затканных золотом. Чисто французское стремление к роскоши и великолепию.

— Его сиятельство нам будет крайне сложно обвести вокруг пальца. Если вы оба думаете иначе, то совсем не знаете его.

Глава 8

Было темно. Непроглядная ночь без луны и звезд, и на черном небе плотные серые облака, создающие далеко не романтическое настроение. На рю де Гренель совсем не было людей. Начинало накрапывать. Лишь в немногих особняках был свет.

"Литературный салон”, — подумала она.

"Мужчины наслаждаются со своими женами или любовницами”, — решил Спирс.

"Французские повара изобретают новые изысканные меню”, — мелькнула мысль у Баджи.

Дукесса запахнула плотнее свою накидку с капюшоном.

— Я иду с тобой. Не собираюсь стоять здесь, как вор в ожидании сигнала сообщника.

Через минуту они стояли у дома, где жил граф.

— Он спит, — сказал Спирс, указывая на совершенно темное окно в третьем этаже. — Я не рискнул дать ему всю порцию настойки опия, но все же он проглотил порядочно.

— Но что, если он не сможет говорить?

— Не беспокойся, Дукесса, — пошутил Баджи, — мы побрызгаем ему лицо розовой водой его любовницы, и он что-нибудь да скажет.

Она бросила на Баджи негодующий взгляд, но сдержалась и ничего не ответила. Черт побери этого Марка! Ей пришлось сплести настоящий заговор против него. Однако, проклиная его, она понимала, что наслаждается своим рискованным положением, упиваясь собственной смелостью и предприимчивостью. Страшно наслаждается!..

— Уже около трех ночи, — сказала она. — Все по расписанию. Чиновник, которого ты подкупил, будет здесь через десять минут. Как его имя, Баджи?

— Месье Жуно. Маленький голодающий человечек с женой и четырьмя детьми. Он охотно пошел на твое предложение и захватит все необходимые бумаги. Разумеется, все будет оформлено, подписано и скреплено по форме.

Она удовлетворенно кивнула, отступая на шаг, чтобы освободить Спирсу место у двери, которую было не так-то просто отпереть в темноте. Наконец, скрипнув, дверь отворилась, и они вошли в темный холл очень осторожно, прислушиваясь к звукам в доме. Спирс пошел к лестнице, Дукесса и Баджи — за ним. Внезапно она замерла, напуганная скрежетом стола, стоявшего сбоку от лестницы, о который она умудрилась споткнуться. Спирса, казалось, ничуть не взволновал этот шум, он продолжал спокойно подниматься.

Они были уже на середине лестничного марша, как вдруг наверху над ними зажглась свеча и прозвучал шутливый, с легким оттенком иронии мужской голос:

— А я уж было решил, что это воры забрались в дом. Оказывается, это ты, Спирс, возвращаешься посреди ночи домой.

— Милорд, — мягко сказал Спирс, — опустите, пожалуйста, ружье. Ваши пальцы могут оказаться не очень твердыми в такой час.

— Да, они действительно не слушаются меня. Хотя я вовсе не спал. Впрочем, вы наделали столько шума, что могли бы разбудить и мертвого. Баджи?.. Нет.., я готов поклясться, что вас здесь целых трое… — На какой-то момент он онемел от изумления. — Мой Бог, ты… — выговорил он наконец. — Могу я узнать, что вы делаете здесь, в моем доме, в три часа утра?

— Да, — ответила она.

— Что “да”, черт побери!

— Спрашивайте, если желаете.

— Ты, Баджи и Спирс. Это что, заговор против меня? Впрочем, это глупо. Возможно, Спирс, ты сговорился с ними потому, что я не смог увеличить твое жалованье? Но я ведь показывал тебе чек, присланный мистером Уиксом.

— Милорд, наше присутствие ничем не грозит вам, и теперь вы знаете, что никто не собирается обворовывать вас. Вам лучше всего вернуться в постель. Меня очень беспокоят ваши ребра, милорд. Позвольте, я помогу вам. И потом, это ружье.., ваши пальцы дрожат, сэр.

Марк заговорил медленно, отчетливо произнося каждое слово:

— Прежде всего я хочу знать, что здесь происходит. Отвечайте сейчас же, я не желаю ждать, когда вы соблаговолите сделать это! А впрочем, нет. Спускайтесь все трое вниз, в гостиную, Спирс зажжет свечи. Баджи, возьми под руку Дукессу и помоги ей спуститься с лестницы, не очень хочется видеть ее со сломанной шеей. Если кому-то из вас и надо сломать шею, то я предпочту сделать это сам. Отправляйтесь!

Она почувствовала поддержку Баджи и глухой удар сердца в своей груди. Это был ее провал. Он проснулся, потому что она споткнулась о стол. Ничто не выходит легко с Марком! Неужели опия оказалось недостаточно?

Марк спускался за ними, одетый в халат, с босыми ногами, его черные волосы были взъерошены. Почему, когда она заметила все это, сердце стало отдаваться в ней еще более тяжелыми ударами?

Спирс зажег подсвечник и высоко держал его, освещая всем вход в гостиную.

Повернувшись лицом к Марку, Дукесса заметила по-прежнему направленный в их сторону ствол ружья, отвратительный длинный ствол с гадкой дыркой на конце.

— Прошу садиться, — сказал он. Присмотревшись к Марку, она заметила, что тот страдает от боли, движения его были нетверды.

— Тебе надо оставаться в постели, Марк, — произнесла она. — Тогда твои ребра срастутся быстрее.

Он расхохотался, но вынужден был тут же остановиться. Даже смех отдавался болью в его теле.

— Моя мамочка, — сказал он Дукессе, — могу я узнать, зачем ты здесь? Неужели чтобы лечить мои раны и ворковать надо мной?

— Да. А почему бы мне не сменить Лизетт?! Марк усмехнулся.

— Итак, Спирс рассказал тебе о моем ангеле-хранителе. Она совсем недавно ушла отсюда, Спирс.

— Но я…

— Я знаю, ты подсыпал что-то в чай. Но видишь ли, какое сожаление, я не испытывал жажды и хотел лишь Лизетт.

— Умоляю вас, милорд, — сказал Спирс.

— Никогда не воображал, что ты можешь ворковать над чем-нибудь, кроме своих проклятых роз. Но зачем ты прокралась среди ночи ко мне? Ты воспользовалась помощью моего камердинера, уговорила его привести меня в бесчувственное состояние. Очевидно, ты опасалась дневного посещения, когда я достаточно бодр для того, чтобы вышвырнуть тебя за дверь?

— Я скажу тебе, зачем пришла, Марк, но прежде ты должен сесть, иначе просто упадешь.

— Я не хочу сидеть.

Она поднялась и пошла к нему, глядя прямо в лицо. Даже издали, в слабом свете свечи, она видела черные круги под глазами и распухшие скулы.

— Ты неважно выглядишь, Марк.

— Остановись там, где стоишь, Дукесса, — сказал он. Она сделала еще несколько шагов, и тут он внезапно схватил ее за горло.

— Скажи мне, Дукесса, я могу унаследовать после тебя твои проклятые пятьдесят тысяч фунтов?

— Возможно, хотя я и не знаю, предусмотрел ли мой отец в своем завещании подобный вариант. Почему бы их не получить моим американским кузенам? Не знаю, нужно будет написать мистеру Уиксу.

— А ты не боишься, что до этого я уже успею задушить тебя?

— Не верю, что Спирс и Баджи позволят сделать тебе это, Марк.

— Они не знают тебя так хорошо, как я, иначе, несомненно, одобрили бы мои действия.

— Уверена, что ты совсем не знаешь меня. Он безразлично пожал плечами. По его лицу было видно, как он страдает от боли.

— Я устал. Мне уже пора узнать, зачем ты очутилась посреди ночи здесь, в моем доме. Отвечай!

В этот момент послышался очень слабый стук во входную" дверь. Он показался каким-то таинственным, похожим на условный сигнал. Баджи и Спирс почти одновременно кинулись к двери. Марк попытался преградить им путь, но был тут же придавлен к ковру осторожными, но крепкими руками обоих слуг. Спирс отнял ружье.

— Полагаю, вам все же придется теперь выпить чай, милорд, — проворковал он. — Договорились?

— Ты бредишь, Спирс? Или все это мой ночной кошмар?

— Дукесса, прибыл месье Жуно, — доложил спокойно Баджи.

Следующие десять минут были наполнены молчаливой борьбой. Дукессе казалось, что она сойдет с ума. Баджи вместе со Спирсом пытались открыть рот Марка, чтобы влить туда чай с настойкой опия. Наконец им удалось влить в него порядочную порцию. Месье Жуно стоял в это время рядом, высоко держа свечу и не произнося ни единого слова, даже не благословляя. Казалось, он выглядел совершенно довольным своим положением и не чувствовал ни малейшего смущения, участвуя в этой довольно неприятной сцене.

Марк понемногу поддавался действию наркотика. Дукесса чувствовала отвращение к самой себе за то, что пришлось действовать такими методами, но ничего другого ей не оставалось. Время работало против нее. У нее не было другого пути, чтобы спасти этого упрямца.

Она нежно прикоснулась к его разбитой скуле.

— Все будет хорошо, Марк, не беспокойся! Я обещаю тебе.., постарайся успокоиться.

Он произнес заплетающимся языком:

— Я убью тебя, Дукесса.

— Возможно, тебе и захочется сделать это, но ты должен будешь сдержать себя.

— Он уже готов для церемонии? — спросил, приблизившись, месье Жуно.

Спирс заглянул в помутневшие глаза графа.

— Он будет готов через пару минут.

Спустя четыре минуты месье Жуно произнес игривым тоном:

— Поздравляю вас, моя дорогая леди! Теперь вы графиня Чейз. Было просто чудесно услышать его “я согласен”. Теперь он должен поставить свое имя на этой бумаге.

Спирс водил рукой графа, но подпись вышла вполне четкой и разборчивой. Затем Дукесса поставила свою подпись рядом с его и поднялась с пола, отряхивая платье. Из кармана она достала тоненькое золотое кольцо и надела на палец.

— Боже, наконец-то все закончено. — Дукесса улыбнулась, с благодарностью окинув всех взглядом.

— Да, — сказал Баджи, довольно потирая руки, — нет больше несчастного, лишенного наследства графа.

— Боюсь, что его сиятельство, проснувшись утром и вспомнив обо всем, выгонит меня со службы, — заметил Спирс. Месье Жуно рассмеялся.

— Пожалуй, это самая интересная ночь после той, что была два месяца назад, когда русские пушки разнесли мой дом в щепки.

* * *

Марк приоткрыл глаза. Первое, что он увидел, — это воздушные белые драпировки в изголовье постели. Невозможно… Что это такое? Если он в спальне Лизетт, то рядом с ее постелью должно быть трюмо.

Яркий солнечный свет лился через огромное окно. Судя по всему, было уже позднее утро. Он лежал на постели в своем халате, что было очень странно. Он никогда не ложился в постель в халате.

Марк с трудом приподнялся и сел, чувствуя невероятную тяжесть в голове, будто туман наполнял все клетки его мозга. Надо все вспомнить. Почему он находится в спальне какой-то леди? Изысканная мебель с бледно-зеленой с золотом обивкой, белоснежный балдахин над постелью… Он насторожился, услышав чьи-то шаги. Кто-то приближался к комнате. Наконец ручка повернулась, дверь отворилась, и в комнату вошла Дукесса, держа в руках поднос с едой. Войдя в комнату, она небрежно прикрыла дверь каблучком туфельки.

— Ты! — в изумлении воскликнул он. — Так, значит, это все не было сном. Ты прокралась в мой дом прошлой ночью, затеяв какую-то интригу. Что ты задумала, отвечай!

— Доброе утро, Марк. Я принесла тебе завтрак.

— Спирс и Баджи были заодно с тобой. Теперь я вспомнил. Кто-то постучал в дверь, и эти два ублюдка скрутили меня, отняли ружье… Затем… — Он замолчал, нахмурившись, стараясь лучше припомнить. — Ты опоила меня опием.

— Да, — сказала она. — Пришлось сделать это, иначе бы мой план не удался. Ты страшный упрямец, Марк.

Его затрясло от раздражения. Она смела говорить с ним, как няня с непослушным двухгодовалым ребенком.

— Хочешь, я покормлю тебя с ложечки? Тебе нужна моя помощь, Марк?

— Если ты сию же минуту не покинешь мою комнату, я сам помогу тебе убраться. Мужчины не обладают излишней скромностью и чувствительностью.

Она не двинулась с места. Тогда он откинул одеяло и свесил с постели ноги.

Не издав ни звука, Дукесса опустила поднос на столик и, развернувшись, вышла из комнаты.

Когда через некоторое время она снова вошла к нему, Марк уже сидел за столиком, поглощая принесенный завтрак. Сдобные булочки были великолепны, еще теплые и воздушные, кофе — горячий и крепкий. Его халат был уже плотно завязан на талии.

— Как поживают твои ребра?

Усмехнувшись, он сделал большой глоток кофе. С подбитыми глазами он походил на разбойника. Это впечатление дополняли отросшая щетина на разбитых скулах и спутанные волосы. Не обращая на нее внимания, Марк продолжал есть.

Она села напротив и налила себе кофе из изящного, мейсенского фарфора, кофейника.

— Я убью тебя, Дукесса, после завтрака.

— Но ведь ты еще даже не узнал, почему тебе так хочется сделать это.

— Не важно почему. Я намерен покончить с…

— Теперь я — твоя жена, — прервала она его на полуслове.

Марк беспомощно пожал плечами, морщась от боли в ребрах. Глядя куда-то поверх ее головы, он молчал, потом наконец проговорил очень тихо:

— Прошу прощения, нельзя ли повторить?

— Я — твоя жена, мы поженились.

Марк никак не мог вникнуть в смысл произнесенных слов. Дукесса протянула к нему руку, и он уставился в изумлении на обручальное кольцо.

— Ты — моя жена?

— Да, Марк. С твоего позволения я готова объясниться.

— О да. Я разрешаю тебе. Говори, а потом я убью тебя.

— Мы дали тебе опия, потому что я знала, как ты относишься к женитьбе на мне. Ты слишком горд и упрям и не желал поддаваться никаким уговорам и разумным доводам.

— И Спирс помогал тебе.

— Да, и Баджи. Надеюсь, ты не станешь поносить их за это. Они верили, что это делается для твоей же пользы, они не хотели, чтобы ты потерял наследство из-за…

— Из-за чего, Дукесса, говори.

— Из-за своего проклятого упрямства. И еще оттого, что ты вообразил наш брак наказанием, изобретенным моим отцом. Ты был слишком раздражен.

— Понятно. Спирс пытался опоить меня, но не знал, что я хочу Лизетт, а вовсе не его чай. Поэтому я и услышал, как вы прокрадываетесь в мой дом. Мне надо было застрелить вас всех на месте.

— Но пойми, Марк. У нас было время лишь до 16 июня. Не сделай мы этого, наследство перешло бы к американским Уиндемам. Они получили бы все. Я не могла допустить этого.

— И давно ты придумала свой коварный план?

— С того утра, когда ты сбежал.

— Я не сбежал, а вышел из нетерпимой ситуации. Я не мог больше видеть Чейз. — Он откинулся в кресле, отбивая пальцами дробь по крышке стола.

— Теперь ты его владелец, тебе больше ни о чем не придется беспокоиться. Никаких подачек от мистера Уикса, никакого контроля с его стороны! Ты распоряжаешься всем сам.

— И единственная плата за все — иметь тебя в качестве своей жены.

— Полагаю, это не слишком отвратительная перспектива, — проговорила она, чувствуя, как холодный гнев сковывает ее.

— Перспектива такова, что я окажусь несостоятелен в качестве твоего мужа. Еще вчера я был свободным мужчиной с очаровательной любовницей, довольный своими двумястами фунтами в квартал. Сегодня утром, проснувшись, я должен снова влезть в графские ботинки. Но я уже скинул их, Дукесса, и не желаю надевать снова.

— Почему же тогда ты подрался, когда тебя назвали графом без наследства?

Он так резко вскочил на ноги, что едва не опрокинул столик. Одна из кофейных чашечек перевернулась на бок. Она смотрела на кофейные капли, растекавшиеся по столу.

— Как ты узнала об этом, черт побери! Это все Спирс. Я убью его после тебя! Надеюсь, это уже весь твой проклятый план? — Его лицо было белым, а руки сжаты в кулаки.

"Если он сейчас случайно ударится обо что-то сломанным ребром, то даже не почувствует этого”, — подумала она. Он был в бешенстве. Очень медленно она подняла голову и сказала, глядя ему в лицо:

— Ты вовсе не обязан обходиться со мной, как со своей женой, Марк. Более того, я намерена отправиться в Лондон в конце недели, чтобы не докучать тебе своим присутствием. Я добилась своего, и теперь все встало на свои места. Если ты не можешь простить меня за это, то постарайся хотя бы вспоминать без лишней злобы.

— Ах, твое проклятое жертвоприношение! Убери от меня своего зарезанного козла, я не желаю его, Дукесса! Ты перехитрила меня, манипулировала мной вместе с моим камердинером, опоила меня — и все это для того, чтобы дать мне то, чего я не желаю. Пусть проклятый извращенец Тревор станет следующим графом. Неужели я должен исполнять супружеские обязанности, чтобы ты могла иметь от меня детей? И что, если родится девочка? Я должен буду снова принуждать себя, пока у тебя не пойдут сыновья? — Он остановился, заметив ее страшную бледность, но тут же продолжил снова, не желая обращать внимания на ее боль. — Находиться в твоей постели выше моих сил, Дукесса! Наш брак останется бесплодным, у Тревора еще есть шанс… Я был совершенно искренен с мистером Уиксом, когда говорил, что не вынесу такой холодной, инертной женщины, как ты.

Он распалялся все больше, не обращая внимания на онемевшую Дукессу.

— Посмотри на себя, Дукесса, какая ты вся напряженная и замороженная, твоя плоть холодна так же, как и твоя душа. Сможешь ли ты хотя бы вытерпеть благосклонно мои супружеские ласки, то, что я буду вынужден делать с тобой? Нет ответа. Как только ты умудрилась выдавить из себя слова согласия во время этого нашего брачного фарса? Посмотрите на нее, какая она уверенная и непреклонная, какая решительная и настойчивая в своем желаний осчастливить насильно. Больше всего на свете она обожает справедливость и порядок. Да мне придется укладывать Лизетт рядом с тобой в постель, чтобы возбудиться, глядя на нее, и исполнять свои супружеские обязанности. — Он чувствовал, как замыкается порочный круг, как он снова беззастенчиво оскорбляет ее, хотя уже раскаялся однажды, наедине с самим собой. Почему он снова бросает такую мерзость в лицо благородной невинной леди?

Странно, но она почему-то не чувствовала ни боли от его слов, ни гнева, ни даже напряжения. Ей вдруг стало легко. Дождавшись паузы, она спокойно сказала:

— Ты не можешь сейчас знать этого, Марк.

— Не могу знать чего, черт побери?

— Вряд ли тебе придется стимулировать себя кем-то, если я захочу, чтобы наш брак состоялся не только на бумаге. Но пока довольно и того, что я смогла вытащить тебя из ничтожного положения.

— Я не верю твоим словам, не верю ничему из того, что ты сказала, и сегодняшний день потрачу на то, чтобы понять, имеет ли смысл задушить тебя. А теперь пришли мне Спирса. У меня назначена встреча с Веллингтоном, и я не желаю пропускать ее.

Дукесса лишь кивнула в ответ и вышла из комнаты.

Глава 9

Отель “Бове”, рю Рояль


Баджи смотрел на нее, молча ожидая, что она захочет поделиться с ним, но Дукесса была сдержанна, как обычно. Она была самой скрытной натурой, которую он когда-либо встречал в жизни. Он всегда верил в ее внутреннюю неуязвимость, защищенность, но сейчас при мысли о Марке Уиндеме, человеке, столь беззастенчивом в своих речах, способном на любые крайности, уверенность в этом ослабла. Он мог сказать все, что вздумается, лишь бы дать волю своему гневу и ярости, разрядиться. Неужели граф не понимал, как больно могут ранить его слова?

— Дукесса, я слышал его крики.

— О да! Были и крики, это он хорошо умеет, но по большей части он все же сохранял достаточное спокойствие. Едва увидев меня, он пришел в ярость… — Она вдруг запнулась. — Нет, его нельзя сейчас оставлять одного.

Через несколько минут она уже стояла перед дверью комнаты, в которой находился Марк. Если он уйдет, то не вернется сюда. С черными кругами под глазами и разбитыми скулами у него был вид падшего ангела.

— Ты немного опоздала, Дукесса, — заметил он с издевкой. Судя по тому, как быстро он открыл дверь на ее стук, можно было предположить, что он как раз был у двери и собирался куда-то уйти. — Я уже успел одеться и не намерен ложиться с тобой в постель. Более того, думаю немедленно оставить дом, который, судя по всему, принадлежит тебе.

— Да, я действительно сняла его перед тем, как отправиться в Париж. Ты можешь оставаться здесь, если пожелаешь, Марк.

— Интересно, для чего? Может быть, ты решила объявить о моем исчезновении и таким образом избавиться от меня? Спирс уже перенес сюда мою одежду?

— Я к знаю.

— “Я не знаю”, — передразнил он. — Разве это не твой план? Какого черта…

— Если Спирс принес сюда твою одежду, то не будет ли тебе удобнее оставаться здесь? Мы могли бы поужинать вместе вечером.

Он смерил ее уничтожающим взглядом.

— Ах, поужинать со своей женой? Блестящая идея! Но мне перспектива такого уютного ужина кажется отвратительнее тех мгновений, когда мистер Уикс объявил меня графом, лишенным своего законного состояния. Благодарю, но я предпочитаю провести этот вечер с любовницей.

— Не надо так, Марк. Я прошу тебя вернуться сюда вечером и обсудить наше будущее.

— Наше будущее? Тебе кажется, что ты можешь повернуть все к лучшему, Дукесса? Так вот, я еще не знаю, как проведу этот вечер, но в любом случае вас со мной не будет, мадам. Всего хорошего!

Он выскочил из комнаты и понесся по коридору, потом вдруг развернулся на каблуках и прокричал:

— Желаю тебе не ожидать меня напрасно. Только Богу известно, какая очаровательная кошечка моя Лизетт! В ее постели я забуду о той подлости, которую ты с двумя ублюдками-слугами учинила надо мной.

«Как он может только произносить все это? — подумала она. — Неужели Марк никогда не будет наказан за свой язык?»

Вернувшись к Баджи, она сказала:

— Хотя он торопился по делам и старался не слишком сотрясать воздух своей бранью, все же, боюсь, его крики были слышны даже на улице. Соседи, должно быть, наслаждаются нашей драмой.

— Но он хоть в чем-то согласился с тобой? На ее лице появилось жалкое подобие улыбки.

— Ты надеешься услышать, что он был рад в конце концов назвать меня своей женой?

— Вряд ли это можно было ожидать от человека его склада.

— Да, ты прав. Он заявил мне, что намерен провести вечер и ночь с любовницей, той самой, о которой распространялся Спирс, — Он не мог.., неужели он так прямо заявил тебе об этом?

— Он относится ко мне с каким-то патологическим отвращением. Что касается тебя и Спирса, то я думаю, он быстро остынет. Небольшой тайфун, а затем снова — солнце и улыбки.

Баджи не был так в этом уверен, но лишь пожал плечами, говоря:

— Но ты все же надеешься на его возвращение?

— Нет. Я сказала ему, что уезжаю в Лондон в пятницу.

— Но в итоге он должен понять и принять твой дар. Отодвинув тяжелую штору из золотистой парчи, она смотрела на улицу.

— У него нет иного выбора, ведь я столько сделала для него. Но он упрямо не хочет этого видеть, без конца повторяя, что не желает “этого проклятого графства”.

— Пожалуй, тут может возникнуть серьезная проблема, Дукесса.

— Что ты сказал? Что это значит, Баджи?

— Аннулирование.

Она глянула на него в недоумении, но ее взгляд тут же прояснился.

— Я поняла. Прости мою недогадливость, ведь я читала в “Лондонской газете” о лорде Хэверинге, аннулировавшем брак своей дочери с майором Брэдли.

— Ты понимаешь, что это значит, Дукесса?

— Это означает, что Марк может объявить наш брак недействительным.

— Да, это так. И помешать здесь может только одно — ваш брак должен совершиться не только на бумаге.

Она даже не порозовела, выражение ее лица продолжало оставаться крайне сдержанным.

— Значит, теперь все лишь еще более усложняется, а я-то полагала, что самое трудное уже позади. Боже, что же я могу тут поделать?!

— Лишь бы ему не пришла эта мысль прямо сейчас. Человек с его необузданным темпераментом может натворить немало глупостей.

— О Боже, — снова сказала она, — ты, без сомнения, прав, Баджи. — Она вдруг встала, откинув шаль. — Следовательно, нужен новый план. Но сначала я должна узнать одну вещь. Ты знаешь, где живет Лизетт, Баджи?

— Да, — ответил Баджи, помедлив. — Ее полное имя Лизетт дю Плесси, и живет она на рю де Варан….

— Прекрасно, — проронила Дукесса, покидая гостиную.

Рю де Варан производила довольно приятное впечатление. Улица была зеленой, тенистой, очень тихой и приветливой. Лето только набирало силу, и листва на деревьях выглядела еще чистой и свежей. Должно быть, Марку нравилось бывать здесь. Но разве может на этой земле длиться что-то до бесконечности?!

— Тебе вовсе не обязательно идти вместе со мной, Баджи. Лучше подожди меня под этим раскидистым дубом и полюбуйся на проходящих француженок. — Шутливой улыбкой Дукесса старалась прикрыть свое волнение и неуверенность.

На стук открыла простого и скромного вида служанка. Явно ожидая увидеть перед собой джентльмена, девушка заметно растерялась при виде молодой женщины.

— Мне нужно видеть вашу госпожу, — сказала Дукесса, подавая визитную карточку.

Служанка нахмурилась, внимательно разглядывая ее, не приглашая в дом. Тогда Дукесса сделала шаг вперед. Оказавшись в холле без приглашения, она была вынуждена сама закрыть за собой дверь. Служанка метнулась к лестнице, ведущей на второй этаж.

Дукесса слышала женские голоса. Говорили по-французски. Прождав минут пять, она поняла, что этот оживленный разговор вертится вокруг женских нарядов. Дукесса не сомневалась, что Лизетт — большая модница. Она очень нервничала, опасаясь появления Марка.

Да, Лизетт выглядела именно так, как она и ожидала. Молодая, с прекрасной грудью и тонкой талией. Но она не могла похвастаться достаточно эффектным ростом. Выражение лица у нее было глуповато-наивным и одновременно всезнающим, как у Евы, — убийственное сочетание. Дукесса поймала настороженный взгляд ее черных глаз.

— Да… — говорила она по-французски, не спеша спускаясь по лестнице. На ней было незамысловатое платьице из светло-голубого муслина, перетянутое в талии широкой лентой более темного, насыщенного голубого тона. Внешний вид Лизетт отнюдь не кричал о ее образе жизни авантюристки и содержанки, так по крайней мере показалось Дукессе, ожидавшей несколько иного наряда. Ее немного сбили с толку некричащие, чистые пастельные тона. Впрочем, все это было не так уж и важно.

Дукесса поднялась и, улыбаясь, представилась на довольно сносном французском:

— Мое имя Джозефина Уиндем, леди Чейз. Могу я поговорить с вами?

Лизетт изумленно посмотрела на нее. Несколько мгновений она явно колебалась, будто в чем-то сомневаясь, но наконец предложила пройти в гостиную.

Дукесса без всякого перехода начала с главного, спеша изложить суть дела, насколько ей позволял ее французский.

— ..Итак, вы видите, мне ничего не остается, кроме как сделать свой брак настоящим, иначе его сиятельство может аннулировать его — в этом случае для него все будет потеряно. Я пришла сюда, считая вас честной, бескорыстной женщиной, мадемуазель дю Плесси. Ведь вы не очень интересуетесь.., скажем так.., деньгами Марка? Не хотели бы вы помочь мне спасти его, спасти от самого себя?

Лнзетт в изумлении смотрела на прекрасную молодую женщину.

— Вы и в самом деле женили его на себе, опоив опием? Дукесса кивнула.

— Боже, неужели Марк стерпел все это? Женщина, одержавшая над ним верх! Полагаю, ему не очень приятно сознавать поражение. Как, должно быть, страдает его мужское достоинство! Полагаю, эта рана не заживет в нем вовеки. И как ему пришлось сдерживать себя! Ему и без того постоянно приходится осаждать свой бешеный темперамент. Если бы он не сдерживал себя, то уже бы давно разорвал весь Париж на куски одними голыми руками. Дукесса улыбнулась.

— Боюсь, сейчас ему слишком мешают сломанные ребра, но, возможно, он и сделает это, когда поправится. Время лечит. Я надеюсь, что на следующей неделе он станет более вменяемым и восприимчивым к разумным доводам.

— Могу я узнать, что вы ожидаете от меня?

— Вам я намерена дать десять тысяч франков с тем, чтобы вы могли переехать на новую квартиру и никогда больше не встречаться с Марком. Я не хочу, чтобы пострадало ваше финансовое положение в случае разрыва с ним. Не сомневаюсь, скоро вы встретите нового джентльмена, который понравится вам.

— Понятно, — сказала Лизетт. В голове у нее мгновенно прояснилось. Десять тысяч франков! Этого более чем достаточно до тех пор, пока она не встретит нового покровителя. Возможно, другой будет более внимателен к ее желаниям и не так сосредоточен на себе, как Марк. Почему бы и не испытать еще раз судьбу? Она смотрела на новоиспеченную жену Марка, красивую, очаровательную и такую неискушенную! Неужели она могла опоить Марка опием, женить на себе, перетащить в свой дом? И все это для того, чтобы спасти его? Невероятно! Этот мотив казался очень странным. Внезапно она ощутила всю пикантность их встречи, разговора. Рассмеявшись, Лизетт откинулась в кресле. — Простите, — сказала она, — но в моей жизни ни разу не было подобного случая. Жена джентльмена приходит посмотреть на его любовницу. — Она вытерла слезы, выступившие на глазах от смеха. — А вы не ревнивы. Даже если я вам и неприятна, вы очень умело скрываете это. Не интересует ли вас что-нибудь, касающееся его сиятельства?

— О, многое, — сказала Дукесса, — но у нас слишком мало времени, вам так не кажется?

— Да, конечно, я понимаю, — сказала Лизетт, поднимаясь. — Его сиятельство должен появиться здесь в три часа. Это его обычное время. Мне нужно многое успеть до его прихода.

Дукесса тоже поднялась, вынимая небольшой листок бумаги из ридикюля.

— Это адрес вашей новой квартиры на рю Фобур Сен-Оноре, в самом центре, рядом с Елисейским дворцом. Там вокруг полно разных посольств и интересных влиятельных джентльменов.

Лизетт приблизилась и посмотрела открыто в лицо Дукессы.

— Никогда прежде я не встречала леди, подобную вам. Вы слишком молоды для того, чтобы сохранять такое спокойствие и рассудительность. Не может быть, что вы совсем не ревнуете ко мне. Я обожаю Марка! Но он, как вулкан, воспламеняется и быстро остывает. А вы больше походите на озеро Комо, такое ясное и невозмутимое, никаких волн.

Дукесса улыбнулась.

— Возможно. Для меня сейчас самое главное, чтобы Марк не аннулировал брак. Благодарю вас за помощь, мадемуазель дю Плесси.

— Так вы говорите, рядом с Елисейским дворцом? Великолепно! — Помолчав, она нежно коснулась руки своей гостьи. — Марк неплохой человек, но он может причинить вам немало неприятностей. Вы не должны позволять ему многие вольности, мадам.

— Так уж он устроен, — вздохнула Дукесса. — Вряд ли мне удастся то, что вы имеете в виду. — На этом она и покинула любовницу своего мужа, его бывшую любовницу.

Дверь в гостиную оставалась открытой. Она слышала, как он шумел у входной двери и кричал: сначала на Спирса, а потом — на Баджи. Ни один из этих двух благовоспитанных джентльменов ему не ответил. Через некоторое время он возник в открытых дверях гостиной.

Марк был просто неотразим в белом с алым мундире и с прицепленной сбоку у пояса длинной шпагой. “Военный мундир должен быть отменен, — усмехнувшись, подумала она про себя, — мужчина кажется в нем чересчур привлекательным”. Вид у Марка был одновременно великолепным и устрашающим, это была губительная комбинация.

Дукесса сидела у камина с книжкой в руках и выглядела очаровательно. Платье из прозрачного бледно-желтого муслина и такого же тона лента в прекрасных черных волосах, сплетенных в косу, уложенную вокруг головы. Никаких украшений, если не считать плоского золотого колечка на пальце, напоминавшего об их проклятом браке.

Она улыбнулась ему.

— Не желаешь ли поужинать, Марк? Правда, уже поздно, но я еще не садилась за стол, а у Баджи все готово. Или ты предпочитаешь принять сначала ванну?

Марк с трудом сдерживал свою ярость, что было очень заметно. Влетев в гостиную, он бросил свой плащ на спинку кресла и направился к камину.

На улице был довольно холодный ветер, несмотря на начало июня, воздух был насыщен влажными испарениями, собирался дождь. Марк невольно протянул свои руки к огню.

— Как твои ребра?

— У тебя нет других вопросов, Дукесса? Она не ответила.

— Моим ребрам уже лучше, иногда боль еще напоминает о себе, но по большей части я их не замечаю. Ты довольна?

Теперь я хочу спросить. Насколько ты знаешь, я собирался провести сегодняшний вечер со своей любовницей, но какая странная вещь — ее почему-то не оказалось дома!

Дукесса молчала.

В его голосе появлялись более сильные, яростные нотки.

— Нет, вы только посмотрите на нее, неужели твои щеки даже не порозовеют?! Дукесса не отвечала.

— Кажется, она съехала со своей квартиры, и никто не мог мне сказать, куда. В полдень ее видели садящейся в экипаж с саквояжами и картонками. Тебе не кажется это несколько странным, Дукесса?

— Почему я должна находить это странным, Марк?

— Куда ты отправила ее, Дукесса?

— Я никуда ее не отправляла, Марк.

— Понятно, — сказал он, отцепляя саблю и укладывая ее поперек стула. Затем он сел, прижавшись плечами к каминной решетке и скрестив вытянутые ноги в натертых до глянца сапогах.

— Остается лишь удивляться, что у меня каким-то чудом сохранилась собственная квартира. Только мне почему-то не хотелось возвращаться в нее. Я было подумал навестить приятеля, но потом вспомнил твои слова, Дукесса. Нам с тобой действительно необходимо поговорить о будущем. — Он заметил, как прояснилось ее лицо при этих словах.

Она быстро поднялась.

— Не могли бы мы сначала поужинать, Марк, я слегка голодна.

— Почему бы и нет, — сказал он, галантно протягивая ей свою руку, — прошу вас, мадам.

Она настороженно посмотрела на него, и он заметил ее взгляд. Теперь ей, как и ему, необходимо было контролировать себя. Ему же приходилось сдерживать себя с ней на протяжении довольно долгого времени, с тех пор как нашел ее в “Милом Крошке”.

Он с довольным видом усмехнулся, усаживая ее у одного конца длинного обеденного стола, а сам отправляясь за другой. Ужин был уже сервирован, и блюда накрыты серебряными колпаками, чтобы сохранялось тепло.

— Баджи превзошел себя, — сказал Марк, выбирая цыпленка в дольках апельсина и террагона. — Лук совершенно сладкий, а как прекрасен этот стилтонский сыр: нежно-кремовый внутри, с голубоватыми слезками! Где берет Баджи такие чудесные апельсины?

— На центральном рынке! Он проводит там по несколько часов каждое утро. — Она сидела, ни к чему не притрагиваясь, напряженно пытаясь отгадать, что скрывается за показным благодушием Марка.

— Ах да, в этом чреве Парижа, которому уже шесть сотен лет. Но почему ты не наслаждаешься ужином, Дукесса? — спросил он, подцепляя на вилку кусок цыпленка.

— Я слишком много съела сегодня за завтраком, — сказала она.

— Чем же ты занималась сегодня? Бегала по магазинам, навещала друзей, любовниц друзей или, возможно, побывала на квартире любовницы своего мужа?

— Что ты, Марк, я не успела бы переделать все перечисленное тобой за один день.

— Ах, я задал тебе слишком много вопросов, давая повод не отвечать ни на один из них. Кушай своего цыпленка, Дукесса.

— Я лучше дождусь булочек. У них совершенно особый вкус. Баджи говорит, что все дело в сорте масла, которое он употребляет, он…

— В таком случае я тоже подожду, — сказал Марк, откидываясь на стуле и складывая руки на животе. — Я, кажется, уже достаточно утолил голод.

— Нет, нет. Тебе надо много есть, чтобы восстановить силы и прийти в форму.

— Ты мечтаешь увидеть меня толстяком, Дукесса? Не верю, чтобы ты действительно беспокоилась обо мне. Ведь ты даже не желаешь со мной разговаривать. И как только ты можешь все время молчать? Должен заметить, что это совершенно очаровательная обеденная комната, впрочем, как и все остальное в этом доме. Став богатой леди, ты и глазом не моргнув наняла этот дом; уверен, что ты нисколько не торговалась.

— Да, он достаточно дорог, но, как я уже говорила, ты можешь остаться в нем. Теперь ты богат, Марк, и можешь себе позволить все это.

— Ах вот как, я теперь богат! Какая интересная вещь. Но я привык ограничивать себя, находясь на графском пайке. Вряд ли я смогу скоро перемениться. Ах, не могу отделаться от мысли об этих бедных американских Уиндемах! Из-за твоего странного каприза они теперь не получат ничего.

— Вряд ли они рассчитывали на такое, — сказала она. — Это наследство их не касается, все должно принадлежать тебе.

— Вот уж нет, оно должно принадлежать Чарли, а если не ему, то моему младшему кузену Марку.

— Они умерли пять лет назад. И по праву все должно теперь принадлежать тебе.

— Как это все интересно. Выходит, ты осуждаешь своего отца?

— Да.

Странно, но он ощутил вдруг, что не может больше выносить этого ужина, Дукессы, сидящей на противоположном конце стола с лицом, окруженным тенями, и голосом сладкозвучной сирены или мадонны. К черту, он не желал разбираться в этих оттенках. Резко поднявшись, он отшвырнул салфетку и, выдавив: “Мне пора”, — вышел из комнаты.

— Марк…

Он приостановился, небрежно бросив через плечо, не желая поворачиваться:

— Да? Возможно, меня будут насильно удерживать в этом доме? А может быть, у входа уже ожидают твои наемники, готовые немедленно затащить меня обратно?

— Марк, но ведь мы не поговорили еще. Он решил повернуться к ней лицом. Голосом совершенно спокойным, лишенным каких-либо эмоций, он сказал:

— Боюсь, я еще не готов для этого разговора, Дукесса. Мне предстоит кое-что обдумать, но эти вещи касаются лишь меня одного и только моего будущего. Можешь ты это понять?

Она очень боялась, что не сдержится и спросит об этом, слова уже готовы были сорваться с ее языка. Ее интересовало, не хочет ли он уже опротестовать их брак. Нет, она не спросила об этом, молча глядя, как он отворачивается и уходит.

Глава 10

Баджи нервно теребил мочку уха.

— Мистер Спирс, это меня ужасно беспокоит. Мы уже говорили с ней и пришли к выводу, что сделать это необходимо. Но она так чиста и невинна… Мать воспитала ее такой. Считая свое положение небезупречным, она учила дочь лишь скромности и строгости, держала ее в полном неведении относительно всего, что касается… Она хотела оградить ее, а сделала совершенно беззащитной перед жизненными проблемами.

— Да, мистер Баджи, я согласен. Ситуация складывается вовсе не так, как нам бы хотелось. Оставьте же наконец свое ухо в покое, оно уже совершенно красное! Может быть, лучше глотнете бренди? Нет?.. Итак, на чем мы остановились? Мы пришли к решению, что сделать это необходимо, в противном случае предстоит аннулирование брака, возможно, в этот самый момент его сиятельство подумывает об этом; Он никак не может прийти в себя после того, что случилось, и, несомненно, ищет пути восстановить свое душевное равновесие, избавиться от унижения. Ей придется решиться на это. Но мне, прежде чем она захочет пойти к нему, надо будет внимательно присмотреться к его настроению.

— И что, если его настроение будет не слишком спокойным и приятным? Я что-то не видел его в благодушном настроении в последнее время.

— Значит, еще рано, мистер Баджи. И ей придется подождать. Ведь нельзя допустить, чтобы она впала в шок от его издевательств.

— Проклятый упрямец! Хотел бы я подстеречь его в темной аллее и стукнуть хорошенько, так, чтобы вышибить из него всю его дурацкую спесь.

Спирс вздохнул.

— Он еще очень молод, мистер Баджи. Молодой, сильный и гордый, и он видит в Дукессе источник всех своих проблем.

— Но ведь она же спасла его!

— Да, но это ничего не меняет. Мужчина должен спасать женщину, а не наоборот. Он чувствует себя крайне ущемленным.

— Боже, неужели люди должны страдать из-за чьих-то предрассудков? — сказал Баджи.

— Да, ведь она получила свои пятьдесят тысяч фунтов, оставив его прозябать на каком-то пайке. Его, графа Чейза! Она, несмотря на свое происхождение! Он всегда стремился сам опекать ее.

— Неужели все потеряно?

— Да нет же. Она здесь и должна выполнить задуманное. Непременно должна.

— Боже, но ведь она так застенчива, в таком неведении. Неужели я должен подсказывать ей… — Он вдруг резко поднялся со своего удобного кресла рядом с камином. — Она должна отбросить стыд!

— Позволь сказать тебе, что цыпленок с апельсиновыми дольками и террагоном был просто великолепен! Баджи кивнул, и его лицо несколько прояснилось.

— Но, мистер Спирс, вдруг он слишком грубо обойдется с ней, что тогда?

— Ничего, ей придется стерпеть это. Их брак должен стать настоящим.

* * *

Дукессе казалось, что она сошла с ума или в нее вселился кто-то другой. Где ее чистота, спокойное, невозмутимое состояние? Она помедлила, прислушиваясь у закрытой двери, но не уловила ничего.

Часы пробили полночь. Боже милостивый, как только она могла решиться на такой безумный шаг! Теперь ее пронзил страх, но отступать нельзя, надо найти в себе силы. А если он спит? Что она станет делать тогда? Ведь это должен сделать он. Очень осторожно она нажала латунную ручку. Хорошо смазанная дверь бесшумно открылась. В комнате было тепло, огонь еще не догорел в камине. Она чувствовала пушистый ворс ковра под своими босыми ногами. Везде валялась его одежда. Шпага, вместе с перевязью, лежала на стуле. У постели валялся один сапог. Черный плащ, брошенный на полу, казался страшной летучей мышью, расправившей свои крылья в полете.

Она остановилась перед широкой постелью, безмолвно созерцая его. Он спал, лежа на спине, закинув за голову руку. Его прикрывала лишь простыня, едва доходившая до пояса.

Марк казался очень большим и сильным, его мускулистая грудь была покрыта густыми черными волосами. Дукесса, подумав, что он и без формы хорош, улыбнулась своим мыслям. Она заметила синие с желтым подтеки на месте сломанных ребер, переживая за боль, которую он должен был испытывать.

Но что же дальше? Она вспомнила о книге, которую Баджи вручил ей, отводя глаза в сторону, сегодня в полдень.

— Возможно, это поможет тебе, Дукесса. Здесь есть.., э.., рисунки.

— Рисунки, Баджи?

— Да. Мама когда-нибудь говорила тебе о том, что случается между мужчиной и женщиной?

Она отрицательно покачала головой.

— Тогда полистай эту книгу, Дукесса, здесь ты найдешь ответ на все вопросы.

Несомненно, Марк выглядел гораздо привлекательнее, чем все эти отвратительные фигуры на рисунках. Она с опаской прикоснулась к его разбитой скуле с еще не рассосавшимся синяком. Затем переместила руку к его груди… Он вдруг пошевелился, поворачиваясь на бок, но тут же снова откинулся на спину. Его рука оказалась теперь внизу живота.

Что ей делать?

Книга явно не поможет в той ситуации, в которой она оказалась.

Внезапно Марк открыл глаза и уставился на нее, ничего не понимая. Взгляд его был туманным из-за сна, но голос прозвучал довольно резко:

— Нет, это более чем странно, ты — в моей спальне. Неужели ты унизилась до уровня простых смертных? Что ты хочешь от меня, Дукесса?

— Тебя, — ответила она. — Я хочу тебя, Марк. Он ничего не ответил, лишь улыбнулся и снова закрыл глаза. Его дыхание казалось таким глубоким, будто он вовсе не просыпался и не произносил никаких слов. Но она же отвечала ему, ее собственные слова до сих пор отдавались эхом в голове. Некоторое время она смотрела на него в нерешительности, потом поднесла руку к вырезу своей ночной сорочки и дернула за стягивавшую его ленту. Сорочка скользнула вниз. “Моя сорочка, — подумала она, — я сняла ее”. Теперь она стояла рядом с его постелью обнаженная.

Наклонившись, она коснулась его губ своими.

— Марк, — сказала она, — пожалуйста, проснись. Я совсем не знаю, что делать… Я понимаю, что должно случиться, но не знаю, как.., пожалуйста, не спи, Марк.

Улыбнувшись сквозь сон, он не то нежно, не то шутливо пробормотал:

— Ах, Лизетт, неужели ты не можешь дать мне немного поспать? До чего же ты ненасытная!

Он сжал руками ее грудь. У нее мгновенно перехватило дыхание. Он продолжал ласкать ее с закрытыми глазами. Дукесса видела, что очертания его тела несколько изменились под легкой простыней, и понимала, что это значит. Вряд ли его теперь можно было считать спящим, он был готов к тому, что должно было совершиться между ними.

Но Марк считал ее своей любовницей.

Руки его вдруг скользнули по ее животу… Еще мгновение, и он раздвинул ее ноги, одновременно привлекая к себе. От его тела исходил жар. Теперь она оказалась на нем, не понимая, что делать дальше.

— Что с тобой, Лизетт? Зачем ты разбудила меня, если совсем не хочешь? Или тебе лень?

Он нашел ее рот. Первый поцелуй. Его дыхание казалось таким чистым и свежим, таким горячим и обжигающим! Не зная как, но она вдруг поняла, что отвечает ему. Его язык проник в ее рот и коснулся языка. Она слегка отпрянула от неожиданности, но он вновь завладел ее губами. Вдруг Дукесса ощутила его пальцы внутри себя. Он легко проник в ее плоть. Новые острые ощущения захлестнули ее, По телу разлилась истома. Она не в силах была оттолкнуть его. Теперь каждая клеточка ее существа отвечала на его ласки…

Время перестало существовать, как вдруг неожиданно боль, тянущая, где-то внутри возникшая, вернула ее к действительности. Марк был в ней. Он вошел резко, почти грубо. Его дыхание становилось все более тяжелым и прерывистым, пальцы впивались в ее бедра… Несколько раз он изо всех сил прижимал ее к себе, так, что резкие движения, которыми он входил в нее, отдавались болью в животе. Дукесса молила Бога, чтобы все скорее закончилось. Слезы бежали из ее глаз по щекам, стекались к губам, и она чувствовала их соленый вкус. Его грудь тяжело вздымалась и опускалась… Наконец она почувствовала, что Марк движется в ней мягче, и спокойнее… Он откинулся на подушки. Еще какое-то время Марк был внутри ее. Она чувствовала, как его горячее семя разливается в ней.

Внезапно он открыл глаза:

— Дукесса? Мой Бог, неужели это ты? Притворялась Лизетт все это время. Зачем ты здесь? Этого не должно было случиться.

Она почувствовала, как он вышел из нее. Слегка помедлив, она соскользнула с него и встала рядом с постелью. Ее ноги, раздвинутые все это время его бедрами, дрожали от напряжения. Дукесса стояла, уставившись на его нагое тело. На его животе виднелись темные пятна — ее девственная кровь. Придя вдруг в себя, она подхватила простыню и накрыла его до пояса, затем, молча накинув ночную сорочку, кинулась в свою комнату. Дрожь не унималась. Закутавшись в одеяло, она старалась погрузиться в сон, который мог бы принести успокоение.

Но и во сне ее мучили ужасные образы, фантомы без лиц. Кто-то страшный, казалось, снова проникал в нее. Она ощущала жар и непонятную тяжесть на теле. Кто-то крепко сжимал ее в объятиях. Стало трудно дышать, и, вскрикнув, она проснулась.

Это был Марк, а никакой не фангом из сна. Он пришел к ней сам.

— Марк, — выбрав момент, прошептала она, нежно, прикасаясь к нему своими губами. — Я не Лизетт, я вовсе не твоя любовница.

— Я знаю, — ответил он, сжимая ее грудь и закрывая рот продолжительным поцелуем. Его проникновения в нее становились все более резкими и настойчивыми. Особой боли теперь она не чувствовала, возможно, из-за той влаги, что еще продолжала наполнять ее. Он все крепче сжимал ее, и она боялась уже знакомых грубых толчков в своем теле. Дыхание его становилось все более прерывистым…

— Пожалуйста, Марк, не надо, не теперь… Но он не слышал ее или не хотел слышать.

— Нет, Марк, пожалуйста, перестань, не надо, Марк!

— Этого и надо было ожидать от тебя, — сказал он резким прерывистым голосом.

…Какой-то момент он продолжал оставаться в ее теле совершенно неподвижным. Дукесса, замерев, ждала, что он еще скажет. Но Марк молча встал с постели, зажег подсвечник и теперь стоял рядом, уставившись на нее сверху вниз.

От этого открытого, изучающего взгляда ей стало не по себе.

— Зачем ты пришел?

— Почему бы и нет? — ответил он, пожимая плечами. — Разве я не джентльмен и не обязан вернуть долг вежливости даме, почтившей меня своим благосклонным вниманием?

Она поспешно натянула на себя покрывало.

— Не слишком ли поздно? Я уже видел и чувствовал твое тело, Дукесса. Неужели ты думаешь, что я никогда раньше не видел женщины? Или мнишь, что в тебе есть нечто особенное? Ты всего лишь женщина, и ничего больше, Дукесса! — Он спокойно стоял перед ней совершенно нагой. — Правда, когда я видел тебя в первый раз, в комнате было несколько темновато. Однако я успел почувствовать достаточно, чтобы.., ладно, я вовсе не хочу казаться грубым.

Его слова ноющей болью отозвались в ее сердце. Надо собраться с мыслями и найти какую-то защиту от его слов. Дукесса понимала, что ее молчание вызовет лишь новую волну раздражения в нем и следующий поток оскорблений. По его лицу было видно, что он не собирается уходить.

— Итак, наш брак состоялся, Марк. Теперь у тебя уже нет обратного пути — я выполнила свой план.

— Я лишь принимал тебя за Лизетт. Если бы я сразу понял, что это ты… Но согласись, Дукесса, вопреки своей чопорности ты хотела, жаждала новых неизвестных ощущений. А я всего лишь мужчина и принял то, что мне предложили.

— Все это не важно. Мне необходимо было лишь одно — теперь ты спасен, Марк, спасен от самого себя, от своего гнева, который.., одним словом, ты не сможешь теперь аннулировать наш брак!

— Ах, вот в чем дело! Да, я думал об этом, но решил, что это вовсе не выход из моего запутанного положения. Бог мой, Дукесса, ты вытерпела такое.., разумеется, лишь ради благородной цели. И я сам помог тебе с Лизетт. — Он рассмеялся. — А она неплохо поработала на тебя, а, Дукесса? Если бы я не проснулся, желая ее снова, то до самого утра так бы и не понял, с кем нахожусь в постели. Но я захотел ее и увидел твою девственную кровь на себе и простынях. Такого неудобства я не испытывал с Лизетт. Не беспокойся, я не собираюсь аннулировать наш брак.

