Book: Герцог и я



Герцог и я

Джулия КУИН

ГЕРЦОГ И Я

Пролог

Рождение Саймона Артура Генри Фицрэнольфа Бассета, графа Клайвдона, отпраздновали с большой пышностью. В течение нескольких часов звенели колокола, шампанское лилось рекой в каждом уголке величественного замка, которому предстояло стать домом для новорожденного, и почти все жители селения Клайвдон оставили работу, чтобы принять участие в праздновании, устроенном отцом появившегося на свет крошки графа.

— Да, — глубокомысленно изрек местный пекарь, обращаясь к местному кузнецу, — это тебе не просто ребенок родился.

И он был совершенно прав, потому что Саймону Артуру Генри Фицрэнольфу Бассету не суждено было оставаться всего-навсего графом Клайвдоном. То был лишь «титул учтивости», не дающий права заседать в палате лордов. На самом же деле Саймон Артур Генри Фицрэнольф Бассет — ребенок, имеющий намного больше имен, чем необходимо, — должен был стать наследником титула и богатства древнего герцогского дома Гастингсов и своего отца, девятого герцога Гастингса, многие годы тщетно ожидавшего появления на свет младенца мужского рода. Но вот наконец он дождался.

С плачущим ребенком на руках счастливый гордый отец стоял сейчас возле дверей в спальню жены. Ему было уже за сорок, и все последние годы он с завистью наблюдал, как у его старых друзей — графов и герцогов — один за другим рождались наследники. Не всегда сразу, порой им предшествовали девочки, но так долго, как у него, ожидания не длились, и родители обретали наконец уверенность, что их род будет продолжен, а титул сохранен.

Такой уверенности очень долго не было у герцога Гастингса. За пятнадцать лет супружеской жизни его жена пять раз беременела, но только дважды это кончалось родами, и оба раза на свет появлялись мертвые младенцы. После очередной беременности, завершившейся на шестом месяце сильнейшим кровотечением, врачи строго предупредили супругов, что те должны оставить попытки зачать ребенка, ибо нельзя подвергать жизнь ее светлости герцогини опасности: она слишком болезненна, слишком хрупка и — добавляли врачи изысканно вежливо — уже не так молода для родов. Герцогу ничего не оставалось, как смириться с приговором судьбы, с тем, что славный род Гастингсов прервется на нем.

Однако герцогиня, да благословит ее Господь, не желала покориться судьбе, ибо хорошо знала свое предназначение в этой жизни, а потому месяцев через пять после перенесенных страданий вновь отворила дверь, соединяющую ее спальню со спальней супруга, и герцог возобновил свои усилия зачать сына.

Спустя несколько месяцев она уведомила герцога, что снова беременна, но эта новость не вдохнула в него надежду, поскольку он уже совсем разуверился в благоприятном исходе. Герцогиню сразу уложили в постель, врач наносил ежедневные визиты, несколько раз герцог приглашал из Лондона за баснословные деньги знаменитого врача, которого уговорил затем за еще большую сумму оставить на время практику в столице и поселиться в замке Клайвдон.

Настроение герцога переменилось. У него появилась надежда, она крепла с каждым днем, и он был почти уже уверен, что обретет наследника и герцогский титул не уйдет из семьи

Герцогиня страдала от болей, и знаменитый доктор велел подложить под нее подушки. Тогда будет лучше действовать земное тяготение, туманно объяснил он. Герцог счел эти слова весьма значительными и на свой страх и риск приказал добавить еще одну подушку, в результате чего тело его жены оказалось под углом примерно в двадцать градусов к земной поверхности и оставалось в таком положении еще не меньше месяца.

И вот наступил решающий момент. Все в замке молились за герцога, который так жаждал наследника, а некоторые не забывали помолиться и за герцогиню, которая худела, бледнела и становилась все меньше по мере того, как ее чрево делалось больше. Те, кто верил в благополучный исход, были почти убеждены, что снова родится девочка, и дай Бог, чтобы она не присоединилась к тем двум, чьи могилки можно видеть на соседнем кладбище.

Когда стоны и крики супруги сделались громче и стали раздаваться чаще, герцог ворвался в спальню, несмотря на протесты доктора, акушерки и служанки герцогини. Он оставался там и когда начались роды, чтобы скорее, как можно скорее узнать пол младенца.

Вот появилась головка, плечи… Все склонились над извивающейся от боли роженицей и…

И герцог Гастингс убедился, что Бог существует и что Он благосклонен к их семейству. Супруг едва дождался, пока акушерка обмыла новорожденного, тут же схватил его на руки и вышел в большую залу, чтобы показать всем собравшимся.

— У меня сын! — крикнул он, — Чудесный маленький сын!

И пока находившиеся в зале радовались, всхлипывали и поздравляли хозяина, тот не сводил глаз с крошечного существа и бормотал:

— Ты прекрасен. Ты настоящий Гастингс. Ты — мой!

Он был готов вынести ребенка из замка, чтобы решительно все убедились, что родился именно мальчик, но на дворе был ранний апрель, и акушерка забрала младенца и вернула матери. Тогда герцог велел оседлать одного из лучших призовых коней и выехал за ворота, так как был не в силах усидеть в замке и хотел рассказать о своем счастье каждому встречному и поперечному — любому, кто готов слушать.

Тем временем у роженицы никак не унималось кровотечение, врач ничего не мог поделать, она впала в беспамятство и тихо скончалась.

Герцог искренне скорбел о ее кончине. Нет, он никогда не любил ее, и она его тоже, но оба сохраняли друг к другу дружеские чувства. Ему всегда нужен был от нее только наследник, и он его наконец получил. Так что можно было заключить, что она оказалась достойной женой. Он велел, чтобы у ее могильного памятника каждую неделю, невзирая на время года, появлялись свежие цветы и чтобы ее портрет переместили из гостиной в большую залу — туда, где висят портреты самых почтенных членов семейства.

Потом он всецело занялся воспитанием сына.

Впрочем, нельзя сказать, что у него появилось очень много дел в связи с этим, особенно в первые месяцы: ведь ребенка было еще рано учить ответственности за принадлежащие ему земельные угодья и за людей, живущих и работающих там. Герцог это понимал и, оставив сына на попечение няни, отправился в Лондон, где продолжал заниматься тем же, чем до счастливого события, то есть почти ничем, с той лишь разницей, что теперь неустанно говорил о сыне и заставлял всех, не исключая самого короля, любоваться его портретом, который был заказан вскоре после того, как ребенок родился.

Время от времени герцог наезжал в Клайвдон и наконец, когда мальчику исполнилось два года, решил больше не покидать замок, а посвятить себя только сыну, взяв его обучение в собственные руки. С этой целью первым делом был приобретен гнедой пони, после чего куплено небольшое ружье для будущей охоты на лис и приглашены учителя и наставники по всем известным человеку наукам.

— Но Саймон слишком мал для всего этого! — восклицала няня Хопкинс.

— Глупости, — снисходительно возражал герцог. — Разумеется, я не ожидаю от него мгновенных и блестящих результатов, однако начинать обучение, достойное герцога, нужно как можно раньше.

— Он еще даже не герцог, — лепетала няня.

— Но будет им!

И Гастингс поворачивался спиной к неразумной женщине и пристраивался рядом с сыном, который молча строил кривобокий замок из кубиков, разбросанных по полу. Отец был доволен тем, как быстро мальчик подрастал, доволен его здоровьем, цветом лица; ему нравились его шелковистые темные волосы, голубые глаза.

— Что ты строишь, сын?

Саймон улыбнулся и ткнул пальцем в кубики. Герцог встревоженно посмотрел на няню — он впервые осознал, что еще не слышал от сына ни единого слова.

— Он не умеет говорить?

Та покачала головой:

— Еще нет, ваша светлость.

Герцог нахмурился.

— Но ему уже два года. Разве не пора ему пытаться говорить?

— У некоторых детей это наступает позже, ваша светлость. Он и так достаточно умный мальчик.

— Конечно, умный. Ведь он из Гастингсов.

Няня Хопкинс согласно кивнула. Она всегда кивала, когда герцог заводил речь о превосходстве своей семьи.

— Возможно, — предположила она, — ребенку просто нечего сказать. Он и так всем доволен.

Герцога не слишком убедило это предположение, но он не стал продолжать разговор, а вручил Саймону оловянного солдатика, погладил по головке и удалился из дома, чтобы проехаться на лошади, которую совсем недавно приобрел у лорда Уэрта.

Однако еще два года спустя герцог уже не был так спокоен, когда снова навестил сына в замке.

— Как? Мой сын до сих пор не говорит?! — вскричал он. — Почему?

— Я не знаю, — отвечала няня, воздевая руки к небу.

— Чго вы с ним сделали, Хопкинс?

— Я ничего ему не делала, ваша светлость!

— Если бы вы несли свою службу исправно, он… — палец герцога указал на мальчика, — давно бы заговорил!

Саймон, который усердно выводил в тетради буквы, сидя за крошечной партой, с интересом наблюдал за этой сценой.

— Ему уже целых четыре года, черт побери! — взревел герцог. — И он обязан говорить!

— Зато он умеет писать, — защитила своего подопечного няня. — На своем веку я вырастила пятерых детей, и никто из них не делал это так красиво, как мастер Саймон.

— Много ли проку от красивого писания, если он молчит, как рыба! — Герцог резко повернулся к сыну:

— Скажи мне хоть что-нибудь, черт тебя возьми!

Саймон откинулся назад, его губы задрожали.

— Ваша светлость! — воскликнула няня. — Вы пугаете ребенка.

Теперь герцог обрушился на нее:

— А может, его надо испугать! Может, он так избалован, что просто ленится произнести лишнее слово! Хорошая трепка — вот чего ему недостает!

В ярости он выхватил из рук няни серебряную щетку с длинной ручкой, которой та причесывала мальчика, и замахнулся на сына.

— Я тебя заставлю говорить! Ты упрямый маленький…

— Нет!

Няня вскрикнула. Герцог выронил щетку. Оба они в первый раз услышали голос Саймона.

— Что ты сказал? — прошептал герцог. На глаза ему навернулись невольные слезы.

Мальчик стоял перед ним со сжатыми кулачками, подбородок его был вздернут.

— В-вы н-не…

Герцог смертельно побледнел.

— Что он говорит, Хопкинс?

Сын попытался выговорить что-то.

— В-в… — вырывалось из его горла.

— Боже, — с трудом вымолвил герцог, — он слабоумный.

— Он не слабоумный! — вскричала няня, бросаясь к мальчику и обнимая его.

— В-вы н-не б… бей… т-те… — Саймон набрал еще воздуха, — м… меня.

Герцог присел на кресло у окна, обхватил голову обеими руками.

— Господи, чем я заслужил такое? — простонал он. — В чем провинился?

— Вам следует похвалить ребенка, — услышал он голос няни. — Четыре года вы ждали, и вот он заговорил.

— Заговорил? Да он идиот! Проклятый маленький идиот! И заика к тому же!

Саймон заплакал. Герцог продолжал стенать, никого не видя.

— О Боже! Род Гастингсов должен закончиться на этом слабоумном! Все годы я молил небо о сыне — и вот что получил! Придется передать мой титул настырному двоюродному брату… Все, все рухнуло!.. — Герцог снова повернулся к мальчику, который всхлипывал и тер глаза, тщетно стараясь унять рыдания. — Я даже не могу смотреть на него! — выдохнул герцог. — Нет, не могу!.. Это выше моих сил. Его незачем учить!

С этими словами он выскочил из детской.

Няня Хопкинс крепко прижала к себе ребенка.

— Не правда, — горячо шептала она ему, — ты очень умный. Самый умный из всех детей, каких я знала. И ты скоро научишься хорошо говорить, голову даю на отсечение!

Саймон продолжал плакать в ее ласковых объятиях.

— Мы еще покажем ему! — пригрозила няня. — Заставим взять обратно свои слова, клянусь всеми святыми!..

Няня Хопкинс не бросала слов на ветер. Пока герцог Гастингс проводил время в Лондоне, стараясь забыть, что у него есть сын, она не теряла ни минуты, не выпускала Саймона из поля зрения и учила его, как могла, произносить звуки, слоги, слова, поощряя лаской, если у него получалось, и подбадривая, когда слова не складывались.

Дело продвигалось медленно, но успехи все же были, и, когда Саймону исполнилось шесть, он уже не так сильно заикался, а к восьми годам справлялся порой с целым предложением, ни разу не заикнувшись. По-прежнему он говорил хуже, если бывал чем-то расстроен, и няня не уставала напоминать, что он должен научиться владеть собой и оставаться спокойным, если хочет произносить слова и фразы нормально.

К счастью, Саймон оказался не по-детски упорным, настойчивым, даже упрямым. Он научился набирать воздух, прежде чем что-либо сказать, и думать о том, что и как говорит и что происходит при этом у него во рту и в гортани.

Время шло. Мальчику исполнилось одиннадцать, и однажды он задумчиво посмотрел на свою няню и, собравшись с мыслями, четко произнес:

— Полагаю, наступило время поехать и повидаться с моим отцом.

Няня Хопкинс внимательно смотрела на своего питомца и молчала. Герцог Гастингс за эти семь лет ни разу не заявился в замок, не ответил ни на одно письмо сына, которых набралось, наверное, около сотни.

— Ты в самом деле хочешь этого? — спросила она после долгой паузы.

Саймон кивнул.

— Что ж, тогда я скажу, чтобы приготовили карету. Завтра мы отправимся в Лондон, дитя мое…

Путь был неблизкий, и в город прибыли лишь к вечеру третьего дня. Не без труда отыскали они дом, в котором няня никогда раньше не бывала. Сдерживая волнение, она постучала бронзовым молотком в величественные двери, которые, к ее удивлению, почти сразу отворились, и взору их предстал не менее величественный дворецкий.

— Посылки и всякая доставка принимаются с черного хода, — сказал он и намеревался захлопнуть дверь.

— Подождите! — крикнула няня Хопкинс, подставляя ногу и мешая сделать это. — Мы не прислуга.

Дворецкий окинул ее подозрительным взглядом.

— Я — да, — пояснила няня, — но мальчик — нет. — Она схватила Саймона за руку, выдвинула вперед. — Это граф Клайвдон, и вам следует отнестись к нему с почтением.

У дворецкого отвисла нижняя челюсть, он несколько раз моргнул, прежде чем произнести:

— По моим понятиям, мистрис, граф Клайвдон мертв.

— Что?! — воскликнула няня Хопкинс.

— Я совсем не умер! — воскликнул Саймон со всем справедливым возмущением, на которое способен одиннадцатилетний мальчик.

Дворецкий еще внимательнее вгляделся в него и, видимо, признав во внешности кое-какие черты его отца, без дальнейших колебаний отворил пошире дверь и пригласил войти.

— П-почему вы подумали, что я м-мертв? — спросил Саймон, мысленно ругая себя за то, что не может сдержать заикание, но объяснил себе это тем, что очень разозлился.

— Я ничего не могу вам ответить, — сказал дворецкий. — Не моего ума это дело.

— Конечно, — сердито проговорила няня, — ваше дело сказать мальчику такие страшные слова, а отвечают пусть другие.

Дворецкий задумался ненадолго и потом произнес:

— Его светлость не упоминал о нем все эти годы. Последнее, что я слышал, были слова: «У меня не стало сына». И вид у его светлости был такой печальный, что никто больше ни о чем не спрашивал. Мы, то есть слуги, посчитали, что ребенок преставился.

Саймон почувствовал, как в горле что-то бурлит и рвется наружу.

— Разве герцог ходил в трауре? — не успокаивалась няня. — Нет? Как же вы могли подумать, что ребенка нет в живых, если отец не надевал траурную одежду?

Дворецкий пожал плечами.

— Его светлость часто носит черное. Почем мне знать?

— Все это просто ужасно! — заключила няня. — Я требую, слышите, немедленно доложите его светлости, что мы здесь!

Саймон не говорил ничего. Он пытался успокоиться, чтобы суметь разговаривать с отцом, не так сильно заикаясь.

Дворецкий наклонил голову и негромко сказал:

— Герцог наверху. Я тотчас сообщу ему о вашем приезде.

В ожидании герцога няня ходила взад-вперед, бормоча про себя слова, с которыми хотела бы обратиться к хозяину. И все они были на редкость резкими, чтобы не сказать грубыми. Саймон оставался посреди холла, руки были прижаты к телу, он тщетно старался упорядочить дыхание.

«Я должен… я должен говорить нормально, — билось у него в мозгу. — Я могу сделать это!»

Няня поняла его усилия и, подбежав, опустилась на колени, взяла его руки в свои.

— Успокойся, мой мальчик, — говорила она. — Дыши глубже… Так… И произноси в уме каждое слово, перед тем как выговорить. Если ты будешь следить…

— Вижу, по-прежнему нянчитесь с ним? — услышали они властный голос.

Няня Хопкинс поднялась с колен, повернулась к говорившему. Она напрасно искала какие-то уважительные слова, чтобы приветствовать герцога, — они не шли на ум. Равно как и все остальные слова и фразы. Всмотревшись в лицо хозяина, она увидела в нем сходство с сыном, и ее гнев запылал с новой силой. Да, они очень похожи, но это не означает, что герцога можно назвать отцом мальчика. Какой он ему отец!

— Вы… вы, сэр, — вырвалось у нее, — вызываете только презрение!

— А вы убирайтесь, мадам! — крикнул ей хозяин. — Никто не смеет разговаривать с герцогом Гастингсом в таком тоне.



— Даже король? — раздался голосок Саймона.

Герцог резко повернулся к нему, не обратив сначала внимания на то, что эти слова его сын произнес совершенно отчетливо.

— Ты… — понизив тон, сказал он. — Ты подрос…

Саймон молча кивнул. Он не осмеливался произнести еще что-нибудь, опасаясь, что следующая фраза не будет такой удачной, как первая, очень короткая. С ним уже бывало, что он мог целый день говорить без всякого затруднения, но только когда находился в спокойном состоянии, не как сейчас…

Под взглядом отца он ощущал себя беспомощным, никому не нужным, брошенным ребенком. Дебилом. Его язык — он чувствовал это — мешал, стал огромным, сухим и напряженным.

Герцог улыбнулся. Улыбка была злорадной, жестокой. Или мальчику показалось?

— Ну, что ты хотел еще сказать? — произнес отец. — А? Говори, если можешь!

— Все хорошо, Саймон, — прошептала няня, бросая уничтожающий взгляд на герцога. — Все в порядке. Ты можешь говорить хорошо, дитя мое.

Ласковые слова, как ни странно, сделали только хуже: Саймон пришел сюда говорить с отцом как взрослый со взрослым, а няня обращается с ним, словно с малым ребенком.

— Я жду, — повторил герцог. — Ты проглотил язык?

Все мышцы у Саймона так напряглись, что тело задрожало. Отец и сын продолжали смотреть друг на друга, и время казалось мальчику вечностью, пока в нее снова не вторглись слова герцога.

— Ты самое большое мое несчастье, — прошипел он. — Не знаю, в чем моя вина, и, надеюсь, Бог простит мне, если я больше никогда тебя не увижу…

— Ваша светлость! — в ужасе воскликнула няня. — Вы это говорите ребенку?!

— Прочь с моих глаз! — крикнул он. — Можете оставаться на службе, пока будете держать его подальше от меня. — С этими словами он направился к двери.

— Постойте!

Он медленно повернулся на голос Саймона.

— Что ты хочешь сказать? Я слушаю.

Саймон сделал три глубоких вдоха через нос. Его рот оставался скованным от гнева и страха. Он попытался сосредоточиться, попробовал провести языком по небу, вспомнить все, что нужно делать, чтобы говорить без запинки. Наконец, когда герцог снова пошел к двери, мальчик произнес:

— Я ваш сын.

Няня Хопкинс не сдержала вздоха облегчения, и что-то похожее на гордость мелькнуло в глазах герцога. Скорее, не гордость, а легкое удовлетворение, но Саймон уловил это и воспрянул духом.

— Я ваш сын, — повторил он немного громче. — И я н-не… я н-н-не…

В горле у него что-то сомкнулось. Он в ужасе замолчал.

«Я должен, должен говорить», — стучало у него в ушах.

Но язык заполнил весь рот, горло сдавило. Глаза отца сузились, в них было…

— Я н-н-е…

— Отправляйся обратно, — негромко сказал герцог. — Здесь тебе не место.

Слова эти пронзили все существо мальчика, боль охватила его тело, и это вылилось в гнев, в ненависть. В эти минуты он дал себе клятву. Он поклялся, что если не может быть таким сыном, каким хочет его видеть этот человек, то и он, Саймон, никогда больше не назовет его отцом. Никогда…

Глава 1

Семейство Бриджертон, пожалуй, одно из самых плодовитых в высших слоях общества. Подобное усердие со стороны виконтессы и покойного ныне виконта, несомненно, достойно похвалы. Несколько банальным может показаться лишь выбор имен для их восьмерых детей: Энтони, Бенедикт, Колин, Дафна, Элоиза, Франческа, Грегори и Гиацинта — потому что, хотя порядок хорош во всем, некоторым может показаться, что разумные родители могли бы давать своим детям имена вне всякой зависимости от порядка букв в алфавите [1].

Более того, если вам, благосклонный читатель, доведется увидеть их всех — виконтессу и восьмерых ее детей — в одной комнате, вас может удивить, даже испугать мысль, что перед вами один и тот же человек, но раздвоившийся, растроившийся, развосьмерившийся… И хотя ваш автор должен признаться, что у него никогда не хватало времени сравнивать цвет глаз у всех восьмерых, тем не менее по комплекции и по роскоши каштанового цвета волос они тоже не слишком отличаются друг от друга. Можно только посочувствовать виконтессе в ее поисках выгодных партий для своего потомства и выразить сожаление, что ни одно из ее чад выгодно не выделяется среди окружающих. И все же есть одно бесспорное преимущество у этой семьи, все члены которой так похожи друг на друга, — никто на свете не посмеет усомниться в законности их происхождения.

Ах, благосклонный читатель, преданный вам автор желает, чтобы во всех семьях существовала такая уверенность…

«Светская хроника леди Уислдаун», 26 апреля 1813 года


— О-ох!

Вайолет Бриджертон с отвращением скомкала листок газеты и швырнула в противоположный угол гостиной.

Ее дочь Дафна сочла благоразумным не обратить внимания на возмущение матери и продолжала заниматься вышиванием. Но не тут-то было.

— Ты читала, что она пишет? — обратилась к ней мать. — Читала?

Дафна нашла глазами комок бумаги, мирно лежащий под столом красного дерева, и ответила:

— У меня не было возможности сделать это до того, как ты так удачно расправилась с ним.

— Тогда прочти! — трагическим тоном велела Вайолет. — И узнаешь, как эта женщина злословит по нашему поводу.

С невозмутимым лицом дочь отложила в сторону вышивание и извлекла из-под стола то, во что превратилась газета. Разгладив листок, она пробежала глазами ту часть «Хроники», которая имела отношение к их семье, и подняла голову.

— Не так уж страшно, мама, — сказала она. — А в сравнении с тем, что она писала на прошлой неделе о семье Фезерингтонов, сплошные комплименты.

Мать с отвращением мотнула головой.

— Ты полагаешь, мне будет легко найти тебе жениха, если эта женщина не прикусит свой мерзкий язык?

Дафна глубоко вздохнула. После двух сезонов в Лондоне одно упоминание о замужестве вызывало у нее боль в висках. Она хотела выйти замуж, правда, даже не надеясь, что это будет обязательно по большой любви. Ведь разве не настоящее чудо — любовь, и разве так уж страшно, если ее заменит просто симпатия, подлинная дружба?

До этого дня уже четверо просили ее руки, однако, как только Дафна начинала думать, что с этим человеком ей предстоит провести остаток жизни, ей становилось не по себе. А с другой стороны, было немало мужчин, которые, как ей казалось, могли бы стать для нее желанными супругами, но некоторое затруднение было в том, что ни один из них не изъявлял намерения взять ее в жены. О, им всем она нравилась, это не вызывало сомнений! Они ценили ее быстрый ум, находчивость, доброту, привлекательность, наконец. Но в то же время никто не замирал в ее присутствии, не лишался дара речи, созерцая ее красоту, не пытался слагать стихи и поэмы в ее честь.

Мужчины, пришла она к горестному заключению, интересуются больше теми женщинами, в ком чувствуют силу, кто умеет подавить их. Она же не из таких. Многие говорили, что просто обожают ее, потому что с ней всегда легко, она умеет понимать чужие мысли и чувства. Один из них, который, по мнению Дафны, мог бы стать хорошим мужем, как-то сказал:

— Черт возьми, Дафф, ты совсем не похожа на большинство женщин — какая-то прелестно нормальная.

Она могла бы посчитать это многообещающим комплиментом, если бы говоривший не отправился после этих слов на поиски куда-то запропастившейся белокурой красотки…

Дафна опустила глаза и заметила, что рука ее сжата в кулак, а подняв взор, обнаружила, что мать не сводит с нее глаз в ожидании ответа. Поскольку совсем недавно она уже издавала глубокий вздох, то больше делать этого не стала, а просто произнесла:

— Уверена, мама, что писания леди Уислдаун нисколько не уменьшат моих шансов обрести мужа.

— Но, Дафна, мы с тобой находимся в ожидании уже целых два года!

— А леди Уислдаун начала издавать свою газету всего три месяца назад, мама. Так что не следует бедняжку винить.

— Я — буду винить! — упрямо сказала мать.

Дафна вонзила ногти себе в ладонь, чтобы таким образом заглушить острое желание вступить в спор. Она понимала: мать старается стоять на страже ее интересов во имя любви к ней. И она любила мать и до того, как наступил ее брачный возраст, считала Вайолет самой лучшей из всех матерей. Та и сейчас, пожалуй, оставалась такой и только иногда — разговорами на матримониальную тему — вызывала у дочери некоторую досаду и раздражение. Но разве не оправдывало бедную Вайолет то, что кроме Дафны ей предстояло выдать замуж еще трех дочерей?

Мать прижала к груди хрупкую руку.

— Эта женщина бросает тень на твое происхождение, Дафна!

— Ничего подобного, мама, — спокойно ответила она. Нужно быть всегда спокойной и осторожной, Когда осмеливаешься возражать матери. — Там сказано, что, наоборот, в законности нашего происхождения не может быть никаких сомнений. Такое, согласись, говорится далеко не о каждой многодетной семье, особенно великосветской.

— Ей не следовало вообще писать об этом! — не успокаивалась, Вайолет.

— Но, мама, она же автор скандальной «Хроники». Ее работа в том и заключается.

— Неизвестно даже, существует ли она вообще в природе, эта леди Уислдаун! — проворчала мать. — Никогда не слышала такого имени. Конечно, она не из нашего круга. Приличная женщина никогда бы не позволила себе подобного.

— Именно из нашего, мама, — все так же спокойно и рассудительно отвечала Дафна, не отрываясь от вышивания и скрывая таким образом озорной блеск в глазах. — Иначе откуда бы ей знать столько подробностей нашей жизни. Не думаешь ведь ты, что она заглядывает по ночам в окна или прячется под мебелью?

— Мне перестает нравиться твой тон, Дафна, — сухо заявила мать.

Дочь ответила лучезарной улыбкой. Она хорошо знала эту фразу: мать произносила ее всякий раз, когда кто-то из детей побеждал ее в споре — пускай в самом пустяковом. Но так скучно сидеть за вышиванием — почему немного не поддразнить мать?

— Кстати, мама, я бы совсем не удивилась, узнав, что леди Уислдаун — одна из твоих добрых знакомых.

— Прикуси свой язычок, Дафна Бриджертон! Никто из моих друзей не опустится так низко.

— Согласна, — сдалась дочь. — Тогда это наверняка кто-то, кого мы хорошо знаем. Никто из посторонних не может быть в курсе таких подробностей, которые она публикует в своей газетенке.

— Кто бы она ни была, — решительно сказала Вайолет, — я не хочу иметь с ней никакого дела.

— Тогда лучше всего не покупать ее «Хронику», не правда ли? — простодушно заметила дочь.

— А что это изменит? Все равно все остальные покупают и будут покупать. И я окажусь в дурацком положении: они будут знать последние сплетни, а я нет.

Дафна не могла не согласиться с матерью, но сделала это молча: ее задор иссяк.

Великосветский Лондон почти уже привык за последние три месяца к газете леди Уислдаун, которая регулярно появлялась возле дверей аристократических домов по понедельникам, средам и субботам. Именно появлялась — потому что просто лежала там, и никто не требовал за нее деньги. Но в один прекрасный день в начале четвертого месяца «благосклонным читателям» объяснили, что теперь каждая «Хроника» будет стоить пять пенсов. Подумать только: целых пять пенсов за букет сплетен! Да, но зато каких сплетен — самых свежих.

Дафна искренне восхищалась смекалкой и проницательностью таинственной леди Уислдаун: как ловко та поддела на крючок своих читателей (точнее, читательниц) и как быстро она, по-видимому, разбогатеет!

Пока Вайолет, шагая по комнате, продолжала возмущаться этой выскочкой, Дафна успела пробежать глазами остальную часть скандальной «Хроники». Это была мешанина из светских новостей, оскорблений и комплиментов, вопросов и ответов. Что отличало газетенку от прежних изданий того же пошиба — это, пожалуй, то, что здесь не было места намекам и догадкам: все называлось своими именами, в том числе и сами имена. Никаких «лорд С.» или "леди Ф]. Все прямо и недвусмысленно. Высшее общество было, конечно, шокировано, задето, но и заворожено и находилось в постоянном ожидании, какие еще «жареные» новости появятся в очередной понедельник или пятницу.

В этом свежем листке Дафна прочитала и о вчерашнем вечернем бале, на котором не могла побывать, потому что в доме праздновался день рождения ее младшей сестры Гиацинты, а семейные праздники всегда бывали у них большим событием. Поскольку же сестер и братьев было, как уже говорилось, восемь (и мать — девятая), дни рождения отмечались чуть ли не каждый месяц.

— Ты все-таки читаешь эту чушь! — упрекнула ее Вайолет.

Дафна подняла голову, не ощущая никаких угрызений совести.

— Сегодня все довольно интересно, — сказала она. — Описывается бал у Мидлторпов, на котором Сесил Тамбли разбил целую гору бокалов для шампанского.

— Правда? — стараясь, чтобы 8 голосе не прозвучало заинтересованности, переспросила Вайолет. — Ничего себе. Сколько звона…

— И осколков, — уточнила Дафна. — Здесь такие подробности! Кто что сказал и кому… Во что одеты…

— И, наверное, свое мнение по поводу каждого туалета? — не удержалась от нового вопроса Вайолет. Дафна усмехнулась.

— Ладно, мама. Я знаю, на что ты намекаешь: что миссис Фезерингтон жутко выглядит в своем лиловом?

На лице Вайолет мелькнула удовлетворенная улыбка, которую она тут же попыталась согнать, но это ей не удалось, и она улыбнулась еще шире.

— Хорошо, — сказала она, подходя к дочери и усаживаясь рядом. — Довольно спорить. Дай и мне посмотреть. Что там еще случилось? Не пропустили мы чего-нибудь важного?

— Не беспокойся, мама, — уверенным тоном ответила Дафна, — с таким репортером, как леди Уислдаун, мы ничего не пропустим. — Она снова заглянула в листок. — Как будто сами там побывали. Даже больше узнаем, чем если бы сами… Вот, слушай… — Она стала читать:

— «Худой, как мумия, молодой человек, известный ранее под именем графа Клайвдона, почтил наконец несчастный город Лондон своим присутствием — теперь, когда стал новоиспеченным герцогом Гастингсом». — Она умолкла, чтобы набрать воздуха, и продолжила:

— «Его светлость шесть лет провел за границей, и случайно ли совпадение, что вернулся он только после того, как старый герцог Гастингс отошел в мир иной?» — Дафна снова прекратила чтение и сказала с неодобрением:

— Она все-таки довольно груба и беспардонна в своих предположениях, эта леди Уислдаун. Ты права, мама. — И после паузы проговорила:

— Кажется, у нашего Энтони был в друзьях какой-то Клайвдон? Я не ошибаюсь?

— Да, да, он теперь и стал Гастингсом. Энтони учился с ним в Итоне и потом в Оксфорде. Они, по-моему, дружили одно время. — Вайолет наморщила лоб, вспоминая. — Насколько я знаю, этот юноша отличался дурным характером. Большой задира и шалопай. И всегда не в ладах со своим отцом. Но говорили, что с большими способностями. Особенно в этом… как ее… в математике. Чего не могу сказать о своих детях, — добавила она с тонкой улыбкой, говорящей о наличии у нее чувства юмора, о чем дочь прекрасно знала.

— Ну, ну, мама, — утешила ее Дафна. — Не переживай так сильно. Если бы девушек принимали в Оксфорд, я тоже была бы там не из последних. Правда, не по математике.

Вайолет фыркнула:

— Как же! Помню, мне приходилось проверять твои тетрадки, когда гувернантка болела. Сплошной кошмар!

— Зато как я знала историю! — Дафна в который уже раз заглянула в газету. — Положительно, меня заинтересовал этот тощий, как здесь написано, и трудный по характеру, как утверждаешь ты, субъект. Во всяком случае, что-то новое на нашем скучном небосклоне.

Вайолет бросила на нее настороженный взгляд.

— Он совершенно не подходит для молодой леди твоего возраста!

— Забавно, как вольно ты играешь моим возрастом, мама. С одной стороны, по твоему утверждению, я настолько молода, что не должна водиться с друзьями и одногодками Энтони, а с другой — проливаешь слезы по поводу того, что я уже вышла из возраста, когда выдают замуж.

— Дафна Бриджертон, мне не…

— …нравится твой тон, — подсказала Дафна. — Но ты все равно любишь меня. Верно, мама?

Мать рассмеялась и обняла Дафну за плечи.

— Ты заслуживаешь любви, моя дорогая. Дафна потерлась своей щекой о материнскую.

— Это проклятие всех матерей, я знаю. Они обязаны любить тех, кого породили, какими бы те ни были.

Вайолет вздохнула:

— Так тоже бывает. Но меня судьба пошалила. Надеюсь, однажды у тебя тоже появятся дети и ты…

— Тоже будешь их любить, как я вас, — договорила за нее Дафна и положила голову ей на плечо.

Ее мать, возможно, была излишне придирчива, а отец всегда больше интересовался собаками и охотой, нежели домашними и общественными делами, но родители были счастливы в браке, любили друг друга, детей, и в доме царили веселье и доброта.

— Я сделаю все, чтобы последовать твоему примеру, мама, — прошептала Дафна.

— Как приятно это слышать. — Глаза Вайолет заблестели от слез. — Других слов мне от тебя не надо.

Дафна накрутила прядь каштановых волос на палец и помолчала, ожидая, чтобы на смену сентиментальному настроению снова пришло шутливое.

— Да, я пойду по твоим стопам, — сказала она вскоре, — и не остановлюсь до тех пор, пока у меня не будет ровно восемь детей…



* * *

А в это самое время Саймон Артур Генри Фицрэнольф Бас-сет, новоиспеченный герцог Гастингс, о ком только что мельком упомянули мать и дочь Бриджертон, сидел в старейшем лондонском консервативном клубе «Уайте». Его собеседником был не кто иной, как Энтони, самый старший из братьев Дафны. Молодые люди были весьма похожи друг на друга — оба худощавые, высокие, атлетического сложения, с густыми темными волосами. Только у Энтони глаза шоколадного оттенка, как у его сестры, а глаза Саймона поражали холодной голубизной, что придавало взгляду суровую пронзительность.

Именно это завоевало ему репутацию человека, с которым нельзя не считаться. От его пристального взгляда иным мужчинам становилось не по себе, а женщины… те просто трепетали.

Но к Энтони это не относилось: молодые люди достаточно долго знали друг друга, и его нисколько не смущали глаза приятеля.

— Не забывай, что я видел тебя в разных ситуациях, — бывало, говорил он со смехом Саймону, — даже с головой, опущенной в ночной горшок.

На что Саймон обычно отвечал:

— Да, если мне не изменяет память, именно ты держал меня над этим ароматным сосудом.

— А чем ты мне ответил на мое благодеяние? — продолжал игру Энтони. — Подложил в постель дюжину угрей…

Саймон по-прежнему считал Энтони ближайшим другом и первым делом встретился с ним после своего возвращения в Англию из-за границы.

— Чертовски рад, что ты вернулся, Клайвдон! — в который раз повторил Энтони, сидя за столом в одной из комнат клуба. — Ох, ты, наверное, хочешь, чтобы я теперь называл тебя Гастингсом?

— Нет! — с непонятной для Энтони горячностью отвечал тот. — Пускай Гастингсом навсегда останется мой отец. — Он помолчал и добавил:

— Я приму титул, если нужно, но не стану носить это имя.

— Если нужно? — с удивлением повторил Энтони. — Да кто не мечтает о том, чтобы стать герцогом? Странно такое слышать, если ты говоришь серьезно.

Саймон нервно провел рукой по темным волосам и не сразу заговорил. Да, он знал, что должен — таковы давние традиции — сохранить родовое имя, родовые владения и тем самым подтвердить и упрочить место семьи в истории Англии, но ведь кем он был до недавнего времени? Сын, отвергнутый отцом чуть ли не с рождения, да и в юные годы не удовлетворявший того своими взглядами и поведением. Отец кое-как мирился с его существованием, но не любил и, как и прежде, не желал видеть. Их отношения вполне соответствовали выражению «нашла коса на камень».

— Все это чертово ярмо не для меня, — пробормотал он наконец.

— Придется к нему привыкнуть, — утешил его Энтони. — И к новому имени тоже.

Саймон вздохнул. Он понимал, что приятель прав, что его собственные слова о нежелании принимать титул, о тяжести «ярма» могут быть восприняты другими как кокетливое кривлянье.

— Ладно, — продолжал Энтони, — не будем больше об этом. Хорошо, что ты снова здесь и прибыл, надо сказать, вовремя, чтобы быть рядом со мной в период моих трудных и нудных хлопот.

— Каких таких хлопот, Тони?

— Когда мне придется в следующий раз сопровождать одну из сестер на очередной бал.

Саймон откинулся на спинку кресла, не без интереса посмотрел на собеседника.

— Интригующее заявление. Лично я далек от всего этого.

— Что ж, придется привыкать к новой жизни, дружище. Но не бойся, я человек добрый и помогу тебе войти в нее.

Саймон не мог не рассмеяться:

— Если я не ослышался, человек, пытавшийся окунуть мою голову в ночной горшок, говорит о доброте?

— О, тогда мы были упоительно молоды, Саймон. Теперь все по-другому.

— Теперь ты образец благопристойности и хранитель своей и чужой чести?

— Безусловно, мой друг. И ты мне поможешь ее хранить.

Энтони на минуту задумался.

— Полагаю, — произнес он потом, — ты намерен занять какое-то место в обществе?

— Твое предположение ошибочно, Тони.

— Но ты говорил, что собираешься на вечер к леди Данбери.

— Только потому, что люблю эту прямолинейную старуху. Она всегда говорит то, что думает.

— Всегда этого не делает никто, — заметил Энтони.

— Ты прав. Но она чаще других говорит искренне. Кроме того, она хорошо относилась ко мне, когда я был ребенком. Я несколько раз проводил у нее в доме школьные каникулы. Дружил с ее племянником.

Энтони кивнул:

— Итак, я понял. Ты намерен избежать соблазнов света. Но знай, мой друг, они все равно тебя найдут, где бы ты ни находился.

Слово «они» Энтони выкрикнул так, что Саймон чуть не поперхнулся своим бренди. Откашлявшись, он переспросил:

— Кто эти грозные «они», которыми ты меня так напугал?

— Скоро сам узнаешь — матери!

Саймон пожал плечами.

— К сожалению, у меня не было матери. Но я не совсем понимаю…

— Вот-вот поймешь! Матери юных невест! Не женщины, но огнедышащие драконы! От них нигде не укроешься. И должен тебе сказать честно: моя мать — одна из самых опасных.

— Боже мой, а я-то полагал, что опаснее всего в джунглях Амазонки.

Энтони бросил на него неодобрительный взгляд:

— Будет не до шуток, когда тебя захватит в плен одна из таких матрон вместе со своей малокровной дочкой в белом наряде и принудит к бесконечному разговору о погоде, балах и лентах для волос.

Саймон усмехнулся:

— Должен ли я заключить из твоих слов, что за время моего отсутствия ты превратился в истинного великосветского шалопая? То есть, прости, джентльмена.

— Без всякого желания с моей стороны, поверь. Была б моя воля, я держался бы в ста милях от общества, избегал бы его, как чумы. Но моя сестра в прошлом году начала выезжать в свет, и я просто обязан ее сопровождать время от времени.

— Ты говоришь о Дафне?

— Как? Вы были знакомы?

— Нет, но ты получал от нее письма, когда мы учились еще в школе, и я запомнил, что она родилась четвертой в семье, а значит, ее имя на "Д".

— Верно. Наш семейный метод давать имена детям. Очень помогает вспоминать, как кого зовут.

Саймон рассмеялся:

— Ваше изобретение — самое крупное в Англии после паровой машины Уатта.

— Я тоже так считаю, — скромно согласился Энтони. — Послушай, — сказал он, наклоняясь к другу, — мне пришла в голову смелая мысль: на этой неделе у нас состоится семейный обед — почему бы тебе не присоединиться к нам?

Темные брови Саймона слегка приподнялись.

— Ты же нарисовал страшную картину, пугая меня драконами в образе матерей и девиц на выданье, разве не так?

— Ну, мать я возьму на себя, буду строго следить за ней, а насчет Дафны можешь не волноваться — она не из таких. Она — исключение, которое лишь подтверждает правило. Тебе она должна понравиться.

Глаза Саймона недоверчиво сузились: не играет ли с ним приятель? Не пытается ли заманить в ловушку?

Энтони угадал ход, его мыслей и со смехом сказал:

— Господи, уж не воображаешь ли ты, что я играю роль сводника?

Саймон промолчал.

— Ты для Дафны совсем не подходишь, — продолжал его друг.

— Почему это? — вскинулся Саймон.

— Слишком погружен в себя. Всегда был таким, насколько я помню.

Некоторое время Саймон обдумывал характеристику и, так и не решив, хорошо это или плохо, задал вопрос:

— У нее уже было много предложений?

— Несколько. — Энтони, допив бренди, откинулся в кресле. — Я позволил ей отказать всем.

— Как великодушно с твоей стороны. Энтони не принял иронии и продолжил тему.

— Я считаю, — сказал он, — что надежда найти настоящую любовь весьма призрачна в наше время, но отнюдь не отвергаю при этом счастливого брака. Однако не с человеком, который годится ей в отцы, или с другим — почти годящимся в отцы; или, наконец, с тем, кто слишком сух и высокомерен для нашей веселой семьи. Упаси Бог! А на этой неделе ее руки просил вообще один…

Энтони замолчал — как опытный рассказчик, играя вниманием слушателя.

— Что же случилось на этой неделе? — не выдержал Саймон.

— Ну, этот последний… Впрочем, он довольно мил, только немного тупоголов. А точнее, глуп как пробка… Но ты можешь подумать, что я очень жесток и придирчив. Ничего подобного — я такой же, каким ты меня знал в далекие веселые беспутные времена, и вовсе не хочу огорчать беднягу и разбивать ему сердце, а потому…

— А потому перекладываешь это на хрупкие плечи своей сестры. Я угадал?

— Нет, мой друг. Я сам откажу ему, но постараюсь сделать это предельно мягко.

— Не многие братья идут на такое ради сестер!

— Она воистину хорошая сестра, — серьезно сказал Энтони. — И я готов сделать для нее многое.

— Даже водить ее по магазинам и выслушивать разговоры о погоде, балах и о лентах для волос?

— Даже это, но подобное мне с ее стороны не грозит.

— Охотно верю, однако у тебя на подходе еще три сестрицы, не так ли, мой бедный друг?

— Совершенно верно. Но все они моложе Дафны, у меня есть еще время для отдыха.

Саймон иронически усмехнулся:

— Что ж, набирайся сил.

Честно говоря, он немного завидовал приятелю, окруженному большой семьей, не опасавшемуся одиночества и даже не знающему, что это такое. У Саймона не было сейчас намерения создать собственную семью, однако он не мог отрицать, что, если бы она появилась, его жизнь наполнилась бы иным смыслом, стала бы, наверное, более содержательной, даже привлекательной…

Из некоторой задумчивости его вывел вопрос Энтони, уже поднявшегося из-за стола:

— Так как? Придешь к нашему ужину? Он не будет званым, только девять наших. Ты — десятый.

У Саймона было множество дел в эти дни, связанных с вступлением в права наследства, управлением имениями, и он с некоторым удивлением услышал собственный ответ:

— С удовольствием.

— Очень рад, Саймон. Но сначала мы еще увидимся у леди Данбери, не так ли? Ты ведь собирался?

Саймон содрогнулся.

— Ты меня так запугал, что если я и приду, то постараюсь удрать через какие-нибудь полчаса.

— Полагаешь, тебе это удастся?

Решительный вид Саймона лучше всяких слов говорил, что он именно так и полагает.

Глава 2

Новоиспеченный герцог Гастингс оказался довольно занятной личностью. Начать хотя бы с того, что он всю жизнь пребывая в скверных отношениях со своим отцом — по причине, о которой даже ваш автор не в силах догадаться.

«Светская хроника леди Уислдаун», 26 апреля 1813 года


На этой же неделе состоялся званый вечер у леди Данбери, и Дафна, скрывавшаяся в одном из дальних углов танцевальной залы, чувствовала бы себя вполне уютно, если бы Энтони днем не довел до ее сведения, что некто Найджел Бербрук снова настойчиво просит ее руки. Ему было снова отказано, но у Дафны оставалось ощущение, что на этом дело не кончится: претендент, видимо, оказался упорным и легко с поражением не смирится.

Она увидела, как он идет по зале, поворачивая голову во все стороны, и постаралась еще надежнее спрятаться за спины стоящих рядом. Она совершенно не знала, как с ним говорить и о чем — с этим довольно милым, но недалеким и таким навязчивым человеком, и предпочитала укрыться если не в кустах, то в тени огромных портьер.

Но и это оказалось недостаточно надежным, и она уже собралась позорно ретироваться в дамскую комнату, когда услышала знакомый голос:

— Эй, сестрица, что это ты здесь прячешься?

— Энтони! Не ожидала, что ты придешь.

— Это все матушка, — сказал брат. — Разве мы можем ей отказать?

— Не можем, — согласилась Дафна, зная это по собственному опыту.

— И подумай только, — продолжал Энтони, — она вручила мне список приемлемых невест. Для меня, разумеется. Представляешь?.. Но мы все равно ее любим и уважаем, верно?

— Конечно, Энтони. Меня она тоже одарила списком женихов.

— Ею овладело особое беспокойство с той поры, как ты вступила в подходящий для брака возраст, Дафна. Какая-то матримониальная лихорадка.

— Хочешь свалить все на меня? Но ведь ты на целых восемь лет старше. Тебе давно пора!

— Ты должна понять, — наставительно сказал Энтони, — старые девы во много раз страшнее старых холостяков. Поэтому весь свой пыл матушка и обращает именно на тебя.

— Она пригрозила, что будет натравливать женихов по одному каждую неделю. Согласно списку. А в нем — ой, сколько!

— В моем тоже немало, — похвастался Энтони. — Я принес его с собой.

— Зачем? Вдруг кто-то увидит.

— Хочу поддразнить матушку. Вытащу при всех и буду рассматривать в монокль.

— У тебя нет монокля.

— Я на днях купил.

— Не смей этого делать! — крикнула Дафна, потому что Энтони и в самом деле вынул из кармана жилета какой-то сложенный листок. Правда, монокля не достал. — Мама тебя убьет! А заодно достанется и мне.

— Что ж, сестрица, ты заслужила: такая разборчивая.

Дафна толкнула его в бок, издав при этом что-то вроде победного клича, чем привлекла внимание нескольких человек, находившихся поблизости.

— У тебя не женская ручка, — сказал брат, потирая ушибленное место.

— И хороший опыт, — добавила Дафна. — Все-таки целых четыре брата и время от времени каждый нарывается на скандал… Дай посмотреть твой список.

— После того как ты едва не изуродовала меня? Ни за что! А впрочем, так и быть.

Она развернула листок, заполненный аккуратным почерком матери. Там было с десяток женских имен.

— Что ж, этого я примерно и ожидала.

— Совсем ужасно или не очень? — спросил брат.

— Да уж, выбор не ахти какой.

— Неужели не на ком остановить взор? О, я несчастный!

Дафна серьезно посмотрела на него.

— А сам ты собираешься жениться в этом году?

Вместо ответа Энтони подмигнул сестре, что она расценила как признание того, что он и сам этого не знает.

— Что за тайные переговоры вы здесь ведете? — услышали они хорошо знакомый обоим голос.

— Бенедикт! — воскликнула Дафна. — Мама и тебя отправила на эту пытку?

Второй по возрасту и по букве алфавита брат, улыбаясь, возник перед ними.

— Увы, да. Отвертеться не удалось. И не меньше трех раз напомнила мне, слышишь, Энтони, чтобы я поскорее занялся воспроизводством следующего виконта, если ты будешь относиться к этому спустя рукава.

Старший брат ответил сдавленным стоном.

— От кого вы прячетесь? — продолжал Бенедикт. — От мамы? Боитесь, она поведет вас прямо за руки к вашим нареченным?

— Смотри как бы тебя не повели, — сказал Энтони. — Ты тоже у нее на заметке.

— Что касается меня, я скрываюсь от Найджела, — призналась Дафна.

— От этого обезьяноподобного? — переспросил Бенедикт.

— Я бы не высказывалась о нем так, — недовольно сказала Дафна. — Но, конечно, он не из глубоких мыслителей. Просто за последний год я с ним о многом поговорила, и больше говорить нам совершенно не о чем.

Два старших брата Дафны были похожи друг на друга — оба высокие, широкоплечие, кареглазые; оба нравились женщинам и знали об этом. И сейчас на них уже начали посматривать матери юных девиц, подготавливая свои чада к более решительным действиям.

— Что за листок у тебя в руке, Дафна? — спросил Бенедикт.

Занятая мыслью о том, не скрыться ли все-таки в дамской комнате, она рассеянно передала ему список невест для Энтони, и Бенедикт не сдержал громкого смеха, ознакомившись с содержанием.

— Нечего гоготать, — обиженно сказал старший брат. — Тебя со дня на день ждет такой же документ.

— Не сомневаюсь. И братца Колина тоже… Вы еще не видели его? Ох, легок на помине!

К родственному кругу присоединился третий брат (третья буква алфавита).

— Мы ждали тебя не раньше следующей недели, — сказал Энтони после обмена приветствиями. — Как поживает Париж?

— Очень скучный город, — ответил Колин.

— Догадываюсь — это означает, что ты раньше времени потратил все деньги, — со смехом сказала Дафна.

Колин склонил голову.

— Ты права. Виновен, но заслуживаю снисхождения.

Колин имел в семье репутацию легкомысленного юноши, гуляки и повесы, хотя в общем-то не был ни первым, ни вторым, ни третьим. Просто, как известно, все познается в сравнении, и по сравнению с рассудительным Энтони, распорядителем семейных капиталов, с домоседом и флегматиком Бенедиктом, не говоря о несовершеннолетнем Грегори, он мог, пожалуй, считаться порядочным шалопаем, что и подтвердил лишний раз, когда снова раскрыл рот.

— Хорошо снова оказаться дома, — сказал он. — Хотя погода на континенте намного лучше, чем у нас, а уж о женщинах говорить нечего. Там я познакомился с одной…

Дафна ущипнула его за руку.

— Ты забыл, что рядом дамы, негодный мальчишка!

Впрочем, особого негодования в ее голосе не было: Колин был ей ближе всех остальных по возрасту, и она надеялась еще услышать рассказ о его похождениях, когда они будут наедине.

— Видел уже маму? — спросила Дафна. Колин покачал головой.

— Ее не было в доме. Она здесь, да?

— Наверное, хотя мы ее пока тоже не видели. Но нам угрожает нечто пострашнее.

Это произнес Бенедикт, который первым увидел, что к ним направляется престарелая леди, опирающаяся на палку, — сама хозяйка дома, леди Данбери. Она была известна прямотой и резкостью суждений, на что почти никто не обижался, потому что все к этому привыкли и потому что при этом она была, в сущности, приветлива и добра.

— Не притворяйтесь, что не замечаете меня, вы, Бриджертоны! — крикнула она им вместо приветствия и взмахнула палкой в опасной близости от живота Колина.

Тот отпрянул и наступил на ногу Бенедикту.

— Ваш семейный клан недурно смотрится, когда вы все вместе, — снисходительно заметила она.

— Спасибо, леди Данбери, — поклонился Энтони, но она не обратила на него внимания.

— А вас, милочка, — ее палка указала на Дафну, — разыскивает мистер Бербрук. На вашем месте я бы вырвала его с корнем!

— Благодарю за совет, — искренне ответила Дафна, сразу поняв и оценив эту несколько мудреную фразу.

— Наше славное общество, — продолжала леди Данбери, опять никак не реагируя на благодарность, — не так богато светлыми головами и остроумными людьми обоего пола, чтобы терять их таким нелепым образом, и ваш старший брат оказал этому обществу и вам, мисс Бриджертон, неоценимую услугу, когда осмелился ответить мистеру Бербруку отказом от вашего имени.

После этих слов она величественно проследовала дальше.

— Всем обо всем известно, — пробормотала Дафна. — Однако я почему-то ей нравлюсь, если я правильно поняла ее слова.

— Мы тоже так поняли, — заверил сестру Бенедикт.

— Тогда спасибо и вам, — лучезарно улыбнулась братьям Дафна и покинула их, направляясь в дамскую комнату.

* * *

Проходя через коридоры и холлы дома леди Данбери в направлении танцевальной залы, Саймон удивлялся и отчасти радовался своему хорошему настроению. Он никогда не выносил этих шумных скучных сборищ, да и редко бывал на них, а за годы пребывания за границей вообще отвык от подобного времяпрепровождения. Тем более что в недавнем разговоре Энтони подтвердил — на подобных вечерах не стало ни интереснее, ни приятнее. И тем не менее у Саймона было хорошо на душе, и он понимал — это просто оттого, что он вернулся на родную землю.

И не в том дело, что ему было тошно во время странствий по миру. Он с интересом исколесил вдоль и поперек почти всю Европу, проплыл по Средиземному морю, побывал в Северной Африке, откуда направился в Святую Землю, и, поскольку не подошел еще срок возвращаться в Англию (а этот срок он установил себе сам), решил отправиться через Атлантику в Вест-Индию, откуда рукой подать до Соединенных Штатов Америки. Но туда он не попал: новоиспеченный американский народ как раз в это время вступил в серьезный конфликт с Великобританией. Однако, пожалуй, главной причиной того, что он повернул назад, было полученное им известие о том, что его отец, тяжело болевший все последние годы, скончался.

Зачем Саймон вообще уезжал в двадцатидвухлетнем возрасте из Англии почти на шесть лет? Разумеется, за эти годы он много повидал, многое обдумал, набрался жизненного опыта, и все же главной причиной, заставившей его покинуть Англию, была не тяга к странствиям и не любознательность. Он бежал от отца, который, на долгое время предав сына отлучению, внезапно решил приблизить его, возобновив с ним отношения.

Саймон не желал этого. Еще в детстве он дал себе клятву никогда не общаться с отцом, и это чувство крепло в нем с годами. Он быстро сложил чемоданы и отправился в добровольную ссылку — куда угодно, только чтобы не встречаться с человеком, который поступил с ним в прошлом так жестоко, а теперь собирается принять как сына, будет улыбаться лицемерной улыбкой, говорить лживые слова о родительских чувствах… Нет!

Перемены в отношении отца к нему произошли, только когда Саймон окончил Оксфорд. До этого герцог даже не желал платить за его школьное обучение, повсюду говоря и написав в письме одному из учителей, что не желает, чтобы имя и титул его рода сделались посмешищем в Итоне из-за дебила сына. Однако Саймон был не по летам упрям и настойчив: он сам велел отвезти его из Клайвдона в Итон, где постучал прямо в дверь кабинета директора, сказав, что прибыл учиться, и придумал целую легенду о том, что всякие заявления и денежный взнос отца, видимо, затерялись в дороге или в стенах школы и он не должен из-за этого страдать и пропускать целый учебный год. Не так ли?.. Он бравировал своим родовым именем, стараясь копировать манеры отца — высокомерный тон, высоко задранный подбородок, снисходительный взгляд. Словом — юный хозяин жизни. Но в каждую минуту своей отрепетированной заранее речи он смертельно боялся, что слова, вырывающиеся из его рта, начнут налезать друг на друга и вместо фразы: «Я — граф Клайвдон, сын герцога Гастингса, и приехал к вам сюда учиться…» и так далее — у него получится что-нибудь вроде: «Я г-граф Кл-Кл-Кл…», и все на этом закончится.

Однако он был принят без промедлений, и через несколько месяцев до его отца дошли сведения, что сын учится неплохо, но не мешало бы оплатить его пребывание в стенах учебного заведения. При таком положении герцог не мог, не подвергнув себя публичному осуждению в высшем свете, забрать сына из школы, а осуждения он не хотел.

Саймон часто задумывался над тем, почему отец уже в то время не посчитал нужным приблизить к себе сына, и не находил ответа. Разве что дело было в непомерных амбициях герцога, в его непроходящей обиде на то, что столь желанный и долгожданный ребенок не оказался сразу таким, каким хотел его видеть отец.

Нельзя сказать, что с речью у Саймона во время пребывания в Итоне было все в полном порядке. Но он хорошо научился владеть собой и быстро выходил из затруднительных ситуаций. Настолько быстро, что никому из однокашников не приходило в голову дразнить его заикой. Да, бывали некоторые странности — то внезапный кашель, то мычание, но к этому вскоре привыкли. Да и кто без странностей?

Даже письма герцог так ни разу и не написал сыну, и тот уже окончательно смирился с мыслью, что отца у него нет.

После Итона путь Саймона, естественно, лежал в университет Оксфорда, где он прославился своей худобой и способностями к точным наукам. Справедливости ради следует сказать: он не был ни слишком худ, ни слишком учен, но в студенческой среде его считали и тем и другим. А поскольку в силу известных причин он старался говорить мало, некоторые считали его высокомерным и тем больше прислушивались к его мнению и словам. Он не был чересчур общительным, зато имел хороших верных друзей (в их числе Энтони Бриджертон) и сам был для них таким же. Еще его считали человеком, которому можно доверять, красивым малым и, в общем, типичным британцем. Женщинам он нравился.

Саймон не задумывался о своих достоинствах и недостатках, он просто наслаждался открывшейся перед ним жизнью — общением с друзьями, с книгами, с молодыми вдовами и оперными певичками. И порой, когда все-таки вспоминал об отце в минуты разгула и очередного кутежа, ему приходила в голову приятная и злорадная мысль, что тот бы этого не одобрил

Но, как ни странно, герцог Гастингс все же следил за своим единственным сыном и наследником, о чем Саймон и не подозревал. Отец получал сообщения о его академических успехах, а также донесения от специально нанятых сыщиков лондонского полицейского суда на Боу-стрит о его образе жизни и поведении, которые, надо сказать, не вызывали у отца особых нареканий. О том, что герцог уже снял с Саймона все свои подозрения насчет дебильности, и говорить нечего. Совсем напротив: с гордостью говорил он себе и другим, что всегда был уверен — в роду Гастингсов не может быть помешанных или бездарных потомков.

Окончив Оксфорд со степенью бакалавра и отличием по математике, Саймон приехал в Лондон и снял холостяцкую квартиру, так как не имел намерения жить с отцом. И здесь люди, среди которых он вращался, принимали его немногословие и привычку к коротким фразам за высокомерие, а небольшой круг друзей — за некий вид изысканности.

В какой-то момент он прославился в лондонском свете одним лишь словечком «нет». А дело было так: законодателем мод в тот период считался некий щеголь Браммел, который обожал своими рассуждениями и вопросами о стилях одежды ставить людей в неловкое или смешное положение. И однажды, притворившись, что ему позарез нужно мнение Саймона о новом шейном платке принца Уэльского, он обратился к нему с длиннейшей фразой, начинавшейся словами «не думаете ли вы?..». На что Саймон, с трудом дождавшись окончания вопроса, коротко ответил: «Нет» — и отвернулся от говорившего.

К следующему вечеру Саймона с полным правом можно было назвать «королем общества». Тог что он не стал спорить с общепризнанным законодателем мод, вообще не вступил в диалог, а просто сказал как отрезал, сразу же возвело его в ранг чуть ли не самых ироничных и остроумных людей сезона. Его «нет» прозвучало как приговор зарвавшемуся любимчику высшего света.

Весть об этом событии дошла до ушей герцога Гастингса, и Саймон стал все чаще слышать слова о том, что его отношения с отцом могут вскоре кардинально измениться в лучшую сторону, что старый герцог чуть не плясал от радости, когда узнал об успехах сына при окончании университета, а от краткого ответа надоевшему всем Браммелу просто пришел в восторг.

Как уже говорилось, Саймон не искал встреч с отцом, однако на одном из званых вечеров они столкнулись лицом к лицу.

Герцог не дал сыну возможности первым нанести прямой удар, как тот ни желал этого. Саймон смотрел на человека, так похожего на него самого (если ему удалось бы дожить до старости), и чувствовал, что не может ни приблизиться к нему, ни заговорить.

Как в давние годы, язык увеличился в размерах, прирос к гортани, и казалось, что помимо воли с его губ сейчас начнут срываться все эти «н-не», «м-ме» и «с-с»…

Герцог воспользовался заминкой, но не для того, чтобы вновь нанести оскорбление, а чтобы обнять Саймона со словами «мой сын…».

На следующий день Саймон покинул страну.

Он знал, что если не сделает этого, то не сможет избежать дальнейших встреч с отцом, а встречаясь с ним, не сможет чувствовать себя сыном этого человека и соответственно относиться к нему после вынужденной разлуки почти в двадцать лет.

Кроме того, ему уже успела наскучить бесцельная жизнь в Лондоне. Несмотря на репутацию повесы, он отнюдь не был таковым. Конечно, за три года в Оксфорде и год в Лондоне ему приходилось неоднократно принимать участие в дружеских попойках, посещать званые вечера, а также публичные дома, но все это почти не вызывало у него интереса.

И он уехал.

А вот теперь вернулся и испытывал от этого радость. Было что-то успокаивающее в том, что он у себя дома, что-то умиротворяющее в наступлении столь знакомой тихой английской весны. И друзья! Снова друзья после шести лет почти полного одиночества.

Он не спеша проходил по комнатам, направляясь в главную залу. Ему не хотелось, чтобы о его приходе оповещали, чтобы его сразу начали узнавать, теребить, расспрашивать. Разговор с Энтони Бриджертоном только укрепил его нежелание становиться членом лондонского общества.

Женитьба? Он не думал о ней, не строил планов. Значит, тем более нет никакого повода для того, чтобы вращаться в высшем свете.

Выказать свое уважение к леди Данбери, которую помнил с детства, — это он должен сделать, для того и пришел сюда. Да и то, если бы не полученное от нее письменное приглашение и поздравление с возвращением на родину, вряд ли он был бы сейчас здесь.

Этот дом был знаком Саймону с давних пор, и потому он вошел через заднюю дверь, намереваясь найти хозяйку, поприветствовать ее и затем ретироваться.

Обогнув очередной угол в анфиладе комнат, он услышал голоса и замер. Этого еще не хватало: чуть не нарвался на любовное объяснение. И кажется, не слишком мирное. Он уже хотел потихоньку удалиться, растаять, чтобы не помешать, когда его остановил женский крик:

— Нет!

Что это? Кто-то принуждает ее к чему-то, чего она не хочет? Саймон был далек от желания совершать героические поступки, защищая незнакомых женщин, — тем более неизвестно, от кого и от чего, но и не мог оставить без внимания то, что происходит рядом. Возможно, попытка какого-то насилия? Он осторожно заглянул за угол, напрягая слух.

— Найджел, — говорила молодая женщина, — вы не должны так преследовать меня. Это просто невыносимо!

Саймон чуть не застонал. В какую дурацкую историю чуть не вляпался! Не хватало еще стать свидетелем препирательств, должен или нет влюбленный преследовать предмет своей страсти.

— Но я люблю вас! — во весь голос закричал мужчина. — И хочу, чтобы вы стали моей женой!

Бедный страдающий дуралей! Саймону стало жаль его.

— Найджел, — опять заговорила девушка ласковым терпеливым тоном, — мой брат уже сказал вам: я не могу этого сделать. Но мы останемся хорошими знакомыми.

— Ваш брат ничего не понимает!

— Нет, понимает, — твердо сказала девушка.

— К черту! Если не вы, то кто?

Саймону эти слова не понравились. В них абсолютно отсутствовала романтика и налицо была грубость. Похоже, девушка разделяла его мнение.

— Полагаю, — заметила она довольно холодно, — даже здесь, в доме, найдется сейчас несколько желающих. Или хотя бы одна.

Саймон еще больше выдвинулся вперед, чтобы видеть говоривших. Девушка находилась в тени, на мужчину падал свет от свечей, и его бульдожье лицо было хорошо видно. А также поникшие плечи. Он медленно качал головой, повторяя с огромной печалью:

— Нет. Никто… Вы же знаете… они… они…

Казалось, человек тоже заикается, и Саймон ощутил хорошо знакомое напряжение языка и гортани.

Говоривший уже справился с волнением и продолжил:

— Они не смотрят на меня. Только вы улыбаетесь мне. Только вы одна.

— Ох, Найджел, — вздохнула девушка, — уверена, это не так.

Из всего услышанного Саймон сделал заключение, что девушке ничто не угрожает, более того, она, пожалуй, даже владеет ситуацией. И если говорить о помощи, то она больше нужна этому недотепе по имени Найджел. Но он, Саймон, помочь, увы, не может, и лучше всего ему незаметно ретироваться, пока несчастный влюбленный не обнаружил, что существует еще один свидетель его унижения.

Саймон отступил немного назад, туда, где, он помнил, находилась дверь, ведущая в библиотеку, через которую можно было пройти в оранжерею, откуда он мог попасть в главную залу, а затем и в танцевальную.

Но как раз в этот момент девушка громко вскрикнула, а затем раздался злобный голос Найджела:

— Вы должны выйти за меня! Обязаны! Я не смогу найти никого больше!

Саймон повернул обратно и поспешил на помощь, придав лицу соответствующее выражение и заранее приготовив фразу: «По-моему, дама вам ясно дала понять, чтобы вы перестали преследовать ее!» Но судьба решила не дать ему возможности совершить сегодня героический поступок: еще до того как он раскрыл рот, молодая леди подняла правую руку и нанесла обидчику сокрушительный удар в челюсть.

Смешно взмахнув руками, Найджел свалился на пол. Однако всего больше удивило Саймона, что девушка тут же опустилась на колени рядом с упавшим.

— Ох, дорогой, — услышал он ее голос. — Найджел, с вами все в порядке? Неужели удар был таким сильным?

Саймон не мог сдержать смеха, и девушка резко обернулась.

До этого она находилась в тени, и все, что он мог различить, была копна густых темных волос. Теперь он увидел ее большие, тоже кажущиеся темными глаза и полные чувственные губы. Лицо девушки, по форме несколько напоминающее сердце, нельзя было бы по нынешним канонам назвать очень красивым, однако во всем ее облике

Было нечто такое, что привлекало взоры. И взор Саймона в том числе.

Она слегка сдвинула брови.

— Кто вы такой? — невозмутимо спросила она, но в ее тоне не было ни тени удовольствия от того, что она видит перед собой.

Глава 3

Ходят слухи, дошедшие и до ушей вашего автора, что Найджела Бербрука видели в ювелирной лавке Моретона, когда он покупал кольцо с драгоценным камнем. Не означает ли это, что вскоре мы будем иметь удовольствие познакомиться с некоей миссис Бербрук?

«Светская хроника леди Уислдаун», 28 апреля 1813 года


Да, вечер получился неудачным, пришла к выводу Дафна. Сначала она пыталась укрыться в одном из затемненных уголков танцевальной залы, что было нелегко, поскольку леди Данбери никогда не жалела денег на освещение. А когда решила переменить укрытие и поспешила покинуть залу, то по случайности наступила на ногу мисс Филипе Фезерингтон, которая и раньше не отличалась тихим голосом, а тут закричала так, что, наверное, было слышно на улице:

— Дафна Бриджертон! Ты отдавила мне палец!

Этот вопль привлек в числе прочих внимание Найджела, и тот ринулся через всю залу за Дафной, как охотник за дичью. Надежды Дафны, что она опередит его и успеет скрыться, не сбылись — он настиг ее у выхода и снова принялся изливать свои чувства.

Все это было досадно и малоприятно, а теперь еще этот совершенно незнакомый, но — ничего не скажешь — довольно приятный на вид субъект, который стал свидетелем не слишком симпатичной сцены между ней и Найджелом, окончившейся почти нокаутом. Что хуже всего, этот нахал посмел засмеяться. Даже не потрудился скрыть свою веселость.

Дафна смотрела на него без одобрения. В самом деле, кто он? Она ни разу не видела его в лондонском свете, мать не знакомила ее с ним, а уж та не упустила бы случая представить ей такого красивого молодого человека. Впрочем, вполне возможно, он женат, вследствие чего навечно вычеркнут из списка матери. Но Дафна подумала, глядя на него, что навряд ли ничего и ни от кого не слышала бы о нем, если он находился все последние годы в Лондоне.

Он был красив, с этим не поспоришь, даже, пожалуй, чересчур пригож для мужчины, когда красота вот-вот может перейти в нечто сладкое, в приторное благолепие. Но что касается телосложения и роста, они не могли вызвать нареканий. Он был примерно такой же рослый, как ее старшие братья, что встречается нечасто. Подобные ему, подумала вдруг она, могли бы отвлечь на себя внимание щебечущих девиц даже от таких привлекательных молодых джентльменов, как ее любимые братья Энтони, Бенедикт и Колин.

Но, собственно, какое ей дело до его внешности и тем более до того, могут ли с ним конкурировать ее братья? Возможно, она подумала так оттого, что знала: такие мужчины, как он, никогда не заинтересуются женщинами вроде нее. И еще подумала: какого дьявола он оказался здесь в тот момент, когда несчастный Найджел распростерся на полу, а она присела над ним, как статуя отчаяния?

Однако что бы она ни думала и ни чувствовала в эту секунду, все это выразилось в нахмуренных бровях и резком вопросе:

— Кто вы такой?..

Саймон сам бы не мог объяснить, отчего он не ответил на вопрос прямо и просто, а вместо этого сочинил весьма сомнительного художественного достоинства натужную фразу:

— В мои намерения входило стать вашим спасителем в случае необходимости, но теперь я вижу, что вы отнюдь не нуждаетесь в моих услугах.

Тем не менее сказанное подействовало. Заметно смягчив тон, Дафна сказала:

— Что ж, тогда примите мою благодарность. Жаль, вы не появились на несколько секунд раньше — тогда я бы не нанесла ему этот злосчастный удар, от которого он так легко свалился и даже не пытается встать.

Теперь Саймон обратил наконец внимание на человека, сидящего на полу и стонущего сквозь начинающие распухать губы:

— Лаффи, о Лаффи. Я все равно люблю тебя, Лаффи.

— Полагаю, это он к вам обращается? — спросил Саймон, переводя взгляд на девушку.

Положительно, она хороша собой, и, если смотреть немного сверху, как смотрит он, вырез ее платья выглядит особенно соблазнительным.

— Не к вам же! — огрызнулась Дафна.

Ей не понравились потуги на юмор, которые она уловила в вопросе. Но она все же успела обратить внимание, что его взгляд устремлен на ту часть ее тела, которую никак нельзя назвать лицом.

— Лучше скажите, что нам делать с ним?

— Нам? — переспросил Саймон.

— Вы же только что сказали, — с насмешливой улыбкой заметила Дафна, — что намеревались стать моим спасителем. Так спасите хотя бы мою жертву… Что с ним такое, в самом деле?

— Дорогая мисс Лаффи, — чересчур снисходительным, как он сам заметил, тоном произнес Саймон, наклоняясь к Найджелу. — Мне не хочется вас огорчать, но, по-моему, ваша жертва сильно пьяна. Может, вытащить его на улицу?

— Ни в коем случае! Там идет дождь.

— Дорогая мисс Лаффи, — повторил Саймон с той же интонацией. — Вы слишком добры. Ведь этот человек оскорбил вас.

— Ничего подобного, сэр. С чего вы взяли? Он просто… просто слишком назойливый. А вообще и мухи не обидит.

— Вы благородное существо, мисс. Мне стыдно за свои жестокие намерения.

Сейчас он говорил почти серьезно. Ведь большинство женщин из тех, кого он знал, устроили бы по меньшей мере истерику в подобной ситуации и уж ни в коем случае не проявили бы и капли жалости к обидчику.

Дафна поднялась с колен, отряхнула зеленый шелк платья. У нее была такая прическа, что один локон длинных густых волос спадал на плечо, слегка касаясь полуобнаженной груди. Она что-то начала говорить, но Саймон, будучи в достаточной степени воспитанным и зная, что даму полагается слушать хотя бы вполуха, не различал сейчас почти ни слова из того, что она говорила о Найджеле, о том, как жалеет его и чувствует свою вину за то, что тот выпил, по-видимому, больше, чем следует. Саймон прислушивался не к словам, а к своим ощущениям, а они были таковы: ему до смерти хотелось коснуться губами ее локона и потом продолжить движение от плеча к груди… Он понимал, что с ее чувственных губ срываются какие-то слова, но смысла не улавливал. Кроме одного: эти губы требуют поцелуя.

Зато она уловила, что он ее не слушает.

— Сэр, — проговорила она возмущенно, — вы не желаете вдуматься, о чем я говорю. Я рассказываю об этом несчастном и спрашиваю, что с ним делать. Слышите?

— Конечно.

— Нет, не слышите.

— Не слышу, — признался он.

— Вы смеетесь надо мной? — Она даже топнула ногой.

— Совсем нет, — ответил он, не сводя с нее глаз. Ему нравилось в ней все, и ее гнев тоже. Она что-то пробормотала про себя, он не слышал, что именно, но понимал — не слишком одобрительное. И потом сказала:

— Если не хотите помочь, будет лучше, если вы уйдете.

Саймон постарался взять себя в руки и ответил:

— Простите. Конечно же, я помогу вам. Скажите, что нужно сделать.

Она вздохнула.

— Я только что пыталась объяснить вам, сэр, что он не мог упасть от моей пощечины и тем более так долго лежать. Что же с ним такое? Может, вызвать врача? Смотрите, он затих! Боже мой!

Саймон еще раз наклонился к лежащему, слегка подвинул его, повернул голову.

— Он вдребезги пьян и сейчас мирно спит, — сказал он, выпрямляясь.

— Вы уверены?

— Могу поклясться. Даже похрапывает.

— Если то, что вы говорите, сэр, правда, думаю, его надо оставить здесь. Пускай отсыпается, бедняга… Впрочем, нет, что я болтаю! Как нехорошо с моей стороны! Нужно что-то другое!

— Вы правы, мисс, и вот что я предлагаю: я вызову свой экипаж, и мы отправим его домой.

— О, как я вам благодарна! Это действительно лучший выход.

— Сейчас я пойду, а вы подождите в библиотеке.

— Зачем?

— Если не хотите, чтобы кто-нибудь, кто случайно пройдет здесь, не наткнулся на вас, стерегущую неподвижно лежащее тело.

— Неподвижное тело! — содрогнулась она. — Не нужно так говорить о Найджеле.

— Он вскоре оживет, уверяю вас. Итак, ждите меня в библиотеке, а когда я вернусь, мы перенесем его в экипаж.

— Как мы сделаем это, сэр?

— Не имею ни малейшего понятия, — ответил он с обезоруживающей, почти детской улыбкой, от которой у нее перехватило дыхание.

Дафна и представить не могла, что этот человек с такими резкими манерами и повелительными интонациями умеет подобным образом улыбаться.

Раньше она думала, что длительное общение с четырьмя братьями, которые никогда не жалели для нее улыбок, сделало ее малочувствительной к этому способу выражать свое расположение, но оказалось, это не так: ее сердце дрогнуло, она даже почувствовала слабость в коленях.

Чтобы отвлечься от этих волнующих мыслей, девушка снова опустилась на колени рядом с Найджелом, называя его по имени и умоляя проснуться. К ее удивлению, он почти сразу откликнулся.

— Дафна! О Дафна! — простонал он. Незнакомец моментально отреагировал на имя.

— Дафна, — повторил он. — Раньше этот человек называл вас как-то по-другому. Вас зовут Дафна?

— Да, это мое имя, — раздраженно ответила она, поднимаясь с колен. Ей снова не понравился его властный тон. — Что вам в нем не нравится?

— Господи, значит, вы Дафна Бриджертон?

— Не буду отрицать, сэр.

Саймон отступил на два шага, не сводя глаз с ее лица. Конечно же: густые каштановые волосы, нос, скулы — совсем как у Энтони. Она его сестра!

Черт возьми! А у него возникли сластолюбивые помыслы, он был не так уж далек от желания овладеть ею! Не здесь, конечно, не в коридоре, но при более удобном случае…

Однако теперь… теперь он не смеет даже в мыслях нарушить незыблемое правило дружбы: не возжелай греховно сестру друга твоего.

По-видимому, она уловила в его взгляде какую-то растерянность, потому что спросила с легкой насмешкой:

— А кто же вы? Могу я это узнать?

— Мое имя Саймон Клайвдон, — пробормотал он.

— Герцог Гастингс?

Он молча кивнул.

— О Боже, кто бы мог подумать!

Теперь был его черед наблюдать некоторую растерянность на ее лице, она даже побледнела — или ему показалось?

Тоже не без иронии он спросил:

— Надеюсь, вы не собираетесь упасть в обморок, мисс Бриджертон?

Его предположение задело ее.

— Уверяю вас, нет! — резко ответила она.

— Прекрасно.

— Просто сегодня, — посчитала она нужным добавить, — мой брат говорил о вас…

— Полагаю, ничего плохого? — перебил он ее с усмешкой.

— Говорил, что вы опасный человек. И не только от него я слышала это.

— Я? Д-д…

Он почувствовал, что язык не повинуется ему, и замолчал, вобрав в себя воздух. Со стороны могло показаться, человек просто возмущен чем-то и пытается совладать с гневом.

— Д-дорогая мисс Бриджертон, — продолжил Саймон, — я не могу поверить этой характеристике.

— Придется, милорд. Об этом даже сообщили сегодня в газетах.

— Неужели в «Таймс»? — воскликнул он с комическим ужасом.

— Нет, в газете Уислдаун.

— Уисл… что? — переспросил он. — Это новая популярная газета?

— Ах, да, вы ведь только-только вернулись в Лондон и еще многого не знаете. Но вам придется познакомиться с этой газетой, хотя это всего-навсего листок со сплетнями, зато из нашей жизни. И весьма интересными.

— Мисс Бриджертон, — сказал Саймон решительно, — пускай Найджел еще немного поспит, постепенно приходя в себя, а вы тем временем просто обязаны рассказать мне об этом уникальном печатном издании.

— Сплошные толки и пересуды, — повторила она. — Злословие и злоязычие. Однако все читают и обсуждают. Там я и прочитала о вашем приезде.

— И что же, — глаза его сузились, — написано обо мне?

Вид у него был настолько грозным, что она невольно попятилась и почти уперлась в стену. Дальше отступать было некуда. Что же это ей так везет в этот вечер? Два не вполне нормальных мужчины на ее пути: один напивается до бесчувствия из-за безответной любви, а другой готов чуть ли не ударить ее из-за какой-то газетенки, о которой она имела неосторожность рассказать. В то же время ей было немного жаль его: человек вернулся на родину, а его тут же ставят в известность, что его благородное имя полощет какая-то дама по имени Уислдаун. Кому это понравится?

— Не нужно так расстраиваться, — по возможности мягко сказала она. — Там всего-навсего написано, что вы порядочный распутник, чего, полагаю, вы не станете отрицать, поскольку знаю: большинство мужчин страшно гордятся этим званием… — Она умолкла, ожидая горячих опровержений, но они не последовали, и она продолжала:

— Кстати, некоторые знакомые мне люди подтверждают это мнение.

— Кто же, например?

— Не кричите, сэр. Например, моя мать, знавшая вас раньше. Только она употребила более мягкое слово.

— Какое, интересно?

— Шалопай, если память мне не изменяет.

— Звучит намного лучше.

— И она запрещала мне, насколько помню, находиться с вами в одной компании.

— Неужели? А вы?

— Мне было тогда столько лет, что я все равно не могла бы проводить время в вашем обществе.

— Это вас извиняет, Дафна.

Она болтала все это, понимая в душе, что поступает так только для того, чтобы скрыть от него и от себя самой впечатление, которое он произвел на нее. И продолжает производить — лицом, голосом, движениями. Он заговорил снова:

— Давайте поставим все на свои места, если не возражаете. Ваша мать говорила вам, что я нехороший человек, и не рекомендовала даже находиться поблизости от меня. Так?

Дафна кивнула.

— Тогда почему вы столь долго пребываете в моем обществе, да еще в одиночестве, без свидетелей?

Дафна не сразу нашлась что ответить, но потом ткнула пальцем в тело Найджела:

— А он?

— Ну, его можно сбросить со счетов. И поэтому…

Саймону, к его собственному удивлению, начинала нравиться эта игра. Нравились мгновенные изменения на лице Дафны: ирония, раздражение, гнев, легкая растерянность, почти испуг — и снова улыбка, ирония…

— И поэтому… — повторила его слова Дафна.

— Поэтому можно прийти к выводу, что мы с вами вопреки пожеланиям вашей матушки уже долгое время находимся с глазу на глаз.

— Не считая Найджела, — упрямо напомнила она.

Саймон мельком взглянул на него, но созерцать малоподвижное тело было менее приятно, чем смотреть на Дафну.

— Я почти уже забыл о нем, — признался он. — А вы?

Дафна не ответила, однако беспокойный взгляд, который она кинула на Найджела, говорил сам за себя. Саймон чувствовал, что заигрался, пора заканчивать словесный поединок, сражение взоров, но он не мог, не хотел положить этому конец. Конечно, он понимал: никакого продолжения быть не может, он никогда не посмеет проявить какую-либо настойчивость в действиях, да что настойчивость — даже не вполне осторожную фразу по адресу сестры Энтони… И все же хотел продолжения. Какого? Ну, хотя бы что-то предпринять с ее незадачливым ухажером. Угораздило же его так напиться в доме у суровой блюстительницы нравов леди Данбери.

И все же он не мог отказать себе в удовольствии еще немного подразнить эту милую девушку: она так дьявольски соблазнительно округляет глаза, приоткрывает губы в ответ на его благоглупости.

Он наклонился к ней и произнес:

— Я знаю, что сказала бы сейчас ваша матушка.

— Что же? — вызывающе спросила Дафна.

Судя по всему, ей тоже отнюдь не была неприятна их игра.

Саймон позволил себе слегка коснуться пальцем ее вздернутого подбородка, когда ответил:

— Она предупредила бы вас, что нужно быть очень и очень осторожной. — Чуть помедлив, он прибавил:

— Бояться каждого моего движения.

Как Саймон и предполагал, глаза ее широко раскрылись, но губы, наоборот, сжались, она слегка приподняла плечи… и вдруг разразилась громким смехом. Прямо ему в лицо.

— Вы… вы… — проговорила девушка, немного успокоившись, — правда очень забавны. Видели бы сами, каким были сейчас серьезным, даже слишком. Хотя это вам совсем не к лицу.

Саймон готов был принять начало ее фразы, но концовка ему не слишком понравилась. Он, как и большинство мужчин, всегда боялся показаться чересчур сентиментальным.

Дафна уловила все эти чувства, отразившиеся на его лице, и с усмешкой повторила:

— Да, прекраснодушие вам не идет. Для вас естественнее выглядеть угрожающе. Каковым вы себя и считаете, верно? И очень привлекательным, конечно?

Он молчал. Молчание затянулось и становилось неловким, поэтому она нашла нужным добавить:

— Такое впечатление вы хотели бы производить на женщин, я не права? — Он опять ничего не ответил, и Дафна продолжила:

— Я бы солгала, если взялась утверждать, что вы не производите подобного впечатления. Не сомневаюсь, это действует на многих женщин. Только не на меня.

— Почему же? — словно очнувшись, спросил он. Серьезно глядя на него, она пояснила тоном, каким говорят с неспособными учениками:

— Потому что у меня целых четыре брата. И я привыкла к их уловкам и научилась разбираться в мужских характерах.

— Так-так… — В его голосе прозвучало откровенное разочарование, Дафне стало даже немного жаль этого человека.

— Но ничего, — утешающе произнесла она, потрепав его по рукаву. — Ваши попытки все равно были вполне искусны, я даже польщена ими. Тем более что со мной заигрывал сам герцог с титулом шалопая. Или шалопай с титулом герцога

Саймон смотрел на нее со странной задумчивостью, которая совершенно не вязалась с ситуацией. Потерев подбородок, он медленно произнес:

— Вы чрезвычайно нахальная девчонка, мисс Бриджертон, известно вам это?

Она мило улыбнулась, словно услышала комплимент.

— Большинство людей, — сказала она, — считает меня эталоном доброты и дружелюбия.

— Это большинство — идиоты, мисс Бриджертон.

Дафна склонила набок голову, как бы обдумывая его слова. Потом остановила взгляд на похрапывающем Найджеле и вздохнула:

— Боюсь, придется согласиться с вами, как мне это ни больно.

— Вам больно то, что большинство идиоты, или то, что вы нахалка? — поинтересовался Саймон.

— И то и другое. Но больше меня удручает первое.

Саймон не сдержал громкого смеха и сам удивился, насколько для него непривычны эти звуки.

Он не помнил уже, когда с такой легкостью и так звучно смеялся.

— Дорогая мисс Бриджертон, — проговорил он сквозь смех, — если вы в этом мире считаетесь образцом доброты и благожелательности, то в нем весьма опасно жить.

— Вы правы. Моя мать часто предупреждает меня об этом.

— Интересно, отчего я не могу ее припомнить? — пробормотал Саймон.

— В самом деле?

— Клянусь. Она похожа на вас?

— Довольно странный вопрос.

— Ничего странного. — Но он уже понял, что сморозил чушь, а это с ним, как он считал, случалось крайне редко, и, желая оправдаться перед самим собой, добавил:

— Вообще-то я уже говорил вам — вы, Бриджертоны, все похожи друг на друга.

Это ее отнюдь не обидело, она серьезно сказала:

— Да, верно. Все, кроме матери. У нее светлые волосы и голубые глаза. А мы больше в отца. Хотя, говорят, у меня мамина улыбка.

После этого почти детского утверждения опять наступило молчание, которое прервал Найджел, внезапно пробудившись и приняв сидячее положение.

— Дафна, — произнес он, хлопая глазами, — вы здесь? Это вы?

— Боже мой, — негромко сказал Саймон, — он уже перестал вас узнавать? Что вы наделали с его мозгами?