— Марк! — воскликнула она, протягивая к нему руки. Он упрямо качнул головой.

— Я не настолько глуп, чтобы упустить счастливый поворот судьбы всего лишь в отместку тебе.

— Но судя по твоему виду.., всем казалось, что ты… Он зло усмехнулся.

— Я был зол, вне себя — только и всего! Теперь довольно. Мы состоим в законном браке. Но не заблуждайся, Дукесса. У этого проклятого идиота Тревора еще есть шанс стать наследником. Не надейся, что твоя кровь будет течь в следующих Чейзах. Если у меня и будут когда-нибудь дети, они останутся бастардами, такими, как была ты. Только в отличие от тебя они будут лишены блестящей перспективы. Пусть род Чейзов выродится окончательно. Мы не будем аннулировать наш брак, Дукесса, ты можешь не готовить себя к новым жертвоприношениям, их не потребуется. Ведь я смог даже вторично заставить себя овладеть тобой. Что ж, радуйся, у тебя есть свой мужчина. Я — твой муж.

— Ты — мой муж? — недоверчиво спросила она, ненавидя себя за надежду и мольбу, прозвучавшие в голосе. Она была уверена, что Марк не замедлит тут же швырнуть ее об острые скалы.

— Я сам весьма туманно представляю функции мужа! Совместные завтраки, за которыми я должен быть подчеркнуто вежлив? Посещение вашей спальни время от времени? — Он явно издевался. — Ах, Дукесса, первый раз, когда я думал, что нахожусь с Лизетт, оставил у меня чувство удовольствия и наслаждения, которое мне захотелось повторить, хотя я уже понял, что это ты. Я решился на этот эксперимент, желая узнать, насколько ты холодна.

— Я вовсе не холодна…

— Ты, Дукесса, — заявил он резким тоном, — ненавидишь мои прикосновения. Не смей отрицать это! Мне было трудно остановиться, но я сделал это, потому что ты не переставала канючить: “… Перестань, Марк, нет, оставь, пожалуйста”. Я хотел забыться, думая о Лизетт, вспоминая, как она вскрикивает и прижимается ко мне, покрывая поцелуями, лаская руками, извиваясь подо мной.

Она устало прикрыла глаза.

— Ты с ума сошел, если думаешь, что мне ненавистны твои прикосновения. Ты просто разбудил меня и сделал больно.., снова, я еще в себя не успела прийти. Это вовсе не значит, что я холодна. Со мной не каждый день происходит такое, я лишь боялась и.., не понимала…

— Тогда я скажу так, чтобы тебе было лучше понятно, Дукесса. Ты вторглась в мою жизнь, изменила ее ход, и я не могу вышвырнуть тебя из нее, но не хочу и принимать. Отправляйся в Лондон, Дукесса! Ты ни в ком не нуждаешься, ведь тебе достаточно хорошо одной, без всякого мужа. Ты слишком самодовольна и независима. Можешь не думать о любви. От нашего союза не будет потомства, как я уже сказал. Никогда больше я не прикоснусь к тебе. Можешь наслаждаться в Лондоне всеми преимуществами своего высокого положения. Тебя обязаны принять в избранный круг… А теперь я хочу знать, куда ты отослала мою Лизетт?

Дукесса ощутила себя раздавленной и побежденной. Ее надежды рушились.

— Не очень далеко. На рю Рояль живет много влиятельных людей, весь цвет Парижа. Я дала ей десять тысяч франков, Марк.

— Ты говорила с Лизетт? Она кивнула.

— Что ты сказала ей? Отвечай! Неужели поведала о моем позоре?

— Да, мне пришлось сказать ей правду. Я боялась, что ты аннулируешь наш брак, и должна была воспрепятствовать этому. Она поняла, что я хочу лишь добра тебе, и согласилась помочь.

— И ни малейшей искры ревности?

— Мне было не до этого.

— Понятно. Заметила ты хотя бы, какая у нее великолепная грудь, насколько она роскошнее твоей?

— Да, — сказала она, закрывая глаза.

— И тебя даже сейчас, после всего, что было между нами, не трогает мое отношение к ней. Не представляешь, какое я получаю удовольствие от ее тела! Ты снова молчишь. Твое благородство выше моего понимания. Полагаю, ты заплатила за ее новую квартиру?!

— Да, и она находится теперь в номере сорок семь по рю Рояль.

— Спасибо, Дукесса. Сейчас уже слишком поздно или, может быть, рано, чтобы идти к ней, поэтому я отправляюсь обратно к себе в постель. Спокойной ночи, благодарю тебя за этот занятный эпизод.

— Он уже завершен, можешь больше не паясничать, Марк. Он даже не обернулся. Она смотрела, как он уходит нагим из ее комнаты, чувствуя весь гнев, который он излучал. Она всегда улавливала его состояние, с самой первой их встречи, когда он был еще четырнадцатилетним нахальным мальчишкой, а она — девятилетним бастардом.

* * *

Утром ее разбудил Баджи вместо Мэгги, принеся легкий завтрак в постель.

— Может быть, подать немного масла или меда к булочкам? Она покачала головой:

— Не надо, все прекрасно, Баджи. Булочки великолепны. Ты сам их пек?

Баджи не счел нужным отвечать на этот вопрос.

— Его сиятельство уже ушел. Спирс сказал, что, зайдя утром, застал его уже натягивающим сапоги. Мистер Спирс говорит, что он выглядел очень спокойным. Это было так странно, что он даже не решился ни о чем спросить его. На вопрос, когда он вернется, Марк удивленно сказал: “Я разве поселился здесь? Почему я должен возвращаться сюда?” — Губы Баджи сложились в прямую тонкую линию.

— Пожалуйста, Баджи, договаривай до конца! Вряд ли его слова могут смутить или удивить меня. Я уже совершенно приспособилась к его угрозам и оскорблениям.

— Он сказал, что знает теперь, куда ты упрятала его любовницу, и надеется неплохо провести с ней время. Дукесса откусила еще немного от булочки.

— Может быть, прислать тебе Мэгги? Я слышал, как она мурлычет песенки, когда проходил мимо ее двери. Ее волосы сегодня краснее обычного, если это, конечно, возможно. Разве она не забавное создание? Ты ведь любишь с ней поболтать…

— Да, — ответила Дукесса. — Ей удается развлечь меня. Ах, Баджи, пожалуйста, скажи ей, что не позже полудня мы должны отправиться в порт Кале.

Он уставился на нее с открытым ртом, который закрыл потом не без труда. Спустя десять минут он сообщил Спирсу, рядом с которым стояла Мэгги:

— Все кончено! Ваш господин и моя госпожа окончательно рассорились. Мы возвращаемся в Лондон. Я сообщу наш новый адрес как только мы устроимся.

— Разве вы остановитесь не как обычно, в городском доме Уиндемов?

Баджи пожал плечами.

— Понятия не имею, Спирс. Она не сказала ничего определенного. Но скорее всего, там, хотя она и просила меня продлить аренду “Милого Крошки” в Смардене. Я уверен только в одном: сейчас она ни за что не захочет останавливаться в Чейзе.

— Спасибо за прекрасное известие, — недовольно буркнула Мэгги.

Баджи усмехнулся, взглянув на нее.

— Не переживай, тебе понравится лондонский дом Уиндемов. Он находится в самом центре и окружен различными увеселительными заведениями, где ты сможешь найти себе нового пехотинца.

— Надеюсь, мистер Баджи, — сказала она, принимая нарочито скромный вид. — Но честно говоря, мне не по вкусу идея с новым пехотинцем и вообще весь переезд.

Мистер Спирс, не обращая внимания на ее ужимки, сказал строгим и серьезным тоном:

— Я сообщу вам сразу, как только пойму, что здесь будет происходить, мистер Баджи.

— Его сиятельство — настоящий грубиян, мистер Спирс, — сказала Мэгги.

— Да, Мэгги, пожалуй. Ничего, я позабочусь о нем, а там посмотрим… Счастливого пути вам, мистер Баджи и мисс Мэгги. Мистер Баджи, я с нетерпением буду ждать новой возможности отведать вашей волшебной телятины и копченой свиной грудинки.

— А от меня что вы станете ждать с нетерпением, мистер Спирс?

— Ваших очередных дерзостей и споров, мисс Мэгги, чего же еще?

— Я рада, что они вам еще не надоели! Вы не злопамятны.

Глава 11

Лондон

Городской дом Уиндемов, Беркли-сквер

Конец июня 1814 года


Баджи остановился в дверях гостиной, наблюдая за ней. Она писала и напевала что-то, все быстрее и быстрее. Значит, настроение ее улучшилось.

"Слава Богу, — думал Баджи, — она была слишком молчалива и погружена в себя, слишком надломлена эти несколько недель после приезда”.

Он ожидал, когда она обратит на него внимание, довольный тем, что ее мысли приняли другое направление. Наконец она взглянула на него, слегка подпрыгнув от неожиданности, и улыбнулась.

— Входи же, Баджи. Я сегодня немного рассеянна. Изредка это случается, но со мной все в порядке.

— Знаю, знаю, это значит, что все тяжелое уже ушло из твоей умной головки.

— Умной? Да, интересная мысль. Я продолжаю заниматься этим по инерции или ради удовольствия? Ведь мне уже не надо зарабатывать на арендную плату коттеджа, твое жалованье или на еду.

Он вспомнил, что всегда аккуратно получал жалованье, даже раньше, чем бывала внесена плата за “Милого Крошку”. Баджи не нравилась щепетильность Дукессы, хотя он понимал, как для нее принципиален этот вопрос.

Сглотнув подступивший к горлу комок, он сказал:

— Я слышал новые куплеты про царя Александра и Великую Княгиню. Что за кошмарная женщина! Она вполне заслуживает этих песенок. Но меня гораздо больше огорчает наш принц — регент. Разумеется, он всего лишь самодовольный болван, но он наш английский болван и не должен брать пример с российских тиранов-феодалов, убивающих своих крестьян лишь за то, что они плохо пахнут.

— Да, верно. Мне кажется, княгиня Екатерина превосходит его в жестокости, грубости и разврате. — Она рассмеялась, отчего у Баджи стало теплее на душе. — Кажется, эти три ее свойства обыгрываются в песенке?

— Да, об этом сегодня распевают повсюду.

— Царь просто ужасен, и он так груб с нашим регентом, постоянно заигрывая с врагами, которые в глубине души держат его за обыкновенного дурака. Он тоже заслуживает того, что о нем поют.

— Да, — подтвердил Баджи, — он не должен был соглашаться на банкет в ратуше вместе с Великой Княгиней. Говорят, она запретила музыкантам играть, потому что у нее болит от музыки голова. Хотел бы я видеть все это.

— Я тоже. Ладно, Баджи, мне надо внимательно просмотреть лондонскую “Тайме” и правительственную газету.

— Ты без конца читаешь эти газеты от корки до корки, но я пришел, чтобы поговорить с тобой кое о чем другом, Дукесса.

Она слегка наклонила голову, облокотившись на стопку исписанных бумаг, вопросительно глядя на него.

— Это касается его сиятельства.

— И что это? — стараясь казаться спокойной, спросила она.

— Мистер Спирс сообщил мне, что, возможно, его сиятельство скоро прибудет в Лондон.

— У него возникли какие-то дела?

— Не знаю, Спирс не сказал мне.

— Над этим стоит поразмыслить. А что это был за стук во входную дверь несколько минут назад? Или мне послышалось?

— Да, стук действительно был. Пожаловал мистер Уикс. — Он как-то странно поклонился ей и нервно улыбнулся, отступая в сторону. — Он здесь и готов войти…

— Боже, мистер Уикс! Но что же случилось? Садитесь, не желаете ли чашечку кофе или бренди?

— Нет, нет, дорогая леди. Это.., у меня не очень хорошие новости для вас. Прошу извинить за…

— Пожалуйста, мистер Уикс, успокойтесь! Вы не должны так нервничать. Вряд ли могло произойти что-то страшное. Садитесь и расскажите мне спокойно обо всем.

В волнении адвокат даже взъерошил волосы. Она ждала, стараясь своим спокойствием повлиять на него. Дукесса умела успокаивать, благотворно действуя на любого, за исключением собственного мужа. Все, чего она могла добиться от него своей выдержкой, это желания убить ее.

Наконец он справился с собой и, сделав глубокий вздох, произнес:

— Американские Уиндемы находятся в Чейз-парке.

— Американские Уиндемы? Но почему это случилось, мистер Уикс?

— Это я виноват, я написал им, моя леди, никак не предполагая, что вы сможете за это время выйти за Марка Уиндема. Вот почему они здесь. Они примчались, даже не отправив мне ответного письма, не посетив предварительно мою контору в Лондоне. Сразу явились в Чейз.

— Действительно, очень странно. Разве они не знают, что Чейз в любом случае может принадлежать лишь Марку, прямому наследнику. Дядя Грант должен был знать это, но вы сказали, что он умер, значит, его жена…

— Не знаю, дорогая. Мне ясно лишь одно, не далее как завтра я должен отправиться в Чейз и объясниться с ними. Они должны понять, что им ничего не принадлежит, ничего! Я так виноват, Дукесса, так виноват!

Она спокойно улыбнулась.

— Возможно, вам и следовало подождать, мистер Уикс. Но ведь вы верили, что поступаете правильно, помня наш разговор с Марком, и не могли ожидать, что.., не важно, не стоит так беспокоиться, мистер Уикс.

— Вы так добры, меня спасает лишь то, что здесь нет графа, он бы не простил меня. Но видит Бог…

— Не важно, здесь он или нет и простил бы вас или не простил. Вы сделали то, что было положено сделать. Не стоит больше корить себя, мистер Уикс.

Она поднялась, расправляя юбку.

— Да, — сказала она скорее самой себе, чем адвокату. — Жизнь любит иногда преподносить сюрпризы. — Она повернулась к нему, подавая руку. — Я поеду с вами, мистер Уикс. Пожалуйста, не беспокойтесь. Вдвоем нам будет легче выстоять перед лицом этих страшных американских Уиндемов. Не удивлюсь, если Марк вскоре объявит имя Вильгельмина столь же отвратительным, как и Джозефина.

Марк Уиндем, восьмой граф Чейз, прибыл в Лондон в дом на Беркли-сквер 26 июня.

Нетль принял его шляпу и плащ, держась с большей почтительностью, чем обычно, ведь теперь Марк имел не только звонкий титул, но и тугой бумажник.

— Ее сиятельство отбыли в Чейз вчера утром вместе с мистером У иксом. Они взяли с собой также Баджи и свою горничную с жуткими красными волосами — Мэгги, кажется.

— Понятно, — сказал Марк, поворачиваясь к 1-пирсу, созерцавшему элегантную обшивку стен в холле. — Тебе придется позаботиться о нас. Вряд ли здесь найдется кто-то, умеющий сносно готовить, ведь Баджи уехал с моей.., с Дукессой.

— Я уже заранее предупредил миссис Харлей, что ей придется взять на себя эту обязанность. Так распорядилась ее сиятельство, узнав, что вы вскоре прибываете. Она отлично умеет поставить работу в доме, распределить все обязанности.., она так внимательна, что я бы сказал, нет…

— Договаривай, Нетль, ведь это еще не все.

— Она так сдержанна, сэр, не допускает ни малейшей фамильярности, сразу умеет осадить того, кому это случайно взбредет в голову. Очень строга. Не желаете ли пройти пока в библиотеку и пропустить стаканчик портвейна, сэр?

Марк взял портвейн, но вместо библиотеки отправился в одну из спален на втором этаже. Это была большая комната с тяжелыми темными шторами на окнах. Старинная мебель была заботливо покрыта воском. Он бы не удивился, узнав, что это сделано по распоряжению его жены.

— Они выбрали удачное время, — сказал он вслух Спирсу, занимающемуся его вещами.

— Удачное время трудно определить, сэр. Оно выпадает неожиданно. Судя по моим постоянным, наблюдениям, только так всегда и бывает, сэр.

— Меня интересует, почему они именно сейчас решили отправиться в Чейз, да еще с мистером У иксом?

— Ах, милорд, я должен ознакомиться с письмом, которое мне передал Нетль. Письмом, врученным ему перед отъездом Дукессой с тем, чтобы он передал его мне, а я — вам.

— Прекрасно, Спирс. И где это письмо, которое, вместо того чтобы сразу попасть ко мне, должно было побывать в твоих руках?

— Оно здесь, милорд.

— Этот сложный маршрут вызывает у меня подозрения, — сказал Марк, вскрывая конверт. Прочитав, он выругался, а потом рассмеялся. — Отлично, оказывается, американские кузены уже примчались в Чейз по вине мистера Уикса, слепо исполнившего свои обязанности. Они примчались ровно к 16 июня и прямиком в Чейз. Мистер Уикс с Дукессой отправились объясняться с ними. Вечно она лезет в мои дела.

— Но она ваша жена, сэр. Это никакое не вмешательство, а естественная забота жены об интересах своего мужа.

Усмехнувшись, Марк начал стаскивать с себя одежду.

— Я бы желал принять ванну, Спирс.

— Будет исполнено, милорд.

— Не понимаю, для чего им понадобилось сразу лететь в Чейз? Ведь его они в любом случае не могли унаследовать. Неужели мистер Уикс не предупредил их в своем письме об этом?

— Это поистине удивительно, милорд.

— Им следовало бы для начала остановиться в Лондоне и зайти в контору мистера Уикса. Возможно, он бы поселил их на время в нашем доме в Сассексе, в Клэмптоне. Мне довелось однажды, еще вместе с Чарли и Марком, провести в этом чудесном месте несколько приятных недель.

— Теперь вся собственность принадлежит вам, сэр, включая и дом в Сассексе.

— Я знаю.

— Намерены вы остаться вечером дома, милорд?

— Тебе следовало бы знать, — сказал Марк, натягивая халат, — что я собираюсь вечером в Уайт-холл. Там состоится званый ужин.

— Я как раз пытался навести вас на эту мысль, сэр. Но оказывается, вы и сами не забыли об этом. Еще я хотел бы подсказать вашему сиятельству, что неплохо бы и нам отправиться в Чейз завтра утром.

— Вечно эти твои проклятые подсказки, Спирс! Я не собираюсь отправляться в Чейз. Мистер Уикс и сам справится с этой задачей. Правда, вряд ли присутствие Дукессы сможет оказать ему ценную поддержку. Но ей же так хотелось вмешаться! Можешь не затруднять себя ответом. В любом случае я встречусь с лордом Дрэкони завтра в министерстве военных дел.

— Можно ли мне пойти распорядиться насчет вашей ванны, милорд?

— Да, конечно. И не пытайся влиять на мои решения, Спирс. Я не собираюсь отправляться в Чейз из-за этого Тревора с женственной талией. Хотя, пожалуй, мне надо связаться с мистером Уиксом и сказать, чтобы он не давал окончательный отворот Тревору и его семейке. Пусть знают, что у них еще остается шанс унаследовать Чейз после меня… Да, мне непременно надо переговорить с мистером Уиксом.

— Но Дукесса ваша жена, сэр!

— О, она уже не питает никаких надежд и полностью осведомлена о моих намерениях. Если у нее и появятся дети, то они будут не моей крови и не смогут унаследовать титул.

Марк с удовольствием отметил негодующий взгляд Спирса и улыбнулся. Пусть позлится. Черт побери этого проклятого камердинера, сующего во все свой нос! Он продолжал счастливо улыбаться до тех пор, пока двое лакеев не внесли в комнату ванну и баки с водой.

Намыливая голову, он чувствовал излучаемое Спирсом неодобрение и строгий взгляд. Но это лишь забавляло его.

Заметив, что Спирс снова собирается раскрыть рот, Марк тут же предупредил его ледяным тоном:

— Нет, Спирс, я не поеду в Чейз. Мне нет никакого дела до Тревора, мистера Уикса и Дукессы. Я собираюсь развлечься здесь, в Лондоне.

— Милорд, осмелюсь заметить, не повредит ли тяга к наслаждениям вашим текущим делам? Вам предстоит подготовиться к Венскому конгрессу, который состоится этой осенью.

— О, все это не очень меня касается, Спирс. Я ведь не какой-нибудь проклятый дипломат. Пусть они там и лгут что хотят и придумывают. Лорд Кэстельри уже спрашивал, не хочу ли я включиться в эту работу, но я ответил, что у меня есть дела поважнее. Разумеется, я не так ему сказал и был с ним очень вежлив, но твердо дал понять, что намерен сам располагать собой как мне заблагорассудится, а в политику если и буду вмешиваться, то лишь когда пожелаю. Что же касается моих обязанностей, связанных с лордом Дрэкони в Лондоне, то намереваюсь взять у него завтра отвод, по крайней мере на время. Мне ведь нужно вступить в права владения и позаботиться о фамильной собственности. Эти вопросы требуют достаточных усилий. Думаю, лорд будет лишь рад положению моих дел, связанных с наследством, и не станет чинить препятствий.

— Я понял, милорд. Но вы сами изволили заметить, сколько усилий потребуется для управления вашей собственностью. Лишь чтобы войти в курс всех дел, вам потребуется не меньше десяти месяцев.

— О да, я знаю, Спирс. Но ради Бога, не ищи больше аргументов в пользу моей поездки в Чейз! Дукесса — это женщина, которую я хочу видеть меньше всех на свете.

— Но она графиня и ваша жена, милорд.

— Твои бесконечные упреки и споры просто невыносимы, Спирс. Убирайся и оставь меня одного! Забудь про Чейз.


Чейз-парк


Дукесса уставилась на Вильгельмину Уиндем не веря своим ушам:

— Простите, мэм?

— Я сказала, что в перьях этих рябчиков может оказаться полно паразитов.

Столь резкая манера шокировала Дукессу, но она тактично ответила:

— Я попрошу Баджи тщательно проверить их перед тем, как отнести на кухню.

Вильгельмина кивнула, обводя взглядом огромную Зеленую гостиную.

— Ах, эта комната совершенно такая, как муж описывал ее! Весь Чейз-парк хранится в моем воображении. И вот наконец я здесь. Вы, конечно, удивляетесь, почему мы сразу же отправились сюда, а не в Лондон. Но я так хорошо знала, где находится Чейз, и мне так не терпелось попасть сюда!

Дукесса вежливо заметила:

— Но, мэм, даже если бы мы с Марком не поженились, Чейз мог принадлежать лишь прямому наследнику титула.

— Да, я знаю. Вы что, принимаете нас за дураков?! Ведь это дом моего мужа, неужели вы не допускали, что мне захочется взглянуть на него?

— Ах, понимаю… Что ж, Чейз-парк достаточно интересное место, хотя бы с точки зрения истории, но, может быть, вам захочется посетить и Лондон, прежде чем отправиться в Америку?

— Ты, девчонка, я не нуждаюсь в советах!

Дукесса была вынуждена снова притвориться, что не слышит.

— Прошу прощения, мэм?

— Я сказала, что вы здесь хозяйка положения, и мы должны умолять вас позволить нам погостить здесь. Я так и поступлю. Не хочется покидать вас, Джозефина. Вы ведь так одиноки! Не хотите же вы сказать, что мы тут не к месту?

— Вы уже приехали, мэм, не спросив моего согласия. Что же касается наследства, то вам не на что рассчитывать.

— О, я полагаю, ты немало постаралась для этого, сука, — слегка сжевав конец, произнесла Вильгельмина.

На этот раз Дукесса уже не просила повторить, она лишь откинулась назад в кресле, принимая, насколько это было возможно, безразличный вид.

— Должно быть, очень приятно быть богатой, — как ни в чем не бывало продолжала Вильгельмина.

— Разумеется.

Улыбнувшись, Вильгельмина спросила:

— А что вы думаете о моих мальчиках?

Мальчиках? Тревору было двадцать четыре, столько же, сколько и Марку, а Джеймсу — двадцать.

— Они очаровательны, мэм. Урсула тоже очень приятный ребенок.

— Урсула — девчонка и ничего не стоит или стоит побольше вас, черт побери!

— Простите, мэм!

— Я говорю, что Урсуле повезло с рождением, мой сладкий ягненочек. Я верю, что она сможет сделать блестящую партию, выйдя замуж.

У Дукессы уже не на шутку разыгралась мигрень, и она лишь едва заметно кивнула, поняв, что Вильгельмина намерена покинуть ее. Затем, через дверь, в которую удалилась Вильгельмина, она выскользнула в сад, такой прекрасный в самом разгаре лета, с роскошно цветущими розами, нежными гиацинтами, пышными шапками гортензий и очаровательными кроткими маргаритками. Гроздья сирени источали столь приторный аромат, что заставляли забывать обо всем, навевая волшебные грезы. Дукесса подошла к старому дубу, столь кряжистому и развесистому, что под ним, казалось, собирались все ведьмы и духи в канун ночи 31 октября. Она уселась на его нижнюю ветку, прислонилась к толстому стволу и закрыла глаза. Хотелось побыть одной, однако мешали мысли о Вильгельмине. Казалось, что она провела с ней уже не один день, а целых десять. Хотя на самом деле и дня не было — лишь утро и вечер.

Мистер Уикс не мог сопротивляться атакам Вильгельмины и явно находился на пути к отступлению.

Но удивляло другое. По прибытии в Чейз Вильгельмина приняла их как своих гостей. Тетушка Гвент стояла позади и выглядела довольно сконфуженной. Было заметно, что она стушевалась перед властной гостьей.

Дукессу неприятно поразила эта встреча. Тревор тоже обманул ее ожидания. Она рассчитывала найти в нем грациозное, женственное существо с нежными белокурыми волосами; должен же он был по крайней мере шепелявить и носить бабочки до ушей! Марк будет разочарован.

Интересно, приехал ли он уже в Лондон?..

Спустя десять минут ее отыскали в саду Близнецы вместе с Урсулой. Ее головная боль к этому моменту из резкой успела превратиться в ноющую. Антония тут же объяснила:

— Я решила выйти замуж за Тревора, Дукесса. Он мне очень понравился.

— Тревора жаль. Несчастный! Он не может жениться на тебе, Антония, ведь тебе лишь пятнадцать, а он уже почти старый, — прервала ее Урсула.

Девушке было четырнадцать лет. Она была белокурая, как мама, с нежными мелкими чертами лица и обещала стать красавицей через пару лет.

— Старый! Тревор еще очень молод. — Щеки Антонии вспыхнули при таком высказывании о ее новом идоле.

— А почему он несчастен? — откусывая крупный кусок яблока, спросила Фанни. Раздался звук жевания.

"Она похудела, несмотря на то что продолжала все время жевать”, — отметила Дукесса. Лицо Фанни как-то вытянулось в последние месяцы. Они с Антонией еще росли. Дукесса вдруг почувствовала себя старой.

— Потому что его жена умерла, — ответила ей Урсула.

— Разве он был женат? — спросила Дукесса в изумлении.

— Да, его жену звали Хелен, она была очень хорошенькая, но у нее было слабое здоровье. Она умерла вследствие выкидыша, случившегося после падения с лошади. Они прожили всего полтора года вместе. Поэтому Тревор и отправился в Нью-Йорк.

Получив письмо от мистера Уикса, мать вызвала его, хотя наш Джеймс и был против. Он считал, что ему больше подходит роль старшего в семье после смерти отца, и хотел сам заботиться о нас. Он не разговаривает с Тревором уже целую неделю, но тот почти не обращает на это внимания, ему нет никакого дела до Джеймса. У него такой характер: находясь с нами, он постоянно витает где-то. Надеюсь, ты понимаешь, что я хочу сказать?

— Да, — ответила Дукесса, — я понимаю.

"Боже, — подумала она, — ведь я совершенно ничего не знаю о всех них: что им нравится, на что они надеются, какие у них секреты”.

— К тому времени, когда мне будет восемнадцать, — сказала Антония с самоуверенностью девочки, считающей себя завидной богатой невестой, способной распоряжаться другими всю свою жизнь, — Тревор сможет забыть о своих несчастьях. Он женится на мне, и я не умру, ожидая ребенка, потому что очень крепкая, сильная и отлично езжу верхом. Тетушка Гвент говорит, что я вынослива, как горностай.

Фанни окончательно расправилась со своим яблоком и , швырнула огрызок в пруд. Несколько диких уток испуганно вспорхнули в воздух.

— Возможно, я возьму себе Джеймса, — сказала Фанни. — Пусть он немного подрастет. Мальчишек можно сравнить с желторотыми птенцами или вином, которое нуждается в выдержке. Кажется, так папа всегда говорил о Чарли и Марке? Да, он говорил, что они пока лишь уксус, который еще должен стать марочным вином.

Урсула рассмеялась, но Антония выглядела несколько подавленной.

Дукессе стало неловко от слов Фанни.

— Очень хорошо, что ты вспоминаешь о своих умерших братьях с радостью и улыбкой. Я тоже очень хорошо помню то время, когда они были подростками, — сказала она, чтобы смягчить ситуацию.

— Мои кузены умерли, поэтому Марку и удалось стать графом… — сказала Урсула.

— Марк такой же твой кузен, как и они, — заметила ей Дукесса. — Ваши отцы были братьями. Ты должна уважать его, Урсула, потому что он теперь глава рода Уиндемов.

— Да, мэм, я понимаю.

— У тебя есть шанс выказать свое уважение прямо сейчас, Урсула.

Дукесса замерла. Потом, очень медленно повернувшись, она увидела Марка, стоявшего за толстым стволом с другой стороны дуба. Интересно, как долго он мог находиться там, слушая их глупые разговоры… Она молча уставилась на него.

— Охотно, милорд, — ответила Урсула.

— Ты можешь называть меня просто Марком, ведь я твой кузен.

— Да, Марк.

— И никакого горячего приветствия собственному мужу? — Марк подошел к Дукессе, почти лениво взял ее руку и поднес к губам.

Глава 12

Марк нахмурился при звуках сочного баритона Спирса, распевавшего на всю спальню куплеты про русского царя, принца и княгиню Екатерину.

— Милорд, вы уже виделись с Дукессой?

— Да, всего на какой-то миг. Она была в саду с юными леди.

— С ней все в порядке?

— А что с ней могло случиться, Спирс? Постой, ты что же, хочешь, чтобы я следил за ней так же, как ты за мной?

— Ну что вы, милорд! Просто когда я видел ее в последний раз, она показалась мне не очень счастливой. Ваш тон с ней часто бывает недопустимым, нужно соблюдать хотя бы внешние приличия!

— Она не заслуживает никаких приличий, допустимого тона и тому подобного, понимаешь ты это, предательский болван?

— Я очень ценю сдержанность и безупречные манеры вашего сиятельства, — ответил Спирс, бережно раскладывая в одежном ящике галстуки-бабочки с блестящей металлической нитью.

— Ты издеваешься надо мной, Спирс? Спирс выпрямился.

— Я? Издеваюсь над вами, милорд? Это чертовски обидная мысль! Как только она могла прийти вам в голову? Марк усмехнулся.

— Мне удалось застать ее врасплох. Не видя меня, она поучала Урсулу, как следует уважать мое сиятельство, главу рода Уиндемов.

— Что же тут удивительного, сэр, ведь так оно и есть. Что еще она могла сказать о вашем сиятельстве?

— Да, но зачем она говорила это? Перестав на время чистить щеткой платья Марка, Спирс сказал:

— Не понимаю, почему бы ей и не говорить этого, милорд.

— Заткнись, Спирс, ты ведь не викарий. Лучше бы вы с Баджи не совали свои противные нахальные носы в мои дела! Мне следовало бы упрятать тебя в исправительное заведение.

— Ах, оставьте, милорд! Скажите лучше, как вы поговорили с Дукессой?

— Прекрасно. Я не сказал почти ничего, а она, представив меня юным леди, снова превратилась в камень. Все как обычно. Хватит уже о ней. Я собираюсь проехаться верхом. Мне сказали, что этот проклятый неженка Тревор уже оседлал одну из моих лошадей и отправился осматривать Чейз. Захотелось, полюбоваться тем, что ему никогда не будет принадлежать.

— Но, милорд, вы однажды говорили, что у него есть шанс или, возможно, у его потомков. Как быть с этим?

— Пошел к черту, Спирс! Сейчас это совсем другое. Я не желаю, чтобы он вел себя здесь, словно граф, и положу конец его наглости. Интересно, не отправился ли этот пижон в дамском седле?

— Какая интересная мысль, сэр! Вы вернетесь к завтраку?

— Да, если успею разыскать этого парня. Надо бы разбить ему нос, но я не желаю слышать его криков и воплей. Нет, не стоит этого делать. Я лишь предложу ему направить лошадь обратно в Чейз.

— Это весьма предусмотрительно с вашей стороны, милорд.

* * *

Дукесса чувствовала голод, но ей вовсе не хотелось возвращаться в дом и встречаться с Вильгельминой. Но бедный мистер Уикс! Как быть с ним? Нельзя же оставлять его одного с этой неслыханно наглой дамой. Она вздрогнула, вспомнив рассказ мистера Уикса о том, как эта леди проникла в его спальню. Она как ни в чем не бывало стала требовать открыть ей с полной откровенностью все детали завещания. Ясно, что эта женщина способна на все, даже на то, чтобы применить силу, если понадобится.

Но где же Марк?

Он поцеловал ее руку и, вскользь представленный Урсуле, предпочел удалиться, слегка приобняв Антонию и Фанни. Уходя, он даже не взглянул на нее, не сказал ни одного, самого ничтожного, слова.

Обдумывая столь холодное к себе отношение мужа, Дукесса нехотя шла к дому. Через пять минут она уже заняла свое место за столом. Тетушка Гвент настояла, чтобы Дукесса заняла кресло графини, говоря, что она “лишь скромно занимала его до прибытия настоящей графини”.

Марка с Тревором не было.

Дукесса подала знак Сэмпсону накрывать на стол.

Вильгельмина произнесла недовольным тоном:

— Но где же мой племянник, новоявленный граф Чейз? Он — единственный, кто еще не представился мне.

— А я уже видела его, мама, — сказала Урсула, опуская ложку в черепаховый суп. — Он очень хорош собой и такой большой! У него волосы черные, как у Дукессы, и те же голубые глаза.

— Они ведь родственники, — ответила Вильгельмина. — Им нельзя было жениться. Это может плохо отразиться на их детях. Они могут оказаться какими-нибудь гномами.

— Но, мэм, наш брак абсолютно законен. Даже церковь не возражает против таких браков.

— Англиканская церковь, — произнесла Вильгельмина с заметной дозой презрения. — Какое им дело до этого? Они счастливы, принимая подкуп. Если у мужчины есть титул и деньги, чтобы заплатить, они одобрят и подпишут все, что угодно. Так ведь все и было, не правда ли?

— Уверяю вас, мэм, подкупа не потребовалось. Наш брак был заключен во Франции, где католическая церковь достаточно строга. Там даже требования при заключении государственного брака так же серьезны, как и церковные.

— Во Франции? — презрительно фыркнула Вильгельмина, напомнив Дукессе ее кобылу Бирди. — Теперь мне уже все ясно. Вряд ли такой брак может считаться законным в Англии!

— Уверяю вас, мэм, он абсолютно законен. Мистер Уикс представит вам все гарантии его законности. Но он сделает это после обеда, здесь, в этой комнате, а не в своей спальне, как вы от него добивались. Ну а теперь, думаю, нам не стоит докучать окружающим своей болтовней. Будем спокойно завтракать.

— Ты глупая базарная сука!

— Но.., простите, мэм?

— Я говорю, как чудно все это вышло у вас, без малейшей зацепки, не к чему придраться. Что еще могла бы я сказать?

Было очевидно, что негодование Вильгельмины возрастало, она уже почти не стремилась скрывать свои оскорбления.

— Новый граф ведет себя некорректно по отношению ко мне, — продолжала между тем Вильгельмина. — Он не пожелал даже представиться. Это указывает на пробелы в его воспитании.

"В этом она, возможно, и права”, — подумала Дукесса. Вслух же она произнесла:

— Вы еще будете иметь удовольствие встретиться с ним за обедом, мэм. — Она подняла свой стакан, и лакей Тоби налил ей лимонад. — Спасибо, — сказала она, улыбаясь ему.

— Чтоб он сдох!

— Прошу прощения, мэм? — спросила Дукесса, игнорируя чуть не задохнувшегося от изумления Криттакера, сидевшего рядом с Вильгельминой. Его реакция ясно показывала, что слова были произнесены достаточно четко.

— Я говорю, что его сиятельство граф просто взвыл бы, попробовав этой ветчины. Она пересолена и нарезана слишком крупными ломтями.

Мистер Уикс послал Дукессе предостерегающий взгляд и поднялся из-за стола. Дукесса видела, что даже бедная Урсула находится в замешательстве, но не может сдвинуться с места без разрешения матери. Фанни и Антония сидели, замерев от ужаса, будучи просто не в состоянии шевельнуться Дукесса продолжала медленно есть, в задумчивости поглядывая на своего кузена Джеймса, ее ровесника. Возможно, он будет таким же крепким, как и Марк, когда достигнет его лет, но пока он еще обладал юношеской хрупкостью и стройностью. Он был белокурым, с прекрасными темно-зелеными глазами и чертовски упрямым подбородком. Юноша казался очень спокойным, даже угрюмым. Казалось, ему ни до чего не было дела. Она вспомнила, что говорила о нем Урсула. Он сердит, потому что рассчитывал стать главой семьи вместо уехавшего в Нью-Йорк Тревора. Она заметила прекрасный оникс в искусной золотой оправе на его указательном пальце. Очень необычная оправа… Интересно, как ему досталось это кольцо.

Время ползло очень медленно. Ей не хотелось больше ни о чем думать, ничто не интересовало ее, все казалось слишком пресным по сравнению с ее беспокойством о Марке. Скорее бы он пришел. Нужно убедиться, что он снова не переломал свои ребра. Наконец, не выдержав, она поднялась:

— Извините, но у меня еще есть дела. Я должна удалиться.

— Она мнит себя королевой, глупая шлюха, — бросила ей вслед Вильгельмина.

— Что ты сказала, мама?

— Я сказала, что у нее прекрасное платье, выглядит очень богато.

Мистер Криттакер поперхнулся бараниной. Дукесса неспешно вышла из комнаты. Говоря по правде, ей хотелось просто бежать. Вернувшись к себе, она принялась за чтение лондонской “Тайме”, раздел светской хроники, пытаясь выудить что-нибудь новенькое. Но ее внимания хватило лишь на десять минут, после чего она снова принялась размышлять о Марке, гадая, где он теперь находится. Ей не терпелось узнать, что же у него произошло с этим хлыщом Тревором.

* * *

Марк пустил Стенли легкой рысью, наслаждаясь свежим летним ветерком. Солнце светило ярко, но жары не было. Ощущалось приятное тепло. “Где же этот негодный фат Тревор…"

Этот нахал из нахалов выбрал себе строптивого жеребца Клэнси, несмотря на предупреждения Лэмбкина. Конюх сказал, что Тревор лишь рассмеялся в ответ и без малейшего труда вскочил в седло, а затем помчался в направлении востока. Клэнси выглядел слишком послушным, едва не жалким. Впрочем, он может взбрыкнуть в любой момент.

Марк проехал верхом уже часа три, и нигде не было ни малейшего признака “общипанного” Тревора. Он решил наконец остановиться, отдохнуть и поболтать со своими арендаторами. Эти люди, так приветливо зазывавшие его к себе, тут же с любопытством стали расспрашивать о французах, которые питаются лягушками, о том, как удалось разбить их и отбросить назад, об отважных британских войсках, о тиране Наполеоне, императоре лягушечников. Они все с таким восторгом и уважением смотрели на него, как будто это он один разбил французов и заставил отречься от престола Наполеона. Жены арендаторов улыбались ему и угощали сидром, ребятишки поглядывали с благоговейным страхом.

Ему вдруг стало очень легко и спокойно среди них. Наконец-то он был графом Чейзом, хозяином Чейза.

Но где же мог быть Тревор? Возможно, Клэнси уже успел сбросить его, и он сломал себе шею. Чудесная мысль! Неужели его должно огорчить это? Или, возможно, Тревор растянул себе лодыжку и, жалобно всхлипывая, возвращается в Чейз, читая про себя какие-нибудь печальные стишки Байрона?

Марк презрительно ухмыльнулся и вдруг увидел всадника, ехавшего ему навстречу с северной стороны. Он натянул уздечку, заставляя Стенли остановиться.

Нет, это не мог быть Тревор. По мере того как Клэнси приближался, становилось видно, что мужчина в седле был довольно широкоплечим и крупным. По крайней мере, верхняя его часть в седле казалась такой. Возможно, у него окажутся коротенькие карликовые ножки, но это была совсем слабая надежда. Мужчина очень легко держался в седле на капризном Клэнси. Черт побери, неужели это и есть Тревор?

Не теряя времени на приветствия, Марк, чувствуя себя полностью одураченным, крикнул:

— Какого черта ты не сменишь свое шутовское имя? Мужчина не отвечал, пока не остановил своего Клэнси нос к носу со Стенли. Он понимающе усмехался, глядя на Марка.

— Полагаю, вы и есть мой кузен Марк, граф Чейз? — спросил он, растягивая слова, с южным колониальным акцентом.

Марк молча смотрел на гостя. У Тревора оказались резкие черты лица, очень жесткие черные волосы и глаза, зеленые, как тростник, росший в пруду сада в Чейзе. Он был мускулист и атлетически сложен. В его манере держать себя читались сила и властность. Марк не был подготовлен к такому сюрпризу.

— Да. Почему вы не смените свое имя? Разве это мужское имя — Тревор? Оно должно вызывать тошноту у настоящего мужчины!

Тревор рассмеялся, и на его щеках показались ямочки, которые отнюдь не казались женственными, а лишь подчеркивали его мужское обаяние. Марк готов был держать пари, что он покоряет женские сердца без особого труда.

— Но почему же?! Наоборот, весьма забавно наблюдать реакцию людей. Зная меня заочно, только по имени, многие теряются потом, при первой встрече со мной. Наверное, мой отец, он же один из ваших дядюшек, находил это имя более изысканным и элегантным, чем те, которые приходили в голову моей матушке.

— Что же это были за имена?

— Горацио Бернард Бате, например.

— Мой Бог, — рассеянно сказал Марк, — Бате?

— Да, это девичье имя моей матери. Ужасное, не правда ли? — Тревор Уиндем протянул Марку свою сильную руку в черной перчатке. — Рад встрече, кузен.

Марк вдруг громко рассмеялся, откинувшись в седле.

— Ваш образ преследовал меня с того момента, как мистер У икс упомянул вас. Я представлял вас ничтожным хлыщом и даже еще хуже, простите меня, кузен. Если желаете, можете спокойно смазать мне по физиономии, только не трогайте моих ребер, они едва зажили после парижской стычки.

— Стычки? Не хотите же вы сказать, кузен, что являетесь одним из тех ничтожных хулиганов-забияк, которые ищут малейший повод, лишь бы поразмахивать шпагой? Вряд ли такое поведение может понравиться Дукессе. Полагаю, если это прекрасное создание согласилось стать вашей женой, то наверняка потому, что считает вас самым красивым, благородным и изысканным мужчиной на свете.

Марк усмехнулся, чувствуя себя несколько неловко.

— Я должен сказать, что Дукесса самая прекрасная из всех женщин, которых я когда-либо видел, — подытожил Тревор.

— Вы уже успели побывать в Лондоне, Париже?

— Нет, но я мужчина и не хожу с повязкой на глазах. Разве вы сами не находите свою жену совершенно очаровательным, волшебным созданием?

Марк закипал от злости. Как он смел так бессовестно рассуждать о его жене, которую едва успел увидеть?!

— Излишне говорить о том, как была ошарашена моя мать, узнав, что вы с Дукессой успели пожениться до 16 июня, этой магической даты. У нее мгновенно начался приступ мигрени, не отпускавший ее целых четыре часа. Матушка не уставала жаловаться на превратности судьбы.

— Я не знал, что вы находитесь в Чейзе уже три дня. Приехав в Лондон, я получил письмо от Дукессы и тут же последовал сюда.

— Дукесса сказала, что во Франции вы работали в комиссии, рассматривавшей вопрос о реставрации династии Бурбонов.

— Да, но все должно решиться окончательно на конгрессе в Вене этой ночью. Думаю, это будет даже не конгресс, а что-нибудь вроде развлекательного шоу, наподобие тех, которые дают в амфитеатре “Эстли”.

— “Эстли”? Но вы называете театр самого низкого пошиба, где показывают всякие ездовые трюки на лошадях, заставляют танцевать медведей и тому подобное. Там любят бывать дети и взрослые мужчины, находящие удовольствие в том, чтобы перемигиваться с жалко одетыми женщинами. В Балтиморе у нас тоже есть местечко в этом духе. Оно называется “Толстые мужские подбородки”.

Марк рассмеялся.

— Как все же странно, — продолжал Тревор, — ты так похож на меня, за исключением цвета глаз.

— Да, и ты темен, как мрачная полночь. Наш дядя, предыдущий граф Чейз, называл меня сыном дьявола. Вам это определение тоже подходит, дорогой кузен.

— Возможно. По крайней мере еще совсем недавно оно подходило мне. В вашем владении огромные земли, — заметил Тревор, явно желая сменить тему разговора. — Я выбрал Клэнси, чтобы осмотреть их, хотя Лэмбкин предупреждал, что жеребец сбросит меня и затопчет. — Нагнувшись, он ласково потрепал шею Клэнси, который фыркнул и замотал головой.

Марк желал, чтобы Тревор не ласкал жеребца, а дал ему по носу.

— Он известен не только своим дурным нравом. Подпусти его поближе к кобылицам, и он тут же превратится в Аттилу, предводителя гуннов, готового приступить к разнузданной оргии. Как ни странно, но тебе легко удалось справиться с ним.

— О, я умею обходиться не только с лошадьми. — И без всякого перехода он переключился на другую тему:

— У моего брата Джеймса — светлые волосы и зеленые глаза матери. У отца были темно-голубые глаза, как у Дукессы. Ах, прости меня, ведь наши отцы были братьями. Что же в этом удивительного?

— Да, — отрывисто произнес Марк. — Мне почему-то кажется, что ты уже в курсе тех махинаций, которые учинили надо мной?

— Отчасти. Если моя мать захочет выведать что-нибудь, она этого непременно добьется от любого, не исключая и мистера Уикса, скажу я тебе. Прошлой ночью он выболтал ей кое-что. Еще бы! Неожиданно увидеть у себя в спальне ночью незваную гостью. Но вам не стоит беспокоиться об этом, кузен.

— Можешь звать меня Марк.

— Не волнуйся, Марк. Я сумею убедить мать, что здесь ее абсолютно ничего не ждет, и скоро мы все уберемся отсюда. Думаю, мы еще задержимся немного в Лондоне. Хочется показать город Урсуле и Джеймсу. Возможно, я свожу их в амфитеатр “Эстли”.

Марк подергал мочку своего уха — привычка, которую он перенял у Баджи.

— Должен я понимать это так, что наша финансовая проблема исчерпана, Тревор? Твое имя все еще коробит меня.

— Разумеется, — сказал Тревор, холодно растягивая слова по слогам. — Это лишь недоразумение. Моя мать приехала сюда, не зная, что вы с Дукессой женаты. Я, кстати, уговаривал ее подождать, отложить поездку до получения дополнительных известий. Ведь мистер Уикс в письме говорил о вероятности такого хода событий. К сожалению, она отказалась последовать моим советам. Мне ничего не оставалось, как отправиться вместе с ней.

— Но почему она решила отправиться в Чейз? Даже в случае, если бы мы с Дукессой не поженились, Чейз мог принадлежать только мне.

— Понятия не имею, но она настояла на этом. Отец много рассказывал ей о Чейзе, и она сотворила целый миф об этом имении. Возможно, у нее просто слишком беспокойная натура. Или… Да, скорее всего дело в сокровищах Уиндемов.

— Что?!

— Отец мой иногда говорил о каком-то сокровище, и каждый раз шепотом, как будто боялся быть подслушанным в собственном доме. Он любил повторять, что в один прекрасный день вернется на родину и отыщет его.

— Я никогда не слышал об этом. Мой отец ни разу не упоминал ни о чем таком, и его брат, последний граф Чейз, — тоже. Но это очень любопытно. Ваш отец дал какой-нибудь ключ, чтобы отыскать его?

— Вряд ли он знал какой-то ключ. Он лишь любил распространяться о возможных драгоценностях. Однажды отец поведал своим свистящим шепотом, что сокровища относятся ко времени Генриха VII, однако в следующий раз уже говорил о Генрихе VIII.

Марк был удивлен этим известием. Тревор между тем уже спокойно переключился на другую тему.

— Ты знаешь, конечно, что мой отец и тетушка Гвент переписывались до самой его смерти, а затем переписку продолжила моя мать?

— Нет, я и понятия не имел об этом. После смерти моих младших кузенов Чарли и Марка я не был здесь целых пять лет и приехал вновь лишь для того, чтобы вступить в права наследства. Боже, сокровища шестнадцатого столетия! Для меня это звучит как прекрасная волшебная сказка.

— И для меня, должен признаться. Но моя мать верит в эту легенду.

— Ладно, возвращаемся в Чейз? Тревор кивнул и улыбнулся Марку:

— Ничего бы мне так не хотелось, как сидеть и любоваться Дукессой. Невозможно поверить, чтобы столько красоты и кротких черт души соединялось в одной женщине.

— Хорошего спектакля тебе бы хотелось, — пробурчал себе под нос Марк, разворачиваясь и пришпоривая жеребца. Они скакали с Тревором бок о бок, не обмолвившись больше ни единым словом.

Глава 13

Мэгги застегнула жемчужное ожерелье Элизабет Кокрейк на шее Дукессы и, отступив назад, залюбовалась отражением в зеркале.

— Восхитительно! — проговорила она с довольным видом. Дукесса улыбнулась.

— Моя мама говорила, что жемчуг надо чаще носить — соприкасаясь с телом, он сохраняет свой живой блеск и теряет его, лежа в футляре.

— Восхитительно, — снова повторила Мэгги, прикасаясь к жемчугу. — Это жемчуг из устричных раковин. Он, должно быть, чертовски недешево обошелся его сиятельству.

— Да, наверное, ты права, Мэгги.

— Вообще ты довольно сносно выглядишь, даже красиво, если сделать маленькую натяжку. Я знаю, что и его сиятельство думает точно так же.

— Значит, ты считаешь, что его сиятельство делает эту натяжку, Мэгги?

— Какую натяжку, Дукесса? — растерянно спросила уже переключившаяся на свое Мэгги.

— Тебе кажется, что его сиятельство находит меня красивой? Она обернулась, почувствовав на себе чей-то взгляд. Марк стоял на пороге открытой двери, соединяющей смежные супружеские спальни. Дукесса старалась казаться спокойной, но не могла отвести от него взгляда. Он был в безукоризненно сидящем вечернем костюме, с упругой бабочкой, завязанной искусными руками Спирса. Его густые черные волосы были, пожалуй, слегка длинноваты. Голубые глаза казались очень холодными, холоднее последней зимы, заморозившей Темзу. Она попыталась улыбнуться ему, чувствуя, как всколыхнулись смутные надежды, ведь, оказывается, он провел эту ночь совсем рядом, всего лишь за тоненькой дверью, в соседней комнате. Стараясь держаться непринужденно, она сказала:

— Ax, Мэгги считает, что я недурна собой. А как вам кажется, милорд?

— Но, леди, граф — ваш муж и обязан находить вас красивой, — решила ответить за него Мэгги.

— Я обязан? Надо подумать. Ладно, ты уже достаточно подурачилась, Мэгги, можешь теперь оставить нас одних.