— Я ударила его не по мозгам, а по щеке, сэр. Он просто еще не… не протрезвел.

— Чтобы решиться просить вашей руки, — предположил Саймон, — он, наверное, выпил целую бутылку виски. От него несет, как из бочки.

— Неужели я такая страшная? Другие не прибегали к подобному способу. Можете у них спросить.

Саймон посмотрел на нее, будто она сошла с ума, и, потеряв на миг чувство юмора, сказал:

— Я не стану никого спрашивать, мисс Бриджертон. Я вам верю.

Проигнорировав его замешательство, Дафна предложила:

— Может быть, мы начнем приводить в действие наш план, милорд?

Тем временем Найджел безуспешно пытался подняться на ноги, но утвердился только на коленях, пробуя ползти в сторону Дафны и вновь обретя слова любви.

— Даффи, — взывал он, простирая руки, — я обож… жаю вас… тебя… Женись… выходи за меня, Даффи. Ты должна… Это твой долг…

— Заткнись! — прикрикнул на него Саймон. — Нам делается тошно от твоих слов. — Он повернулся к Дафне:

— Его нельзя оставлять здесь, он поднимет шум, я чувствую.

— Он уже делает это, — заметила Дафна.

Саймон улыбнулся. Положительно, она ему нравится, эта девушка. Кроме всего прочего, она «свой парень». Если бы она и в самом деле была парнем, лучшего друга не нужно искать.

Но поскольку глаза и отчасти его тело говорили ему о противоположном, он скомандовал самому себе поторопиться и ради сохранения ее репутации поскорее избавить девушку и от своего присутствия, и от претендента на ее руку.

— Возвращайтесь в бальную залу, — повелительно сказал он, — я сам займусь им.

Она нахмурилась.

— Вы справитесь?.. И потом, раньше вы говорили, чтобы я зашла в библиотеку…

— Раньше он валялся, как бревно, а сейчас проснулся.

Она согласно кивнула и повторила:

— Вы уверены, что вам не нужна моя помощь? Он такой большой.

— Я еще больше, мисс. Уходите.

Она внимательнее вгляделась в Саймона. Верно, он худой, но не как щепка, о чем ей говорил брат, и видно было хотя бы по широким плечам и по стройным ногам, плотно затянутым в бриджи (это было модно), что человек он крепкий и сильный. И вообще от всей фигуры веяло уверенной стойкостью. Такой не только Найджела сдвинет с места.

— Хорошо, — сказала она. — Заранее спасибо, сэр. Вы на редкость добры, если согласились помочь.

— Тут вы ошибаетесь, мисс, — пробурчал он. — Не «на редкость», а редко бываю добр.

— Позвольте вам не поверить, — сказала она с улыбкой. — Хотя, конечно, если говорить вообще о мужчинах, то надо признать…

— Вы не кажетесь мне особым знатоком этой части человечества, мисс Бриджертон, — не слишком вежливо прервал он ее. — Ну, давайте! — Последние слова относились к Найджелу, которого он уже поднял и поставил на ноги.

Тот воспользовался вертикальным положением и, выкрикнув снова имя Дафны, бросился к ней. Это ему не удалось — его удержал Саймон.

Дафна отскочила в сторону и все-таки сумела закончить приготовленную в ответ Саймону фразу:

— Я уже устала говорить вам, что у меня четыре брата. И что я многое поняла в мужчинах.

Игра так игра, и, безусловно, Саймон не оставил бы без ответа эти слова, если бы Найджел не возобновил попытки дотянуться до Дафны, что ему на этот раз почти удалось. Он чуть не упал на нее, бормоча вперемежку слова любви и проклятия.

Если бы Дафна не отскочила, он бы наверняка сбил ее с ног, но она все же не избежала сильного удара о стенку, отчего у нее заболело плечо и немного закружилась голова.

— Черт возьми! — раздраженно вскричал Саймон, хватая Найджела за ворот. — Вы успокоитесь когда-нибудь?

Видимо, тот что-то понял, потому что яростно замотал головой, брызгая слюной и пытаясь вновь дотянуться до Дафны.

— Что с ним делать? — не отпуская воротника Найджела, обратился Саймон к Дафне. — Быть может, слегка ударить? Слова на него не действуют.

— Сделайте то, что считаете нужным, — ответила та, потирая ушибленное плечо. — Я пыталась быть терпеливой, но с меня довольно.

— Рад выполнить вашу волю, мисс, — сквозь зубы пробормотал Саймон и, отпустив на минуту Найджела, нанес ему короткий сокрушительный удар в челюсть.

Тот без звука рухнул как подкошенный.

Дафна с сожалением посмотрела на него и негромко произнесла:

— Пожалуй, он не очень скоро сможет возобновить свои попытки.

— Я тоже так считаю, — согласился Саймон, сжимая и разжимая кулак правой руки.

— Спасибо, — робко сказала Дафна. — Вы не слишком его?..

— Надеюсь, нет, — решительно ответил Саймон. — Ручаюсь, он будет жить.

После чего произошел обмен легкими улыбками.

— Что же теперь делать? — спросила она.

— Вернуться к прежнему плану. Вы пережидаете в библиотеке, я иду за экипажем. Тащить его раньше, чем экипаж будет у дверей, нет смысла.

— Может быть, я могу чем-то помочь вам, сэр? — спросила она, прежде чем направиться к двери в библиотеку.

Он помолчал, окидывая задумчивым взглядом распростертого и совершенно неподвижного Найджела.

— Пожалуй, некоторая помощь не помешала бы, — сказал он потом.

— Не шутите? — Дафна была удивлена. — Вы же все время говорили, что вам не требуется помощь.

Он раздраженно взглянул на нее. Как легко он раздражается, подумала она, для светского человека это плохое качество. Да и для любого, впрочем.

— Тогда зачем вы спрашиваете, дорогая мисс Бриджертон?

«Дорогая» прозвучало почти как оскорбление, и Дафна обиделась.

— Я не настолько глупа, дорогой сэр, — ответила она, — чтобы предлагать что-то, не имея намерения это выполнить. И просто удивляюсь тем мужчинам, которые…

Он опять прервал ее:

— Я уже слышал, мисс, о вашем огромном опыте общения с ними и не хочу, чтобы вы повторялись.

— Что? — Ее глаза сделались еще темнее от гнева.

— Прошу прощения, — галантно произнес он, — я просто думал, что вам стоит поберечь силы для другого.

— Чего другого? — яростно крикнула она. — Как вы смеете так разговаривать со мной! О чем вы думали?

— Еще раз прошу извинения, мисс Бриджертон, но я думал и сейчас думаю о том, что вы напрасно считаете, будто много знаете о мужчинах, даже если всю жизнь общались с братьями.

Это уже слишком: он просто насмехается!

— Вы… вы!..

От возмущения она почти потеряла дар речи. Но его, как видно, не смутил ее праведный гнев.

— Моя дорогая мисс Бриджертон… — начал он.

— Если вы еще раз назовете меня «дорогая», я закричу на весь дом!

— Вы не сделаете этого, дорогая, — с улыбкой искусителя сказал он. — Это привлекло бы сюда целую толпу, а вы наверняка не хотите, чтобы вас застали здесь, в полутемном коридоре, наедине со мной и неподвижным телом претендента на вашу руку.

— Я готова пойти на это, — прошипела она в ярости. Саймон сложил руки на груди и лениво прислонился к стене.

— В самом деле? Что ж, тогда считайте меня заинтересованным зрителем.

Дафна в беспомощном отчаянии вскинула руки:

— Хватит! Довольно с меня! Забудьте… забудьте этот вечер и все, что произошло! Я ухожу!

Она повернулась и пошла. Скорее, скорее отсюда! От этого несносного, но чертовски привлекательного человека, от несчастного глупого Найджела…

— Вы же только что обещали помочь мне, — раздался голос за ее спиной.

Проклятие! Когда же наступит избавление от случайного дурацкого знакомства, от этого наваждения?

Она остановилась, повернув голову.

— Конечно, — сказала она вежливым ледяным тоном. — Я к вашим услугам, сэр.

— Но если вы раздумали, — произнес он так же вежливо и бесстрастно, — если вам не хочется…

— Я сказала, что помогу! — в сердцах крикнула она.

Он улыбнулся. Еще смеет ей улыбаться, чертов герцог!

— Вот как мы сделаем, — деловым тоном сказал он. — Я подниму его, закину его правую руку себе на плечо, а вы слегка поддерживайте с другой стороны.

Стиснув зубы, Дафна послушалась. В конце концов, если отбросить наглую манеру разговаривать, он ведь помогает ей избежать возможных неприятностей, публичного скандала. И выручает Найджела, хотя тот и не заслуживает этого.

Они медленно двигались по коридору, и вдруг ее осенило: зачем, собственно, все эти усилия?

— У меня предложение, — сказала она чуть сдавленным от напряжения голосом.

— Слушаю, мисс, — отозвался Саймон.

— Оставим его здесь.

Он повернулся к ней, насколько позволила их ноша, и в глазах его можно было без особого усилия прочесть желание выбросить ее из окна. Правда, оно было плотно закрыто.

— Если мне не изменяет память, — почти по слогам проговорил он, — именно вы не хотели оставлять его здесь.

— Это было до того, как он ударил меня об стенку.

— А вы не могли, мисс, прийти к этой мудрой мысли немного раньше? До того, как я начал поднимать его проспиртованное тело?

Дафна почувствовала, что краснеет. Он прав, красивый наглец, но разве нельзя излагать все это иначе? Без такой язвительности?

— Ладно, — сказал Саймон и до того, как она успела что-либо сказать, опустил Найджела на пол, не предупредив ее о своих действиях.

Она чуть не упала, издав сдавленный крик, не произведший никакого впечатления на «красивого наглеца».

— Можем мы теперь покинуть это место? — спросил он любезным тоном.

Дафна молча кивнула, озабоченно глядя на лежащего Найджела. В ней снова проснулось сострадание.

— По-моему, он как-то неудобно лежит, — сказала она. — Вы не находите?

Саймон уставился на нее — не то с раздражением, не то с крайним удивлением. Какое-то время они не сводили глаз друг с друга.

— Вы всерьез обеспокоены его комфортом? — спросил он.

— Да… то есть нет… не совсем… Подождите.

Она наклонилась и выпрямила согнутые ноги Найджела. Теперь он покойно лежал на спине, снова слегка похрапывая.

— Все-таки он не заслуживает, чтобы вы отправили его домой в вашем экипаже, — вынесла она окончательный приговор неудачливому жениху, одергивая полы его костюма. — Конечно, жестоко оставлять его здесь, но пусть это послужит ему уроком.

Последних ее слов герцог Саймон Гастингс уже не слышал — бормоча что-то насчет женских причуд, он стремительно удалялся по коридору.

Глава 4

Лондон в эти дни переполнен честолюбивыми мамашами. Во время бала, проходившего на прошлой неделе в доме у леди Уэрт, ваш автор насчитал не менее одиннадцати заядлых холостяков, пытавшихся укрыться по углам залы и в близлежащих помещениях от этих честолюбивых особ, преследующих их по пятам.

Представляется достаточно трудным определить, участь какой именно из матерей наиболее тяжела, но ваш автор имеет все основания предположить, что основное соперничество будет между леди Бриджертон и миссис Фезерингтон при том, что миссис Ф. имеет определенное преимущество перед леди Б. (которое может в то же время считаться и недостатком). Я имею в виду, что на рынок невест выброшены сейчас целых три мисс Фезерингтон, в то время как у леди Бриджертон должна болеть голова лишь за одну.

Ваш автор берет на себя смелость предупредить, однако, всех здравомыслящих, заботящихся о своей безопасности господ, чтобы те держались подальше от новой поросли еще неженатых молодых людей, когда они в ближайшем будущем подвергнутся осаде со стороны достигших необходимого возраста дочерей Э., Ф. и Г. Бриджертон. Их мать, леди Б., не будет особенно озираться по сторонам бальной залы, таща за собой на буксире трех девиц, и помоги нам, Боже, если все они надумали подбивать свои каблуки металлом!

«Светская хроника леди Уислдаун», 28 апреля 1813 года


В тот вечер Саймону не везло. Сначала он дал себя втянуть в эту глупейшую историю с сестрой своего друга и чуть было не предпринял попытки соблазнить ее — подумать страшно, в какое неловкое положение он мог попасть! Помимо всего прочего, стал бы в чем-то похожим на этого осла Найджела, которого Дафна то жалела, как лучшего дружка, то обходилась с ним как с закоренелым преступником.

Но все это были цветочки по сравнению с тем, что последовало вскоре!

Его блестящий план незаметно проникнуть в бальную залу, выразить свое почтение леди Данбери и так же незаметно исчезнуть с треском провалился. Саймон не сделал и двух шагов по навощенному паркету, как его окликнул старый приятель по Оксфорду, который только недавно женился и горел желанием представить его своей супруге, красивой молодой женщине, но, к несчастью, с немалыми амбициями, — разве могла она упустить возможность познакомиться сама и познакомить всех, кого можно и кто находился поблизости, с новым герцогом! Саймон, каким бы циничным, даже грубоватым и, разумеется, вполне независимым ни казался самому себе, не мог отказать жене товарища в удовольствии, какое та испытывала от того, что, представляя его, многократно повторяла титул «герцог».

Таким образом, спустя пару часов он был уже знаком почти со всеми незамужними девицами в зале и взят на заметку их матерями, а заодно и многими замужними старшими сестрами, сопровождавшими младших по возрасту. Незамужние были утомительны, их матери — неприятно тщеславны, а старшие сестры… они были настолько прогрессивны во взглядах, что иногда начинало казаться, что он попал в настоящий бордель. Шесть из них сделали ему недвусмысленные устные предложения, две умудрились опустить в его карман записку с приглашением к себе в будуар, а одна — та просто провела рукой по его бедру…

Нет, решил он, встреча с Дафной была куда интереснее. Кстати, где она, эта странная девушка? Некоторое время назад он видел ее издали в окружении братьев, но потом она исчезла. Он подумал с усмешкой: пожалуй, она единственная из незамужних девиц в этой зале, кому он не был представлен.

О том, что Найджел мог снова причинить беспокойство, Саймон не волновался — этот тип получил неплохую встряску и, когда очухается, скорее всего отправится прямо домой зализывать раны, душевные и физические. Саймон нашел глазами Энтони и его братьев, окруженных плотным кольцом юных созданий и опекунш. Но не таким плотным, как вокруг него, подумал он с завистью — им легче вырваться.

Он постарался встретиться взглядом с Энтони, изобразив на лице страдальческую мину.

Энтони понял, улыбнулся в ответ, поднял повыше бокал с красным вином, приветствуя друга. И в это время Саймон был атакован еще одной матерью с тремя дочерьми — все в нелепых, безвкусных платьях, перегруженных оборками, воланами, складками и, конечно же, украшенных лентами, лентами и еше раз лентами.

Как не сравнить всю эту безвкусицу с изящным и простым серовато-зеленым платьем Дафны. Дафны, у которой такой прямодушный взгляд карих глаз и лукавая улыбка.

— Ваша светлость! — возопила мать трех дочерей, стараясь привлечь его внимание. — Ваша светлость!..

Саймон вздрогнул. Украшенное лентами семейство уже напрочь закрыло от него Энтони, и он ошутил себя выброшенным на незнакомый остров.

— Ваша светлость, — многодетная мать решила наконец завершить начатую фразу, — какая честь для всех нас познакомиться с вами!

Саймон коротко поклонился. Сказать было нечего, отступать некуда. Он опасался, что его вот-вот раздавят.

— Джорджиана Хаксли посоветовала подойти и представить вам моих дочерей, — продолжала дама.

В жизни он не слышал этого имени, но снова кивнул. Что же касается самой миссис Хаксли, то он дал себе твердое слово при первом же удобном случае задушить ее.

— Вообще-то я человек застенчивый, — говорила почтенная матрона, — и никогда нe подошла бы к вам, но ваш отец, ваш милый папа был моим добрым другом. Он…

Саймон почувствовал, что цепенеет.

— …такой превосходный человек, — лился ее голос, — умевший поддерживать честь и достоинство своего титула. Представляю, каким он был отцом.

— Я не знаю каким, — произнес Саймон ледяным тоном.

— Что?.. О! — Дама вынуждена была откашляться, прежде чем заговорить вновь. — Понимаю… да… конечно… во всех семьях бывает…

Она говорила, Саймон продолжал хранить молчание. Почему Энтони, черт его подери, не приходит на помощь? Его друг более опытен в светских забавах и мог бы что-то сделать, чтобы Саймон не чувствовал себя призовым жеребцом перед всеми этими женщинами, чтобы ему не приходилось выслушивать слова о том, каким прекрасным отцом был старый герцог…

Все это просто непереносимо! Для этого он рвался сюда из-за границы?

— Ваша светлость, вы не слушаете меня… Кого вы ищете там?

Саймон сделал над собой усилие, перевел взгляд на говорившую. Нужно быть более терпимым, хотя бы вежливым с ней. Она ведь ни в чем не виновата перед ним и, восхваляя отца, хотела лишь сделать ему приятное.

— …не могу забыть, — говорила она, — как семь лет назад… когда вы еще были графом Клайвдоном, нас представили друг другу.

— Да-да, конечно, — проговорил Саймон, тщетно пытаясь привлечь внимание своего приятеля.

— А вот и мои дочери, — сказала дама, делая знак трем девицам подойти ближе.

Две из них — Саймон не мог этого не заметить — были прехорошенькие, третья вообще почти ребенок, в нелепом оранжевом платье, и было заметно, что она не получала ровно никакого удовольствия от званого вечера.

— Правда, они прелестны? — не унималась их мать. — Я горжусь ими. И какие покладистые характеры, вы просто не поверите.

Саймон не мог не вспомнить: примерно так говорил ему однажды человек, у которого он покупал породистых щенков.

Девушки присели в реверансе, при этом ни одна из них не подняла на него глаз.

— Ваша светлость, позвольте представить вам… Это Пруденс… Филиппа… Пенелопа… А еще одна дочь осталась дома. Ей всего десять лет.

Так, он уже знаком почти со всем семейством, что дальше?.. Но спокойствие, спокойствие, Саймон. Светская жизнь требует жертв. И скажи наконец хоть что-нибудь — молчать здесь не принято.

— А вы… — сказал он. — Вы…

— Ох, прошу прощения! Конечно, вы могли забыть… Я — миссис Фезерингтон. Мой супруг скончался три года назад. Он был лучшим другом… преданным другом вашего отца… Ах, да…

Она замолчала, вспомнив холодную реакцию собеседника на упоминание об отце.

Саймон коротко кивнул:

— Очень приятно, миссис Фезерингтон.

— Моя Пруденс, — переменила она тему, — прекрасно играет на фортепьяно. Это признают все.

Саймон уловил выражение ужаса на красивом лице девушки и дал себе слово никогда в жизни не просить ее сесть за этот музыкальный инструмент.

— А Филиппа так хорошо рисует акварели!

Еще одно приятное личико залилось румянцем.

— А Пенелопа? — словно дьявол подтолкнул Саймона задать вопрос.

Миссис Фезерингтон бросила испуганный взгляд на младшую дочь — милую толстушку с маловыразительным лицом и добрыми глазами.

— Пенелопа? — повторила мать в некотором смятении. — Она… э-э… хорошая девочка.

У бедной хорошей девочки был такой вид, словно она готова нырнуть под ковер или провалиться сквозь землю. Саймон решил, что если ему придется сегодня танцевать, он пригласит именно ее.

И тут — есть все же Бог на небе — раздался повелительный голос, который мог принадлежать только леди Данбери:

— Миссис Фезерингтон, вы не очень докучаете нашему молодому герцогу?

Саймона подмывало подтвердить предположение, но смятенное лицо Пенелопы остановило его.

— Разумеется, нет, — сказал он.

— Лжец, — определила хозяйка, высоко подняв брови, и повернулась спиной к своей гостье.

Миссис Фезерингтон позеленела, но не произнесла ни слова. Леди Данбери тоже больше ничего не сказала. После недолгого молчания гостья пробормотала что-то насчет того, что должна повидать кузину, и удалилась со всем своим выводком.

Саймон почувствовал значительное облегчение, но в то же время ему было неловко за поведение хозяйки, что он и осмелился высказать ей:

— Не очень-то хорошо вы с ней обошлись.

— Ба, у миссис Фезерингтон голова набита птичьими перьями [2]. И у дочерей тоже, кроме младшей. Я их всех знаю чуть не с рождения.

Саймон с давних лет позволял себе (вернее, леди Данбери позволяла ему) разговаривать с ней как с другом-ровесником и потому сказал:

— Вы, как и прежде, нетерпимы ко многим людям?

— Да, дружок. И нахожу в этом удовольствие для себя и некоторую пользу для них. — Она улыбнулась. — Не для всех, конечно… А ты, кстати, мог бы и сам давно уже подойти к своей старой знакомой.

— К вам было не пробиться, а меня, как только вошел, сразу атаковали. Я никогда не предполагал, что…

— Что так трудно быть герцогом, дружок?.. А, вон идет наконец твой приятель, которого я с полным на то правом могу назвать трусом.

— Вы что-то про меня сказали? — спросил подошедший Энтони.

— Сказала, что могли бы сами выручить Саймона из цепких рук миссис Фезерингтон.

— Но я, наоборот, наслаждался его растерянностью, — сказал тот. — Пусть прочувствует, как мы тут все страдаем. Красивые и холостые.

— Хм…

С этим междометием, относящимся больше к первому эпитету, нежели ко второму, леди Данбери величественно удалилась.

— Странноватая дама, — заметил Энтони, глядя ей вслед. — Не удивлюсь, если именно она издает эту дурацкую газету и скрывается под именем Уислдаун.

— Ты говоришь о листке со сплетнями?

— Конечно. Пойдем к моим братьям.

Пока они шли, Энтони поинтересовался:

— Ну как, я был прав, когда предупреждал об опасности материнской экспансии?

— Скорее, агрессии, — уточнил Саймон. — Но как ты знаешь, меня всегда раздражало, если ты оказывался прав, а потому не будем больше об этом.

Энтони рассмеялся:

— Если и теперь ты не станешь признавать моей правоты, я начну сам натравливать на тебя потенциальных невест.

— Только попробуй! Вызову на дуэль. Или просто отравлю, и ты умрешь медленной, мучительной смертью.

Они уже подошли к двум высоким молодым людям с густой гривой волос, весьма похожих друг на друга и на Энтони.

— Помнишь моих братьев? Это Бенедикт и Колин. Первого ты не можешь не знать еще по Итону. Когда он только поступил туда, то месяца три ходил за нами по пятам, как соглядатай.

— Ничего подобного, — возразил тот. — Вам просто очень нравилось опекать меня и показывать свое превосходство.

— А Колина ты скорее всего не знаешь, правда? — продолжал Энтони. — Он был слишком мал, чтобы попадаться нам на дороге. У нас…

— Приятно познакомиться с вами, Саймон, — прервал тот разговорившегося брата. — Думаю, мы подружимся, хотя бы для того, чтобы вместе защищаться от нападок Энтони.

— Слышите, как заговорил мой младший? — сказал Энтони. — Подумать только — сегодня прибыл из Парижа и уже совсем распустился.

— Я тоже недавно вернулся в Англию, — заметил Саймон.

— В отличие от меня вы повидали много стран, — весело сказал Колин. — Но не знаю, видели ли то, что я успел посетить в Париже всего за пару недель?

В Колине еще много мальчишеского, подумалось Саймону, как и в его сестре Дафне. Он, верно, чуть старше ее. Кстати, почему ее нигде не видно? Неужели ушла?

И в это время Бенедикт спросил:

— А с Дафной вы знакомы? Мать привезла несчастную тоже для показа.

Пока Саймон раздумывал над ответом, Колин, оглядевшись, воскликнул:

— Вон она! Смотрите…

Дафна стояла возле матери и выглядела действительно не слишком счастливой. Так, во всяком случае, показалось Саймону.

Только сейчас он понял, как точно определил Бенедикт ее положение — она здесь словно модель для «показа», и распорядитель этого действа — ее мать. Но разве про Дафну скажешь, что она похожа на модель? Она такая живая, такая самостоятельная! Однако и ей не вырваться из этого круга: старшая из четырех дочерей в большой семье, и мать поступает, как все матери на свете, тем более принадлежащие к так называемому высшему обществу.

Ему стало жаль девушку, он сочувствовал ей, но помочь, увы, ничем не мог.

Бенедикт был другого мнения.

— Нужно выручать сестренку, — решительно сказал он. — Матушка держит ее, как на привязи, возле этого Макклесфилда уже минут десять.

— Бедный малый, — пожалел Энтони собрата по несчастью, тоже холостяка, и, заметив удивленный взгляд Саймона, поспешил прибавить:

— Нет, не думай, я не считаю, что с нашей сестрой кому-то будет скучно, но просто если уж мама прицепится… Слова не даст никому сказать. Нужно спадать и Дафну, и Макклесфилда.

— Совершенно верно, — подтвердил Колин. — И даже нашу маму… от нее самой.

Однако Саймон заметил, что при этом никто из братьев не сдвинулся с места ни на дюйм.

— Что же вы стоите? — спросил он.

— Энтони самый старший, — ответил Колин. — На худой конец пускай идет Бенедикт…

— Пойдем все вместе, — решил Энтони, не делая ни одного шага.

— Да, вместе, — согласились два других брата, оставаясь стоять где стояли.

— Вы что? — громким шепотом спросил Саймон. — Так боитесь матери?

— Именно так, мой друг, — сокрушенно признался Энтони. — Это у нас с детства.

Бенедикт подтвердил его слова кивком, а Колин улыбнулся извиняющейся улыбкой, как бы прося прощения за всех.

Ну и ну, подумал Саймон с легким презрением, а выглядят такими молодцами — сильными, уверенными в себе. Но вспомнил, что никогда не знал матери (и отца, впрочем, тоже) и что ему трудно, если вообще возможно, судить. И почти оправдал их.

— Если только посмею вмешаться, — попробовал объяснить Энтони, — мать возьмет и меня в клещи и начнет водить от одной незамужней девицы к другой. Брр… Я такого не вынесу!

Саймон живо представил себе эту картину и не мог удержаться от смеха, за ним расхохотались все братья.

— Да, Саймон, — добавил печально Бенедикт, — мы здесь между двух огней: с одного фланга атакуют мамаши с дочерьми, с другого — собственная родительница

— Но вы, Гастингс! — воскликнул Колин. — Вы вполне могли бы вмешаться и вызволить нашу любимую сестру. Вам почти ничто не угрожает.

Саймон бросил взгляд на леди Бриджертон, которая в этот момент что-то говорила молодому Макклесфилду, крепко ухватив того за рукав, и решил, что лучше прослывет трусом, чем попытается бороться с этой маленькой, но такой решительной женщиной.

— Нас не представили друг другу, — пробормотал он, — и будет невежливым с моей стороны, если я вдруг…

— Ты же герцог, черт тебя возьми! — сказал Энтони. — Многое в твоей власти.

— Ты почерпнул это из уроков истории? — спросил Саймон.

— Нет, просто думаю, что мать простит любое нарушение приличий, если ценой этого будет знакомство ее дочери с герцогом.

— Ну, знаешь, — возмутился Саймон, — я вам тут не жертвенное животное, которое кладут на алтарь вашей матушки.

— А в Африке вы тоже были? — спросил Колин, чтобы перевести разговор, но Саймон не ответил.

— Кроме того, когда я видел вашу сестру, она говорила, что и сама может…

— Вы уже познакомились? — почти одновременно поинтересовались братья. — Когда? Где?

Саймон с удивлением обнаружил металл в голосах, лица напряглись, и, переведя взгляд с одного брата на другого, он подумал, что при таких ярых защитниках традиций и семейной чести их сестре не страшны все Найджелы, вместе взятые. Но с другой стороны, не распугали бы эти преданные родственнички вообще всех до одного потенциальных женихов.

Однако надо было что-то отвечать им — они смотрели на него с некоторым подозрением, которое ему не слишком нравилось.

— Если это вас так интересует, — сказал он, — я столкнулся с ней почти в прямом смысле слова, когда пробирался в залу. И сразу понял… — он смерил взглядом всех братьев, — что она из вашей семьи. Поэтому осмелился представиться ей.

Энтони повернулся к Бенедикту:

— Наверное, когда она удирала от Бербрука.

Бенедикт взглянул на Колина:

— А где же он сам?

Колин пожал плечами:

— Понятия не имею. Наверное, где-нибудь залечивает свое израненное сердце.

Или губу, подумал Саймон.

— Но почему ты ничего мне не сказал? — спросил Энтони.

«Какой зануда! Все-таки очень хорошо, что у меня нет старших братьев», — решил Саймон.

— Потому что к тебе было не пробиться сквозь строй твоих поклонниц и их родительниц! — рявкнул он. — А вскоре и меня лишили свободы передвижения.

— У вас, видимо, нет ни одной сестры? — сочувственно спросил Колин.

— Нет, слава Богу!

Про братьев он добавлять не стал.

— Дафф далеко не худшая из возможных сестер, я думаю, — сказал Бенедикт, не желавший, чтобы Саймон не правильно истолковал слова Колина. — И у нее не так уж много поклонников.

Саймон перестал уже понимать, хорошо это или плохо, и потому ничего не произнес. За него это сделал Колин.

— Почему ты так думаешь? — спросил он Бенедикта.

— Уж во всяком случае, не потому, — ответил за того Энтони, — что она недостаточно хороша собой.

Саймон мог бы по свежим следам подтвердить мнение друга, ибо совсем еще недавно испытал неудержимое желание схватить Дафну в объятия, прижать к стене и целовать, целовать… если не что-нибудь иное…

— Хороша или не хороша, — произнес он, решив наконец закончить все разговоры на эту тему, — но я не собираюсь выручать ее, поскольку вспомнил, как она сама сказала мне, что ваша мать запретила ей находиться в моем обществе.

— Неужели? — весело воскликнул Колин. — Как пикантно! У вас такая дурная репутация?

— Видимо, да, мне трудно судить. — У Саймона не было особого желания выступать в собственную защиту. — Впрочем, хочу думать, что большая часть обвинений в мой адрес незаслуженна. Надеюсь, это может подтвердить мой старый друг Энтони.

— Жаль, — рассмеялся Колин, — а я так надеялся поучиться у вас чему-нибудь плохому.

— Обратитесь к своему старшему брату, мой дорогой. Он вполне достойный учитель.

— Ладно, — сказал Энтони, кладя руку на плечо Саймона. — Пойдем все-таки, мой друг, к этой страшной женщине, которая родила нас всех на свет. Ручаюсь, она не укусит тебя.

Саймону ничего не оставалось, как подчиниться. Тем более что рядом с их матерью была Дафна, общение с которой после недавней атаки на него семейства Фезерингтон не представлялось таким уж невыносимым. И вот они приблизились к леди Бриджертон.

— Матушка, — возгласил Энтони, — я не видел вас весь вечер!

Ее лицо озарилось улыбкой, и Саймон понял: честолюбива она или нет, тщеславна ли или сверх меры настойчива, но она искренне любит своих детей. Это ясно как день.

— Энтони! — воскликнула она. — Как приятно, что ты подошел. Мы как раз беседуем с лордом Макклесфилдом.

— Я это заметил. — Энтони сочувственно взглянул на приятеля.

Саймон встретился глазами с Дафной и едва заметно покачал головой. Она поняла его безмолвный вопрос и ответила тем же движением.

— А кто с тобой, Энтони? — спросила мать. — Простите, я не знакома с вами.

— Это новоявленный герцог Гастингс, мама. Вы должны помнить Саймона со времен моей учебы в Итоне и Оксфорде.

— Конечно, — вежливо согласилась она. Макклесфилд, получивший передышку, умело воспользовался ею и воскликнул:

— О, я вижу моего отца!

Энтони тут же отреагировал:

— Так иди же к нему. Я забыл сказать, он тебя всюду ищет.

Дважды повторять не нужно было — молодой человек исчез с быстротой молнии.

— Мне казалось, у него с отцом серьезная размолвка, — с недоумением произнесла леди Бриджертон, глядя ему вслед.

— Так оно и есть, — сказала Дафна.

— И репутация далеко не из лучших, — продолжила мать. Кого бы она ни имела в виду — отца или сына, — Саймону показалось это забавным, и он еле удержался от смеха: значит, не у него одного подмочено доброе имя — уже легче.

— Насколько могу припомнить, леди Бриджертон, — обратился он к ней, — до моего отъезда из страны мы не встречались. Зато теперь я счастлив выразить вам свое почтение.

— Рада видеть вас, — отвечала она. — Это моя дочь Дафна.

Саймон дотронулся до затянутой в перчатку руки, которую протянула ему девушка, и прикоснулся легким вежливым поцелуем к костяшкам пальцев.

— Мне доставляет честь официальное знакомство с вами, мисс Бриджертон.

— Официальное? — удивленно спросила ее мать. Дафна уже приоткрыла рот, чтобы ответить, но Саймон опередил ее:

— Я уже рассказывал Энтони о нашем мимолетном знакомстве сегодня вечером.

Леди Бриджертон недовольно сдвинула брови:

— Почему же ты ничего не сказала об этом мне, милая?

— Потому, мама, что мы обе были страшно заняты. Сейчас с лордом Макклесфилдом, до него с лордом Уэстбро, а до него с…

— Я поняла тебя, Дафна, — холодно прервала мать.

И снова Саймону нужно было сделать немалое усилие, чтобы сдержать приступ смеха, который мог оказаться не слишком к месту.

Забыв о своем недовольстве дочерью, леди Бриджертон повернулась к Саймону, одарив лучшей из своих улыбок, из чего он заключил, что о его дурной репутации уже нет и речи и все его прежние грехи, если и были, прощены.

Но, как ни странно, именно этот вывод заставил его подумать о побеге. Пускай не таком молниеносном, какой удался Макклесфилду, но таком же успешном.

Энтони угадал его намерение, потому что успел прошептать ему на ухо:

— Извини меня, старина, но ты попался.

На что Саймон процедил сквозь зубы:

— Я убью тебя.

Дафна, как видно, поняла, о чем состоялся обмен репликами, так как слегка улыбнулась. А леди Бриджертон почти ничего уже не видела и не слышала — в ее голове мелькали картины предстоящей свадьбы, которая будет грандиозной, как и подобает, если дочери предстоит сделаться герцогиней.

Однако радостные картины будущего были безжалостно прерваны вторжением настоящего в образе все той же вездесущей миссис Фезерингтон, на сей раз с двумя, а не тремя дочерьми. Но от этого всем стало не намного легче. Они направлялись к ним, как магнитом притягиваемые присутствием герцога Гастингса.

Значит, необходимо принимать срочные меры. Какие? В голову Саймону пришло только одно. Повернувшись к Дафне, он произнес:

— Мисс Бриджертон, могу я пригласить вас на танец?

Глава 5

Вы, конечно, побывали прошедшим вечером на балу у леди Данбери? Стыдитесь, если нет! Ибо тогда вы не стали свидетелем очередной сенсации… Какой? Вашему автору, да и всем присутствующим сделалось совершенно ясно в тот вечер, что мисс Дафна Бриджертон привлекла значительное внимание и, не побоюсь этого слова, интерес новоиспеченного герцога Гастингса, только что вернувшегося из дальних странствий.

Можно себе представить, какое чувство облегчения испытала ее мать, леди Бриджертон! И как печально было бы, если бы Дафна осталась невостребованной до начала следующего сезона! А у леди Б., не забудьте, на очереди еще три дочери. Ужас!

«Светская хроника леди Уислдаун», 30 апреля 1813 года


Отказать ему Дафна не могла.

Во-первых, потому, что мать смотрела на нее с «Не-капризничай-я-твоя-мать-и-делаю-все-для-твоего-счастья» выражением на лице.

Во-вторых, отказ мог вызвать у братьев новую волну разговоров и подозрений по поводу их тайного знакомства с Саймоном. И не только у братьев.

И наконец, ей самой куда больше хотелось танцевать с ним, чем пускаться в беседу с миссис Фезерингтон и ее дочерьми.

Разумеется, этот нахальный, самовлюбленный тип даже не предоставил ей возможности, как положено в приличном обществе, ответить на приглашение какими-нибудь вежливыми словами вроде: «С удовольствием», «Буду чрезвычайно рада» или, наконец, простым «Да», а вместо всего этого сразу повел на середину залы. Но что с него взять?

Оркестр в это время как раз производил те ужасные звуки, которые носят название «настройка», так что им пришлось немного подождать, прежде чем заиграла настоящая музыка.

— Благодарю, что не отказались, — сказал Саймон не то вполне серьезно, не то с иронией — она не могла разобрать.

— Как будто у меня был выбор, — ответила она с усмешкой.

— У вас есть выбор сейчас.

— Позволите им воспользоваться? И что тогда?

— Тогда я повторю приглашение, — сказал он, и вид у него был при этом совершенно мальчишеский.

В какие детские игры мы играем, подумалось ей. Но игра была не лишена приятности.

— А что, — спросил он, — молодые девушки, как и прежде, должны получать сейчас разрешение от своих матерей на танец?

— Сколько лет вас здесь не было? — вместо ответа поинтересовалась она.

— Около шести. Так должны или нет?

— Думаю, у нас ничего не изменится и за шесть веков, — с легким вздохом ответила Дафна.

— Вы получили это разрешение?

— Да.

— Тогда вперед!

Он подхватил ее, и они вступили в круг танцующих. Только когда они оказались в другой стороне залы, Дафна сказала:

— Хотелось бы знать, что именно вы поведали моим братьям о нашей первой встрече?

Он молча улыбался.

— Чему вы улыбаетесь, черт возьми?

— Просто удивляюсь вашей выдержке.

— Не понимаю, о чем…

Он приблизил губы к ее уху, как бы сообщая секрет.

— Вы не из самых терпеливых молодых леди, насколько я успел заметить, — сказал он. — Но почему-то только сейчас, в другом конце залы, поинтересовались моей беседой с вашими церберами.

Она покраснела. Не оттого, что он назвал церберами ее братьев, а совсем подругой причине — он оказался хорошим танцором, и ей действительно не хотелось думать ни о чем другом, а просто наслаждаться плавными движениями и чувствовать его руки на своей талии.

— Однако поскольку вы спросили, — услышала она вновь, — сообщаю, что им известно всего лишь то, что мы случайно столкнулись в холле и, заподозрив, что вы из семейства Бриджертон, я взял на себя смелость представиться вам.

— Они поверили?

— Почему бы и нет? Разве я рассказывал небылицы?

— По-моему, нам вообще нечего скрывать, — смело заявила она.

— Разумеется, мисс Бриджертон.

— Если кто-то и должен стыдиться, так это негодник Найджел.

— Вполне согласен с вами.

— Как вы думаете, сэр, он до сих пор валяется там?

— Не хочу об этом думать…

Они сделали еще несколько кругов, не выходя к центру залы, стараясь не смотреть друг на друга, ничего не говоря. За них говорили сейчас соединенные руки и движения тел.

Первой нарушила молчание Дафна:

— Вы давно не бывали на лондонских балах и сразу натолкнулись на малоприятную сцену.

— В этой сцене один из персонажей был вполне приятен, другой — не слишком.

Она с улыбкой приняла комплимент и через короткое время заговорила вновь, считая, видимо, нужным, как ее учила мать, поддерживать светский разговор во время танца:

— Не считая этого происшествия, вы довольны сегодняшним вечером?

Он так выразительно затряс головой, что она не удержалась от смеха.

— Настолько противно?

— Еще больше.

— Но почему? Вас никто ни к чему не принуждает. Побыть бы вам хотя бы минуту на моем месте!

Он в ужасе прикрыл глаза.

— Не говорите так, это ужасно! Я бы не вынес.

— Если можно эти слова считать выражением сочувствия, то благодарю вас, сэр.

Ее смех, так ему показалось, прозвучал очень красиво на фоне продолжающейся музыки, и он хотел бы попросить, чтобы она не переставала так смеяться.

— Все-таки мы довольно грустная пара, не правда ли? — спросила она после новой паузы. — Не поговорить ли о чем-то совсем другом?

Он не ответил.

Еще несколько туров вальса, и тогда он откровенно сказал:

— Мне ничего не приходит в голову.

Это опять вызвало ее смех, который снова чудесным образом соединился с музыкой и снова подействовал на него завораживающе.

— Тогда сдаюсь, — сказала Дафна. — Но что вас так угнетает здесь?

— Что или кто?

— Кто? — повторила она. — Это становится интересным. Вы можете объяснить, кто эти «кто»?

— О, все, с кем я сегодня столкнулся. Для их описания не хватает слов.

— Вы имеете в виду — приличных слов?

— Пожалуй.

Она поджала губы.

— Это звучит довольно грубо, сэр. Вы не находите? Значит, мне просто показалось, что вы не без удовольствия разговаривали с моими братьями?

Его рука чуть сильнее сжала ее талию. Еще несколько танцевальных па, и он ответил:

— Прошу прощения, мисс. Ваша семья исключается из группы «кто».

— Какое облегчение для всех нас, ваша светлость. Приношу вам благодарность от лица всей семьи.

«Ну и язва! Ей палец в рот не клади. Да и я хорош — мелю первое, что приходит в голову», — подумал Саймон.

— Еще раз прошу извинить за неясность мыслей, мисс Бриджертон. Я не хотел вас обидеть.

— Ладно, вы прощены. Но если серьезно — что вас привело в такое уныние?

— А как бы вам понравилось, — с горячностью произнес он, — если бы вас подвергли знакомству со всеми незамужними женщинами в этой огромной зале? Если бы требовалось что-то сказать каждой из них и их матерям и, в свою очередь, выслушать всех?.. Вы смеетесь, мисс Бриджертон?

Да, она смеялась. Ее красивые глаза даже немного увлажнились.

— Хорошо ли смеяться над своим партнером по танцу? — спросил он с улыбкой, на что она отрицательно замотала головой, с трудом выговорив:

— Нехорошо.

— Однако вы продолжаете смеяться.

— Да, продолжаю. Потому что сама прошла через это, несколько в ином роде, но прошла и, как видите, осталась жива. Хотя немалого это стоило.

Его лицо сделалось серьезным.

— Но почему вы давно не вышли за кого-нибудь замуж и не прекратили свои страдания? — спросил он. — Разве никто не просил вашей руки?

— Должна я понимать так, что это сейчас делаете вы?

Кровь отлила от его лица. Он молчал.

— Не пугайтесь, милорд. Я неловко пошутила. Можете снова дышать спокойно. И простите еще раз за неудачную шутку. Но ваш вопрос тоже был не из самых удачных.

Ему хотелось ответить как-то поироничнее, пошутливее, но, как назло, ничего не приходило на ум.

Она заговорила первая.

— Чтобы ответить на ваш вопрос, сэр… — голос ее звучал не так звонко, как раньше, в нем не стало прежних мягких нот, — должна напомнить, что любая девушка находится перед выбором, и это, поверьте, самое трудное. Вам уже повезло увидеть Найджела, одного из кандидатов. Не слишком подходящий, верно?

Саймон молча кивнул.

— А до него мне делал предложение лорд Чалмерз. Видите, как я с вами откровенна. Сама не знаю отчего. Он тоже не знал, но сейчас его поразило другое.

— Чалмерз? — воскликнул он. — Но ведь ему…

— Далеко за шестьдесят. Верно. И поскольку я не оставила намерения иметь детей…

— У некоторых мужчин такого возраста тоже бывают дети, — решил Саймон вступиться за пожилых. — Я знаю случаи…

— Но мне не хочется рисковать, — прямолинейно объяснила Дафна. — Кроме того, и это главное, я не хотела бы иметь детей совместно с ним.

Разыгравшееся воображение Саймона нарисовало ему не слишком приглядную картину пребывания лорда Чалмерза в одной постели с Дафной, и он разозлился, даже не понимая на кого. Скорее, на самого себя…

— До этого старика, — продолжала Дафна, — уж если вам так интересно… До него было еще двое, тоже малосимпатичных… А перед ними…

Он перебил ее прямым вопросом, не принятым в подобном обществе:

— А сами вы хотите вступить в брак?

— Конечно. — В ее голосе звучало удивление. — Кто же этого не хочет?

— Я.

Она снисходительно усмехнулась:

— Вам так кажется. Это у вас пройдет. Большинство мужчин поначалу воображают, что они не хотят.

— Ничего подобного, — запальчиво сказал он. — Я никогда этого не сделаю.

Она внимательно посмотрела на него. Что-то в его тоне и выражении лица говорило ей, что он совершенно искренен.

— А как же ваш новый титул? — спросила она. Он пожал плечами:

— Что с ним такое?

— Как что? Если вы не женитесь и у вас не появится наследник, титул угаснет вместе с родом. Или перейдет к какому-нибудь противному кузену.

В его глазах появились искорки смеха. Таким он ей нравился больше.

— Откуда вы знаете, что все мои кузены противные?

Ее лицо тоже оживилось улыбкой.

— Все двоюродные, да еще претендующие на титул, бывают препротивными. Разве вы не знаете такого правила?

— Ваши слова еще раз свидетельствуют о том, что вы досконально изучили мужчин, — с преувеличенным восхищением произнес он.

Она победоносно взглянула на него:

— А раньше вы мне не верили.

Саймон вновь сделался серьезным и замолчал.

— Это стоит того? — потом спросил он.

— Что стоит чего?

Он на мгновение отпустил ее руку и махнул в сторону толпы гостей:

— Все это. Бесконечный парад тщеславий и честолюбий. Пребывание матери в роли сторожа за спиной.

Дафна фыркнула:

— Не думаю, что мама пришла бы в восторг от этого сравнения. — И, сразу сделавшись серьезной, задумчиво добавила:

— Да, думаю, это стоит того, выражаясь вашим языком. Потому что все это называется жизнью.

Она замолчала, и он подумал, что больше ничего не услышит на эту тему, но она заговорила снова, глядя ему прямо в лицо большими потемневшими глазами:

— Я хочу мужа. Хочу семью. И если подумать, то мое желание не так уж глупо и безрассудно. Я четвертая в се,мье из восьмерых детей, почти ничего не знаю и не видела, кроме нашего дома, сестер, братьев, и не представляю существования вне их окружения.

Саймон не сводил с нее глаз, а в голове звучал тревожный сигнал-предупреждение: ты хочешь ее, ты готов пойти на любую глупость, чтобы в конце концов овладеть ею, но ты не должен, не смеешь этого делать. Даже пытаться. Даже думать об этом. Не смеешь нарушать ее душевный покой, разбивать хрупкие стены мира, в котором живет ее душа. Ведь тем самым ты и себя выведешь из равновесия, пускай призрачного, и не сможешь уже никогда обрести успокоения.

Она, как все нормальные люди, хочет семьи, ребенка, а ты… Ты даже думать об этом не хочешь!

Тебе она нравится, приятно быть рядом с ней — как ни с кем раньше. Но ты не смеешь даже прикоснуться, ты обязан оставить ее для кого-то другого…

— Что с вами? — негромко спросила она и улыбнулась. — Куда-то улетели мыслями? Витаете в облаках?

Он отвел взгляд.

— Просто задумался над вашими словами.

— Неужели они стоят того?

— Вполне. Не могу припомнить, когда слышал последний раз такие простые, откровенные речи, полные глубокого смысла.

— Вы мне льстите, ваша светлость.

— Сейчас не надо иронии, мисс Бриджертон. Ведь хорошо, если человек знает, чего хочет.

— А вы знаете?

Как ей ответить? Как и у всех, были вещи, о которых он не мог, не хотел говорить ни с кем. Даже с самим собой. Но как легко беседовать с этой необычной девушкой, так не похожей на других из ее круга. Они ведь только-только познакомились, и разве может он позволить себе откровенность?

В конце концов с явной неохотой он проговорил:

— Еще в юности я пришел к некоторым заключениям. Дал себе кое-какие клятвы… И пытаюсь их выполнять.

Она не сумела скрыть любопытства, однако правила хорошего тона не позволяли ей быть чрезмерно настойчивой, и она ограничилась полушутливой фразой:

— Ну вот, мы стали по-настоящему серьезными. А ведь единственное, что собирались выяснить, это кому из нас противнее на сегодняшнем балу.

Вот и это их объединяет, подумал Саймон: протест против привычек и правил общества, к которому они оба принадлежат.

Именно в этот момент в его голове мелькнула странная, даже дикая идея. Однако такая занятная! И в то же время опасная. Весьма рискованная, потому что означала, что ему предстоит длительное время находиться в обществе этой девушки, в ее компании, испытывая при этом то, что он уже начал ощущать, но не имея права что-либо делать для осуществления своих желаний.

Ох, все это очередная глупость! Дурацкий всплеск эмоций. Отзвук тех времен, когда он был почитаем в среде таких же юных шалопаев за то, что умел придумывать внезапные и блестящие ходы и розыгрыши, которые расцвечивали тусклую студенческую жизнь.

И все же…

— Вы хотели бы получить передышку от всего этого? — спросил он.

— Передышку? — откликнулась она, оглядываясь на кружащиеся повсюду пары. — От танца?

— Не совсем. Вальс, как я убедился, вы неплохо выдерживаете. Говоря о передышке, я имел в виду вашу матушку.

Дафна даже остановилась на мгновение.

— Вы предлагаете вывести маму из ее общественного круга? Я вас правильно поняла? Или, не дай Бог, еще что-то более страшное?

В ее глазах был смех.

— Я не совсем точно выразился, мисс Бриджертон. Я предлагаю сделать это не вашей матери, а вам.

Дафна от неожиданности чуть не сбилась с такта, но тут же восстановила ритм.

— Не понимаю, — произнесла она. — Вы говорите серьезно?

— Я намеревался, — ответил он, — полностью освободить себя от лондонского общества, но понял, что был наивен, ибо это невозможно.

— Неужели вам так понравился миндальный ликер и не очень сладкий лимонад, который везде подают, что вы решили отдать себя на съедение этому обществу?

— Нет, — ответил он, не обратив внимания на сарказм. — Но я не могу совсем отринуть это, оттого что многие мои друзья успели жениться за время моего отсутствия и их жены начали устраивать вечера.

— На которые вас приглашают и ваше благородство не позволяет вам отказаться?

Он кивнул.

— Так наберитесь мужества и откажите. В его взгляде, который он кинул на нее, смешались раздражение и восхищение.

— Мужья этих женщин, я уже сказал вам, мои хорошие друзья.

— И вы боитесь обидеть отказом их жен? Все-таки вы, наверное, довольно хороший человек.

— Вряд ли, — пробурчал он.

— Но ведь и не очень плохой?

Музыка умолкла, и Саймон медленно повел Дафну через всю залу туда, где находились ее братья и мать, пытаясь по пути закончить, вернее, сформулировать опасную мысль, посетившую его несколько минут назад.

— Я попробовал объяснить вам, но так и не сумел, поскольку вы не дали мне возможности… — говорил он. — И теперь сделаю еще одну попытку…

— Прошу вас, милорд, — милостиво разрешила она.

— Так вот, — произнес он резче, чем самому хотелось, — мы остановились на том, что я, как ни крути, должен появляться в лондонском свете.

— А это смерти подобно, — не удержалась она.

Ему стоило большого усилия не крикнуть ей, чтоб она перестала все его слова превращать в шутку. Хотя сам любил делать нечто подобное.

— Вы, насколько я понимаю, — продолжил он, — не больше меня хотите там появляться. Однако noblesse oblige [3], как говорят французы.

— Это так, — согласилась она. Он поспешил заговорить опять:

— Возможно, есть способ, с помощью которого я мог бы избавиться от слишком пристального внимания семейства Фезерингтон и им подобных, а вы — от благожелательного, но мучительного для вас влияния вашей матери.

Она с интересом взглянула на него:

— Продолжайте!

«Кажется, задело за живое».

— Продолжаю. — Он остановился и, слегка наклонившись к ней, произнес драматическим шепотом:

— Мы заключаем с вами нечто вроде пакта. Соглашения.

Он ожидал немедленной реакции — вскрика, хлопка в ладоши, хотя бы улыбки, но она молчала. Молча смотрела на него, и он не мог понять — то ли она считает его наглецом, то ли просто идиотом.

— Я сказал, — повторил он нетерпеливо, — вроде соглашения. О чем вы подумали? Что вы на меня так смотрите?

— Я подумала, — медленно произнесла она, — что, вероятно, не напрасно меня предупреждали о вашем бурном прошлом. С вами нужно держать ухо востро. Вам мяло того, что в течение всего вечера вы уже не один раз пугали меня своим поведением?

— Ничего подобного не было!

Она снисходительно потрепала его по рукаву.

— Было, милорд. Но я простила вам, понимая, что вы просто не могли сдержаться.

Саймон смотрел на нее в растерянности.

— Никогда раньше не заслуживал снисхождения от женщины, — нашелся он наконец как ответить. Она пожала плечами:

— Очень сожалею. Это не самое плохое чувство.

Но он еще не все высказал в ответ на ее снисходительность.

— Знаете, — сказал он, — сначала я подумал, что ваши неудачи с женихами объясняются главным образом тем, что их отпугивают ваши братья, но теперь прихожу к твердому убеждению, что это делаете вы и только вы. Бедный Найджел! И все другие!

К его удивлению, она весело рассмеялась:

— Ошибаетесь. Я не замужем главным образом потому, что большинство видит во мне в первую очередь друга. Это убивает всю романтику. А что касается Найджела, он исключение.

Чуть поразмыслив над ее словами, Саймон понял, что тем самым ему легче будет осуществить придуманный в одночасье план.

— А теперь не перебивайте, — сказал он по возможности мягко. — Очень прошу вас дать мне выговориться до того, как Энтони, который уже смотрит на нас, испортит всю мессу.

— Говорите же, милорд, — поощрила Дафна, на самом деле заинтригованная всеми этими предисловиями.

— Мой план заключается в следующем, мисс Бриджертон. Мы делаем вид… притворяемся, что испытываем друг к другу самые нежные чувства.

— О!

— Только для вида, — успокоил он ее. — Но окружающие должны поверить в это и осознать, что теперь я уже не их добыча.

— Значит, они должны будут увериться в истинности наших чувств? — чуть обеспокоенно спросила Дафна.

— Они — да. Но не мы.

— Разумеется, — подтвердила она. — И что за этим последует? Меня интересует, что выиграю я?

— Разве нужно объяснять? Во-первых, ваша мать перестанет таскать вас от мужчины к мужчине, понимая, что этим задевает меня.

— Не слишком вежливо изложено, — определила Дафна, — но, в общем, правильно. А во-вторых?

— А во-вторых, — он ехидно улыбнулся, — мужчины всегда обращают больше внимания на женщину, если знают, что кто-то уже заинтересовался ею.

— В каком смысле больше, я не вполне понимаю, сэр.

— В самом прямом, мисс Бриджертон. Усмехнувшись, он пристально взглянул на нее, и она покраснела.

Саймон первым прервал молчание:

— Я сказал, «кто-то заинтересовался», но, извините за самомнение, если этот «кто-то» к тому же еще по случайности герцог, интерес мужчин может возрасти в несколько раз, и тот, кто рассматривал вас только как друга, поспешит изменить свое мнение.

Дафна поджала губы.

— Хотите сказать, к тому времени, как вы меня бросите, у моего порога будут уже толпиться орды мужчин, жаждущих моей руки?

— Помилуйте, мисс Бриджертон, я разрешу вам бросить меня первой.

Он обратил внимание, что она никак не оценила его благородство.

— Выходит, я выигрываю от всего этого гораздо больше, чем вы? — с недоверием спросила она. — Как благородно!

Он слегка сжал ее руку.

— Так вы согласны?.. Если отбросить иронию?

Дафна отвела взгляд от его настойчивых глаз, увидела до боли, до тошноты знакомую картину: миссис Фезерингтон, похожую на птицу-стервятника в ожидании добычи, своего старшего брата, словно проглотившего кость, девушек с замороженными несчастными лицами…

— Да, — сказала она, по-прежнему не глядя на Саймона. — Согласна.

* * *

— Почему они так долго не подходят к нам, как ты думаешь?

Леди Бриджертон вынуждена была дернуть сына за рукав, так как тот не сразу ответил. Сама же она не сводила глаз с дочери и ее кавалера, герцога Гастингса, который всего неделю как в Лондоне и уже, кажется, произвел фурор в определенных кругах. А сейчас не отходит от Дафны. Неужели?..

— Не знаю, мама, отчего так долго, — ответил наконец Энтони, с облегчением глядя на спины удаляющихся от него женщин семейства Фезерингтон. — По-моему, они танцевали.

— Полагаешь, Дафна понравилась ему? — с детским возбуждением спросила мать. — Она может стать герцогиней?

Энтони нетерпеливо передернул плечами.

— Ты не отпускаешь Дафну ни на шаг. Поэтому она не может стать никем, кроме как твоей дочерью.

— Не смей разговаривать со мной в таком тоне, Энтони Бриджертон! И откуда ты взял, что я так себя веду с моей девочкой?

— Она мне сама говорила, — солгал Энтони, ибо Дафна никогда не жаловалась ему на мать.

— Глупости… Но ведь Порция Фезерингтон, боюсь, будет не очень довольна сегодняшним вечером.

— Я иногда не понимаю тебя, мама, — ее сын, видимо, был настроен сейчас критически, что с ним случалось не часто, — ты хочешь, чтобы Дафна удачно вышла замуж и была счастлива, или для тебя главное — победить соперницу-мать в гонках к алтарю?

Леди Бриджертон даже притопнула ногой от возмущения.

— Как ты можешь такое говорить? Впрочем, — добавила она с чарующей улыбкой, — я вовсе не откажусь от удовольствия увидеть выражение лица миссис Фезерингтон, когда моя дочь завоюет руку и сердце звезды этого сезона.

— Мама, ты неисправима.

— Конечно. Совершенно безнадежна… Если дело касается моих детей.

— Ох, мама!

— Перестань вздыхать, Энтони, это неприлично. Что подумают люди?

— Они не слышат моего вздоха, — с улыбкой сказал тот. Он не умел подолгу злиться на мать. И она на него тоже. Тем более что Дафна и Саймон уже приблизились к ним.

— Как вам танцевалось? — обратилась к ним леди Бриджертон.

— Прекрасно, — ответил Саймон. — Ваша дочь не только хороша собой, но и грациозна в танце.

Энтони фыркнул. Такого он никогда еще не слышал от своего друга. Но Саймон не обратил на него никакого внимания.

Вайолет Бриджертон расцвела на глазах.

— О, как приятно слышать. Дафна обожает танцы… Я верно говорю, Дафна? — спросила она, потому что дочь молчала.

— Конечно, мама.

— Я уверен, мисс Бриджертон, — сказал Саймон, — что ваша мать позволит мне вторично пригласить вас на вальс, когда заиграет музыка. А пока мы, с вашего позволения, пройдемся по зале.

— Вы только что делали это, — заметил Энтони. Саймон снова игнорировал его выпад.

— Мы, с вашего позволения, немного пройдемся, леди Бриджертон, — повторил он, — но будем все время находиться в поле вашего зрения. Вы не против?

Бледно-лиловый шелковый веер еще сильнее заколыхался в руке Вайолет, когда она ответила:

— Я буду в восторге, ваша светлость. То есть, я хотела сказать, Дафна будет в восторге… Я верно говорю, дочь моя?

— Конечно, мама.

Дафна была сама невинность. И сама покорность.

— А я, — прорычал Энтони, — пойду и хвачу виски! Потому что не понимаю, что тут происходит!

— Энтони! — воскликнула его мать и с любезной улыбкой повернулась к Саймону:

— Не обращайте на него внимания.

— Я всегда именно так и поступал, — охотно сообщил тот.

— Дафна, — сказал ее брат, — я тоже мог бы сопровождать тебя, чтобы не вызывать лишнего…

— Энтони, — перебила его Вайолет Бриджертон, — им не нужен сопровождающий, если они пройдутся здесь, по зале.

— Нет, нужен! — упрямо сказал Энтони.

— Скорее убегайте! — весело крикнула Вайолет. — Вы, оба! А я придержу этого блюстителя нравов.

И она в самом деле крепко ухватила сына за руку. Удалявшемуся вместе с Дафной Саймону оставалось только удивляться и отчасти восхищаться разыгравшейся на его глазах сценкой.

— Какого дьявола ты устраиваешь такие спектакли? — прошипела Вайолет.

— Я защищаю собственную сестру!

— От герцога? Разве он так опасен? По-моему, он во всем похож на тебя. Или ты на него.

Энтони застонал:

— О Господи, тогда тем более нужно ее защищать. Ты нас обоих плохо знаешь, мама.

Она участливо погладила его руку.

— Ты преувеличиваешь, сын мой. Не нужно быть чересчур подозрительным. Если Саймон осмелится увести ее на балкон или, не дай Бог, в коридор, можешь ринуться на выручку. А пока позволь ей насладиться минутами славы, и пускай остальные завидуют!

Энтони мрачно смотрел в спину друга.

— Завтра я убью его!

— Боже мой, никогда не думала, что мой сын так кровожаден. Ты ведь мой первенец, и я должна была бы знать тебя лучше, чем всех остальных. Но иногда ты меня просто удивляешь…

— Удивление — хорошее качество, мама, — утешил ее Энтони уже более спокойным тоном. — Способность удивляться молодит… А вот и Колин. Поговори с ним, а я удаляюсь, с твоего разрешения.

Почему они так не любят слушать разумные речи, ее дети? Но все-таки они совсем не плохие, даже, можно сказать, славные создания.

Этот вывод вызвал у нее вздох облегчения, и она с чувством гордости стала следить глазами за Дафной, которая под руку с герцогом шла через залу. Какая изумительная пара! Неужели присутствующие не замечают этого?

Нет, определенно, из Дафны получится превосходная герцогиня. Она просто рождена для такого титула!

Вайолет перевела взгляд на Энтони, однако тог вскоре исчез из поля ее зрения.

Заиграла музыка, вновь закружились пары. Она с довольной улыбкой взирала на все кругом.

Но внезапно ее улыбка сменилась выражением удивления, а затем она встревоженно нахмурилась. Что происходит? Дафна почему-то направляется к ней, опираясь на руку другого мужчины.

Где же герцог? Где он, черт его побери? А, вон он…

Герцог танцевал посреди залы — с кем бы вы думали? С Пенелопой Фезерингтон!

Глава 6

Вашему автору стало доподлинно известно, что за вчерашний вечер герцог Гастингс не менее шести раз позволил себе упомянуть, что в его планы никак не входит женитьба. Но если он вознамерился таким образом охладить пыл честолюбивых матерей, то совершил непростительную ошибку. Они расценили его откровения как открытый вызов.

И нельзя не заметить, что все его антиматримониальные высказывания были сделаны до знакомства с прелестной и весьма неглупой мисс Дафной Бриджертон.

Что автор и доводит до вашего сведения.

«Светская хроника леди Уислдаун», 30 апреля 1813 года


В середине следующего дня Саймон стоял у дверей дома Бриджертонов на Гросвенор-сквер. Одной рукой он держался за медный дверной молоток, во второй держал помпезный и непомерно дорогой букет голландских тюльпанов.

Он не предполагал, что его скромный полушутливый план потребует каких-то срочных дополнительных действий, но вчера вечером Дафна разумно рассудила, что, если он не нанесет ей визита на следующий день, никто, и в первую очередь ее мать, не поверит в искренность его намерений.

И Саймон не мог не признать, что Дафна совершенно права. Тем более кому, как не ей, не говоря уж о ее матери, знать все тонкости светского этикета, о которых он имеет весьма смутное понятие. Ему ведь никогда еще не приходилось ухаживать за женщинами из высшего круга.

Дверь открылась почти сразу, перед Саймоном стоял дворецкий, высокий худой мужчина с ястребиным носом. Мельком взглянув на визитную карточку гостя, он кивнул и почтительно произнес:

— Прошу за мной, ваша светлость.

Из всего этого Саймон сделал разумный вывод, что его ожидали.

Но сам он совсем не ожидал увидеть картину, которая открылась его глазам.

Прежде всего взору его предстало видение в светло-голубом шелковом одеянии, расположившееся на зеленой узорчатой софе и радостно улыбавшееся всем присутствующим. Потому что в комнате, кроме этого видения, оказавшегося Дафной, находилось еще с полдюжины молодых людей, один из которых, опустившись на одно колено, исторгал из своих уст какие-то слова. Насколько успел уловить Саймон, это были стихи. А поскольку он когда-то слышал или читал, как поэзию сравнивали с ароматными цветами — розами, гиацинтами, еще какими-то, — то не очень удивился бы, если изо рта этого олуха вылетали бы пахучие лепестки.

Однако они не вылетали, и вообще вся сцена показалась ему безвкусной и просто отвратительной.

Он задержал взгляд на Дафне, продолжавшей улыбаться фигляру-декламатору, и ожидал, что она обратит наконец внимание на того, кто вошел в дверь.

Она не обратила.

Он почувствовал, как свободная от букета рука сжалась в кулак, и медленно двинулся по комнате, размышляя, на кого бы стоило его опустить.

Дафна по-прежнему улыбалась и, как и прежде, не ему.

Безмозглый поэт! Скудоумный шут!.. Саймон внимательнее пригляделся к юному гению. Куда сподручнее его ударить? По левой скуле или по правой? А может, прямым в подбородок? Тогда он определенно замолчит.

— А вот эти стихи, — объявил поэт, — я написал вчера ночью в вашу честь.

Саймон не сдержал стона. В предыдущем стихотворении не без труда он угадал один из сонетов Шекспира (только зачем читать его, стоя на коленях?), но слушать оригинальные стихи этого недоумка было выше его сил.

— Ваша светлость!

Слава тебе Господи, Дафна изволила его заметить. Он сдержанно поклонился, холодное выражение его лица явно контрастировало с восторженными лицами собравшихся.

— Мисс Бриджертон…

Он направился к ней.

— Приятно видеть вас, милорд.

И все та же светская улыбка. Или все-таки другая?

Саймон поднял повыше букет и решил пробраться к Дафне. Однако на его пути было целых четыре юных поклонника, никто из которых не выказал намерения посторониться. Пронзив первого из них самым свирепым из своих взглядов, заставившим бедного юношу опустить глаза долу и закашляться, Саймон сумел достичь свободного пространства возле одного из окон.

Но все равно Дафна осталась недостижимой. Он был уже готов пойти на крайние меры, оттолкнуть кого-то, но в это время раздался голос Вайолет Бриджертон. Он сразу не заметил ее за изгородью из этой юной поросли.

— Ваша светлость! — воскликнула она. — Как приятно! Вы оказали нам честь своим визитом.

— Я просто не представлял, как можно не сделать этого, — пробормотал он, целуя ее обтянутую перчаткой руку. — Ваша дочь такое сокровище…

Игра началась. План пришел в действие.

Вайолет радостно вздохнула:

— Какие изумительные, изумительные тюльпаны! Вероятно, прямо из Голландии? Здесь они просто немыслимо дороги!

— Мама! — довольно резко произнесла Дафна, появляясь из-за спины одного из поклонников. — О чем вы говорите? Что может герцог ответить на это?

— Могу назвать сумму, которую уплатил за них, — ответил он с вежливо-насмешливой улыбкой, которая и нравилась Дафне, и раздражала ее.

— Вы этого не сделаете!

Склонившись с высоты своего роста к девушке, он с той же улыбкой произнес:

— Не вы ли только вчера уверяли меня, что я герцог и, значит, могу говорить и делать все, что захочу?

— Все, но не это! — парировала она. — Вы не настолько плохо воспитаны.

— Герцог не может быть плохо воспитан! — возмутилась ее мать, уловив последние слова. — О чем ты говоришь, Дафна?

— Всего-навсего об этом букете, — ответил за нее Саймон. — О том, сколько он стоит. Ваша дочь думает, я не смогу открыть вам этот секрет.

— Вы мне скажете об этом позднее, — обретая дремлющее в ней чувство юмора, сказала Вайолет. — Когда Дафна не будет слышать.

После этих слов она направилась прямиком к узорчатой софе и в считанные минуты расчистила ее от поклонников, не забывая мило улыбаться каждому. Саймону оставалось только удивляться ее умению дирижировать своим ансамблем.

— Ну вот, — сказала виконтесса, — здесь вам будет удобнее. Дафна, почему ты не приглашаешь герцога сесть на софу?

— Вы имеете в виду, мама, на место, еще нагретое молодым лордом Рейлмонтом? Или мистером Крейном?

— Именно так, дочь моя. Ведь они собирались уходить. Разве нет? Мистер Крейн говорил, что должен в три часа встретиться со своей матерью.

— Но сейчас всего лишь два, мама. — Дафна кивнула в сторону часов на камине.

— Зато какое движение на улицах, — возразила та. — Сколько лошадей, экипажей!

— Опаздывать на встречу с матерью весьма некрасиво, — подтвердил Саймон. — Даже хуже, чем на свидание с любимой женщиной.

— Как вы верно сказали, ваша светлость! — воскликнула Вайолет. — То же самое я вечно толкую моим детям.

— Особенно мне, — заметила Дафна. — Причем каждый день и по многу раз.

Саймон ожидал взрыва негодования со стороны виконтессы, но та встретила улыбкой выпад дочери, даже поддержала ее.

— Кто еще так поймет меня, как Дафна, — сказала Вайолет. — А теперь прошу извинить, я удаляюсь… Мистер Крейн, ваша мать не простит мне, если я не вытолкаю вас вовремя! Пойдемте, пойдемте…

Она повлекла к дверям бедного Крейна, лишив его возможности как следует попрощаться.

«Наверное, — подумал Саймон, — она видит в этом молодом человеке главного соперника на моем пути к сердцу Дафны». И ему стало искренне жаль симпатичного мистера Крейна.

— Не могу определить, — негромко обратилась Дафна к Саймону, — моя мама отменно любезна или до неприличия груба?

— И то и другое, — ответил Саймон, усмехаясь и глядя, как виконтесса проделывает с юным лордом Рейлмонтом то же самое, что с Крейном, — по существу, выводит из комнаты.

Оставшиеся кавалеры уже без всяких усилий со стороны хозяйки начали покидать гостиную.

— Ну, что скажете о способностях моей матушки? — спросила Дафна. В ее голосе не было и тени одобрения.

— Они удивительны.

— Но сама она сейчас вернется сюда.

— Как жаль. Я полагал, что вы уже целиком у меня в когтях.

Дафна рассмеялась:

— То, что произошло в коридоре у леди Данбери, больше не повторится. — Она внимательно взглянула на него. — И вообще я поняла: абсолютно не правы те, кто продолжает считать вас шалопаем и распутником. Человек с таким ироническим складом ума не может быть ни тем, ни другим. Однако юмор у людей вашего толка бывает жестоким.

— Мы, распутники, можем быть всякими.

Она снова рассмеялась. Теперь настал его черед вглядеться в ее лицо. Он смотрел, не зная, что хотел бы отыскать в нем, но испытывая от этого удовольствие. Какие красивые умные глаза с глубоким зеленоватым оттенком! Он впервые видел их при дневном свете.

По-видимому, созерцание затянулось, потому что она с тревогой и замешательством вопросительно произнесла:

— Милорд?..

Он пришел в себя, моргнул.

— Прошу прощения, мисс Бриджертон.

— Вы были где-то очень далеко, верно? — Она слегка нахмурилась.

«И брови у нее красивые, и какой высокий чистый лоб».

— Да, действительно далеко, — повторил он, тряхнув головой. — Во многих странах.

Дафна произнесла с явной грустью:

— И благополучно вернулись оттуда, как и из вашей теперешней задумчивости. А вот я никуда не ездила дальше Ланкашира. Какая же я провинциалка!

— Еще раз извините за мою рассеянность, — сказал он.

— Или, наоборот, сосредоточенность, — поправила она. — На чем?

Он усмехнулся:

— Наверное, на моем бесшабашном прошлом. А ваших братьев вы тоже считаете повесами?

— Они себя хотят числить таковыми, — был ее ответ. — Но я придерживаюсь другого мнения.

— Как вы добры! Или, напротив, жестоки. Потому что неизвестно, что больше привлекает женщин.

Дафна ответила задумчиво и серьезно:

— Вопрос в том, кого называть повесой, бесшабашным и так далее. Если того, кто всего-навсего умеет сунуть язык в рот женщине и назвать это поцелуем…

Саймон содрогнулся.

— Вам не следует говорить о подобных вещах и в таком тоне, — сказал он.

Она пожала плечами:

— Почему? Я достаточно взрослый человек. И читаю книги.

— Вы даже не знаете, о чем говорите. Она снова передернула плечами.

— Я устала напоминать вам, что у меня четыре брата. Ну, три. Грегори еще не в счет.

— Следует сказать этим братьям, чтобы они не распускали языки в вашем присутствии!

— Как вы строги. Большей частью они даже не замечают моего присутствия, когда говорят между собой… Однако вернемся к началу разговора.

— О чем? — Ему хотелось говорить с ней о чем угодно.

— О природе юмора. Я сказала, что у таких людей, как вы, он, как правило, жесток. И знаете почему?

— Не имею ни малейшего представления.

— Потому что они не привыкли смеяться над собой, им обязательно нужна жертва их иронии, юмора.

— Им или мне? Я уже перестал понимать вас, мисс Бриджертон.

— Вы, ваша светлость, достаточно умны для того, чтобы не вполне следовать по их стопам.

— Черт возьми! Просто не знаю, должен я благодарить вас или придушить?

— Придушить? — Она широко раскрыла глаза, и он сделал усилие над собой, чтобы снова не утонуть в них. — Но за что, помилуйте?

Она продолжала смотреть на него, в горле у нее булькал легкий смех, приводивший его в такое состояние, когда он опасался, что не сможет уже отвечать за последствия.

— Я собираюсь придушить вас, — медленно повторил он, оберегая себя и ее от недопустимых «последствий», — следуя одному главному принципу.

— Каков же этот принцип?

— Главный принцип мужчины.

Она всерьез приняла его слова.

— И в чем он заключается? Объясните, пожалуйста. — Не услышав ответа, объяснила сама:

— В том, что он прямо противоположен принципу женщины. Да? Во всем, начиная с анатомии…

Он беспомощно огляделся.

— Где ваш старший брат, черт его подери? Или, на худой конец, мама? Вы слишком дерзки. Кто-то из них должен вас остановить.

Дафна с искренним недоумением смотрела на него.

— Что с вами, милорд? Вы еще будете иметь удовольствие повидать Энтони. Впрочем, удивляюсь, что его нет до сих пор. Возможно, отдыхает после лекции, которую закатил мне вчера поздно вечером.

— О чем же?

— О, пустяки. Всего лишь о ваших грехах и недостатках.

— Ну, насчет недостатков, уверен, он сильно преувеличил.

— А насчет грехов?

— Тоже.

Однако голос его звучал уже не так уверенно. За что он и удостоился еще одной улыбки.

— Преувеличил или нет, — сказала Дафна, — но Энтони подозревает, что у вас что-то на уме.

— У всех что-то на уме. Если, конечно, он имеется.

Дафна, по всей видимости, оценила некоторую игру слов, однако посчитала нужным уточнить подозрения Энтони:

— Он считает, вы задумали что-то отвратительное.

— Я всегда любил задумывать нечто подобное. — Саймон уже обрел прежнюю легкость тона.

— Что же, например?

— Это моя тайна.

Дафна нахмурилась.

— Кстати, о тайнах, — сказала она. — Думаю, нам следует рассказать Энтони о том, что мы задумали.

— Для чего, собственно? Чтобы он прочитал вам еще одну лекцию?

Она не могла не согласиться, что Саймон прав. Не нужны ей лишние поучения и нотации! И так от них голова пухнет!

— Решайте сами. Оставляю все на ваше усмотрение, — сказала она.

Это ему понравилось.

— Дорогая Дафна… — начал он и увидел, как от удивления у нее слегка раскрылись губы. — Дорогая Дафна, — повторил он уверенно, — полагаю, вы не станете принуждать меня обращаться к вам с прежней официальностью — «мисс Бриджертон»? После всего, что между нами было, — добавил он со значением.

— У нас ровно ничего не было, ужасный вы человек, — не могла не рассмеяться она. — Но тем более можете называть меня по имени.

— Прекрасно. — Он снисходительно поклонился. — А вам я милостиво разрешаю называть меня «ваша светлость».

Она с улыбкой ударила его по руке.

— Хорошо, — согласился он. — Я понял, что вы хотели сказать. Тогда «Саймон», если посмеете.

— Посмею, — заверила она.

— Что ж, — он наклонился к ней, она увидела совсем близко его горячие, такими они показались, зрачки, — мне просто не терпится услышать, как вы произносите мое имя.

У нее было ощущение, что он говорит о чем-то другом, не только об имени, но не была твердо уверена, что это чувство ее не обманывает. Какая-то жаркая волна охватила ее лицо, руки, и невольно она попятилась и отгородилась спинкой кресла.

— Какие красивые цветы вы принесли.

Он слегка прикоснулся к букету кончиками пальцев.

— Голландцы умеют выращивать их.

— Чудесный букет!

— Но он не для вас.

— Что?

— Он для вашей матери.

— Ах, как умно и дипломатично, Саймон! — На имени она сделала ударение. — Мама просто растает от удовольствия. Но вам это не сулит ничего хорошего.

— Отчего же?

— Ваша любезность только утвердит ее в мысли, что вас нужно быстрее тянуть к алтарю. И станет это делать с упорством десяти матерей.

— Боже, тогда возьмите букет себе!

— Теперь уже нет!.. Насколько понимаю, мама и без букета доверяет вам больше, чем кому бы то ни было. Так надолго она еще не оставляла меня с мужчинами. Кроме братьев, конечно.

— Неужели?

— Во всяком случае, время от времени подходила к дверям.

— Возможно, и сейчас стоит там?

Дафна повернула голову, прислушалась.

— Нет, я бы слышала стук ее каблуков. — Она снова подняла на него глаза. — Но прежде чем она вернется, хочу поблагодарить вас.

— За что, если не секрет?

— Ваш замысел хорошо действует. По крайней мере в мою пользу.

— Уже? Каким образом?

— Разве вы не заметили, сколько кавалеров пожаловало сегодня ко мне чуть ли не с утра?

Он скрестил руки на груди, насмешливо улыбнулся:

— Я с трудом сосчитал их.

— Такого наплыва никогда не было. Мама просто раздулась от гордости! Даже Гумбольдт, наш дворецкий, сиял. Я с рождения не видела улыбки на его лице. Ой, смотрите, у вас намок сюртук! Это от цветов. Вы их слишком сильно прижимали.

Она непроизвольно приблизилась, прикоснулась к его одежде, желая стряхнуть водяные капли. И тут же отпрянула, поняв, что делает не то, ощутив сквозь ткань жар и силу его тела.

«Господи, какой жар там, под сорочкой!»

Она залилась румянцем до самой шеи.

На губах Саймона появилась его очаровательно-противная улыбка.

— Отдал бы все свое состояние, — негромко произнес он, — чтобы разгадать, о чем вы сейчас подумали.

Дафна вспыхнула еще больше (если это было возможно) и даже раскрыла рот, чтобы дать отпор наглецу, но, к счастью, в этот момент в комнату вплыла леди Бриджертон.

— Прошу простить, что так надолго оставила вас! — воскликнула она. — У этого Косина лошадь потеряла подкову, и я, конечно, сопроводила его в конюшню и помогла отыскать конюха и этого… как его… кузнеца.

Слушая речь матери, Дафне оставалось только безмерно удивляться, ибо за всю свою жизнь она не помнила, чтобы нога леди Бриджертон переступала порог конюшни.

— Вы исключительно доброжелательная хозяйка, — сказал Саймон, вновь подхватывая букет и вручая ей. — Это для вас. Извините, что не успел раньше.

— Мне? Вы говорите правду?

Что-то трогательно-детское было в ее возгласе, в расширившихся глазах, из чего Дафна сделала запоздалый вывод, что, видимо, многие годы никто не дарил цветов ее матери. Даже покойный супруг. Бедная мама, она давно уже забыла, что когда-то была женщиной. Вернее, другие, и в первую очередь ее дети, забыли об этом.

— Не знаю, что и сказать вам, ваша светлость… — Вайолет все еще не могла успокоиться.

— Попробуй просто сказать «спасибо», мама, — посоветовала Дафна, смягчив очередную колкость теплой улыбкой.

— Ох, Дафна, ты гадкая девчонка! — Вайолет шлепнула ее по руке.

Она сама была похожа в эти минуты на разыгравшуюся девчонку. Дафна не могла припомнить, когда мать выглядела так молодо.

— Благодарю вас, ваша светлость, — продолжала Вайолет. — Этот чудесный подарок имеет для меня особое значение, я его не забуду.

Было видно, что Саймон собирался что-то ответить, но потом передумал и молча почтительно наклонил голову.

А Дафна сказала себе: как мало бывает нужно для того, чтобы человек пусть ненадолго, но почувствовал себя счастливым. И Саймон сумел сделать это… Саймон. Герцог Гастингс…

«Я буду дурой, — решила она, мысленно улыбнувшись самой себе, — если не сумею влюбиться в такого человека. И будет совсем хорошо, — добавила она тоже мысленно, — если герцог разделит мои чувства. А пока неплохо бы хоть чем-то помочь матери, проявить внимание».

— Мама, — сказала Дафна, почти изнемогая от переполнивших ее добрых чувств. — Я принесу тебе вазу.

— Что? — От удивления Вайолет чуть не уронила букет, который не переставала нюхать. — Да, конечно. Скажи Гумбольдту, пускай найдет ту хрустальную, моей бабушки.

Дафна уже направилась к двери, чтобы выполнить это сложное поручение, когда на пороге возникла крупная и довольно грозная фигура старшего брата.

— А! — вместо приветствия сказал он, — вот с тобой-то я и хотел продолжить разговор, сестрица.

— Немного позднее, Энтони, — миролюбиво ответила она, — Мама просила принести вазу. Гастингс преподнес ей цветы.

— Он здесь? — не скрывая неодобрения, спросил Энтони. — Что ты делаешь у нас, Саймон?

— Наношу визит твоей сестре, как видишь.

Энтони прошел в глубь комнаты. Вид у него по-прежнему был разгневанный. Настоящая грозовая туча на человеческих ногах.

— Я, кажется, не давал тебе разрешения ухаживать за моей сестрой! — прогремел он. — Проявлять столь повышенное внимание!

— Это разрешила я, — сказала леди Бриджертон, подходя к сыну и чуть не тыча ему в нос букет. — Посмотри, какие тюльпаны! Они прекрасны, не правда ли?

Энтони невольно пришлось их понюхать, даже немного запачкать нос пыльцой.

— Мама, — проворчал он, отстраняясь, — я хочу поговорить с герцогом.

Последнее слово прозвучало у него почти как ругательство. Вайолет повернулась к Саймону:

— Вы имеете такое желание?

— Ни малейшего, — любезно ответил он.

— Тогда вопрос решен. Успокойся, Энтони. Дафна зажала рукой рот, но все равно ее смех прорвался наружу.

— А ты… — Энтони ткнул пальцем в сторону сестры, — тоже успокойся. Не вижу ничего смешного.

— Пожалуй, я все-таки пойду принесу вазу, — сказала Дафна.

— А меня оставите на милость вашего брата? — жалобным тоном произнес Саймон. — Нет уж, пожалуйста, не делайте этого.

— Но тогда могут завянуть цветы. Кроме того, — Дафна слегка нахмурилась, — неужели вы не осмеливаетесь поговорить с ним по-мужски, Саймон?

— Саймон?! — взвился Энтони. — Уже Саймон? Только этого не хватало!

Не обращая внимания на крик, герцог с изысканной любезностью ответил:

— Дело отнюдь не в моей нерешительности, Дафна. Просто не хочу вмешиваться в ваши отношения с братом.

— Что здесь происходит, будь я проклят? — снова взорвался Энтони. — Какого черта…

— Энтони! — воскликнула его мать. — Я запрещаю тебе выражаться таким языком в моей гостиной!

Дафна опять фыркнула.

Лицо Саймона сохраняло выражение, присущее учтивому гостю. Он лишь слегка повернул голову в сторону раздраженного друга.

Тот ответил яростным взглядом и затем вновь обратился к матери.

— Я очень люблю Саймона, — пытаясь говорить спокойно, произнес он. — Но мой друг не из тех людей, кому следует доверять в данном случае. Можете вы это понять, черт…

— Да, конечно, — поспешила его заверить леди Бриджертон. — Но и ты пойми — герцог нанес визит твоей сестре.

— И преподнес цветы твоей матери, — миролюбиво добавил Саймон.

Энтони уставился долгим взглядом на его нос, и Саймон не без оснований подумал, что тот вознамерился нанести некоторые повреждения этой части лица.

Однако худшего не произошло, и Энтони снова обрушился на мать с вопросом:

— Вы хоть понимаете, какая у этого человека репутация?

— Такая же, наверное, как у тебя, — спокойно возразила она. — Кроме того, бывшие повесы становятся, как правило, превосходными мужьями. Это давно известно.

— Чепуха! И вы прекрасно знаете…

— Он, как и ты, Энтони, не настоящий повеса, — подала голос Дафна.

Взгляд, который бросил на нее брат, был выразителен до комичности, и Саймон чуть было не разразился хохотом. Его остановила лишь мысль о том, что в начавшейся битве между сжавшимся кулаком Энтони и его мозгами может с легкостью победить первый, а этого Саймону не хотелось. В прошлые годы их редкие сражения кончались большей частью вничью, но происходили они все же не в гостиной респектабельного дома и тем более не в присутствии хозяйки.

— Вы не знаете, — сдавленным голосом повторил Энтони, — не знаете, что он вытворял в свое время.

— Что вы вытворяли, Энтони, — поправила его мать.

— Да, правильно, мы! Но ведь речь идет о моей сестре, черт побери! И то, что у него на уме — я знаю это, — имеет весьма малое отношение к поэзии или к цветам!

Он ткнул пальцем в букет, так и не дождавшийся воды.

— Они скоро завянут, — вспомнила Дафна, — я пойду…

— Подожди! — рявкнул Энтони.

— Это очень дорогие тюльпаны, — пояснила мать. — Они прямо из Голландии.

— Да хоть из Африки!.. Я готов убить его! Он недостоин целовать ее туфли!

— Энтони, — сказала леди Бриджертон, — когда ты научишься наконец сдерживать эмоции? Не завидую твоей будущей жене.

— Ее не будет, черт подери! Во всяком случае, до тех пор, пока я не решу судьбу своей сестры. Ведь сейчас я старший в нашем роду и на мне ответственность… А этот человек…

— Я не хочу больше слышать ни одного невежливого слова по адресу нашего гостя, Энтони! — решительно сказала мать.

— Хорошо, мама. — Он снизил тон. — Если не хотите слышать, позвольте мне поговорить с его светлостью с глазу на глаз.

— Теперь уж я определенно иду за вазой, — решила Дафна и бросилась вон из комнаты.

— Поговори, Энтони, — милостиво согласилась мать, — но запрещаю тебе оскорблять герцога.

— Что вы, мама, разве я посмею? Обещаю держать себя в руках.