— Сию минуту, — ответила Мэгги, недовольная желанием графа удалить ее. — Позвольте лишь прикрыть этой хорошенькой шалью ее плечи. К вечеру становится прохладно, а я не хочу, чтобы она схватила простуду. Вот так, Дукесса. Теперь ты, бесспорно, прекрасна. Я одобряю.

— Спасибо, Мэгги. Можешь идти.

Мэгги, кивнув Дукессе и подмигнув графу, направилась к выходу, не переставая на ходу поправлять и взбивать свои пышные красные кудри.

— Где ты откопала этого черта в юбке? — спросил он, уставившись в изумлении на закрывшуюся за Мэгги дверь.

— Ах, это сделал Баджи в Портсмуте. Вернее, это она нашла его, оттолкнув от колес какого-то экипажа. Мне нужна была горничная, а ей — какое-нибудь место. Она была актрисой без роли. Я нашла ее неглупым и очаровательным созданием.

— Она подмигнула мне!

— Да, она никогда прежде не была служанкой и привыкла пользоваться тем, что мужчины постоянно пялятся на нее. Возможно, она забыла о своем истинном положении здесь и решила, что ты неплохой объект для ее флирта.

"Или неплохой кандидат в ее покровители”, — подумал Марк. Вслух же он сказал, укоризненно покачивая головой:

— Боже, актриса в качестве горничной у графини Чейз! И это все ее рекомендации? Что ж, профессия объясняет ее манеры. Он называет ее графиней — значит, еще не все потеряно.

— Ты не должна позволять ей называть тебя Дукессой. Это слишком дерзко с ее стороны Тебя вообще каждый может называть Дукессой. Ты никакая не Дукесса, а графиня и моя леди.

— Какие пустяки, мне это вовсе не важно, — сказала она, пристально разглядывая его. — Скажи лучше, как твоя рука?

— Что? Ах, моя рука. Прекрасно. Хотя немного побаливает, я не давал ей отдыхать в последнее время.

— А твои ребра?

Марк тяжело уставился на нее в своей дьявольской позе — со скрещенными на груди руками. Он смотрел на нее так, словно хотел внушить благоговейный ужас к своей особе.

— Что это значит? Забота любящей жены?

— Возможно.

— Мои ребра в порядке.

— Я рада.

— Я встретил Тревора. Он скакал на Клэнси, словно слившись с ним, и казался настоящим кентавром.

Она улыбнулась. Не просто приподняв уголки рта, как обычно, а по-настоящему. Он помнил, что она уже видела Тревора, но продолжал стоять на своем.

— Тревор — это никудышное имя для денди.

— Возможно, но нельзя сказать, что он женствен и изнежен. Ты согласен?

— Да, черт побери! Но это просто смешно, прицепить такое романтическое имя к мужчине его нрава и сложения.

— Да. — Она помолчала и вдруг пристально посмотрела на него. — Я очень рада видеть тебя, Марк. Значит, я не зря надеялась на твой приезд.

— Вообще-то я не собирался этого делать, но.., к черту… — Она почувствовала его замешательство.

— Несмотря ни на что, я рада видеть тебя здесь. Тетя Вильгельмина очень сложная женщина, прямо-таки загадочная. Урсула мила. Полагаю, ты успел это заметить сегодня утром в саду. Джеймс — мой ровесник, возможно, чуть старше… Не знаю, что можно еще сказать о нем. У него слишком отстраненное выражение лица. Должно быть, что-то с ним не так. Тревор, как ты уже, наверное, и сам убедился, совершенно очарователен и.., добр.

— Что означает в твоих устах “очарователен”?

— Он очень сильный и красивый мужчина.

— Я хочу, чтобы ты была более осторожна и думала, что говоришь в его присутствии. По-моему, его отношение к тебе имеет не совсем дружеский оттенок. Ты невинна и неопытна, а он уже довольно искушенный мужчина и, как мне кажется, не прочь приволокнуться за тобой.

— Вряд ли я могу считаться невинной. Ведь наш брак состоялся, я — твоя жена.

Его глаза округлились от изумления.

— Да, — медленно произнес он. — Это так. Но мне надоело без конца спорить с тобой. А теперь скажи, почему ты так уж рада видеть меня здесь?

Дукесса ответила отрывисто и резко:

— Ты — мой муж, и я скучала без тебя.

— Твой муж, — передразнил он ее с явным сарказмом. На какой-то миг до этого он сумел забыть о ее вероломстве, но теперь подозрительность вновь вспыхнула в нем. — А тебе не кажется странным, что мы с тобой муж и жена, Дукесса? Я помню тебя в девять лет, худой, с торчащими коленками, спокойной, отчужденной, замкнутой и.., наблюдательной. Я увидел будущую красавицу в том тихом, печальном ребенке и назвал тебя Дукессой.

— Да, — ответила она. — Мне было девять лет, а тебе — четырнадцать, и ты был гордым и сильным, как “собственный сын дьявола”. Мой отец не заблуждался, говоря это. Ты вовлекал маленьких Чарли и Марка в разные дурные забавы. Отец всегда знал, кто верховодил ими, всегда! Может быть, вспомнишь, как вы сколотили грубый гроб из сосны и, прокравшись ночью в церковь, поставили его на пол перед алтарем?! На следующий день было воскресенье, люди пришли в церковь и молча смотрели на этот гроб с вульгарным подобием букета, лежавшим на крышке. Все боялись, и никто не решался открыть его… — Она едва заметно улыбнулась. — Я всегда смотрела на тебя снизу вверх, а ты, пользуясь тем, что был старше, старался запугать меня.

— Запугать? Прости, Дукесса, но я и вообразить не мог, что чем-то пугаю тебя. Скорее наоборот, одного твоего ледяного нечеловеческого взгляда было достаточно, чтобы отпугнуть кого угодно. Что же было во мне такого устрашающего?

— Ты принадлежал к этому дому и имел полное право находиться в нем. Ты был сильным и уверенным в себе, чувствовал себя на своем месте. Мое положение было совсем другим.

Он понял, что ему придется задуматься об этих словах, но сейчас он не был готов разбираться с прошлым.

— Разве теперь ты не графиня Чейз? Отец выправил твое положение, дав все, что мог. Разумеется, он не смог обойти наследственное право, существующее в Англии. Чем ты недовольна? Разве кто-то не оказывает тебе должного уважения?

— Нет, все очень добры со мной. Но я страшно переволновалась три дня назад. И опять ощутила себя бастардом последнего графа Чейза. Нет, все были великодушны со мной.., и я благодарна им за это.

— А тетушка Вильгельмина?

— Ее поведение кажется очень странным. Чтобы понять, тебе надо самому познакомиться с ней. Сейчас как раз подходящее время для этого. Все собрались в Зеленой гостиной. Прошу тебя, Марк, пойдем. Ты должен представиться ей и Джеймсу.

— Отлично, Дукесса… Мой Бог, не слишком ли у тебя открытый вырез, подожди…

Марк вдруг направился к ней, и она поднялась ему навстречу. Сначала он поправил шаль на ее плечах, потом завязал ее узлом на середине ложбинки между грудей. Все еще недовольный, он схватился за вырез платья и стал тянуть его вверх. Но что-то мешало — платье было прочно закреплено под грудью. Дукесса ощутила тепло его пальцев.

Марк, казалось, не придавал этому обстоятельству ни малейшего значения и, нахмурившись, начал отчитывать ее:

— Я не люблю этого, ты должна сменить платье. Надеюсь, другие наряды не столь откровенны. Без сомнения, эта паршивая собака Тревор будет без конца пялиться на тебя. Может быть, приготовишь для него один из своих ледяных взглядов и покажешь, как твой подбородок может задираться до самого потолка? Дашь понять, что он будет находиться у тебя под каблуком? А как ты будешь называть его? Что тебе больше нравится — паршивая собака или проклятый хлыщ?

Но тут до Марка наконец дошло, что его пальцы прижимаются к ее груди. Она увидела, как вдруг потемнели его холодные голубые глаза, расширились зрачки, напряглись скулы. Он провел пальцами по ее обнаженным плечам, потом снова положил их на грудь. Непонятная волна дрожи прошла по ее телу, и она прильнула к нему. Однако он вдруг быстро отстранился. Стоило ей лишь чуть-чуть поддаться на зов своего тела, как он струсил. Для чего же он искушал ее? Дукесса была уязвлена.

— Кажется, пора идти.

— Да, — ответил он низким хриплым голосом, все еще не отрывая глаз от ее груди, — полагаю, что пора, Дукесса.

Было уже довольно поздно.

Стоя перед зеркалом, Дукесса соображала, как ей справиться с пуговицами на спинке платья. Вдруг дверь смежной комнаты открылась, и она увидела Марка в темно-бордовом халате.

Дукесса замерла в удивлении.

— Что ты делаешь здесь?

— Я — твой муж и могу быть там, где мне нравится.

— Понятно, — ответила она, глядя на завернувшийся ворот его халата, на протертый материал на локтях.

— Сомневаюсь, что ты понимаешь это.

— Как тебе понравилась Вильгельмина? Он слегка нахмурился.

— О, разве она не была любезна со мной до приторности? Но я не склонен доверять ей, так же как и Тревору. Я был прав. Он не отрывал алчных взглядов от твоей груди, и не пытайся отрицать это. И Джеймс тоже пялился, однако последний больше погружен в свои внутренние проблемы. Слава Богу, вечер прошел нормально, никто не сосредоточивался на семейных делах. Выручали политические события, визиты иностранных послов, всевозможные слухи и сплетни. Ты слышала когда-нибудь куплеты о Великой Княгине Екатерине и ее брате, царе Александре? Грубость, жестокость и разврат…

— Я слышала, как Спирс напевал их, у него недурной баритон, и сами куплеты довольно остры.

— Да, он тоже так считает. Тетушка Вильгельмина вела себя абсолютно нормально, насколько это можно ожидать от одичавших колонистов. Еще эта замедленная речь! Почему надо говорить врастяжку? Так и подмывает прикрикнуть, чтобы они ворочали своими языками быстрее. К счастью, вечер закончился мирно.

"Да, все прошло достаточно безболезненно, — подумала она. — Но удивительно, почему Вильгельмина пыталась очаровать Марка? Это было слишком явно и приторно, Марк прав”. Что касалось ее самой, то она весь вечер не могла оторвать глаз от Марка. Она смотрела на красивые очертания его рта; любовалась его руками с длинными чувственными пальцами, вспоминая, как совсем недавно они ласкали ее; наслаждалась его низким, глубоким голосом. И вот он здесь, рядом. Зачем же он пришел? Чтобы снова мучить ее?

— Ты не поможешь расстегнуть мне платье, Марк? Я просто не в силах справиться с ним.

Услышав такое от любой другой женщины, он бы воспринял это как приглашение. Дукесса откинула со спины густые волны своих черных волос. Ее лицо казалось теперь еще более тонким в обрамлении длинных прядей, черты его были скульптурно-четкими и правильными, их лишь слегка оживляли черные короткие завитки волос возле ушей. Дукессе очень шли распущенные волосы, и она выглядела теперь не такой строгой, как с черной косой, уложенной вокруг головы.

Марк расстегивал пуговки у нее на спине. На Дукессе в этот вечер было чудесное темно-голубое платье под цвет глаз. Закончив, он отступил на шаг:

— Все, теперь ты свободна.

Она повернулась к нему лицом. Он не двигался. В комнате не было ширмы.

— Ты не мог бы оставить меня на время, мне нужно переодеться.

— Нет, но я иду в постель.

Она смотрела, онемев от изумления, как он идет к ее постели, стоявшей на возвышении в конце комнаты, развязывает и сбрасывает халат.

Дукесса отлично поняла, чего он хочет, хотя она никогда не думала, что он так легко и цинично сможет продемонстрировать свое желание.

Она стояла, уставившись на него.

— Ты хочешь, чтобы я стала твоей женой, Марк? Он холодно улыбнулся ей.

— Раздевайся, Дукесса.

Очень медленно она стянула платье с плеч, и оно упало небольшой горкой голубого шелка к ногам. Затем, стоя в сорочке, слегка нагнулась и, сняв темно-голубые подвязки, освободилась от чулок.

— Прежде ты почему-то не хотел меня, — сказала она, подойдя к постели.

Ее лицо, в обрамлении черных волос, казалось очень бледным на фоне тусклого освещения комнаты. Мэгги была права. Это сочетание молочно-белой кожи и черных волос выглядело поистине завораживающе. Она была необыкновенно изящной — жена, опоившая его опием и женившая на себе.

— Да, — ответил он. — Но я все же мужчина, а ты моя жена. Так в чем же дело? Мне это больше подходит, чем скакать в Дарлингтон в поисках какой-нибудь смазливой потаскушки. Ты доставляешь мне не очень много удовольствия, но все же я воспользуюсь тобой. Попробую удовлетвориться ничтожной толикой наслаждения. Иди ко мне, я хочу снять с тебя сорочку.

— Но ведь ты говорил, что не станешь иметь детей от меня, не позволишь внукам моего отца унаследовать графский дом.

— Да, разумеется, я говорил это. Так и будет.

— Не понимаю.

— Не сомневаюсь, что ты не понимаешь пока, но вскоре все прояснится. Я лишь прошу тебя, не надо никаких криков и жалоб. Если хочешь, лежи как оловянная болванка, пожалуйста, только никаких плачущих звуков, умоляю.

— Надеюсь, ты не станешь называть меня Лизетт?

Он рассмеялся своим мрачным смехом.

— О, разумеется, нет. В нормальном состоянии спутать тебя с ней невозможно. Слишком заметная разница в ее пользу. Но почему бы мне не называть тебя Селестой?

Она еще больше побледнела.

— Ты ведь был в Лондоне всего одну ночь?

— Да. И что?

— За эту ночь ты успел побывать с Селестой?

— Да, и она довольно искусна, хотя ей тоже не сравниться с Лизетт и ее утонченными ласками. Однако мне понравилось то, что она из Бристоля и прошла неплохую практику с моряками. Разумеется, они слегка грубоватый народ, но иногда и это занятно. А какая у нее грудь! Мои ладони не так уж узки, но ее грудь в них не умещалась. Ладно, хватит уже, иди сюда, Дукесса.

Это было уже чересчур! В конце концов она слишком горда, чтобы выносить столько унижения.

— Нет, Марк, мне что-то не хочется, — сказала она и, развернувшись, направилась к двери, подхватив по пути халат Она уже взялась за ручку двери, когда Марк оказался рядом. Он потащил ее назад за собой, потом остановился и, откинув в сторону ее волосы, стал целовать шею. Дукесса замерла. Ее халат распахнулся, и она почувствовала тепло его тела, его поцелуи, язык.

Очень нежно он повернул ее лицом к себе, потом подхватил на руки и понес к постели. Положив ее на спину, Марк стоял рядом уже обнаженный, но она не смотрела на него.., не могла, чувствуя испуг. Ее состояние было далеко от возбуждения. Ни слова не говоря, он вытряхнул ее из халата, потом взялся за сорочку…

— Ну же, давай, теперь это.

Он поднял ей руки и стянул сорочку через голову. Через мгновение Марк уже лежал на постели, не касаясь ее. Дукесса молчала.

— Как холодна, как сдержанна, — снова заговорил он, откидывая зачем-то ее волосы со лба и щек. — Это именно то, что джентльмен и хочет видеть в своей жене, которая прежде всего леди и не ищет без конца все новых и новых чувственных наслаждений, предавая своего мужа. Но какое разочарование, Дукесса, ты не можешь быть слишком строгой, имея такие хорошенькие аппетитные ушки. — Он поцеловал ей ухо, проникая в него языком. — Никогда больше не надевай таких сорочек, — прошептал он. — Она красивая и, несомненно, очень дорогая, но чересчур кокетливая.

— Ты хочешь сказать, что эта рубашка подходит лишь таким, как моя мама?

— Я не говорил этого, — ответил он после продолжительной паузы.

— Ты боишься, что я стану чувственной кокеткой, что это у меня в крови.

— Возможно, я не знаю. Не стоит так волноваться. — Он накрыл ее своим телом.

Дукесса чувствовала себя совершенно беспомощной.

Марк с нежной трогательностью смотрел на нее, повторяя легкими, еле ощутимыми прикосновениями линию ее тонких бровей, глаз, губ.

Дукесса растворялась в его взгляде. Каждое его прикосновение отдавалось где-то внутри ее спазмом. Горечь от его недавних слов уступала место желанию. Она наслаждалась теплом его тела. Теперь он был в ее власти, она хотела его, нуждалась в нем так же, как и он в ней, и не желала скрывать своих чувств.

— Дукесса… — проговорил он изумленно.

Она слышала его прерывистое дыхание, видела, как он вдруг отстранился от нее, разглядывая сверху ее распростертое тело, всю ее, дрожащую от вожделения.

Она смотрела на него непонимающими глазами, ощущая глухие удары в своем теле, сумасшедший ток крови в венах. Ей казалось, что она не выдержит такого напряжения и его отстраненной, любопытствующей позы.

Ей показалось, что прошла вечность, пока он снова не коснулся ее. Он сжал ее бедра, потом вдруг, наклонившись, коснулся языком живота, его губы опускались все ниже и ниже… Напряжение было уже не таким болезненным благодаря непрекращавшимся движениям его губ и языка…

Наконец хриплый, протяжный крик вырвался из ее горла. Сознание ее было затуманено, она не могла думать ни о чем, кроме своего наслаждения. Марк продолжал ласкать ее, и новые судорожные сладострастные волны пробежали по ее телу. Дукесса чувствовала себя теперь зависимой от него, его рта, от того дикого наслаждения, которое испытала.

Перед глазами все плыло. Марк, видя ее состояние, дал ей передохнуть. Он чуть отстранился, наблюдая, как постепенно она приходит в себя.

Ее расслабленное, беспомощное тело еще больше возбуждало его. Не в силах более сдерживаться, Марк вошел в нее. Нежным поцелуем он заглушил сорвавшийся с ее губ стон.

Дукесса видела его дикое напряжение. Желая только одного — чтобы он был в ней как можно дольше, она лежала почти не двигаясь.

Все, что происходило сейчас между ними, казалось чем-то невозможным. Она не хотела выпускать его из своего лона и боялась возвращения в реальный мир…

Глава 14

Все кончилось. Дукесса ощутила пустоту внутри себя. Марк молча, даже не посмотрев на нее, встал с постели, причинив ей этим острую боль. Дукесса вновь почувствовала отчуждение. Неужели возможно столь быстрое охлаждение! Ведь всего несколько минут назад в глазах Марка была нежность, чувственность, теплота. Почему же он вновь заставляет ее страдать?!

Медленно, очень медленно она натянула простыню до подбородка, стыдясь своего недавнего исступления, необузданной страсти.

— Проклятие, — сказал вдруг он. Теперь одно лишь недоумение сквозило в его глазах. Она вздрогнула как от удара.

— Ты.., ты проклинаешь меня? После всего, что было? Почему? Что я сделала не так?

Его глаза сузились.

— Я не должен был допускать этого.

Она слышала нотки отвращения и презрения в его голосе. О Боже, ведь ей тоже было бесконечно стыдно за все, что между ними случилось! Но она уже не была той робкой безответной девочкой, чувствовавшей себя связанной по рукам и ногам. Заставляя свой голос звучать уверенно и спокойно, она произнесла.

— Что ты не должен был допускать? Ты не хотел оставаться со мной?

Он пожал плечами, поднимая свой халат.

— О, я очень хотел остаться с тобой, моя Дукесса, от этого и случился мой провал. Но больше этого не будет. В следующий раз я заставлю себя поступить так, как должен.

— Не понимаю, о чем ты говоришь, Марк?

— Увидишь, — усмехнулся он. — Несомненно, ты увидишь это раньше, чем закончится эта проклятая ночь.

Дукесса не представляла, что ей надо ожидать. Возможно, новых приступов его ненависти и замкнутости. Ей трудно было вообразить, какие еще испытания он может изобрести для нее Она не могла проникнуть в его мысли так, как он проникал в ее тело, и чувствовала себя каким-то бессмысленным придатком к нему — его жена, наиболее доступный и удобный инструмент для достижения мужского удовлетворения, не больше, и далеко не столь желанная, как какие-нибудь Лизетт с Селестой или будущие его любовницы, пока еще безликие и бесформенные. Не в силах вынести всего этого, она отвернулась от него.

Марк продолжал смотреть на нее, постепенно успокаиваясь. Ни с одной женщиной он не испытывал такого безудержного взрыва страсти Невозможно, бессмыслица! Неужели это она была столь безудержной и раскрепощенной в удовлетворении своей похоти? Куда же делись ее высокомерие и замкнутость?! Ему хотелось разорвать ее на куски, когда проникал в нее, побуждаемый сумасшедшими движениями ее бедер и сладострастными вскриками. Он потерял контроль над собой, она заставила его участвовать в ее наслаждении, тогда как ему достаточно было своего. Нет.., он желал, но не был готов к этому, надеясь получить лишь обычное расслабление. Что ж, она приятно удивила его, но теперь все, хватит, он не желает быть одураченным ею и ее отцом…

— Это настоящий сюрприз для меня, Дукесса. Ты не только покорно принимала меня без всяких криков и жалоб, но и… Хотя нет, вскрики были, но другие, полные наслаждения и страсти. — На самом деле он хотел бы сказать, что она позволяла себе вопли, которые могли принадлежать лишь самой похотливой самке.

Она лежала отвернувшись, зажав рот рукой, чтобы с уст не сорвалось ни одного слова.

— Ты была полна желания, вожделела меня больше самой изощренной шлюхи… — Он прервался и продолжил затем в более спокойной манере — Прости, забудь то, что я сказал, я не должен был применять такое сравнение. Но я хорошо знаю женщин и способен отличить, когда они действительно получают наслаждение, а когда — притворяются. Ты не притворялась. Это очевидно.

Слезы катились из ее глаз, она ощущала их соленый вкус. Если бы он только был в состоянии понять, насколько оскорблял ее этими словами. Она готова была умереть от безнадежности и отчаяния.

— Мне не понравилось это, Дукесса. Я не выношу сюрпризов и не люблю терять контроль над собой. Ты ведь этого добивалась от меня — чтобы я потерял контроль и наградил тебя сыном, наследником этого проклятого графского дома и твоего отца, который дал тебе все, что ты только могла пожелать? Это и был твой целенаправленный удар? Ты сумела искусно подогреть себя. Но я не позволю, чтобы твой замысел осуществился. Больше этого не случится, тебе не удастся захватить меня врасплох. Ладно, хватит!

Услышав, как за ним захлопнулась дверь, она села в постели и потушила свечи на стоящем рядом столике. Оставался еще зажженным канделябр на комоде, и она встала. Его семя потекло из нее, заставив остановиться на какой-то момент. Ей пришлось вымыть себя, прежде чем затушить канделябр.

Дукесса долго не могла уснуть, ворочаясь в постели.

* * *

Когда она проснулась, солнце уже вовсю освещало спальню. Дукесса не помнила, как уснула, мысли и тело еще были во власти любовной неги.

— Доброе утро!

Она медленно повернулась. Марк сидел на краю постели, уже в костюме для верховой езды и черных глянцевых сапогах. Сладкая истома тут же оставила ее. Ах, она бы предпочла пребывать в своей полудреме, наполненной нежными видениями, продолжая хранить воспоминания о его обжигающих поцелуях и прикосновениях! Зачем он пришел? Зачем он сидит здесь перед ней — такой далекий, по-утреннему бодрый и свежий?! Она снова ощутила себя глупой и беспомощной, одураченной и презренной. Какие новые грубости придется ей теперь выслушивать от него?

— Ты хорошо спала?

Она кивнула.

— Да, пожалуй.

— Если женщина общается с опытным мужчиной, то у нее всегда бывает хороший сон.

— И наоборот, не так ли? Он нахмурился.

— Да, и наоборот. В самом деле я спал очень хорошо. Разумеется, мужчине гораздо легче получить удовлетворение, чем женщине, и все же… Этой ночью я ни разу не просыпался, будь это иначе, я бы вернулся к тебе.

Он погрузился в молчание, вынашивая в себе новые слова.

— Ты удивила меня.

Она ждала. Ей так хотелось услышать, что он получил наслаждение с ней, что хочет быть с ней снова и что он наговорил ей много глупостей минувшей ночью.

— Да, это был подлинный сюрприз. Как ты неистовствовала, получая наслаждение от моих губ! Потом, когда я вошел в тебя, ты так подскакивала, что я боялся отлететь по прямой траектории в другой конец комнаты.

Он не имеет права так цинично говорить об этом, думала она. По крайней мере не теперь, при этом чистом, солнечном свете. Ведь он не кто-нибудь, а Марк Уиндем, ее муж.

— Ощущение было совершенно новым для меня. Я никогда не предполагала, что смогу испытать подобное. Что поделать! Извини за излишнее беспокойство.

— Ну нет, я уверен, что если бы ты захотела, то сумела бы держаться и по-другому. Ты вполне могла получить удовлетворение, оставаясь более спокойной. Но что-то заставило тебя вести себя именно таким образом. Мне кажется, я правильно определил причину твоего поведения прошедшей ночью.

— Не понимаю, почему тебя привело в такое изумление мое поведение, Марк, — проговорила она свистящим шепотом. — Я вела себя, как изощренная шлюха. Что же тут такого? Разве я не дочь своей матери-содержанки, которая удерживала при себе твоего дядю в течение двадцати лет? А моя куртизанская сорочка, так не понравившаяся тебе, по-моему, ясно говорит о моих вкусах и склонностях. Что можно ожидать от бастарда, кроме необузданного вожделения, похоти или даже разврата?

— Послушай, мне вовсе не нравится, как ты ведешь себя и что говоришь. Все это будто списано с какой-то мелодрамы. Тебе не идет этот стиль.

Дукесса лишь презрительно усмехнулась. Все, что она сказала, соответствовало действительности, и он не мог этого отрицать. Он поднялся и заходил по спальне. Она заметила, что в руках у него хлыст для лошади, в раздражении он даже стегнул им себя по правой ноге.

— Этот наглый Спирс слонялся по моей комнате целое утро, ходил возле меня кругами, в результате чего и разбудил. Я постоянно слышал его дыхание и представлял во сне его двуличное ханжеское лицо с глазами викария, смотрящего на великого грешника.

Она не отвечала.

— Молчишь? Разумеется, как всегда. Правильно. Так по крайней мере не рискуешь ошибиться: чем больше молчишь, тем скорее сойдешь за умника. Так вот, Спирс, конечно, знает, что я был в твоей постели, и не сомневается, что я вытворял всякие омерзительные вещи с твоей возвышенной особой. Он выглядел весьма встревоженным. Несомненно, Баджи уже ожидал его с другой стороны двери для получения полного отчета. Слышала бы ты, каким благородным господским тоном он приказал подать ванну для моего сиятельства, после чего тут же отправился к Баджи — этому упрямому дураку. Он слегка ударял свернутым хлыстом по руке.

— Может быть, мне следовало рассказать ему о твоих вскриках и судорогах, о том, как ты цеплялась за меня, словно обезумевшая мартовская кошка? Нет, полагаю, это было бы излишним. Пусть он останется со своей дурацкой верой, что ты воплощенная Мадонна на этой грешной земле. Ты по-прежнему молчишь. Что ж, продолжай и дальше в том же духе. Ничего страшного. Твоя красноволосая служанка ошиблась. Ты не нуждаешься ни в каких натяжках. Ты прекрасная чертовка с еще спутанными на голове черными волосами. Помнишь, как я насыщал твое ненасытное лоно, а ты подхватывала меня? — Он вдруг прикоснулся к ее лицу, слегка приподнимая его и поворачивая к свету. — Был ли я груб с тобой? У тебя до сих пор красный, распухший рот. Возможно, надо было остаться с тобой до утра. Думаю, у меня хватило бы сил довести тебя до изнеможения. Тебя бы теперь тошнило от собственной ненасытности.

Она спокойно посмотрела в его голубые глаза.

— Возможно, и нет.

Он передернулся, глядя на ее приоткрытый рот в нерешительности, не зная, впиться ли в эти распухшие грешные губы или уйти. Наконец он пересилил свое вожделение и, оставив в покое ее лицо, отвернулся.

— Мы это еще увидим, позже.

Марк ушел, а она осталась одна гадать, что же он в действительности думает про нее. Возможно, Марк и был слегка удивлен ее поведением, но как он мог предполагать, что она навеки останется закостеневшей в своей невинности?

Вошла Мэгги, без сомнения, присланная Марком, и вскоре Дукесса была выкупана, надушена, напудрена и одета в скромное утреннее платье из бумажного муслина с двумя крупными воланами на подоле. На лодыжках, поверх тончайших белых чулок, были завязаны белые бантики туфель. Особое очарование этому наивному наряду придавали крохотные пуговки на манжетах платья. Этакое благовоспитанное платьице юной особы для классных занятий.

Вздохнув, она потянула вниз лиф платья, но, как ни старалась, ее очаровательная ложбинка в начале груди все равно оставалась прикрытой.

Тут же вмешалась Мэгги:

— Что ты делаешь, Дукесса? Не стоит рвать кружева на своем хорошеньком платьице. Ах, все понятно, ты хочешь постоянно обольщать его сиятельство! Да, у тебя, конечно, очень миленькая ложбинка и достаточно глубокая, но ведь ты имеешь и другие достоинства.

Дукесса нервно рассмеялась, так что Мэгги даже остановилась на мгновение, но тут же пришла в себя и быстро продолжила:

— Теперь тебе нужна моя помощь. Длинные волосы снова в моде. Всем ясно, что ничтожные общипанные стрижки не могут украшать голову леди. Ты можешь оставить косу на затылке, но давай выпустим из нее и завьем два длинных локона по бокам так, чтобы они доходили до плеч. Мне не нравятся твои мелкие глупые завитушки возле ушей. Возможно, они бы неплохо смотрелись с моими рыжими волосами, но тебе они совсем не идут. И ты не должна беспокоиться, что он не обращает внимания на другие твои достоинства. Джентльмены лишь делают вид, что ничего не замечают, так уж им положено делать. Это из вредности; но на самом деле они видят все.

Дукесса почувствовала усталость от трескотни Мэгги.

— Я все поняла, Мэгги, — уловив в ее монологе паузу, сказала она. — Спасибо. Ты можешь быть свободна.

Сверкнув на нее глазами, Мэгги принялась взбивать свои красные кудряшки, торчавшие и без того в разные стороны.

— Да, теперь вы готовы к завтраку и можете спуститься вниз. Баджи поджидал ее за столом в небольшой круглой комнате, залитой лучами солнечного света. Огромные окна выходили на восточную сторону, и солнце бывало здесь только по утрам. Стол был недостаточно велик для того, чтобы за ним могли разместиться еще и нежданные родственники, нахлынувшие в Чейз. Очевидно, они завтракают в столовой, решила она. Слава Богу, можно отдохнуть одной, спокойно глядя через окно в парк на дубы, клены и липы, на короткие, ровно подстриженные кусты возле конюшни.

— Ты слишком бледная и худая, Дукесса! Пожалуйста, поешь овсянку, я приготовил ее по особому рецепту.

Она позволила ему усадить себя и с отвращением взглянула на овсяную кашу.

— Я ненавижу овсянку, Баджи! И я вовсе не худа. Виновато это наивное детское платье, в нем я кажусь тебе несчастной девочкой.

Он нахмурился.

— Как я мог забыть! Ты ненавидела ее еще в детстве. Отлично. Ешь тогда горячие сладкие лепешки. Поверь мне, ты выглядишь прекрасно и в этом девичьем наряде. Желаешь немного почек?

— Нет, спасибо. Неужели миссис Гузбери допустила тебя на кухню?

— Я надеюсь, что его сиятельство попросит миссис Гузбери взять отпуск с сегодняшнего утра. В доме есть еще два повара, они будут готовить по моим рецептам. Я вовсе не горю желанием делать все сам. Я сказал его сиятельству, что прежде всего я твой камердинер и лишь потом повар. У твоего мужа сразу появилось обычное упрямое выражение лица, а я намекнул, что он должен сдерживать свой характер. Ты такая нежная.., его сиятельство должен мягче обращаться с тобой!..

— Лепешки великолепны, Баджи. Но разве ты не знаешь, что его сиятельство всегда делает лишь то, что ему нравится. Вряд ли его можно изменить.

— Разумеется. Теперь, когда ты уже откусила, получше прожуй кусок лепешки. Если его сиятельство зайдет слишком далеко, мы со Спирсом сделаем все, чтобы повлиять на него. Ладно. Теперь расскажи мне, что между вами случилось.

— Знаешь, пожалуй, я не смогу, Баджи. Все это касается лишь нас двоих, меня и его сиятельства.

— Он не сделал тебе ничего плохого? Скажи хоть это.

— Нет, скорее, наоборот.

— Ах, это звучит очень странно! Возможно ли это? Гм.., я должен подумать о твоих словах. Мой Бог, да ты, кажется, покраснела. Ты, Дукесса, умевшая окатить таким холодным взглядом, что бородавки соскакивали с лица?

— Баджи, это правда. Ты всегда был мне ближе отца, но сейчас ты приводишь меня в смущение. И я вовсе не холодна.

— Да, теперь я вижу, что поставил тебя в несколько неудобное положение. Я скажу Спирсу, чтобы он не слишком беспокоился. Но скажи, Дукесса, не позволил ли себе Марк что-либо недостойное джентльмена?

— Понятия не имею, — сказала она, и в глазах ее вдруг заиграл неподдельный интерес. Она задумалась над тем, что это такое может быть — недостойное джентльмена? Возможно, и она вела себя не так, как положено леди. Она действовала распущенно, как куртизанка. Неужели ею она и была по своему складу? Как ей определить это и как следует вести себя в дальнейшем? Она посматривала на Баджи, зная, что никогда не сможет спросить его об этом. Так же, как и тетушку Гвент. Возможно, леди не имеет права погружаться в пучину наслаждения? Даже со своим мужем? Возможно, Марк должен был целовать ее лишь в губы, а не… Вероятно, ему следовало быстро и спокойно исполнить свои супружеские обязанности и безмятежно заснуть рядом с ней? Слишком много вопросов.

— Дукесса, милая, очнись, нам с тобой надо обсудить меню на всю неделю. Мне не терпится приготовить несколько французских блюд. Что скажешь о филе форели в горшочке с соусом из каперсов? — прервал ее мысли Баджи.

— Ах да… Форель с каперсами.

— И я бы не хотел забыть о брюссельской капусте.

— Ах нет, она не идет ни в какое сравнение с картофелем. Он усмехнулся.

— А к нему немного свежей спаржи с соусом Бернэ? Она кивнула. Похлопав ее по плечу, Баджи направился на кухню.

— Ты не должна позволять таких вольностей своему слуге, Дукесса, — сказала, входя, тетушка Гвент.

— Ты слышала все или лишь конец нашей беседы?

— Мы слышали достаточно, смею заметить, — вставила Вильгельмина, смотрящая на нее, как полководец перед сражением. Дукесса проигнорировала последнее замечание.

— Какой прекрасный сегодня день, вам не кажется? Я думаю отправиться на прогулку. Как вы думаете, что мне лучше надеть, тетя Вильгельмина, летний чепчик или маленькую круглую соломенную шляпку с белыми лентами, завязывающимися у подбородка?

Вильгельмина, нахмурившись, прикусила нижнюю губу. Эта девчонка решила насмехаться над ней!

— Или имеет смысл надеть костюм для верховой езды? К нему полагается чудесная черная касторовая шляпа со страусовым пером! Так что же вы скажете?

— Я надеюсь, что ты свалишься с лошади, шлюха.

— Что? Простите, мэм?

— Я сказала, что вам надо быть осторожнее, чтобы не свалиться в какую-нибудь канаву.

— Все верно. Именно так я и расслышала. Какая трогательная забота с вашей стороны. Не ожидала, я просто в замешательстве. Мы, конечно, родственники.., но не слишком ли вы печетесь обо мне?

— Вы еще не отправились на прогулку?

Дукесса презрительно улыбалась, слегка наклонив голову.

— Я говорю, почему вы не спешите насладиться этим очаровательным днем?

— Да, да, я поняла. Такая восхитительная забота со стороны родственников, о которых я даже и не слышала до тех пор, пока мистер Уикс не объявил им о завещании.

— Мы желали бы никогда не слышать о вас, но Гвент писала нам обо всем год за годом. И мне, и всем остальным абсолютно ясно, что вы женили на себе его сиятельство из-за денег и титула.

— Всем? Не могли бы вы выразиться поконкретнее, мэм?! Вильгельмина выразительно пожала плечами.

— Мой сын Тревор тоже считает так, а его голова неплохо соображает.

— Тревор сказал это? — Она сделала паузу и продолжила вновь, как можно спокойнее:

— Но это вовсе не правда. Я бы унаследовала пятьдесят тысяч фунтов. Это Марку грозила нищета, если бы он не женился на мне.

— Пятьдесят тысяч фунтов! Оставить какому-то бастарду за здорово живешь.

— Я вовсе не бастард. Мой отец женился на моей матери и признал меня дочерью, попрошу вас не забывать об этом. Становится скучно, когда постоянно забывают совершенно очевидные вещи.

— Граф не будет любить вас. Он женился лишь по необходимости и скоро заведет легион любовниц.

— Полагаю, это вряд ли может задеть вас. В конце концов, раз вы настолько щепетильны, то можете отправляться назад, к себе в Балтимор. Уверена, мне не придется вспоминать ваши речи!

Дукесса вышла, не дав Вильгельмине Уиндем возможности что-то возразить.

По дороге она встретила Баджи и решила сделать пару добавлений к меню:

— Ты помнишь ройтгемптонские круглые булочки, Баджи? Как-то ты уже готовил их. Пожалуйста, постарайся еще раз, это было очень вкусно. И еще, может быть, немного вяленой трески с пастернаком?

— Извини, Дукесса, но у меня пока нет свежей трески, которую я мог бы приготовить должным образом. Сегодня это не получится. Возможно, в среду. Я должен послать кого-нибудь из прислуги в Стоктон на рыбный рынок. Скажи лучше, как твоим родственникам понравится, например, тушеный заяц?

— Ах, это будет чудесно! Подай его на блюде в красном желе и с бобами.

Еще несколько минут они обсуждали меню, после чего она отправилась переодеться в костюм для верховой езды — черную амазонку с эполетами и очень туго затянутой талией, к которой полагались высокие черные ботинки на шнурках и черная касторовая шляпа с кокетливым страусовым пером. Облачившись во все это, она пошла на конюшню за своей светло-гнедой Бирди. Кузен Тревор находился уже там, седлая строптивого Клэнси.

— Прокатимся вместе, Дукесса. Я еду в Ривз по поручению матушки.

— Но ведь это целых два часа езды, Тревор.

— Да, я знаю. Сэмпсон уже объяснил мне лучший маршрут. Едем, Дукесса!

— Одну минуточку, друзья мои. — Это был голос Марка, направлявшегося к ним с хлыстом в руке. — У меня тоже появилось желание проехаться в Ривз. Это такое приятное место! К тому же ты впервые едешь туда и наверняка можешь сбиться с дороги, Тревор. Я вовсе не хочу, чтобы Дукесса потерялась вместе с тобой.

Тревор приподнял свои брови на добрых полдюйма.

— Несмотря на разумные доводы, Марк, полагаю, это будет чистым наказанием для нас. Мне кажется, ты станешь третьим лишним. Разве не видишь, что мой Клэнси сходит с ума по Бирди? Мы с Дукессой не намерены отставать от них.

Марк проигнорировал слова Тревора, и втроем они двинулись по дороге через парк к въездной аллее из гигантских дубовых и липовых деревьев, переживших не одно поколение владельцев Чейза. Миновав ее, они выехали на проселочную дорогу, ведущую в направлении юго-запада. Все это время путешественники пребывали в молчании, весьма нарочитом и ощутимом. Но разумеется, Дукесса чувствовала себя гораздо лучше своих спутников. Она с наслаждением вдыхала свежий летний воздух, напоенный ароматами трав, не обращая внимания на дурное настроение Марка. Дукесса усмехнулась, заметив, как он пытается вклинить между Бирди и Клэнси своего жеребца. Оказывается, он ревнив! Удивительно, как долго ему удается сдерживать себя!

Но надолго его не хватило.

— Мне не нравится, Дукесса, что ты, не спросив моего разрешения, отправляешься куда вздумается со всякими странными личностями.

Глава 15

Она повернулась в седле.

— Странными? Ты находишь Тревора странным, Марк? Что же в нем такого особенного? Может быть, его колониальное происхождение? Или у тебя по-прежнему претензии к его имени?

— Не притворяйтесь, мадам, вы отлично понимаете, что я имел в виду. И оставьте, пожалуйста, манеру вечно пикироваться со мной словами в присутствии этого ублюдка! Представляю, какое он сейчас испытывает удовольствие.

— Оказывается, я не только странный, но еще и ублюдок. Ваши слова так и отдают гостеприимством, кузен.

Осознав нелепость своего поведения, Марк прикусил язык. Остаток пути он молчал.

В Ричмонде они решили остановиться и пропустить по стаканчику сидра в “Черном Быке”. Теперь им уже оставалось не больше четырех миль до Ривза.

Взяв Дукессу за талию, Марк снял ее с лошади.

— Если ты желаешь быть со мной, как подобает жене, — сказал он ей, — можешь тоже войти в трактир, если же тебе больше нравится играть роль дамы Тревора, то оставайся флиртовать с ним во дворе перед конюшней. Там вам будет удобнее, чем на глазах у мужа и посторонних. Все подумают, что ты из-за щепетильности не желаешь посетить это заведение, а он охраняет тебя.

— Какой осмотрительный муж, — заметил Тревор, усмехаясь. — Нет, Марк, оставь свои уколы при себе. Я слишком измучен жаждой, чтобы оставаться здесь. — С этими словами он повернулся к Дукессе. — Неужели он всегда так обеспокоен мнением окружающих?

— Вовсе нет, — ответила она. — Пожалуй, я наблюдаю это впервые, и мне нравится, что он стремится придерживаться правил хорошего тона. Возможно, вскоре он даже приобретет сходство с благородным героем какого-нибудь романа. Разве это не прекрасно? Как тебе кажется, Марк?

Свое мнение Марк решил держать при себе. Не обращая внимания на Дукессу с Тревором, он двинулся в трактир.

К удивлению Дукессы, посетителей внутри не оказалось. Марк заказал две кружки пива и стакан лимонада для Дукессы. Мужчины погрузились в обсуждение войны между Англией и Америкой, держась друг с другом весьма дружелюбно. Это не был амбициозный спор двух оппозиционеров, кузены со знанием дела обсуждали вопросы стратегии и тактики, отмечали просчеты, допущенные с обеих сторон. Дукесса с удовольствием прислушивалась к их спокойной размеренной беседе, ее волновал чуть хриплый и уверенный голос Марка.

Через некоторое время они тронулись в путь к Ривзу.

Вскоре они оказались в красивейшем месте: их глазам открылась зеленая долина, окруженная живописными холмами.

— Какое очарование! — обратилась восхищенная Дукесса к Тревору. — Посмотрите только на эти белые и черные домики внизу. Как это необычно, кузен! Говорят, здесь очень много магазинчиков, торгующих керамикой. Местная керамика — это нечто особенное. Благодаря ей это местечко стало чрезвычайно популярным.

Тревор улыбнулся ее воодушевлению.

— Магазинчик, который предстоит навестить нам, находится в Верхних Рядах.

Марк нахмурился, недовольный тем, что Дукесса уделяет столько внимания Тревору.

— Ах, кажется, они находятся к западу от этих холмов! — воскликнула она, поворачиваясь на этот раз к Марку и улыбаясь ему.

— Откуда такая осведомленность, Дукесса? — спросил Марк.

— По-моему, неплохо что-то знать. Знания никогда не бывают лишними, — вмешался Тревор. — Редкий муж может возразить против этого.

— О, это еще не все, что я знаю! Если бы мы смогли выбрать время, я бы показала вам самое дикое, забытое, но самое очаровательное местечко в йоркширских долинах — Мюке. Оно напоминает предгорья Шотландии.

— Мюке? Какое удивительное название! — отозвался Тревор.

Она вдруг поняла, что поддерживает бессмысленный диалог с Тревором лишь для того, чтобы хоть чуть-чуть позлить Марка. Дукесса была удивлена и даже разочарована его сдержанностью. Будь они вдвоем и заведи она с ним такую беседу, он бы уже раз десять обругал ее пустышкой. Но сейчас он морщился, как от безвкусицы, оставаясь при этом невозмутимым и молчаливым. Она проглотила комок в горле. Ревновал он ее или ей это только показалось?

День был теплым, хотя небо хмурилось и обещал пойти дождь. Дукессе хотелось верить, что погода не помешает их прогулке.

— Итак, — сказала она Тревору, швырнувшему всего один пенни прислуге-мальчишке, проворно подхватившему их лошадей, когда они спешились, — мне уже ясно, что Марк, несмотря на имя, воспринимает вас теперь с уважением, как настоящего мужчину.

Тревор рассмеялся, поглядывая в сторону Марка.

— Пожалуй, его восхитила моя способность управляться с Клэнси, поэтому он и забыл о моем неудачном имени, не так ли, кузен?

— Клэнси, — отозвался Марк, — совершенно невозможный жеребец. Очевидно, таким же должен быть и его наездник. Тревор снова рассмеялся.

— Марк всегда говорит то, что думает, — сказала Дукесса.

— Это просто счастье, что он не является одним из подручных дипломатов у нашего лорда Кэстельри, в противном случае Англия уже перессорилась бы с целым миром, — отозвался Тревор.

Ее чистый, звонкий, мягкий смех заставил зажечься возбуждением глаза Тревора. Марк неодобрительно посматривал на них.

— Он уже успел рассказать о сокровищах Уиндемов? — спросил вдруг Тревор.

— Нет. А что это такое? Умоляю, расскажите мне!

— Глупые басни, — ответил Марк. — Если бы Тревор и в самом деле верил в существование какого-то фамильного сокровища, вряд ли он стал бы распространяться об этом.

— Да, согласен. Но это очень интересная сказка, и моя мать верит в нее. Ты тоже должна узнать об этом, Дукесса. — И он начал рассказывать о драгоценностях, относящихся ко времени Генриха VIII, точнее, к тому отрезку времени, когда он был женат на Анне Болейн — невероятной, неиссякаемой, по его словам, шлюхе… — Не знаю, верил ли мой отец на самом деле в существование сокровища, спрятанного в каком-то тайнике Чейза, — говорил Тревор, — но он знал огромное количество любопытных анекдотов о времени Генриха VIII. Благодаря всем этим басням мы и находимся сейчас в Ривзе. Моя мать надеется, что здесь, в одном из маленьких антикварных магазинчиков, мы сможем отыскать ключ к тайне. Магазинчик принадлежит Леонардо Боргесу. Наши отцы были друзьями с детства. Они долгое время вели интенсивную переписку. Отец считал, что мистер Боргес знает о многих любопытных вещах, особенно по части местных достопримечательностей и истории. Недавно он написал моей матери, что откопал нечто интересное, касающееся сокровищ Уиндемов. Возможно, сейчас в этой маленькой антикварной лавчонке нам удастся напасть на след фамильного достояния. Что скажешь на это, Дукесса? Тебе уже немного интересно?

— Невероятно интересно! — воскликнула она и снова рассмеялась. Сквозь собственный смех она услышала, как Марк пробормотал под нос: “Кретинка, полная идиотка”.

— Но послушайте, Тревор, — сказала Дукесса, — вряд ли ваша мама будет довольна тем, что вы посвятили нас в эту тайну.

— Все это чепуха, — ответил Тревор, пожимая плечами. — Не думаю, что сокровища существуют. Марк абсолютно прав в своем неверии. Ничего, Дукесса, надеюсь, скоро эти игры будут закончены. Я должен уговорить свою мать как можно скорее отправиться в Лондон. Но прежде необходимо убедить ее, что все возможности исчерпаны и здесь нет и следов каких-то сокровищ. Полагаю, ты уже имела счастье столкнуться с ее упрямым характером.

— Но даже если здесь и есть что-либо, то при чем тут твоя мать? Сокровище должно принадлежать Марку.

— Возможно, она придерживается другого мнения на этот счет, не знаю. Но если бы ей стало известно, что я выдал секрет вам, то она, без сомнения, захотела бы воткнуть нож мне в глотку. Полагаю, она намерена втайне, однажды в полночь при лунном свете, откопать это сокровище, а потом сбежать с ним.

— Я обязательно расскажу ей обо всем, как только мы вернемся. Увидеть нож в твоей глотке было бы неплохо, — пробормотал Марк.

— Не принимай близко к сердцу его слова, Тревор. Он просто неудачно шутит. Мы ничего не скажем твоей маме, ей и в голову не придет, что мы напали на след ее, то есть нашего, сокровища. Но скажи, что обо всем этом думает Урсула?

Тревор послал ей какой-то странный взгляд.

— Урсула всего лишь девочка.

— Разумеется, и никто не собирается оспаривать того. Но все же, что она думает об этом загадочном сокровище?

— Я не знаю.

— Должна вам заметить, дорогой кузен, что у женщин тоже есть мозги и воображение. Они могут догадываться о таких вещах, которые вам и не снились.

— Да… — ответил Тревор каким-то сдавленным голосом.

— Дукесса права, — вмешался Марк, — женские таланты иногда могут привести мужчину в полное изумление. — Он вдруг заметил спокойный, самодовольный взгляд Дукессы, обращенный одновременно на него и Тревора. “Не слишком ли она уверена в себе? — подумал он. — Похоже, она уже не прочь флиртовать с любым, кто только пожелает доставить ей это удовольствие”.

Тревор хмуро посматривал на Марка. К магазинчику они приближались в молчании.

* * *

Мистер Боргес явно был удивлен, встречая вместо одного троих гостей. Его удивление еще более возросло после того, как они представились. Он быстро пропустил их в помещение и опустил шторы на окнах, погрузив всех в полумрак.

— Вряд ли вы поверите во все это, — говорил он, с воодушевлением пожимая руку Тревора в приветствии.

— Очень может быть, — ответил Тревор, улыбаясь. Леонардо Боргес был очень крепким мужчиной с бычьей шеей и абсолютно лысый.

— Очень рад вашему визиту, мистер Уиндем, и вашему, милорд. Мне приходилось встречать предыдущего графа Чейза. Вашу очаровательную жену я вижу впервые. Очень, очень приятно! Ее сиятельство, вне всяких сомнений, прекрасна… У меня нет слов! Но, мистер Уиндем, позвольте выразить вам мое соболезнование в связи со смертью вашего отца, мне писала о ней миссис Уиндем.

Отец Тревора умер уже пять лет назад, но тем не менее он вежливо кивнул мистеру Боргесу.

— Благодарю вас, сэр. Теперь, насколько я понимаю, вы хотели бы сообщить нам кое-что, касающееся таинственного сокровища Уиндемов?

Мистер Боргес придвинулся ближе и понизил голос до шепота:

— О, разумеется! Но я не настолько глуп и вижу, что вы считаете это лишь пустой болтовней, сказкой, укоренившейся в сознании вашей мамы благодаря пылкому воображению вашего отца. Неужели я произвожу впечатление человека, способного попустительствовать пустой болтовне и слухам? Я замечаю искру неуверенности в ваших глазах. Предыдущий граф Чейз не верил ни в какие сокровища. Вы тоже можете считать меня за дурака, искателя приключений. Ради Бога, думайте что хотите, ничего страшного. Но вам все же придется ознакомиться вот с этим. — Он вдруг резко развернулся и, насколько позволяли крупные габариты тела, ринулся к зашторенному входу в боковую комнату. Через мгновение он уже шел обратно, держа в руках объемистый старинный фолиант. Переплет его был украшен крестом, покрытым местами выцветшей, местами облупившейся красной краской и унизанным почерневшими от времени жемчужинами.