Саймону, никогда не знавшему матери, было сейчас любопытно наблюдать трогательную перепалку между людьми, которые — он видел это — души не чаяли друг в друге. Кроме того, он понимал, что после смерти их отца Энтони действительно сделался старшим — и вообще в семье, и здесь, в доме у матери, который по законам наследования стал его собственностью, о чем он — даже в запальчивости — не посмел упомянуть и наверняка никогда не упомянет.

В общем, ни злости, ни обиды Саймон не чувствовал. Все это было интересным и в своем роде забавным.

— Не беспокойтесь, леди Бриджертон, — сказал он. — Нам с Энтони есть о чем поговорить. Разговор будет совершенно миролюбивым.

Энтони хмуро подтвердил:

— Да, нам есть что сказать друг другу.

— Прекрасно, — согласилась леди Бриджертон, усаживаясь на софу. — Говорите, а я послушаю. В конце концов, это моя гостиная, и мне здесь нравится.

— Хорошо, мама, — сдержанно процедил Энтони. — Тогда, с вашего разрешения, мы покинем гостиную и пройдем ко мне в кабинет.

— У тебя есть кабинет? — непочтительно удивился Саймон, на что последовал холодный ответ:

— Я — глава семьи по мужской линии, не забывай этого.

— Конечно, старина. Никто не покушается на твои права.

Они уже выходили из гостиной, Энтони резко остановился в дверях:

— Закрой свой фонтан остроумия, Саймон!

— Закрыл, — добродушно отозвался тот.

— А теперь сделай над собой усилие и пойми, что я в полной мере отвечаю за судьбу Дафны.

— Выполнил и это пожелание. И одновременно вспомнил, что ты сам не далее как на этой неделе собирался познакомить нас. Даже пригласил меня в гости.

— Это было до того, как я увидел и понял, что ты всерьез заинтересовался ею.

Саймон подумал, что любопытно было бы знать, какой смысл вкладывает его нервный приятель в слово «всерьез» и что он сам, Саймон, подразумевает, произнося это слово. Он спросил:

— А разве, когда ты собирался познакомить нас, тебе больше хотелось, чтобы я не обратил на твою сестру никакого внимания?

Энтони несколько раз моргнул, прежде чем ответить.

— Не ты ли клялся мне, что не думаешь о женитьбе? — сказал он.

Они шли уже по коридору. Сам не понимая отчего, Саймон внезапно разозлился — зачем он его ловит на слове, как мальчишку?

— Ну, говорил! Что из этого?

Энтони открыл одну из дверей, пропустил вперед Саймона, прикрыл за собой дверь. Только потом ответил:

— Никто еще не предлагал Дафне выйти за него замуж… — И после новой паузы:

— Я имею в виду, никто из тех, кто чего-то стоит.

Ответ можно было посчитать косвенным, а можно и прямым. Но и в том, и в другом случае он не льстил Саймону, недвусмысленно причисляя его к нестоящим.

— Не слишком ли ты превратного мнения, дружище, о своей сест…

Саймон не смог закончить фразы, ибо Энтони кинулся на него и схватил за горло.

— Как ты смеешь оскорблять мою сестру?!

Помимо того факта, что его собеседник очень вспыльчив, Саймон знал еще и кое-какие приемы самообороны, пройдя добавочную тренировку в некоторых странах Востока, где успел побывать. Довольно легко освободившись от пальцев Энтони, он сжал в железных тисках его руки и спокойно сказал:

— Я нанес оскорбление не твоей сестре, а тебе… А теперь остынь. — Он отпустил руки Энтони и продолжил:

— Так уж случилось, что Дафна открыла мне, почему у нее не слишком много искателей руки.

— Почему же? — переведя дыхание, спросил Энтони.

— Из ее слов я сделал вывод, что дело в тебе и твоих братьях. Вы не даете ей ни шагу ступить самостоятельно. И ваша мать тоже. Но твоя благородная сестра берет вину на себя и утверждает, что все, как ты выражаешься, стоящие мужчины видят в ней друга, а не романтическую героиню.

После этого ответа Энтони надолго умолк, и Саймон забеспокоился, не проглотил ли его приятель язык, но в конце концов тот негромко произнес:

— Понимаю. Вы оба в чем-то правы. — И, еще помолчав, заключил:

— Но мне все равно не нравится, что ты крутишься возле нее. Это напоминает то, как мы вели себя после окончания Оксфорда.

— Господи, Бриджертон! — по-студенчески воскликнул Саймон. — Нам было по двадцать лет. Ты что, забыл? Мы были щенками и…

Он чувствовал, начинается то, о чем он уже почти совсем перестал думать: язык набухает, заполняет весь рот, гортань… Он нарочито закашлялся, чтобы пресечь заикание. Память печального сиротского детства. Как он страдал тогда! Страшно вспомнить и невозможно простить… Простить того, кого уже нет сейчас на этой земле, но кто причинил ему столько горя…

— Что с тобой? — обеспокоенно спросил Энтони. — Ты здоров? Я не повредил тебе горло?

Саймон отрицательно мотнул головой.

— Позвоню, чтобы принесли чаю, — предложил Энтони. — Это поможет тебе.

Саймон снова кивнул, на этот раз соглашаясь, хотя пить не хотел. Но пускай приятель отвлечется.

Энтони дернул шнурок звонка и, повернувшись потом к Саймону, сказал:

— Ты не договорил что-то… Садись и продолжай.

Саймон сглотнул, постарался восстановить дыхание. «Спокойнее, спокойнее. Что ты, собственно, так разволновался? Ничего ведь не произошло. Просто легкая перепалка со старым другом».

Он уселся в кресло и сказал:

— Да не о чем тут говорить. Ты не хуже меня знаешь, что половина того, что обо мне болтали, преувеличение. По меньшей мере вдвое.

— Но зато другая половина — чистая правда, — с кривой улыбкой откликнулся Энтони, и Саймон не мог мысленно не согласиться с ним. — Я вовсе не против, — продолжал его друг, — твоего знакомства с Дафной. Знакомства, но не более того. Я не хочу, чтобы ты приударял за ней.

— Подозреваешь, я могу соблазнить сестру друга?

Саймону не хотелось говорить именно так, однако слова вырвались сами.

— Не знаю, — ответил Энтони. — Но ты не из тех, кто собирается вести семейную жизнь, не так ли? А моя сестра собирается. Не означает ли это, что вы… что ты не должен пытаться вскружить ей голову? Скажи честно: как бы ты вел себя на моем месте?

Саймон молчал. Еще минуту назад он был готов если не вступить в драку с приятелем, то, во всяком случае, дать ему достойный словесный отпор, но сейчас вдруг понял, что тот ведет себя так не ради каприза и не во имя собственного тщеславия, а потому, что действительно любит сестру и чувствует ответственность за ее судьбу. И что будь Саймон на его месте, вполне вероятно, он вел бы себя так же. Если не хуже.

Он не успел прийти к этому удивившему его самого выводу, как в дверь постучали.

— Заходите! — крикнул Энтони.

Но вместо ожидаемой служанки с чаем они увидели на пороге Дафну.

— Мама сказала, — объяснила она, — что вы удалились из гостиной не в лучшем настроении и что нужно оставить вас в покое. Но я как раз подумала, что мое присутствие может оказаться нелишним. — Она усмехнулась. — Иначе вы, чего доброго, убьете друг друга.

— Если убийство и могло произойти, то немного раньше, — сказал Энтони. — Мы чуть не задушили один другого. И не в объятиях. Однако потом раздумали.

Дафна отнеслась вполне спокойно к его словам, только поинтересовалась:

— Кто начал первый?

— Я, — признался Энтони. — Но Саймон мне ответил почти тем же.

— Если это из-за меня, — сказала она чуть смущенно, — то совершенно напрасно.

Саймон почувствовал чуть ли не умиление от ее слов. И от ее вида.

— Дафф… — начал он, не зная еще, что скажет дальше. Но этого и не потребовалось, потому что Энтони снова взорвался.

— Ты назвал ее Дафф! — крикнул он. — Кто тебе позволил? Уж не она ли сама?

— Конечно, я, — спокойно подтвердила сестра.

— Ты?.. Но…

— Мне кажется, — перебил его Саймон, — что настало время разъяснить то, что происходит. Дафна согласно кивнула.

— Я тоже так считаю. Если припоминаете, Саймон, я уже однажды советовала вам это сделать. Энтони снова заорал:

— «Дафна»! «Саймон»! Черт вас всех побери! Что между вами происходит, хотел бы я знать? Ведете себя, как заговорщики! Так порядочные люди не поступают!

— В качестве порядочных людей, — сказала Дафна, — мы и хотим открыть тебе нашу страшную тайну… Не бледней, пожалуйста, ничего страшного в ней на самом деле нет.

— Да говорите же, будьте вы неладны!

Саймон любезно улыбнулся:

— Давно бы так. Теперь, когда ты так вежливо нас попросил, я начинаю…

Глава 7

…Мужчины просто как бараны: куда один, туда и все остальные.

«Светская хроника леди Уислдаун», 30 апреля 1813 года


Что же, пришла к заключению Дафна, ее брат воспринял рассказанное ему сравнительно спокойно. К тому моменту, когда Саймон почти закончил изложение их маленького плана (которое довольно часто прерывалось ее добавлениями и пояснениями), Энтони успел вскрикнуть не больше семи раз. Она подсчитала. Что было по крайней мере вдвое меньше, чем она предполагала.

Все же она попросила его придержать язык, если хочет, чтобы они закончили рассказ. Видимо, он очень хотел этого, потому что кивнул, сжал губы и больше не прерывал до самого конца, хотя от его гневного взгляда, казалось, вот-вот рухнут стены или в лучшем случае обвалится лепнина с потолка.

Когда Саймон и Дафна умолкли, он коротко спросил:

— Вы сдурели?

— Так и знала, что ты это скажешь, — произнесла его сестра с видом пророчицы.

— А что еще я могу сказать? — Голос его набирал силу. — Не знаю только, кто все это первый придумал и кто из вас главный идиот?

— Нельзя ли потише? — процедила Дафна. — Хочешь, чтобы мама все услышала?

— Если услышит, у нее будет сердечный приступ, — сказал Энтони, понижая голос.

— Значит, мы можем надеяться, она не услышит? Так, Энтони?

— Конечно. Потому что вашу дурацкую выдумку с этой минуты можно считать несуществующей!

Дафна сложила руки на груди и решительно заявила:

— Ты не можешь остановить нас! Как ты это сделаешь?

Энтони кивнул в сторону Саймона:

— Я убью его!

— Не говори глупости, Энтони!

— Дуэли бывают и по более пустячному поводу, сестра!

— Только если дуэлянты кретины!.. Или один из них, — поправилась она.

— С удовольствием отдам этот титул моему сопернику, — проворчал Энтони. — Но я нисколько не шучу.

— Ведь Саймон твой старый друг!

— Позвольте мне вставить хоть одно слово… — произнес «старый друг».

— С этой минуты он больше мне не друг! — крикнул Энтони.

Дафна беспомощно посмотрела на Саймона:

— Продолжайте, пожалуйста. Скажите ему что-нибудь. Саймон улыбнулся, словно ничего не произошло:

— С удовольствием. Если только мой бывший друг предоставит мне такую возможность.

Энтони повернулся к нему. Казалось, он готов снова вцепиться ему в горло.

— А ты… Я хочу, чтобы ты покинул этот дом!

— Прежде чем смогу произнести речь в свою защиту?

— Энтони! — прикрикнула Дафна. — Здесь и мой дом тоже. И я прошу Саймона остаться. Ее брат развел руками.

— Ладно. Пусть говорит, что он там хочет. Но только коротко. Говори и ты, если есть что еще сказать.

Она снова посмотрела на Саймона. Тот пожал плечами. Веселое выражение лица сменилось усталым.

— Начинайте вы, — сказал он — Это ведь ваш брат, а не мой.

Она набрала побольше воздуха и уперла руки в бока, не потому, что у нее была такая привычка, а просто не зная, куда их деть.

— Прежде всего, — сказала она, — я хочу повторить, что выигрываю от осуществления нашего замысла больше, чем герцог Гастингс. Хотя он и утверждает, что хочет, извините за выражение, использовать меня, чтобы держать на приличном расстоянии от самого себя других девиц…

— И их не в меру агрессивных матерей, — уточнил Саймон.

— И их матерей, — согласилась Дафна. — Но, честно говоря, я убеждена, что он ошибается. Женщины не перестанут интересоваться им как перспективным женихом только потому, что он оказывает внимание другой женщине. Тем более если эта женщина — я.

— А чем ты так уж плоха?! — крикнул Энтони.

Дафна начала отвечать, но Саймон не дал ей сделать это.

— Я уже попытался изложить ему вашу теорию, — сказал он.

— Понятно, — с недовольной гримасой произнесла она. — И Энтони не удовлетворился вашим изложением. Тогда не знаю, чем и как можно его хоть в чем-то убедить.

Ей показалось, что звук, который издал Саймон, был похож на одобрительный смешок.

— Я могу продолжать? — спросила она, обращаясь к Энтони. — Или мое время закончилось? Тот молчал, за него ответил Саймон.

— Ваш брат здесь хозяин положения, — сказал он, — и хранитель времени. Если он разрешит, думаю, нам стоит попытаться еще хотя бы раз открыть рот.

Энтони стукнул кулаком по столу. Это действие, видимо, заменяло ему новую попытку схватить гостя за горло.

— А ты, — угрожающе проговорил он, — заткнись, если не хочешь пробить своей умной башкой окно и вылететь на улицу!

— Знаете, — сказала Дафна, — я всегда подозревала, что мужчины, по существу, глупые дети. Но никогда не думала, что до такой степени.

Саймон удовлетворенно улыбнулся, словно услышал комплимент, а Энтони разъяренно крикнул:

— Продолжай наконец, Дафна!

— Хорошо. Но я сокращу свое выступление и скажу только одно: сегодня у меня было шесть кавалеров. Целых шесть! Кто помнит, чтобы такое количество нагрянуло сразу?

— Я — нет, — пробормотал Саймон, что вызвало раздраженную гримасу Энтони.

— Я тоже, — подтвердила Дафна. — Потому что такого еще не было. Шесть прекрасных мужчин один за другим колотили медным молотком в дверь, маршировали по холлам и коридорам, преподносили цветы, пытались вести умные речи, а один даже декламировал стихи.

У Саймона был такой вид, будто он начнет сейчас аплодировать.

— А почему это произошло? Кто скажет?

Указательный палец Дафны нацелился на брата. Но тот молчал.

— Потому что он… — палец переместился в сторону Саймона, — его светлость герцог Гастингс был настолько любезен, что оказал мне внимание вчера вечером у леди Данбери.

Саймон, удобно опиравшийся на книжную полку, молниеносно выпрямился и возразил:

— Простите, но я бы не ставил вопрос именно таким образом.

Дафна устремила на него внимательный, словно изучающий взгляд.

— А как бы вы поставили его?

Он успел выговорить только местоимение "я", как она снова заговорила:

— Уверяю вас, все эти красавцы, которых вы застали в нашей гостиной, никогда раньше не наносили мне визитов.

— Если они столь близоруки от природы, — с легким презрением сказал Саймон, — почему их нашествие произвело на вас такое впечатление?

Она молчала, только несколько раз моргнула, и Саймону показалось — но ведь этого не могло быть! — что в глазах у нее заблестели слезы.

Черт возьми, он вовсе не хотел этого!

Дафна вытерла один глаз, сделав вид, что он просто чешется, потом прижала тыльную сторону ладони к губам, думая такими жестами обмануть присутствующих, но это ей не вполне удалось. Энтони приблизился к ней и положил руку на плечо.

— Видишь, к чему приводит твой язык! — крикнул он Саймону. — Не обращай на него внимания, Даффи. Он просто осел.

— Вполне возможно, — сказала она. — Но умный осел.

Энтони слегка оторопел. Он не ожидал такой формулировки. Заметив его замешательство, Дафна укорила брата:

— Не надо было оскорблять гостя. Я вынуждена заступиться за него. — Она уже улыбалась. Саймон поклонился.

— Большего комплимента в своей адрес не могу себе представить, мисс Бриджертон.

Энтони решил вернуться к прерванному разговору:

— Так говоришь, их было, я имею в виду посетителей, ровно шесть?

Она кивнула:

— С герцогом Гастингсом — семь.

— И кто-то из них мог бы заинтересовать тебя как… скажем так… как будущий претендент на твою руку?

Саймон почувствовал, что ему становится немного не по себе. Но отчего? Какое ему, в сущности, дело?

Дафна наклонила голову.

— С каждым из них я бы с удовольствием продолжила дружеские отношения. Раньше и они придерживались, насколько я понимаю, такого же мнения. И только сегодня внесли меня в список кандидатур для романтических отношений. Кто знает, если представится возможность, — добавила она, — с одним из них дружба могла бы перейти в…

— Но… — вырвалось у Саймона, однако он не стал продолжать.

— Вы что-то хотели сказать? — Дафна смотрела на него с шаловливым любопытством в совершенно невинном взоре.

Да, он хотел что-то сказать. Очень простую и, по его мнению, совершенно логичную вещь: если все эти джентльмены изволили заметить достоинства Дафны только после тога, как их оценил какой-то герцог (или маркиз, виконт, кузнец, черт побери!), то они и есть настоящие ослы и очень странной выглядит готовность Дафны выбрать кого-то из них в женихи, мужья или как там это еще называется?

Не дождавшись продолжения, Дафна снова повернулась к брату:

— Значит, ты признаешь действенность нашего плана?

— О действенности не скажу, но в чем-то он может послужить тебе на пользу. Впрочем, это зависит от того, чего ты сама хочешь.

— Вот наконец-то слышу разумные слова. — Сейчас в голосе Дафны не было ни тени иронии. — Энтони, скажу совершенно честно: несмотря на то что мамина напористость меня измучила, сама я хочу замуж. И не собираюсь это скрывать. Да, хочу, чтобы у меня был муж, собственная семья. Хочу этого, наверное, больше, чем вы с мамой можете вообразить. И если дурацкая инсценировка, которую мы задумали, сумеет помочь мне, я буду только рада.

Саймону резали слух искренность и прямота ее признания, а также слова «дурацкая инсценировка», но в то же время он не мог не поддаться обаянию теплоты, исходящей из ее темных глаз, от ее чуть приглушенного голоса.

На Энтони тоже подействовали слова сестры. Он глубоко вздохнул и сказал с некоторой неохотой:

— Хорошо, я согласен с вашим, как вы его называете, планом.

Дафна подбежала к нему, порывисто обняла.

— О, Энтони! — Она поцеловала его в щеку. — Я знала, ты лучший из всех братьев на свете!

Энтони перевел взгляд на Саймона.

— Видишь? — проговорил он извиняющимся тоном. — Что с нами могут делать женщины?.. На какой обман вы меня толкаете! — добавил он более твердым голосом.

Саймон не мог не подивиться, как быстро меняется настроение у его приятеля и противника, — как за столь короткое время он, Саймон, успел превратиться из закадычного друга в отъявленного врага и потом снова сделаться добрым товарищем.

— Однако, — еще громче и увереннее продолжал Энтони, — у меня есть ряд условий.

— Мы полны внимания, — сказал Саймон. Энтони бросил на него недовольный взгляд, уловив в тоне насмешку, но заговорил вновь:

— Прежде всего тайна вашего замысла не должна выходить за пределы этой комнаты.

— Конечно, — сразу согласилась Дафна. — Мы и не думали по-другому.

— Совершенно верно, — подтвердил Саймон. — И хотя я уверен, что ваша матушка только восхитилась бы нашей сообразительностью, вам, разумеется, виднее, кого посвящать в наши тайны.

Энтони смерил его ледяным взглядом: когда он уймется, этот шутник? Мы не на студенческой вечеринке.

— Кроме того, — процедил Энтони, — вы оба не должны оставаться наедине. Нигде и никогда!

Саймон промолчал, но Дафна сказала с легкостью:

— О, это будет выполнить нетрудно. Ведь то же самое было бы, если б мы по-настоящему влюбились, даже были помолвлены, верно?

Саймон вспомнил, что они с Дафной почти уже нарушили эти строгие установления, когда случайно наткнулись друг на друга в коридоре у леди Данбери, и если бы не пьяный оболтус Бербрук, то, можно считать, они были наедине. И потом, во время танца, тоже… Если бы не следящие за ними глаза Энтони, с чрезмерным и довольно противным рвением исполняющего обязанности старшего в семье.

Сейчас Энтони воззрился на него в ожидании ответа на второе свое условие.

Саймон коротко кивнул:

— Согласен.

— И еще, — продолжал Энтони. — Оно относится в большей степени к тебе, Саймон. Если я когда-нибудь увижу… или узнаю, что ты каким-то образом порочишь… позоришь Дафну своим поведением… Если увижу, что ты осмелился, например, поцеловать ее чертову ручку, когда рядом с ней нет сопровождающих, то я… я оторву тебе голову, будь я неладен!

Дафна посмотрела на него с некоторым сожалением, как на не вполне здорового человека.

— Ты не находишь, Энтони, что это уже слишком?

— Нет! — рявкнул он.

— О, тогда я молчу.

— И правильно сделаешь, сестра! Я не слышу твоего ответа, Гастингс.

Саймон молча наклонил голову.

— Хорошо, — с видимым облегчением сказал Энтони. — Значит, с этим мы покончили, и ты можешь нас покинуть.

— Энтони! — с упреком воскликнула Дафна.

— Должен я понижать, что мне отказано в обеде, на который я был тобой приглашен? — спросил Саймон.

— Именно.

— Нет! — Дафна схватила брата за рукав. — Ты приглашал его? Как же тебе не стыдно!

— Это было давным-давно, — буркнул Энтони. — С тех пор прошли годы.

— Это было в прошлый понедельник, — уточнил Саймон.

— Вы должны обедать с нами, — решила Дафна. — Мама будет так довольна. А ты… — она дернула брата за рукав, — перестань придумывать, как сподручнее отравить своего друга!

Раньше чем Энтони сообразил, что ответить, Саймон сказал со смехом:

— Не беспокойтесь за мою жизнь, Дафна. Мы с ним вместе учились в школе, и я хорошо помню, что у него всегда было плохо с химией.

— Я все-таки убью его! — сказал Энтони, как о чем-то уже решенном. — Еще на этой неделе.

— Ты не сделаешь этого! — воскликнула Дафна. — Уже завтра вы будете в вашем клубе вместе дымить манильскими сигарами.

— Не уверен в этом, — сказал Энтони.

— Нет, будете! Я права, Саймон?

Он задумчиво изучал лицо своего друга и видел в нем что-то новое, чего не замечал раньше. Особенно в глазах. Что-то очень серьезное.

Шесть лет назад, когда Саймон покинул Англию, они были юношами. За прошедшие годы оба, несомненно, изменились, он это чувствовал по себе, однако своего друга принимал таким, каким тот был в свои двадцать с небольшим. Но ведь и Энтони уже не прежний, у него появились обязанности, о которых Саймон и представления не имеет. Семейные обязанности. И ответственность: вести по жизни младших братьев, защищать сестер. У Саймона — всего лишь отягощающий его существование титул, у Энтони — целая семья. И тяготы эти несравнимы: его другу приходится намного тяжелее; так стоит ли на него обижаться за то, что он чересчур ретиво исполняет свои обязанности и заходит в своей горячности несколько дальше, чем нужно было бы?

— Мне кажется, — медленно проговорил наконец Саймон, обращаясь к Дафне, — мы с вашим братом сейчас далеко уже не такие, как шесть лет назад. И с этим ничего не поделаешь. Такова жизнь…

* * *

Некоторое время спустя в доме Бриджертонов началась суматоха, иначе говоря, приготовление к обеду.

Дафна сменила наряд на вечерний — темно-зеленое бархатное платье, которое, как говорили, придает ее карим глазам изумрудный оттенок. В нем она и находилась сейчас в главной зале дома, где тщетно пыталась успокоить мать, у которой разгулялись нервы.

— Не могу понять, — возмущалась Вайолет, усердно жестикулируя, — почему Энтони не сказал мне, что пригласил к обеду герцога. Мы ничего не успеем сделать. Ужасно!

В руках у Дафны было меню обеда: оно начиналось черепаховым супом и после тройной смены блюд заканчивалось мясом молодого барашка под соусом бешамель, за которым следовал десерт четырех видов. Ей трудно было скрыть саркастические нотки в голосе, когда она сказала:

— Не думаю, мама, что у герцога будет основание пожаловаться на недостаточное количество пищи.

— Хочу надеяться, этого не произойдет! — воскликнула мать. — Но если бы я знала о его приходе заранее, у нас были бы блюда из говядины.

— Герцог понимает, что у нас не званый обед. Вайолет произнесла назидательным тоном:

— Если присутствует герцог, обед не может считаться незваным. Ты просто не понимаешь многих вещей.

Дафна задумчиво посмотрела на мать. Та говорила вполне серьезно и явно была расстроена.

— Мама, — повторила Дафна, сама поражаясь своему терпению, — не думаю, что Гастингс из тех людей, хотя и стал недавно герцогом, кто ожидает, что из-за его присутствия на обеде мы все встанем на голову.

— Возможно, он не ожидает именно этого, дочь моя, но в каждом обществе есть свои правила, традиции. И откровенно говоря, я не понимаю твоего спокойствия и полного отсутствия интереса.

— Ничего подобного, мне очень интересно.

— Но ты совсем не нервничаешь. В подобных случаях необходимо хоть немного нервничать. Так поступают решительно все! Ведь он собирается жениться на тебе.

Дафна услышала стон. Его исторгла она сама.

— Мама, он ничего не говорил об этом!

— Он и не должен. А для чего, скажи, он танцевал с тобой прошлым вечером? С тобой и больше ни с кем. Ах, да, еще удостоил этой чести Пенелопу Фезерингтон. Но она не в счет. Он сделал это из жалости к девушке.

— Мне нравится Пенелопа, мама.

— Мне тоже. И я жду не дождусь того дня, когда ее мать сообразит наконец, что девушке такой комплекции совершенно не подходит оранжевый атлас. Это ужасно!

— А что подошло бы? — поинтересовалась Дафна.

— Не знаю! Не приставай, пожалуйста, с нелепыми вопросами, когда я и так не нахожу себе места от волнения!

Дафна безнадежно покачала головой:

— Лучше я пойду и разыщу Элоизу.

— Да, это будет кстати. И проследи, пожалуйста, чтобы Грегори не измазался до того, как сядет за стол. Проверь его уши, слышишь! Он плохо моет их… А насчет Гиацинты — просто не знаю… Боже, что нам с ней делать? Гастингс не ожидает увидеть за столом десятилетнего ребенка.

— Ожидает, мама. Энтони говорил ему, что мы обедаем всей семьей.

— Но многие семьи не сажают за общий стол самых младших.

— Значит, мы в числе тех немногих, мама, кто делает это. — Дафна решилась наконец на глубокий демонстративный вздох. — Я сама говорила с герцогом, и он все понял. Даже сказал, что предвкушает удовольствие пообедать в нормальной семейной обстановке. Ведь у него нет семьи и, говорят, не было.

— Бедняга!.. Помоги нам Бог!

Лицо матери не утратило взволнованного выражения. Даже пошло пятнами.

— Знаю, о чем ты подумала, — ласково сказала Дафна, не переставая поражаться своему долготерпению. — И ручаюсь, что сегодня Грегори не подложит кусок картофеля в сметане на стул Франческе. Он уже повзрослел. — Но он сделал это только на прошлой неделе!

— Вот с тех пор он и стал взрослее, — не очень уверенно предположила Дафна.

Взгляд матери ясно говорил, что она абсолютно не верит этому утверждению.

— Хорошо, — сказала Дафна, вспомнив пример старшего брата, — тогда я просто пообещаю, что убью его, если он будет себя плохо вести.

— Угроза смерти его не напугает, он, к счастью, еще не знает, что это такое, — философски заметила мать. — Лучше сказать, что в наказание я продам его лошадь.

— Он никогда этому не поверит, мама, зная твое доброе сердце.

Леди Бриджертон развела руками:

— Выходит, мы вообще беспомощны перед ним.

— Боюсь, что так.

— Дети — сплошное беспокойство, — заключила Вайолет.

Дафна улыбнулась. Она хорошо знала, как ее мать обожает это беспокойство.

Леди Бриджертон откашлялась, прежде чем произнести чрезвычайно значительную, с ее точки зрения, фразу:

— Полагаю, дочь моя, что Гастингс был бы для тебя отличной партией.

— Только полагаешь, мама? Я уверена, что вообще любой герцог отличная партия, даже если у него две головы и он брызжет слюной при разговоре. Из обоих ртов.

Мать не могла не улыбнуться.

— Ох, и язычок у тебя, дорогая! Но должна честно сказать, что вовсе не намерена выдать тебя за кого угодно. И если я знакомила тебя со многими мужчинами, то лишь для того, чтобы пополнить число твоих поклонников. Моя заветная мечта, — Вайолет вздохнула, — видеть тебя в браке такой же счастливой, какой была я с вашим отцом.

С этими словами она удалилась, оставив Дафну наедине с собственными мыслями.

А думала Дафна вот о чем: составленный Гастингсом и одобренный ею план не так уж хорош и удачен, если рассматривать его серьезно. И в первую очередь пострадает от него ее мать — когда поймет в конце концов, что они только играли в любовь и в грядущий брак. Саймон благородно предложил Дафне исполнить в конце роль зачинщицы их разрыва, а себе оставлял амплуа отвергнутого жениха, однако ей начинало казаться, что, пожалуй, лучше было бы наоборот — чтобы она, как это ни печально и даже постыдно, оказалась жертвой его легкомыслия и обмана. Тогда по крайней мере мать не сможет обрушиться на нее со слезами и попреками, ей останется только жалеть несчастную дочь и сокрушаться, как та могла упустить такой шанс.

И на этот раз, подумала с усмешкой Дафна, мать была бы совершенно права.

* * *

Саймон никогда еще не принимал пищу в такой обстановке, среди такого количества взрослых и детей, принадлежавших к одной семье. И весьма дружной и шумной семье. Дружелюбную атмосферу не смогла нарушить даже горошина, перелетевшая почти над головой леди Бриджертон с одного края стола на другой и нацеленная шалуном Грегори в его младшую сестру. Бросок был неточным: Гиацинта не поняла, что на нее совершено покушение. Дафна вовремя прикрыла салфеткой рот, чтобы громко не рассмеяться, а виновник всего этого умело изобразил на лице ангельскую невинность и полную непричастность к полету зернышка из семейства бобовых.

Саймон мало говорил во время обеда, предпочитая слушать других и время от времени отвечать на обращенные к нему вопросы. Их задавали все присутствующие, за исключением двоих, сидевших, к его облегчению, с другой стороны. Впрочем, и оттуда они умудрялись бросать на него — нет, не горошины, — но весьма неодобрительные взгляды. Это были Энтони и его брат Бенедикт.

Самая непосредственная из присутствующих, десятилетняя Гиацинта, долго испытующе смотрела на Саймона и наконец спросила напрямик:

— Вы всегда говорите так мало?

Миссис Бриджертон чуть не поперхнулась вином, и девочке ответила Дафна.

— Наш гость, — сказала она, — просто намного вежливее некоторых из нас, кто ни на минуту не закрывает рта и перебивает друг друга. Как будто боится, что больше ему никогда не придется шевелить языком.

Грегори понял эти слова буквально и тут же, высунув язык, начал шевелить им, но миссис Бриджертон строго посоветовала ему использовать этот орган для того, чтобы доесть побыстрее то, что у него на тарелке.

Вспомнив слышанное где-то, что дети любят (или должны) брать пример со взрослых, Саймон быстро опорожнил свою тарелку и, выразительно взглянув на Грегори, попросил добавки, чем заслужил благодарный взгляд хозяйки, которая не преминула попенять мальчику.

— Видишь, — сказала она, — как расправился герцог с горошком и пожелал еще?

Двойной нажим подействовал: Грегори спрятал язык и поспешил доесть то, что у него было.

— Энтони, — спросила одна из девочек (Саймон не был твердо уверен, кто она — Гиацинта или Франческа), — отчего ты такой злой сегодня?

— Вовсе не злой, — огрызнулся он. — Не выдумывай.

Саймон мысленно поблагодарил девочку: ему было тошно и неуютно от выражения лица Энтони, и он начинал жалеть, что пришел сегодня и что вообще затеял весь этот спектакль, который поначалу казался забавной и, в общем, довольно невинной игрой.

— Нет, злой, — настаивала на своем Гиацинта (или Франческа, а может, вообще Элоиза), обращаясь снова к Энтони.

— Хорошо, — ответил он. — Не стану возражать. Ты права. Я сегодня зол.

— А на кого? — спросила одна из трех сестер.

— На весь свет!

— На белый или на высший? — поинтересовалась Дафна, и Саймон далеко не в первый раз оценил ее остроумие.

Энтони не ответил, и наступившей паузой воспользовалась миссис Бриджертон, произнеся с очаровательной улыбкой:

— Должна вам сказать, что сегодняшний вечер — один из самых приятных для меня в этом году. — Она взглянула на Грегори. — Даже то, что некоторые позволяли себе швыряться горошинами, не могло его испортить.

— Разве ты видела? — пробормотал мальчик. — Я думал…

— Дорогие дети, — торжественно произнесла мать, — когда вы наконец поймете, что я вижу и знаю решительно все, что происходит в нашей семье? — Поскольку ответа не последовало, она сразу же переключила свое внимание на Саймона и спросила:

— Вы не заняты завтра, ваша светлость?

Захваченный врасплох вопросом, тот ответил, слегка заикаясь:

— Н-нет, п-по-моему.

— Прекрасно! Тогда вы должны присоединиться к нам.

— П-присоединиться? — переспросил он.

— Конечно. Мы все едем завтра на прогулку в Гринвич.

— В Гринвич? — эхом отозвался он.

Дафна с интересом наблюдала его замешательство.

— Мы давно собирались туда прогуляться, — терпеливо начала разъяснять леди Бриджертон. — Возьмем лодку, устроим пикник на берегу Темзы. Это будет прекрасно, не правда ли? Ведь вы поедете с нами?

Дафна сочла необходимым вмешаться.

— Мама, — сказала она, — у герцога наверняка масса дел. Леди Бриджертон смерила дочь ледяным взглядом.

— Что ты такое говоришь, Дафна? Герцог только что сказал Мне, что он завтра совершенно свободен. — Она вновь повернулась к Саймону. — И мы обязательно посетим королевскую обсерваторию, так что это будет не просто увеселительная прогулка. Обсерватория закрыта для публики, но мой покойный муж был одним из ее попечителей, и я уверена, нас туда пустят.

Саймон поймал взгляд Дафны. Она ответила ему легким пожатием плеч, в ее глазах он уловил просьбу о прошении.

Обратившись к Вайолет, он сказал:

— Почту за честь присоединиться к вам, леди Бриджертон.

Она лучезарно улыбнулась и похлопала его по руке.

— Как мило с вашей стороны, герцог.

Глава 8

До ушей вашего автора дошли сведения, что все семейство Бриджертон (плюс некий герцог) отправилось в прошедшую субботу на прогулку в Гринвич.

Вашему автору стало также известно, что упомянутый герцог вместе с одним из членов семьи Бриджертон возвратились в Лондон промокшие до нитки…

«Светская хроника леди Уислдаун», 3 мая 1813 года


— Если вы не перестанете извиняться передо мной, — сказал Саймон, подпирая рукой голову, — я буду вынужден прикончить вас.

Дафна посмотрела на него с раздражением: ей не всегда нравился стиль его шуток. Они сидели на палубе небольшой яхты, зафрахтованной ее матерью для поездки всего семейства по Темзе в сторону Гринвича и обратно.

— Если вас так раздражает обыкновенная вежливость, — сказала Дафна, — я могу замолчать. Конечно, я не несу ответственности за свою мать и за ее манипуляции вами. Но ведь целью того, что мы задумали, было, в частности, избавить вас от назойливости матерей, а я не могу спокойно видеть, что моя милая матушка заменила их всех.

Саймон отмахнулся от ее слов и поудобнее устроился на скамье.

— Все это, пожалуй, было бы невыносимо — я говорю о ваших братьях и о почтенной матушке, — если бы не было так забавно. Как хороший водевиль.

Дафна не могла скрыть некоторой обиды:

— Ах вот как вы к этому относитесь? Мои родные для вас — комедийные актеры!

— Отчасти. А мы — для них. Разве не так?.. Что же касается плавания по реке, я совершаю его с удовольствием после многодневных путешествий по морям. Тут по крайней мере видны берега, и такие живописные. В обсерватории побывать тоже интересно. Вы знаете что-нибудь о меридианах и параллелях, не говоря уже о долготе и широте?

Она покачала головой:

— Почти ничего. Даже не имею понятия, каким образом один из меридианов оказался здесь, в Гринвиче.

Саймон снисходительно улыбнулся:

— Я помогу вам разобраться. Для плавания по морям необходимо определять место, где находится корабль в данную минуту, а также его направление. В этом помогают географические координаты — широта и долгота. Отсчет начинается от меридиана. В прошлом веке астрономы решили, что начальным меридианом будет Гринвичский.

Дафна с безнадежным видом покачала головой.

— Из всего сказанного вами я поняла одно: что Лондон стал в каком-то смысле центром мира. Неужели другие страны согласились с этим? Например, Франция? Или папа римский? Из-за этого не было войны?

Саймон рассмеялся:

— Ну, войны возникают и по более пустячным поводам. Но из-за меридиана их не было. Возможно, потому, что королевская обсерватория ежегодно публикует схемы и карты, необходимые мореплавателям всего мира, и только безумец может отправиться в открытое море без таких карт. А в них все расчеты ведутся от Гринвичского меридиана. Я понятно объяснил?

— Мне стало понятно, что вы большой знаток морского дела.

— Просто я немало плавал, а кроме того, любил математику и вообще точные науки.

— В нашей детской меня им не обучали. Боюсь, мое образование сводилось к тому, что знала гувернантка. Поэтому с цифрами я до сих пор не в ладах. Даже мама знает больше — видимо, ее гувернантка была немного образованнее, чем моя.

— Я и не надеялся, что вы овладели точными науками, — заверил Он. — Но все-таки чем ты больше увлекались?

— Историей и литературой. Нас, женщин, не учат в университетах, как вы знаете, но, к счастью, в нашем доме очень много книг, и я читала и читаю запоем.

Саймон откинулся на сиденье, пригубил из бокала лимонад.

— Могу признаться, — сказал он, — что никогда не увлекался историей.

— Почему? Это же так интересно!

В самом деле — почему? Он на минуту задумался. Неужели оттого, что история в каком-то смысле связана и с родом Гастингсов, а он чуть не с детства дал себе клятву не интересоваться тем, что было так важно для его отца?

Но, отвечая Дафне, он, разумеется, не упомянул об этом. В их отношениях еще не наступило время для откровений и скорее всего не наступит.

Некоторое время они плыли в молчании, свежий речной ветер обдувал их лица, шевелил волосы. Потом Дафна сказала с улыбкой:

— Вы можете сердиться, но у меня не идет из головы сцена, когда моя мать взяла вас за горло и заставила поехать.

— Если говорить о моем горле, — ответил он, — это, пожалуй, больше относится к Энтони… — И, заметив, что у Дафны широко раскрылись глаза и она готова начать расспросы, быстро переменил тему:

— Что же касается прогулки, я уже устал повторять, что никогда бы не принял в ней участия, если бы не желал этого.

Начало фразы звучало не слишком вежливо, и Дафна готова была обидеться, но окончание несколько примирило ее с собеседником. Тем не менее она отвернулась от него и стала с еще большим вниманием вглядываться в медленно удаляющийся от них берег.

Конечно, этого герцога не назовешь чрезмерно любезным и обходительным, но даже несвойственная его возрасту раздражительность чем-то нравилась ей. Быть может, потому, что говорил он искренне.

— Чему вы улыбаетесь? — услышала она его голос. — Что-то увидели?

— Ничего.

— Тогда отчего улыбаетесь? — повторил он. Почему его так трогает ее улыбка? Пусть отстанет. Но он не отстал, а повторил вопрос, да еще насмешливым тоном:

— Если не улыбаетесь, значит, приготовились чихнуть или зевнуть. Я не прав?

— Нет, — ответила она сдавленным от смеха голосом. — Просто любуюсь природой.

Он запрокинул голову, подставив лицо неяркому солнцу.

— Надеюсь, компания тоже вызывает у вас приятные эмоции, Дафна?

Не поворачиваясь к нему, она проговорила:

— Вы имеете в виду всю компанию или кого-то в отдельности?

— Если хотите узнать мое отношение к вашему воинственному брату, — холодным тоном сказал он, — то его поведение меня развлекает.

Всякое подобие улыбки исчезло с ее лица.

— Звучит не слишком добросердечно с вашей стороны, — произнесла она.

— Я никогда не уверял вас в своем добросердечии. Да и Энтони тоже им не отличается… Вот посмотрите… — Саймон устремил взгляд в его сторону, и тот ответил тем же. — Видите, сколько злости на лице. Он готов убить меня. — Я думала, вы были друзьями.

— Скажу больше, мисс Бриджертон, — мы и сейчас друзья. Во всяком случае, я так полагаю. Просто один из нас ведет себя глупо, а другому остается только мириться с этим и пытаться получать хоть какое-то удовольствие. Потому что ничего другого он придумать не может.

— Ох, мужчины все-таки не слишком умны.

— Как правило, да.

Она усмехнулась, потом снова стала серьезной.

— Я всегда считала, — сказала она, — что одна из главных заповедей мужской привязанности — не пытаться завлечь сестру друга. И жену ближнего своего.

— Господи, но у меня и в мыслях такого нет! Я только притворяюсь, что хочу этого. Согласно нашему плану. Разве не так?

Дафна задумчиво кивнула, не сводя глаз с Энтони.

— Но это задевает его до глубины души, хотя он знает всю правду.

Саймон заговорщицки улыбнулся ей:

— Об этом я и говорю. И это довольно занятно.

— Не нахожу ничего занятного! Такие вещи могут плохо кончиться.

— Что ж, если выловите в Темзе мой хладный труп…

Дафна содрогнулась:

— Перестаньте!

В это время появилась леди Бриджертон.

— Дети! — воскликнула она. — Ох, извините, ваша светлость… Я невольно причислила вас к моим детям… Капитан просил предупредить, что мы подплываем. Не забудьте ничего из вещей!

Вероятно, подумалось в этот миг Саймону, иметь такую мать все же намного лучше, чем не иметь никакой.

Он поднялся, подал руку Дафне, которая с благодарностью приняла его помощь, потому что не очень твердо держалась на палубе.

— У меня нет привычки к водным путешествиям, — сказала она. — Я еще не такой морской волк, как вы.

— Представляю, что будет с вами на корабле.

— Но я быстро учусь!

— Надеюсь, не только плохому?

Она вырвалась от него и едва удержалась на ногах.

— Не надо убегать от учителя, — сказал он.

Она повернула к нему раскрасневшееся лицо. Волосы ее были растрепаны от ветра, она показалась ему так хороша в эту минуту, что он забыл обо всем, в том числе и о том, что сказано в заповедях мужской дружбы насчет отношения к сестрам.

Ее чувственные губы приоткрылись в улыбке, солнечные лучи золотили волосы. Здесь, на водной глади, вдали от душных бальных залов, она выглядела гораздо естественнее, привлекательнее, да и вообще какой-то другой. Хотелось смотреть и смотреть на нее и радостно-идиотски улыбаться.

Если бы не легкая суматоха, предшествующая швартовке, он бы, наверное, не выдержал и, нарушив все клятвы, которые давал самому себе, и все правила приличия, поцеловал бы эти полуоткрытые губы. Собственно, он даже вознамерился это сделать, не отдавая себе полного отчета в своих действиях, и наклонился к ней… но яхту качнуло, он чуть не потерял равновесия и вынужден был отказаться от своего намерения.