— Прошу вас сюда, подальше от света. Боюсь, как бы ветхие страницы не рассыпались в прах при дневном свете. Взгляните.

Мистер Боргес осторожно положил фолиант на крышку прилавка. Дукесса едва не задохнулась от пыли, когда он начал переворачивать страницы, каллиграфически исписанные старинным шрифтом. Одни страницы были исписаны черным, другие — синим, а некоторые — даже красным тоном краски. Было множество рисунков — животные, пасущиеся на лугах, по краям которых виднелись странные сооружения типа дольменов; мужчины и женщины, молящиеся коленопреклоненно во дворике перед небольшой нормандской часовней, казавшейся очень знакомой, и, наконец, величественное аббатство, изображение которого было выполнено густой черной краской на фоне зловеще-черных облаков. Даже следующие за ним страницы были того же мрачного, сочного тона.

— О, мне кажется, я узнаю это строение! — воскликнул Марк, осторожно проводя кончиком пальца по контурам.

— Ах, разумеется, милорд. Это ведь аббатство Сент-Сваль, бывшее когда-то одним из самых богатых во всей северной Англии.

— Его руины лежат неподалеку от Чейза, — добавил Марк.

— Конечно, это Сент-Сваль, — сказала Дукесса, — мы с Фанни и Антонией в детстве играли там в американских индейцев.

— Ах, миледи, а вы знаете, что во времена Генриха VIII Кромвель — этот голодный шакал — поставил Сент-Сваль первым в своем грабительском списке?

— Кромвель? — переспросил Тревор. — Насколько мне известно, он предводительствовал антироялистской партией в середине XVII века. Благодаря ему был обезглавлен наш король Чарлз.

— Это был Оливер Кромвель, а я говорю о Томасе, его дяде, алчном предателе и всевластном ничтожестве. Генрих VIII назначил его вице-королем, предоставив тем самым неслыханную власть. — Понятно, — сказал Тревор, — и что это был за список?

— Казна короля оказалась пуста, и Томас придумал гениальный план ее восполнения — конфискацию ценностей у монастырей. Чтобы обосновать законность этих действий, потребовалось провести Реформацию и объявить Генриха VIII главой англиканской церкви. Более трех лет продолжался период секуляризации церкви и общего падения нравов, когда открытый разбой и грабеж сделались чуть ли не нормой во всех слоях общества. Кромвель составил список монастырей, в котором первыми были самые богатые. С них и началась вакханалия.

— Я начинаю понимать, откуда идут эти легенды о сокровищах, — сказал Марк. — Монастыри обладали не только землей и разной недвижимостью, но еще и огромными запасами денежных средств, драгоценных предметов культа и украшений, которые пополнялись веками. Представляю массивные золотые кресты, инкрустированные дорогими каменьями, всевозможные сосуды для воскурения мирра и ладана, кубки и прочее. Напрашивается следующая логика развития событий — монахи ожидали набегов кромвелевской гвардии и постарались припрятать самое ценное или вообще все, что могли.

— Именно так, милорд, именно так, — поддакивал мистер Боргес, одобрительно поглядывая на Марка.

— Хотя я полагаю, что было бы логично бежать с этими сокровищами, чем прятать их и оставаться на месте, рискуя попасть под пытку.

— Но они же были святые люди, — возразил мистер Боргес тоном ревностного епископа.

— Насколько мне известно, — сказал Марк, — многие из монахов тогда были просто вынуждены отправиться странствовать по свету. Ведь Генрих VIII считал, что монастырей развелось слишком много, и охотно продавал их вместе с землями любому, кто мог предложить подходящую цену. Многие из монахов, не умея заработать себе на жизнь, превращались в голодных бродяг.

— Итак, мистер Боргес, вы хотите сказать, что имеете ключ к тайникам этих монахов? — нетерпеливо перебил Марка Тревор.

— Не совсем так, мистер Уиндем. У меня лишь есть подтверждение, что сокровища действительно были зарыты. Здесь есть интересная запись, сделанная на латыни. — Водя толстым пальцем вдоль строк, он медленно пересказывал текст:

— Монах говорит, что это была ночь Бельтана на первое мая. Этот древний обряд еще до сих пор справляют в Шотландии и Северной Англии, — счел необходимым заметить мистер Боргес, после чего продолжил:

— Монах пишет, что ночь была такой же темной, как невидящие глаза мертвеца. По долинам разгуливали резкие холодные ветры, их сила все нарастала, казалось, они могут выдернуть с корнями деревья.

Какие-то люди жгли костры, пламя которых дико развевалось на ветру, и плясали вокруг этих костров как сумасшедшие, повинуясь древним языческим ритмам, завывая в экстазе и заклиная поля быть плодородными, травы в долинах — расти выше и пышнее, призывая все блага наступающего лета.

Монах говорит, что он и шесть его братьев по вере сбежали из аббатства, прихватив корзинки с сокровищами, и прятались теперь в темной ночи среди этих самозабвенных язычников. Они боялись попасть в руки наемников Кромвеля, которые уже были отправлены в аббатство. Еще он говорит, что с ними было огромное разбухшее чучело, туловище. Мне это кажется очень странным, — заметил мистер Боргес. — Что за туловище? Не понимаю. — Он перешел к следующему тексту. — Он и его братья пообещали Отцу Небесному, что сокровища аббатства никогда не попадут в алчные руки короля и не станут служить его развратным целям.

Страница закончилась. Мистер Боргес перевернул ее и быстро пробежал глазами следующую.

— Дальше все о празднике, его нарастающем экстазе, одержимых людях вокруг потрескивающих, сыплющих искры костров. Но вдруг все меняется, люди почему-то оказываются не в долине, а в какой-то непонятной комнате, и все они почему-то смотрят вверх, задрав головы. Ничего невозможно понять, — подытожил он.

Когда мистер Боргес перевернул и эту страницу, все увидели оборванные корешки — текст был вырван из книги. Леонардо Боргес бережно провел кончиками пальцев вдоль пожелтевших обрывков.

— Кто-то вырвал последние страницы.

— Именно так, будь я проклят! — отозвался Марк.

— Абсолютно согласен, — сказал Тревор.

— И это было сделано уже очень давно, — заметил мистер Боргес, — посмотрите, какие пожелтевшие края обрывков.

— Но кто это сделал и зачем? — спросила Дукесса.

— Очевидно, сделал тот, кто надеялся отыскать сокровища, — ответил Тревор.

Марк вдруг нахмурился.

— Простите, сэр, но ваше лицо мне кажется странно знакомым, особенно ваш поворот головы, манера, с которой…

— Милорд, да ведь я ваш сводный кузен, и мистера Уиндема, разумеется, тоже.., да и вам, божественная, — улыбнулся он Дукессе, — я тоже прихожусь родней. Мы все немножечко родственники. Моя мать была бастардом вашей семьи. Прошу прощения, миледи, но она сводная сестра вашего дедушки. Неудивительно, что наши отцы, мистер Уиндем, были друзьями детства и сохранили теплые чувства друг к другу, даже когда ваш отец переселился в колонии. Правда, последний граф Чейз не желал признавать меня.

— Мой Бог, — произнес Марк, радостно пожимая его руку. — По-моему, это уже становится традицией нашей семьи. — Он вдруг обернулся к Дукессе. — Не должен ли и я последовать этому примеру? Что, если духи предков начнут меня преследовать за то, что я не наполнил эту местность своими незаконнорожденными отпрысками?

— Все это прекрасно, Марк, — ответила она, — но совершенно не относится к делу. Мне почему-то кажется, что в этой истории есть что-то еще.

Попрощавшись с мистером Боргесом, они вышли на улицу.

— Придется мне переписать эту историю, — сказал Тревор.

— А ты, Дукесса, оформишь ее всякими миленькими рисуночками, — предложил Марк. — Возможно, у тебя появится и еще какой-нибудь талант, кроме того, которым ты уже успела удивить меня. Я и не предполагал, что ты окажешься способна на такое!

— Уверена, ты не догадываешься о многих вещах, Марк. Или, возможно, ты просто не желаешь допустить, что они существуют.

Марк посмотрел на ее раздвинувшиеся в улыбке губы и вдруг захотел, чтобы Тревор оказался где-нибудь подальше отсюда. “Хорошо бы прижать ее сейчас к дереву и задрать все юбки, оказаться внутри ее лона, — думал он. — Проклятый Тревор!"

Дукесса продолжала между тем смотреть на него не мигая, с усмешкой. Марк выругался.

Тревор, не отрывая глаз от них и понимающе усмехаясь, пришпорил Клэнси.

— Берегите себя, постарайтесь не свалиться.

Марк снова выругался, помогая Дукессе сесть на Бирди.

— Погоди, еще увидим, кто из нас свалится и… Она сказала очень медленно, следя за направлением его глаз, сиявших ярче бездонных небес:

— Знаешь, я намерена отыскать эти сокровища.

— Какие сокровища? — удивленно спросил он, не отрывая взгляда от ее груди.

Глава 16

Марк не вымолвил ни слова за два с лишним часа обратного пути. Дукесса старалась не смотреть на него, но все ее мысли были о нем, о том, что он думает о ней, на что рассчитывает и как может повести себя. Она пришпоривала Бирди, чтобы та не отставала.

Едва они подъехали к конюшням Чейза, он спешился и, подхватив ее за талию, снял с коня.

— Идем, — проговорил он хриплым низким голосом и потащил за руку к конюшням. Они вошли в одну из полуоткрытых дверей, и Марк с нетерпением тут же прихлопнул за собой дверь ногой.

Она никогда не предполагала, что мужчину может охватить столь неукротимое желание посреди белого дня. И ведь они уже приехали. Каких-то пара минут отделяли их от спальни. Он ждал целых два часа обратного пути, так неужели нельзя подождать еще чуть-чуть? Это кажется упоительным, волшебным! От неожиданности, возбуждения, томительного ожидания его ласк она почувствовала легкое головокружение. Они оказались в подсобной комнатке, где хранилась разная упряжь, какие-то инструменты и пахло лошадьми.

— Здесь и теперь, — сказал он, разворачивая ее лицом к себе. На его щеках играл румянец, глазами он буквально пожирал ее. — Ну же, Дукесса.

— Чего же ты хочешь от меня, Марк? Я не понимаю, скажи. — Она потянулась к нему навстречу.

Марк внимательно смотрел на нее сверху вниз.

— Всего лишь чтобы ты перестала притворяться и вновь стала собой, настоящей, как сегодня ночью. Хочу посмотреть, можешь ли ты снова желать меня с тем же безумием.

Дукесса чувствовала, как его длинные чувственные пальцы расстегивают ее амазонку, потом ощутила на своей груди через батистовую блузку жар его прикосновений.

— Марк, — невнятно прошептала она. Он стянул с нее шляпу вместе с булавками, целуя завитки волос возле ушей.

— Ты хочешь меня, Дукесса?

Оглянувшись на дверь и заметив ключ с внутренней стороны, Марк на мгновение отошел, чтобы повернуть его в замке.

— Это самый глупый вопрос, который ты мог задать. Он сам раздел ее, потом уложил на сброшенную амазонку и, не отрывая глаз от ее лица, начал быстро сбрасывать с себя одежду. Через несколько мгновений он уже предстал перед ней со столь напряженной плотью, что она пролепетала, изнемогая от возбуждения и восторга, простирая к нему руки:

— Матерь Божья, какой ты прекрасный! Иди ко мне.., скорее!

Медленно, как будто не видя ее сумасшедшего нетерпения, он опустился рядом на колени.

— Я хочу еще сильнее распалить тебя с тем, чтобы еще более обострить и продлить наше наслаждение…

Она вскрикнула и прогнулась под ним.

Медленно, не отрывая глаз от ее лица, Марк ласкал ее грудь, затем живот. Неожиданно он проник в нее. Его пальцы исследовали каждую складочку ее тела. Сладостные волны окатывали Дукессу, заставляя постанывать от наслаждения. Она сжимала руками его бедра, ягодицы, изнемогая от удовольствия. Плоть ее была перевозбуждена, и, когда он наконец, убрав руку, вошел в нее, заполняя все ее лоно, она болезненно вскрикнула, испытав мгновенный, мучительно-сладостный оргазм.

Он ритмично двигался в ней, вызывая трепет каждой частички ее существа. Постепенно его движения становились все более резкими. В полумраке комнаты она всмотрелась в его лицо — закрытые глаза, заострившиеся скулы. Обведенные темным горячечным румянцем его черты, казалось, были искажены какой-то странной болезненной судорогой. Внезапно выкрикнув какие-то ругательства, он резко вышел из нее. Ничего не понимая, Дукесса смотрела на Марка, сидящего на коленях у нее между ног, и на его семя у себя на животе.

Недавнее сумасшедшее наслаждение казалось ей теперь холодной золой в нетопленном камине.

Обида как будто сковала ее всю. Дукесса не могла ничего сказать ему.

Марк встал.

— Сейчас я достану носовой платок.

Закрыв глаза, она повернулась на бок, сжимая ноги вместе.

— Только не надо слез и упреков, Дукесса. Разве ты не получила наслаждение? Уверен, ты имела его сверх всякой меры. Теперь ты поняла, что я имел в виду, говоря, что намерен строго контролировать отношения с тобой? У тебя не будет детей от меня! Все. Теперь можешь вставать и одеваться.

Марк бросил платок рядом с амазонкой. Дукесса смотрела, как спокойно и легко он одевался, не обращая на нее ни малейшего внимания, как будто потерял к ней всякий интерес. Она, смотрела на его руки, с чувственными длинными пальцами, которые еще недавно проникали в самые интимные уголки ее тела, заставляя сходить с ума от невыносимого наслаждения. Дукесса устало закрыла глаза… Боже, каким же теперь он был жестким и уверенным в себе. Очень медленно она села, подняла сорочку и натянула через голову. Уставившись на превосходное испанское седло, лежавшее в углу, Дукесса вдруг сказала:

— Сегодня ужин готовит Баджи. Марк глянул на нее в изумлении. Никаких слез и упреков. Одна лишь демонстрация спокойствия и отстраненности.

— И что же нас ожидает? — решил он поддержать ее тон.

— Жареный ягненок в абрикосовом соусе. Он держал его под абрикосами целый день.

Марк усмехнулся, натягивая свой сюртук для верховой езды.

— Еще будет вишня и миндальный пирог. Его так любила моя мама! Потом — бисквиты со смородиной в сахарной пудре.

Марк поймал себя на мысли, что любуется своей женой. Она сидела на амазонке со скрещенными ногами, в сорочке, едва доходящей до бедер. Какой дивной формы были ее беленькие ножки! Ее прическа почти не растрепалась, коса была плотно уложена на затылке. Боже, как же она хороша! У Марка трепетно забилось сердце. Почему Дукесса так странно реагировала на его оскорбления? Хотя чему удивляться? Спокойствие и выдержка — ее обычное состояние; теперь ко всему этому прибавилась, кажется, еще и покорность.

Сколько же это может продолжаться? Ему вдруг стало скучно и захотелось разбить ее оцепенение.

— Тебе не кажется странным говорить о рецептах Баджи в такой момент?

— О чем же я должна говорить, по-твоему?

— Мне хочется знать, где твой прежний холодный и высокомерный вид, почему он вдруг нарушен этим расслабленным сюсюканьем о кулинарных рецептах?

— Я заговорила о них, лишь чтобы нарушить неловкое молчание. Так о чем же ты хочешь, чтобы я говорила?

— Я хочу, чтобы ты говорила обо мне, о том, как я обошелся с тобой, что ты получила от меня и что дала мне, как тебе было хорошо со мной.

Она смотрела куда-то поверх его плеча.

— Ты знаешь, как засахаривают китайские яблочки и сливы?

— Нет, этого я не знаю.

— Ты не должен забывать, что правильно приготовленная еда — это своего рода лекарство. Баджи знает очень много разных диет: что и как надо принимать в зависимости от определенного заболевания…

— Замолчи, — сказал он, приподнимая ее подбородок. Марк поцеловал ее очень нежно, без всякой страсти, и ей пришлось подавить в себе опять возникшее томление. Дукесса ненавидела себя за такую несдержанность и злилась, что Марку удавалось разжечь в ней желание мгновенно. Наконец он оставил ее.

— Одевайся, кажется, все конюхи уже поняли, что здесь происходит. Давай, я помогу тебе. Надо снять солому с волос, вот так. Полагаю, мне следует забрать этот носовой платок, чтобы он не напоминал тебе о разнузданных минутах страсти в конюшнях, где ты вела себя как кобылица, которую покрывает жеребец.

И тут вдруг что-то в ней взорвалось. Дукесса почувствовала возрастающую ярость. Никогда в жизни она еще не испытывала такого гнева. Ей казалось, что сейчас взорвется все ее спокойствие и невозмутимость, все то, что она сдерживала в себе с девяти лет, с того дня, когда подслушала разговор двух служанок. Дукесса как будто снова видела этих двух женщин, судачивших о ней и ее маме; вновь ощутила себя маленькой и незащищенной перед ненавистью графини. Презрение графини убивало, душило ее, нависая даже сейчас над ней каким-то мрачным покровом. Это было невыносимое чувство.

Потом она вспомнила тот момент, когда Марк назвал ее Дукессой и как все охотно стали называть этим именем ее, маленькую, невероятно гордую и независимую девочку. Уже тогда она почувствовала себя прекрасной розой из сада своей матушки, осознала свою силу и умение влиять на окружающих. Как недавно признался ей Марк, ему и в голову не приходило, как Дукесса могла чувствовать себя в детстве незащищенной.

Разве теперь она уже не Дукесса? Необходимо что-то предпринять, прямо сейчас, немедленно! Ее нервы были обнажены и натянуты до предела.

Она наблюдала, как Марк прошелся по комнате и потом уселся на стул в надменной позе, вытянув ноги в сапогах и скрестив на груди руки.

— Одевайся! — приказал он. — Ты должна показать мне свое женское искусство обольщения, я хочу увидеть, насколько ты талантлива в этом. Одевайся не спеша, кокетливо поворачивая головку, призывно покачивая бедрами, приподнимая грудь в вырезе лифа. Давай, соблазняй меня. Ты способна на такие вещи, Дукесса?

Она неотрывно смотрела на человека, которому отдала себя, которому дала богатство и право продолжения рода Уиндемов. Но вместо благодарности он вел себя с ней как тиран, дикарь. Никогда раньше она не предполагала, что одно человеческое существо может так унижать другое. Он считает ее по-прежнему ничтожным бастардом, над которым можно издеваться как угодно и который обязан с покорностью сносить все унижения.

Странно улыбаясь, она осматривалась в комнате, отыскивая какой-нибудь тяжелый предмет. Если бы здесь оказалось ружье… Вдруг ее взгляд упал на хлыст. И уже через мгновение, схватив его, Дукесса бросилась к Марку, безумно крича:

— Проклятый ублюдок! Думаешь, я позволю тебе безнаказанно унижать меня?! Или считаешь, что тебе все позволено?! Я ненавижу тебя, слышишь, Марк… Никогда тебе больше не удастся надругаться надо мной! Никогда!

Размахнувшись, она резко хлестнула его. На какой-то миг Марк замер, не веря словам, которые сорвались с ее языка, не чувствуя боли от удара. Он не мог поверить, что эта разъяренная бешеная тигрица — Дукесса, женщина, которую он знает уже десять лет.

— Желаешь, чтобы я соблазняла тебя, прыгая и откалывая разные забавные штуки, мой хозяин, мой повелитель? — кричала она, запыхавшись, размахивая перед ним хлыстом. — Проклятый ублюдок! — Она снова хлестнула его, и он увидел дыру, на сюртуке и рубашке.

— Довольно, черт побери! — крикнул он, отскакивая в сторону. — Что вдруг случилось с тобой? Всего минуту назад ты была спокойная и покорная, как глупая корова.

— Не смей называть меня глупой коровой, самодовольный дурак, — крикнула она, вновь стегнув его хлыстом. Он хотел броситься на нее, но она ловко отскочила в сторону и еще раз хлестнула его, рассекая одежду.

Марк не мог поверить в реальность происходящего.

— Прекрати, Дукесса! — кричал он голосом невероятно резким и властным. — Еще один удар, и ты горько пожалеешь об этом.

— Ты заслужил это, и я засеку тебя, глупый, неблагодарный болван. Боже, думать, будто я спасла тебя! Я буду бить тебя, пока ты не упадешь передо мной на колени. — Заметив в углу упряжь с металлическими заклепками, она схватила ее и со всей силы ударила его по голове. Раздался клацающий звук металла. — Вот что тебе нужно, вот что ты заслуживаешь! — в исступлении кричала она.

Какое-то мгновение Марк еще продолжал изумленно смотреть на нее, прижимая руки к голове, а потом вдруг рухнул к ее ногам как подкошенный, потеряв сознание.

Дукесса почувствовала себя могущественной амазонкой. Опустившись на колени, она послушала его сердце. Это были обычные ровные удары. “С ним все в порядке. Проклятый ублюдок!” — подумала она, отбрасывая упряжь.

Дукесса поднялась и быстро оделась. Выходя, она улыбнулась, несмотря на ужасное настроение и плачевное состояние, бросив последний взгляд на его изорванные в клочья сюртук и рубашку.

Начал накрапывать дождь, небо закрывали грозовые облака, и ветер раскачивал ветви лип и кленов. До ночи еще было далеко, но на улице было почти темно. “Похоже на ночь Бельтана, которую описывал монах”, — подумала она и вдруг рассмеялась, закидывая голову и ловя губами капли дождя, растекавшиеся по ее лицу и блестящей черной косе, закрученной вокруг головы. Она чувствовала себя теперь хозяйкой положения.

Глава 17

Дукесса сидела в Зеленой гостиной, в камине пылал огонь, и тяжелые драпировки на окнах были опущены. Она чувствовала себя очень одинокой в этот предсумеречный час. Мысли ее витали вокруг Марка. Что с ним теперь? Пришел ли он уже в себя? Возможно, как раз в этот момент он возвращается в дом… Не выйти ли ему навстречу? Нет, увидев его, она сразу рассмеется ему в лицо. Уж лучше оставаться здесь, у камина, наслаждаясь теплом и покоем.

— Привет, Дукесса! Кажется, ты одна? Могу я поговорить с тобой?

Медленно повернувшись, она посмотрела на Тревора, думая, что он весьма недурен и не так безнадежно упрям и глуп, как ее собственный муж.

— Входи, — сказала она.

Задержавшись на мгновение возле ее кресла, он подошел ближе к камину и прислонился плечом к каминной решетке.

— Я вижу, тебя что-то беспокоит, Дукесса. Можешь довериться мне. Возможно, я кажусь тебе странным. Но знаешь, странные люди не обязательно плохи. Они могут оказаться очень понимающими и скромными. Прошу тебя, доверься мне.

— У меня все хорошо, — отозвалась она. — Если и есть какое-то беспокойство, то не больше, чем обычно. Почему ты решил, будто что-то не так?

— Ты слишком спокойна, — не сразу ответил он. — Когда человек становится неподвижным подобно камню, это не очень хороший признак. Уверен, что ты чем-то подавлена.

К его удивлению, она рассмеялась.

— Ты очень наблюдателен, Тревор. Но я просто отдыхаю. Моя сегодняшняя неподвижность ничем не отличается от той, что была вчера или два месяца назад. Все как обычно. Поверь мне, я всего лишь чувствую себя усталой.

— Да, я знаю, Дукесса, тебе очень часто приходится быть молчаливой и замкнутой, и понимаю, что это всего лишь способ обороны, в то время как Марку твое поведение кажется образцом надменности и высокомерия. Ты была очень оживлена сегодня во время поездки, а потом вдруг опять превратилась в каменное изваяние. Значит, что-то случилось!

— О, ты не только наблюдателен, но еще и обеспокоен моим душевным состоянием… Не стоит так волноваться, кузен! Несчастной, обделенной девочки больше не существует. Я была оживлена, а теперь мне хочется покоя. Разве тебе не хочется иногда отдохнуть и забыться?.. Надеюсь, мы еще увидимся за обедом, кузен.

Дукесса поднялась с кресла со спинкой в виде раскрытых крыльев и направилась из комнаты, напевая какую-то песенку. Тревор смотрел на нее в изумлении, недоумевая. “Куда, черт возьми, мог подеваться Марк?"

— О чем ты говорил с этой маленькой распутницей, Тревор? — прервала его мысли мать, внезапно появившаяся в дверях.

— Она никакая не распутница, а графиня Чейз, леди до мозга костей. Никогда прежде я не встречал столь умной и великодушной женщины. — Тревор помолчал немного, слушая раздраженное ворчание матери, потом добавил:

— Если вы не хотите это понять и придержать свой язык, то боюсь, нам очень скоро могут указать на дверь. Меня удивляет ее терпение.

— Она не посмеет указать нам на дверь, у нее нет никакой власти здесь, муж не любит ее. Она по-прежнему жалкий бастард. Должна сказать тебе, что граф очень, очень любезен со мной.

Тревор в полном изумлении уставился на свою горячо любимую маму, кокетливо поправлявшую тугой завиток над ухом. Вздохнув, он сказал:

— Уверяю тебя, Марк без ума от своей жены. — Он хотел было поведать ей, как Марк ревновал Дукессу и как страстно смотрел на нее во время их совместной поездки, но раздумал. Он старался найти ключ к поведению Дукессы. Возможно, ее расстроила какая-то выходка Марка. Но нет, в ней чувствовалось слишком много силы и уверенности. И скорее всего, эту силу она черпала в любви Марка. Красивая и любимая женщина вполне может считать, что весь мир крутится лишь ради нее.

Тревор продолжал разглядывать свою мать, понимая вдруг, как мало он знает ее. С восемнадцати лет он оставил дом в Балтиморе и отправился в Вашингтон. Он хотел начать самостоятельную жизнь, и это ему вполне удалось, но ненадолго. Внезапно англичане осадили столицу, и, не желая быть замешанным в кровавых событиях, он вернулся домой. К тому времени ему было уже двадцать два, и он женился на Хелен, самой красивой и богатой девушке тех мест. В памяти у него она осталась мертвой, лежащей с серым восковым лицом.

— В следующий четверг мне должно исполниться двадцать пять, — решил он вдруг напомнить матери, намекая на ее возраст.

— Ах, я думала, что тебе всего двадцать три, Тревор, или даже двадцать два.

— Но.., как это может быть, мама?

— Всем своим друзьям я говорю, что ты гораздо моложе. Он сочувственно усмехнулся, понимая, как она страдает, что дети выдают ее возраст.

— Я не собираюсь сообщать им свой настоящий возраст, — поспешил он успокоить ее. — Ты видела Джеймса?

— Ах, он наверняка бродит где-нибудь, погруженный в себя, молчаливый и безрадостный. Его нельзя оставлять одного, пусть он займется чем-нибудь.

На самом деле Тревор догадывался об источнике неудовольствия своего младшего брата. У него расстроилась любовная интрижка с мисс Мюлленс. Он переживал, что из-за своей поездки в Англию ему пришлось расстаться с ней.

— Я поговорю с ним, мама.

— Отлично. Теперь расскажи во всех подробностях о встрече с мистером Боргесом. Я непременно придумаю план, как вывезти отсюда сокровище. Ты еще увидишь, как я всех перехитрю. Но прежде ответь мне, неблагодарный сын, зачем ты сообщил о сокровище Чейзов этим двоим?

* * *

Дукесса сидела у себя в спальне возле окна, неотрывно смотря на въездные ворота. Ей мало что удалось разглядеть. Мрачные облака закрывали небо, предгрозовая атмосфера усиливалась, темнело, накрапывал дождь. Какой прекрасный сумрачный вид! Он соответствовал ее душевному состоянию. Вдруг Дукесса услышала, как дверь смежной комнаты отворилась, и Марк вошел в ее спальню.

"Интересно, где он был? Отлеживался с головной болью?” Промелькнувшая мысль вызвала у Дукессы улыбку. Любопытно, что он теперь предпримет? Начнет кричать? А вдруг он прихватил пистолет, чтобы застрелить ее? Она ощутила возбуждение, но вовсе не страх при этой мысли. Как бы там ни было, но больше она не намерена сдерживаться, он будет получать ответ на свои издевательства. Пульс ее учащенно забился.

— Как ты, Марк?

— Ничего страшного, — начал он беспечным и игривым тоном, — вы лишь наградили меня нудным приступом головной боли, мадам. Очнувшись, я немного полежал, думая о вашем поступке. Что ж, теперь, кажется, время обеда. Ты выглядишь сносно. У этого платья опять довольно откровенный вырез, но оно все же скромнее остальных.

— Спасибо, — ответила она, переводя взгляд с него на вид в окне. — Я вовсе не собиралась убивать тебя. Приступ головной боли — это как раз то, о чем я мечтала. Но ответь, мне удалось достать хлыстом до твоей плоти, Марк? Я оставила метку на тебе? Возможно, шрам или рубец? Хотелось бы посильнее отметить тебя, Марк.

Он подумал о двух вздувшихся рубцах на коже.

— Ты совсем не носишь украшений. Разве у Уиндемов нет фамильных драгоценностей? Я прикажу, чтобы их принесли из сейфа. Наверняка какие-нибудь из них и придутся тебе по вкусу.

— Благодарю, Марк. Но неужели никакого следа на твоей благородной мужской плоти?! Я разочарована. О, как бы я хотела оставить вечную отметку на тебе! Чтобы, глядя на нее, ты вспоминал, как я секла тебя. — Она поднялась, расправляя пышные юбки. — Я не желаю твоих драгоценностей.

Он явно не собирался говорить о том, что между ними произошло.

Внезапно Марк подошел к ней и, взяв за подбородок, резко развернул ее к себе лицом.

— Фамильные драгоценности Уиндемов принадлежат и тебе. Если ты их не хочешь, что ж, дело твое. А что касается наших забав на конюшне, то я буду помнить лишь тебя, лежащую на спине с раздвинутыми ногами, прижимающуюся ко мне и жаждущую моих ласк. Буду помнить твои крики и стоны, закинутую в экстазе голову, прогнувшееся подо мной тело…

Она чуть улыбнулась, кокетливо наклоняя набок головку:

— Ах, это все моя дурная наследственность, кровь куртизанки. Не меньшее наслаждение я могла бы испытать и с любым другим красивым мужчиной.., быть может, даже и большее, кто знает? Возможно, заставив тебя жениться, я оказала себе плохую услугу. Мне очень жаль, если ты помнишь лишь это из нашей встречи. Я жажду, чтобы ты помнил другое — боль, унижение, женщину, одержавшую верх над тобой. Я хочу, чтобы эта мысль всю жизнь не давала тебе покоя, чтобы сознание испытанного поражения постоянно мучило твое сердце и душу.

— Хватит дразнить меня, Дукесса. Я еще не решил, какого возмездия ты заслуживаешь. Не беспокойся, я сообщу тебе о своем решении, как только оно придет мне в голову.

Она презрительно улыбнулась.

— Если ты намерен снова повести себя как ублюдок, не сомневайся, я готова повторить всю финальную часть сцены, разыгранной на конюшне. Я не собираюсь оставаться спокойной коровой. Если решишь мстить мне, то клянусь, ты очень и очень пожалеешь об этом. Поверь.

Он тихо присвистнул.

— Вот это да! Так, значит, прекрасной, мечтательной принцессы больше не существует? Кто же теперь есть вместо нее?

— У тебя еще будет возможность понять, кто я и кто ты. Он уставился на нее, как ей показалось, с неподдельным интересом, как будто видел перед собой нечто загадочное и особенное. Упрямец! Что он такое позволяет думать о ней? Марк вдруг как ни в чем не бывало перескочил на другую тему:

— А ты уже думала о тех рисунках в книге монаха? Неплохо бы иметь копии или наброски с них, если, конечно, мы хотим разобраться с этими пресловутыми сокровищами.

Что ж, он переключился вовремя, она уже устала пикироваться. Отлично. Очень удачный переход. Ей есть чем ответить. Дукесса выдвинула ящичек стола с инкрустированной крышкой, достала стопку рисунков и протянула их Марку, довольно улыбаясь. Он начал придирчиво рассматривать.

— Кажется, это деревенская площадь. Да, если не ошибаюсь, это Кирби Мелькэм. Видишь эти маленькие каменные коттеджи вдали и вогнутый мост через речку Эйр? Ты полагаешь, это место имеет какое-то отношение к сокровищам? Зачем здесь священник, благословляющий народ?

— Не знаю. Мне кажется, что это не деревенские коттеджи, а строения с кельями монахов. Не сомневаюсь, это Сент-Сваль, аббатство, один из его уголков. И наш родственничек, мистер Боргес, так думает. Непременно отправлюсь завтра на эти руины. Уже не один год прошел с тех пор, как я последний раз побывала там вместе с тобой. Близнецами и несчастными Чарли и Марком. Каких только каверз не изобретали мы, играя в этих монашеских кельях! Ты что-нибудь помнишь?

— Думаю, Тревор непременно отправится туда завтра, как только кончится дождь. И прихватит с собой Джеймса.

— Но ведь он знает, если сокровище и существует, то оно принадлежит тебе, Марк.

— Что ж, если очень захотеть, то можно вообразить его джентльменом и человеком чести, несмотря на то, что на самом деле он всего лишь наглый колонист. И меня до сих пор не перестает бесить его имя.

Оторвавшись от рисунков, Марк вдруг обнял ее и, наклонившись, поцеловал, придерживая руками лицо, чтобы она не могла увернуться. Она настороженно замерла, стараясь понять, что последует дальше. Он же, истолковав ее реакцию по-своему, решил, что она вернулась к своему обычному замкнутому состоянию. Откинув назад голову, он расхохотался.

— Спокойствие и выдержка. Все снова вернулось на свои места. Тебя не взволновал даже мой поцелуй. Куда подевался твой темперамент, Дукесса? О, я готов снова начать дразнить тебя, лишь бы еще, раз увидеть живой, а не холодной девственницей или разочарованной королевой. Ах, если бы у меня было в запасе чуть больше времени!.. — Вздохнув с сожалением, он отступил назад. — Нет, я не могу сейчас заняться тобой. Опять проклятая ироничная улыбка?! Но ты ведь прекрасно знаешь, Дукесса, будь у нас сейчас время, я бы вновь заставил тебя потерять голову от страсти. К сожалению, сейчас пора снова встретиться с нашими колониальными родственниками. Кажется, ты говорила, что Баджи приготовил ягненка?

— Да, в абрикосовом соусе. Какого ты высокого мнения о своих мужских способностях, Марк! Ты считаешь себя самым искушенным и соблазнительным на свете. Но не забывай.., я дочь своей матери, а ты всего лишь один из мужчин, и возможно, не самый искусный. Чтобы судить об этом, мне недостает опыта. Да, мое тело неплохо отвечает твоему, но мир полон красивых, изысканных мужчин, которые с радостью найдут меня прекрасной, восхитительной, очаровательной… Возможно, от кого-нибудь из них я смогу иметь ребенка. Кто знает?.. Интересно, Баджи уже успел нарезать баранину? Вряд ли.

Марк рассмеялся, делая вид, что позабавлен ее болтовней, потом взял ее руку и притянул к себе. Дукесса не сопротивлялась. Пусть думает, что она становится мягкой и послушной от его прикосновений.

Она знала, что самолюбие Марка очень задето. Но как он думает отыграться? Дукесса не надеялась, что он простит ей все, и была готова к самому худшему.

* * *

— Я нахожу мистера Баджи совершенно очаровательным.

— Ах, но он же слуга, Урсула. Умоляю тебя, думай, что говоришь, и помни, кто ты есть.

— Я американка, мама.

— Ты графская внучка, не забывай об этом и держись соответственно.

— Я думаю, что Урсула права, мама, — решил вмешаться Тревор. — Мы все американцы, а я даже сражался против англичан, несмотря на то что они мои предки. Кроме того, я должен заметить, что Баджи обладает слишком многими талантами.

— А что ты думаешь о Спирее? — поинтересовался Марк у Урсулы, — Мистер Спирс очень добрый и терпеливый, и у него, чудесный голос. Сегодня я слышала в его исполнении куплеты о лорде Кэстельри и о конгрессе в Вене. Мне очень понравилось.

— А я слышал, как что-то подобное напевала Дукесса, — сказал Тревор. — Ты случайно не помнишь слова? — повернулся он к ней.

Она поставила свою изящную чашечку мейсенского фарфора на блюдце и пропела:


Вена — это волшебный сон,

Где все может случиться,

Место, где можно блеснуть и отличиться.

Готовься играть,

Плясать языком, а не ногами.

Все сумей рассчитать

И спрятаться за пустяками.

Пусть Франция взлелеяла мечту о безграничной силе,

Но Австрия народы защитила.

Ввела войска и издает закон

За новый передел на благо всех сторон.

Конгресс торжественный, столичный

Объявит скоро, что она правитель преотличный.

Для неспособных слабых стран

На благо им кулак австрийский дан.

Да здравствует в веках хозяйка бала!

Она, вальсируя легко, уже часть Польши и

Венецию с Ломбардией подмяла.

Зато лорд Кэстельри в упадке сил

Португалию упустил.

Он, видно, не хотел, чтоб Англия слыла тираном,

Купился он на болтовню о страже честном и гуманном.

Проснись, учись, не стой как пень.

Близится проклятого дипломата день.


— Откуда ты знаешь эти куплеты?

— Почему бы мне не знать их? — Дукесса медленно повернула голову к своему мужу. — Меня очень многое интересует, а эти куплеты, по-моему, совсем недурны.

— Меня не удивляет, когда военные песенки распевает Спирс, он, кажется, знает их все. Но ты… Откуда тебе знать их и почему они должны тебя интересовать?

— Если их знает Спирс, то почему бы не знать и мне. Я слышала, как он пел их, и запомнила, вот и все, очень просто. У меня неплохая память. У леди тоже могут быть какие-то способности, Марк.

Дукесса явно лгала, но он не понимал зачем. Мало ей недавней атаки, она решила постоянно дурачить его. Да, его жена очень изменилась, но теперь она как никогда притягивала и очаровывала его.

— Куплеты недурны, но поешь ты не очень хорошо, — вмешалась Вильгельмина. — У моей Урсулы голос гораздо лучше, я сама его ставила.

— Но, мама! Дукесса спела просто великолепно, — смутилась Урсула.

— Не слишком ли у нее много дарований? — сказал Марк. — Она все больше удивляет меня в последнее время.

* * *

Дукесса не собиралась ждать этой ночью прихода Марка. Пусть остается наедине со своим контролем. Так уговаривала она себя, на самом же деле просто боясь растаять от его ласк. Этого нельзя было допустить. Поэтому она и направилась в маленькую спальню в самом конце восточного коридора, которую называли комнатой “Золотых листьев”, где зарылась в огромной постели среди многочисленных покрывал, вдыхая нежилой, застоявшийся воздух. Этой спальней уже несколько лет никто не пользовался. Дукесса никак не могла уснуть. Мешали мысли.., о сокровищах Уиндемов. Они должны существовать, она чувствовала это, уже почти не сомневаясь.

Вдруг что-то осенило ее. Она стремительно поднялась с постели и направилась в библиотеку.

С единственной свечой в руке Дукесса оглядывала поднимавшиеся до потолка ряды книг. С чего начать?

Она зажгла еще один подсвечник и начала просматривать книги на книжных полках налево от двери. Неожиданно она вздрогнула от ударов настенных часов в коридоре, которые пробили четыре раза. Неужели так поздно? И в тот же миг она замерла с огромным томом в руках, не веря в свою удачу. Несомненно, это был тот же самый том, что и у мистера Боргеса, с тем же внушительным переплетом из красного дерева, с крестом, тот же текст на латыни и странные рисунки. Она взялась за него в тот момент, когда начали бить часы.

Быстро просмотрев книгу, она обнаружила, что страницы в ней не вырваны, как в той, что была у мистера Боргеса. Но сколько же здесь было пыли. Казалось, ничья рука не касалась этого тома уже много лет. Сердце ее билось глухими неровными ударами, когда она, наклонившись и держа в руке свечу, старалась разобрать текст, неизвестный мистеру Боргесу. К великому сожалению, она понимала лишь отдельные слова. Упоминался Кромвель, вице-регент Генриха VIII, и банда его молодых головорезов. Упоминались какое-то дерево и хранилище. На последней странице она обнаружила рисунок невероятно огромного и сучковатого дуба, под ним находилась каменная крышка колодца с прикованной на цепи бадьей. Фоном служило какое-то нагромождение скал, казавшееся не совсем случайным, но скорее имевшим непонятную странную последовательность. Что все это могло значить? Картину довершали облака, выполненные зловещей черной краской и создававшие тяжелое, давящее настроение.

И вдруг она услышала какой-то странный звук, похожий на дуновение ветра. Однако это вряд ли мог быть сквозняк, она помнила, что закрыла за собой дверь. Дукесса приоткрыла ее и поплотнее захлопнула и тут же снова услышала позади себя странный слабый звук, похожий на чье-то дыхание. В то же мгновение она увидела черную тень, мелькнувшую по стене, ощутила страх, и тут же удар в висок заставил ее потерять сознание. Все погрузилось во мрак.

Глава 18

Она открыла глаза и увидела обеспокоенное лицо Марка. Что с ним, почему он так странно смотрит на нее? Какое ему вообще до нее дело? Должно быть, она видит его во сне. Моргнув, она снова открыла глаза — черты его лица заострились, голубые глаза казались темнее, чем обычно. Какой-то странный туман застилал ей глаза, и внезапно острая боль вновь лишила ее сознания…

— Марк, — простонала она, приходя в себя и протягивая к нему руку.

— Тише, — сказал он, когда, осознав, что делает, она хотела отдернуть руку, — лежи спокойно, тебе пока лучше не двигаться. У тебя огромный синяк под левым глазом и на виске.

Ей хотелось продолжить этот разговор и узнать, что произошло, но мешала мучительная боль, мгновенно возникающая при попытке заговорить. Кивнув ему, она снова закрыла глаза.

Дукесса чувствовала, как его пальцы нежно касаются ее лица, убирая пряди волос со лба и ушей. Мокрый компресс лег на лоб. Спирс говорил что-то о розовой воде, уменьшающей боль. Баджи убеждал не давать настойку опия до тех пор, пока не выяснится, нет ли у нее сотрясения мозга. Марк держал ее лицо в своих ладонях, умоляя ни о чем не думать и расслабиться.

— Потом, когда тебе станет лучше, ты все вспомнишь и расскажешь нам. Джеймс нашел тебя без сознания на полу библиотеки. Его привел туда свет зажженных тобой свечей. Увидев тебя, он подумал, что ты мертва. Должен признаться, ты очень напугала меня, Дукесса, не говоря уже о бедном Джеймсе. Он пришел, заикаясь, с лицом призрака. Никогда больше не разгуливай по ночам. Ты, должно быть, ударилась головой о книжную полку. Но что тебе понадобилось в такой час в библиотеке? Джеймс нашел тебя уже под утро. Ах, нет, не отвечай, я совсем забыл, что тебе необходим покой. Мы разберемся со всем этим позже. Все в порядке. Расслабься. Это Баджи сказал, что тебя необходимо привести в чувство. Поэтому я и болтаю без остановки. Теперь скажи мне, сколько я показываю пальцев?

Его пальцы расплывались перед ней как в тумане, и все же она видела их. Облизнув пересохшие губы, Дукесса прошептала: “Три”, — чуть не задохнувшись от страшного приступа боли, вызванного произнесением этого простого слова.

Чьи-то заботливые руки сменили компресс у нее на лбу. Она снова ощутила успокоительную свежесть и захотела поблагодарить, сказать, что ей стало легче от этого, но побоялась нового приступа боли. Она собрала всю свою силу воли, чтобы просто находиться в сознании.

Дукесса видела руку Марка у своей груди и слышала, как он говорил:

— Ее сердце бьется уже совершенно нормально, Баджи. Не волнуйся, с ней все будет в порядке.

— Знаю, знаю, — слышала она голос Баджи. — У нее сильное сердечко, оно не должно преподнести нам никаких неприятных сюрпризов. Закрой ее получше одеялом. Все, что ей нужно, это тепло и покой. Но она должна находиться в сознании, обязательно в сознании.

Она вдруг поняла, что спасена. Никто не сможет еще раз ударить ее — здесь рядом Марк и Баджи, они охраняют ее. Дукесса услышала голос Спирса, идущего к ее постели:

— Я приготовил мазь по вашему рецепту, Баджи. Надо смазать место ушиба. Милорд, — обратился он к Марку, — вам придется осторожно поддержать ее голову.

— Прекрасно, — сказал Баджи, — мазь должна уменьшить опухоль и снять боль.

Марк осторожно повернул ее голову в подушках. Она даже не осознавала, что кричит от боли, слезы вытекали из ее закрытых глаз и сбегали по щекам. Марк нежно успокаивал ее:

— Придется немного потерпеть, Дукесса. У Спирса легкие пальцы. Возможно, мазь немного и жжет, но скоро тебе станет легче, обязательно легче. Если этого не произойдет, можешь поставить Баджи такой же синяк, как у тебя, пусть и у него поболит голова.

Наконец Спирс смазал ее висок, и тут же она ощутила приступ тошноты, выворачивающий ее внутренности и отдававшийся рвущей тяжестью в голове. Она конвульсивно сглатывала, растерянно глядя по сторонам.

— Дыши глубже, Дукесса. Все в порядке. Боль скоро уйдет. Делай то, что я говорю, дыши глубже.

И все же она почувствовала себя легче, лишь когда ей дали опий. Но Марк по-прежнему не разрешал ей говорить.

— Теперь ты должна поспать, Дукесса, — убеждал он.

— Не оставляй меня, — внезапно прошептала она. От удивления он даже замолчал, и во время этой напряженной паузы она со страхом ожидала, как он ей объявит сейчас, что не может остаться.

— Разумеется, я останусь с тобой, разве может быть иначе? Успокойся, я ни за что не покину тебя, обещаю.

Невыносимо страдая, она закрыла глаза…

Тошнота, правда, отступила, но оставался невыносимый шум в левом виске. Марка не было рядом. Паника и страх мгновенно охватили ее, заставив вскрикнуть.

— Я здесь, — сказал он, и она увидела его идущим к ее постели.

— Ты обещал не оставлять меня.

— Успокойся, я лишь отходил к камину. Как ты себя чувствуешь?

— Как бочонок с элем, выброшенный из вагона на булыжную мостовую и давший маленькую течь. Эль без конца шипит и пенится.

— Со мной тоже было однажды такое, — успокаивающе, с улыбкой, заметил он, касаясь губами ее губ. Тепло его поцелуя дало ей силы, возвращало к жизни. — Здесь есть настой из трав для тебя. Баджи сказал, что ты непременно захочешь пить. — Он помог ей сделать глоток и спросил:

— Может быть, ты голодна?

— Нет, — сказала она. — Чай очень приятный, его мне вполне достаточно.

— Ты обещаешь мне поправиться?

— Да, трещина в бочонке стала меньше, и эль уже не так шипит.

— Прекрасно, — нежно сказал он. Внезапно в его голосе послышались настойчивые нотки. — Какого черта тебе понадобилось в библиотеке в четыре часа утра?

Она хотела рассмеяться, но вышло лишь жалкое подобие улыбки.

— Мне не давало покоя сокровище Уиндемов, я хотела подобрать ключ к нему и нашла его, Марк. В нашей библиотеке есть та же книга, что и у мистера Боргеса.

Он нахмурился.

— Если тебе пришла в голову мысль охотиться за сокровищами, то могла бы разбудить и меня. Никогда не предпринимай ничего в одиночку. Должен заметить, что мы не нашли рядом с тобой никакой книги.

— Наверняка ее забрал тот, кто ударил меня.

— Возможно, никакой книги и не было, Дукесса. Ты просто много думала о ней, а потом случайно ударилась головой о край полки и упала. Теперь в твоем сознании все перепуталось.

— Не надо, Марк. Я уверена, что кто-то ударил меня. — По его глазам и лицу она видела, что он и сам подозревал это, но боялся верить. Слишком тяжело сознавать, что в доме есть человек, способный на такое. Она бы и сама предпочла не верить в это.

— Проклятое сокровище, — сказал Марк, взъерошивая свои волосы. — Где ты обнаружила эту книгу?

— Среди многих других, на нижней полке. Она была вся в пыли. Не похоже, чтобы кто-то недавно доставал и читал ее.

— Но неужели ты провела в библиотеке всю ночь? — спросил внезапно он. — Я приходил в твою спальню и не нашел тебя там.

— Я ушла в комнату “Золотых листьев”, но не могла заснуть. Потом мне пришло в голову отправиться в библиотеку. Я, правда, совершенно не надеялась, что найду именно эту книгу, поэтому была приятно удивлена, обнаружив ее. Кто-то мог увидеть свет свечи из-под двери, я сама никого не видела и не слышала, разве что какой-то непонятный шорох или дыхание, не знаю.., я слишком была увлечена текстом и рисунками…

Марк нежно коснулся кончиками пальцев ее губ.

— Хватит, побереги силы. Закрой глаза, расслабься и дыши глубже. Все будет хорошо, Дукесса.

Он молча изучал ее лицо. Она была невероятно бледна, но Баджи уверял, что никаких серьезных повреждений нет.

Дукесса наконец уснула. Это зрелище обезоруживало Марка. Возможно, и раньше в Дукессе было что-то слабое, беспомощное, но запрятанное очень глубоко, а он не сумел понять и разглядеть этого. Лучше бы она снова ругалась, кричала, называя его ублюдком и тупицей.

У кого же в доме поднялась на нее рука? Невозможно подозревать кого-то, кроме американских родственников. Тетя Вильгельмина — первый кандидат. Презренная старая потаскуха.

* * *

— Привет, — сказал он, подходя к ее постели, наклоняясь и целуя в щеку. Заглянув в ее глаза, он заметил, что они прояснились, мутная пелена спала. Можно уже не сомневаться, что она находится на пути к выздоровлению. — Теперь ты, Дукесса, должна еще больше ценить своих друзей, Баджи и Спирса, они не позволили отвратительному мистеру Тивиту приблизиться к тебе.

— Ах, я смутно припоминаю какого-то маленького толстого человека. Кажется, у него было красное лицо, и еще он позволял себе очень громко разговаривать. Да, его черный сюртук был весь в каких-то пятнах.

— Именно в пятнах. Я рад, что ты не догадалась еще взглянуть на его руки. Однако едва он успел достать инструменты для кровопускания и придвинуть тазик к твоей постели, как появился Баджи и приказал ему немедленно убираться. Мистер Тивит начал взывать ко мне, убеждая в необходимости этой процедуры, но я заявил, что ты и без того достаточно слаба, а после этого кровопускания можешь и вовсе превратиться в иссохший, пожелтевший лист и улететь отсюда. Он был настолько оскорблен нашим небрежением к его врачебному искусству, что не переставал испускать жалобные вскрики и стоны на всем обратном пути отсюда. Я слышал их, даже когда он был уже возле конюшни.

Марк взял Дукессу за руку, и она почувствовала его тепло и уверенность, его жизненную силу.

— Мистер Тивит — это просто старый дуралей, я никогда бы не подпустил его к тебе, но за ним послал Тревор, обеспокоенный твоим состоянием. Он не знал, что этот доктор и в более молодые годы имел репутацию полудурка, а теперь уж и вовсе ни на что не годен.

— А что говорят в доме о случившемся со мной? Никто ничего не знает?