Непонятно, что мог увидеть или о чем догадаться Энтони, оказавшийся, как нарочно, поблизости, но только он бесцеремонно схватил Дафну за руку и проговорил со скрытой угрозой:

— Предпочитаю сам на правах старшего брата помочь тебе оказаться на твердой земле.

Саймону ничего не оставалось, как наклоном головы выразить согласие с требованием Энтони и сойти позади всей семьи на поросший травой берег, мысленно ругая себя за потерю контроля над собой, что, как он считал, бывало с ним не часто, однако не должно было быть никогда.

Они медленно взбирались на холм, на вершине которого стояла обсерватория — большое здание из ярко-красного кирпича, увенчанное несколькими башенками с куполами серого цвета. Центр всего мира, как определила

Дафна. Исколесив в своих путешествиях чуть ли не половину этого мира, Саймон с особой остротой почувствовал сейчас это.

Леди Бриджертон остановилась на самом верху холма:

— Все на месте?.. Сколько нас? Раз, два, три… десять. Вся семья в сборе!

Саймон испытал некоторую неловкость от того, что его причислили к семье, но возражения с его стороны выглядели бы слишком нелепо.

— Сейчас матушка построит нас в шеренгу по одному и прикажет рассчитаться, — проворчал Колин и весело подмигнул Саймону. — А потом велит разобраться по росту. Только с этим будут некоторые трудности, так как все мы, кроме Энтони и, пожалуй, Бенедикта, еще растем и то обгоняем, то отстаем один от другого.

Саймон ответил ему улыбкой.

— Не знаю, где тогда будет мое место, — сказал он.

— Где-то рядом с Энтони, полагаю.

— Упаси Боже! Я начинаю его опасаться!

«Опять я сказал совсем не то, что хотел и что следовало бы», — упрекнул себя Саймон, поймав удивленный взгляд Колина.

— Энтони! — крикнула леди Бриджертон. — Где ты?

Действительно, в этой огромной семье не так-то легко сразу найти кого хочешь, но своего старшего она различила по недовольному ворчанию, которое тот издал.

— Иди сюда, Энтони. Тебе там нечего делать. Пойдем со мной в обсерваторию.

С неохотой тот отошел от Дафны и присоединился к матери.

Колин снова подмигнул Саймону:

— Матушка пустилась во все тяжкие, а? Как вам нравится? После этого единственный для вас выход не расстраивать ее, а пойти и предложить руку помощи Дафне.

Саймон не удержался и тоже подмигнул юноше.

— Вы недалеко ушли от вашей матери, мой друг, — сказал он.

Колин рассмеялся:

— Но зато я говорю прямо, без экивоков.

— Это верно, — великодушно согласился его собеседник. — Даже чересчур прямо.

В это время к ним приблизилась Дафна, словно услышав, о чем они говорят.

— Я осталась без сопровождающего, — жалобно сказала она.

— Ужасно! — воскликнул Колин. — И Гиацинта тоже. Если не возражаете, я возьму ее на себя. Именно Гиацинту! С Элоизой у меня обострились отношения с той поры, как ей исполнилось четырнадцать. — С этими словами он быстро отошел от них.

Саймон предложил руку Дафне, та положила свою на его локоть и спросила с улыбкой:

— Мы еще не окончательно вас запугали?

— Простите… — ответил он, — я не совсем понял…

— Я говорю о нашем семействе, — пояснила она. — Оно и в закрытом помещении довольно утомительно, но на свежем воздухе особенно… Вот видите?

Их чуть не сбил с ног Грегори, мчавшийся за Гиацинтой и что-то вопивший о том, что должен отомстить ей за все, что она ему сделала.

— Это… это просто для меня новые, еще не изведанные ощущения, — едва избежав столкновения с мальчиком, галантно заметил Саймон.

— Как вы изящно ответили, ваша светлость. Я восхищена.

— А я, в свою очередь, восхищен вашей иронией, мисс Бриджертон. Однако вы забываете, что у меня совершенно нет опыта пребывания в семье. Нет ни братьев, ни сестер.

Что-то в его тоне заставило ее внимательно посмотреть на него.

— Ни братьев, ни сестер, — повторила она с шутливым вздохом. — Вы, наверное, жили на небе.

Она бы, возможно, почувствовала, что шутка была неуместной, если бы ее внимание снова не отвлек все тот же Грегори, продолжавший гоняться за Гиацинтой.

Дафна ловко схватила его за рукав.

— Опять! Чуть не сбил нас с ног!

— Как вам удалось схватить его! — искренне восхитился Саймон. — У вас прекрасная реакция. Вы были бы превосходным дуэлянтом.

— Оружие и вообще драки не мое амплуа, ваша светлость.

— Пусти меня, я не буду! — заныл Грегори и, отпущенный на свободу, тут же бросился за Гиацинтой, но та успела найти защиту возле матери.

Саймон проводил мальчика взглядом и вновь повернулся к Дафне.

— Вы не закончили вашу мысль, — сказал он. — Вам помешала атака Грегори.

— Я… я не помню. О чем мы говорили?

— Ваши слова, Дафна, о том, что на небесах нет ни братьев, ни сестер, я понял по-своему.

— И правильно сделали, Саймон. Совершенно не отрицая мысли о благодатном одиночестве — время от времени, конечно, — я, по правде говоря, не представляю жизни вне семьи. Вне большой семьи, — добавила она задумчиво. Саймон молчал, и она завершила фразу откровенными словами:

— Я и сама не могу представить, что у меня будет всего один ребенок.

— Порою, — сказал Саймон, не глядя на нее, — это от нас не зависит.

Внезапно ее лицо покрылось румянцем.

— Ради Бога, извините! — вскричала она. — Я совсем забыла… Энтони как-то упоминал, что ваша мать… что у вас…

Он пожал плечами:

— Да, я не знал матери. Не мог знать. Поэтому не мог оплакивать ее.

В его серо-голубых глазах сквозила затаенная печаль, и Дафна чувствовала, что слова, которые она услышала, не правдивы. Однако сам он, видимо, верил в сказанное им. И она подумала: зачем, зачем этот человек обманывает сам себя в течение стольких лет? Неужели ему от этого легче?

Она вглядывалась в его лицо, чуть склонив набок голову, — так всматриваются в музее в заинтересовавшую картину или другой предмет искусства, — и видела слегка порозовевшие от речного ветра щеки, спутанные темные волосы, холодные светлые глаза под темными бровями. Или они стали сейчас немного мягче, эти глаза?..

Он чувствовал некоторую неловкость от ее испытующего простодушного взгляда и в конце концов прервал наступившее молчание, произнеся неоправданно резко:

— Пойдемте! Мы отстали от остальных.

Дафна отвела от него глаза, посмотрела в сторону обсерватории. Мать и Энтони уже входили туда. Через несколько минут их большое шумное семейство будет допущено внутрь и своими глазами увидит все эти долготы, широты и прочие чудеса.

Однако сейчас они ее мало интересовали — братья, сестры, обсерватория. Она забыла о них — словно их нет и никогда не было.

Сейчас в ее мыслях был только он, стоящий перед ней человек, кого ей так хотелось обнять, прижать к себе и никогда не отпускать.

* * *

Спустя несколько часов они снова были на травянистом берегу Темзы и уже заканчивали сытный завтрак, заботливо приготовленный кухаркой Бриджертонов.

Как и во время вчерашнего обеда, Саймон больше молчал и слушал. Тем более что вести себя таким образом было намного легче, чем пытаться вставить хоть одно слово в беспрерывный поток детских возгласов и увещевательных речей взрослых членов семьи.

Один из этих возгласов был адресован и ему.

— Какой прекрасный день, ваша светлость, не правда ли? — обратилась к нему Гиацинта самым светским тоном, несомненно, позаимствованным от матери. — Вам понравилось в обсерватории?

— Разумеется, мисс Гиацинта, — ответил он. — А вам?

— Ужасно интересно! — Она уже сбилась со светского тона и продолжила самым обыкновенным:

— Вы так здорово рассказывали про всякие меридианы и другие штуки. Прямо как настоящий учитель.

— Я не хотел никого учить, — виноватым голосом сказал Саймон. — Так уж получилось. Извините меня.

С другого конца покрывала, на котором все расположились и где была разложена еда, Дафна с улыбкой смотрела на собеседников.

Гиацинта снисходительно тряхнула головой.

— Ничего. Мне понравилось. — Она кокетливо взглянула на него. — А спорим, вы не знаете одну амурную… ну, романтическую историю про это место?

— Конечно, не знаю. Расскажите, если можете.

Девочка постаралась, чтобы ее взгляд сделался еще более завораживающим.

— Могу. Вот послушайте. Как раз в этом месте сэр Уолтер Рэли [4] бросил на землю свой плащ, чтобы королева Елизавета могла пройти по грязи и лужам и не запачкать туфли.

— Неужели прямо здесь? — с сомнением спросил Саймон.

Он даже встал с покрывала и начал вглядываться в травянистую почву, словно надеялся обнаружить там следы королевских туфель. Или на худой конец отпечатки плаща сэра Рэли.

— Что вы делаете?

Гиацинта тоже вскочила с места. К ней присоединился Грегори:

— Что вы ищете?

Саймон с деланным удивлением уставился на детей:

— Как что? Лужи и грязь, конечно.

— Откуда? Сегодня сухо.

Саймон с сомнением покачал головой:

— Это только кажется. А вдруг в траве найдется ямка, заполненная водой?

— Ну и что с того?

Девочка была явно заинтригована. Мальчик же делал вид, что ему и так все ясно и не о чем говорить.

— Я хочу знать заранее, — сохраняя полную серьезность, начал объяснять Саймон, — встретятся ли на нашем пути обратно лужи и грязь, и подготовить свой плащ, чтобы бросить на них.

— Зачем? — в отчаянии спросила Гиацинта. — Ну зачем?

— Чтобы вы не промочили туфли.

— Но у вас нет плаща, сэр! — закричала она.

— Значит, брошу рубашку.

— Но здесь нет никаких луж!

Саймон издал вздох облегчения:

— Тогда я спасен.

Гиацинта смотрела на него с подозрением:

— Вы смеетесь надо мной, сэр?

— А как вы сами думаете?

— Думаю, да… — Она в самом деле ненадолго задумалась. Потом сказала:

— Но вы мне нравитесь. Если вы женитесь на моей сестре…

Дафна чуть не подавилась бисквитом и закашлялась.

— И что тогда? — глядя только на девочку, спросил Саймон.

— Тогда знайте, я не против.

Он продолжал смотреть на нее. Еще немного подумав, она прибавила:

— Но если не женитесь на ней, тоже будет неплохо… Тогда дождетесь меня.

Что ответить на первое и на второе предположения, Саймон не знал и был весьма благодарен Грегори, когда тот дернул сестренку за косу и кинулся бежать, а она — за ним.

— Насколько я понимаю, — со смехом сказала Дафна, — Грегори бросил вам спасательный круг.

— Он здорово меня выручил. Я совершенно не умею обращаться с детьми… Сколько лет Гиацинте?

— Около десяти. По-моему, вы прекрасно сходитесь с ними. Почему вы спросили о возрасте?

— Иногда она рассуждает совсем как взрослая. Как ваша мать.

— Не бойтесь. Это просто обезьянничанье. Вам ничего не грозит, ваша светлость. Ни от нее, ни от меня.

Теперь его спас от ответа возглас леди Бриджертон:

— Собираемся! Уже поздно.

Саймон достал карманные часы:

— Еще только три.

Дафна беспомощно передернула плечами:

— У мамы свое понятие о времени. Она считает, что леди должна к пяти часам обязательно быть дома.

— Но почему?

— Объяснить это сложно. Просто одно из незыблемых правил, усвоенных с детства и передаваемых по наследству. Я привыкла не задавать лишних вопросов, потому что бесполезно… Идемте.

Они направились к пришвартованной у пристани яхте. Дафна заметила, что с лица Саймона исчезло оживление, появившееся во время разговора с Гиацинтой, оно снова стало замкнутым, даже печальным. Совсем другое лицо. Ей стало его жаль, она попыталась весело улыбнуться и произнесла:

— Вы говорили, что не общались с детьми. Но у вас просто природное умение делать это.

Он ничего не отвечал. Она ласково потрепала его по рукаву:

— Из вас получится прекрасный отец, я уверена. Дети любят и понимают шутки.

Он так резко повернулся к ней, что она испугалась.

— По-моему, я уже говорил вам, что не имею намерения жениться. Никогда.

— Но я…

— Поэтому нет никакого смысла разговаривать о моем отцовстве.

— Я… простите.

Она постаралась выдавить улыбку перед тем, как отвернуться, и надеялась, что он не заметил, как у нее задрожали губы. Разумеется, она прекрасно знала, что их ухаживание друг за другом — всего лишь игра, однако не могла сдержать охватившего ее чувства разочарования. Словно на что-то надеялась. Чего-то ожидала. Хотела…

Они подошли к причалу, где собрались остальные. Несколько человек были уже на борту яхты. Грегори, приплясывая, подпрыгивал на узких сходнях.

— Грегори! — крикнула леди Бриджертон. — Прекрати сейчас же!

Он утихомирился, но остался на сходнях.

— Сойди оттуда! — вновь закричала мать. — Иди на палубу или спускайся на берег!

Саймон отошел от Дафны и поспешил к яхте.

— Мальчик может поскользнуться, — пробормотал он. — Доски сейчас сырые.

Грегори опять начал отплясывать воинственный танец.

— Эй! Что тебе мама сказала?

Это крикнула Гиацинта, но в ответ брат показал ей язык.

Дафна поспешила вслед за Саймоном, говоря:

— Какой упрямый… Надеюсь, с ним ничего не случится.

— Если помешают канаты, на которые он свалится. А если нет…

Саймон был уже почти рядом с разыгравшимся мальчиком.

— Пройди на палубу, Грегори, — окликнул он его, — и дай мне пройти!

— А почему вы без Дафны? — спросил тот. — Помогите ей. Я и сам взойду.

Саймону захотелось схватить его за шиворот и стащить с опасной доски, изменив тем самым мнение Дафны о себе как о человеке, умеющем достойно обходиться с детьми.

С палубы к попытке унять Грегори присоединился Энтони. Перегнувшись через борт, он грозно закричал:

— Эй, ты! Сейчас же марш на борт!

Дальше все произошло почти мгновенно, но в глазах наблюдавших растянулось, как это бывает, на более длительное время, за которое они (те, кто наблюдал) успели увидеть несколько картин, сменивших друг друга.

Сначала Грегори поскользнулся на сходнях и беспомощно взмахнул руками. Затем ему на помощь с обеих сторон кинулись Саймон и Энтони. Грегори, резко повернувшись, толкнул брата, и тот, совершенно не ожидая этого, взмахнул протянутыми для помощи руками и начал падать в воду. Но перед этим столкнулся с бежавшим снизу Саймоном, который тоже не смог удержать равновесия и тоже оказался в Темзе… А что же Грегори? Каким-то чудом он удержался на скользкой доске и ползком, как краб, влез на борт.

Дафна прикрыла рот рукой не то от ужаса, не то от приступа дикого смеха.

Леди Бриджертон заподозрила ее во втором и осуждающе сказала:

— На твоем месте я не стала бы так веселиться. Дафна с трудом подавила смех и ответила:

— Мне кажется, мама, ты сама предпринимаешь героические усилия, чтобы оставаться серьезной. Я ошибаюсь?

Сквозь стиснутые зубы ее мать еле слышно выдавила:

— Да, ошибаешься, — и отвернулась, чтобы окончательно не выдать себя.

Тем временем Энтони и Саймон выбрались из воды, промокшие до нитки и взирающие без всякого одобрения друг на друга. Им было не до смеха. А тот, кто стал невольной причиной всего этого, благоразумно спрятался где-то на яхте.

— Может, тебе следует вмешаться, дочь моя? — сказала леди Бриджертон, чем вызвала недоумение Дафны.

— Мне? А зачем?

— Все выглядит так, будто Энтони и наш гость вот-вот вцепятся друг в друга.

— Но почему? Во всем виноват Грегори.

— Разумеется. Но они ведь мужчины, а значит, не любят попадать в смешное положение, — мудро рассудила леди Бриджертон, — и будут искать из него выход. Не драться же им с двенадцатилетним мальчиком?

Она как в воду глядела, потому что как раз в эти минуты Энтони со злостью взирал на Саймона и ворчал:

— Я бы сам справился, если б не ты… Твой прыжок на сходни только напугал мальчишку.

— По-моему, ты первый прыгнул, — парировал Саймон.

Их слов ни леди Бриджертон, ни Дафна не слышали, но по раздраженному выражению мокрых лиц и угрожающим позам промокших фигур можно было легко понять, что оба они отнюдь не обмениваются любезностями и выражениями сочувствия.

— Сейчас займутся поисками виноватого, — шепнула леди Бриджертон. — Я бы советовала тебе приблизиться к ним.

Дафна не стала спорить — она и сама чуяла опасность.

Однако, подойдя к ним вплотную, поняла с беспощадной ясностью, что ничего сделать не может, ибо тут бессильны все действия и слова. Все же со смелостью отчаяния, зная, что навлечет этим на себя и на Саймона еще больший гнев брата, схватила мокрого герцога за плечо (рука сразу стала холодной) и решительно сказала:

— Помогите же взобраться на этот корабль!

Саймон взглянул на Энтони. Энтони взглянул на Саймона. Оба уставились на Дафну. Она тряхнула Саймона за плечо.

— Наш разговор еще не закончен, Гастингс, — прошипел Энтони.

— Далеко не закончен, Бриджертон, — отозвался тот.

Из чего Дафна поняла, что отношения между друзьями дошли до точки кипения и пар вот-вот вырвется наружу.

Чтобы этого не случилось, она усилила нажим на плечо Саймона, понуждая того идти.

— Вам обоим нужно скорее обсохнуть, — сказала она. — Идемте.

Напоминание о речной ванне не вызвало у купальщиков поневоле приятных ощущений. Они еще раз обменялись взглядами, не сулящими ничего хорошего, и разошлись.

* * *

Обратный путь показался всем долгим и томительным. Ближе к ночи, когда Дафна уже готовилась ко сну, ею овладело странное беспокойство. Сон все не шел, поэтому, накинув пеньюар, она отправилась на нижний этаж в поисках теплого молока и хоть какого-нибудь собеседника. Если не первое, то второе в их большой семье она рассчитывала обязательно обрести. Но кругом было тихо и безлюдно.

Однако на полпути в кухню она услышала кашель и недовольное хмыканье из кабинета Энтони. Что он делает там в такой поздний час?

Она осторожно приоткрыла дверь и заглянула внутрь. Старший брат сидел, нагнувшись над столом с бумагами, и что-то писал. Пальцы его были перепачканы чернилами. По всей видимости, он отвечал на деловые письма, но отчего в такой неурочный час?

Энтони устроил в их доме деловой кабинет и часто проводил в нем время, приходя из своего холостяцкого жилища, однако обычно делал это днем. И Дафна никогда еще не видела его с пером в руке.

— Почему ты не поручишь эту работу своему секретарю? — негромко, чтобы не напугать его, спросила она. Он поднял голову.

— Чертова кукла решила зачем-то выйти замуж, — сказал он, — и умчалась в Бристоль.

— Что ж, — с улыбкой произнесла Дафна, — такое случается с молодыми женщинами. Но разве из этого следует, что хозяин должен до рассвета торчать за письменным столом?

Энтони взглянул на часы.

— Еще только полночь. Но все равно ты права. — Он отодвинул от себя бумаги, потянулся в кресле. — Дела могут подождать до утра. А ты почему не спишь?

— Совершенно не клонит ко сну. Спустилась сюда в поисках горячего молока, а вместо него обнаружила тебя. Вернее, услышала твою ругань.

— Что?.. А, да. Это чертово перо! — Энтони взглянул на свои пальцы. — Почему-то мажется, будь оно проклято! — Он виновато улыбнулся. — Я стал часто ругаться и поминать черта, да?

Дафна рассмеялась. Она уже давно привыкла к довольно прямолинейному языку старших братьев, они не очень-то сдерживались при ней, и это было даже приятно — значит, считали ее своей, доверяли, были откровенны.

Она посмотрела на разложенные по столу бумаги.

— Полностью вошел в дела семейства?

Он кивнул с кислой миной:

— И тоже захотелось горячего молока от всего этого. Почему ты не позвонила, чтобы принесли?

— У меня более смелая мысль, Энтони. Отчего бы нам не попробовать самим? Все слуги давно спят. Правда, — добавила она немного растерянно, — я не имею ни малейшего понятия, как его кипятить.

— Думаю, кипятить совсем не обязательно, — тоже не слишком уверенно сказал брат. — Пойдем, там разберемся. В кухне было совершенно темно, сюда проникал только лунный свет.

— Отыщи лампу, — скомандовала Дафна. — А я попробую найти молоко. Ты сумеешь зажечь свет?

— Попробую, — не очень уверенно сказал Энтони.

Дафне было приятно это полуночное общение с братом — сейчас он выглядел гораздо спокойнее, чем всю последнюю неделю, когда почти не разговаривал, а только рычал, и все больше на нее. Хотя на Саймона тоже. Но тому что — пришел и ушел, а Дафна все время под рукой у раздраженного брата.

Она продолжала в полутьме греметь посудой, искать кувшин — или куда его наливают? — с молоком.

Позади затеплился свет, Дафна обернулась, чтобы увидеть победоносное выражение лица Энтони.

— Я зажег ее! — воскликнул он.

Это звучало почти как у Юлия Цезаря: «Пришел, увидел, победил!»

Ее слова прозвучали не так триумфально:

— Молока нигде нет.

— Что ж, — весело сказал Энтони, — пойду искать корову.

— Не надо коровы! Вот оно! Под самым носом. Как я раньше не увидела? Искала кувшин, а оно в бутыли.

— Нужно во что-то перелить и подогреть, — сообразил Энтони.

Они подошли к плите.

— Она холодная, — разочарованно произнесла Дафна. — Как ее разжечь?

— Понятия не имею.

— Я тоже.

Они радостно рассмеялись, словно сообщили друг другу что-то неимоверно веселое.

— Знаешь, — сказал потом Энтони, — я слышал от умных людей, что холодное молоко гораздо полезнее горячего.

— Ты не поверишь, я сейчас подумала о том же!

Энтони взял с полки две кружки.

— Наливай!

Они сидели на табуретах возле кухонного стола и с удовольствием пили свежее молоко. Энтони налил себе еще.

— А тебе, Дафна?

— Спасибо, мне достаточно.

Она облизнула губы, поерзала на табурете, устраиваясь поудобнее, повернулась лицом к Энтони. Сейчас самый подходящий момент поговорить с ним, чего ей хотелось все эти дни. Ну, вперед, Дафна! Освободи свою душу, если сумеешь. Спроси, что хочешь, и скажи сама.

— Энтони, — начала она нерешительно. — Могу я спросить?..

— Разумеется, сестрица. О чем?

— О герцоге Гастингсе.

Кружка со стуком опустилась на стол.

— Что, о нем?!

— Только… сохраняй спокойствие, Энтони. Я знаю, ты не любишь его…

— Это не совсем верно, Дафна, — ответил Энтони, подавляя вздох, — он один из моих ближайших друзей. Брови ее поднялись почти в изумлении.

— Не сказала бы, если судить по твоему поведению.

— Просто у меня не вызывает доверия его отношение к женщинам. В частности, к тебе.

— Ты говоришь глупости, Энтони! — горячо возразила она. — Я не собираюсь играть роль его адвоката и могу вполне поверить, что он, как ты говорил, шенапан [5], даже распутник, но твердо знаю и верю, что эти свои качества он никогда не проявит по отношению ко мне. Хотя бы потому, что я твоя сестра.

Энтони сидел с каменным лицом, и видно было, что слова сестры его нисколько не убедили.

Она продолжала:

— Не будь таким упрямым, Энтони. Ведь даже если предположить, что ему чужды всякие нормы мужской чести и морали, он должен понимать, что ты просто убьешь его, если он преступит их.

И это предположение Энтони пропустил мимо ушей и ничего не ответил, а только поинтересовался:

— О чем ты хотела спросить меня?

— Спросить? — Она наморщила лоб, делая вид, что совсем забыла свой вопрос, поскольку не придает ему никакого значения. — Ах, да. Мне было любопытно узнать, отчего Гастингс так настроен против женитьбы. С ним что-нибудь случилось?

Энтони снова стукнул кружкой об стол, на этот раз так, что остатки молока выплеснулись на скатерть.

— Черт возьми, Дафна! Ведь мы, кажется, договорились, что вся эта дурацкая затея — просто розыгрыш! А выходит, ты подумываешь о нем как о муже? Это немыслимо!

— Какие глупости, Энтони! — с искренним (в чем она не была до конца уверена) возмущением воскликнула Дафна. — Я просто любопытствую.

— Лучше всего, — резко проговорил он, — если ты вообще выкинешь эту мысль из головы! Из любопытства она пришла к тебе или нет — не важно. Заруби себе на носу: этому не бывать! Ты поняла меня, Дафна? Он никогда не женится на тебе!

— Чего уж тут не понять? — ответила она. — Я же не совсем еще выжила из ума. Поняла, даже если бы ты не кричал на весь дом.

— Вот и прекрасно. И закончим на этом.

— Нет, не закончим. Ты все-таки не ответил на мой вопрос.

Энтони в недоумении уставился на нее:

— О Господи! Какой вопрос?

— Почему Гастингс упорно не хочет жениться?

— Зачем тебе это знать? — устало спросил брат.

По правде говоря, самые разные мысли бродили в ее голове, вплоть до самых фантастических, но она сумела найти, как ей казалось, естественную форму их выражения.

— Во-первых, — сказала она, — мне просто любопытно, как я уже говорила тебе, а во-вторых, ты должен понять и согласиться, что для будущих претендентов на мою руку и для общественного мнения вообще может быть очень важным знать, что за человек этот герцог… После того, как он откажется от меня.

— Мы же договорились, что это ты откажешься от него! — рявкнул Энтони.

— Конечно. Так и будет. Но разве кто-нибудь поверит?

— Поверят! Зная тебя, все поверят! Ей была приятна уверенность брата, но сомнения не оставляли ее.

— А вообще, — продолжал Энтони, — я тоже не понимаю, откровенно говоря, почему Гастингс так настроен против брака. Но помню, он всегда придерживался такого мнения. Хотя, между нами…

Он замолчал.

— Что «между нами»? — живо подхватила Дафна.

— Нет… ничего.

— Говори, я не отстану!

— Ох… я только хотел сказать, что к женскому полу он всегда проявлял достаточный интерес.

— Как и ты, братец?

Энтони не сдержал смеха:

— Как и я, сестрица. Но я никогда не давал клятву безбрачия.

— А он давал?

— Да. И звучало это гораздо серьезнее и убедительнее, чем в устах многих так называемых убежденных холостяков.

— Теперь мне понятно.

Энтони снова издал вздох, на этот раз — облегчения.

— Мой тебе нешуточный совет, — сказал он со всей серьезностью. — Выбери себе пару из числа новых кавалеров и забудь о Гастингсе. Он неплохой человек, но не для тебя.

Дафна услышала только то, что хотела услышать.

— Если он неплохой, — повторила она, — то…

— Он не для тебя, — с еще большим нажимом сказал Энтони.

Однако у Дафны осталась смутная надежда, что, быть может, ее брат все-таки ошибается.

Глава 9

Снова герцог Гастингс был замечен в обществе мисс Бриджертон. (Или она в его обществе.) Речь идет о мисс Дафне Бриджертон (если кто-то, как и ваш автор, немного путается в именах представителей этого огромного семейства).

Не выглядит ли несколько странным, что, за исключением прогулки в Гринвич, о чем наша «Хроника» сообщала десять дней назад, их видели вместе лишь на вечерних раутах?

Вашему автору достоверно известно, что после того как две недели назад герцог Гастингс побывал с визитом у мисс Бриджертон дома, их нигде не встречали вдвоем, даже на конной прогулке в Гайд-парке…

«Светская хроника леди Уислдаун», 14 мая 1813 года


В середине мая Дафну можно было увидеть в бальной зале дома леди Троубридж, расположенного в Хампстед-Хите, на северной возвышенной окраине Лондона, неподалеку от лесопарка, знаменитого своими праздничными парками.

Она выбрала удобную позицию в самом углу залы, где ей удавалось до поры до времени скрываться от осаждавших ее поклонников (числом поболее десяти), жаждущих пригласить ее на танец.

Откровенно говоря, ей не хотелось не только танцевать, но и находиться в доме у леди Троубридж. Нет, она не имела к упомянутой даме никаких претензий: просто здесь не было Саймона.

Это отнюдь не означало, как и вытекает из вышесказанного, что она была обречена провести весь вечер, находясь в категории «пристенного цветка», как называли острословы девушек, которых не приглашают на танцы. Напротив, недавние предсказания Саймона сбылись в полной мере, и у Дафны не было отбоя от поклонников. Из девушки, которая всем нравилась, но не более того, она превратилась в самую популярную в нынешнем сезоне, в самую «обожаемую», самую «несравненную».

Таково было мнение света, а с ним не очень-то поспоришь. Все, в том числе и те, кто еще не так давно (как, например, леди Джерси) говорил, что Дафне Бриджертон не видать успеха как своих ушей, заявляли теперь, что всегда были уверены в неотразимости этой девушки и отнюдь не скрывали своего мнения, только никто почему-то не хотел им верить.

Но повторим: несмотря на то что ее танцевальная карточка была целиком заполнена уже в первые минуты прибытия на бал и вереница кавалеров поочередно и сообща наперебой предлагала ей бокалы с лимонадом, фрукты и печенье, — несмотря на все это, она не испытывала ни удовлетворения, ни радости, ибо рядом не было подлинного автора и режиссера всего этого действа — Саймона, герцога Гастингса.

Ее вовсе не задевало то, что, когда они виделись на каких-то званых вечерах, он непременно с поразительным постоянством хотя бы один раз, да упоминал о своем неприятии самого института брака. (Хотя — скажем в его защиту — при этом он никогда не забывал выражать свою благодарность Дафне за то, что она спасает его от яростных атак отчаявшихся честолюбивых матерей.) Не задевало и то, что зачастую во время коротких встреч он внезапно становился молчаливым или порою позволял себе довольно резко разговаривать с кем-то в ее присутствии. Все это искупалось редкими минутами, когда они оставались как бы вдвоем («как бы» — потому что вокруг всегда были люди) где-нибудь в уголке залы или во время очередного тура вальса, и она могла вволю смотреть в его серо-голубые глаза, почти забывая о сотне, если не больше, пар глаз, следящих за ними. Забывая, что их роман, их влюбленность, ухаживание призрачны, ложны.

Она больше не пыталась говорить со своим старшим братом о Саймоне. Враждебность Энтони к герцогу, которая ее огорчала и удивляла, не становилась меньше. Когда мужчины встречались, Энтони вел себя учтиво, но холодно, и было заметно, что он едва сдерживается.

И все же она видела — или ей хотелось этого, — что ростки былой дружбы сохраняются, пытаются прорваться сквозь завесу взаимной неприязни, и надеялась, что, как только закончится весь этот спектакль и она станет супругой какого-нибудь скучнейшего, но благородного человека, которому никогда не будет принадлежать ее душа, — когда произойдет все это, ее любимый брат и Саймон вновь станут друзьями.

Что касается Саймона, он, возможно, бывал бы чаще на балах, где мог встречаться с Дафной, если бы не условие, которое поставил Энтони и с чем он сам согласился: видеть его сестру как можно реже. (Совсем одурел этот Энтони от свалившегося на него чувства ответственности за судьбу семьи!) Еще он неоднократно говорил Саймону, что надеется, что благодаря их дурацкой в своей основе выдумке Дафне удастся как можно скорее найти достойную партию из числа вновь появившихся и проявляющих незаурядную энергию кавалеров и забыть о существовании герцога Гастингса со всеми сумасбродствами его характера.

Дафна не разделяла чаяний брата и была втайне рада появлению на званых вечерах Саймона еще и потому, что оно останавливало натиск поклонников.

Огорчало ее, как уже было сказано, что появлялся он редко, а также то, что после неудачного купания в Темзе ее брат совсем потерял над собой контроль — можно подумать, Саймон своими руками столкнул его тогда в воду — и беспрерывно пичкал Дафну ругательными и оскорбительными эпитетами по адресу бывшего однокашника, не гнушаясь совсем уж малоприличными историями из их прошлой совместной жизни. Эти истории отнюдь не отталкивали ее от молодого герцога, а действовали, как часто бывает, противоположным образом.

Тем не менее Саймона сегодня не было. А если бы он был, то наверняка снова уговаривал бы ее поскорее найти подходящую партию. И это бы ее не только раздражало, но и весьма огорчало.

Она не витала в облаках и понимала — такое должно вскоре неминуемо произойти — у нее появится супруг, и этому так или иначе будет способствовать человек, которому общественная молва уже присвоила звание «Роковой Герцог». А начало всему положила юная Филиппа Фезерингтон, воскликнувшая как-то в присутствии нескольких человек, что у Гастингса роковая внешность. С тех пор его иначе как Роковым Герцогом уже не называли. За глаза, конечно.

Когда до ушей Дафны дошло это не то одобрительное, не то совсем нелестное прозвище, она приняла его всерьез: да, в нем было нечто роковое, глубоко задевшее ее душу и сердце. И вины Саймона в этом она не видела. Он по-прежнему относился к ней с подчеркнутым уважением, проявлял сдержанное внимание, чуть сдобренное легкой ироничностью. И она отвечала ему тем же. Даже Энтони признавал, что манеры и поведение Саймона вьщге всяческих похвал. Но, добавлял ее брат, это все чисто внешнее, а что прячется за оболочкой приличия, даже благородства, — покрыто мраком. И если мрак рассеется…

Дафне тоже хотелось, чтобы он рассеялся, но не для разоблачения лживости и лицемерия, в чем подозревал Саймона ее брат, а чтобы лучше разобраться в чувствах герцога. В том, какой же он на самом деле.

Пока же он не предпринимал никаких попыток, чтобы оказаться с ней наедине, чтобы притронуться губами хотя бы к обнаженной части ее руки. Поцелуи достались только лишь пальцам, затянутым в перчатку, и то всего два раза.

Они непринужденно беседовали на нескольких званых вечерах, но недолго. Потанцевали друг с другом, но всего по два танца, чтобы не шокировать общество. Они…

В общем, чего там говорить, вспоминать, перечислять… Она уже знала без всяких сомнений, что влюбилась в него. И при этом — какая ирония судьбы! — была вынуждена проводить в обществе Саймона намного меньше времени, чем хотелось — чтобы окончательно не убить интереса к себе у появившихся и множившихся поклонников и, главное, не вызвать ярости Энтони.

Саймон же, в свою очередь, старался бывать в ее обществе ровно столько, сколько необходимо, как он считал, для того, чтобы не возбуждать излишних надежд на его предполагаемый брак и в то же время не давать понять, что он свободен для кого-то другого.

Нелепая и, в общем, болезненная ситуация — Дафна пришла к такому выводу, стоя сейчас у холодной мраморной стены залы. И все это очень печально.

Продолжая думать об этом, она не могла не вспомнить, что, несмотря на его категорические суждения о браке вообще и, следовательно — так она понимала, — об отношении к женщинам (во всяком случае, ее круга), она время от времени ловила в его взгляде на нее почти неприкрытое желание. (Или ей казалось? Неужели она так испорченна?) Он уже не позволял себе сравнительно вольных фраз того типа, что вырывались у него в доме леди Данбери, когда он еще не знал, что Дафна из семьи Бриджертон, но тот же жадный — или как это приличнее назвать? — взгляд она, ей-богу, ловила на себе… Нет, она не ошибается… Конечно, он сразу отводил глаза, отворачивался, а у нее перехватывало дыхание и по коже пробегали мурашки.

Его глаза! Кое-кто сравнивал их с ледышками, но как они теплели и таяли, когда он переводил взгляд на нее! Его слова могли быть жесткими, интонации раздраженными, но то, что таилось в глазах, разоблачало его…

Если, конечно, она опять не выдает желаемое за действительное.

Дафна не сдержала вздоха. С воображением у нее всегда обстояло хорошо, оставалось только ждать, когда мечты превратятся в явь.

— Эй, Дафф! Что ты примостилась в углу? Отдыхаешь?

К ней подходил Колин со своей обычной ребяческой улыбкой на губах. Красивый парень, ничего не скажешь, и жизнь принимает легко и радостно, как птица небесная. После возвращения из Парижа он уже успел завоевать сердца многих девушек и некоторые из них (мы говорим о сердцах) разбить. Ничего серьезного, разумеется, — так, полудетские шалости. К счастью, ему еще не очень скоро придется думать о собственной семье и делать выбор.

— Я не отдыхаю, — ответила она брату. — Я прячусь.

— От кого? От Гастингса?

— Совсем нет. Он же отсутствует.

— Ничего подобного. Он здесь.

Хотя Дафна хорошо знала, что любимым развлечением Колина (после игры на скачках и беготни за распутными женщинами) было поддразнивать свою сестру, она все же не могла сдержаться и не без волнения переспросила:

— Ты не выдумываешь?

Он состроил обиженную мину и, кивнув в сторону входной двери, торжественно произнес:

— Видел собственными глазами четверть часа назад. Что? Как пишут в стихах, «забилось учащенно сердце»?

Пропустив колкость мимо ушей, она ответила:

— Просто он говорил мне, что не собирается на сегодняшний вечер.

Колин подмигнул ей:

— Тогда что здесь делаешь ты?

Имитируя возмущение, она сказала:

— Моя жизнь не вращается вокруг Гастингса, чтоб ты знал.

— В самом деле, дорогая сестрица?

Ну что за нахальный тип! И какой проницательный, несмотря на молодость!

— Да, в самом деле, — упрямо подтвердила она, утешая себя тем, что вовсе не солгала, потому что жизнь ее действительно идет в стороне от Саймона, хотя о мыслях этого не скажешь.

Внезапно глаза юного шалопая сделались непривычно серьезными.

— Тебе плохо, сестрица? Скажи откровенно.

Она сделала удивленное лицо:

— Не понимаю, о чем ты…

Он усмехнулся с видом всеведущего человека:

— Прекрасно понимаешь.

— Прекрати свои глупости, Колин!

— Прекращаю, сестрица. Но советую, вместо того чтобы тратить время и силы на споры со мной, сдвинуться с места и отыскать герцога, пока его не увела какая-нибудь коварная красотка.

Дафна почувствовала, как ее тело непроизвольно рванулось с места, и испугалась, что Колин заметит это. Усилием воли она заставила себя оставаться там, где стояла.

— Ха! — сказал Колин. — Струхнула?

— Колин Бриджертон, — голосом своей матери произнесла Дафна, — ты ведешь себя как глупый противный ребенок!

Это было самым сильным проявлением негодования в ее устах по отношению к брату. Тот и сам не ждал большего, а потому только рассмеялся и затем сказал:

— А теперь держись, сестрица, так как сюда направляется сам Роковой Герцог. Так, кажется, его называют?.. Я не шучу, возьми себя в руки…

— Дафна! — услышала она голос, который отличила бы из тысячи.

Она обернулась.

— Видишь, — тоном волшебника, наколдовавшего появление Саймона, произнес Колин. — А ты не хотела верить любимому брату.

— Любимому? — с улыбкой переспросил Саймон, обращаясь к Дафне. — Неужели он заслужил такое звание?

— Только потому, что мой любимец Грегори прошлой ночью сунул мне в постель лягушку, — отвечала Дафна. — Пришлось временно лишить его этого почетного титула.

— А у Энтони ты его тоже отобрала? — не унимался Колин. — Интересно, за что?

Дафна замахнулась на него рукой:

— Ох, ступай куда-нибудь в другое место со своими шутками.

— Меня нигде не ждут, сестрица.

— Еще как ждут. Ты же обещал танцевать с Пруденс Фезерингтон. Она изнывает в ожидании.

— Никому я не обещал, ты что-то путаешь.

— Значит, тебя хочет видеть мама. Я слышу ее голос, называющий твое имя.

— У тебя слуховые галлюцинации, сестра.

— Просто у меня шум в ушах от твоей болтовни, братец. Ты мне начинаешь надоедать.

Он картинно прижал руку к груди:

— О, как ты мне ранишь сердце, Дафф! Как ты ранишь его!

Саймон посчитал возможным вмешаться.

— Вам следует выступать на сцене, Колин, — сказал он. — Вы понапрасну растрачиваете здесь ваш талант. Эдмунд Кин [6] умрет от зависти, как только вы ступите на подмостки.

— Интересная мысль, — задумчиво произнес Колин. — Я должен ее хорошенько обдумать, а потому удаляюсь. Приятного вечера вам обоим.

Он отвесил церемонный поклон и исчез.

Дафна и Саймон какое-то время молчали — то ли отдыхая от присутствия Колина, то ли находясь в некотором замешательстве.

Дафна первой нарушила молчание.

— Следующее явление, — сказала она, — приход моей матери.

— Явление третье, — подхватил Саймон с кривоватой улыбкой, — те же и Энтони.

Спасаясь от дальнейшего перечисления своих родственников, Дафла сказала:

— Не ожидала, что вы будете здесь сегодня.

Он пожал плечами, на его черном, ладно сидящем фраке появились чуть заметные морщины.

— Мне стало скучно, — ответил он с расстановкой. Она с удивлением взглянула на него:

— Настолько скучно, что вы не поленились отправиться в другой конец Лондона на нудный ежегодный бал? Простите, не понимаю вас.

— Я сам не понимаю, — сказал он миролюбиво, и это ослабило ее обиду на его ленивый тон.

— Рада, что вы пришли, — призналась она. — Здесь такая тоска.

— Неужели?

— Кроме того, меня замучили расспросами о вас.

— Неужели? — более саркастическим тоном повторил он.

— Представьте себе. И больше всех недоумевала моя мама.

— Что же так удивило эту достойную даму?

— Она всего-навсего хотела знать, почему вы после того злосчастного обеда ни разу не нанесли нам визита. — Наконец-то Дафна (призывая себе в помощь свою мать) могла задать ему вопрос, мучивший ее уже довольно долгое время.

Саймон нахмурился:

— Вы считаете это необходимым? Я полагал, что для сохранения мифа о нашем с вами романе достаточно, если буду оказывать вам явное внимание на этих чертовых званых вечерах. Разве я не делал этого?

Только сейчас она поняла, как печально могут порой звучать такие приятные слова: «роман», «внимание».

— Ваше внимание, как вы его называете, — сказала она, — может, пожалуй, обмануть кого угодно, только не мою мать.

«И не меня! Не меня!» — хотелось ей крикнуть.

— В самом деле? — спросил он чуть растерянно.

— Конечно. Особенно если ваше отсутствие у нас в доме отмечено в этой дурацкой «Хронике».

— Откуда она, эта чертова леди… как ее?..

— Уислдаун, — подсказала Дафна.

— Откуда она может знать все подробности нашей жизни? Наверное, содержит целую шайку шпионов?

— Весьма вероятно, — подтвердила Дафна. — Тем более вам следует поскорее нанести нам визит, иначе ее домыслам поверит все общество и наши усилия окажутся напрасными. Великолепный план увянет, не успев расцвести.

— Хотел бы я, — сквозь зубы проговорил Саймон, — чтобы эта проныра использовала свой талант как-нибудь по-другому.

— Как? — поинтересовалась Дафна.

— Не знаю… Ну, пусть пишет роман… пьесу. Поэму, черт ее побери!

— О, если б только леди Уислдаун услышала ваши слова! Возможно, она сочла бы их за комплимент. Но боюсь, большинство не придерживается такого мнения о ней, зато подхватывает чуть ли не каждое ее слово и делает выводы. Меня сегодня спросили около десятка женщин, когда я получу наконец предложение от герцога такого-то, если уже не получила. Или, может, все расстроилось? — спрашивали они.

— Полагаю, вы заверили их, что я отчаянно влюблен и просто робею… жду удобного момента?

Дафна почувствовала, как что-то оборвалось у нее в груди. С огромным усилием она изобразила улыбку и придала голосу веселый тон.

— Конечно, — сказала она, — именно так я и сделала.

Саймон рассмеялся.

— Вы говорили о любопытствующих женщинах, — сказал он. — А что спрашивали мужчины?

Она наморщила лоб:

— Мужчины? О, их было не много. Всего один. Старый чудаковатый герцог. Он говорил не о браке, а о том, что очень хорошо знал вашего отца.

Лицо Саймона окаменело. Дафна, не придав этому особого значения, продолжала:

— Он много распространялся о том, какой славный человек был ваш отец. Как берег и лелеял свой герцогский титул и достоинство и что, если бы все герцоги были такими, наша страна возвысилась бы еще больше над всем миром.

Саймон по-прежнему не произносил ни слова. Дафна задумчиво посмотрела на него.

— Знаете, — сказала она, — я вдруг подумала… Вы никогда не рассказывали ничего о своем отце.

— Наверное, потому, что не считал нужным о нем говорить.

Ее неприятно поразила его резкость. Пусть это относилось не к ней, но слова Саймона тем более прозвучали странно — ведь речь шла о его отце.

— Что-нибудь не так? — в замешательстве спросила она.

— Ничего подобного.

Опять эта резкость. И глаза… какие холодные злые глаза!

— Простите, — сказала она. — Я больше никогда не заговорю на эту неприятную тему.

— Я же сказал, — повторил он тем же ледяным тоном, — ничего особенного.

— Конечно, — примирительно проговорила она. — Я поняла.

Наступило длительное неловкое молчание. Дафна долго теребила складки платья, прежде чем произнести:

— Какие красивые цветы в этой зале, не правда ли? Особенно вон те…

Он проследил направление, которое указывала ее рука, увидел гирлянды из белых и пунцовых роз

— Да, — коротко сказал он.

— Интересно, они выросли в оранжерее у леди Троубридж?

— Не имею понятия…

И снова повисло молчание.

— Розы так трудно выращивать.

Вместо членораздельного ответа на этот раз он ограничился тем, что просто хмыкнул.

Дафна выдержала еще одну паузу и потом сказала:

— Вы уже пробовали лимонад?

— Я его не пью.

Она решила, что с нее довольно.

— Зато я его пью, — безапелляционно сказала она. — Когда мне хочется пить, — пояснила она, как для идиота. — Поэтому прошу извинить, но я иду за лимонадом, а вас оставляю наедине с вашим дурным настроением. Желаю найти себе более подходящего собеседника.

Она повернулась, чтобы отойти, но почувствовала, что он схватил ее за руку. Опустив глаза, она некоторое время завороженно смотрела, как его белая перчатка выделяется на фоне ее розового рукава. Смотрела и ожидала, чтобы она поползла вниз к ее оголенному локтю. Но этого, конечно, не произошло. Такое могло случиться только в ее мечтах.

— Пожалуйста, Дафна, — сказал он, — не уходите.

Голос был тих, но настойчив, и без всяких видимых причин ее бросило в дрожь.

Она подняла голову, встретившись с ним глазами.

— Прошу вас, простите меня, — сказал он. Дафна кивнула. Слов она найти не могла. Однако Саймону хотелось остановить ее, объяснить все.

— Я не… — Он помолчал. — У нас с отцом были плохие отношения. Очень… Поэтому я… я предпочитаю не говорить о нем.

Дафна смотрела на него в немом удивлении: никогда еще в разговоре с ней он не подыскивал слова с таким трудом.

Он резко втянул воздух, потом выдохнул. Что с ним такое? Плохо себя чувствует?

— Когда вы упомянули о нем… — продолжал Саймон, но что-то по-прежнему мешало ему говорить. — Я сразу начал… Мои мысли обратились в прошлое, и я… Я не смог сдержать з… злости.

— Извините, — проговорила Дафна. И опять не знала, что еще сказать.

— Злости не по отношению к вам, — продолжил он.

Серо-голубые глаза впились в ее зрачки, но взгляд уже не казался таким холодным, суровым, он заметно потеплел.

Саймон судорожно проглотил комок, мешавший дышать.

— Я был зол на самого себя, — договорил он.

— И на отца? — полувопросительно и тихо произнесла она. — Но отчего?

Он не ответил. Впрочем, она и не ждала ответа.

Его рука все еще лежала на ее локте, она прикрыла ее своей.

— Не хотите выйти на свежий воздух? — ласково предложила она. — У вас такой вид… Вам бы не помешало.

Саймон согласно кивнул:

— Хорошо. А вы оставайтесь здесь. Энтони оторвет мне голову, если увидит нас вместе на веранде.

— Пусть он отрывает собственную голову! Мне надоела его опека!

— Бедняга пытается быть для вас хорошим старшим братом.

Дафна с раздраженным недоумением уставилась на Саймона.

— На чьей стороне вы сами, милорд? Что-то не могу понять.

Не отвечая на вопрос, он сказал:

— Хорошо. Давайте немного прогуляемся. Но имейте в виду: одного брата я еще сумею выдержать, но если он призовет на помощь всех остальных, мне конец.

Дафна восприняла шутку с напряженной улыбкой и молча кивнула в сторону двери, выходящей на веранду. Рука Саймона крепче сжала ее локоть, они сделали уже несколько шагов к выходу, когда позади раздался громкий окрик:

— Гастингс!

Саймон мгновенно повернулся, мысленно отметив, что за короткое время после возвращения из своих странствий он уже привык к новому имени. Это ему не понравилось. С большим удовольствием он продолжал бы носить свое прежнее имя — Клайвдон, не так напоминавшее об отце и обо всем, что с ним связано.

К нему подходил пожилой джентльмен, опирающийся на трость.

— Тот самый герцог, о котором я вам говорила, — успела шепнуть Дафна. — Кажется, его фамилия Мидлторп.

Саймон кивнул и оглянулся по сторонам, мечтая удрать или провалиться на месте, но выхода не было.

— Дорогой Гастингс, — сказал старик, подойдя вплотную и похлопывая Саймона по плечу. — Давно хочу познакомиться с вами. Я Мидлторп. Ваш отец был моим хорошим другом.

Саймон поклонился, коротко и резко, почти по-военному, хотя в армии никогда не служил.

— Знаете, — продолжал Мидлторп, — отец весьма переживал ваше длительное отсутствие, это мне хороню известно… И он говорил…

Кажется, этот человек произносил еще что-то — Саймон почти не слышал, не различал слов: в нем зрел беспомощный гнев, переходящий в ярость, и сосредоточивалось это чувство, как ни странно, в полости рта, обжигая изнутри гортань и щеки, обволакивая язык. Он вновь чувствовал себя восьмилетним и боялся, даже был уверен, что если попытается сейчас заговорить, звуки будут так же унизительно-беспомощно вырываться изо рта, как в то далекое время.

Но он не хотел, не мог снова испытать прежнее унижение. Ни перед кем. В первую очередь перед самим собой. Ибо оно напоминало о страшных одиноких годах детства, о мальчике, отвергнутом единственным близким человеком — родным отцом.

Непроизвольно, он сам не понял каким образом, ему удалось исторгнуть членораздельный звук, гласный звук «О!», который пришелся кстати и заменил целую фразу. В нем было все, что нужно: вежливое удивление, приветствие, даже — можно было понять и так — просьба продолжать разговор.

Герцог Мидлторп именно так и понял.

— Ваш отец, — сказал он, — умер на моих руках.

Саймон на этот раз не ответил даже междометием. Вместо него Дафна сочувственно произнесла:

— О Боже…

— Он просил меня, — продолжал старик, — передать вам кое-какие бумаги. Письма к вам. Я храню их у себя дома.

— Сожгите их.

Слова вырвались у Саймона сами собой. Без его участия. Дафна слегка вскрикнула и схватила Мидлторпа за рукав:

— О, нет, нет! Не делайте этого. Гастингс, возможно, не хочет видеть их сейчас, в данное время… Но потом он может передумать.

Саймон смерил ее ледяным взглядом и снова повернулся к собеседнику:

— Я говорю: сожгите их.

— Я… О да…

Мидлторп явно был в растерянности. Должно быть, он знал или догадывался, что отец и сын находились не в лучших отношениях, но покойный герцог не открыл ему всей правды, а потому старик не понимал, как ему сейчас действовать. В расчете на помощь он бросил умоляющий взгляд на Дафну и произнес:

— Помимо бумаг и писем он просил передать вам кое-что на словах… Я… я мог бы это сделать, если желаете, прямо сейчас.

Говоря все это, он смотрел на Дафну, не на Саймона.

Вместо ответа тот оставил локоть своей спутницы и молча направился ко входу на веранду.

— Извините его, — обратилась Дафна к ошеломленному герцогу. — Я уверена, он не хотел вас обидеть.

Выражение лица Мидлторпа недвусмысленно говорило о том, что он придерживался противоположного мнения, и Дафна посчитала нужным добавить:

— По-видимому, имя отца у него связано с какими-то тяжелыми переживаниями.

Мидлторп кивнул, соглашаясь:

— Его отец предупреждал меня о чем-то подобном. Но я все же не думал, что это так серьезно… Однако теперь…

Дафна взволнованно смотрела в сторону веранды.

— Да, видимо, очень серьезно, — подтвердила она и поспешно добавила:

— Пожалуй, пойду к нему.

— Конечно, — согласился старик. Уже на ходу она обернулась:

— Прошу вас, герцог, не сжигайте эти бумаги.

— Я никогда и не думал об этом, но…

Дафна остановилась — в голосе Мидлторпа ей послышалось что-то серьезное.

— Вы хотели сказать…

— Хотел сказать, что я далеко не молод и не слишком здоров. Доктора не очень обнадеживают меня. Поэтому… Мог бы я передать бумаги вам на сохранение?

Дафна смотрела на него с удивлением и страхом. Удивлением — потому что не понимала, как может он доверить чужую личную переписку совершенно незнакомой ему молодой женщине. Страхом — потому что опасалась, что, если согласится и примет бумаги, Саймон может никогда не простить ей этого поступка.

— Не знаю, — ответила она в замешательстве. — Не уверена, что ваш выбор правилен.

Старческие глаза пристально уставились на нее.

— Полагаю, — услышала она, — мой выбор совершенно правилен. — Его тон стал мягким, даже ласковым:

— Уверен, вы найдете нужный момент, чтобы отдать молодому человеку адресованные ему письма… Итак, разрешите, я пришлю их вам?

Дафна наклонила голову. Что еще оставалось делать? Мидлторп приподнял трость, указал в сторону веранды:

— Идите к нему.

Дафна кивнула и поспешила туда, где находился Саймон.

* * *

На веранде горело всего несколько стенных канделябров в густой вечерней тьме, и только благодаря лунному свету Дафна смогла разглядеть Саймона, неподвижно стоявшего возле перил в дальнем углу. В его позе — так ей показалось — была неостывшая злость. И печаль. Он смотрел куда-то в глубь сада, но не видел, наверное, ни аллей, ни темных кустов и деревьев.

Она тихо приблизилась к нему. Прохладный ветер так приятно овевал щеки после духоты в переполненной зале. Слабый гул голосов напоминал, что они здесь отнюдь не в одиночестве, но Дафна никого не слышала и не замечала.

Лучше всего, наверное, было бы начать разговор с ним со слов: «Вы были так нелюбезны со старым герцогом» или «Отчего вы так злы на своего покойного отца?» Но она в самую последнюю минуту отбросила обе фразы. Облокотившись на балюстраду рядом с ним, она негромко, как бы про себя, произнесла:

— Как хотелось бы увидеть звезды.

Саймон мельком взглянул на нее и ответил:

— В Лондоне вы их не увидите. — После некоторого молчания он заговорил вновь:

— Здесь или слишком яркий свет, или просто туман. Или смог.

Она поежилась, словно ей стало холодно, но щеки ее по-прежнему горели.

— А я так надеялась увидеть звездное небо хотя бы тут, в Хэмпстеде. Небеса не идут мне навстречу. Саймон издал что-то вроде смешка.

— Зато в Южном полушарии, — сказал он после долгой паузы, — вы бы на небо не обижались. Какие там звезды!

— Какие?

Она хотела поддержать этот ничего не значащий разговор — любой разговор, лишь бы вывести его из напряжения, которое она ощущала в каждой клеточке его тела, хотя не знала и не понимала причины, и была рада, когда он ответил на ее вопрос:

— Там очень яркие и большие звезды. Совсем не такие, как у нас, если даже удается иногда их здесь увидеть. И расположены совсем в других местах — звезды, созвездия.

— Как в других? Вы шутите.

Сейчас она спрашивала уже не просто ради поддержания разговора — ей стало любопытно.

— Совсем нет. Посмотрите любую книгу по астрономии.

— M-м, — с сомнением произнесла она. — Не обещаю.

— Понимаю, я тоже не специалист в этой науке, но мне было интересно. В Африке все другое. И небо тоже.

— Разве небо может быть другим?

— Оказалось, может. Как и люди.

Она вздохнула:

— Хотелось бы и мне взглянуть на южное небо. Если бы я была энергичной, отчаянной и не так связана с семьей и вообще какой-нибудь необыкновенной женщиной, о которой мужчины слагают стихи, я бы обязательно много путешествовала.

— О вас и так уже слагают стихи, — напомнил он с чуть ироничной улыбкой, и она была рада, что он обретает прежнюю форму. — Только плохие, к сожалению.

Дафна рассмеялась:

— Все равно, зато это были стихи, а не проза. И первый день в жизни, когда мне нанесли визит сразу шесть поклонников.

— Семь, — уточнил он. — Вы забыли про меня.

— Да, семь. Но вы не в счет.

— О, как ты мне ранишь сердце, Дафф! — воскликнул он, подражая недавним словам Колина. — Как ранишь его!

— Вам тоже следует выступать на сцене, — сказала она, продолжая смеяться, — из вас с Колином получился бы неплохой дуэт.

— Вряд ли, — возразил он. — Да и Энтони не позволит Колину выступать в паре со мной.

Упоминание о старшем брате стерло веселость с ее лица.

— Насчет путешествий, — сказала она, становясь серьезной, — я пошутила. Таким скучным англичанкам, как я, лучше сидеть дома. Тем более что я люблю наш дом. В нем я счастлива.

— Вы совсем не скучная англичанка, — произнес он каким-то новым для себя тоном, и она удивленно взглянула на него. — А то, что вы счастливы, Дафна, искренне радует меня, поверьте. Никогда еще я не встречал по-настоящему счастливых людей.

Ей почудилось, что сейчас он ближе к ней, чем минутой раньше, — он ли подвинулся, она ли случайно приблизилась к нему… Она не могла отстраниться, не могла отвести глаз от его лица.

— Саймон… — прошептали ее губы.

— Мы здесь не одни. — Голос его прозвучал сдавленно.

Дафна оглядела углы веранды. Кажется, никого. Шум голосов тоже затих. Это, однако, могло означать, что кто-то прислушивается или приглядывается к ним. Какой-нибудь тайный агент леди Уислдаун — чтобы в следующей «Хронике» снова пустить по свету очередную сплетню.

Прямо перед ними раскинулся большой темный сад. Он звал в свое безлюдье и безмолвие. Такого огромного сада не было ни у одного из домов в центре Лондона, которые она знала. А здесь, в десяти милях от центра, он шелестел темной зеленью, веял ароматами цветов. Леди Троубридж не зря им гордилась.

Какая-то злорадная смелость взыграла в душе Дафны.

— Пойдемте в сад, Саймон, — произнесла она тихо, но решительно.

— Мы не можем.

— Можем.

— Нет, Дафна…

Нотки отчаяния, прозвучавшие в его голосе, сказали ей больше любых слов. Она поняла то, чего раньше не знала. В чем сомневалась. Она для него желанна… Он хочет ее… Мечтает об этом…

Ее душа пела. В ней звучала ария из «Волшебной флейты» Моцарта — та, где так сладостно слышится верхнее до.

Что, если она поцелует его? — подумалось ей. Нет, он — ее… Что, если сейчас в дальней аллее сада она запрокинет голову и ощутит на своих губах его губы? Поймет ли он тогда, как она его любит? Укрепит ли это его любовь к ней? Осознает ли он, каким счастьем она может… готова одарить его?

Возможно, тогда он перестанет думать и говорить о браке, как о чем-то тягостном и ненужном ему?..

— Я собираюсь прогуляться по саду, — сказала она, — и не вижу в этом ничего предосудительного. Если хотите, можете присоединиться ко мне, милорд.

С этими словами она медленно направилась к ступенькам, ведущим с веранды. Нарочито медленно, чтобы у него было больше времени обдумать ее отчаянно смелое предложение и решиться последовать за ней. Через минуту она услышала его шаги позади себя.

— Дафна, это безумие… Мы… Так нельзя…

Его чуть охрипший взволнованный голос говорил ей, что Саймон пытается в большей степени убедить в этом самого себя.

Не отвечая, она продолжала идти в глубь сада.

Он нагнал ее, схватил за кисть руки, повернул к себе.

— Ради Бога, вы слышите меня? Ведь я обещал вашему брату… Он взял с меня клятву.

Ее улыбка, которую он почти не различал в темноте, говорила о том, что перед ним сейчас женщина, знающая себе цену, понимающая, что она желанна.

— Что ж, — сказала она, — тогда уходите.

— Вы же знаете, что я не могу этого сделать! Оставить вас одну… Мало ли что может случиться.

Она пожала плечами и постаралась отнять у него свою руку. Но он не отпускал, а сжал еще сильнее.

И тогда она сделала то, чего он наверняка не ожидал: приблизилась к нему настолько, что расстояние между ними сократилось до фута, если не меньше.

Его дыхание участилось.

— Не делайте этого, Дафна.

Она тщетно пыталась ответить ему как-то пошутливее, поостроумнее и чтобы это звучало в то же время соблазняюще… и искушающе. Но ничего не могла придумать — смелость улетучилась в одно мгновение.

Ее никто еще никогда не целовал, она не знала, как это делается, хотя и хотела этого, и вот сейчас звала его стать первым.

Пальцы, державшие ее руку, ослабли, но он не отпустил ее, а, наоборот, потянул за собой и сошел с аллеи на газон, обогнув один из ровно подстриженных кустов, которыми так гордилась леди Троубридж. Там он остановился, глядя прямо в лицо Дафне. Прошептал ее имя. Коснулся пальцем щеки.

Она смотрела на него расширившимися глазами, губы ее приоткрылись.

И то, что было неминуемо, случилось.

Глава 10

…Многих женщин погубил всего лишь один поцелуй…

«Светская хроника леди Уислдаун», 14 мая 1813 года


До последнего момента Саймон не предполагал, что осмелится поцеловать Дафну. Это вовсе не означало, что он не желал этого.

Где-то в дальнем углу сознания он убеждал себя, что согласился последовать за ней, взял за руку и, наконец, потянул за кусты — лишь для того, чтобы как следует отчитать ее, объяснить, растолковать, что нельзя себя вести так легкомысленно, подчиняться сиюминутной прихоти, пренебрегать законами общества, к которому они принадлежат, пытаться все превратить в шутку… Это может привести к серьезным последствиям для них обоих.

Но потом что-то произошло — скорее, происходило уже раньше, и он перестал думать о последствиях, забыл про опасения. Он видел только ее глаза, ставшие такими огромными, сияющими даже в темноте, видел слегка приоткрывшийся рот и не мог отвести взгляда.

Его рука скользнула вверх по ее руке, туда, где перчатка открывала нежную кожу, а потом к плечу. Он прижал ее тело к своему — так, что между ними не стало просвета, но ему хотелось большего — чтобы она обвилась вокруг него, была сверху, снизу, в нем…

Саймон так хотел этого, что ему сделалось страшно. Он стиснул ее в объятиях — чтобы ощутить всю, каждую клеточку ее тела. Она была намного ниже, чем он, он чувствовал ее грудь где-то внизу грудной клетки… И содрогнулся от желания, застонал. В этом примитивном звуке вожделение смешалось с чувством безысходности.

Она не будет принадлежать ему этой ночью, не будет принадлежать никогда, и нынешнее — первое — прикосновение станет последним, которое он запомнит на всю оставшуюся жизнь.

Шелк ее платья не скрывал линий тела, его руки скользили по шуршащей материи… И потом — он сам не знает, как, зачем — он отшатнулся от нее. Всего на какой-то дюйм, но они сразу ощутили вечернюю прохладу, охватившую разгоряченные тела.

— Нет! — невольно вскричала она, и этот возглас прозвучал для него как приглашение, как зов души и плоти.

Обеими руками он обхватил ее лицо, впиваясь в него взглядом. Было слишком темно, чтобы рассмотреть его во всех подробностях, но он знал и так, что в ее глазах множество коричневых тонов и полутонов и чуть-чуть — зеленых, что губы — мягкие, пунцовые, с персиковым пушком на уголках, что щеки — он это ощущал — жарко горят.

Об остальном… обо всем остальном он мог только догадываться, дополняя домыслы воображением, но, Боже, как он хотел узнать! Да, невзирая на все обещания, которые он дал Энтони, сгорал от желания, от страсти к его сестре.

Когда это началось? Он не знает, не может сказать, да какая разница? Вчера, сегодня, позавчера… Да, сегодня, когда, только войдя в залу, начал искать глазами Дафну, а увидев, ощутил жар в крови, но не мог… не чувствовал себя вправе, как и до этого дня, ни сказать, ни сделать что-то, чтобы она знала, поняла… И вот она сама, первая, сделала это.

И сейчас он держит ее в объятиях, она прерывисто дышит и тоже сгорает от желания — оно в ее глазах, во всем теле. От желания, о котором она могла только слышать или читать в душещипательных романах…

Поцеловать ее было для него сейчас равносильно спасению. Спасению самого себя, ибо иначе он… взорвется, разлетится на мелкие кусочки, исчезнет… Звучит мелодраматично, утрированно, однако так он чувствовал и мог бы поклясться, что это правда.

Когда его губы коснулись наконец ее губ, поцелуй не был нежным. Он не был и безжалостным, но кровь так бушевала у него в жилах, что его скорее можно было назвать сгорающим от страсти любовником, нежели просто поклонником.

Наверное, он проявил бы еще больше настойчивости, но Дафна, тоже охваченная возбуждением, не отдавая себе отчета, сама раскрыла рот так, что позволила его языку соприкоснуться со своим, и таким образом Саймон не встретил сопротивления.

— О Боже, Дафна, — снова простонал он, его руки лихорадочно обнимали ее тело, прижимая его к своему лону — так, чтобы она (он хотел этого) понимала, как он ее желает. — Я никогда не думал… — продолжал он бормотать. — Не мог мечтать…

Это было ложью. Он думал, мечтал и в мечтах представлял себе это во всех подробностях. Но только в мечтах.

Каждое прикосновение, каждое движение их тел усиливало его вожделение, и он понимал, что начинает терять контроль над своим телом, ему делается уже все равно, правильно он поступает или нет. Важным, самым главным было одно: она здесь, у него в объятиях, и он ее желает.

А его собственное тело подсказывало, что она отвечает на его страсть и продолжает желать того же, что он.

Его руки становились требовательнее и смелее, он пожирал ее рот поцелуями, но этого ему было мало.

Он ощутил, как ее рука в перчатке нерешительно коснулась его затылка и замерла там. Прикосновение вызвало у него дрожь во всем теле, сменившуюся волной жара, и он еще раз утвердился в мысли, что так дальше продолжаться не может… Он не выдержит.

Оторвавшись от губ, он принялся покрывать поцелуями ее шею, опускаясь ниже, к желобку между грудями. Она тихо стонала от каждого его прикосновения, и это еще больше возбуждало его.

Дрожащими руками он дотронулся до выреза ее платья, где под легкой газовой вставкой угадывалась обнаженная грудь.

Смотреть на нее он не смел, поцеловать — тем более, но сдержаться уже не мог.

Замедлив свои движения, он тем самым давал ей возможность остановить его, сказать «нет». Она не сделала этого. Не проявила девичьей стыдливости, напротив, слегка изогнула спину, словно облегчая ему путь туда, куда он стремился.

И он окончательно потерял голову.

Сорвав легкое покрывало и отбросив в сторону, он устремил взгляд на то, что ему открылось, и мог смотреть еще дольше, не касаясь ни губами, ни руками, если бы сзади не раздался окрик:

— Ты, негодяй!

Дафна первой узнала, чей это голос, вскрикнула и отскочила в сторону:

— О Господи! Энтони…

Футах в десяти от них темнела фигура ее брата. Она становилась все отчетливее, и вот он уже рядом. Брови сдвинуты в одну линию, не лицо, а маска ярости. Он сразу же ринулся на Саймона, издав какой-то дикий, примитивный воинственный клич. Ничего подобного Дафне не приходилось слышать раньше, она даже не думала, что человеческие связки способны воспроизводить такое.

Она успела прикрыть грудь — до того, как брат налетел на Саймона с такой силой, что тот покачнулся и чуть не упал на землю, задев Дафну, которая рухнула недалеко от них, но сразу же вскочила на ноги.

— Я убью тебя, чертов… — рычал Энтони, однако значительная часть его проклятий осталась недосказанной, потому что ответный удар Саймона сбил ему дыхание.

— Энтони! Не надо! Остановись! — взывала Дафна, но ее призывы оставались тщетными.

Разъяренный Энтони продолжал бросаться на Саймона — лицо его было искажено от гнева, кулаки сжаты, проклятия щедро сыпались изо рта. Саймон только защищался, и это ему в основном удавалось — он удачно избегал сильных ударов.

Беспомощно наблюдая схватку, Дафна с ужасом подумала, что так долго продолжаться не может — в конце концов Энтони убьет Саймона прямо здесь, в саду леди Троубридж. Или, что менее вероятно, Саймон убьет ее брата. И то и другое кошмарно — ведь она любит обоих. Нужно заставить их прекратить взаимное убийство.

Решив так, она смело бросилась между ними. В результате все трое свалились на траву, Дафна при этом отлетела прямо в колючий кустарник, окаймлявший аллею.

— О-о-х! — захлебнулась она в крике.

Страшная боль от сотен колючек пронзила ее тело в самых разных местах.

Видимо, вопль был до такой степени громок и выразителен, что изготовившиеся для нового сражения бойцы одновременно бросились к ней, забыв на время о выяснении отношений.

Первым подбежал Саймон:

— Дафна! Что с вами?

Если бы тревога, прозвучавшая в его голосе, могла исцелять! Но колючки продолжали терзать ее тело, она боялась сделать лишнее движение, чтобы не усугублять боль.

— Нужно осторожно поднять ее, — обратился Саймон к Энтони. — Помоги мне.

Тот и без него знал, что нужно делать, и только кивнул, понимая, что сейчас необходимо выручать сестру, а злобу и месть отставить в сторону.

— Не шевелитесь, Дафна, — говорил Саймон. — Потерпите, и мы вырвем вас из кустов.

Она чуть заметно покачала головой:

— Вы сами поранитесь об эти страшные колючки.

— Не беспокойся о нас! — крикнул Энтони.

Он бормотал еще что-то — о ночных прогулках по саду со всякими негодяями, что кончается вот таким образом. Саймон же тем временем наклонился над несчастной Дафной, протянул руки, царапая их о колючки, обхватил ее тело и одним рывком освободил из колючего плена. Она не успела даже вскрикнуть.

Он поставил ее на ноги, и тут обнаружилось, что шелковое платье порвано в нескольких местах настолько, что стиснутые на груди руки не могли прикрыть все оголенные участки тела.

Энтони сбросил с себя фрак, накрыл сестру, и она почти утонула в его одежде.

— Сильно поранилась?

— Пока не знаю. По-моему, не очень.

— Приедем домой и сразу пригласим врача. — Энтони повернулся к Саймону. — Благодарю за помощь, — произнес он официальным тоном.

Тот не ответил, лишь слегка наклонил голову.

— За помощь благодарю, — повторил Энтони, — а за все остальное…

Быстрым неожиданным ударом в лицо он свалил ничего не подозревающего Саймона на землю.

— Это за то, что ты пытался совратить мою сестру!

— Энтони! — крикнула Дафна из глубины его фрака. — Прекрати сейчас же и попроси извинения! Он вовсе не совращал меня!

Тот повернулся к ней, пылая от ярости:

— Я видел твои… Если бы я не подошел…

Возмущение так распирало его, что он не мог говорить.

«Боже, — подумала Дафна, — мой брат успел увидеть мою обнаженную грудь… И Саймон тоже… До чего я дошла!» Но ее мысли сразу же переключились на другое, потому что она услышала злобные слова Энтони, обращенные к Саймону:

— Быстрее поднимайся, и я снова ударю тебя, бесчестный человек!

— Ты просто сошел с ума! — крикнула она, снова бросаясь между ними и надеясь, что во второй раз ее не собьют с ног и она не угодит в кусты. — Если ты ударишь его еще раз, Энтони, я никогда не прощу тебе!

Тот не очень любезно отодвинул ее в сторону.

— Предыдущий удар был за тебя, — сказал он. — Следующий будет за нашу поруганную дружбу.

— Нет!

Дафна опять бросилась между братом и Саймоном, на чьем лице уже ясно проступил след от удара — под левым глазом.

— Отойдите, Дафна, — мягко сказал Саймон. — Предоставьте нам самим разобраться.

— Нет! Я тоже замешана в этом и имею право…

Она замолчала, так как видела: говорить бесполезно, никто ее не слушает.

— Не мешай, Дафна, — странно спокойным голосом проговорил Энтони, не глядя на нее.

— Но это глупо! — снова не выдержала она. — Вы взрослые люди. Разговаривайте, а не деритесь… Господи! Саймон! Посмотрите, у вас заплыл глаз!

Она бросилась к нему, всмотрелась в синяк, слегка прикоснулась пальцами. Как приятно было ему это прикосновение, несмотря на боль. Как желанна была она в эту не вполне подходящую для подобных мыслей минуту; как наивна, чиста, благородна…

А он? Он ничем не может ответить ей. Не сможет ответить и Энтони, когда тот в конце концов остынет, сменит гнев на рассудительность и заговорит с ним о браке. Ведь он должен заговорить, а Саймон должен сказать «нет».

— Отойдите, Дафна, — повторил Саймон, не узнавая собственного голоса. — Прошу вас.

— Нет, я…

— Уйдите! — крикнул он.

Она в испуге отскочила туда, к кустам с колючками, смотря испуганными глазами на них обоих.

Саймон удовлетворенно кивнул и повернулся к Энтони.

— Бей, — сказал он, прижимая руки к бокам. — Я не стану защищаться. Я заслужил…

Его слова удивили Энтони. Тот ожидал всего, но не этого.

— Ударь меня, и покончим с этим.

Его противник тоже опустил руки.

— Я не могу, — признался он. — Когда ты вот так… стоишь и просишь.

Саймон сделал к нему два шага.

— Ну же, — с раздражающей настойчивостью повторил он. — Расплатись со мной сполна.

Энтони молчал.

— Ты расплатишься перед алтарем, — наконец проговорил он.

Саймон услышал, как Дафна вздохнула и потом затаила дыхание. Что означал этот вздох? Удивление? Надежду? Любопытство? Наверное, она понимает, что при данных обстоятельствах ультимативное требование Энтони выглядит не лучшим образом. Но вот она заговорила:

— Не надо принуждать к этому, это глупо, Энтони…

— Нет, надо! — рявкнул тот. — Я…

Саймон не дал ему договорить.

— Завтра я буду во Франции, — сказал он.

— Вы опять уезжаете? — спросила Дафна. Чуть сдавленный голос вонзился кинжалом в сердце Саймона. Зачем он так сказал? Что толкнуло его?

— Если я останусь, — с трудом выговорил он, — весь воздух будет заражен моим присутствием. Лучше, если меня здесь никто не увидит.

У нее задрожала нижняя губа. Господи, он бы все отдал, чтобы она так не дрожала! Только одно слово вырвалось у нее — его имя, и оно усилило боль в сердце. Нужно… он должен сказать ей… объяснить.

— Я не могу жениться на вас, Дафна, — услышала она.

— Не можешь или не хочешь? — крикнул Энтони.

— И то и другое, — ответил ему Саймон.

Энтони снова нанес ему удар, на этот раз в подбородок, и Саймон упал. Что ж, он заслужил наказание. Любое возмездие, любую боль.

Он не смотрел на Дафну, не хотел видеть ее глаз, но она кинулась к нему, опустилась на колени, выпростала руку из широкой одежды, коснулась его плеча.

— Простите меня, Дафф, — сказал он, по-прежнему избегая ее взгляда.

У него немного кружилась голова от удара; один глаз уже совсем заплыл, он с усилием поднялся на ноги.

— Если можете, простите меня, — повторил он.

— Побереги для другого раза свои трогательные слова, — резко сказал Энтони. — Увидимся завтра на рассвете. Полагаю, стрелять ты не разучился.

— Нет! — что есть силы закричала Дафна. Саймон взглянул на Энтони и коротко кивнул. Потом повернулся к Дафне.

— Если это б-был бы кто-то, — сказал он, сильно запинаясь, — то т-только вы. Од-дна в-вы…

— О чем вы говорите? — воскликнула она в ужасе. — Что все это значит?

Он прикрыл здоровый глаз и вздохнул. Завтра в это время он будет уже мертв, он это знал, потому что не собирается стрелять в Энтони. Даже не поднимет пистолет. А Энтони не в том состоянии духа, чтобы выстрелить в воздух.

И все же — пришла ему в голову странная до нелепости мысль — то, что неминуемо произойдет, станет своеобразным и желанным для него ответом его отцу. Местью человеку, для которого самым главным в жизни был титул, а не сын. Завтра не будет ни сына, ни титула.

А с другой стороны, в эти же мгновения Саймон вовсе не желал для себя такого неминуемого и нелепого конца. Не хотел уходить из жизни на какой-то заброшенной лесной поляне, провожаемый ненавидящим взглядом своего лучшего друга…

Нежные руки Дафны яростно трясли его за плечи. Он открыл глаза, наполненные слезами, увидел совсем рядом ее лицо, искаженное тревогой и гневом.

— Что с вами? — кричала ему она. — Почему вы молчите? Он собирается убить вас! А вы… Словно сами хотите, чтобы он сделал это! Хотите умереть!

Ее руки отпустили его плечи, она отступила на несколько шагов.

— Н-нет, — сказал он, чувствуя, как тяжело ему говорить. Он снова начал сильно заикаться, но был слишком угнетен и обессилен, чтобы обращать на это внимание. — Н-нет, я н-не х-хочу ум-мирать. Н-но я н-не м-могу ж-жениться на в-вас…

Того, что он видел в ее глазах, невозможно было вынести, — потерянность, тоска. И все та же тревога.

Но когда она заговорила, голос звучал на удивление твердо, даже с характерной для нее иронией:

— Никогда не воображала, что отношусь к тем женщинам, о которых днем и ночью мечтают мужчины. Но была достаточно далека от мысли, что они предпочтут смерть браку со мной.

— Нет, Дафна! — воскликнул Саймон, с трудом поднимаясь на ноги, испытывая тупую боль в голове и во всем теле. — Нет, вы не так поняли.

— Она поняла достаточно, — сказал Энтони, становясь между ними.

Он обхватил сестру за плечи, как бы оберегая ее от человека, только что нанесшего ей незаслуженное оскорбление, разбившего ей сердце, покусившегося на ее честь.

— Еще одно слово… — проговорил Саймон просительным тоном, чувствуя это и ненавидя себя за тон и за такое же выражение глаз. — Я должен…

Энтони резко покачал головой:

— Нет!

— Подожди! — Саймон положил руку на локоть человека, ударившего его, сбившего с ног, человека, который многие годы был его ближайшим другом. — Я не могу так… Я… я обязан объяснить… — Он сделал усилие, чтобы собрать путавшиеся в гудящей голове мысли. — Я поклялся самому себе, Энтони… Да, я не могу жениться… Дело не в ней, не в Дафне, а…

Он замолчал, у него пресеклось дыхание.

— А в чем? — бесстрастно спросил Энтони. — Или в ком?

Саймон отпустил его рукав, провел ладонью по волосам. Как он скажет о том, о чем хочет… должен сказать? При ней? А кому же еще это следует знать, как не ей?.. Но поймет ли она его? Поверит? И если да, то пожалеет ли… Но ведь это страшнее всего…

Энтони продолжал смотреть на него с молчаливым презрением, не снимая руки с плеч сестры.

— Прошу, — снова заговорил Саймон тем же тоном. — Пускай Дафна услышит…

По-прежнему не говоря ни слова, Энтони отошел на два шага от сестры.

— Благодарю, — искренне сказал ему Саймон, переводя взгляд на Дафну.

Он полагал, она не станет смотреть на него или по крайней мере будет презирать его, но в ее взгляде было ожидание. И вызов. Готовность защищать себя и его. Так ему, во всяком случае, казалось, и он восхищался ею — такой.

— Дафф, — начал он неуверенно, не зная, сможет ли высказать то, что хочет, и будут ли язык и горло подспорьем ему или его врагами. — Дафф, — повторил он более твердым голосом, — поверьте, дело совсем не в вас… Если бы я решил… мог… вы были бы первая… единственная… Поверьте этому… Но брак со мной разрушил бы вашу жизнь, потому что… Потому что я не могу дать вам то, чего хотите… что вам необходимо… И жизнь вытекала бы из вас по капле каждый день, а я… Меня убивало бы то, что я это вижу.

Он смотрел на нее, и она не отводила взгляда.

— Вы не можете причинить мне боль, — прошептала она и содрогнулась. — Тем более смерть… Нет!

— Я говорю правду! — выкрикнул он. — Это не игра словами. Верьте мне!

В ее глазах была все та же теплота, участие.

— Я верю, — сказала она. — Но и вы доверяйте мне.

— Я и хочу этого! — почти простонал он. — И знайте одно. Я уже говорил: у меня в мыслях не было и нет нанести вам обиду.

Она молчала так долго, что, казалось, перестала дышать. Энтони тоже не говорил ни слова. Наконец, не глядя на брата, Дафна сказала:

— Я должна скорее уехать домой.

Энтони снова обнял ее за плечи.

— Да, идем отсюда. Тебе нужно лечь в постель, выпить немного бренди.

— Я не хочу бренди! — по-детски, но решительно сказала она. — Мне нужно подумать.

Саймон ждал, что в ответ на это чуть ли не капризное заявление последует очередная отповедь со стороны Энтони, и весьма удивился, когда тот пробормотал миролюбиво:

— Конечно… конечно, Дафф.

Так говорят со своевольными, но обожаемыми детьми.

Саймон смотрел, как они удалялись.

Вот они уже скрылись в темноте аллеи…

Глава 11

Ежегодный бал у леди Троубридж в Хампстед-Хите, состоявшийся в эту субботу, явился, как всегда, поводом для новых слухов и сплетен.

Ваш автор проследил, как мистер Колин Бриджертон усердно танцевал со всеми тремя сестрами Фезерингтон (не одновременно, разумеется), хотя было бы немалым преувеличением утверждать, что он был благодарен за это судьбе.

Зато Найджел Бербрук был замечен ухаживающим за некоей молодой девицей — не мисс Дафной Бриджертон, — что, будем надеяться, свидетельствует о том, что с вышеупомянутой кандидатурой он благополучно расстался.

Что же касается самой мисс Бриджертон, она рано покинула гостеприимный дом леди Троубридж, и ее брат Бенедикт сообщил всем любознательным, что у нее разболелась голова. Однако ваш автор заприметил ее, еще когда она беседовала с престарелым герцогом Мидлторпом и, надо сказать, выглядела при этом совершенно здоровой.

«Светская хроника леди Уислдаун», 17 мая 1813 года


Конечно, Дафна не могла уснуть, и, возможно, ее брат был совершенно прав, предлагая ей выпить немного бренди.

Она беспрерывно мерила шагами комнату, домашние туфли оставляли светлые следы на густом ворсе бело-синего ковра, который устилал здесь пол с самых ранних лет ее детства. Следы быстро исчезали, чего нельзя сказать о мыслях, теснившихся у нее в голове. Мысли были разрозненны, неясны, но одно было совершенно определенно: предстоящую дуэль между Саймоном и ее братом нужно остановить! Во что бы то ни стало!

При этом она отдавала себе полный отчет в том, насколько это трудно. По нескольким причинам: во-первых, мужчины бывают упрямы, как ослы, когда речь заходит о делах чести и поединках, поэтому ни Саймон, ни Энтони не потерпят ее вмешательства. Во-вторых, она не имеет понятия, где эта проклятая дуэль должна состояться — о месте встречи не говорилось ни в саду у леди Троубридж, ни когда они с Энтони ехали домой. Видимо, брат пошлет со слугой записку с вызовом, и скорее всего за Саймоном будет право выбора места. Кажется, так гласят дуэльные правила, в которых Дафна не разбиралась.

Остановившись наконец возле окна, она отодвинула тяжелую портьеру и устремила взгляд в ночную тьму. Потом с некоторым облегчением подумала, что ее мать и остальные братья еще не вернулись с бала, и, значит, можно почти с полной уверенностью сказать, что ни ее объятий с Саймоном, ни последующей сцены с участием Энтони не видел никто из посторонних, ибо, появись эти слухи там, на балу, мать немедленно примчалась бы домой в страшном расстройстве и волнении.

И видимо, единственный ущерб в этот тревожный вечер был нанесен ее изорванному в клочья платью, но не чести.

Однако сейчас ее меньше всего заботили вопросы поруганной чести. Главное — не допустить дуэли. А поскольку одной ей было справиться не под силу, нужны помощники. Но кто у нее есть, кроме двух братьев? Только они — Бенедикт и Колин.

Однако первый, она почти уверена, сразу примет сторону Энтони. Удивительно, если этого не случится.

Что касается Колина, тот, конечно, тоже станет говорить, что Саймон повел себя оскорбительно и заслуживает пули, но Дафна сумеет его уговорить принять ее сторону и попробовать отговорить старшего брата от дуэли.

Затем мысли ее перекинулись на Саймона. Он тоже хочет стреляться, хочет своей смерти… Боже, но отчего? И вообще, о чем он говорил? Что хотел сказать? Какую тайну открыть? Вероятно, что-то связанное с отцом. Как странно он разговаривал со стариком Мидлторпом. Она и раньше не могла не заметить — что-то его точит изнутри. Какие-то демоны орудуют в душе. Он умеет это скрывать, однако она не один раз даже во время обычного разговора или шуточного пикирования обращала внимание на внезапно появлявшееся в глазах у Саймона безнадежное, отсутствующее выражение, которое довольно быстро исчезало, но она успевала его заметить. Это было заметно, и когда он разговаривал с другими, а она наблюдала за ним со стороны…

Так кто же ей поможет? Наверное, как ни странно звучит, только сам Энтони. Ведь что бы ни произошло в саду у леди Троубридж, ее брат не слишком хочет умереть. А такое вполне возможно. Шансов пятьдесят на пятьдесят…

Она услышала шум колес по гравию и, подойдя снова к окну, различила карету, удаляющуюся в сторону конюшни. Сцепив руки, она прошла по комнате к двери, приложила к ней ухо. Вниз она сейчас не спустится. Пускай Энтони думает, что она уснула или, во всяком случае, лежит в постели и переживает случившееся.