— На что ты, собственно, рассчитываешь? Тетя Вильгельмина должна залиться слезами и покаяться во всем? Вряд ли это возможно. Выяснилось лишь, что Джеймс собирался пораньше, до восхода солнца, пробраться на руины в поисках сокровища. Поэтому он и обнаружил тебя раньше всех. Бедняга, можно считать, ему повезло. Вместо сокровища он бы подхватил воспаление легких на нашем сыром и холодном утреннем воздухе. Но что, если это именно он ударил тебя и похитил книгу, прежде чем поднять тревогу? Кто знает, Дукесса? — Сделав паузу, он вдруг заглянул ей прямо в глаза. — Скажи, почему ты вдруг решила оставить свою спальню?

— Я не хотела оставаться там, боялась, что в любой момент можешь войти ты.

— Понятно, — сказал он, ощутив боль от ее слов. Он слишком поспешил с этим вопросом. Его надо было задать, когда Дукесса поправится и вновь почувствует влечение к нему. Тогда он сможет сдернуть с нее все юбки и предаться любви. Но что, если она не позволит ему этого, а решит продолжить их скандал и выяснение отношений, если…

— Чему ты улыбаешься, Марк?

— Что? А, я думал об ужасном ячменном супе, который Баджи как раз сейчас готовит для тебя. Даже мою кошечку всю передернуло от этого запаха. Она с дикими воплями ринулась из кухни, в то время как Баджи стоял, спокойно помешивая это варево и напевая с довольным видом себе под нос какую-то песенку.

Кажется, его ложь удалась. Дукесса была вполне довольна этим объяснением. Слишком рано говорить ей, о чем он думает на самом деле.

— Лучше расскажи мне теперь, что ты увидела в той книге на последних страницах, которые были вырваны у мистера Боргеса.

Она начала в деталях рассказывать о старом кряжистом дубе, о камнях вокруг него, о колодце и бадье, о мужчинах и женщинах в средневековых костюмах.

Марк слушал ее, казалось, невнимательно, потом вдруг поднялся.

— Куда ты собрался?

Он усмехнулся, глядя на нее сверху вниз:

— Кажется, мою компанию ты предпочитаешь всем остальным, а, Дукесса? Не волнуйся так, сейчас придет тетушка Гвент и подежурит возле тебя. Она очень обеспокоена твоим состоянием и хочет видеть тебя. Поболтай пока с ней, а я скоро вернусь.

Не прошло и пяти минут, как появилась тетушка Гвент, вся воплощение заботы и внимания. Но вслед за ней в спальню вошла и Вильгельмина в величественном темно-пурпурном платье, оставлявшем открытой ее внушительных размеров грудь.

— О, дорогая Вилли, — обернувшись, заметила Гвент, — вряд ли Марку понравится, если здесь будет много посетителей, он просил навещать ее по одному. Дукесса еще очень слаба!

Широко раскрыв глаза, Дукесса смотрела в лицо, все еще очень привлекательное и даже приятное, если бы не выражение неудовольствия в сочетании с яростной воинственностью. Эта женщина была способна дать отпор любому. Вилли? Это уменьшительно-ласкательное имя вряд ли ей подходило — в нем слышалось что-то веселое, теплое и беззаботное. Оно очень странно звучит в приложении к ней, так же странно, как и имя Тревор.

— Итак, кто-то ударил тебя, оставив без сознания. Какое несчастье! И это в нашем доме! — сетовала тетушка Гвент.

— Да, кто-то сделал это, чтобы отнять у меня книгу, копию той, что была у мистера Боргеса.

— Ты лжешь, кому была нужна эта дурацкая книга?!

— Но, Вилли, Дукесса больна. Я прошу тебя оставить нас, ей нужен отдых.

— Жаль, что ты не умерла, проклятая шлюха!

— Что?! — выдохнула тетя Гвент. — Что ты сказала, Вилли?

— Я сказала, что готова кричать и молиться, лишь бы больше не повторилось ничего подобного в этом доме.

Закрыв глаза, Дукесса отвернулась от Вильгельмины. Понадобилось присутствие Близнецов и Урсулы, чтобы она убралась из спальни.

— Мама, пойдем отсюда. Дукесса должна отдыхать, — произнесла Урсула твердым голосом. — Фанни и Антония хотят показать тебе новую кормушку для птиц, которую они сами сделали, и я тоже помогала им. Конечно, мы не обошлись без мистера Осло, плотника, но расписали ее без его участия. Она совершенно как та, что была у нас дома в Балтиморе.

— О, отлично! Отдыхай, Дукесса, жаль, что не навеки.

— Вилли!

— Что-нибудь не так? Я лишь пожелала ей отдыхать и набираться сил.

— Идем же, мама!

Когда они наконец остались вдвоем, тетя Гвент сказала:

— Извини ее, Дукесса. У этой женщины была нелегкая жизнь, иногда она срывается.

— Вот как? Возможно, ваш брат выкопал ее из-под руин, прежде чем жениться, или она была сиротой в работном доме? Не перенесла ли она, случайно, оспу? А наверное, мой дядя и ваш брат, этот игрок и мот, поколачивал ее?

— Ах, не совсем так, моя дорогая.

— Она — злобная гарпия, — сказала Дукесса, глубоко вздыхая. — Хватит, теперь я хочу отдохнуть, хотя и не навеки.

— О каком “навеки” ты говоришь, моя дорогая? Лекарства мистера Баджи заметно помогают тебе, ты уже так изменилась к лучшему… Уксусные добавки делают тебя даже слишком оживленной. Успокойся, пожалуйста!

Глава 19

Когда она проснулась, было уже далеко за полдень. Баджи сидел рядом и улыбался, заметив ее пробуждение.

— Выпей немного воды, Дукесса. — Он осторожно поддерживал ее голову, пока она делала несколько глотков.

— Ты всегда знаешь, что мне нужно, спасибо, — поблагодарила она.

Он скромно кивнул.

— Я уже слышал о вторжении американской колонистки от мисс Антонии. Теперь эту особу не будут пускать к тебе. Мы с мистером Спирсом составили график дежурств для него, Мэгги, меня и его сиятельства. Она больше не сумеет ворваться к тебе, Дукесса.

— Я вижу, что тебе уже стало гораздо лучше, Дукесса, — услышала она вдруг голос Марка.

— Сейчас — да, Марк. Если тебе нужно развеять хандру, то можешь без всяких угрызений совести вновь поскандалить со мной.

Он нахмурился.

— Благодарю, но я вовсе не намерен делать этого, тем более в присутствии Баджи. Вместо того чтобы скандалить, я намерен поужинать с тобой сегодня вечером, а завтра утром уже попробовать вытащить тебя из постели. — Он повернулся к Баджи. — Куда-то запропала моя Эсми, по-моему, она попробовала вашего ячменного супа и отравилась. Дукесса вяло усмехнулась.

— Это проклятое самодовольное животное не желает и прикасаться к моему супу, — пожаловался Баджи. — Я поймал ее и хотел ткнуть в него мордочкой, но она выскользнула из моих пальцев. Возможно, она заснула в вашей постели, сэр. Спирс уверяет, что это ее любимое место.

— Может быть, когда-то это и было так, но Эсми отличается тем же непостоянством, что и Дукесса.

— Да, она, кажется, спала со мной прошлой ночью, — откликнулась та. — Свернулась у меня под коленками.

— У меня она предпочитает спать на груди, — сообщил Марк. — Ей нравится зарываться своим чертовым носом в волосы.

* * *

Марк остался с Дукессой на всю ночь. Он лежал рядом, свободно раскинувшись и обнимая ее.

— После этого происшествия у меня появятся седые волосы, Дукесса. Умоляю тебя никогда больше не покидать ночью своей постели и не разыскивать никаких дурацких сокровищ.

— Я не верю тебе, Марк. Ты должен показать мне свои седые волосы.

— Сделаю это утром — я не зажег свечу, и ты ничего не увидишь сейчас.

— Ничего нового не открылось?

— Ничего. Все в один голос уверяют, что мирно почивали в объятиях Морфея. Но я должен заметить, что инстинкт притворства выработан у Уиндемов веками. Каждый из нас может солгать не моргнув глазом, не исключая и тебя, Дукесса.

Она сжала его пальцы.

— По-моему, ты преувеличиваешь, Марк.

— Ничуть. Но ладно, оставим это. Тебе не кажется настоящая ситуация слегка пикантной? Мы лежим рядышком, словно влюбленная парочка, я уже распален посильнее кирпича в камине, однако и не думаю приставать к тебе.., хотя выражение твоего лица ясно говорит, что ты очень даже не против…

Дукесса тут же так впилась ноготками в его руку, что он взвизгнул.

— Ты снова начинаешь неистовствовать, Дукесса! Но лучше перестань калечить мою руку и ответь: ведь ты желаешь снова получить наслаждение?

— Разумеется, нет. Успокойся, Марк. Моя голова еще не совсем в порядке. Я недостаточно хорошо чувствую себя. Он рассмеялся.

— Старинная отговорка всех жен на свете — так говорил мой отец. Впрочем, в случае с тобой это похоже на правду. Насколько я помню, моя мать хорошенько стукнула его за эти слова. Ладно, спокойной ночи, моя дорогая!

— Ты уже был в руинах?

— Да, и обнаружил там Тревора с Джеймсом, этих настырных наглецов. Вскоре прибыла и Урсула. Весьма веселая семейка и очень дружная, когда дело касается того, чтобы найти принадлежащее другим и прибрать к своим рукам. Мне не доставляет удовольствия смотреть ни на кого из них — пренеприятные личности.

— За исключением Урсулы. Если она что-то отыщет, то непременно принесет тебе. По-моему, она просто обожает тебя, не говоря уже о Фанни. Поэтому ты и расхаживаешь такой отвратительно самодовольный.

— Поверь, я не предпринимал ничего такого, чтобы влюбить их в себя, хотя ресницы Фанни вряд ли могут оставить кого-то равнодушным. В конце концов почему я должен был сторониться и бояться их, разве здесь нет моей жены, которая всегда готова защитить меня от их чар? Или, возможно, я должен опасаться тебя? Не веря в невинность моих чувств, ты будешь подкарауливать меня и наших несчастных кузин с оружием в руках?

— О, я постараюсь не совершить столь необдуманного поступка. Впрочем, Урсула любит меня и не позволит себе чересчур увлечься тобой.

— Какое счастье! Кажется, я могу вздохнуть с облегчением.

Он оставил Дукессу в покое со своими любовными заигрываниями на целых полтора дня. Ее синяк почти сошел на нет, и Мэгги даже вымыла ей голову.

На вторую ночь Марк снова пришел в ее спальню в одном лишь халате. Впрочем, что в этом странного? Разве муж обязан являться в спальню жены в вечернем костюме?

Дукесса старалась ничем не выдать своих чувств.

— Привет, Марк, — спокойно сказала она. — Я неплохо себя чувствую сегодня. Может быть, ты вновь думаешь заявить о своих супружеских правах?.. А как ты намерен сегодня поступить со мной? — Перед ее глазами вновь возникла сценка из недавнего свидания на конюшне.

Марк стоял возле постели, явно сбитый с толку такой встречей. Дукесса была совершенно непредсказуемой женщиной, и он не знал, как себя с ней вести сегодня.

В его мысли вновь ворвался голос жены:

— Ты должен иметь наследника, Марк. Гордость не должна помешать тебе иметь сына, который продолжит род Уиндемов. Ради Бога, забудь то, что сделал мой отец. Это не касается нас.

— То, что сделал твой отец, не может не иметь последствий. — Марк вдруг улыбнулся. Нельзя позволять влиять на его волю, на принятое им решение. Распустила вокруг него свои сети и думает, что он уже потерял голову. Стараясь оставаться спокойным, он продолжил:

— Однажды ты со своими сообщниками заставила меня отступить и женила на себе. Но ты выполнила лишь часть своего плана. Довести его до конца тебе не удастся, Дукесса! Теперь снимай ночную сорочку, я уже устал ждать.

Внезапный холод сковал ее, она чувствовала, как что-то умерло у нее внутри. Стащив через голову сорочку, Дукесса молча вытянулась на постели. Марк в изумлении смотрел на нее.

— Пожалуйста, можешь начинать, — объявила она, устало закрывая глаза, не желая больше говорить ни слова. Зачем? Ведь ее слова не убеждали его, были ему не нужны. Марк хотел лишь получить наслаждение от ее тела. Да, возможно, он и ждал каких-то ответных чувств от нее. Стоны и вскрики партнерши возбуждают и тешат мужское самолюбие.

* * *

Марк был нежен и настойчив, целуя ее закрытые глаза, безответные губы, грудь, живот… Каждым своим прикосновением он старался разбудить ее чувственность, вызвать в ней ответное желание. Все бесполезно! Марк чувствовал свою все возрастающую страсть и одновременно поражение — Дукесса была слишком холодна, ее руки безжизненно лежали вдоль тела, глаза были закрыты, — казалось, она терпеливо ждет, когда он закончит и уберется.

В мерцающем свете свечей ее лицо было удивительно красиво.

Марк, чуть отстранившись, любовался каждой линией ее тела. Он ласкал ее глазами, сгорая от желания. Но Дукесса не одарила его ни одним взглядом.

Вдруг не в силах более сдерживать свою безумную страсть, Марк приподнял руками ее бедра и одним движением вошел в нее. Дукесса отрывисто вздохнула, чувствуя его глубоко в себе и не испытывая при этом никаких чувств. Он невыносимо страдал от своего желания и ее безразличия.

Наконец все повторилось, как в последний раз, — он вышел из нее, а потом, содрогаясь, прижался к животу.

И тут она заговорила тоном столь же холодным, как Северное море в период зимнего солнцестояния.

— Полагаю, ты уже получил все, что хотел?! Где же твой носовой платок, Марк? Мне вовсе не нравится лежать обрызганной твоим семенем. Ах, не волнуйся и не вздрагивай так, у меня нет под рукой ни хлыста, ни уздечки, чтобы ударить тебя, как ты того заслуживаешь. Я очень спокойна и терпелива. Все, что мне нужно, это твой носовой платок.

Ее голос звучал так ровно и монотонно, что ему хотелось накричать на нее. Он бессмысленно разглядывал свое семя на ее животе, потом перевел взгляд к ее лицу, такому прекрасному и холодному. Дукесса издевалась над ним. Он чувствовал себя чуть ли не кастрированным. О чем она думает теперь? О героях модного романа или забавных ужимках Эсми? Все еще продолжая стоять на коленях между ее ног, он вдруг взорвался:

— Мне не нравится это притворство! Ты уже показала мне однажды силу своих рук, способных орудовать хлыстом. Роль покорной жертвы тебе не подходит. Предпочитаю, чтобы ты снова набросилась на меня с криками и угрозами! В той комнатке на конюшне мне было гораздо легче, чем теперь. Господь свидетель, я не хотел видеть тебя своей женой, Дукесса, и намерен использовать в этом качестве лишь до тех пор, пока не уеду в Лондон. Вскоре тебе уже не нужно будет терпеть меня. — Быстро встав с постели, он подхватил свой халат и ушел в свою спальню, сильно хлопнув на прощание дверью.

Медленно поднявшись, Дукесса вымылась и натянула ночную сорочку, после чего забилась в самый дальний уголок постели, на другой ее край: лишь бы не чувствовать жара его тела, который еще сохраняли простыни, не вдыхать его мужского запаха.

Марк неуправляем, ей не под силу исправить их отношения! Все извращено и поругано. Она может лишь одно — прекратить совсем его издевательства. Возможно, для этого ей придется принести сюда один из дуэльных пистолетов из бывшего кабинета отца. Она обязана защитить себя от этих надругательств…

* * *

Дукесса перешагнула небольшое заграждение, старательно поднимая свои пышные юбки, чтобы не порвать, и оглянулась по сторонам. Слева от нее была вересковая пустошь, наполненная теплым дыханием лета, справа — густые заросли елей и буков, а прямо перед ней простирались фермы арендаторов — ровно расчерченные участки земли с насаждениями, поделенные пограничными камнями или посаженными по прямой линии деревьями. Картину дополняли живописные небольшие холмики.

Перед ней стояла загадка, которую надо было отгадать. Дукесса вглядывалась в ландшафт, отыскивая старый кряжистый дуб. Сегодня она впустую исследовала уже несколько направлений. Теперь она не знала, куда идти. До самого горизонта простирались аккуратные фермерские хозяйства. Обходя стороной каменную ограду полей, Дукесса двинулась по привычному маршруту. Снова Сент-Сваль…

Минут через двадцать быстрой ходьбы она достигла руин. Последние полторы недели она бывала здесь каждый день, надеясь отыскать какие-нибудь приметы. Да.., вряд ли эта книга окажется полезной для того, кто похитил ее. Интересно все же, кто мог решиться на такой шаг? Совершенно очевидно, это был не Марк, не Баджи, не Спирс и не Мэгги. Криттакер и Сэмпсон тоже исключаются. Никогда никто не был настроен к ней враждебно в этом доме. Наоборот, в последнее время все окружали ее такой заботой и вниманием, что с огромными сложностями удавалось выкраивать краткие часы для уединения. Почему-то не хотелось, чтобы кто-то в доме знал о ее прогулках. Поэтому она даже не брала Бирди. Конюхи немедленно доложили бы о ее тайных прогулках Марку. Дукесса остановилась на небольшой площадке, несомненно, бывшей когда-то полом монашеской кельи, рассматривая рисунок, выбитый на одном из камней, как вдруг услышала позади себя знакомый низкий голос, обещавший бурю.

— Какого черта.., что ты делаешь здесь? Я полагал, что ты спокойно отдыхаешь где-нибудь в саду или в одной из гостиных.

Дукесса медленно повернулась. Одна щека у нее была испачкана, коса расплелась.

— Марк? — тихо произнесла она.

— Что ты делаешь здесь?

— Просто гуляю. — Она пожала плечами. — Взгляни на этот рисунок, он очень слабый, но можно углубить линии. Уверена, что здесь была монашеская келья. Встань на колени, так ты лучше рассмотришь то, что нацарапано на камне.

Но он не стал делать этого. Взяв за руку, Марк потащил ее из холодных развалин.

— Итак, ты — проклятая маленькая лгунья. Все думают, будто она еще настолько слаба, что способна лишь тихо дремать в своей постели. А она уходит одна за несколько километров от дома, вынюхивает неизвестно что, каких-то призраков! — Он вдруг сильно тряхнул ее. — Отвечай, не смей играть в молчанку. Кричи, мурлычь, как Эсми, когда у нее течка, только не молчи.

Дукесса мгновенно побледнела.

— Не тряси меня так, Марк. Я все еще больна, мне нехорошо.

Он замер в удивлении, выпустив ее руку, глядя, как она, пошатываясь, опускается на колени.

— Меня тошнит, возможно оттого, что я почти не ела утром.

Марк опустился рядом с ней, внимательно всматриваясь в ее лицо. Дукесса вздрагивала, заглатывая воздух, но была настолько слаба, что не могла даже освободиться от содержимого желудка.

— Я же говорил, что тебе надо больше отдыхать. Теперь ты видишь сама, насколько тебе вредны эти прогулки. Черт побери, это все еще последствия удара или… Ничего удивительного! Ты давно не кричала на меня, не давала волю своему гневу, и теперь тебе грозит захлебнуться в собственной желчи. Твоя игра провалилась! — Закончив свою тираду, он вручил ей носовой платок.

Она вытерла рот, но тут же новые судороги пробежали по телу и на лбу выступил пот. Выругавшись, он обнял ее и прижал к себе, потом, взяв на руки, понес к Стенли. К ее удивлению, Марк повел коня не в направлении Чейза, а к небольшому родниковому ручейку в зарослях тростника. Сняв с коня, он усадил ее на землю и, набрав в ладони воды, поднес их к ее рту. Дукесса сделала несколько глотков, и ее губы слегка посинели от холодной чистой воды. Попав в желудок, вода вызвала новые конвульсии в ее теле. Жалобно застонав, она сжала руки.

Оторвав кусок нижней юбки и намочив в воде, он приложил прохладную ткань к ее лбу.

— Сиди спокойно. Твой желудок еще не успокоился?

— Не знаю.

— Ты выглядишь очень слабой. Не смей возражать мне, я устал от твоих бесконечных споров, Дукесса устало закрыла глаза. Кажется, она уже давно ни в чем не возражала ему. Марк молча прислушивался к ее дыханию, становившемуся все более ровным и глубоким. Было так приятно сидеть у тихого ручейка, слушая мерное жужжание пчел и пение жаворонков, чувствуя теплые солнечные лучи на лице. Вдалеке слышалось мычание коров, Стенли в нескольких футах от них, громко фыркая, пил воду. У Марка сами собой закрылись глаза. Очнувшись, он заметил, что солнце уже переместилось далеко на запад. Дукесса тоже успела прийти в себя, ее глаза были открыты.

— Как ты себя чувствуешь?

— Мне уже совсем хорошо, правда. Спасибо, ты очень помог мне, Марк.

— Я увидел, как ты уходишь из дома, и решил последовать за тобой. Какого черта, почему ты не поехала на Бирди?

— Но ведь конюхи сразу доложили бы тебе о моей прогулке, Марк. Впрочем, Лэмбкин не стал бы даже седлать мне Бирди без твоего разрешения.

— Полагаю, уже не первый день ты дурачишь всех нас?

— Да, это продолжается уже в течение недели. Мне хочется найти старый дуб, который я видела на картинке в книге, под ним должен находиться колодец. Это, должно быть, где-то здесь, поблизости, но я еще не смогла отыскать его.

Он внимательно посмотрел ей в лицо.

— Неужели ты не понимаешь, как тебе опасно оставаться одной? Тот, кто ударил тебя и похитил книгу, может снова напасть, когда ты будешь одна.

— Но зачем? Ему нужна была книга, только и всего. Почему он должен снова нападать на меня?

— Мало ли какие у него могут быть цели, ты не можешь этого знать. Ладно, возвращаемся в Чейз. — Он направился к Стенли, шумно жующему траву и не желающему замечать своего хозяина. — Тебя еще мучает головная боль?

— Нет, все в порядке. Знаешь, я прекрасно чувствовала себя всю эту неделю, не могу понять, почему ко мне снова вернулись эти приступы. Это очень странно.

— — Когда мы вернемся домой, ты сразу ляжешь в постель. Можешь не смотреть на меня с возмущением воинствующей амазонки и не вскрикивать своим мелодичным сопрано. Я не собираюсь забираться в твою постель. Если я и появлюсь вечером в твоей спальне, то лишь затем, чтобы убедиться, что с тобой все в порядке, и пожелать спокойной ночи. Мне не понравилось наше последнее свидание. Еще один такой раз, и я покончу с собой или превращусь в импотента — и то и другое одинаково плохо.

— Да? Но почему бы тебе не вернуться назад в Лондон?

К своей Селесте или Лизетт, или к кому-нибудь там еще.

— Я и сам удивляюсь, почему до сих пор еще этого не сделал?!

— Так сделай над собой это ничтожное усилие и попробуй оставить меня. — Дукесса воинственно задрала подбородок: она снова чувствовала себя великолепно, готовая сражаться за свои права.

Видно было, как Марка задели ее слова, но он быстро взял себя в руки и невозмутимо ответил:

— Разве здесь нет женщин? Я должен понимать твои слова как угрозу? Возможно, ты и в самом деле намерена застрелить меня, если я коснусь другой. Кажется, ты уже однажды что-то говорила об этом.

— Я не потерплю возле тебя другой женщины. Можешь касаться их где угодно, только не здесь. Тебе придется очень пожалеть, если произойдет нечто подобное.

За все время пути она больше не добавила ни слова.

Он внес ее в холл на руках и, несмотря на сбежавшихся слуг, сам уложил в постель.

Глава 20

— Хоть бы ты потерял все волосы и стал лысым!

— Что?! — Весь напрягшись, Марк развернулся в ее сторону.

— Я говорю, ты опять о чем-то задумался, Марк. Будет удобнее, если ты сядешь в кресло.

— А, неплохо, но все же далековато до тетушки Вильгельмины, хотя у тебя и есть талант к стихосложению.

— И предостаточный. Став поэтом, я бы не голодала. — Дукесса испуганно уставилась на него, прижав ладонь ко рту.

Как глупо! Кажется, она случайно проговорилась. Проклятый язык, его надо отрезать за эти слова! Но Марк ничего не понял.

— Кажется, настала пора поговорить о том мифическом мужчине, который содержал тебя в “Милом Крошке”.

— Ах, почему же мифическом? Возможно, я лгала тебе, как это умеют делать все Уиндемы. Мы ведь все непревзойденные лгуны, разве не в этом духе ты однажды высказывался, Марк?

Он готов был зарычать на нее, однако ответил в той шутливой манере, которая вызывала у Дукессы желание целовать и бить его одновременно.

— Ах, почему я должен придираться к тебе, если ты умело дурачила кого-то, заставляя за спасибо оплачивать твои счета? Напротив, я могу лишь похвалить тебя за подобную изворотливость. Но шутки в сторону, Дукесса! — Он одарил ее взглядом нераскаявшегося грешника. — Могу я помочь тебе раздеться? Где твоя ночная сорочка?

— Ах, но это моя забота, милорд, — объявила Мэгги, входящая в спальню, как королева, готовая дать сигнал “огонь!” своим войскам на поле сражения. — Вам лучше оставить сейчас Дукессу. Посмотрите, как она возбуждена. Возможно, вы отчитывали ее за что-то? Ей сейчас нужен покой. Хотя я всегда рада, когда с ней есть кто-нибудь. Ты не боишься оставаться одна, Дукесса? Ведь монстр, ударивший тебя, может наведаться еще раз.

— Да, прямо с языка глупой болтливой служанки, — буркнул Марк.

Дукесса хотела бы сказать Мэгги, что была возбуждена не от того, что ее отчитывал Марк, — она получала удовольствие, сама поддразнивая его. Но неожиданно на нее навалилась усталость, веки слипались. Ей было не до объяснений с Мэгги. Она заснула в течение нескольких следующих секунд, утомленная утренней прогулкой и случившимся болезненным приступом.

Решив держаться данного им слова, Марк заглянул вечером, перед сном, в ее спальню.

Дукесса сидела в мягком кресле перед камином, глядя на языки пламени.

— Привет! — сказал он. — Я пришел пожелать тебе спокойной ночи, как и обещал.

— Уходи, Марк, — ответила она, едва глянув в его сторону.

— Нет, не могу. Я написал Селесте лишь сегодня в полдень. Она сможет прибыть сюда не раньше, чем через четыре дня, до ее приезда я намерен по-прежнему развлекаться с тобой.

— Кажется, я уже предупредила тебя, — сказала она, складывая руки на коленях и стараясь не замечать его больше, держаться отстраненно и безразлично.

Издав вздох мученика, он вдруг наклонился и стал целовать ее лицо.

— Какой приятный запах, — говорил он, — впрочем, он у тебя всегда такой…

— Спасибо, Марк. Но я не желаю быть инструментом твоего наслаждения. И мне вовсе не скучно одной в постели. Иди к себе и помечтай о Селесте.

— Инструментом моего наслаждения… — повторил он, беря ее вдруг на руки. Возле постели он вытряхнул ее из халата, развязал ленту на груди и спустил с плеч ночную сорочку. — Ты божественно сложена, — объявил он после продолжительной паузы, не отрывая от нее глаз. — Бог думал обо мне, создавая тебя, это ясно. Твои формы приводят меня в восторг, Дукесса!

Она застыла, глядя с безразличием куда-то в сторону. Марк нежно прикоснулся к ее груди.

— Прекрасные формы… Но какая же ты загадочная, Дукесса! Я никогда не знаю, чего мне ждать от тебя — станешь ты в ответ молчать или кричать?!

— Да, и никогда не поймешь меня, потому что ты — проклятый грубый упрямец.

Рассмеявшись, он провел рукой по ее бедрам и животу. И вдруг, отступив назад, она издала резкий крик. Глаза ее были расширены и беспомощно блуждали по сторонам. Потом, отвернувшись, она побежала от него.

— Дукесса! — Он сделал к ней шаг и тут с ужасом увидел, как она опускается на колени возле ночного горшка. Ее тошнило. Опустившись с ней рядом, он поддерживал ее, убирая одновременно волосы с лица.

— Мне не нравится это. Тебя уже тошнило сегодня утром, теперь опять. Я знаю в Дарлингтоне врача с очень хорошими рекомендациями, сейчас же пошлю за ним.

Ее била дрожь. Поднявшись, он принес халат, закутал ее и на руках отнес в постель.

— Полежи спокойно, Дукесса. Я скоро вернусь, не вставай до моего возвращения!..

Вернулся он через пять минут, и с ним вместе в комнату вошли Баджи, Спирс и Мэгги, одетая в синее атласное платье с огромным декольте, способным повергнуть в шок даже викария. Марк объяснял им всем:

— Ей уже было плохо сегодня утром, и вот теперь опять. Я знаю хорошего врача в Дарлингтоне. Баджи, необходимо послать за ним!

Баджи закашлялся.

Спирс старательно изучал рисунок из виноградных гроздьев на каминной решетке.

Мэгги задумчиво расправляла платье у себя на талии. Марк нахмурился.

— Что здесь, черт побери, происходит? Почему все молчат, Баджи?

Спирс сказал, обращаясь к Дукессе:

— Мэгги сейчас принесет специально приготовленное печенье, оно успокоит твой желудок.

— Какого черта! Откуда тебе известно, что может успокоить ее желудок?

— Ничего страшного, милорд, — начал Спирс своим важным голосом доброго дядюшки. — Совершенно не о чем беспокоиться. Просто организм ее сиятельства перестраивается для выполнения совершенно естественной функции.

— Что еще за естественная функция? Разве ты забыл, что ей хорошенько дали по голове две недели назад? Тут вмешался Баджи.

— Дукесса ожидает потомства, милорд. Она носит наследника. Ее позывы на рвоту совершенно естественны вначале и скоро пройдут. Мистер Спирс считает, что недельки через три она будет чувствовать себя нормально. Бывает, это затягивается, но мы все знаем, какой у нее сильный организм, она, несомненно, справится с этим за три недели.

В комнате установилось неловкое молчание. Первой его нарушила Дукесса.

— Со мной уже все в порядке. Пожалуйста, оставьте нас с Марком! Поверьте, это очень важно, прошу вас.

Марк закрыл за ними дверь, поворачивая ключ в замке.

— Как ты себя чувствуешь теперь? — обратился он к ней. — Может быть, хочешь что-нибудь поесть?

Она отрицательно покачала головой.

Он видел, что в лице ее нет ни кровинки, глаза расширены, а тело подрагивает от изнеможения.

— Ты знала? — спокойно спросил он.

— Нет.

— И я должен верить тебе?

— Можешь не верить. Ты ведь знаешь, что все Уиндемы страшные лгуны, включая и меня.

— Ты носишь моего ребенка. Но это невозможно. Эти идиоты наверняка ошибаются. Твоя рвота — это последствия сотрясения мозга.

— Очень хорошо. Успокойся. Да, это невозможно. Только хватит препираться. Это не твой ребенок, я наставила тебе рога. Не забывай о мужчине, который содержал меня в “Милом Крошке”.

Марк выглядел растерянным, непонимающим, был похож на человека, в которого угодил выстрел, но он еще не успел почувствовать боли.

— Ничего не понимаю, я был с тобой всего несколько раз, и почти всегда мне удавалось контролировать себя. Женщина не может забеременеть так быстро. Для этого с ней надо быть много, очень много раз.

— Как видишь — нет, это вовсе не обязательно. Он начал нервно расхаживать по комнате. Она с обожанием смотрела на полы его развевающегося халата, смуглые волосатые голени, босые ступни. Как он был прекрасен — этот мужчина. Не хотевший ее ребенка! О, она все же забеременела, ее тело приняло его семя! Интересно, когда это случилось? В ту ночь, когда она утратила девственность, или потом, во второй раз? Хотелось петь, кричать и танцевать.

— У тебя не было месячных с тех пор, как мы были вместе в Париже?

Она покачала головой.

— Проклятие, неужели ты не догадалась, что с тобой не все в порядке? Нет, не может быть, это случилось потом. Назови мужчину, который был с тобой после меня!

— Извини, но я не похожа на тех женщин, с которыми тебе приходилось иметь дело.

— Разве тебе не показалось странным отсутствие месячных, отвечай?!

Она медленно кивнула, глядя ему прямо в глаза.

— Я не хотел ребенка, и ты отлично знала это! Дукесса молчала, хотя его слова разрывали ее. Она делала над собой усилие, чтобы не кричать на него в ответ.

— Ты добилась своего.

После этих в ярости брошенных слов ее лицо из белого превратилось в пунцовое.

— Ах, мужчины так не любят быть обманутыми! Но сами они только так и поступают. Мама говорила мне об этом. Они готовы сделать все, чтобы обмануть женщину, — это для них дело чести. — Но ее гнев исчез вдруг так же быстро, как и возник. Она даже улыбнулась ему. — Все, хватит, Марк. Ты станешь отцом, а я — матерью. Я ношу нашего ребенка.

— Нет, я отказываюсь быть послушной пешкой в игре твоего ублюдка-отца! Прости меня, ты ублюдок лишь по рождению, он — по своим проклятым делам! Я не желаю принимать это, Дукесса. Ты слышишь меня? Не верю, что ты беременна. Я не заслужил всего этого, черт побери, не заслужил! Я превосходно жил до смерти твоего отца, до тех пор, пока мне не пришлось стать его наследником. Он свихнулся и передал мне вместо наследства весь свой яд. Ты единственная женщина в мире, которую я не хотел ни за что, ни за какие деньги. Или нет, я хотел тебя, как ни одну женщину, с первого же раза, как увидел. Я был тогда четырнадцатилетним похотливым зверьком. Но я перестал хотеть тебя после того унижения, которому меня подверг твой отец. Ты изнасиловала меня, заставив принять свою девственность! Твою подлую душу бастарда не покоробило даже то, что я называл тебя при этом именем парижской шлюхи! Я желаю, чтобы ты убралась наконец из моей жизни вместе с этим чертовым ребенком! — Он ринулся в свою комнату.

— Я все поняла. Итак, ты желаешь, чтобы я завтра покинула этот дом?

Он приостановился, держась за ручку двери.

— О, я хочу, чтобы ты убралась отсюда сейчас же! Но выгонять тебя посреди ночи после очередного приступа слишком жестоко. А вдруг ты упадешь со ступенек? Я не желаю, чтобы меня обвиняли в этом, не желаю без конца слышать о тебе! — Шагнув в свою комнату, он захлопнул дверь.

Какое-то время она смотрела в оцепенении на закрытую дверь, потом медленно поднесла руки к своему животу. Он был еще плоским, но там уже был их с Марком ребенок.

Дукесса лежала, уставившись в потолок, пока не раздался стук в дверь. Это оказались Баджи, Спирс и Мэгги, державшая в руке небольшую тарелку, накрытую салфеткой. Дукесса отступила от двери, давая им войти.

— Попробуй это, Дукесса, тебе сразу станет легче, — говорила Мэгги, подводя ее к креслу возле камина.

Все почтительно замерли, наблюдая, как она откусывает свежеиспеченное печенье.

— Там, внутри, дольки яблока и свежий крем. Это рецепт моей тетушки Милдред, — сказал Баджи.

— Восхитительное печенье! — похвалила Дукесса.

— Твой желудок успокоился? — спросила Мэгги. Дукесса кивнула, продолжая жевать и глядя на огонь в камине. Она чувствовала, что они находятся здесь, чтобы успокоить ее и поддержать. Спирс прокашлялся.

— Его сиятельство.., э-э.., очень страстный человек, это прирожденный лидер. Он не привык болтать попусту неизвестно о чем. На военной службе он зарекомендовал себя как превосходный офицер, умеющий вовремя принять правильное решение. Солдаты всегда доверяли ему.

Вслед за ним продолжил Баджи:

— Разумеется, у него горячая голова. Он способен и на необдуманный поступок и может так сгоряча обругать кого-нибудь, что просто на месте столбенеешь. Но успокоившись, он смеется над собой. Мистер Спирс рассказывал мне, каким он был в детстве. Но несмотря на то что Марк всегда был заводилой и лидером, он умеет уважать чувства других.

— Я все знаю, — сказала Дукесса. — Он одержимый сорвиголова и часто переходит границы дозволенного. Но поймите наконец — Марк не желает ребенка от меня. Он достаточно ясно дал мне понять это только сейчас. И я не думаю, что он изменит свое отношение к этому. Марк не сейчас решил, что не хочет его, а с того момента, как узнал о завещании моего отца. Это никакое не горячее решение, а очередной взрыв…

— Ах, но он же не полный дурак, — сказала Мэгги, нахмурившись. — Его сиятельство не мог не знать, что после близости с ним ты, Дукесса, можешь забеременеть. Однако это не остановило его, он слишком хотел тебя, это всем ясно.

— Именно так, — поддержал ее Баджи. — Если он желал тебя, он не может не хотеть ребенка. Марк не так глуп и знал, что должно последовать…

— Вы ничего не поняли! — резко оборвала его Дукесса. Наступила пауза. Все трое в замешательстве смотрели на нее.

— Вы никогда не поймете, — продолжала она, — и я не в состоянии вам объяснить…

— Несмотря ни на что, — сказала Мэгги, — его сиятельство непременно одумается. Я хорошо знаю мужчин. В конце концов, это его собственный ребенок, и он твой муж, Дукесса.

— Полагаю, ему придется умерить свой темперамент, — согласился Баджи.

— Если он сам не пожелает прийти в чувство, то мы все поможем ему опомниться, — сказал Спирс. Мэгги и Баджи поспешно кивнули.

Дукесса задумчиво произнесла:

— Да, не исключено, что нам придется кое-что предпринять.

— В любом случае уезжать из Чейза ты не должна, Дукесса, — сказал Баджи.

Она молча смотрела на него, погруженная в собственные мысли.

Глава 21

Марк спустился по парадной лестнице и остановился в холле перед входной дверью. Мэгги уже стояла там, окруженная всевозможными саквояжами и картонками. На ее сверкающих рыжих кудрях красовалась красная шляпка с изогнутым страусовым пером, спускавшимся до самого подбородка. Она была в дорожной накидке и нетерпеливо постукивала острым носком элегантного ботинка.

Мэгги поджидала Дукессу, это было ясно.

— Где она, черт побери?! — взревел Марк.

— Кого вы имеете в виду, милорд? — спокойно спросила Мэгги, приседая в глубоком реверансе.

— Хватит дурачить меня, девчонка, или я…

— Перестань, Марк. Я здесь и собираюсь навсегда покинуть Чейз-парк.

— Ты никуда не поедешь, черт побери!

— Да? Но кажется, вчера ты достаточно ясно высказал свое пожелание и даже хотел, чтобы я убралась ночью.

— Теперь не полночь, и у меня…

— И у тебя приступ благодушия, а не ярости, — прервала его она. — Благодарю, Марк, но я еле дождалась утра и намерена теперь навсегда уехать отсюда. Прощай!

Она развернулась на каблуках и гордо подняла голову — до боли знакомая манера. Но неожиданно споткнувшись об одну из своих картонок, она полетела на пол.

Марк быстро подхватил ее.

— С тобой все в порядке? Отвечай же, черт побери!

— Все в порядке. Надо же, растянуться тут, перед самым выходом.

— Да, именно это и случается, если слишком высоко задирать нос. Как видишь, это не просто шутка, Дукесса. Довольно. Ты никуда не пойдешь отсюда, это твой дом, и здесь ты останешься. — Помогая подняться, он встряхнул ее. — Ты хорошо поняла меня?

— Не совсем, Марк. Возможно, тебе нужно встряхнуть меня еще раз, это прочистит мои мозги.

Он молча смотрел на нее мрачным взглядом байроновского героя.

— Что тебя заставило запеть на другой манер? С чего это Чейз стал моим домом сегодня? Совершенно ничего не понимаю, милорд.

— Это твой дом до тех пор, пока я не скажу, что это не так, а возможно, и после этого. Да, вчера ночью было одно, а сегодня — другое.

— Боюсь, я никогда не смогу понять этого, милорд.

— Я мужчина, и до нас все тяжелее доходит, чем до проклятых женщин. Наши чувства не лежат на поверхности, как у вас. Нам нужно до них еще добраться.

Мэгги насмешливо фыркнула.

— О Боже, — пробормотала вдруг Дукесса с интонациями, которые он знал уже достаточно хорошо для того, чтобы отпустить ее тут же, без промедления.

Она быстро выскользнула в дверь, сбежала вниз по мраморным ступенькам, пролетела мимо ошеломленного садовника, выронившего из рук лопату, и, упав на колени, склонилась над розовыми кустами.

Мэгги с осуждением взглянула на Марка.

— Вы слишком сильно встряхнули ее, сэр Я с таким трудом отчистила ее платье после той утренней прогулки в аббатстве, и теперь, извольте видеть, мне снова предстоит работа. Юбка уже точно в земле и раздавленных червяках, прибавьте к этому…

— Я встряхивал ее не для того, чтобы ее снова тошнило. Мне нужно было втолковать ей необходимость остаться. Сэмпсон! Ах, ты уже здесь, пришел полюбоваться этой сценой вместе с неразлучными Баджи и Спирсом. Собирай багаж ее сиятельства и неси в ее комнату. И поживей! К моменту ее возвращения все картонки должны исчезнуть.

Мэгги снова фыркнула.

Марк вышел в сад. Стояла прекрасная летняя погода. Небо было ясным, лишь небольшие белые облачка были разбросаны кое-где. Запах скошенной травы наполнял воздух.

Он подождал, когда у жены закончится приступ, и на руках понес ее по лестнице, затем через холл мимо слуг и тетушки Вильгельмины, удивленно поднявшей брови и прошипевшей вслед.

— Надеюсь, на этот раз ее уже пристукнули окончательно?

— Вовсе нет, с ней все в порядке. Доброго утра вам, тетя Вильгельмина! — весело откликнулся Марк.

— Мама, — услышал он позади себя голос Урсулы. — Ты не должна говорить такие ужасные вещи. Дукесса здесь хозяйка.

— Ах, что я такого сказала? Всего лишь поинтересовалась, что произошло. Я испугалась, что ее, возможно, опять стукнул кто-нибудь.

— Мне не по вкусу ее шутки, Марк, — проговорила Дукесса.

— Мне они тоже не очень нравятся. Но сейчас ты должна быть спокойной и ни на что не обращать внимания. Слушайся только меня!

Он донес ее до спальни и уложил в постель. Дукесса сделала несколько глотков воды, но ее желудок этого не хотел — снова перед глазами побежали мутные волны.

— Мэгги, — услышала она его голос уже за дверью. — Принеси ей ваших бисквитов или печенья. Наверняка они есть в запасе. Быстро!

Не прошло и трех минут, как она уже жевала печенье с корицей, довольно вздыхая, но не отказываясь при этом выяснять отношения с Марком.

— И все же почему ты вдруг изменил свое решение? Испугался суда какого-нибудь викария? Думаешь, все только и будут говорить о том, что ты выгнал свою жену?

Он молча принялся расхаживать по комнате, от постели до кресла в углу и обратно.

Боже, как он был хорош! Дукесса не могла оторвать глаз от его бедер, обтянутых замшевыми лосинами. На нем были элегантные черные сапоги с высокими крагами.

Она вспомнила, как впервые увидела Марка в военном мундире, с прицепленной на боку шпагой… Он ворвался к ней, разъяренный потерей Лизетт, которую она смогла ловко удалить от него.

— Ты помешал мне, но я по-прежнему хочу уехать отсюда, Марк. Не стоит беспокоиться обо мне, ты ведь знаешь, что благодаря отцу я очень богата. Ты напрасно думаешь, что я поставила себе целью получить от тебя ребенка. Однако это случилось, и теперь уже ничего не изменишь… — Она, сделав вдруг паузу, прошептала:

— Нет, невозможно.., ты не потребуешь от меня этого.

— Не потребую от тебя чего? Что ты бормочешь?

— Я слышала, что многие женщины избавляются от ребенка, но некоторые при этом умирают.

— О, Бога ради, Дукесса, перестань. Больше никогда не говори об этом. — Он зашагал по комнате еще быстрее. Черные сапоги так и мелькали по паркету.

«Боже, не слишком ли привлекателен этот упрямец?»

— Так чего же ты ждешь от меня, Марк? Остановившись, он вдруг улыбнулся.

— Не знаю. Но сейчас я не готов к тому, чтобы расстаться с тобой.

Она спокойно смотрела на него.

— Ты говорил, что Селеста должна быть здесь через четыре дня.

— Я мог и лгать, как все Уиндемы. Что, если я даже и не написал ей? Возможно, я собираюсь пользоваться благоприятными моментами между твоими болезненными приступами, как, например, сейчас. Почему бы и нет?

Долгое время она ничего не отвечала ему, потом очень медленно поднялась с постели, дошла до своего ночного горшка и склонилась над ним. Ее в очередной раз стошнило.

— Отлично, черт побери, — проговорил он, приближаясь к ней и поддерживая ее до тех пор, пока она не откинулась назад, закрывая его лицо своими волосами. — Пожалуй, — сказал он, не спеша убирая ее волосы с лица, — я все же напишу Селесте и приглашу сюда, раз ты не совсем в форме и не желаешь отвечать на мою страсть. Разве это будет не выход, как ты считаешь?

— Только попробуй, — пробурчала она.

Он молча всматривался в ее лицо, затем продолжил:

— Знаешь, а тебе удалось напугать меня этим фальшивым отъездом. Теперь я вижу все достаточно ясно. Ты и не думала оставлять Чейз!

— Разве ты не видел все мои саквояжи, Мэгги в дорожной накидке и карету перед входом?

На самом деле он был прав. Она и не собиралась оставлять Чейз, ее саквояжи были пусты. Мэгги, со своими претензиями актрисы, должно быть, наслаждалась порученной ролью. Дукесса надеялась, что перед лицом разлуки Марк наконец поймет, насколько она дорога ему. И не только она, но и их ребенок. Не зная, что говорить ему теперь, она молчала.

— Кажется, вам нравятся игры, мадам, — сказал он, сверля ее своими голубыми глазами. — Вы вызываете меня на соревнование? Но у вас очень мало шансов, вы потерпите поражение. — Его тон стал вдруг более резким. — Вздумала водить за нос такого искушенного наглеца, как я? Не слишком ли я быстро раскрыл твою уловку? Что ж, мне нравится все, за исключением тех моментов, когда тебя рвет в ночной горшок или на розовые кусты.

— Возможно, я еще и уеду отсюда сегодня вечером, часов в восемь.

Рассмеявшись, он вышел.

— Мне это не нравится, — объявил Марк Баджи и Спирсу. — Вечно больная и бледная, она так ослабла, что не в состоянии даже разозлиться на меня. Я пробовал раздразнить ее, но никакой реакции, а я так надеялся, что она выстрелит в меня или хотя бы пырнет обеденным ножом. Невероятная скука!

— Стоило ли вашему сиятельству так беспокоиться и дразнить ее? — заметил Спирс. — Разве нет дел поважнее?

— Я этого тоже не одобряю, — поддержал своего друга Баджи. — Ну что поделаешь, его сиятельство — известный забияка.

— Через какие-нибудь две недели, милорд, ее состояние должно улучшиться, — пообещал Спирс. — Мистер Баджи готовит специальные блюда для нее, они полезны также и ребенку.

Марк хмурился всякий раз, когда кто-нибудь упоминал о ребенке. Он все еще не знал, как ему вести себя в этой ситуации. Попытаться снова отправить ее отсюда, пусть поживет в своем любимом “Милом Крошке”? Он вдруг выругался, заставив Спирса и Баджи взглянуть на него с удивлением.

— — Полагаю, милорд, — начал Спирс, — что предстоящая встреча несколько отвлечет вас от вечно больной жены.

— Ax, ты имеешь в виду мою мать, Спирс? Это такая же скучная и сухая особа, как и ты. Случайно не помнишь, когда она точно прибудет сюда?

— Мистер Сэмпсон сказал мне, что на третьей неделе июля.

— О Боже! Представляю мать беседующей с этой бестией из Балтимора. Бедная тетушка Гвент спрячется в своей комнате, пока вокруг будут летать их отравленные стрелы.

— У вашей матери прекрасный, добрый характер, милорд, — заметил Спирс. — Но она не терпит дураков, и эта гарпия из Балтимора быстро прикусит язык. Ваша мать сумеет указать ее место. Ах, она такая очаровательная женщина и знает столько всяких средневековых легенд! Я так рад, что она приезжает, милорд!

— Не только средневековые легенды, она еще очень хорошо знает времена шотландской королевы Марии и даже считает, что она — одно из воплощений Царицы Небесной. Разумеется, моя мать — полная противоположность тете Вильгельмине. Но боюсь, праведница и злодейка — это та убийственная комбинация, которая как раз и может доконать нормального человека. Если бы вы только знали острый ум моей матери! Она видит каждого насквозь, с ней чувствуешь себя как под микроскопом.

Послышалось легкое покашливание со стороны двери, которая была открыта. На пороге стоял Джеймс, пристально глядя на Марка.

— Ах, Джеймс, входи. Мы со Спирсом и Баджи как раз обсуждаем, какая команда может стать победителем на играх в Эшкоте в следующем месяце: “Елисейские поля” или “Роберт Брюс” Кажется, они обе достаточно сильные и способны носиться быстрее вихря. А ты что думаешь?

— Готов побиться об заклад, что победит “Роберт Брюс”, раз они носят имя отважного и прославленного шотландского короля.

— Возможно, возможно, мистер Джеймс, — согласился с ним Спирс и повернулся к Баджи. — Не лучше ли вам вернуться на кухню, мистер Баджи, мы уже начали беспокоиться об ужине.

— А кстати, что у нас сегодня на ужин, Баджи?

— Запеченная треска и копченые моллюски, милорд. Есть много всего, но я не хочу утомлять вас перечислением. На сладкое — фруктовое желе. Его очень любит Дукесса. Возможно, я добавлю несколько французских блюд, например, картофель с шампиньонами, — это хорошо действует на желудок.

— Картофель с шампиньонами? Неплохо, — согласился Марк, наблюдая за Джеймсом, явно чувствовавшим себя неловко в компании Баджи и Спирса. У него был такой вид, будто он попал в “Друри Лейн” посреди спектакля и не знал ни сюжетной линии, ни ролей актеров. Когда двое закадычных друзей удалились, Марк сказал:

— Что-нибудь случилось, Джеймс? Почему ты такой мрачный? У тебя будто челюсть свело.

— Я все думаю, Марк, думаю и вспоминаю, что случилось той ночью. Когда я нашел Дукессу без сознания на полу, на полке рядом с ней было пустое место, как будто не хватало одной книги. Я помню совершенно ясно, вряд ли это было плодом ее воображения. Но наверняка в библиотеке есть и другие старинные книги, возможно, в них тоже можно найти какое-нибудь упоминание о сокровище. Ведь ты и сам, кажется, собирался просмотреть книги.

— Что ж, идем, — согласился Марк. Он взял по дороге ключ у Сэмпсона, и вскоре они оказались в затененной комнате библиотеки. Марк отдернул шторы на окнах, и лучи яркого послеполуденного солнца залили ее. — Здесь не мешает открыть окна, это место нуждается в хорошем проветривании.

Он повернулся к Джеймсу, который, встав на колени, уже внимательно исследовал книги на нижних полках. Марк присоединился к нему, просматривая те, что были выше. Какое-то время не попадалось ничего интересного, и вдруг Джеймс радостно вскрикнул. Снимая книгу, он поднял столб пыли. Она стояла за проповедями Джорджа Коммона, странствующего подвижника начала прошлого столетия, во втором ряду.

— Отлично, Джеймс. Кажется, она очень старая! Осторожно неси ее сюда, на стол. Будь я проклят и перепроклят, у тебя отличные мозги, Джеймс!

— Моя мать тоже так считает, — сказал Джеймс с довольной усмешкой. — Она посвятила меня в свой план, чтобы я помог найти тайник с сокровищами, и предупредила, что ты ничего не должен знать об этом.

— Давай посмотрим последние страницы.

— Марк, ты думаешь, что это моя мать ударила Дукессу? Я понимаю, что это мог сделать лишь кто-нибудь из живущих в доме, но почему непременно моя мать? Мне очень трудно поверить в это.

— В таком случае под подозрением остаются Тревор, Урсула и.., ты.

— Я понимаю твою точку зрения, — сказал Джеймс, осторожно переворачивая страницы.

* * *

Пристально смотря на Дукессу, Марк сказал:

— Если твой желудок не собирается выворачиваться в ближайшие несколько секунд, то, пожалуйста, взгляни на книгу, найденную Джеймсом. Как видишь, здесь нет рисунков, один только текст. Я уже просмотрел его и частично перевел. Получилось довольно сносно. Монах или монахи.., в общем, здесь объясняется, по каким приметам можно отыскать сокровища. Хотя я и старался переводить ясно, но все равно текст производит впечатление какой-то чепухи:


Гляди вверх, ищи знак

Номер девять, и счастье в руках.

Есть колодец в лесу,

Над ним дуб старый навис,

Не медли, спускай бадью на веревке вниз.

Не забудь заодно и меч обнажить,

Здесь дух зловещий живет,

Хозяин мрака и лжи.

Девятиликому Янусу зверь твой сродни,

Быстро расправься с ним и клад отними.

Станет девять — одним,

Клад найдешь ты под ним.


— Какой-то зверь в колодце, девятиликий Янус, магическое число… Что скажешь, Дукесса?

— Дуб и колодец под ним я уже видела на рисунке, Марк.

— Но это самое простое. А что скажешь по поводу числа “девять”, которое нужно искать где-то наверху, черт знает где…

— Милорд…

— Да, Спирс, в чем дело?

— Мистер Тревор Уиндем желает видеть вас.

— Могу я позволить ему войти в твою спальню, Дукесса? Как бы этот повеса не взял себе что-нибудь лишнее в голову. До сих пор он созерцал твою красоту лишь в гостиной, что, если…

— Можешь впустить его, Спирс, — сказала Дукесса. — Со мной мой муж. Полагаю, он в состоянии защитить мою добродетель.

Ее кузен был достаточно интересным мужчиной, высоким и очень сильным, хотя и несколько мрачноватым, что, впрочем, лишь придавало ему особое очарование. Она заметила, как подозрительно оценивающе рассматривает его Марк, и решила быть с ним полюбезнее.

— Привет, Тревор, — поприветствовала его она. — Тебе, наверное, не терпится взглянуть на книгу, которую нашел Джеймс?

— О, ты так мила сегодня, Дукесса! Возможно, ты чувствуешь себя уже лучше? Тебе еще не надоел этот скучный господин, твой супруг? Может быть, мне выкинуть его отсюда, или, на худой конец, слегка попикироваться с ним? Интересно, кто из нас двоих окажется остроумнее. Вряд ли это будет он, одолевающий тебя постоянно своими маниакальными подозрениями. Как только ты терпишь его?

— Если я начну состязаться с тобой в остроумии, Тревор, то ты будешь посрамлен и разлетишься на куски, как трухлявый пень. А если одного остроумия окажется недостаточно, чтобы справиться с тобой, то у меня есть дуэльный пистолет, я приобрел его специально для защиты от наглых американцев, которые, как голодные волки, исходят слюной, глядя на мою жену.

— О, Дукесса, поздравляю! Так, значит, не только я облизываюсь, глядя в твою сторону?

— Если они и были, то давно испарились, напуганные яростным темпераментом моего драгоценного мужа.

— Твое остроумие лишь приятно щекочет мои нервы, — сказал Марк и повернулся к Тревору. — Я напрасно называл тебя хлыщом и ничтожным светским денди, но как бы я хотел оставаться в том заблуждении и продолжать называть тебя так. К сожалению, ты гораздо опаснее, чем я думал.

Тревор усмехнулся, обнажая ряд белых зубов.

— Прости, если досадил тебе, но последнее время я держусь скромнее маленького ребенка. Ладно, оставим это. Я хотел сказать, что Джеймс показал уже мне эти стишки. Неужели в целом томе не нашлось ничего более интересного? Только бесконечное нытье о жестокой несправедливости, об алчной душе Генриха VIII, выразившего свою непреклонную волю к стяжательству в одном из Высочайших Указов. И под конец какие-то дурацкие стишки?

— Да, все об этом, — ответил Марк. — А что же еще ты ожидал там найти? Не понимаю.

— Покажи мне книгу, и я скажу.

Марк молчал добрых пять минут, после чего резко сказал:

— Можешь взять эту бесполезную игрушку и катиться к своей мамочке. Здесь нет ничего, кроме бредней обезумевшего монаха, ничего такого, что могло бы помочь. Какой-то колодец, девятиликий Янус — полная бессмыслица.

— Абсолютно согласен, и все же я отнесу ее матери, она места себе не находит от любопытства и без конца отчитывает Джеймса, наведшего тебя на этот след Получив в свои руки книгу, она, возможно, успокоится на какое-то время.

— Тревор вовсе не хлыщ, — сказала Дукесса после того, как тот покинул ее спальню.

— Нет, он чудовище, вроде того — в лесном колодце. Проклятый шакал!

Глава 22

Удар хлыста едва не пришелся по ее собственному ботинку. Дукесса чувствовала себя великолепно, ее желудок не бунтовал, успокоенный лепешками на меду Она могла без всякой помехи кружить на своей любимице Бирди вокруг да около аббатства Сент-Сваль. Но ничего, совсем ничего похожего! Никакого дуба над колодцем в лощине, ничего похожего на чудовище, даже двуликое, не говоря уже о девятиликом. Она надеялась встретить хотя бы какой-нибудь столб, деревянный или каменный с идолом.

Но Дукесса вовсе не упала духом и собиралась продолжить свои поиски без Марка. Она не намерена ждать и рассчитывать на него. За последние три дня он ни разу не зашел в ее спальню. Нет, они вовсе не ссорились, он был все время подчеркнуто вежлив с ней и почтителен, как если бы она была не земной женщиной, а Владычицей Небес, Марией, Матерью Божьей. Это было невозможно выносить. С детства он держал себя с ней совсем в другой манере, без конца подтрунивая, всячески задевая. Ей хотелось повалить его на землю, бить и целовать одновременно, лишь бы разбудить в нем того, другого, прежнего Марка. Непонятно, как ему удавалось так долго владеть собой. Он выглядел совершенно бесстрастным, осмотрительным, тщательно обдумывающим каждый свой шаг. Возможно, прежний Марк и был смешон, но она-то любила именно того Марка!

С этими мыслями Дукесса подъезжала к Чейзу, как вдруг за поворотом дороги, у въездной аллеи, она увидела карету, запряженную четверкой лошадей. Дверца была открыта, и Марк галантно предлагал свою руку изящнейшему женскому созданию в темно-зеленом дорожном платье, с такого же цвета шляпкой, завязанной лентами под подбородком. Темно-зелеными были и элегантные ботинки лайковой кожи.

Она видела, как Марк поднес руку, затянутую в перчатку, к своим губам, не отрывая одновременно глаз от ее лица. Она услышала ее звонкий смех и увидела, как эта женщина небрежно потрепала Марка по щеке. Потом она поднялась на кончики пальцев и поцеловала его прямо в губы. Дукесса взорвалась.

— Как ты смеешь! Убери руки от моего мужа! Марк, ты, дурацкий развратник, убери свой проклятый рот от ее лица!

Стегнув Бирди, она вскоре оказалась рядом с ними, и тут незнакомка повернулась к ней. Ее ясные серые глаза были широко раскрыты. Что в них сквозило? Замешательство? Изумление?.. Дукесса так и не поняла.

— О! — воскликнула женщина. — А кто вы, собственно, такая? Может быть, вы служите на конюшне у его сиятельства?

— Она делает то, что я ей скажу, — ответил Марк, не отпуская руки женщины. — Ты, Селеста, можешь называть ее просто Дукесса. Она моя жена.., кажется, я писал тебе об этом.

Селеста!

Лицо Дукессы стало совершенно пунцовым.

— Ты же сказал мне, что наврал, что вовсе и не собирался писать ей, дурацкий лгун! Да как ты осмелился привезти ее сюда, проклятый слабоумный мужлан! Благословение небесам, теперь я наконец могу убить тебя!

Не в состоянии думать, она не замедлила ударить его хлыстом. Но этого было мало, необходимо предпринять что-то еще. Может быть, оторвать толстый сук у придорожной липы? Но он был слишком высоко, ей не достать. С молниеносной быстротой спешившись и сев прямо на землю, она стянула со своей ноги ботинок с острой шпорой, затем вскочила на ноги и, размахивая им, наступала на Марка.

— Я, кажется, предупреждала, что заставлю тебя пожалеть об этом! — неистово кричала она — О, почему только у меня под рукой нет ружья, как бы оно сейчас пригодилось! — Она больно ударила его по плечу. Марк старался заслонить собой Селесту.

— Но, Дукесса, ты же нездорова сейчас, и сама знаешь это. Я постился последние дни, давая тебе больше отдыхать. Но я же мужчина, Дукесса. Ты не имеешь права быть эгоисткой, думающей лишь о своих прихотях и вечно бунтующем животе Селеста здесь как раз к месту, и она погостит лишь во время твоих недомоганий. У тебя нет никаких оснований для беспокойства.

— Это не я была больна последние четыре дня, а ты хандрил и притворялся, будто решил стать святошей и принял обет безбрачия. Ты ни одного раза даже не сказал мне, что тебе нужно. Ты проклятый дурак, я ненавижу тебя! — Она ударила его ботинком по руке. Эта подлая гадина скрывалась за его спиной, она бы ударила и ее, если бы только могла дотянуться.

Сэмпсон и двое лакеев возникли на лестнице. Краем глаза она видела, как неохотно они сделали шаг вперед, понукаемые для виду Спирсом. Выходит, он на ее стороне. Размахнувшись, она снова ударила Марка. Тот поспешно отскочил шага на три назад.

— Но, Дукесса, поосторожнее со своим проклятым ботинком!

— Как ты посмел притащить ее сюда! — кричала она. — Мог бы для вида отправиться в Лондон по делам, как делают другие грязные ублюдки, черт побери! Ты сам напросился и получишь по заслугам, я не прощу твою подлую измену! — Она еще несколько раз ударила его.

— О, Дукесса, я уже совершенно признаю твои права! — Он потирал руку и плечо. — Неужели ты еще не устала? Посмотри на свою ногу, твой чулок уже изорван. Отдохни!

— Я сниму твою голову с плеч, Марк Уиндем! Я задушу тебя своим рваным чулком и отдохну тогда, когда ты уже перестанешь хрипеть в предсмертных судорогах, уткнувшись носом в землю!

Она снова замахнулась ботинком и вдруг застыла в недоумении. Марк не был зол и не испытывал страха, он — смеялся. Смеялся!

Над ней!

Женщина с любопытством выглядывала из-за его спины. Кажется, она тоже была готова разразиться хохотом. Бессильно опустив руку, Дукесса села на землю и стала натягивать ботинок на ногу. Потом снова поднялась и бросилась на него уже с кулаками. Она то била его, то цеплялась за волосы. Наконец он схватил ее руки и, прижимая к бокам, держал до тех пор, пока она не успокоилась — У тебя очень сильные кулаки, Дукесса. Хватит, считай, что ты уже достаточно меня покалечила!

— Пусти меня, ублюдок!

— Как же я отпущу тебя? Вдруг ты кинешься за пистолетом и застрелишь меня?

Изловчившись, она изо всех сил ударила его ногой по голени. Он лишь усмехнулся.

— Скажи лучше, как ты находишь Селесту Гриншоу? Разве она не очаровательна? И она бесконечно обожает меня. Проделала весь этот длинный путь на север лишь ради того, чтобы я не был обделен женской лаской.

Дукесса вдруг почувствовала себя одураченной. Наверняка он подстроил все это, чтобы заставить ее выйти из себя. Разве только отъявленный злодей станет выставлять так напоказ свои измены. Марк же не был таким. Он разыграл ее, обвел вокруг пальца.

Она старалась успокоить свое дыхание, нужно было срочно менять тактику.

— Здравствуй, Селеста, — наконец выговорила она все еще прерывающимся голосом. — Итак, ты приехала, чтобы освободить меня от мужлана, которого я уже устала видеть в своей постели? О, я очень рада этому, сердита же на него была совсем за другое. Я сразу даже и не поняла, зачем ты здесь, но теперь очень, очень рада. Знаешь, мне пришлось даже притвориться больной, лишь бы он отстал от меня. Но теперь, когда ты здесь, я, пожалуй, снова начну улыбаться и резвиться. Слава Богу, мне уже не нужно притворяться больной! Спасибо тебе, Селеста! Могу я показать тебе твою комнату или ты предпочитаешь сразу пройти в спальню его сиятельства?

Дукесса с удовольствием почувствовала, как Марк вдруг сжал ее руками. Она взглянула на него, лучезарно улыбаясь.

— Прости, что я вынуждена была столько притворяться, Марк. Возможно, я просто слишком глупа и не сумела оценить всех твоих достоинств. Но теперь, когда я вижу, какая очаровательная женщина влюблена в тебя.., мне, право, становится неловко за свое поведение. Я начинаю понимать, какому чудесному экземпляру мужской породы отказывала. О, мой дорогой муж, Марк, как же ты был добр и терпелив со мной!

— Я убью тебя, — прошипел он сквозь зубы, основательно встряхивая ее. Но тут же остановился. — Пожалуй, я лучше оставлю тебя в покое. Ты и так уже перепортила новые розовые кусты, посаженные мистером Биргсом. Нет уж, довольно, мадам! — Он помолчал и потом вдруг ласково погладил ее плечи. Глаза его были лучезарно-голубыми. — Если я такой добрый и прекрасный муж, то и ты тоже не менее достойная жена. Но теперь я должен позаботиться о Селесте, которая, несомненно, устала с дороги. Не стоит беспокоиться, дорогая. Я сам покажу ей комнату. — Он ласково потрепал Дукессу по щеке и поцеловал в лоб на манер доброго дядюшки. Затем снова повернулся к молчаливо стоящей женщине.

— Ну, разве она не очаровательна, Селеста? Смотри, какая она у меня покладистая, а ты боялась не понравиться ей! Идем, я провожу тебя в твою комнату и помогу переодеться с дороги. Ты немного запылилась, но ничего, я прикажу приготовить ванну и сам потру тебе спину. После чего мы будем наслаждаться с тобой любовью до самого ужина, потом ненадолго прервемся, чтобы начать снова…

— Марк! — прервала его Дукесса.

— Что такое, дорогая? — спросил он, поворачиваясь к ней.

— Если ты сию же минуту не уберешь от нее руки, то будешь очень жалеть.

Он тут же убрал руки.

— Что-нибудь еще, Дукесса?

— Если ты не перестанешь насмехаться надо мной, то тоже очень пожалеешь.

— Какие могут быть насмешки, Дукесса?

— Что ж, отлично. Теперь, мисс Гриншоу, вы подниметесь наверх, и Сэмпсон покажет вам вашу комнату.

Мисс Гриншоу рассмеялась. — Ну, милорд и миледи, полагаю, это ничья. Должна заметить, вы неплохо развлекли меня. В последние десять минут я смеялась больше, чем в прошлом году в “Друри Лейн”. Подумать только, его сиятельство еще и заплатил мне за те десять минут, что я прохохотала здесь. А вы, миледи, были так добры, что даже предложили кров. Благодарю вас! Надеюсь, его сиятельство тоже не будет противиться тому, чтобы я смогла здесь по крайней мере переночевать. Ах да, извините, но мое имя не Селеста, а Энн Гриншоу, Селеста [3]! Подумать только, как это глупо звучит.

— Что ж, всего одна ночь. Прекрасно, — ответила ей Дукесса. — Вы слишком хороши собой, чтобы оставаться здесь дольше. Я прослежу за тем, чтобы его сиятельство не выходил сегодня ночью из своей спальни. У нас прекрасный повар, а после ужина вы сможете развлечься с нашими американскими родственниками.

Мисс Гриншоу, усмехнувшись, стала подниматься по лестнице. Она выглядела более элегантно и соблазнительно, чем Дукесса.

Марк едва сдерживался от смеха. Неожиданно он привлек Дукессу к себе.

— Ты можешь быть очень свирепой. Бедные Спирс и Баджи! Они даже вообразить такого не могли. Хотя нет, Мэгги готова была держать пари, что ты превратишься в засохший сучок, а Баджи уверял, что ты вышибешь дух из него бренного тела. Спирс же посмеивался и доказывал, что такие шуточки недостойны моего сиятельства, графа Чейза.

Какое-то время Дукесса смотрела на него, не отрываясь, а потом вдруг кинулась исследовать те места его тела, куда попала своим ботинком.

— Я не поранила тебя, отвечай?!

— О да, я с ума схожу от боли в боевых ранах, нанесенных твоей рукой!

Она стояла, прижавшись к нему всем телом.

— Но, Дукесса, это уже становится чересчур интимным. Не забывай, что мы здесь не одни. Нас может осудить мистер Биргс, например, который и без того недоволен твоим поведением. Ты ведь испортила его розовые кусты. Не стоит еще больше раздражать его.

— Да, я знаю, что он поблизости, — сказала она, приподнимаясь на носки туфель и целуя его в губы. Оторвавшись от губ, она стала целовать его подбородок, скулы, ухо. — Мне никогда не надоест любить тебя, Марк.

— Думаешь, ты можешь надоесть мне? Стоит лишь вспомнить, как ты стянула с ноги ботинок и принялась колотить меня. Мог ли я ожидать подобной атаки? У тебя еще, наверное, немало сюрпризов в запасе?

— Ах, леди в таких случаях хватает первое, что попадается под руку!

Глава 23

Дукесса лежала в полумраке, разглядывая тени в комнате и ожидая Марка. Она слышала, как муж вышел несколько минут назад. Должно быть, развлекается в компании Тревора и этой нанятой Селесты — Энн. Вечер был очень оживленным. Марк представил мисс Гриншоу как совсем дальнюю кузину. Все были очень довольны, шутили и развлекались, не забывая отдать должное блюдам Баджи. За исключением Вильгельмины, общество было настроено весьма благодушно. Наконец она все же не выдержала:

— Не понимаю я этой веселости, совершенно ясно, что присутствие здесь нашей очаровательной гостьи означает чей-то провал. Или она не ощущает неловкости? Бастард может проглотить все что угодно.

Марк вздрогнул, но быстро взял себя в руки.

— Ax, дорогая тетя Вильгельмина, вы правы, эта гостья находится здесь под моим покровительством. Я приберегаю ее на тот случай, если мне вдруг взбредет в голову избавиться от Дукессы. Но скажите, как она вам? Вы одобряете мой выбор?

— О, она хорошо воспитана, это сразу заметно. Я готова рассматривать ее как потенциальную невесту для Тревора или Джеймса. Мисс Гриншоу, обладаете ли вы достаточным приданым, чтобы претендовать на руку и сердце членов семьи Уиндем?

Всеобщее веселье усилилось при этих словах, одна лишь тетя Вильгельмина оставалась серьезной. Хорошо по крайней мере, что за столом не было Близнецов и Урсулы.

Даже если случай с Селестой был шуткой, особых поводов для веселья у Дукессы действительно не было. Ничего не изменилось, она носила ребенка, которого ее муж не хотел. Сейчас, в этот поздний час, она все еще была одна.

Когда смежная дверь наконец открылась, она почувствовала лишь пустоту и ноющую боль внутри. Этот веселый вечер совершенно обессилил ее.

— В чем дело? — спросил Марк, присаживаясь на край постели. — Неужели я недостоин какого-нибудь приветствия или улыбки?

Она с трудом удерживала глупые слезы.

— Улыбка есть, ее просто не видно. — Он поднес к ее лицу свечу.

Дукесса поспешила отвернуться, но он быстро взял ее за подбородок и снова повернул к себе. Лицо его вдруг стало мрачным.

— Только не плачь, Дукесса! Я предпочитаю, чтобы ты кричала на меня. Слезы — это очень скучно.

— Возможно, тебе понравилось бы больше, если бы я выстрелила в тебя? Ладно, оставь. Все это пустяки.

Он усмехнулся. Она знала, что он не отстанет, пока не докопается до причины ее слезливого настроения. Дукесса села в постели и обняла его.

— Пожалуйста, Марк, забудь о том, что ты не хотел меня, что я женила тебя на себе, забудь о моем отце и о том, что ты не хочешь моего ребенка! Только целуй и люби меня.

Какое-то время он молчал, а потом она ощутила его ответную ласку. Скоро он был уже в ней, и она задыхалась от наслаждения.

— Ты женщина, в которой все устроено специально для меня. Знаешь об этом, Дукесса? Ты только моя. Почувствуй нас вместе. Я никогда не думал, что такое возможно. Наслаждайся этим, Дукесса!..

Она так и делала, ощущая себя уже не один раз переполненной и опустошенной его лаской. Его близость бесконечно волновала ее, наполняя чувством безграничной любви. Казалось, оно пришло откуда-то извне и теперь управляло ею всецело, нисколько не завися от нее. Чувство древнее, как земля или как космос, окружающий землю.

Марк заснул, обнимая ее. Голова Дукессы лежала у него на плече. Она тоже хотела заснуть, но сон все убегал от нее. Она думала о своем ребенке. То, что она носит в себе ребенка Марка, казалось ей невероятным, чуть ли не волшебным.

Ее рука лежала на его груди, что давало возможность острее чувствовать его тепло и силу. Дукесса начала медленно ласкать его, одновременно прижимаясь животом к его телу.

Интересно, захочет ли он, чтобы она оставалась в Чейзе, когда ее живот округлится? И если она останется, как будет он обходиться с ней? Ведь он так не хочет этого ребенка!

Марк почувствовал во сне, что она плачет.

— Нет, — прошептал он ей на ухо, — только не слезы, Дукесса, лучше кричи.

Он повернулся, накрывая ее собой и проникая в нее. Его Губы слились с ее. Она не кричала, а лишь тихо постанывала от желанного чувства близости, от болезненно острого желания любить и быть любимой.

* * *

Следующий день был на редкость приятным. Небо без единого облачка, воздух, казалось, звенел чистотой и свежестью. Погода диктовала особое настроение, вызывая желание или писать романтические поэмы, или мчаться во весь опор галопом. Марк выбрал последнее. Ранним утром они вместе с Дукессой проводили Энн Гриншоу.

Когда Марк подсаживал ее в карету, она позволила себе заметить:

— Она очень необычная, особенная женщина, милорд. Но — несчастлива. И это зависит от вас. Она не должна так страдать. Не хочется, чтобы вы оказались похожим на некоторых тупых мужей со свиным рылом!

Он ничего не ответил на столь резкий и неожиданный выпад, лишь поспешно захлопнул дверцу кареты и велел кучеру трогать. Ему было очень неприятно сознавать, что эти слова могли донестись и до ушей Дукессы. Какое-то время он рассеянно смотрел вслед карете.

Дукесса сказала:

— А она кое-что понимает, Марк. Разумеется, ты бесконечный хулиган, но на этот раз мне пришлось по душе твое чувство юмора. Это был неплохой розыгрыш. Полагаю, что должна ответить тебе чем-нибудь подобным.

— Нет, ни в коем случае, Дукесса. Обещай мне не делать этого. Я беспокоюсь за твое здоровье, ты не должна рисковать им. Все закончится очередным приступом рвоты, а они уже и без того измотали тебя.

— Я чувствую себя прекрасно, Марк. Тошнота уже почти ушла. Я совершенно здорова. И счастлива, что ношу ребенка!

Он растерянно опустил глаза на ее живот, смотревшийся с таким плоским под платьем из бледно-голубого муслина! Он вспомнил, как ночью ласкал его, целуя. Под его пальцами он казался пустым. Невозможно, чтобы в ее лоне был его ребенок. Она, вздохнув, направилась к дому. Выругавшись ей вслед, он двинулся к конюшням. Пока Лэмбкин седлал Стенли, он снова вдруг залюбовался небом, заслуживающим сегодня поэтических эпитетов.

— Мистер Тревор уже ускакал на Клэнси, — сказал Лэмбкин, осматривая подкову на левой ноге Стенли и по привычке что-то нежно бормоча коню.

— Седлай мою лошадь побыстрее, без всяких дурацких нежностей, — одернул его Марк, сам подхватывая седло и прилаживая его на спине у Стенли. — Этот проклятый бродяга вздумал опередить меня.

— Ах, а какой превосходный наездник мистер Тревор!

Просто, как эти.., которые на одну половину мужчины, а на другую — лошади.

— Как кентавр, будь прокляты его бесстыжие глаза. Но разве может быть настоящий кентавр с таким подлым именем — Тревор?!

— Ах, милорд, еще и мистер Джеймс ускакал вместе с ним, выбрав Элфая — этого старого парня, который постоянно фыркает и плюется, хотя и бегает еще достаточно быстро. Мистер Джеймс — совсем другой, не похож на своего брата. Он так нежно обращается с лошадью, словно джентльмен с хорошенькой леди.

Марк усмехнулся, бросив на своего конюха кислый взгляд, и повел Стенли с конюшни.

Он уже подъехал к аббатству, но ни Тревора, ни Джеймса нигде не было видно. Где этот проклятый босяк? И где Джеймс? Марк вдруг поймал себя на том, что всматривается в лощину в поисках старого дуба с колодцем. Не хватало еще начать поиски девятиликого Януса! Хорошенький ключ! Зачем понадобилось составлять такую белиберду, по которой ни о чем невозможно догадаться.

И вдруг он заметил одинокую женскую фигурку, бредущую по дороге из Чейза. Урсула! Он направился к ней.

— Доброе утро, кузина, почему пешком?

— Сегодня такой чудесный день, прогуляться пешком — одно удовольствие. Верхом я постоянно боюсь свалиться с лошади, поскольку хочется увидеть все поближе — каждую травинку, цветок. Вы не заметили, кузен? Листва на деревьях сегодня кажется особенно чистой и зеленой. Не день, а сокровище! Здесь у вас так часто идут дожди, милорд, гораздо чаще, чем у нас дома. Хотя и в Балтиморе климат не очень здоровый. Моему отцу он совсем не нравился. Марк усмехнулся.

— Ты скучаешь по дому, Урсула?

— Да. Но ведь Англия тоже мой дом, раз папа родился здесь. Чейз-парк — это восхитительное место. В Америке совсем нет таких старинных дворцов. Конечно, и у нас есть большие имения, но все они такие новенькие и чистенькие, без всяких загадочных историй. Я имею в виду историю о наследстве Уиндемов.

Марк спешился и зашагал рядом с ней.

— Ты называешь это не сокровищем, а именно наследством. Почему?

— Мама говорит, что это наследство младшего брата. Раз старшему остались все деньги и владения, должно же что-то перепасть и младшему! Она считает, что оно должно было принадлежать ее мужу, а раз он умер, то — ей.

— Понятно, — ответил Марк, готовый чуть ли не аплодировать железной логике Вильгельмины. — Девочка, если здесь и есть сокровище, то принадлежать оно должно прямому наследнику — графу Чейзу. О том же говорит и закон. Извини, моя дорогая, но я не позволю твоей маме наложить на него ручки. Тревор с Джеймсом, должно быть, уже здесь?! Почему я их не вижу?

— Не знаю. Тревор очень торопился уехать, считаясь с желанием мамы. Он не любит расстраивать ее. Что касается Джеймса, то он тоже мечтает отыскать сокровище, но в отличие от мамы не собирается скрывать его от тебя. Я не знаю, как будет правильно и кому оно должно принадлежать по закону, но я бы хотела иметь сокровище.

— Твоя мама, — осторожно заметил Марк, — весьма оригинальная женщина. Она всегда была такой? Урсула кокетливо склонила набок головку..

— Думаю, всегда, но с годами это усилилось. Чем старше становилась я, тем оригинальнее казалась мама. Мне трудно предположить, какой она была в молодости. Ты думаешь, Дукессу задевают ее слова? По ней это незаметно. Или она умеет тщательно скрывать свои чувства? Мама обычно забывает о том, что сказала сгоряча, хотя такие странные вещи, конечно, трудно забыть.

— Дукесса слишком интеллигентна, чтобы опускаться до уровня взаимных оскорблений. Но как просто все у твоей мамы! Забыла, и можно начинать сначала.

— Раньше она была помягче. На нее плохо повлияла смерть нашего соседа. Это после нее она стала такой нервной. Однажды у нас в гостях он попробовал не очень свежее блюдо и вскоре после этого умер. Мама страшно переживала.

— Но она ведь не любила этого соседа?

— Как ты узнал об этом?

— Посмотри на этот старый дуб. Наверное, он будет постарше тебя, как думаешь?

— Старше меня, Марк? Да он будет старше и тебя, и моей мамы. Он слишком стар даже для дерева. Давай лучше найдем какое-нибудь молоденькое. О да! Я совсем забыла, мистер Сэмпсон сказал, что сегодня приезжает майор лорд Хилтон.

— Мой Бог! Я начисто забыл о его приезде со всем этим переполохом.

— Какой переполох? О чем ты?

— Э.., о кратком визите мисс Гриншоу.

— Я слышала. Тревор с Джеймсом много смеялись по этому поводу. Джеймс сказал, что Дукесса завяжет тебе уши на затылке, Тревор — что ты лишь отстаивал права мужчин. Потом они говорили, будто Дукесса била тебя своим ботинком, и мне это уже совсем не понравилось. Что все это значит, Марк?

— Понятия не имею. Проклятый ублюдок! Прости меня, Урсула, за то, что так выражаюсь в твоем присутствии.

— Все в порядке. Не беспокойся. Мои братья только так и поступают все время. А что это за майор Хилтон?

— Его полное имя — Фредерик Норт Найтингаль, виконт Хилтон. Это один из моих лучших друзей, хотя я и познакомился с ним всего два года назад, во время военной кампании. Мы с ним оказались вместе в засаде на французов. Хочешь знать, что он сказал, когда я пристрелил солдата, шпага которого была всего на дюйм от его спины? Так вот он сказал:

"Не стыдно быть спасенным человеком, в котором ума хватает на большее, чем хвататься за португальскую водку”. Я оставил его в Париже около месяца назад на попечение лорда Брукса.

— Португальскую водку?

— О, я не должен был говорить тебе этого. Так называют шлюх в южной Португалии.

— Но, Марк, я никогда ничего не узнаю, если все будут скрывать от меня. Это даже скучно, все будут лишь смеяться надо мной. А что, этот твой друг, он так же хорош собой, как и ты, Марк?

— Вовсе нет. Норт очень скучный, почти никогда не улыбается и очень много думает. Он даже не любит хорошей погоды и наверняка не оценил бы этот превосходный ясный день, которым мы с тобой так восхищаемся. Он предпочитает бродить по скалам под небом, затянутым темными тучами. С ним надо быть очень осторожным, потому что ему все видно лучше других. Я очень люблю его!

Она рассмеялась и взяла его за руку. Он тут же шутливо заметил:

— Только не вздумай когда-нибудь ваять меня за руку при Дукессе. Она — большая собственница и ревнивица и может перерезать мне горло, если заметит подобное, а я еще слишком молод, чтобы отправляться на тот свет. Тебе так не кажется?

— О, не очень ли ты боишься ее, Марк? Дукесса не похожа на злую и коварную королеву, она благородная леди и не способна на низкий поступок.

— Ax, ты ничего не знаешь о ней, Урсула. Видела бы ты, как она орудует хлыстом и уздечкой, а ее ботинок… Твои братья говорили совершенную правду, она побила меня им. Села прямо на дорогу, стащила его с ноги и принялась колотить по мне. А как она кричала! Я думал, в нее вселился злой ирландский дух Бэнши, и ожидал, что после уздечки, хлыста и ботинка последует пистолетный выстрел. Меня спасло лишь то, что она не носит пистолет при себе, иначе быть мне уже в могиле.

Урсула звонко рассмеялась, выдернула свою руку и побежала вперед, крича на ходу:

— Наверняка ты заслуживаешь всего этого, Марк! Ты провинился перед ней. Мне очень понравился вон тот ручеек вдали, я побегу к нему. Пожалуйста, не говори моей маме, что видел меня.

Чувствовал ли он себя еще когда-нибудь столь беззаботным и молодым? Смеялся ли так безудержно? Да. Но в тот день, когда погибли его младшие кузены Чарли и Марк, он утратил свою юность. Снова сев в седло, он развернул Стенли назад к Чейзу.

Когда он вошел в холл, там была непонятная суматоха. Слуги носились взад и вперед, а его друг Норт Найтингаль, стоя на нижней ступеньке лестницы, держал на руках Дукессу. Она была без сознания или.., мертва? Вскрикнув как сумасшедший, Марк кинулся к ней.

* * *

Марк просто обезумел от беспокойства. Ему передались ее боль и страх. Стараясь придать голосу больше мягкости, он спросил:

— Скажи мне все, что ты помнишь, Дукесса. Что ты делала, кто был с тобой, прежде чем ты упала с лестницы?

— Я шла завтракать, Марк. На лестнице, точнее сбоку, вдруг что-то мелькнуло. Я повернулась. А дальше ничего не помню. Очнулась я на руках у этого странного джентльмена, с лицом белее, чем известка на стенах.

— Этот джентльмен с белым лицом — лорд Хилтон. Я забыл предупредить тебя о его приезде. Полагаю, ты ему польстила, назвав странным.

Марк старался говорить шутливым тоном, но внутри у него все переворачивалось от страха за жену. В первые секунды она показалась ему совершенно безжизненной. Дукесса застонала, и до него дошло, что он слишком крепко сжимает ее руку.

— Проклятие, я говорил Тревору, чтобы он послал за врачом в Дарлингтон. Это не такой глупый мясник, как проклятый мистер Тивит. Он молод и знает массу всяких новых вещей. Хотя… Пожалуй, он слишком молод. Я не хочу, чтобы другой мужчина осматривал и касался тебя. Возможно, он только делает знающий вид, а на самом деле не так уж много и понимает. Нет, ты слишком хороша собой и наивна, чтобы я мог оставить тебя с ним. О, это просто замкнутый круг, и все из-за твоего падения! И угораздило же тебя! Ладно, единственный выход — это остаться с вами и наблюдать за ним. Если он позволит себе что-нибудь лишнее, я быстро поставлю его на место.

— Благодарю тебя, Марк, за то, что ты так рвешься защитить меня и мою честь, но мне не надо никакого врача. Я уже чувствую себя нормально. Прошу тебя, не посылай за ним! Я не желаю, чтобы он трогал меня и пичкал какими-нибудь дурацкими лекарствами. Его посещение лишь усилит мою отвратительную головную боль.

— Но пойми, ты ведь упала с лестницы. Все твое тело должно болеть от ушибов, возможно, ты снова ударилась головой. Это очень опасно. К тому же не забывай, что ты беременна. Врач должен осмотреть тебя, согласись со мной.

— Не понимаю, что тебе до всего этого?

— Ты задаешь мне вопрос, за который я готов задушить тебя. И знаешь, у меня тоже есть сапог со шпорой. Какими словами я должен убеждать тебя, что не желаю тебе вреда?! Неужели так трудно понять, что я беспокоюсь о тебе? Вздохнув, она закрыла глаза.

— Ладно, пусть так, можешь вызвать его. — Дукесса отвернулась.

Марк хотел бы надергать ей уши, но сначала он должен послушать, что скажет врач. Он начал нежно поглаживать ей виски, как его учил Баджи.

Дукесса лежала, стараясь не замечать тупой, ноющей боли в голове. Она убеждала себя, что пальцы Марка должны уменьшать ее с каждой минутой. Имя лорда Хилтона она помнила еще по дням, проведенным в Париже. Баджи со Спирсом уверяли, что он очень опасен и может помешать их планам, поэтому они и поспешили закончить все, пока он находился в отъезде.

Он был очень верным другом Марка. Кажется, Марк однажды спас ему жизнь.

Да, неплохая встреча с Чейзом вышла у него.

Глава 24

Доктор Рейвн [4], несмотря на свое романтическое имя, оказался совершенным коротышкой. Дукесса была такого роста в двенадцать лет. В довершение ко всему он был белокурым и выглядел очень хрупким и тоненьким. Красота Дукессы не произвела на него никакого заметного впечатления. Голос его все время оставался успокоительно-мягким, а движения очень точными. Он строго оглядел Мэгги, находившуюся в спальне Дукессы. Марк, тут же удалив горничную, внимательно наблюдал за доктором, начавшим осторожно ощупывать кончиками пальцев голову Дукессы.

— Ваш муж говорил мне, что прежде у вас уже был один удар, миледи. Да, я нащупываю небольшое вздутие за вашим ухом, по-моему, это результат еще прежнего ушиба. В этот раз вам повезло, вы легко отделались. Ничего страшного, это пройдет. Несколько дней еще может поболеть голова. Я выпишу вам опий, он очень хорошо помогает.

— Дело не только в голове, — заметил Марк. — Она , беременна и при этом упала с лестницы.

Доктор Рейвн спокойно кивнул и слегка улыбнулся Дукессе.

— В таком случае я должен осмотреть ваш живот, миледи. Лежите спокойно, в этом нет ничего страшного.

Марк придвинулся ближе к постели. Доктор Рейвн опустил руки на ее живот, не поднимая ночной сорочки.

— Вы испытывали боль или судороги?

— Нет, ничего.

— Не было ли кровотечения?

— Нет.

— Отлично. — Его пальцы просвечивали, как лепестки розы. Бросив взгляд на него, Дукесса заметила, что глаза его закрыты. Ей было совершенно непонятно, что он может чувствовать своими пальчиками.

— Вы неважно чувствовали себя в последнее время, миледи? — Очень даже неважно. Ее постоянно тошнило. Но в последнюю неделю все как-то успокоилось.

Она слегка усмехнулась, глядя на своего мужа, отвечавшего за нее и так грозно смотревшего вокруг себя, будто ее спальня была полна разбойников.

— Сейчас я чувствую себя очень хорошо, доктор Рейвн, мне помог наш Баджи. Правда, я несколько быстрее устаю, чем раньше, но Баджи говорит, что это нормально.

— Баджи?

— Это наш повар, — сказал Марк.

— Да, и мой камердинер.

— Хм.., очень интересно, — отметил доктор Рейвн, продолжая прощупывать пальцами ее живот. Наконец он повернулся к Марку.

— Кажется, с ней все в порядке, милорд. Тем не менее я бы посоветовал ей не вставать с постели два дня. Срок беременности еще мал, и последствия могут проявиться не сразу. Первые три месяца всегда самые критические. Пока я ничего не могу сказать, кроме того, что ей надо оставаться в постели и соблюдать покой. Но если она почувствует боли или появится кровотечение, немедленно посылайте за мной.

— Доктор Рейвн, — вмешалась Дукесса, — почему бы вам не говорить прямо со мной? Я слышу достаточно хорошо и вполне способна понять то, что вы говорите.

— Да, я понимаю, миледи. Но ваш муж желает опекать вас. Боюсь, что, если буду обращаться прямо к вам, он обвинит меня в том, что я заигрываю с вами. Я только начинающий врач и вовсе не хочу быть прирезанным, не успев даже достичь вершин своего мастерства.

— Пожалуй, вы правы. Временами мой муж бывает очень несдержан. Но я готова последовать вашему совету и поваляться в постели два дня.

— Прекрасно. Я заеду проведать вас в среду. Возможно, за это время проявятся какие-то новые симптомы.

Марк проводил врача до двери спальни.

Она устало закрыла глаза, стараясь не чувствовать боли в голове. Вскоре появился Баджи с настойкой опия. Ей не очень хотелось прибегать к этому средству, но выбора не было. Черт побери, Марк начал заботиться о ней не хуже, чем тетя Вильгельмина об их зарытом где-то сокровище. Кажется, он считает ее частью своей собственности.

Дукесса лениво потягивала лимонад, приправленный опием. Проваливаясь в глубокий сон, она вдруг снова увидела какую-то неясную тень, ощутила чье-то легкое движение, предшествовавшее ее падению с лестницы. Дукесса как будто заново пережила этот момент. Да, она не могла оступиться сама. Кто-то толкнул ее между лопаток, теперь она ясно вспомнила свое ощущение от толчка, после которого покатилась по лестнице, беспомощно протягивая руки к перилам, не в силах ухватиться за них. Потом вдруг уже внизу ее подхватили чьи-то руки, и, теряя сознание, она провалилась в черноту.

* * *

— Не нравится мне этот случай.

— Мне он тоже не нравится, Марк. Это один из самых печальных случаев в моей жизни. Я стою в холле, робея перед портретами твоих предков, и вдруг слышу страшный крик. Повернувшись, я увидел твою жену, летящую, переворачиваясь, вниз по ступенькам. Я подхватил ее так быстро, как только смог.

— Счастье, что ступеньки были покрыты ковром. Если бы ты вовремя не подхватил ее, она могла гораздо сильнее удариться о мраморный пол внизу, возможно, разбилась бы насмерть, стукнувшись головой. Боже, у меня кровь стынет в жилах, как подумаю об этом! Спасибо, Норт.

— Но я ничего особенного не сделал, Марк.

— Думай как хочешь, но теперь я у тебя в долгу. Ты не представляешь, что я почувствовал, когда, войдя в холл, увидел ее безжизненно повисшей на твоих руках. Никогда в жизни мне не было так страшно. Нет, это не похоже на случайность. Дукесса прекрасно чувствовала себя в последнее время. Она не могла просто оступиться.

— У тебя есть какие-то подозрения?

Марк стал рассказывать ему о таинственном сокровище, о книге, найденной Дукессой в библиотеке, о том, как кто-то ударил ее и похитил книгу и как Джеймс нашел ее на заре без сознания лежащей на полу. Он рассказал об американских родственниках, о Вильгельмине.., возможно, отравившей своего соседа.

— Сначала я не хотел верить, что ее мог ударить кто-то из живущих в доме, но теперь все ясно… Тот, кто ударил ее в библиотеке, обнаглел до того, что уже посреди дня столкнул ее с лестницы.

— О Боже, я думал, у тебя теперь все в порядке, ты стал графом, женился, залечил свою рану, и вдруг выясняется, что кто-то хочет убить твою жену.

— Да, именно так. Хочешь бренди, Норт? У моего ублюдка дядюшки, предыдущего графа Чейза, сотри Бог в порошок его душу, остались неплохие запасы. Он покупал только самый лучший французский бренди.

— Марк, этот почтенный джентльмен, твой дворецкий, заламывал руки и чуть не заливался слезами, крича, что Дукесса была беременна. Это правда?

— Да.

— Прекрасно. С этим все в порядке?

— Надеюсь, что да. Доктор осмотрел ее и прописал лишь два дня постельного режима.

— Прими мои поздравления. Со счастливой женитьбой и скорым рождением сына или дочери! Марк усмехнулся.

— Итак, этот кто-то, желавший убить твою жену, надеется стянуть и сокровище? Я правильно понял?

— Не стоит забивать этим голову, у тебя хватает и своих дел, Норт.

— Разумеется. Например, я хотел бы принять ванну перед завтраком и немного отдохнуть. Необходимо набраться сил перед встречей с Вильгельминой. Как думаешь, она не подсыплет отравы в мой суп за то, что я спас Дукессу?

Марк рассмеялся.

— Этого не знает никто. Не могу точно сказать, какова ее роль в происшедшем, но ясно одно — она не очень-то чтит мою жену. — Твою беременную жену, Марк. Это очень важно.

— Проклятие. Довольно, Норт, иди к черту. Тот усмехнулся, но взгляд его был очень серьезным, когда он покидал комнату.

— Марк уверял, что вы очень молчаливы и загадочны, погружены в постоянные раздумья и что с вами опасно иметь дело.

— Вовсе нет, Урсула. По крайней мере, во мне нет ничего загадочного. Это он загадочный и таинственный, как жаба в пруду посреди лилий.

— О, какое романтическое сравнение. Вы всегда так находчивы, сэр?

— Возможно. Видишь ли, Урсула, я просто немного грустный и не очень умный парень, любящий мрачные шутки. Вильгельмина вдруг громко заявила на весь стол:

— Джентльмены, в особенности благородные, Урсула, находят особый шик в том, чтобы казаться мрачными и раздражительными в глазах юных леди. Они считают, что грубость делает их более романтичными.

— Но, мама, не путай грубость и мрачность с задумчивостью и загадочностью.

— Да, последнее — это уже предел наглости и настоящий вызов окружающим. Весьма достойно мужчины, не так ли? — Вильгельмина снова вернулась к своей ветчине, тщательно приправляя каждый ломтик абрикосовым желе.

Тревор рассмеялся.

— Поздравляю, милорд, вы положены на обе лопатки американской колонисткой.

— Можете называть меня просто Норт. Если я позволяю это Марку, то почему бы не оказать такую же любезность и его кузену?

Тревор кивнул, поднимая бокал с вином:

— Марк, как глава американской ветви семейства Уиндемов, я принял решение выехать из Чейза в пятницу. Да, дружище, всего каких-то четыре дня, и ты будешь свободен. Тебе останется избавиться лишь от Норта, чтобы без всяких помех наслаждаться обществом своей Дукессы.

— О нет! — вскрикнула тетушка Гвент. — Вилли, ты даже не предупредила меня, что собираешься уехать так скоро.

— Я не знала. Если бы она умерла, то я бы, пожалуй, осталась.

— Боже, что ты говоришь, мама?

— Моя дорогая девочка, я лишь сказала, что мы бы остались, если бы она не ревновала к нам Марка. Норт застыл с полуоткрытым ртом.

— Нет, это совершенно изумительно, почище отравления, — сказал он.

— Вы, кажется, претендовали на отстраненность и задумчивость! Не лучше ли вам продолжать в том же духе?

— Слушаюсь, мэм, — сказал Норт, возвращаясь к грушам, посыпанным корицей.

— Но, Вилли, ты не должна уезжать теперь, — вмешалась тетушка Гвент. — В Лондоне нет ничего хорошего летом.

— Дорогая тетя Гвент, — сказал Марк, улыбаясь ей. — Вы никогда не выезжали дальше Йорка. Лондон прекрасен в любое время года.

— Но, Марк, летом в Лондоне слишком пыльно и жарко. И там так мало зелени… Нет, я не хочу, чтобы они сейчас уезжали. Что скажешь, Тревор?

— Ах, тетя Гвент, нам действительно пора. Все эти детские игры с наследством Уиндемов просто смешны. Кроме того, если какое-то сокровище и существует, оно принадлежит" Марку. Нас это не касается.

— Тревор!

— Успокойся, мама. Мы еще не совсем бедняки и можем поправить свое состояние. Я думаю, почему бы нам не женить Джеймса на богатой английской невесте? Как ты смотришь на это, брат?

Джеймс выглядел совсем растерянным.

— Женить, меня? Боже, Тревор, мне всего двадцать лет! Мне еще надо время, чтобы осмотреться.., для…

— Кутежей и диких выходок, — прервал его Тревор. — Я тоже не досыта вкусил свободной жизни, прежде чем был брошен на супружескую наковальню в двадцать два. Марк переводил глаза с одного брата на другого. Казалось, они оба получали удовольствие от столь раскованной беседы, однако Джеймс все же заметил:

— О Боже, но ты же хотел Хелен, Тревор! Ты бегал за ней как комнатный щенок, она олицетворяла все, о чем ты только мог мечтать.

Вмешалась Антония.

— Урсула рассказывала нам, что Хелен была самой красивой девушкой в Балтиморе. По ее словам, вы были прекрасной парой, как из романа миссис Рэдклиф.

— Она была красива? Хм.., не знаю. Помню лишь, что она была очень молода.

— Но, Тревор, — сказала Урсула со смущенной улыбкой. — Я всегда думала, что ты обожал Хелен, что она была самой прекрасной женщиной, которую ты только мог пожелать.

Фанни молчала, с вожделением поглядывая на груши, присыпанные корицей, но неожиданно для себя почему-то выбрала яблоко.

Тревор ничего не ответил.

Они стояли лицом к лицу в спальне Дукессы.

— Нет, я запрещаю. Это невозможно.

— Марк, я прекрасно чувствую себя, все будет в порядке, обещаю. Пожалуйста, мне очень нужно прогуляться верхом. Я буду очень осторожна.

Ему нужно было заняться делами со своим управляющим, мистером Фрэнксом, что заняло бы не менее двух часов. Кроме того, на нем висел еще и Криттакер с охапкой счетов и писем. Двое друзей-офицеров изъявляли желание увидеться с ним. И все же он сказал:

— Я поеду с тобой. Одну тебя отпускать нельзя. Дукесса в восторге протянула к нему руки:

— О, благодарю!

Он обнял ее в ответ и нежно прижал к себе.

— Как ты хитра, Дукесса.

— Это не займет много времени. Я лишь хочу проехаться вокруг тыквенных полей мистера Поплвела.

Он молча смотрел на нее, не выпуская из рук.

— Но… Марк…

Она потянулась к нему навстречу, и он увидел в ее темно-голубых глазах, казавшихся сейчас особенно глубокими, желание. Желание? Почему бы и нет? Разве она не была его женой? Но вот так, посреди дня? Подобная несдержанность вполне извинительна для мужчины, но чтобы женщина… Как это согласуется с ее честью? Он не знал как, но в ее женской чести больше не сомневался. Марк поцеловал ее, скользя языком между ее губ.

— Я не занимался с тобой любовью с визита этого молодого дарования — доктора Рейвна. Нет, Дукесса, не теперь. Ах, если бы ты знала, какие вкусные у тебя губы, какая ты вся до невозможности нежная и податливая! Тебе приятно со мной?

— Такого, как ты, нет в мире, Марк! Даже искатель чужих наследств Тревор и байроновский тип Норт Найтингаль не могут сравниться с тобой.

Он усмехнулся, продолжая целовать ее, слегка покусывая ее нижнюю губу, проводя языком внутри ее рта.

— Это комплимент мне или насмешка над моими друзьями? Как я должен понимать?

— Как хочешь, Марк. Я чувствую тебя.

— Еще бы тебе меня не чувствовать! Я хочу тебя каждый раз, как только подумаю о тебе, а думаю я о тебе почти всегда. Хочу, стоит лишь мне почувствовать запах твоих духов или услышать шорох юбок.

"Да, но ты не хочешь ребенка, которого я ношу, потому что ненавидишь моего отца”, — подумала Дукесса. Она удивлялась, не понимая, как он может желать ее и не хотеть их ребенка. Нет, он даже не хочет до конца поверить в то, что она беременна. Как бы там ни было, но он — ее муж, занимающий главенствующее место в ее сердце, да и в жизни.

— Да, ты права, я хочу тебя. — Взяв за бедра, он плотно прижал ее к себе, вновь закрывая ее губы своими. Потом прислонил к стене, приподнимая. — Положи свои ноги мне на талию. — Он быстро расстегнул свои замшевые лосины, поднял ворох ее юбок и, приспустив нижние кружева, легко проник в нее.

Его язык был у нее во рту, так же как и его плоть в ее возбужденном лоне. Она расслабленно стонала, изнемогая от наслаждения. Сладостные волны пробегали по ее телу. Несколько раз она была уже близка к оргазму, но сдерживалась, пока не настал момент, когда это стало уже невозможным. Дукесса хотела кричать, но ее рот был закрыт поцелуем, и поэтому она лишь тихо урчала и вздрагивала. Наконец ее ноги соскользнули с его боков.

— Я много потерял из-за того, что не мог целовать твою грудь, — пробормотал он, отпуская ее губы.

— А я много потеряла оттого, что не могла целовать твой живот, — ответила она. — Возможно, целуя его, я бы захотела наклониться ниже, как ты думаешь?

Он усмехнулся, слегка шлепая ее по ягодицам и тут же гладя.

— Помойся, моя радость, а потом, если у тебя еще есть силы, я готов отправиться на прогулку. — Он помедлил у двери в свою спальню. — Я ни в чем не в силах отказать тебе, как бы ни был занят.

Она пристально смотрела на него. Его последние слова заставили сладострастно сжаться ее лоно. Да, возможно, это и есть то недостойное, на что намекал ей однажды Баджи. Пусть так. Она ничего не могла с этим поделать.

Глава 25

Американские Уиндемы все же были готовы к отъезду в пятницу утром, горы их багажа Были привязаны к крыше фаэтона, нанятого Тревором.

Вильгельмина сказала на прощание Дукессе:

— А ты снова прекрасно выглядишь. Какая жалость!

— Что ты сказала, мама?

— Мой дорогой Джеймс, я лишь сказала Дукессе, что она превосходно выглядит и могла бы весело провести время вместе с нами в столице.

— Именно так я и поняла, мэм, — сказала Дукесса. — Надеюсь, на вашем проклятом языке скоро вскочит язва.

— Что, что ты говоришь, Дукесса? — спросил Джеймс, усмехаясь и прикрывая свой рот рукой.

— Ах, я лишь выразила надежду, что ваша мама как-нибудь еще посетит нас.

Вильгельмина в изумлении уставилась на нее, потом пробормотала, понижая голос:

— С каждым разом тебе удается все удачнее защищаться. Но ничего, однажды этому придет конец.

— Без сомнения, вы правы, мэм. Но если рассчитывать на нормальный ход событий, то раз вы намного старше меня, то и конец вам придет раньше.

— Это наша единственная надежда, — прошептал себе под нос Марк так, чтобы не расслышала американская тетушка.

— Ты тоже заслуживаешь смерти, раз одобряешь ее оскорбления.

— Святые небеса, что ты говоришь, мама?

— Ничего особенного, Урсула, лишь то, что Марк вполне достоин своей жены. Но ему бы не стоило так оскорблять своих родственников, ведь его нельзя извинить недостатком воспитания, как Дукессу.

Та лишь рассмеялась.

— Вы просто старая ведьма, мэм. Хорошо бы у вас отвалилось колесо в дороге.

— Что ты говоришь, Марк?! — вскричала тетя Гвент.

— Я лишь сказал тете Вильгельмине, что она достойна более прочной кареты.

— Оказывается, ты очень остроумный молодой человек.

— Да, почему бы и нет. — Он отвесил ей легкий поклон и обернулся к Тревору. — А ты, светский хлыщ и оголтелый денди, наверняка надолго застрянешь в Лондоне. Думаю, мы с Дукессой еще успеем застать тебя там. Признавайся, сколько ты намерен проторчать в Англии?

— Не знаю. Джеймс мечтает обойти в Лондоне все злачные местечки — притоны, игорные дома и прочее.

— О, наш Лондон богат такими местами, — откликнулся Норт. — Чтобы их все обойти, понадобится лет десять, не меньше.

— Ничего, Джеймс очень молод и проворен. Полагаю, он справится и за три месяца. Но почему бы вам не стать нашими гидами в Лондоне? Что скажете, Марк? Норт?

— Умоляю, кузен, не отталкивай меня, — проговорил Джеймс, протягивая руки к Марку. — Мужчина должен изучить все виды пороков, существующих на земле, чтобы быть потом мудрым отцом своим сыновьям.

— Боже мой, джентльмены, да вы совершенно испорчены, — сказала Дукесса. — Я не позволю Марку присоединиться к вам! Кроме того, полагаю, он вовсе не знаком со злачными местами. Не так ли, милорд?

— Это грязные места, — весело сказал Марк — Я буду глух к их дурному зову как самое набожное и благочестивое чадо церкви.

— Ты будешь часто писать мне, Вилли?

— Ну конечно, Гвент. О, как мне не хочется оставлять наследство Уиндемов ему и ей. Оно должно принадлежать американским Уиндемам.

— Несмотря на все ориентиры, которые нам удалось отыскать, мэм, я не уверен, что это наследство в действительности существует. Этот девятиликий Янус — скрывающееся в засаде чудовище — не более чем глупая болтовня обезумевших монахов. Это чья-то причуда, сказка, каприз.

— Согласен, — сказал Тревор, пожимая руку Марка и поглядывая в сторону Дукессы. Легко коснувшись губами ее лба, он отступил к карете. — Итак, мы уезжаем, Марк. Ты должен заботиться о своей прекрасной жене. Норт, надеюсь еще увидеться с тобой, если ты, конечно, приедешь в Лондон, у Марка есть наш адрес. — Он перецеловал по очереди Близнецов и тетю Гвент, затем помахал Сэмпсону, Баджи, Спирсу и Мэгги.

— Интересную коллекцию образцов людской породы собрал ты у себя в Чейзе, — сказал Джеймс. — Мэгги — это самая необычная горничная, которую я когда-либо встречал у знатной леди. Она даже шлепала меня, как младенца, Марк.

— Полагаю, ты получил, что хотел, — ответил Марк, подсаживая Вильгельмину в карету.

— Я только пытался получить, — сказал Джеймс. — Но она лишь рассмеялась и сказала, чтобы я приехал попозже, когда созрею.

Они смотрели, как карета скользит вниз по широкой длинной дороге.

— Как грустно, когда уезжают такие дорогие гости, — сказала тетя Гвент. — Теперь мы остались совсем одни.

— Но это было решение Тревора, — сказал Марк. — Я вовсе не приказывал Вильгельмине уезжать, несмотря на ее странную алчность и злобный язык.

— И все же мне очень, очень жаль. — Тяжело вздохнув, тетя Гвент направилась к дому.

Мэгги, насмешливо фыркнув, подошла ближе к Дукессе.

— Эта старая карга была просто ужасна. Я не доверяла ей, Дукесса Уверена, что это она ударила тебя в библиотеке и столкнула с лестницы.

— Но откуда ты знаешь, что произошло на лестнице, Мэгги?

— Что тут удивительного? Мистер Сэмпсон сказал мне. Баджи и Спирс тоже знают об этом. Мы старались не оставлять тебя одну, пока эта ведьма была здесь. Боже, как мне жаль людей, которые столкнутся с ней в Лондоне!

— Это всего лишь плод твоего воображения, — сказала Дукесса.

— Слава Богу, Дукесса, теперь все кончено, — вмешался Баджи. — Но ты кажешься мне слегка бледной. Иди в Зеленую гостиную. Я принесу тебе чай.

Мирная передышка продолжалась до полудня. В час дня, когда они сидели за ленчем, появился Спирс и объявил голосом короля, вручающего почетный приз чемпиону:

— Прибыла ваша мать, милорд.

— О Боже, — ответил Марк, опуская вилку с кусочком ростбифа. — Так рано? Хотя чему тут удивляться? Она все привыкла делать пораньше, даже родила меня рано утром и потом упрекала всю жизнь за ту боль, что я заставил ее испытать при своем появлении на свет. Сколько раз я уверял, что не имел специального намерения мучить ее, все напрасно.

Дукесса тоже поднялась. Он взял ее руку.

— Все продолжают спокойно есть. Мы с Дукессой приносим себя в жертву на алтарь сыновней любви.

Патрисия Эллиот Уиндем выглядела очень элегантно и молодо, на вид ей трудно было дать больше сорока. Она была невысокого роста, имела великолепные густые черные как смоль волосы и глаза изумительной голубизны.

С первого взгляда Патрисия производила впечатление обаятельного милого создания.

Патрисия внимательно осмотрела Дукессу с головы до ног.

— Марк рассказывал мне о вас, еще когда мальчиком возвращался из Чейза домой. Он говорил, что вы самая необычная девочка. Совсем непохожая на Близнецов, коих он называл маленькими послушными цыплятами. Он говорил о вашей элегантности, сдержанности и.., заносчивости. Я никогда не думала, что он может полюбить вас. Когда вы поженились? Марк даже не написал мне ни слова об этом. Не понимаю, почему в Париже? Чем он лучше всех остальных мест на земле?

Дукесса улыбнулась, глядя сверху вниз на свою маленькую изящную свекровь.

— Он так внезапно влюбился в меня, мэм, буквально умолял выйти за него, клялся, что не сможет жить без меня, поскольку даже его любимый портвейн с закусками теряет свое значение, когда меня нет рядом. Ах, он так умолял меня! А я не отношусь к жестоким бесчувственным женщинам и не могла допустить, чтобы он не ел и не спал. Марк угрожал броситься под колеса кареты, если я не выйду за него, а я знала, что он очень горячий человек и вполне способен на безумный поступок. Так случилось, что мы оказались в одно и то же время в Париже. У него не было времени, чтобы исполнить свой сыновний долг и посоветоваться с вами. Он был как в лихорадке, не мог ни о ком и ни о чем думать, пока не женился на мне. Ведь так, Марк?

— Да, именно так все и было, — ответил граф. — Но ведь это только одна сторона истории, Дукесса.

— Ах да. Если быть честной, мэм, то я, со своей стороны, тоже обожала его. Я и сама была не прочь выйти за него. Конечно, мне было бы приятнее, если бы вы присутствовали при этом, но.., мы так торопились… Простите, мне очень, очень жаль, что вас не было с нами в день свадьбы.

Марк смотрел на нее в изумлении. Дукесса обожала его? Мечтала выйти за него? И это не зависело от ее чувства справедливости и долга чести? Тут было о чем подумать.

— Охотно верю, он всегда был таким умным и красивым мальчиком! Все девочки по соседству бегали за ним. Я даже боялась, что он чересчур зазнается. Ах, он всем им выдавал авансы, для каждой у него была наготове особая улыбка. Мой милый мальчик, как он умел поддерживать в них интерес к себе! Ах, Марк, мне всегда хотелось знать.., правда, что ты заманил однажды Мелиссу Белингстейдж на сеновал в их конюшнях?

— Не помню ничего похожего, мама. Кто хотя бы эта Мелисса? Не дочь ли сквайра из Бэссинга? Девочка с небесно-голубыми глазами, но очень практичная.

— Ты знаешь ее очень хорошо, перестань. Ах, Дукесса, какой все же у меня находчивый мальчик! Как быстро он расправился с моими обвинениями.

— Да, мэм, он уже достаточно искушен. Полагаю, ему часто приходится освобождаться от подобных обвинений. Но что поделаешь, девушек можно понять. Очень трудно устоять перед его обаянием. А мне не под силу справляться с его зазнайством!

— Какая чудная девушка, Марк, — заметила Патрисия Эллиот, беря руку Дукессы, — как будто я сама выбирала ее для тебя! Мне не очень нравится это обручальное кольцо. Вы должны носить мое, оно передается в семье Уиндемов из поколения в поколение. Я непременно распоряжусь, чтобы его прислали вам.

— Благодарю, мэм. Ты с этим согласен, Марк?

— Разумеется.

— Она твоя жена, Марк, и обязательно должна носить наше кольцо.

— Конечно, мама. Я очень рад твоему приезду в Чейз. Как долго ты думаешь погостить здесь? Может быть, останешься насовсем?

При этих словах Патрисия Эллиот вдруг нахмурилась. Дукесса тут же отметила, что это движение делало их с Mapком очень похожими. Он имел обыкновение хмуриться именно в такой манере.

— Сэмпсон сказал мне, что американские родственники уже уехали из Чейза, — сказала Патрисия. — Впрочем, я уже и так знала об этом. Моя дорогая приятельница миссис Эмери написала мне, что Тревор решил уехать именно сегодня. По дороге сюда я останавливалась на два дня в Дарлингтоне, где наняла человека, который должен был сообщить мне, когда все они уберутся из Чейза. Я всегда недолюбливала Вильгельмину.

— Но ты даже никогда не встречалась с ней, мама.

— Это ничего не значит. Мать все чувствует. Разве она не грубая отвратительная карга?

— Да, — ответила Дукесса. — Она именно такова. Никогда не знаешь, что соскочит с ее языка. В любой момент можно нарваться на ее оскорбление. То, что она говорит, просто невозможно слушать.

— Я так и знала. Хорошо, мои дорогие, теперь я здесь, и все будет складываться гораздо удачнее. Но где же Гвент? И Близнецы? А что это за слухи о сокровищах Уиндемов? Ах, Джозефина, тебя ведь чуть не убили дважды, если верить миссис Эмери. Ты должна все рассказать мне об этом, моя дорогая. Я обожаю всякие загадочные истории.

— Ее имя — Дукесса, мама. Джозефина! Мои уши этого не выдержат. Что-то козлиное или гусиное, брр… Просто мурашки по коже.

— Согласна, пусть будет Дукесса. Я вовсе не имела намерения обижать мою дорогую невестку прежде, чем она это заслужит.

* * *

Утро выдалось чудесным, небо сияло всеми оттенками голубизны. Ночью прошел легкий дождик, и воздух теперь казался свежим и теплым, как поцелуй ее мужа.

Дукесса любовалась его легкой манерой держаться в седле. Она заметила, что он смотрит куда-то вдаль: возможно, ища старый дуб с колодцем или какого-нибудь идола в лощине… Но какая все это, в сущности, чепуха.

Они совсем не говорили о сокровище Уиндемов в последние три дня, и она чувствовала себя легче от этого. Дукесса усмехнулась, вспомнив, при каких необычных обстоятельствах произошла ее первая встреча со свекровью. Патрисия, войдя в столовую, увидела, как они с Марком целуются. Кажется, Марк еще и держал руку на ее груди.

— Подают ли у вас вяленую селедку на завтрак, мой дорогой сын? — вскричала Патрисия.

Марк мгновенно отстранился от Дукессы.

— Не знаю, — ответил он, еще не совсем понимая, о чем идет речь. — Никогда не думал, что ты такая любительница вяленой селедки, мама. Я полагал, что ты ее, напротив, просто терпеть не можешь.

— Так оно и есть, мой дорогой. Я сказала это лишь затем, чтобы привлечь твое внимание. Доброе утро, моя дорогая невестка. Кажется, мой сын выбрал очередной момент, чтобы доказать вам на деле свою привязанность?

— Да, мэм.

— Ах, он очень увлекающаяся натура, и в последнее время его страстность проявляется исключительно в плотской форме. Марк, неужели тебя больше не интересуют ни политические события, ни просто то, что делается в мире?

Марк насмешливо фыркнул.

— Все это слишком серьезные вещи, мама. Садись лучше к столу и приступим к завтраку. Я поухаживаю за тобой. Хочешь овсянки?

Теперь, на прогулке, вдыхая полной грудью свежий воздух полей и лугов, Дукесса решила сказать своему мужу:

— Мне очень понравилась твоя мама. Но кажется, ее слегка разочаровала твоя отстраненность от всего, что происходит в большом Мире. Ведь сама она интересуется тем, что далеко выходит за рамки ее личной жизни. Взять хотя бы ее глубокий интерес к истории. Ты сам говорил, что она очень неплохо знает времена королевы Марии. Если хорошенько расположить ее, то, думаю, мы сможем узнать обо всех светских дворцовых интригах того времени. Боже! Марк, взгляни! Откуда только набежали эти черные облака? Как бы не разразился ливень!

В следующий момент уже раздался зловещий удар грома. Куда только подевались все тепло и красота этого дня?! Грозовые облака клубились над их головами, превращая радостный светлый полдень в мрачные сумерки. Сверкнула молния.

Марк выругался.

— Проклятие! Еще три минуты назад не было ни малейшего намека на грозу, ни одного темного облачка, ни…

— Не огорчайся, — прервала его Дукесса. — По крайней мере сейчас достаточно тепло, и мы не подхватим простуду. Возвращаемся в Чейз?

В этот самый момент молния сверкнула прямо над головой Бирди, ударив в ветку клена и переломив ее. Воздух наполнился запахом гари и дыма. Ветка упала прямо перед ними, перегородив дорогу. Бирди испуганно шарахнулась назад.

— Дукесса!

— Все в порядке, я держу ее. — Она наклонилась к шее Бирди, поглаживая ее по мягким шелковистым губам, стараясь успокоить. Внезапно раздался какой-то резкий звук, и Бирди снова подалась назад, дергая шеей и вырывая уздечку из рук Дукессы. Марк, поставив Стенли рядом с Бирди, обнял Дукессу за талию, приготовившись снять ее с лошади. И вдруг снова — какой-то непонятный свистящий звук, за ним — еще один. Марк ощутил резкую боль в голове и вдруг все понял. Кто-то стрелял в них, и пуля оцарапала его левый висок. На долю секунды он представил себя в сражении под Тулузой, когда пули свистели вокруг него, он слышал вскрики раненых товарищей и должен был призывать их идти вперед. Они шли на прорыв французской линии, было слишком много пуль и крови. Кровавое облако плыло у него перед глазами.

Дукесса выкрикнула его имя. Она тоже поняла, что они стали чьей-то мишенью. Снова противный, резкий и свистящий звук. Дукесса заметила вдруг ствол ружья в листве клена, футах в десяти над ними. Не думая, она кинулась на грудь Марка, закрывая его своим телом. Следующий выстрел.

Она ощутила резкую боль в левом боку и еще крепче прижалась к мужу. Бирди вдруг резко рванула вперед и понеслась. Дукесса повисла ногами в воздухе, придерживаемая сверху крепкими руками Марка.

— Дукесса! О Боже…

Еще и еще выстрелы. Марк натянул уздечку, разворачивая Стенли.

— Быстрее, чертова скотина, пошел! Домой! Стенли мчался во весь опор, как если бы на него наводили ствол пушки. Марк крепко прижимал к себе Дукессу. Она не потеряла сознания, но он знал, что выстрел задел ее, непонятно только, куда попала пуля и как глубоко.

Вскоре они должны были выехать из перелеска на дорогу, ведущую к Чейзу, как вдруг при новом ударе грома стая скворцов сорвалась в воздух с ветвей огромного кряжистого дуба, где они находили приют от дождя. Перепуганный Стенли встал на дыбы, вздрагивая и мотая шеей. Марк чувствовал, что не может держаться и падает. Вместе с Дукессой они скатились кубарем на землю, несколько раз перевернувшись.

Он лежал на спине, Дукесса распласталась на его груди. Марк слышал ее слабые стоны, потом она затихла, и он почувствовал, что ее тело обмякло. Прижимая ее изо всех сил к себе, почти ничего не видя из-за крови, падающей на глаза из раны на виске, он заставил себя подняться. Оглядевшись, он заметил неподалеку Стенли, все еще подрагивающего от страха, но терпеливо ожидающего хозяина.

Это стоило немалых усилий, но в конце концов Марк оказался в седле вместе с Дукессой. Она была без сознания. Стенли как ветер понесся в сторону дома. Когда понадобилось преодолеть изгородь, отделявшую фермерские хозяйства, он легко взял ее на добрый фут выше.

Марк уже с трудом удерживал Дукессу. Никогда еще дорога в Чейз не казалась ему такой длинной. Из левой руки лилась кровь. Странно, но он не чувствовал боли, лишь страх, что не сумеет добраться до Чейза, довезти Дукессу. Едва оказавшись перед фронтальным входом, он закричал во всю силу своих легких:

— Норт, Спирс, Баджи, сюда, скорее! Первым показался Норт, за ним — Баджи.

— Она ранена. Пошлите за доктором Рейвном в Дарлингтон, живо!

Баджи и Норт с двух сторон подскочили к Стенли. Они сняли Марка с Дукессой с седла, в которое тут же вскочил Норт и понесся в Дарлингтон.

— Несите ее осторожнее по ступенькам, милорд. А, наконец-то и вы, Спирс! Приготовьте горячей воды и бинтов. Лорд Хилтон уже ускакал за доктором Рейвном.

Марк даже не чувствовал, как прижимает к себе Дукессу, когда Баджи сказал:

— Опустите ее на постель, милорд. Вот так, осторожно.

Надо снять с нее платье.

Марк растерянно смотрел на свои руки.

— Я весь в ее крови, Баджи.

— Да, и не только в ее. Вы тоже ранены, милорд. Мой Бог, вы ранены дважды — висок и рука! Нет, я даже не могу поверить, что вижу все это.., столько несчастья и боли!

— Какого черта, что случилось? — Это была Мэгги, которая чуть не кричала. Спирс шел за ней.

— Она ранена, — спокойно сказал Баджи. — Надо снять с нее платье и остановить кровь.

— Боже, опять, — прошептала Мэгги. — Этого не должно было случиться, не могло…

Через несколько минут Дукесса уже лежала на боку, закрытая до пояса покрывалом. Марк прижимал ее рану над левым бедром. Появился Сэмпсон с горячей водой и бинтами. Взяв у него смоченный в воде бинт, Марк осмотрел кровоточащую ранку. Слава Богу, были задеты лишь мягкие ткани. Ранка казалась бы маленькой и незначительной, если бы не кровь, сочащаяся из нее, и не вспухшая покрасневшая плоть по краям. Марк заметил, что кровь уже начала густеть и вытекала медленнее.

Он вспомнил, сколько ему пришлось видеть всевозможных страшных ранений за то время, пока находился в армии. Но то были здоровые и сильные мужчины, а сейчас перед ним лежит Дукесса, его изящная жена, хрупкая, не созданная для того, чтобы выносить боль от подобных ран.

— Успокойтесь, милорд, — шепнул Спирс, заметив его ярость. — Ей сейчас нужна помощь, а не ваш гнев. Вы дадите ему волю позже. Мы все вместе решим, что предпринять. Пуля пощадила ее и прошла навылет через мягкие ткани. Не думаю, что может быть поврежден какой-нибудь внутренний орган и нанесен вред ребенку.

Боже, еще и ребенок! Он ни разу даже не вспомнил о нем. Марк поднял голову, осматриваясь по сторонам. Баджи, Сэмпсон, Спирс и Мэгги — все они были здесь, возле ее постели. Он глубоко вздохнул, тщательно расправил новый намоченный бинт, чтобы приложить к ране. Нужно было промыть сквозное отверстие с двух сторон и остановить кровотечение. Пока Марк был занят этим, Спирс осторожно стирал кровь с его лица, задевая ранку, но Марк даже не ощущал боли.

— Боже, она все еще в шляпке для верховой езды, — заметила вдруг Мэгги и, подойдя к Дукессе, начала осторожно выдергивать булавки.

Марк подавленно улыбнулся. Дукесса лежала на боку, почти совсем обнаженная, но кокетливая шляпка наездницы, хотя и с переломанным пером, все еще красовалась на ее взъерошенных волосах. Он наблюдал за Мэгги, расчесывавшей и приглаживавшей волосы Дукессы, стараясь крепче прижимать бинт с обеих сторон к ране, чтобы остановить кровь.

— Теперь, милорд, — произнес Спирс непреклонным тоном, — вам необходимо позаботиться о собственных ранах. Передайте свеженамоченный бинт Баджи, пусть он пока займется обработкой раны Дукессы. Идемте, милорд.

* * *

Казалось, что это продолжается целый день, но на самом деле всего два часа спустя возвратился Норт с доктором Рейвном. Первое, чем тот поинтересовался, — пришла ли уже Дукесса в сознание.

— Да, но не совсем, — ответил Марк, — она приходит в себя и тут же вновь впадает в беспамятство. По-моему, она еще даже не успела почувствовать боли.

— Отлично, милорд, — сказал доктор Рейвн, подворачивая рукава и слегка отстраняя Марка с дороги. Он внимательно осмотрел рану. — Пуля прошла навылет, сэр, благодарение Богу. И вы сумели остановить кровотечение. Да, прекрасно! Теперь, пока она все еще без сознания, позвольте мне промыть края ранок бренди и начать накладывать швы.

— Не оставит ли это шрама на ее теле? — встревоженно спросила Мэгги.

— Благодарите Бога, что она осталась жива. Что значит какой-то шрам по сравнению со спасенной жизнью!

— Она не должна умереть, — проговорил Марк. — Боже, почему так случилось, почему она должна выносить все это? Нет, она не умрет, это невозможно. Я видел столько страшных ран, лихорадок, смертей. Но… Дукесса, я слишком многое еще должен сказать ей, нам предстоит еще очень много прожить и пережить вместе. Боже, только не она, не моя жена!

Доктор Рейвн пристально посмотрел на графа.

— Она не умрет, я хорошо знаю свое дело. Но поторопитесь, надо наложить швы, пока она еще без сознания, это позволит ей меньше страдать от боли.

Граф крепко держал свою жену. Одна его широкая смуглая рука лежала на ее ребрах, другая — поверх бедра.

— Отлично, — сказал доктор Рейвн, прокалывая иглой ее плоть вокруг раны, продергивая нить и осторожно стягивая края.

Марк затаив дыхание наблюдал за ловкими движениями его пальцев. Заметив, что рана снова начала сочиться кровью, он готов был кричать.

— Еще немного, — сказал доктор Рейвн, продолжая зашивать рану.

Когда Дукесса вдруг застонала, все застыли от страха.

— О нет, — сказал Марк, — только не это!

— Держите ее крепче, милорд!

Дукесса уже совсем пришла в сознание и полностью чувствовала боль от иглы. Она тяжело дышала и извивалась под руками Марка, стараясь уйти от боли, от его сильных рук. Баджи пытался влить ей в рот бренди, приправленный опиумом. Ему удавалось это с трудом. Доктор Рейвн молча продолжал свое дело.

— Потерпи, Дукесса, я знаю, как тебе больно. Боже, я знаю. Еще чуть-чуть, любовь моя, — уговаривал ее Марк. Ему казалось, что прошла целая вечность, когда доктор Рейвн наконец сказал:

— Ну, вот и все, последний стежок и узелок. Я закончил, милорд. Мистер Спирс, присыпку из базилика, пожалуйста. Мисс Мэгги, намочите этот бинт и держите его наготове. Мистер Сэмпсон, не суетитесь, вам нужно лишь спокойно стоять, наблюдая, чтобы каждый исполнял то, что я ему говорю.

Через несколько минут ее голова беспомощно откинулась на подушки. Боль на время притупилась. Отняв руки от ее тела, Марк увидел в тех местах, где он держал ее, синяки. Он беспомощно выругался.

— Хватит, Марк, — сказал Норт, беря его за руку и стараясь отвести в сторону. — Предоставь Мэгги позаботиться о ней. Она наденет на нее ночную сорочку тут же, как только доктор Рейвн закончит перевязку. С ней все будет в порядке, Марк, я уверен в этом. Доктор Рейвн, настала очередь позаботиться и о ранах Марка. Идем, она уже вне опасности.

— Как ты можешь знать это? — Марк вдруг резко выдернул от него руку и закричал:

— Проклятие, ведь она могла умереть! Ты понимаешь это? Она заслонила меня своим телом, увидев этот проклятый ствол, спрятанный в ветвях дерева. Этот негодяй мог ранить ее гораздо серьезнее или вовсе убить! Боже, зачем только она закрывала меня? Достаточно было крикнуть, чтобы я все понял и пригнулся или отскочил в сторону! Зачем? Почему она поступила так?

— Минуточку, сэр, — сказал доктор Рейвн. — Это слишком сложный вопрос. Позвольте мне лучше осмотреть вашу рану. О Боже, да вам обоим одинаково повезло, пуля также прошла навылет. Теперь ваш висок, милорд.

* * *

В затемненной спальне было довольно сумрачно. Всего одна свеча горела на столике рядом с постелью. Дукесса лежала на здоровом боку, обложенная подушками за спиной и со стороны груди так, чтобы нельзя было повернуться. На ней была легкая сорочка из белого батиста, и простыня закрывала ее до талии. Дукесса выглядела в ней школьницей — высокий ворот почти полностью закрывал горло и был застегнут на маленькие жемчужные пуговки. Марк сидел рядом, не отрывая от нее глаз. Черт побери, она не задумываясь подставила себя под пули, предназначенные ему! Было не менее шести выстрелов. Ублюдок держал наготове два заряженных ствола. Это и позволило ему палить без передышки.

Наклонившись, он опустил руку на ее лоб. Другая рука была на перевязи. Да, им обоим повезло. Они спаслись каким-то чудом. Он очень длинно и затейливо выругался. Ее лоб на ощупь казался горячим. Возможно, начиналась лихорадка. Он быстро вышел в холл, где спал доктор Рейвн.

— Она вся горит, кажется, это лихорадка, — сказал он.

Доктор мгновенно отреагировал, как будто сна и не было.

— Сейчас я подойду к ней. Скажите Мэгги, чтобы она принесла холодной воды и полотенце, милорд. У вас есть лед?

— Я скажу Баджи.

В два часа ночи все снова собрались возле ее постели. Она тихо стонала и металась в постели.

Марку хотелось кричать. Наклонившись, он протирал ее лицо бинтом, смоченным в ледяной воде.

— Необходимо раздеть ее, милорд. Горячка усиливается, и, возможно, нам придется опустить ее в ванну с холодной водой. — Вдруг он понял, что в комнате находятся пятеро мужчин. Смущенно покашляв, доктор сказал:

— Пожалуйста, джентльмены, оставьте нас на время. Его сиятельство и я позаботимся о ней. Прошу вас.

— Нет, — ответил Баджи.

— Нет, — проговорил вслед за ним и Спирс.

— Да, Баджи, и ты, Спирс. Прошу вас, оставьте нас. Не надо возражений, я в состоянии позаботиться о ней. Конечно, моя рука не совсем в порядке, но я справлюсь.

Наконец они остались одни. Даже Мэгги вышла из спальни. Марк расстегнул маленькие жемчужные пуговки и стащил с Дукессы сорочку. Повязка на ране оставалась совершенно белой и сухой.

— Очень хорошо, — сказал доктор Рейвн, — я рад, что не возобновилось кровотечение.

— Мне до сих пор не известно ваше имя полностью, доктор.

— Джордж.

— Очень приятно, Джордж. А теперь покажите, пожалуйста, что надо делать.

Они окунали ее в ванну и держали там по очереди. Процедура продолжалась больше часа. Стрелка часов уже скользнула дальше трех. Наконец доктор, потрогав ее лоб, грудь и рану на бедре, успокоил Марка:

— Кажется, горячка спала. Только бы она не возобновилась вновь!

— Как же она слаба, — заметил грустно Марк, беря свежую сорочку и надевая на нее. — Ничего не чувствует, бедняжка, как будто это и не с ней происходит, — Не волнуйтесь, милорд. Она не умрет, клянусь вам. Для меня не была неожиданностью эта горячка. Теперь вы можете немного отдохнуть, а я побуду с ней. Утром вы смените меня. Но прежде приложите компрессы с ледяной водой к своим ранам, иначе у вас тоже начнется жар.

Дукесса погрузилась в очень приятные сны, наполненные прекрасными видениями. Она сидит посреди поля маргариток и лилий, наслаждаясь их пьянящим запахом. Потом вдруг перед ней возник розовый куст, и она стала гладить пальцами бархатные темно-красные лепестки. Однако какой-то странный образ за кустом заставил ее вздрогнуть — что-то похожее на католического монаха с выстриженной тонзурой, но он как бы весь съежился до невероятно малых размеров. Почему-то монах казался ей старше даже холмистого ландшафта, простиравшегося за ним. Он начал говорить:

— Я был рядом с колодцем очень долго, но ты так и не нашла меня. Я ждал столетиями, но ты все не шла. Как же ты глупа. У тебя совсем нет воображения, не то что у меня и моих братьев по вере, с которыми я осуществил этот прекрасный замысел. И нам помогал барон Дэндридж Локридж Уиндем. Да, он был всего лишь простым бароном тогда, но пытался спасти нас. К сожалению, это было ему не под силу, да и никто не смог бы нас спасти от презренного Кромвеля с его бандами молодчиков, разорившими аббатство. Локридж тоже очень много потерял тогда, его поместье погорело, и в благодарность за его участие мы, в свою очередь, решили позаботиться о нем. Барон вскоре умер. Слишком скоро умер этот бедный человек, прежде чем его сын узнал обо всем. Но ведь остались ключи к отгадке. Он не смог понять их значения. Известие о сокровище передавалось в роде Уиндемов из поколения в поколение. Но все Уиндемы оказывались непроходимо глупы и недогадливы. То же самое и теперь. Поэтому я и пришел к тебе. Что ты думаешь об этом?

— Я знаю, что число девять играет роль ключа. Его надо повторить, или в нем уже что-то повторено.., все это так смутно…

— Ведь это ты теперь графиня? Не отвечай, я знаю: и да, и нет. Ты не можешь себя чувствовать достаточно уверенно. Я знаю также, что ты писала забавные песенки. Ах, ты оказалась достаточно умна для этого. Почему же тогда ты не можешь догадаться, где спрятано сокровище? Не будь такой рассеянной, а то в один прекрасный день я снова явлюсь тебе, и ты тогда очень пожалеешь, что теряла даром время. И бойся чудовища! Имей в виду, монстры никогда не умирают, они бессмертны.

Монах вдруг стал еще больше съеживаться, пока не исчез совсем. Она снова была одна посреди цветов, но они вдруг тоже начали съеживаться, увядать и жухнуть. Яркие краски исчезли, все казалось коричневым и серым, даже свет дня померк, а воздух стал очень холодным. Холод с каждой минутой усиливался. Она кричала, желая лишь одного — побыстрее убежать от этого праха и тления.

— Тише, любовь моя, успокойся, ведь все в порядке. Его голос заставил ее проснуться. Открыв глаза, она увидела Марка, стоящего возле постели с белой повязкой на голове.

— О Боже, с этой повязкой ты похож на лихого пирата. Я мечтаю, чтобы ты похитил меня и унес с собой далеко отсюда.

— Очень хорошо. Я уже готов похитить тебя. Но прежде ты должна поправиться. Надо сказать, я уже порядком устал от постоянных несчастий с тобой.

— Не больше, чем я сама устала от этого. Тебе недостает лишь какой-нибудь черной пиратской метки, Марк, и еще: твои рукава должны быть более широкими и свободными, чтобы они могли волноваться от ветра. Ах, ты слишком хорош собой! Прошу тебя, забери меня немедленно на какой-нибудь далекий пиратский остров, только подальше отсюда, от всех этих непрерывных кошмаров. Куда-нибудь за Китай, поближе к югу, чтобы мы могли там лишь нежиться на солнышке и… Кажется, я несу какой-то бред, неужели я сошла с ума?

— Нет, дорогая, это всего лишь приятная легкая фантазия, и я был бы рад поиграть в эту игру с тобой. Но скажи мне сначала, как ты себя чувствуешь?

Она молчала, слегка поеживаясь.

— У меня болит бок, но ничего, я смогу перетерпеть. Кажется, на этот раз я отделалась не так легко, как в первые два. А что с твоей бедной головой, Марк?

— Моя бедная голова крепче грецкого ореха. Расскажи лучше подробнее о своей тяжелой ноющей боли.

— О, я вижу, у тебя задета еще и рука. Что с ней?

— Ублюдок целился мне в голову, не ты, как святой Георг, заслонила меня своим телом. Этой рукой я держал тебя, и пуля угодила в нее. В общем, нам повезло, мы очень легко отделались.

— Кто сделал это, Марк?

— Не знаю, но Баджи с утра в Лондоне, проверяет, там ли еще наши дорогие американские родственники.

— Но ведь сама тетя Вильгельмина не могла стрелять в нас?

— Нет, но она вполне могла нанять кого-нибудь для этого. Ничего, Баджи докопается до правды. Если понадобится помощь, я найму агента с Боу-стрит. Но я не хочу, чтобы ты сейчас думала о неприятном, обещай мне быть спокойной, договорились?

Она кивнула.

— Я слышала, как ты говорил мне “моя любовь”.

— Да, я говорил так.

— Это было два раза.

— Много, много раз это было, просто ты находилась без сознания и не слышала.

— Мне это очень понравилось, Марк. Я не стану сердиться, если ты повторишь это еще раз. — Она сделала паузу, заметив, что Марк нахмурился. Возможно, он говорил ей это из жалости, думая, что она умирает? Дукесса решила сменить тему. — Ты разбудил меня, вызвав из очень странного сна. Я была на поле среди цветов… — Она поведала ему об их невероятных красках и запахах и о старом монахе, съежившемся до размеров гнома, о том, как он был сердит на нее за недогадливость.

— Значит, он ничего не сказал про девятиликого Януса или как использовать число девять? Ничтожный призрак. Лишь пугал тебя каким-то чудовищем, которое будет оживать снова и снова. Сплошная ерунда! Но, Дукесса, как, ты сказала, имя этого нашего предка?

— Локридж Уиндем. Не знаю точно. Сначала монах сказал “барон Дэндридж”, потом добавил к этому имя Локридж Уиндем. Весь сон был очень приятным, если не считать конца. Было так страшно, когда цветы начали вянуть и жухнуть. Ты что-нибудь можешь понять во всем этом?

— Нет. Могу сказать лишь одно, я отказываюсь воспринимать это как пророческое видение.

— Тогда что же это?

— Кто знает. Скорее всего ты просто читала о Локридже Уиндеме в одном из наших старинных фолиантов. Он вдруг заметил искру страха в ее глазах.

— В чем дело, что случилось?

— Ах нет, Марк, ничего. — Спина ее внезапно прогнулась, и она схватилась обеими руками за живот. — Нет, нет, Марк, пожалуйста, нет!

Не больше, чем через час, когда часы показывали полдень, у нее случился выкидыш. Тело Дукессы извивалось в страшных судорогах, кровь лила из нее. Потом схватки прекратились так же внезапно, как и начались. Она лежала, обессиленная, погрузившись в полусон, губы были так бледны, что казались синими, волосы лежали на подушках вокруг нее спутанными космами. Возобновилось кровотечение и из раны на боку. Марку казалось, что она умирает. Он молча смотрел на нее.

— Простите, милорд, я не предупредил вас, что это может случиться, — сказал доктор Рейвн, вытирая свои руки — Вы можете не беспокоиться, теперь самое страшное позади. С ней все будет в порядке.

Мэгги и миссис Эмери убирали в спальне. Дукесса была вымыта и лежала мертвенно-бледная от потери крови.

— С ней все будет в порядке, милорд, — повторил доктор Рейвн.

Марк в этом очень сомневался.

* * *

Доктору Рейвну было приятно находиться одному рядом с Дукессой, не чувствуя пристальных взглядов Марка. Дукесса пришла в сознание.

Он спокойно улыбался ей, ожидая, пока взгляд ее прекрасных голубых глаз станет более осознанным. Потом, наклонившись, приложил руку к ее груди.

— Ваше сердце бьется уже совсем спокойно и ровно. Чувствуете ли вы еще боль в животе?

Она безнадежно покачала головой.

— Это большое несчастье. Как печально закончилась ваша беременность, миледи. Но, благодарение Богу, у вас еще могут быть дети.

Она снова покачала головой.

— Нет, у меня больше не может быть детей. Был только этот, единственный, и ему не дали выжить.

Доктор Рейвн не понимал ее. Осторожно взяв руку Дукессы, он прощупывал пульс, мечтательно закрыв глаза.

— Прошу вас, не думайте ни о чем, попытайтесь расслабиться.

Она была спокойна, и пульс ее бился очень медленно. Доктор видел слезы, катившиеся из-под ее ресниц, но не слышал ни единого всхлипа. Послышались уверенные шаги, и Марк склонился над постелью Дукессы. Он осторожно смахнул слезы с ее щек.

— Успокойся, любовь моя, все в порядке.

— Да, для тебя. Теперь все будет так, как ты и хотел.

— Дукесса…

— Я хочу убить мерзавца, стрелявшего в нас!

Он удивленно вздрогнул, вдруг почувствовав себя лучше.

— Но ведь я тоже хочу убить его. Мы вместе решим, как это сделать.

Она не ответила, снова погрузившись в беспамятство.

— Милорд.

— Да, — ответил Марк, поворачиваясь к дверям, в которых стоял Спирс.

— Я получил послание от Баджи.

Марк сидел напротив своей матери за столом, накрытым для завтрака.

— Я ничего не знала о том, что она беременна, Марк. Боже, как я была жестока и глупа, когда дразнила ее твоими любовными похождениями. Мне так стыдно!

Он не отвечал, рассеянно ковыряя рыбу, приготовленную в белом вине.

— Она забеременела быстро.

— Да, возможно, с нашей первой брачной ночи.

— Сколько можно выносить это непрекращающееся насилие, дорогой? Кто был мерзавец, стрелявший в вас? И в кого он метил на этот раз, в тебя или в Дукессу?

— Он старался действовать наверняка и сделал подряд очень много выстрелов. Полагаю, он желал убить нас обоих, хотя сначала лишь Дукесса подвергалась его атакам. Кто знает?

— Спирс сказал, что ты получил записку от Баджи. Марк кивнул.

— Да, и он уже возвращается назад, так ничего и не разузнав. Все Уиндемы в Лондоне. Урсула с полученным насморком, проклятый Тревор рядом с ней. Старая крыса Вильгельмина закрылась в своей комнате, боясь заразиться от Урсулы. Один лишь Джеймс находился в Ричмонде, куда его пригласил какой-то джентльмен, с которым он познакомился в первый же день по приезде в Лондон Пытаясь разузнать все точно, Баджи даже разговаривал с конюхами, которые подтвердили все. Кто знает, что было на самом деле. Даже если они приведут свидетелей под присягу, я все равно не поверю в их непричастность.

— Проклятая старая ведьма!

— Да. Им вовсе не обязательно было самим стрелять в нас, вполне можно нанять для этой цели кого-нибудь.

В комнате появилась тетя Гвент. Она поцеловала Патрисию в щеку и улыбнулась Марку.

— Доктор Рейвн, кажется, очень приятный молодой человек. Марк усмехнулся.

— Да, с ним все в порядке.

— Что это значит, мой сын?

— Это значит, что я глупец, а Джордж неплохо знает свое ремесло, несмотря на юный возраст.

— Но он старше тебя, Марк. Я спрашивала. Ему уже двадцать восемь.

— Возможно, но я — ее муж, а не он. Патрисия усмехнулась, глядя на сына.

— Выходит, ты вроде собаки, охраняющей свою кормушку. Как странно, мой дорогой, я и не предполагала, что ты такой ревнивец. Я думала, что ты стоишь над этими петушиными эмоциями. Мне нравилось представлять тебя спокойным и все понимающим.

Марк подцепил на вилку кусочек бекона.

— Да, я знаю, что веду себя несколько странно. — Он подавленно усмехнулся, так, что его мать вынуждена была заметить:

— Мне не нравится твоя новая улыбка — предпочитаю ту, что заставляла трепетать все женские сердца в нашей округе и радовала твою мать. Что ж, расскажи наконец тете Гвент о поисках Баджи в Лондоне.

Слушая Марка, тетя Гвент все больше хмурилась. Сдобная булочка в ее руке оставалась нетронутой.

— Полагаю, все эти случаи как-то связаны с сокровищем Уиндемов, — сказала наконец она.

— Я тоже так думал, тетушка, когда Дукессу ударили по голове в библиотеке и похитили книгу, но теперь… Приготовив столько выстрелов, он, без сомнения, стремился избавиться от нас обоих. И все из-за сокровища? Чем мы могли помешать ему? Ведь ни Дукесса, ни я так и не знаем, где оно лежит и существует ли вообще.

— А знаете, — сказала Патрисия Уиндем, вдруг поднимаясь со своего стула, — кажется, у меня появилась кое-какая идея. Я должна как следует проработать ее, Марк. Не будешь ли ты так добр прислать мне рисунки Дукессы, сделанные по тем, что были в книге? Еще посмотрим, может быть, нам и удастся открыть это сокровище. — Улыбнувшись сыну и золовке, она оставила их неподвижными и безмолвными.

* * *

Марк удивленно уставился на стопку исписанных листов бумаги в ящике письменного стола Дукессы. Они лежали под рисунками, которые он искал. Листок за листком шли линеечки с нотами, а под ними — слова. Один из них сразу же приковал его внимание:


Только грубый мужлан станет кричать: “Эй, дорогая, пива!”

Пьяный похож на осла, а мужчине довольно ума, чтоб казаться красивым.

Но когда накрывает вдвоем нас страсти волна,

Просишь ты: “Крикни, мой дорогой, что сходишь с ума!”

Словно два шальных корабля на встречном пути, мы с тобой,

Станем кричать до зари друг другу, как моряки: “Эой!”


Глядя на ноты, Марк начал потихоньку напевать эту мелодию, и она показалась ему странно знакомой. Да разве не ее распевал чуть ли не каждый матрос, смакуя слова и смеясь над ними? Этим криком при встрече в море матросы с разных судов приветствуют друг друга. Им занятно, что морской ритуал обыгрывается в любовной песенке. Боже, неужели псевдоним Дукессы — мистер Р.Л.Кутс?! Он перебирал листки. Неужели это она написала столько разных песенок? Некоторые из них он почти тут же узнавал. На самом дне ящика лежала корреспонденция и денежные чеки. Ого! Совсем недавно она получила один на довольно кругленькую сумму.

Так вот что давало ей возможность содержать себя и Баджи! Оказывается, его жена кое-что могла. Чувство гордости охватило его, от накатившей внезапно волны нежности защемило сердце.

Очень осторожно он сложил ее бумаги в прежнем порядке и закрыл ящик стола.

Когда он вошел, Дукесса спала, лежа на боку. Волосы закрывали лицо и падали на спину. Под сорочкой были видны очертания груди. Марк вспомнил свои подозрения. Приехав в коттедж “Милый Крошка”, он посчитал ее чьей-то содержанкой. Она казалась ему беспомощной, как все женщины, которых он знал. В ее положении они были бы рады покровителю. Но ведь это была Дукесса! Он сам дал ей когда-то это имя. Разумеется, она даже не посчитала нужным оправдываться, просто замкнулась. Какой бесконечно одинокой чувствовала она себя все время рядом с ним! Теперь перед ним была новая Дукесса, далекая от всех этих мелодраматических жестов. Она еще очень пощадила его. Такая женщина не только могла бить его хлыстом, уздечкой или собственным ботинком. Она должна была стрелять в ответ на все его фиглярские выходки.

Спускаясь по лестнице, Марк слышал Спирса, распевающего очередные куплеты. Наверняка он знал. Баджи не мог не сказать ему. Возможно, о талантах Дукессы знали даже Сэмпсон и Мэгги. Все знали, кроме него. Почему никто ни разу даже не намекнул ему? Почему она сама не рассказала ему об этом?

Протянув своей матери несколько рисунков, он вышел из “Зеленого куба”, насвистывая куплеты, несколько рискованные для того, чтобы быть подписанными леди.

Марк молча молился за себя и Дукессу, за то, чтобы они были счастливы вместе как можно дольше. Он желал бы прожить с ней каждую минуту своей жизни.

* * *

У Баджи чуть пена не шла изо рта, когда он докладывал Спирсу, Сэмпсону и Мэгги:

— Не сомневаюсь, в этом замешан кто-то из американских проклятых ублюдков. Мне плевать на их алиби, они наверняка наняли кого-нибудь. Не сомневаюсь, именно старая ведьма все и организовала.

— Мистер Баджи, успокойтесь. Гнев тут не поможет. Разумеется, вы расстроены тем, что не удалось выяснить ничего определенного, все это понимают.

Мэгги, изучавшая ноготь на своем большом пальце, сказала:

— Возможно, мы идем по не правильному пути. А что, если в этом замешан еще один родственник — бастард, владелец антикварного книжного магазинчика в Ривзе? Ведь он тоже знал о сокровище?

— Я даже ни разу не подумал о нем, — удивился Баджи, — неплохая идея, Мэгги. Необходимо проверить эту версию. Завтра утром я отправлюсь в Ривз и побеседую с ним.

— Но вы должны быть осторожны, Баджи. Наверняка это довольно грубый человек. Вряд ли он умеет вести себя как джентльмен. А если он действительно замешан…

— Ничего, я найду к нему подход, — небрежно оборвал ее Баджи, решив вдруг переключиться на другую тему. — Возможно, это некстати, дорогая, но вам очень идет это платье цвета зеленого яблока. Оно так дивно оттеняет ваши замечательные волосы.

— Спасибо, Баджи, — ответила Мэгги, усмехаясь.

— А я, — критически заметил Спирс, — предпочел бы увидеть на вас что-нибудь бледно-желтое. Зеленое смотрится слишком резко, я люблю более мягкие тона, мисс Мэгги.

Сэмпсон, бросив в ее сторону мимолетный взгляд, сказал:

— Не понимаю, при чем тут цвет ее платья. Что в этом такого важного для вас?

Мэгги рассмеялась, выходя из комнаты, как всегда, взбивая на ходу красные кудри. Она мимоходом небрежно заметила:

— А знаете, Сэмпсон прав. Сейчас неподходящее время для кокетства и комплиментов. Я иду к Дукессе. Возможно, граф позволит мне сегодня вымыть ей голову. Кстати, вы заметили, как он изменился к ней? Просто не отходит от ее постели.

— Граф, — сказал Спирс, — наконец-то понял, как ему повезло с женой. В последние три дня он стал совсем другим, я с удовольствием наблюдаю за ним.

— Никакого чуда здесь нет, — заметил Баджи. — Его просто перевернуло все случившееся с Дукессой. Проклятие, почему она потеряла ребенка? Ведь ранение было довольно легким?

— Этот мерзавец все же сумел нанести непоправимый удар, мистер Баджи, — сказал Спирс. — Счет пока идет в его пользу. Бедняжка, она так этим подавлена, еще и не перестает без конца проклинать себя за то, что оказалась недостаточно крепкой, чтобы выносить этого ребенка. Ну как она может быть в этом виновата?

После продолжительной паузы Спирс подытожил с глубокомысленным видом:

— Я думаю, надо посоветоваться с миссис Уиндем. Я непременно побеседую с ней. Она чертовски умная женщина.

Спирс нашел Патрисию Уиндем лежащей на бледно-голубом обюссонском ковре в центре Зеленой гостиной. Глаза ее были уставлены в потолок.

— Мадам!

Она медленно повернула к нему голову и улыбнулась.

— Спирс, иди сюда и помоги мне подняться. Надеюсь, ковер чист… Миссис Эмери — настоящий тиран. У нее всегда все в порядке. Благодарю. — Встряхнув свои пышные юбки, она насмешливо заглянула ему в глаза.

— Могу я спросить, что вы делали здесь, лежа на полу, мадам?

— Спросить ты можешь, но я не скажу, по крайней мере теперь, Спирс. Где мой сын?

— Возможно, он у Дукессы или отдает Мэгги какие-нибудь распоряжения, касающиеся ее госпожи.

— Ах, как он мил, мой сладкий мальчик!

Эти слова вызвали какой-то странный звук в горле у Спирса.

— Да, мадам, “сладкий” — это весьма подходящий эпитет для его сиятельства.

— Что-нибудь не так, Спирс?

— Я.., гм.., лишь хотел спросить вас, мадам, кто, по-вашему, должен нести ответ за все случившееся в этом доме?

— Но.., я совсем ничего не знаю, Спирс.

— Но что-то вы ведь должны знать, мадам?

— О да. Мне известно чуть больше, чем ничего. Впрочем, не исключено, что вскоре мне и удастся отчасти разобраться в тайнах этого дома.

— Я понял вас, мадам. Возможно, вы хотели бы выслушать чье-нибудь суждение по поводу всего этого, прежде чем составите собственное?

— Ваше, например?

— Именно так, мадам.

— Но не теперь, Спирс. Извини, но я еще не совсем готова. Позволь мне пока взглянуть на моего дорогого мальчика. Ты сказал, что он у Дукессы? Бедная девочка! Потерять , ребенка — как она, должно быть, подавлена!

Ее дорогой мальчик кричал во всю силу легких, когда она подходила к комнате. Она слышала его голос еще футов за двадцать от спальни Дукессы. Открыв дверь, Патрисия увидела Дукессу стоящей возле постели. Она держалась за головку херувима на одном из углов спинки кровати и казалась довольно слабой.

— Марк, — очень мягко и покорно, что понравилось Патрисии, говорила Дукесса, — не надо так беспокоиться, ради всего святого, со мной все в порядке.

— Ты поклялась мне, что останешься в постели, черт побери! Только взгляни на себя в зеркало — вся бледная, дышишь тяжело, как рыба, выброшенная на берег, потная, словно загнанный зверек, и еще смеешь вылезать из постели!

— Мой дорогой! — вмешалась Патрисия Уиндем, подходя поближе. — Не надо так кричать, ты совсем запугаешь Дукессу. И что ты такое говоришь, она выглядит совсем неплохо. Хотя и в самом деле, дорогая, чем тебе не нравится уютная постель?

— Я так и знала, что вы примете его сторону.

— Ах, но что же еще остается матери?

— Посмотри, как она ожила, мама. Решила сделать пятнадцать шагов до ширмы, чтобы воспользоваться своим ночным горшком. Как будто нельзя было позвонить прислуге. Я не желаю, чтобы ты так поступала, Дукесса. Немедленно, сию же минуту забирайся назад в постель.

— Да, Марк. Именно это я и хотела сделать, когда ты вдруг влетел в комнату и начал кричать на меня, словно сумасшедшая сова.

— Сумасшедшая сова? Боже, ты еще даже не в состоянии связно мыслить. Но неужели ты уже успела воспользоваться своим горшком?

— Да, Марк. И я вполне благополучно добралась обратно. Патрисия Уиндем слегка прокашлялась.

— Все это замечательно, дети мои, мне очень нравится тема вашей беседы. Но оставим наконец в покое этот горшок. Давай, Дукесса, я помогу тебе.

— Ах, оставь, мама. — Марк подошел к Дукессе и, подняв ее на руки, сделал два недостающих шага до постели.

Боль в сквозной ране уже дня четыре как не беспокоила ее, по крайней мере она уже не мешала лежать на спине.

— Больше никуда не вставай, а то это кончится плохо для тебя, — тоном, не допускающим никаких возражений, сказал Марк.

— Нет, даже интересно, что же ты сделаешь, если я все-таки встану, Марк?

— Посмотрите, как она осмелела! Не знаю, что именно я сделаю с тобой, но в любом случае тебе это чрезвычайно понравится, впрочем, так же, как и мне.

— Я не совсем понимаю, как при помощи такой угрозы ты хочешь заставить меня подчиниться.

— Мои дорогие, не могли бы вы на время оставить все эти супружеские вольности? Это не очень подходит для материнских ушей. В моих мечтах Марк по-прежнему остается маленьким мальчиком — солнечным и чистым. Успокойтесь! Баджи просил передать вам, что ленч подан. Почему бы нам всем не сесть за стол и не насладиться комфортом и благонамеренной скукой?

— Мой Бог! Чем-чем, мама?

— Скукой, мой дорогой. Она вполне подходит дамам моего возраста, разве не так?

— Какой вздор! — сказал Марк, подставляя своей матери изящное французское кресло прошлого столетия. — По-моему, ты даже еще более рискованная и взбалмошная, чем красноволосая Мэгги.

— Ах, Мэгги. Она и в самом деле занятная. Внезапно раздался голос Спирса:

— А не соблаговолит ли мадам рассказать своему сыну, что она делала в Зеленой гостиной, лежа на обузонском ковре?

— Надо же, а я так надеялась на вашу скромность, Спирс. Вы очень разочаровали меня. Нет, Марк, моя поза на полу не должна интересовать тебя.

— Вот еще, — сказал Марк. — Отвечай немедленно, какого черта ты делала лежа на спине, может быть, медитировала?

— Мой дорогой мальчик, это тебя совсем не касается. Дукесса рассмеялась.

— Благодарю вас, мэм. Вы приняли огонь на себя, я могу отдохнуть от него.

— Если ты съешь завтрак, а потом вздремнешь немного, я позволю Мэгги вымыть твою голову.

— А все остальное?

— Я вымою все остальное сам.

— Но, Марк, ты не умеешь, я не…

— Не волнуйся, я справлюсь.

Патрисия Уиндем удивленно распахнула глаза:

— Нет, пощадите меня. Это уж слишком для моего чистого солнечного мальчика.

Дукесса уже знала, что ей придется пройти через все это. Марк никогда не говорил ничего просто так. Он старался обращаться с ней очень нежно, прикосновения его пальцев казались ей легче солнечных лучей, играющих в кроне клена за окном. Но она чувствовала стеснение из-за нелепых повязок между ног и все еще продолжающихся кровяных выделений. Может быть, он хоть эту часть тела оставит в покое? Он обращался с ней так, будто она была неодушевленным предметом, спокойно поворачивая ее, снимая сорочку. Его прикосновения не были похожи на любовную ласку, казалось, он задался лишь одной целью: как можно аккуратнее и осторожнее вымыть ее тело. Но когда, стащив сорочку, он увидел ее грудь, все его благие намерения рухнули. Голубые глаза Марка потемнели от страсти, а скулы заострились.

— Кажется, я забыл, как притягательно ты всегда действуешь на меня. Да, я столько раз раздевал и одевал тебя за время болезни, мыл и протирал, опускал в ванну с ледяной водой! Но теперь, когда ты в сознании, все кажется по-другому; я не могу оставаться спокойным, глядя в твои глаза. В них уже сквозит не усталость больного, а женское смущение. Это лишает меня равновесия. Не дергайся. Я должен старательно промыть каждую складочку твоего прекрасного тела.

Разбинтовав, он осторожно мыл ее живот, стараясь не задевать и не мочить ранки над левым боком. Закончив с животом, его рука с намыленной губкой скользнула ниже.

— Пожалуйста, не делай этого, Марк. Мне очень неудобно, и я не могу…

— Успокойся, кровотечение почти прекратилось. То, что сейчас, — это совершенно нормально и вовсе не означает, что не надо мыться. От прикосновения моих рук ты не умрешь. Пожалуйста, доверься мне.

Дукесса старалась увернуться от его пальцев, которые вдруг стали дрожать, дыхание ее заметно участилось, щеки порозовели, в глазах стоял немой вопрос. Марк с улыбкой подумал:

«Почему бы и нет?»

Его пальцы становились все более настойчивыми… Она столько страдала, разве он не в состоянии доставить ей немного удовольствия? Наконец ее тело прогнулось, и он закрыл ее рот своим. Сладострастный крик Дукессы прозвучал уже у него во рту.

— О, дорогой!

— Тише, Дукесса, я еще не успел вымыть твои очаровательные ножки.

Да, такое купание было у нее впервые в жизни. Под конец он заново перевязал Дукессу и натянул на нее свежую ночную сорочку.

— Перестань смотреть на меня, словно на какого-то нахала. Я твой муж, и твое тело принадлежит мне, прошу не забывать это. Я даже доктору Рейвну не позволил прикоснуться к тебе, он лишь смотрел на тебя голодными глазами и подсказывал мне, что нужно делать. Меня ты не должна стесняться, я запрещаю тебе это.

— Ах, Марк, но ведь тогда я была без сознания. Неужели ты не понимаешь, что такие вещи женщина всегда должна делать сама?

— Глупости, ты должна быть полностью открытой со мной. Почему ты этого не хочешь?. Посмотри только в зеркало. Твои щеки порозовели, и я знаю отчего. Причина этому — наслаждение, которое ты испытала благодаря мне. — Он помолчал, бросая на пол использованные полотенца, ее сорочку и бинты, потом снова повернулся к ней. Выражение его лица стало очень серьезным. — Раз ты моя жена, Дукесса, то должна говорить мне все, что думаешь и чувствуешь, ты не должна ничего утаивать от меня, касается это твоих дел или тела. Можешь кричать на меня, если тебе что-то не нравится, можешь ударить, только не копи в себе, говори все. Я хочу понимать тебя.

К его великому удивлению, она вдруг залилась слезами. Лицо ее при этом ничуть не изменилось, она даже ни разу не всхлипнула. Слезы спокойно выкатывались из глаз и сбегали по щекам.

— Ах, сердце мое, не надо плакать, умоляю тебя. Она отвернулась. Руки ее, лежавшие на груди поверх одеяла, сжались в кулачки. Марк протянул было руку, чтобы коснуться ее, но тут же отдернул.

— Ты знаешь, — сказал он после паузы спокойным проникновенным тоном, — я был большим дураком все это время. Может быть, тебе даже не стоило прощать меня, но ты делала это столько раз!

Он увидел, как напряглось вдруг ее тело, она застыла в ожидании. Ему все же удалось привлечь ее внимание, он знал это, хотя она даже не повернула к нему своего лица, только ждала.

— В Париже я готов был задушить тебя от ярости. Меня безгранично бесило то, что ты взяла дело в свои руки, не оставив мне выбора. Пожалуй, я даже отчасти упивался собственным унижением, которое позволяло мне быть несдержанным, извиняло мои дикие выходки. Я не мог поверить, что стал игрушкой в женских руках. Я говорил тебе странные вещи, у меня самого кровь стыла в жилах от этих слов и поступков. Знал, что разбиваю твое сердце, что раню тебя, но ничего не мог с собой поделать. Ты была дочерью своего отца, которому я уже не мог отомстить, потому что он находился в могиле, и я мстил тебе. Но будь снисходительна, постарайся еще один раз простить своего глупого мужа. Я хочу, чтобы у нас были дети. Мы наводним ими весь Чейз, который станет одной огромной детской. Это будут наши дети — твои и мои. Теперь твой отец перестанет стоять перед нами и нашим будущим.

Она медленно повернула к нему лицо, потом подняла руку и коснулась кончиками пальцев его щеки.

— Ты и в самом деле захотел иметь наследника? Мальчика, который станет следующим графом Чейзом? В котором будет течь твоя и моя кровь, а следовательно, и кровь моего отца?

— Да. И он не должен быть одинок. Мы дадим ему братьев и сестер.

— Но почему? Что с тобой случилось, Марк? Ты почувствовал жалость ко мне из-за того, что я потеряла ребенка?

— Да, конечно. Но это не главная причина.

— Тогда в чем же дело?

— Я люблю тебя так, как только может мужчина любить женщину. Я никогда не думал, что способен на такое. Пусть больше не будет недоверия между нами, настороженности и враждебности. Я не хочу, чтобы ты боялась и дрожала, не зная, какого следующего шага можно от меня ожидать. Если в будущем я когда-нибудь обижу тебя, можешь не тратить время на хлыст, уздечку или ботинок, а сразу огреть меня кочергой от камина. Я люблю тебя. Устраивает такое объяснение? Ты веришь мне, простишь меня?

Возникла пауза. На какой-то момент ему показалось, будто вернулась та, прежняя Дукесса, молчаливая, отстраненная, замкнутая. Она напряженно и внимательно изучала его. Как он ненавидел это. Пусть кричит и дерется, только не эта неподвижная маска.

— Я готов даже позволить этому проклятому юному Рейвну быть твоей акушеркой, хотя и ненавижу, когда он прикасается к твоему телу. Ну же, посмейся надо мной, скажи, сделай что-нибудь, только не молчи. Лучше ударь меня!

— Пожалуй, я еще успею как следует стукнуть тебя в следующую среду или пятницу, а пока… Марк, повтори еще раз, кажется, ты говорил что-то интересное.

— Я говорил, что люблю тебя и не доверяю этому юнцу Рейвну. Придется нам женить его, чтобы как-то отвлечь от тебя.

Она звонко рассмеялась, и он, нежно целуя ее в губы, почувствовал, как теплая волна разливается по телу, будто он сделал хороший глоток крепкого бренди — Ах, Марк, возможно, я люблю тебя еще с тех пор, когда даже не знала, что это такое. Да, я заставила тебя жениться на мне, но не только для того, чтобы восстановить попранную справедливость, исправить вред, причиненный тебе моим отцом, я желала тебя, мне было необходимо, чтобы ты стал моим мужем. Боже, как ты был жесток со мной! Я думала, мне уже никогда не удастся изменить это. И все же я была рада, что этим американским Уиндемам уже не удастся подцепить то, что по праву принадлежит тебе — То, что принадлежит нам, нашему сыну и сыновьям его сыновей, и так до бесконечности. Поэтому ты и пришла ко мне в спальню…

— Ax, Марк, но я даже не представляла, как прекрасно то, что происходит между мужчиной и женщиной, как мне хорошо может быть с тобой.

— Но кажется, тебе не очень понравилась наша первая брачная ночь. Зачем же ты приехала сюда, в Чейз, и заняла спальню графини?

— Чтобы свести тебя с ума от вожделения, чтобы ты дрожал от него еще сильнее, чем Джордж Рейвн, глупый мужчина! Хотя, чтобы добиться этого, мне надо еще многому учиться.

— Когда ты выздоровеешь и снова начнешь петь и танцевать, я стану самым прилежным учителем, какого ты только сможешь отыскать во всем Йорке, нет, к черту, во всей Англии!

Она улыбнулась ему, и теперь в ее улыбке не было и тени горя и разочарования. Это была счастливая блаженная улыбка любящей и любимой женщины.

— Дукесса, ты помнишь, как я говорил тебе, что хочу, чтобы между нами отныне не было секретов. Начиная с этого момента, ничто не должно стоять между нами, договорились?

Наклонив к нему голову, она молча провела пальцами по его лицу. А он-то надеялся, что она расскажет ему о своих песенках, написанных под псевдонимом Р.Л.Кутс. Откуда только она взяла такое нелепое имя?

Ладно, не важно, у него есть Дукесса, а мистер Кутс, возможно, еще когда-нибудь всплывет в их жизни.

Глава 26

Следующей после Спирса была Дукесса, заставшая свою свекровь лежащей на полу посреди Зеленой гостиной. Какое-то время Дукесса с интересом наблюдала за ней, а потом тоже подняла глаза вверх. Зеленая гостиная была единственной в доме комнатой с фресками на потолке. Казалось, вся композиция была выполнена одним автором, рисунки равномерно распределялись между потолочными балками. Дукесса рассматривала их еще когда была девятилетним ребенком, особенно ей нравились средневековые сценки. Но она никогда не приглядывалась к ним особенно внимательно.

Взгляд Дукессы отыскал средневековую сценку, представлявшую знатную даму в окружении служанок. Дама была вся в белом, с длинным коническим убором на голове, ее волосы каскадом падали на спину. Она сидела на какой-то каменной плите, слегка наклонившись вперед, слушая молодого музыканта, перебиравшего струны лютни у ее ног. Дукессе казалось, что она слышит какие-то слабые отдаленные звуки, слетавшие со струн. Она переключилась на следующую сценку, которая повторяла предыдущую, но молодой человек теперь стоял, вытянувшись и подняв голову вверх, к толстым ветвям дуба. Он будто рассматривал что-то спрятанное там.

Далее на рисунке служанка подавала своей госпоже кубок с водой; присмотревшись к каменной плите, Дукесса вдруг поняла, что это выступ колодца. Молодой человек уже не просто тянулся вверх, а доставал из ветвей дуба лютню. Какой-то абсурд, почему лютня должна находиться где-то в ветвях?

И вдруг она замерла. Ее сердце билось тяжелыми глухими ударами. О нет, разве это возможно? На другой сценке музыкант держал две лютни, по одной в каждой руке. Он улыбался даме, как будто предлагая одну из них ей. Еще один вариант — музыкант по-прежнему держит обе лютни, но смотрит уже не на даму, а, обернувшись, куда-то за свое плечо. Лицо его было напуганным, будто он видел там что-то страшное. Лютни он держал как-то очень неудобно, прижимая одну к другой выпуклыми спинками.

— Хелло, дорогая! Я верю, что ты себя уже неплохо чувствуешь, но разве Марк позволил тебе вставать с постели и бродить одной по дому? — И тут же Патрисия переключилась на главное:

— Я разглядываю потолок. Много лет назад, впервые побывав в Чейзе, я была очарована этими фресками и не могла выйти из Зеленой гостиной. По этим фрескам можно восстановить историю Англии вплоть до середины шестнадцатого столетия. Последние особенно притягивают меня, потому что среди них есть посвященные моей любимой Марии, шотландской королеве, такой смелой и благородной и так подло преданной. Но ты видишь, здесь совсем нет ее изображений ребенком, нет и относящихся к ее трагическому концу. Трактовка сюжетов обрывается 1550 годом. Но ты знаешь, три дня назад я поняла, что в этой живописи заключено и еще кое-что, кроме стилизованных под определенный период сцен. Ты уже видела их, Дукесса? Ах, разумеется. Глупый вопрос. Они очаровательны, ведь так?

Дукесса согласно кивнула.

— С моего места их гораздо удобнее рассматривать. Иди сюда, дорогая, и ложись рядом, я буду тебе показывать. Дукесса растянулась на полу рядом со своей свекровью.

— Теперь, дорогая, скажи мне, что ты видишь? — спросила Патрисия.

— Дама сидит на выступе колодца под дубом. Это похоже на ключ, описанный в книге. Не хватает лишь девятиликого Януса и чудовища, — Мне и самой не давала покоя эта девятка, но вчера я, кажется, поняла, в чем дело. Взгляни на лютни, Дукесса.

— Да, я уже заметила. Ему, должно быть, неудобно держать их выпуклыми спинками друг к другу.

— Подумай о музыке, Дукесса. О чем тебе напоминает положение инструментов в руках молодого человека?

— Подумать о музыке?

— Да, дорогая, присмотрись внимательнее. Знаешь, я неплохо играю на фортепьяно. Мама заставляла меня проводить за ним по многу часов, предпочитая, чтобы я музицировала дома, а не танцевала где-нибудь при лунном свете с молодыми людьми. Ты знаешь нотную грамоту, Дукесса?

— Да, — ответила она, становясь вдруг столь возбужденной и радостной, что с трудом могла произносить слова. — Лютня в таком положении напоминает мне басовый ключ, который…

— Который похож на девятку, разве не так? — подсказала Патрисия.

— Да, да, конечно, девятка! Значит, Янус…

— Посмотри теперь на эту сценку, — прервала ее Патрисия. — Молодой человек с таким страхом оглядывается назад, будто там притаилось какое-то…

— Чудовище, — закончила за нее Дукесса.

— Да. Итак, у нас есть дуб с колодцем, басовый ключ или девятка, читающаяся в форме лютни, — символ Януса, и даже чудовище, хотя последнего и не видно. Мы догадываемся о нем лишь по выражению страха на лице молодого человека.

— Ах, мэм, как же мы были близоруки все это время, и вот теперь, благодаря вам, все становится ясно. Это же и есть ключ к тайне.

— Благодарю вас, мое дорогое дитя, но мы пока еще так и не нашли это пресловутое сокровище.

— Могу я поинтересоваться, леди, что вы здесь делаете?

— Ах, Спирс, да, теперь , можешь. Иди к нам сюда и подними голову вверх. Ты стоишь на пороге открытия, которое мы с Дукессой уже сделали.

Десятью минутами позже, заглянув в Зеленую гостиную, Баджи застал странную картину: мистер Спирс, Дукесса и миссис Уиндем лежали на полу, уставившись в потолок. Любимая кошка Марка Эсми свернулась клубком на груди у Спирса, решив, должно быть, что это самое подходящее для нее место.

— Отвечайте немедленно, ради самого дьявола и его шайки, что вы все здесь делаете?

— Мистер Баджи, это просто восхитительно. Миссис Уиндем близка к разгадке. Ложитесь рядом с нами, и я все покажу вам.

Вскоре и Марк, заглянув в гостиную, увидел интересную картину и услышал слова Спирса: “А где здесь чудовище?” Дукесса боковым зрением увидела мужа, — Марк, иди к нам. Мы уже почти решили загадку о сокровище. Ложись рядом со мной и посмотри на потолок. Марк, заинтересованный, лег на ковер.

— Мой Бог, сколько раз с восторгом и восхищением я рассматривал эти сценки, но на самом деле так никогда и не видел их. Я ни разу даже не вспомнил…

— Да, да, — оборвала его Дукесса, — знаю. Со мной то же самое. Мне и в голову не приходило связать сокровище Уиндемов с этими фресками. Знаешь ли ты, когда была расписана эта комната, Марк?

— О, она едва ли не самая старая в доме, хотя и подвергалась реставрации после пожара, случившегося в начале прошлого столетия.

— Совершенно верно, сын мой. Я читала об этом в дневнике, оставленном Артуром Уиндемом, третьим виконтом Барресфордом. Дневник пестрит скучными заметками о его жизни, однако третья тетрадь достаточно информативна. Пожар случился в 1723 году. Сгорело все крыло елизаветинской эпохи, за исключением “Зеленого куба” и библиотеки. Об этом событии свидетельствует запись Артура Уиндема: “Целы остались только “Зеленый куб” и моя библиотека, но они так закопчены и пропитаны дымом, что я сомневаюсь в их восстановлении. Однако почитаю своим долгом отреставрировать их, придав в точности прежний вид, хотя сам был от них не в особом восторге”. Еще он писал что-то о своем отце и дедушке, которые обожали эти фрески, и о том, что восстановление их является долгом по отношению к предкам. Благодарение Богу, что он оказался таким чувствительным и благородным, иначе ключ к сокровищу был бы утерян безвозвратно.

Марк с задумчивым видом спросил:

— А почему эту комнату всегда называли “Зеленым кубом”? Меня это интересовало еще в детстве. Я всех донимал расспросами, но никто не мог ответить, включая дядю.

— Я тоже спрашивала. Действительно, никто не знал. Сэмпсон предполагал, что это из-за старинных стеклянных витражей на окнах.

— Да, вполне возможно, из-за этого зеленого стекла, — раздался голос Мэгги. Она подкралась незаметно и уселась рядом со Спирсом, обхватив колени руками. — Кроме того, разве вы не видите? Комната совершенно квадратная.

— Ах, — сказал Баджи, — и когда солнечные лучи проникают сквозь зеленые витражи в квадратную комнату…

— ..создается иллюзия куба, мистер Баджи, — закончил за него Спирс.

— Возможно, — согласилась Патрисия Уиндем. — Вообще во всех старинных домах комнаты порой называются очень странно. Например, комната “Явлений” в Хардвик-холле — это огромное и очень холодное помещение. В ней зуб на зуб не попадает от холода.

— Несомненно, это комната, которую облюбовали призраки, — заметил Баджи.

— Еще я знаю комнату “Солнечных часов” в старинном дворце в Линдфилде. А в Котекель-хаусе есть комната “Живота”. Полагаю, в ней джентльмен может объедаться и опиваться, сколько его душе угодно.

— Думаю, Мэгги права, — сказал Марк, — она правильно указала ключ к названию этой комнаты.

— Возможно, все еще проще, — заметила Патрисия Уиндем. — Ведь куб по-латыни означает “комната”. Прибавьте сюда зеленые витражи, и получится — Зеленая комната или Зеленый куб.

— Ах, — сказал Баджи, — я совершенно ясно вижу на потолке колодец и бадью, оплетенную кожей, о которой рассказывала Дукесса. Но где же этот проклятый монстр?

— Везде и нигде, — ответил Марк.

— Он есть здесь. Я чувствую его, — сказала Дукесса, — хотя и не вижу никаких чертей с рогами. Посмотрите только, какое испуганное лицо у молодого человека в последней сцене.

— Итак, — подытожила Патрисия Уиндем, — в первой сценке дама сидит на выступе колодца, а музыкант наигрывает для нее на лютне. В другом варианте он стоит, доставая еще одну лютню из ветвей дуба. Потом он прикладывает лютни спинками одну к другой, и мы имеем девятку и Януса. Монстр присутствует незримо для нас. Он разлит в природе, в воздухе. Как нам использовать все это?

— Тебе это что-нибудь подсказывает, Дукесса? — спросил Марк, поглаживая кончиками пальцев руку Дукессы.

— Возможно, — ответила Дукесса, глядя на Марка со столь лучезарной улыбкой, что, залюбовавшись ими, Патрисия Уиндем даже забыла на какой-то момент о сокровище.

Очнувшись, Патрисия сказала:

— Столько всяких намеков и хождений вокруг да около. Почему бы им было не отдать сокровище прямо в руки Локриджу Уиндему и избавить следующие поколения от головной боли? Столько всякой мешанины и путаницы! Неудивительно, что ни один из потомков так и не отыскал клад.

— Осмелюсь заметить, мэм, — начал Спирс, — сокровище в те времена вряд ли могло открыто находиться в доме Уиндемов. Король или Кромвель могли узнать о нем и отнять, ведь оно подлежало конфискации в пользу королевской казны. За его сокрытие можно было, полагаю, поплатиться головой.

— Мне кажется, — сказал Баджи, — что старый Локридж Уиндем хотел назвать своему сыну точное место клада, но умер внезапно, так и не успев сделать этого. Загадка осталась в наследство будущим поколениям.

— Монахи написали даже две разные книги с намеками на сокровища, — сказал Марк. — Одну из них они оставили Локриджу Уиндему, а к кому попала вторая? Мы никогда этого не узнаем. В конце концов, она всплыла в антикварном магазинчике Боргеса.

— Разные люди читали ее, но так и не поняли, — сказала Мэгги. — Все наши рассуждения хороши, но где же все-таки сокровище, мистер Спирс?

— Полагаю, для него вполне может быть предусмотрено местечко в этой комнате, — сказал Марк.

— Но ведь здесь нет ни дуба, ни колодца, — заметил Баджи. — Если же не принимать их во внимание, то тогда какой же это ключ?

— Но колодец находится под землей, разве не так? — сказала Патрисия Уиндем.

— В таком случае, — поддержала ее Дукесса, — сокровище может быть спрятано под полом, ровно напротив дубового дерева, нарисованного на потолке.

— Небольшое уточнение, — сказала Патрисия Уиндем. — На потолке несколько таких деревьев, а сокровище должно быть под той сценкой, на которой символически показан басовый ключ и Янус. Басовый ключ указывает на подземелье, а Янус — это страж. Благодаря ему сокровище сохранилось.

— Мой Бог! — воскликнул Марк. — Сэмпсон, зови сюда Горацио.

— Да поторопитесь, мистер Сэмпсон, — попросила и Мэгги, — мне не терпится взглянуть наконец на это проклятое сокровище.

Обюссонский ковер был свернут. Мебель сдвинули к краям, освобождая широкое пространство пола, приходящееся на сценку с символическим Янусом. Плотник Горацио ползал на коленях, осторожно простукивая молоточком старинный паркет. Наконец он поднял голову и широко улыбнулся.

— Милорд, здесь не чувствуется опорной балки, проходящей вдоль всего пола. Кажется, там пустота. — Он начал осторожно приподнимать плотный дубовый паркет.

Мэгги суетилась и нервничала, негодуя на его медлительность. “Кого может беспокоить паркет, который все равно потом накроют ковром?” — думала она.

Спирс шикнул на нее и обратился сам к плотнику:

— Горацио, не могли бы вы чуть-чуть ускорить работу? Вы ведь не священную гробницу откапываете, не так ли?

— Я бы хотел сделать это побыстрее, но паркет такой крепкий, каждая дощечка плотно прилегает к другой. Я даже не вижу линий стыка между ними.

— Быстро! — скомандовала Патрисия. — Сэмпсон, принесите еще свечей.

Наконец было расчищено достаточно широкое пространство, чтобы в него мог спуститься один человек. Первым это сделал Марк как граф и глава семьи, хотя вокруг и слышалось недовольное брюзжание, особенно со стороны женщин, которым не терпелось взглянуть на сокровище.

— Здесь так темно, мама, — крикнул Марк. — Тебе бы здесь совсем не понравилось. А сколько здесь пауков, ты даже не можешь представить. А ты, Мэгги, может быть, хочешь изорвать платье и украсить свои прекрасные волосы паутиной? Дукесса, ты еще слишком слаба, чтобы глотать мошек и жуков. Не станешь же ты держать свой рот закрытым. Мэгги, неси мне большой подсвечник, с одной свечой здесь нечего делать.

Затем наступило молчание.

Марк находился в какой-то узкой и длинной норе, представлявшей, по-видимому, подземный ход. Высота этого туннеля была чуть больше четырех футов. Он мог находиться в нем лишь сгорбившись. Неровное пламя свечей освещало опорные балки. Казалось, здесь не было ничего, кроме пыли и паутины. Марк упрямо продвигался дальше, пока, наконец футов через двадцать не наткнулся на стену. Неужели есть? Что за предмет прислонен к стене? Во всяком случае, не сундук с сокровищами. Марк придвинулся ближе, держа подсвечник перед собой, и тут же отпрянул. Он вскрикнул, глотая пыль вместо воздуха.

— Боже, что же это? Неужели скелет? — Марк снова вытянул вперед подсвечник, прерывисто дыша от нехватки воздуха.

Нет, это не был скелет, скорее какое-то чучело, набитое, возможно, соломой. Вокруг шеи виднелась веревка, тянувшаяся выше к одной из балок. Потолок оказался более высоким в этой части подземелья, и чучело было повешено. На нем был пышный камзол елизаветинских времен. Марк прикоснулся к кружевам на одном из рукавов, и они тут же рассыпались в прах. У чучела было искусно нарисованное лицо, выражавшее алчность, жадность и невероятную жестокость. Тупой разврат и бесконечное нахальство были в этих круглых глазах.

Он вздрогнул, узнав утрированный портрет Генриха VIII, чей образ был ему знаком по полотнам кисти Гольбейна. Марк усмехнулся своим мыслям. Какая ерунда! Промелькнула мысль: сколько же соломы понадобилось, чтобы набить чучело короля? Но зачем его сделали и притащили сюда? Что все это значит?

Он слышал голоса над своей головой, требовательные, громкие, беспокойные. Даже голос Дукессы звучал как-то резко. Он крикнул:

— Да, кое-что есть. Чучело, набитое соломой, с нарисованным лицом. Похоже на Генриха VIII. Оно было подвешено за шею к потолку. Готовьтесь, сейчас будем вытаскивать его наверх.

И тут, попробовав взяться за эту толстую фигуру, облаченную в пурпурный бархат с горностаевой отделкой, он вдруг почувствовал ее невероятную тяжесть. Нет, она не была набита соломой, внутри находилось нечто другое. Засунув руку за воротник с пышными брыжами, Марк вытащил нитку великолепного жемчуга. Таких крупных, отборных жемчужин ему никогда не приходилось видеть. Ощупав руками камзол, он понял, что чучело набито до отказа твердыми предметами. Он чувствовал под своими руками всевозможные украшения, монеты, даже, как ему показалось, четки, скипетры. Совершенно ясно прощупывались блюда и кубки, была даже книга, очень толстая, с неровной крышкой, без сомнения, украшенной разными драгоценными камнями. Марк не сомневался, чувствуя под своими руками разнообразную церковную утварь, что перед ним находятся сокровища аббатства Сент-Сваль.

— Спирс! — крикнул он наверх. — Сюда надо спустить носилки с веревкой, я один не вытащу чучело. Оно набито не соломой…

Глава 27

— Ты сама понимаешь, насколько соблазнительно выглядишь? Как действуешь на меня?

Она усмехнулась с довольным видом, глядя на него. Сверкающая нить жемчуга свисала с ее шеи до самого живота. Больше на ней ничего не было. Марк считал, что, кроме этого великолепного жемчуга, ей ничего не нужно. Он сказал, что она может считать это подарком ко дню рождения на три года вперед, беря во внимание, какую ценность он представляет.

— Уверен, что ты в восторге от моего подарка и от меня. Я узнал от тети Гвент, что твой день рождения в середине сентября.

— А я узнала от Фанни, что твой — в начале октября. Придется и мне подобрать для тебя какую-нибудь маленькую драгоценную вещицу, чтобы ты мог носить ее и вспоминать обо мне, Марк.

— Кажется, Фанни стремится преодолеть свою влюбленность в меня или просто начинает важничать, становясь взрослой, — Не сомневаюсь, что она преодолеет свою влюбленность, — сказала Дукесса. — Еще каких-нибудь два года, и мы отправим Близнецов в Лондон, Там у нее будет много новых знакомств, а на тебя она станет смотреть, как на старика, вышедшего в тираж. Но вернемся к твоему подарку. Ты считаешь, что его хватит на три моих дня рождения вперед?

— Да, это на три года. — Он взял жемчужную нитку за кончик, свисавший ниже ее талии, и внимательно стал рассматривать. — Они переливаются ярче, полежав несколько минут на твоем прекрасном белоснежном животе. — Наклонившись, он начал целовать его.

Коснувшись рукой его волос, Дукесса сказала:

— Отлично, Марк. Я надену этот жемчуг снова четырнадцатого сентября. А что для себя выберешь ты? Я хочу увидеть на твоем пальце кольцо с этим невероятно огромным рубином.

— Только одно кольцо и больше ничего?

— Больше ничего.

— Когда твой день рождения, Дукесса?

— Думаю, он начнется уже минут через десять. Нет, он уже начался. Я возрождаюсь, чувствуя прикосновения твоих губ.

Рассмеявшись, он продолжал целовать ее, играя одновременно с жемчужинами.

— Проклятие, — сказал он, вдруг отстраняясь от нее. — Мы должны подождать, когда ты снова почувствуешь себя хорошо. Ты все еще нездорова, как это ни печально.

— Я чувствую себя нормально. Уже прошло три недели. Со мной все в порядке, даже бок не болит.

Он нахмурился, проведя кончиками пальцев по еще свежему розовому шраму на ее боку, вспомнив, как игла вонзалась в ее плоть, делая стежки.

— Хватит, Марк, сколько можно вспоминать об этом. Мне очень хорошо, все закончилось. Нам повезло. Мы выжили. Твои раны тоже зажили, и даже быстрее, чем я ожидала.

— Да, ты права, — сказал он. — Благодарение Богу, все позади, и теперь я намерен заботиться о тебе как никогда. Не возражай мне, Дукесса. Если бы ты только знала, как я хочу тебя! Еще больше, чем дивный карбонад, запеченный Баджи, или его тающие во рту медальоны из телячьей печенки в соусе из портвейна. — Марк произносил названия блюд по-французски.

— Каким образом ты узнал французские названия этих блюд? — поинтересовалась Дукесса.

— Моя дорогая жена, во время твоей болезни мне приходилось утверждать меню Баджи.

Недоверчиво посмотрев на него, она хихикнула.

— Как я рад, что ты здорова и смеешься, как бы мне хотелось всегда видеть тебя такой веселой и бодрой! Я в восторге от того, что ты желаешь меня, но еще слишком рано. Можешь проклинать меня или грозиться отравить, я сочту это лишь одним из проявлений твоей страсти. Можешь вылить на меня все свое недовольство, я буду даже рад… — Заметив ее блеснувшие глаза и губы, приоткрывшиеся для возражений, он вдруг резко поднялся и отошел на добрых девять шагов от постели. — Нет! Хотя мне и пришлось туго, глядя на тебя обнаженную. Я бы хотел целовать твой живот без конца, но это может плохо кончиться, Дукесса. Я сильный человек и вполне могу управлять собой. Стану думать о драгоценных кубках, Библии и другой церковной утвари. Полагаю, все найденное надо отправить в Рим, в Ватикан. Себе мы оставим только украшения.

— Да, — сказала она, — я тоже думала об этом. Мне приятно, что ты и Мэгги сделал подарок.

— Хотел бы я знать, не лежит ли она теперь в своей комнатке, как и ты, с единственным изумрудным кулоном на шее?

— Нет, она сидит сейчас перед зеркалом, потряхивая рыжей гривой и наслаждаясь зеленым мерцанием изумрудов на их фоне. Твоя мать обещала надеть алмазную тиару вечером к ужину. Близнецы в восторге от подаренных браслетов.

— К сожалению, Спирс с Баджи отказались что-нибудь принять. Когда я предложил Спирсу несколько старинных монет, он посмотрел сначала на кончик своего носа, а потом на меня, совершенно так, как делал это твой отец, заставая Чарли и Марка за какой-нибудь шалостью, и заявил, что он не охотник до чужих вещей. Что касается Баджи, то я просто боюсь наткнуться вновь на его оскорбленный взгляд за ужином. Он заявил, что такой презренный соблазн не может оставаться безнаказанным на небесах. Я ничего не понял и спросил, что это значит. Он же ответил, что должен еще подумать об этом.

— Какой вздор! Хорошо, но что касается тебя, то я хочу, чтобы ты носил кольцо с рубином.

Он вдруг встряхнул головой, будто освобождаясь от наваждения.

— Пожалуй, я чересчур увлекся твоей красотой и переоценил свою стойкость. — Глаза его были полны вожделения. — Позволить тебе одеться и отвести глаза от твоего тела — выше моих сил! Если бы ты только могла понять, насколько соблазнительна в этой позе, с жемчужным ожерельем на груди…

Взяв его руку, она приложила ее к своей груди.

— Марк…

Он не мог отвести взгляда от ее молочно-белого тела.

— Хватит этих глупостей, Марк. Я чувствую себя хорошо. Если хочешь знать, Джордж осмотрел меня сегодня и сказал то же самое.

— Кажется, я не должен был позволять ему осматривать тебя. Как он может знать наверняка, что чувствует женщина?

— Ты тоже не можешь этого знать. Только я могу решать, что мне можно и когда. Надеюсь, ты будешь нежен со мной… Но прежде надень это рубиновое кольцо.

Недовольно пробормотав что-то неразборчивое, он повиновался ее настойчивому взгляду. Дукесса спокойно наблюдала, как он раздевался; рубин в лучах солнца светился ярким огнем на его руке.

Присев на край постели, он провел кончиками пальцев по жемчужинам, одновременно касаясь ее груди. Его осторожные медленные воздушные прикосновения вызвали у нее острую волну желания.

Он целовал ее грудь, потом губы, очень осторожно входя в нее и первый раз чувствуя ее мягкую податливость.

Наконец-то между ними ничего не стояло. Ей удалось завоевать его сердце, и теперь она открыто наслаждалась его упоительными требовательными ласками, трепетно принимая его. Она благодарила Бога за воссоединение их душ!

На следующее утро в пятницу, заглянув в библиотеку, Дукесса так и застыла на пороге, услышав пение Марка. Конечно, это был не тот бархатный баритон, что у Спирса, но все же выходило очень неплохо. Она хорошо знала эту не совсем пристойную песенку…

Почувствовав ее присутствие, он обернулся и, усмехнувшись, пристально посмотрел на нее.

— Недурные куплеты, не правда ли?

— Да, и мелодия тоже чудесная.

— Вообще-то, — начал он, внимательно разглядывая кончик ногтя на своем большом пальце, как будто там могло быть что-то интересное, — как раз мелодия здесь меня не очень устраивает. Мне кажется, я бы мог придумать что-нибудь получше. Ты ведь знаешь мой особый талант к музыке, особенно когда все дело в том, чтобы подыграть каким-то непристойным стишкам. Хотел бы я познакомиться с человеком, написавшим эту песенку. Мы бы могли стать неплохими партнерами. Он бы писал слова, а я — мелодию. Какая жалость! Такие веселенькие стишки, и такая невыразительная мелодия.

— Ничтожество! Твое зазнайство просто смешно! Эта песенка чудесна, восхитительна, и ее поют повсюду, на всех кораблях Королевского флота. Оставь свою критику, Марк, это просто глупо.

— Но я же не сказал ничего плохого о ней. По моему мнению, она продержится еще не больше месяца. К моему дню рождения ее уж точно забудут. Я и сам уже забыл ее, в особенности мелодию.

Подхватив с инкрустированного столика увесистый фолиант “Тома Джонса”, она запустила им в Марка. Он успел поймать его, заметив:

— Никогда не думал, что “Том Джонс” такой тяжелый. Том с такими яркими поучительными историями брошен в наказание за критику каких-то глупых незначительных куплетиков, доставляющих ничтожное развлечение! Боже, но ведь без четкой ясной мелодии они не запомнятся. Какая жалость, что я не знаю парня, написавшего их. У него нет никаких шансов на длительный успех без поддержки такого таланта, как я.

Став совершенно пунцовой, она блуждала глазами по столу, в поисках другой толстой книги. Не найдя ее, она попыталась стащить с ноги комнатную туфлю, забыв, что она привязана к ее щиколотке лентами. Взглянув вниз, она поняла, что необходимо развязать бант. Но у нее ничего не получилось, кроме уродливого узла. Сев на пол, она изо всех сил потянула ленту, еще сильнее затягивая узел, отчего в бешенстве крикнула:

— Ты свихнувшийся идиот, эти куплеты просто великолепны! Что ты можешь понимать в них?

Он взглянул на нее, сидящую на полу и изнемогающую от ярости. Это была уже не мелодрама, а водевиль: вместо ботинка со шпорой — комнатная туфля. Вновь сосредоточив внимание на своем ногте, Марк заговорил, растягивая слова, нудным, неестественным тоном, стараясь еще сильнее раздразнить ее:

— Я слышал много подобных куплетов с одним и тем же недостатком. Да, они далеки от совершенства.

— Ты знаешь много таких куплетов? Невозможно! Ты не в состоянии запомнить и одного целиком, глупый идиот. Спирс — другое дело.

Марк игнорировал ее замечание.

— Я все подумываю, не отправиться ли мне к Хукэму и не попросить ли у него адрес этого Кутса? По-моему, он должен понять, что мое предложение станет самым настоящим подарком для этого парня. Что скажешь, Дукесса? Ах, какой упрямый узел, никак не поддается. Может быть, хочешь, чтобы я помог тебе? О, я вижу, ты принялась уже за другой. Какая сообразительность! Да, гнев прекрасен, но его необходимо выпустить наружу. Что было бы с нами, если бы мы копили его в себе…

Распустив бант на другой ноге, она стянула туфлю и, вскочив, бросилась на Марка.

Он смеялся, когда она колотила его мягкой комнатной туфлей по груди. Когда же ему надоела эта игра, он, держа ее руки, сказал:

— Может быть, мне написать этому парню Кутсу? Пусть он знает, что есть человек; который хочет и может обеспечить ему успех. По-моему, он должен просто второй раз родиться при этом известии, как считаешь?

— Черт побери, да что ты все заладил: парень, парень, — возможно, он вовсе никакой не парень — это когда-нибудь приходило в твою больную голову? Нет? По-твоему, ум и воображение — это качества, которые присущи лишь мужчинам, не так ли?

— Ну, разумеется, радость моя. Хотя ты и не какая-нибудь заурядная, а прекрасная и очень изящная женщина. Но тем не менее ты всего лишь женщина. Ты ведь сама в восторге от стихов этого Кутса, но никогда не решишься писать подобное, потому что только мужчина может придумывать стоящие песни. Этот Кутс способный малый, хотя и не совсем в ладах с музыкой.

Марк вдруг расхохотался. И тут Дукесса успокоилась.

— Ты знаешь.

— Знаю что?

— Все о Кутсе.

— Боже, ну, конечно, простофиля! Как же тебя легко поддеть! — Перестав смеяться, он вдруг так крепко прижал Дукессу к себе, что у нее чуть не хрустнули ребра. — И я очень, очень горжусь тобой.

— Но я вполне могла убить тебя, швырнув томом “Тома Джонса”.

— Да, ты могла бы расколоть мою голову как орех.

— Прекрати насмехаться надо мной, Марк.

— Да, сейчас, подожди, я постараюсь. Однако согласись, ты заслужила этот спектакль. Почему ты не захотела поделиться со мной своим успехом? Можно было сделать это еще в мой первый приезд в коттедж “Милый Крошка”. Какая была необходимость выслушивать мои обвинения? Ведь я заподозрил тебя бог весть в чем! Ты же вполне могла гордиться своим заработком. Признайся, ты наверняка и сейчас что-нибудь сочиняешь?

— Да, но у меня возникли затруднения.., с мелодией, да, со словами все хорошо, они сразу нашлись и встали в нужном порядке, но мелодия, она постоянно ускользает от меня.

Взяв за подбородок, он поцеловал ее, потом, чуть отстранившись, залюбовался лежащими на ее груди жемчужинами. Марк никак не мог решить, что прекраснее — переливы драгоценного украшения или белизна кожи Дукессы.

— Пожалуй, — продолжила она, — мы можем пойти сейчас к фортепьяно, чтобы ты попробовал подобрать мотив к такой, например, фразе: “Я никогда не позволю тебе забыть меня, никогда”.

— Согласен, — сказал он и, посадив ее на стол, надел на ногу туфлю, после чего старательно завязал бант. — Ты сама развяжешь узел на другой ноге или предпочитаешь, чтобы это сделал я?

— Думаю, у тебя это лучше получится.

* * *

Было очень поздно. Дождь, в конце лета уже по-осеннему холодный, нудно барабанил в стекла. Они сидели Перед догоравшим камином, сочиняя куплеты о Наполеоне и его фаворитках. Дукесса поклялась, что эта песенка никогда не перелетит порог ее спальни.

Неожиданно раздался стук в дверь. Марк выругался. В комнату вошла Антония с серебряным подносом в руках.

— Боже, — вскрикнула Дукесса, — зачем ты здесь? — Небольшой сюрприз от Баджи. Он сказал, что вы оба должны выпить это. Кажется, здесь какой-то наркотик. Я подслушала, как Баджи шептался со Спирсом. Мне бы он, конечно, не сказал. Баджи стало очень неловко, когда он понял, что я кое-что подслушала.

— Наркотик? — переспросил Марк, еле сдерживая улыбку.

— Да. Когда я начала расспрашивать, он сдался и ответил, что это афродизиак, но я опять ничего не поняла. Больше он не стал объяснять, только попросил отнести поднос вам. У Спирса при этом было такое странное, напуганное лицо… Очевидно, мне нельзя было слышать то, что говорил Баджи. Как это забавно! Знаешь, Марк, Фанни чуть не вырвала у меня этот поднос. Она сама хотела принести его, чтобы перекинуться с тобой парочкой взглядов, но я не разрешила ей.

— Спасибо, Антония, — сказал Марк.

Взяв от Антонии поднос, Дукесса поставила его на столик, фыркнув:

— Пахнет шоколадом, но здесь есть какая-то незнакомая примесь. Что-то фантастическое вроде истолченных ногтей с ножек улитки.

— Ах, да, еще Баджи сказал, что ты должна выпить это и стать попроще. Он сказал, что ты знаешь, о чем идет речь.

— Стать попроще. Да, Антония, я знаю. Спасибо тебе, отправляйся в постель.

Когда Антония вышла, Марк, взяв себе одну чашку, другую подал Дукессе:

— За нас, ноготки на ножках улиток и нашего наследника. Да, и еще за старания Баджи!

— За наследника, за наследника! — сказала она, делая глубокий глоток. — Как прекрасно звучит это слово!

Они чуть ли не мгновенно заснули. Ее голова уткнулась в его шею.

* * *

Яркий утренний свет бил в глаза. Странно, но она не могла их открыть.

— Хелло, Дукесса, наконец-то и ты приходишь в себя. Твой дорогой муж уже давно проснулся, хотя и не очень хорошо себя чувствует, в чем виноваты головная боль и я. Он бы охотно убил меня, если бы не были туго стянуты крепкой веревкой его руки и ноги. Твои путы не столь сильны. Я не хотел причинять тебе боль, ты не должна уж очень страдать.

Ничего не понимая, она уставилась на Тревора:

— Что происходит? Где мы? Что ты здесь делаешь?

— Начнем с того, — сказал Марк со спокойствием, напугавшим Дукессу, — что этот негодяй подсыпал что-то в шоколад, который нам вчера принесла Антония.

— Да, в шоколад было что-то подсыпано, но готовил его Баджи… — растерянно проговорила Дукесса.

— Разумеется, Баджи. Он же и добавил туда опий. Все, как мы с ним запланировали, — ответил Тревор. — Ты ничего не замечала, потому что привыкла полоскать себе мозги всякой благородной романтикой. Но неужели ты нисколько не удивилась, когда, вернувшись из разведки, в которую ты его отправила, он доложил, что все американские Уиндемы в Лондоне? Нет? Какая жалость! Это очень, очень плохо для тебя. Удивляюсь, как вам вообще удалось выжить в тот памятный день, когда прозвучало столько выстрелов. Три пули угодили в ваши проклятые тела, но вы справились с этим.

— Ты никудышный стрелок, — сказал Марк. Тревор очень медленно повернулся и тут же, очень резко, ударил рукояткой пистолета по плечу Марка.

— Прекрати это, подонок! — крикнула Дукесса, натягивая веревки на запястьях так, что они врезались в них. Не чувствуя боли, она продолжала кричать.

— Не надо, Дукесса, — сказал Марк, — со мной все в порядке. Успокойся, любовь моя.

Тревор отошел от него, усаживаясь на перевернутый кверху дном ящик.

— Что за бравый герой! Ты не согласна, Дукесса? Твоему мужу следовало бы понять, на чьей стороне сейчас сила. Он никак не хочет примириться с тем, что проиграл. Он не привык терять и проигрывать. О, не смотри на меня с такой ненавистью, Дукесса! Слушайся своего мужа и веди себя спокойно. Очень жаль, но у меня не было другого выбора.

Ты только посмотри на Марка — какой он стойкий! Ни одного крика или жалобы. Он ни за что не кинется умолять меня. Даже приближаясь к смерти, он держится за свой дурацкий кодекс чести. Ничтожный миф! Разве жизнь не стоит того, чтобы унижаться, цепляясь за нее? Что стоит честь по сравнению с той черной пустотой, которая поглотит все? Тревор явно издевался над ними.

— Дукесса, если бы ты не успела женить на себе Марка до этой магической даты — 16 июня, возможно, я бы и не трогал вас. Но знаешь, Дукесса, я бы не позволил уплыть и твоим пятидесяти тысячам фунтам, поскольку хотел все наследство Уиндемов, до последней крошки, с таинственными сокровищами и графским титулом — абсолютно все! И теперь я это получил. Как я благодарен твоей матушке, Марк, за то, что она благополучно разрешила эту загадку! Непременно сделаю ей комплимент, когда во время траура мы будем с ней вместе горевать по поводу ваших смертей.

— Но разве ты не богат? — спросила Дукесса, безнадежно пытаясь прогнать отвратительную головную боль, лишавшую ее способности быстро соображать. Пока надо было хотя бы оттянуть время, заговорить его. — Ты говорил, что был очень богат.

— Не мог же я допустить, чтобы ты считала меня бедняком, Дукесса. Необходимо было прогнать от тебя всякое подозрение. Разве при первой встрече я не понравился вам обоим своей нетребовательностью и откровенностью? Разве не я первый рассказал Марку о таинственных сокровищах? Ах, на самом деле у нас почти ничего нет! У меня есть небольшая сумма, о которой даже не подозревает моя семья. Я ведь глава семьи американских Уиндемов, а скоро стану главой рода. Мой отец — твой дядя — был ничтожеством, пустившим по ветру не одно наследство. Он промотал все, что имел, оставив нам немного провизии в кладовке, малолетнюю, беременную от него служанку и больше ничего. Я очень обрадовался, когда он наконец был убит на дуэли каким-то ревнивым мужем. Когда после смерти отца я стал главой семьи, возникла необходимость жениться. У меня не было другого выбора. Почему, как ты думаешь, я женился на Хелен? Ведь мне было всего двадцать два. Она была самой богатой невестой в Балтиморе, а ее отец — презренным мельником, ничтожеством. Проклятый презренный мукомол!

— Да, но очень богатый презренный мукомол.

— Очень богатый, моя дорогая. По крайней мере мне так казалось в первое время. Я убил его, а потом начал волочиться за дочкой. Она была такой нежной и чувствительной, такой скучной в своей невинности, но я наслаждался ее хрупким телом, пока она не забеременела. Потом все было очень легко — падение с лошади, под седло которой я незаметно подложил шпору, холодный дождик, потом простуда, преждевременные роды и гибель обоих — матери и ребенка. Наконец-то я остался одиноким, безутешным холостяком.

От такого циничного признания у Дукессы замерло сердце. Между тем Тревор продолжал:

— Жаль, что деньги очень быстро подходили к концу. На мне лежала ответственность за семью. Мы от души благословляли добряка Уикса, сообщившего о завещании твоего отца. Он искренне верил в то, что вы никогда н