Он обещал, что ничего не расскажет матери. Конечно, если та без него не прослышала все-таки о том, что произошло. Ее поздний приезд говорит о том, что этого не случилось, но, быть может, какие-то слухи, пускай шепотом, начали распространяться. А шепот, как известно, имеет способность быстро превращаться в громовые раскаты.

Дафна понимала, что в конечном счете придется все равно что-то объяснять матери, которая рано или поздно, смутно или в подробностях услышит о происшедшем. Общество постарается помочь ей в этом.

Больше всего Дафне сейчас хотелось несбыточного: чтобы, прежде чем мать узнает что-либо — полуложь или чистую правду, — ее дочь была бы уже с полным на то правом названа невестой герцога Гастингса.

Этот исход и был бы самым верным и безошибочным для того, чтобы остановить дуэль. Чтобы та не могла состояться. Это спасет всех — и Саймона, и Энтони. И ее. Да, и ее…

* * *

Колин чуть не на цыпочках продвигался к дверям комнаты Дафны.

Мать уже отправилась на покой, Бенедикт прошел в кабинет к Энтони, они там разговаривают о чем-то. Его это не интересовало. Он хотел сейчас же увидеть Дафну, поговорить с ней без лишних свидетелей.

Колин негромко постучал в дверь, из-под которой пробивался свет: значит, Дафна еще не спит. Дверь открылась раньше, чем он оторвал от нее руку, — сестра стояла на пороге.

— Как хорошо, что ты пришел, — прошептала она. — Я так хотела с тобой поговорить, думала сама пойти к тебе.

— Мне тоже надо поговорить с тобой, — отвечал Колин.

— Проходи скорее.

Она закрыла за ним дверь, прошла к своей неразобранной еще постели, села на нее.

— У меня серьезные неприятности, Колин.

— Знаю, — ответил он.

Кровь отхлынула у нее от лица. — Знаешь? Что именно? Садись.

Он остался стоять. Лицо было серьезное, обеспокоенное.

— Помнишь моего приятеля Макклесфилда? — спросил он.

Она кивнула. Это был молодой граф, которого ее мать представила ей две недели назад. Как раз в тот вечер, когда она встретила Саймона.

— Макклесфилд видел, как сегодня ты с Гастингсом углубилась в сад.

У нее перехватило дыхание.

— В самом деле? И он…

Колин не дал ей договорить:

— Он сказал об этом только мне, Дафна, больше никому. Я в нем уверен. Он мой давний приятель. Но если вас видел он, то могли видеть и другие. Мне показалось, леди Данбери как-то странно смотрела на меня, когда мы беседовали с Макклесфилдом.

— Она тоже видела? Боже!

— Я не утверждаю этого, сестра. Но почему бы ей не прогуливаться со своей палкой именно в это время по саду?

— Да, она не выносит духоты залов. Ей там неинтересно. — Дафна тряхнула головой. — Но не в ее характере, как мне кажется, распространять всяческие слухи, тем более если они могут нанести кому-то ущерб.

— Ты так думаешь? — с сомнением спросил Колин. — Этот дракон, как ее называют…

— Она дракон, верно, но не сплетница. И поговорила бы сначала со мной. Правда, я сразу уехала после нашей прогулки.

— С кем?

— С Энтони, конечно. — Дафна помолчала, прежде чем спросить у Колина:

— А что он, твой приятель… что он видел?

Брат с подозрением уставился на нее:

— Что означает твой вопрос?

— Только то, что я сказала. — Дафна уже не могла скрыть в голосе ни беспокойства, ни раздражения. — Что он видел?

Колин уселся в кресло и повторил:

— Он видел только то, о чем я сказал. Как вы с Гастингсом скрылись в одной из аллей сада.

— Это все?

Вопрос прозвучал почти вызывающе. Колин с еще большим опасением посмотрел на нее.

— Хочешь сказать, что было еще что-то? Что же там произошло, черт возьми?

Нервы у Дафны не выдержали, она закрыла лицо руками.

— О, Колин! Я в таком трудном положении!

Он вскочил с места и начал ходить по комнате, пока Дафна приходила в себя. Лишь после того, как она отняла руки от лица, вытерла глаза и повернулась в его сторону, он довольно резко произнес:

— Теперь, когда ты уже достаточно пожалела себя, могу я рассчитывать, что узнаю наконец, что именно происходило между тобой и Гастингсом в этом чертовом саду, дьявол его побери?!

Дафна с достоинством выпрямилась:

— Не разговаривай со мной в таком тоне, Колин! И не обвиняй в чрезмерной жалости к самой себе! Да, я расстроена, но исключительно из-за того, что завтра утром может погибнуть человек.

Колин снова рухнул в кресло.

— Час от часу не легче! О чем ты говоришь?

Дафна начала рассказывать, опуская некоторые подробности, как, например, что именно увидел Энтони и из-за чего пришел в такое бешенство. Она была уверена: даже то, что они с Саймоном находились вдвоем в темной аллее сада, вызвало бы точно такую реакцию.

Свой рассказ она закончила словами:

— А теперь между ними состоится дуэль, и Саймон будет убит.

— Почему Саймон? — последовал взволнованный, но естественный вопрос.

Она с печальным недоумением взглянула на брата: как он не понимает?

— Потому что он не станет стрелять в Энтони. Я знаю… Готова поклясться. — Голос ее прервался. — А Энтони в бешенстве. Он не отступит.

— И что ты думаешь делать, сестра?

Она стиснула руки.

— Не знаю… Я ничего не знаю! — с отчаянием воскликнула она. — Даже где состоится дуэль. Но я должна… должна остановить их!

Колин с участием посмотрел на нее:

— Не думаю, что ты сможешь.

— Я обязана! — крикнула она. — Я не могу сидеть, уставившись в пол, в то время как он… Саймон… будет умирать! — Совсем тихо она добавила:

— Я люблю его.

Колин метнул на нее суровый взгляд:

— Даже после того, как он тебя отверг?

Она упрямо наклонила голову:

— Даже после этого. И, пожалуйста, не считай меня сентиментальной дурой. Я знаю, он нуждается во мне. И тоже любит меня.

Колин негромко спросил:

— Если правда то, что ты говоришь, почему же он не согласился на предложение Энтони о женитьбе? Вместо дуэли?

— Не знаю почему, Колин, и не могу этого объяснить. Тут какая-то тайна. Но уверена, — голос ее окреп, — одна часть его существа… его души хочет этого, а другая… другая — нет… Понимаю, что говорю странные вещи. Но если бы ты видел в тот момент его лицо, то согласился бы со мной. Мне кажется, он больше боится за меня… Старается уберечь… защитить…

Колин задумчиво смотрел на нее.

— Я не знаком с Гастингсом так близко, как Энтони… — сказал он. — Или как ты… Но я ни разу не слышал ни одного намека, ни одного слова о том, что с ним связана какая-то тайна. И потом… — Он ненадолго умолк, затем продолжил мягким тоном:

— Ты уверена в его чувствах к тебе? Не могут они быть плодом твоего воображения?

Дафну не обидел вопрос — она понимала всю неубедительность своих доводов. Но для себя знала, что права, сердце не могло обманывать ее.

— Я не хочу, чтобы он умер, — дрожащим голосом сказала она. — Это самое главное и важное сейчас.

Колин согласно кивнул и задал еще один вопрос:

— Не хочешь, чтобы он был убит, или не хочешь, чтобы в этом была твоя вина?

Она поднялась на слегка дрожащие ноги:

— Думаю, тебе лучше всего уйти сейчас отсюда, Колин. Я не верю, что это ты мог задать подобный вопрос.

Он не двинулся с места. Потом подошел к ней, взял за руку.

— Я помогу тебе, Дафф, — сказал он. — Ты ведь знаешь, я все готов сделать для тебя.

Она обняла его и дала наконец волю так долго сдерживаемым рыданиям.

Спустя полчаса ее слезы окончательно высохли, а мысли стали яснее. Ей необходимо было поплакать: слишком много скопилось в душе боли, тревоги, смущения, беспокойства. Просто злости. Теперь с более ясной головой она сможет вернее добиться своей цели.

Колин пошел поговорить с братьями, он понимал, о чем те беседуют, укрывшись в кабинете у Энтони. Наверняка тот предлагает Бенедикту быть его секундантом. А его, Колина, задача сейчас — выпытать у них, где должна состояться дуэль. И Дафна уверена, Колин сумеет это сделать. У него хватит ума и, если надо, хитрости.

Придя к этому выводу, она начала переодеваться, выбрав старый, видавший виды костюм для верховой езды. Меньше всего она хотела в это надвигающееся тревожное утро путаться в юбках, оборках и лентах обычного платья.

Короткий стук в дверь заставил ее вздрогнуть, хотя она ждала этого стука. Вошел Колин, тоже сменивший вечерний наряд на дорожный.

— Ты все узнал, Колин?

Он кивнул.

— У нас не так много времени, Дафна. Полагаю, ты хочешь быть на месте дуэли прежде всех остальных?

— Конечно. И если Саймон прибудет раньше, быть может, я сумею убедить его согласиться на брак.

Колин отпрянул в недоумении.

— Дафна! Как ты можешь говорить так? Ведь этот человек…

Она прикрыла ему рот рукой.

— Перестань, Колин! Я стараюсь сейчас отбросить самолюбие и думать только о жизни и смерти. О возможной смерти этого человека по моей вине… Пусть косвенной… Больше я ни о чем думать не хочу! — Она притопнула ногой.

— Но… — раскрыл было рот Колин, однако она не позволила ему договорить:

— Прошу тебя, не нужно слов, которые могут помешать мне думать так, как я сейчас думаю! Я боюсь. Боюсь сомнений, которые помешают выполнить то, что я должна… Ради жизни Саймона!

— Если бы он только знал, кого может приобрести в твоем лице… — с непривычной для него нежностью произнес Колин и добавил совершенно иным тоном:

— Я, кажется, сам готов убить его!

Пропустив мимо ушей слова брата, Дафна сказала:

— Пора идти.

Соблюдая осторожность, они выбрались из дома.

Саймон направил коня по широкой аллее Риджентс-пар-ка, бывшего до недавнего времени местом королевской охоты. Они договорились с Энтони встретиться на рассвете в самой дальней части парка, известной им по прежним прогулкам. Можно было выбрать для дуэли более близкий к их жилью Гайд-парк — в такую рань вряд ли кто-нибудь им помешает, но здесь более надежно…

Он мысленно произнес это слово и усмехнулся. Надежно умереть? Разве не все равно где? Тем более что ему не придется, если даже кто-то узнает, отвечать за свое участие в объявленной вне закона дуэли.

Ему пришло в голову, что умереть таким образом не делает большой чести — это не только незаконно, но и — как бы точнее выразиться? — безвкусно. Однако другого пути нет. Он нанес оскорбление и словом, и действием женщине из своего круга и должен отвечать за это, расплачиваться за последствия.

Он снова усмехнулся: за то, что поцеловал ее. то не мог, не сумел сдержаться, хотя знал, понимал, к чему это может привести. Вот и привело…

Приближаясь к намеченному месту, он уже издали заметил, как туда подъехали и начали спешиваться Энтони и Бенедикт. Их густые волосы развевались от утреннего ветерка, лица были мрачными.

Остановив коня недалеко от них, он спрыгнул на землю.

— А где же секундант? — спросил Бенедикт. Саймон махнул рукой:

— Не стал никого утруждать.

— Но как же? — Бенедикт был недоволен, — Дуэль невозможна без секундантов с обеих сторон!

Саймон пожал плечами:

— Не вижу необходимости. Вы привезли пистолеты? Я доверяю вам.

Энтони, смотревший куда-то в сторону, повернулся и подошел к нему.

— Я не хочу всего этого, — сказал он.

— У тебя нет выбора, — ответил Саймон.

— Он есть у тебя. Ты можешь жениться на моей сестре. Вероятно, ты не испытываешь к ней любви, но, я знаю, она тебе нравится. Почему же ты не хочешь сделать ей предложение?

Саймон молчал. Он думал, не сказать ли им все то, о чем никогда раньше не говорил даже с друзьями, не открыть ли поводы и причины, по которым он не мог… не хотел жениться. Не считал возможным связывать себя и другого человека на всю оставшуюся жизнь. В чем давно уже дал себе клятву. Но они скорее всего не поймут его, поскольку выросли в большой дружной семье, привыкли жить ее интересами. Их в самом раннем детстве не бросали родители, они не оставались сиротами при живом отце, не слышали диких по своей жестокости слов о том, что они — позор для всего их рода, что не только они сами, но и дети их наверняка будут полунемыми дебилами… Проклятыми жалкими заиками.. И это — вместо того чтобы с детства нанять ему врачей, учителей… О нет, деньги у отца были, много денег. Но он не желал — не позволяли гордыня и спесь, — чтобы более широкий круг людей, не только слуги, узнал о недостатках его сына. Да и какой недостаток? Это болезнь, недуг, который можно и нужно лечить. Если бы не чудесная, святая няня Хопкинс, Саймон •один никогда не справился бы. Но вместе они победили. А потом он, несчастный брошенный мальчишка, нашел в себе силы на свой страх и риск отправиться в школу, наврать там с три короба, чтобы его приняли, и уж тогда отец изволил прислать плату за его обучение…

Все эти мысли молниеносно пронеслись в голове Саймона, и он нашел в них оправдание своему нежеланию делиться всем этим с братьями Бриджертон. Особенно сейчас. Никогда им не понять его ненависти к отцу, желания отомстить ему — хотя бы тем, что не будет продлен род Гастингсов. Не понять страха перед семейной жизнью… Опасений, что его дети и вправду могут родиться неполноценными…

Внезапно ему захотелось кинуть в лицо этим благополучным, обласканным отцом и матерью братьям что-нибудь грубое, оскорбительное, чтобы они прониклись злобой и презрением к нему, и тогда они скорее покончат с этим делом. Но грубость так или иначе задела бы их сестру, и потому он сдержал себя.

Посмотрев в лицо Энтони Бриджертона, который был его другом еще со школьных времен, Саймон спокойно сказал:

— Хочу, чтобы ты окончательно понял: дело не в Дафне. Твоя сестра самая хорошая женщина из всех, кого я когда-либо знал.

С этими словами он нагнулся к открытому ящику с пистолетами, лежащему на земле возле ног Бенедикта, выбрал один из них и зашагал к северной стороне лужайки.

— Стойте! Эй! Подождите!

Саймон повернулся на крик и остолбенел. Святые угодники, это была Дафна!

Она скакала через лужайку, низко пригнувшись в седле, и на какой-то момент Саймон забыл о своем возмущении этим ненужным вмешательством в их мужские дела, так как не мог не залюбоваться тем, как ловко и изящно она сидит на лошади.

Однако к тому времени, когда она остановилась перед ним, бросила поводья и соскочила с седла, негодование вновь взыграло в нем.

— Какого черта вы здесь делаете? — свирепо спросил он.

— Спасаю вашу несчастную жизнь! — ответила она еще более яростно.

Никогда раньше он не видел ее в таком гневе. Глаза ее просто пылали.

— Дафна, вы дурочка. Не понимаете, как опасно пускать такую лошадь в галоп. Кроме того, еще немного — и вы могли бы попасть под пулю.

— Глупости! — возразила она. — Вы еще не дошли до своего места.

Она содрогнулась при последних словах, подумав, что это место может стать последним, где он стоял еще живой.

Не вполне отдавая себе отчет в том, что делает, он схватил ее за плечи и тряхнул.

— А скакать сюда из центра Лондона в полутьме? Мало ли что могло случиться?

— Со мной был Колин, — услышал он ответ.

— Колин?.. А вот и он! Что за глупости? Я готов отхлестать его розгами!

— Думаете сделать это до или после того, как Энтони пробьет вам сердце пулей? — В ее голосе была нескрываемая горечь.

— Бриджертон! — крикнул Саймон, и три кудлатые головы одновременно повернулись к нему. — Ты просто глупец!

— Кого из трех ты имеешь в виду, Саймон? — спросил Энтони, и в его тоне прозвучали прежние добродушно-иронические интонации. — Надеюсь, Колина?

— Кого же еще!

— А вы предпочитаете, чтобы я сидел с ней дома и она выплакала бы там все глаза?! — закричал в ответ младший брат.

— Да!

Это крикнули сразу трое.

— Саймон! — в отчаянии окликнула его Дафна, потому что он уже повернулся и продолжил путь на другой край лужайки. — Идите сюда! Ко мне!

Он остановился и, обратившись к Бенедикту, произнес:

— Заберите отсюда вашу сестру.

Бенедикт неуверенно посмотрел на Энтони.

— Делай, как тебе говорят! — рявкнул тот.

Бенедикт продолжал стоять неподвижно — он явно колебался, переводя взгляд со своих братьев на сестру и на человека, оскорбившего ее.

— Ради Бога, уведите ее, Бенедикт. — Просительные нотки прозвучали в голосе Саймона.

— Нет. — Бенедикт сложил руки на груди. — Она имеет право сказать, что хочет. Мы должны ее выслушать.

— Что с вами такое с обоими?! — нервно крикнул Энтони своим братьям.

— Саймон, — вступила в разговор Дафна, подходя к нему, — вы должны выслушать меня.

Ее рука коснулась его рукава, но он сделал вид, что не замечает этого.

— Дафна, — проговорил он, не глядя на нее, — все уже решено. Вы не можете ничего изменить.

Она бросила умоляющий взгляд на братьев. Колин и Бенедикт, казалось, были на ее стороне, лишь один Энтони выглядел, как разгневанное божество. Нет, не только Энтони. Саймон тоже не хочет ничем помочь ей. И себе. Себе в первую очередь!..

Что делать?

Совершенно инстинктивно, бездумно, просто от отчаяния и безысходности она набросилась вдруг с кулаками на Саймона и попала ему в глаз. В здоровый глаз. Не в тот, под которым темнел синяк от удара, нанесенного несколько часов назад ее братом.

Саймон отпрянул и не смог удержаться от крика:

— Что с вами?

— Падайте на землю, вы, глупец! — прошипела она. — Сделайте вид, черт вас возьми, что вам больнее, чем на самом деле!

— Я не собираюсь никуда падать, — ответил он возмущенно. — Вы с ума сошли! — Он приложил руку к глазу. — Ничего себе удар! А с виду такая хрупкая женщина.

— Вы, мужчины, все до одного глупцы! — в полном отчаянии кричала Дафна. — Как мало вы цените свою и чужую жизнь, как легко с ней расстаетесь!

Все; кого она назвала глупцами, смотрели на нее с крайне удивленным и, вполне возможно, действительно глуповатым видом.

— Что вы на меня уставились? — снова крикнула она. Колин первым пришел в себя и захлопал в ладоши, как в театре. Энтони сердито толкнул его в плечо.

— Могу я наконец, — немного спокойнее произнесла. Дафна, — поговорить с его светлостью? Минуту, секунду… еще меньше… Но поговорить?

Колин и Бенедикт согласно кивнули и отошли немного дальше. Энтони не сдвинулся с места.

Дафна разъяренно взглянула на него.

— Хочешь тоже получить удар кулаком? — спросила она. Возможно, она бы выполнила угрозу, если бы Бенедикт не подскочил к старшему брату и не отвел его в сторону, несмотря на сопротивление.

Теперь она снова обратила все внимание на Саймона, который стоял с тем же удивленным видом, прикрыв рукой глаз, куда только что получил удар.

— До сих пор не могу поверить, что вы сделали такое, — пробормотал он.

Она перевела взгляд на братьев, потом снова обратилась к Саймону:

— Да, сделала и удивилась своему поступку. Но в сравнении с вашими глупостями это был, наверное, самый умный шаг.

— Может быть, — согласился он хмуро и снова приложил ладонь к глазу. — Но чего хотели вы добиться таким образом?

Она взглянула на него, как на недоразвитого:

— Неужели до сих пор не понятно? Он вздохнул, лицо его в эту минуту выглядело усталым и печальным.

— Я ведь говорил уже, что не могу жениться на вас.

— Вы должны!

Столько чувства и силы было в ее голосе, что у него в глазах мелькнула тревога.

— Почему? — спросил он. — Что вы хотите этим сказать?

— Во-первых, то, что там, в саду, нас видел не только Энтони.

— А кто еще?

— Граф Макклесфилд.

— Ну и что? Он не будет болтать, я его знаю.

— Там были и другие.

Она прикусила губу. Эта ложь вырвалась непроизвольно. Ей не хотелось ни в чем обманывать его.

— Кто другие?

— Не знаю, — призналась она. — Так говорил Колин. Со слов Макклесфилда. Так что сегодня к вечеру об этом может заговорить пол-Лондона.

Саймон так явно, хотя и тихо, выругался, что она отступила от него.

— Если вы не женитесь на мне, — чуть слышно сказала она, — моя репутация будет безнадежно испорчена. Вы знаете наше общество.

— Чепуха! — возразил он, однако не слишком уверенно.

— Это чистая правда, Саймон. Она с трудом подняла на него глаза. Все ее будущее и сама его жизнь были поставлены на карту в эти минуты. Она не должна проиграть. Поражение повлечет за собой слишком страшные последствия… Для него! Для него!.. Но заговорила она о себе:

— Никто не станет смотреть в мою сторону. Меня отошлют куда-нибудь в медвежий угол, на самую окраину страны.

— Ваша мать никогда не сделает этого!

— Но я никогда не смогу выйти замуж, это вы знаете. — Она снова приблизилась к нему настолько, что ощутила тепло его тела. — На мне будет поставлен крест. У меня не будет ни мужа, ни семьи… Ни детей…

— Перестаньте! — закричал он. — Ради всех святых! Остановитесь!

Энтони, Бенедикт и Колин повернулись на его крик и хотели приблизиться, но Дафна, отчаянно мотая головой, остановила их.

— Почему вы отказываетесь на мне жениться, Саймон? — спросила она негромко. — Я знаю, вы меня любите… В чем же дело?

Он провел рукой по лицу, сморщился от боли. Черт, дело не только в синяках — болят виски. У него никогда раньше, насколько он помнит, не бывало головных болей…

Дафна… Зачем она подошла ближе? Кто ее просил? Зачем притронулась к его плечу, к щеке?.. Зачем она так? Он же ослаб… У него болит голова… Совсем нет сил сопротивляться…

— Саймон, — услышал он ее шепот, — спасите меня…

И она победила.

Глава 12

Дуэль, дуэль, дуэль… Есть ли в наше время что-нибудь более романтическое, возбуждающее и глупое?

Слуха вашего автора достигло сообщение о том, что на этой неделе она (то есть дуэль) чуть не про-

Изошла в одном из отдаленных уголков Риджентс-парка. Поскольку дуэли запрещены, ваш автор не станет называть имена участников, но, да будет вам известно, сам автор не перестает осуждать этот варварский способ разрешения споров и обид.

К великому счастью, в те минуты, когда этот выпуск «Хроники» станет достоянием благосклонных читателей, два идиота-дуэлянта (автор поостерегся бы называть их джентльменами, ибо этот ранг предполагает наличие в головах хотя бы капли разума, который как раз отсутствовал в то раннее утро у обоих неназванных) положат свои пистолеты на место.

Что же помешало им претворить в жизнь свое дьявольское намерение? Рискну предположить, что некий добрый ангел одарил их с небес мудрой улыбкой, которая развеяла в дым безрассудство и злобу.

Если предположение вашего автора правдоподобно, ему остается молить Господа, чтобы Он чаще велел своим добрым ангелам заглядывать в наши гостиные и танцевальные залы. Это значительно способствовало бы мирному общению людей и вообще улучшению нравов на нашей грешной планете.

«Светская хроника леди Уислдаун», 19 мая 1813 года


Саймон отнял руку от глаза и встретился со взглядом Дафны.

— Я женюсь на вас, — ответил он тоже шепотом, — но вам надо знать…

Фраза осталась неоконченной, ибо ее прервал радостный вопль Дафны, сопровождавшийся сильным, тоже радостным толчком в плечо собеседника.

— О, Саймон! Вы не пожалеете!

В глазах ее стояли слезы. Это были слезы счастья.

— Я сделаю вас счастливым, Саймон! Обещаю! — повторяла она. — Очень счастливым… Вы никогда не пожалеете…

— Постойте, — сказал он, слегка отстраняя ее. Ему было трудно наблюдать такое искреннее проявление радости. — Сначала послушайте.

Она продолжала улыбаться, но в глазах мелькнуло беспокойство.

— Послушайте, — продолжал он, — и тогда решайте, связывать ли со мной вашу жизнь.

Она слегка прикусила нижнюю губу и кивнула.

Саймон набрал в дрожащую грудь побольше воздуха. Как сказать ей то, что он собирается и должен сказать? И что говорить? Всю правду или только часть ее? Но ведь необходимо, чтобы она поняла… Если уж собирается стать его женой… Если намерена, как говорит, сделать его жизнь — их жизнь — счастливой…

Он судорожно сглотнул.

А он сам? Чем может ответить ей? Хотя бы честным признанием о себе. О своих намерениях и планах в жизни… Если будет жить…

Он должен дать ей последнюю возможность отказаться от брака, которым она хочет — он понимает это — в первую очередь спасти его.

— Дафна… — произнес он, и, как всегда, звук ее имени расслабил мышцы рта, овеял мгновенным теплом захолодевшую душу. — Дафна, если вы станете моей женой…

Она вновь приблизилась к нему почти вплотную и слегка подняла руку, как бы пытаясь защититься от его горящих глаз, напряженного голоса.

— Что с вами? — шепотом спросила она. — Что вас так угнетает? Уверена, ничего страшного…

— Я не… не могу иметь детей.

Вот. Он сказал. Почти что правду.

Ее губы раскрылись. Не от ужаса, даже не от удивления. Казалось, она вообще не слышала или не поняла его слов.

Эти слова, он понимал, были жестокими, очень жестокими, но он не мог поступить иначе. Нужно, чтобы она знала. Раз и навсегда.

— Если вы станете моей женой, — повторил он, — у вас не будет детей. Вы никогда не будете держать на руках ребенка, зачатого в любви, понимая, что он ваш, только ваш.

— Откуда вы это знаете? — спросила она до странного громко и бесстрастно.

— Знаю.

— Но ведь…

Он не дал ей договорить.

— Я не могу иметь детей, — повторил он раздельно и с какой-то жестокостью. — Вы должны знать об этом.

— Теперь знаю.

Ее губы слегка дрожали, словно она хотела сказать что-то еще, но не была уверена, нужно ли.

Он привык, что обычно она быстро отзывается на его слова, без колебаний прямо говорит то, что думает. Сейчас у него создалось впечатление, что она о чем-то умалчивает.

Конечно, видно, что она огорчена… Нет, куда больше — в отчаянии. Однако ее лицо оставалось холодным и неподвижным.

И еще одно он видел и понимал: она не знает, как отнестись к его словам, что ответить.

Он настолько был погружен в свои мысли, что забыл, где находится, и не сразу ощутил, что справа от него кто-то стоит. Это был Энтони.

— Какие-то еще затруднения? — спросил тот не то с участием, не то с насмешкой.

Дафна ответила первой и весьма запальчиво:

— Никаких! Хочу вам сказать…

Три пары глаз ее братьев уставились на нее.

— Хочу сказать, — голос ее обретал звонкость, — что дуэли не будет. Его светлость и я решили пожениться.

— Рад слышать, — сухо отозвался Энтони и вернулся к братьям.

Саймон испытал довольно странное ощущение, словно он долгое время сдерживал дыхание, а вот теперь чистый свежий воздух внезапно заполнил легкие. Его охватило жаркое, торжествующее и очень приятное чувство чего-то свершившегося — не слишком еще понятное, но тем не менее радостное, и поскольку никогда в жизни он не испытывал ничего подобного, то не знал, что делать с этим чувством и как себя вести.

Его глаза искали Дафну и нашли ее.

— Вы уверены в себе? — чуть слышно спросил он. Она кивнула. Ее лицо было на удивление спокойным.

— Да, — ровным голосом ответила она. — Вы заслуживаете доверия. — С этими словами она направилась к своей лошади.

Саймон остался там, где стоял, пребывая в недоумении — что же сейчас произошло: вознесся он до небес или опустился во мрак преисподней?

* * *

Оставшуюся часть дня Дафна провела в кругу семьи. Все были ошеломлены известием о помолвке. Все, кроме старших братьев, которые уже пережили первое потрясение и сейчас начали серьезно и по возможности спокойно размышлять и высказывать мнение о том, что это ей сулит. Они не скрывали своих сомнений и опасений. Дафна не осуждала их — она сама была вся в сомнениях. Вернее, не могла еще собраться с мыслями.

Короче говоря, все члены семейства, даже самые младшие, находились в этот день в состоянии крайнего волнения и беспокойства.

Решено было не затягивать со свадьбой, тем более что благодаря досужим знакомым до леди Бриджертон дошли слухи о том, что — представляете?! — несколько человек как будто видели, как ее дочь целовалась с герцогом Гастингсом в саду у леди Троубридж. После чего леди Бриджертон сразу же отправила архиепископу Кентерберийскому просьбу о незамедлительной выдаче разрешения на брак без церковного оглашения, а сама погрузилась в заботы о свадебном торжестве, которое, как она решила, будет хотя и не слишком многолюдным и пышным, но уж никак не скромным.

Элоиза, Франческа и Гиацинта, младшие сестры Дафны, забрасывали мать десятками вопросов о том, какие будут наряды у них как у подружек невесты и как Саймон делал предложение сестре — опускался ли он при этом на одно колено или на оба?.. В каком платье будет сама Дафна?.. И когда Саймон преподнесет ей обручальное кольцо

Дафна облегчила участь матери, отвечая на половину этих вопросов — сначала подробно, а к концу дня по большей части односложно. И только когда она в ответ на вопрос: какого цвета розы будут в ее букете, сказала: «Три», — девочки поняли, что пора оставить сестру в покое. Чем она и воспользовалась, чтобы снова задуматься о том, что же произошло.

И пришла к выводу, что, во-первых, спасла человеку жизнь. А во-вторых, вырвала согласие на брак у того, кого любит.

И обрекла себя на жизнь без детей…

Все это за один день. Вернее, за одно утро.

Она позволила себе рассмеяться. Но в ее смехе звучали нотки отчаяния. Она понимала, что именно совершила сегодня, но не знала, что будет завтра. И послезавтра.

А еще ей очень хотелось вспомнить и лучше понять, что она почувствовала в тот момент, когда, повернувшись к Энтони, произнесла: «Дуэли не будет». Словами объяснить этого она не могла. Даже себе самой. И вообще, в голове роились не внятные мысли, обретающие смысл в словах, а мелькали какие-то разноцветные лучи: красные, желтые, синие. И когда они сталкивались — из желтых и красных получались оранжевые, а из синих и желтых — зеленые. Но что они означали, все эти цвета? И означали ли что-нибудь? Во всяком случае, ничего близкого к логическому, разумному, осмысленному…

Все же, как ни странно, из всей этой гаммы цветов она вдруг услышала (увидела?) ответ на один из своих вопросов: да, она может прожить жизнь без не рожденных ею детей, но не представляет жизни без Саймона! Ведь собственных детей она еще не знает, не прикасалась к ним, они для нее нечто умозрительное, отвлеченное. А Саймон — он реальный, во плоти, она уже касалась ладонью его щеки, слышала смех, знает вкус его поцелуев. Она любит его.

Кроме того — Дафна едва осмеливалась надеяться на это, но ведь кто знает? — вполне может быть, врачи ошибаются и у него могут быть дети. Вероятно, Бог может сотворить чудо, она хотела бы верить в такую возможность. Навряд ли она сумеет повторить подвиг своей матери и создать такую большую семью, но хотя бы одного ребенка она так хотела бы родить. Или двух…

Однако эти рассуждения и упования не для Саймона. Ему она не скажет ни слова. Ведь он честно и откровенно признался ей и вправе считать, что она так же честно и откровенно смирилась и не тешит себя даже самой робкой надеждой на чудо.

— Дафна!..

Вздрогнув, она подняла голову и увидела мать, которая входила в гостиную и с беспокойством взирала на нее.

— С тобой все в порядке?

Дафна выдавила слабую улыбку:

— Просто немного устала.

Это была чистая правда. Только сейчас ей пришло в голову, что она не сомкнула глаз за последние тридцать шесть часов.

Мать присела рядом с ней на софу.

— Понимаю твое волнение, — сказала она. — Ведь ты так любишь Саймона.

Дафна с удивлением взглянула на нее.

— Это не так трудно видеть со стороны, — ласково произнесла мать и погладила ее руку. — Я верю, он хороший человек. Ты сделала правильный выбор, дочь моя.

Дафна не сдержала улыбки. Да, она правильно сделала, заставив его жениться. И сделает все, чтобы никто из них не пожалел о том, что случилось.

А если у них и вправду не будет детей — что ж, в конце концов, кто знает, она ведь тоже может оказаться бесплодной. Разве нет? Ей известно несколько супружеских пар, у которых никогда не было детей, и неужели это мешает им выполнять супружеские клятвы, данные при обручении? Если же говорить о ней, то в их семье столько братьев и сестер, что она будет обеспечена до конца жизни племянниками и племянницами, которых сможет вволю воспитывать, баловать и портить. Лучше жить с любимым человеком без детей, чем иметь их от того, кого не любишь.

Последняя мысль внесла некоторое успокоение в ее мятущуюся душу.

— Почему бы тебе не поспать? — сказала Вайолет Бриджертон. — У тебя такой усталый вид, круги под глазами.

Дафна посчитала совет матери вполне своевременным и поднялась с софы. В самом деле она как-то забыла о таком способе хотя бы на время отвлечься от всяких мыслей.

Сладко зевнув, она проговорила:

— Ты совершенно права, мама. Несколько часов сна, и я буду другим человеком.

Внезапно она ощутила ужасную слабость и испугалась, что просто не сможет сама добраться до своей комнаты.

Мать почувствовала ее состояние, потому что сказала:

— Пойдем, дорогая, я провожу тебя и уложу в постель. Никто не станет тревожить тебя до следующего утра.

Дафна кивнула с полусонным видом и, с трудом ворочая языком, проговорила:

— До утра… это хорошо.

Кажется, еще никогда в жизни ей не было так тяжело подниматься по лестнице, а уж раздеваться… брр… какой невыносимый труд!

Если бы не помощь матери, она наверняка заснула бы где-нибудь по дороге к постели и, конечно, не раздеваясь.

* * *

Саймон тоже чувствовал себя измученным. Не каждый день человек приговаривает сам себя к смерти. И тем более не каждый день избавляется от нее и заключает брак с женщиной, о которой думал и мечтал все последние дни. Вернее, последние две недели с лишним.

Если бы не, так сказать, вещественные подтверждения происшедшего в виде двух здоровенных синяков под глазами и кровоподтека на подбородке, все случившееся вполне могло показаться удивительным сном.

Но это была не менее удивительная явь.

Понимает ли Дафна, что она сделала? На что отважилась? Чего себя лишила? Ведь она не производит впечатления легкомысленной, бездумной девушки, склонной к дурацким фантазиям и безрассудным решениям. Такая, как она, ни за что не отважилась бы выйти замуж, не задумываясь о последствиях.

Однако, с другой стороны, окончательное решение было принято ею буквально в одну минуту и под воздействием непредвиденных обстоятельств.

Значит ли это, что она действительно любит его? Или это просто-напросто безрассудство?

И могла бы она, если настоящей любви нет, пожертвовать своей мечтой о подлинной семье? Такой, как та, в которой появилась на свет и жила все годы.

Но что, если она поступила так исключительно из чувства вины? Ведь его гибель на дуэли — а так бы оно и случилось, ибо стрелять бы он не стал, — его смерть легла бы, как она сама считает, тяжким грехом на ее душу, и жить с такой тяжестью она не хотела и не могла…

Черт, но как она ему все-таки нравится, эта девушка! Подобных ей он никогда еще не встречал. И не встретит. И он не смог бы спокойно жить на этом свете, зная, что она несчастна или, не дай Бог, вообще ушла из жизни. Быть может, те же чувства испытывает и она и потому поступила так, как поступила.

Но какими бы мотивами она ни руководствовалась, вся правда заключается сейчас в том, что в ближайшую субботу он и Дафна будут соединены на всю оставшуюся жизнь. Он получил уже уведомление от леди Бриджертон о сроках и о том, что свадебное торжество не предполагает быть широким, а наоборот, в достаточной степени интимным и скромным. Это его вполне устраивало.

Теперь уже ничего не изменить. Ни ему, ни ей.

К немалому его удивлению, этот внезапный поворот судьбы, беспомощность перед велением рока были ему сейчас по душе.

Чудеса, да и только!..

Дафна станет его женой. Зная о том, что ее желанию иметь полноценную семью, детей не суждено сбыться, она все же избрала его. Правда, при не совсем обычных обстоятельствах…

Но об этом он уже думал… рассуждал с самим собой. Зачем же опять?..

Однако мысли пошли по новому кругу.

— Ваша светлость!

Саймон очнулся от глубоких раздумий в кожаном кресле своего кабинета и увидел в дверях дворецкого.

— Да, Джеффриз?

— Здесь лорд Бриджертон, сэр. Сказать ему, что вас нет дома?

Как хорошо этот человек понимает его настроение! И все же…

Саймон поднялся на ноги. Черт, какая усталость во всем теле!

— Боюсь, он не поверит вам.

— Слушаю, сэр. — Джеффриз сделал несколько шагов к двери и обернулся. — Вы в самом деле хотите принять его? У вас… э… усталый вид.

Саймон издал смешок.

— Если под этим подразумевать синяки под глазами и царапину на подбородке, то вы совершенно правы. Кстати, лорд Бриджертон — один из тех, кто ответствен за эти отметины. За две из них.

Дворецкий удивленно моргнул.

— За две, ваша светлость? А… а третья? Саймон с трудом изобразил улыбку. Лицо болело так, словно этих отметин было намного больше.

— Третья, Джеффриз, вы можете не поверить, дорога мне больше двух остальных. И рука, сделавшая ее, тоже.

Заинтересованный дворецкий вновь приблизился к хозяину, чтобы внимательнее приглядеться к его лицу.

— Неужели, сэр? — вежливо осведомился он.

— Клянусь вам.

Дворецкий почтительно выпрямился.

— Слушаю, сэр. Прикажете провести лорда Бриджертона в гостиную?

— Нет, прямо сюда, пожалуйста. — И, увидев беспокойство на лице слуги, Саймон добавил:

— Не волнуйтесь за мою безопасность. Лорд Бриджертон не станет добавлять синяки к уже имеющимся у меня. Тем более, — он снова издал смешок, — для них уже почти не осталось, места.

Глаза дворецкого раскрылись еще шире, и он иослешил выйти из комнаты и выполнить, распоряжение хозяина.

Через несколько минут Энтони Бриджертон вошел в кабинет. Бросив быстрый взгляд на Саймона, он благодушно изрек:

— Да, ты выглядишь не самым лучшим образом. Саймон встал ему навстречу.

— Это тебя удивляет, Энтони? — спросил он.

Тот рассмеялся, тоже вполне благодушно, и сразу стал похож на того, прежнего, Энтони, давнего приятеля и однокашника.

К некоторому удивлению Саймона, эта метаморфоза обрадовала его.

Энтони небрежно указал рукой на синяки приятеля и весело спросил:

— Какой из них мой?

— Правый. — Саймон невольно притронулся к синяку и сморщился от боли. — Твоя сестра тоже неплохо постаралась, но у нее меньше опыта, а также умения и силы, чем у тебя.

— И все же, — одобрительно сказал ее брат, — она не ударила лицом в грязь.

— Можешь ею гордиться, — проворчал Саймон. — Болит сильнее, чем твои.

Потом оба замолчали, понимая, что нужно многое сказать друг другу, и не зная, как начать.

— Я не хотел, чтобы все так получилось, — проговорил наконец Энтони. — Я тоже.

Гость прислонился к большому письменному столу, словно ему трудно было стоять без опоры, и сказал:

— Мне стоило немалых усилий примириться с тем, что ты ухаживаешь за моей сестрой.

— Ты знал, это было не по-настоящему,

— Вчера вечером ты сам опроверг свое утверждение.

Что на это ответить? Что начало всему, что произошла, положила Дафна, а не он? Что это она повела его на веранду, а потом увлекла в сад? В темноту аллеи?.. Но как выглядели бы эти дурацкие жалобы? Кроме того, он старше и более искушен, чем она. При желании он легко мог бы остановить ее. И себя. Однако не сделал ни того, ни другого.

Саймон не сказал ничего, и Энтони снова заговорил после некоторого молчания:

— Надеюсь, мы сможем забыть обо всем, что произошло между нами?

— Уверен, Дафна мечтает об этом, — ответил Саймон. — Это ее заветное желание.

Глаза Энтони сузились — ему почудились нотки иронии, и он решил ответить тем же.

— Полагаю, — сказал он, — теперь целью твоей жизни станет именно исполнение всех ее заветных желаний?

Всех, кроме одного, хотелось сказать Саймону, но он произнес уклончиво, хотя вполне искренне:

— Я сделаю все, что в моих силах, чтобы она была счастлива.

Видимо, ответ не вполне удовлетворил ее требовательного брата, и он перешел на прежний агрессивный тон:

— Если ты причинишь ей боль…

Саймон резко прервал:

— Я никогда сознательно не причиню ей боли!

Энтони смерил его подозрительным взглядом.

— Имей в виду, я готов убить тебя, даже рискуя собственной жизнью, если ты вновь каким-то образом заденешь ее честь. Ранишь душу… Клянусь, ты нигде не найдешь покоя, если причинишь ей зло.

— Я понял тебя, — спокойно сказал Саймон.

Несмотря на все угрозы, которые он только что услышал, и на тот физический урон, который уже понес, он не мог не испытывать уважения к Энтони за то, как тот печется о сестре. Как предан ей. А разве преданность не одно из самых благородных качеств?

Ему подумалось также: быть может, Энтони видит в нем, в его характере, в душе нечто неизвестное ему самому, что прячется в самых темных и таинственных закоулках его существа? За столько лет знакомства и дружбы приятель вполне мог узнать его лучше, чем он сам себя, и потому не без полного на то основания опасается, что в нем возобладают эти непонятные дремучие силы.

А из этого следует, что Энтони прав в своей настойчивой подозрительности и не будет выражением слабости со стороны Саймона лишний раз успокоить и умиротворить его.

— Даю тебе слово, — повторил он, — что буду стараться сделать все для спокойствия и безопасности Дафны. Энтони удовлетворенно кивнул.

— Надеюсь, так оно и будет. — Он оторвался от стола и направился к двери. Оттуда повернулся и добавил:

— Иначе снова начнем ссориться, а я этого не хотел бы.

Дверь за ним закрылась.

Саймон с тихим стоном рухнул в кресло, закрыл глаза. Почему, черт побери, жизнь такая сложная штука? Отчего друзья так быстро превращаются во врагов, а легкий флирт в вожделение? А то и в брак…

И что ему теперь делать с Дафной, ставшей по воле слепого случая спутницей его жизни? Разумеется, у него и в мыслях нет причинить ей зло, обидеть чем-то, но разве самой женитьбой на ней он уже не делает этого? Сам того не желая… И в то же время разве он не вожделеет ее, не мечтает о той минуте, когда она будет рядом с ним, в постели, и он накроетее своим телом, медленно проникнет в нее и услышит, как она со стоном произнесет его имя…

Он содрогнулся. Зачем раньше времени думать об этом в таких подробностях? — Ваша светлость!

Опять Джеффриз. Саймону было тяжело открыть глаза, он просто сделал рукою знак дворецкому, чтобы тот приблизился.

— Возможно, вы хотели бы отдохнуть, сэр? Лечь в постель? — услышал он.

Пришлось открыть глаза, чтобы взглянуть на часы. Слава Богу, для этого не потребовалось вертеть головой. Только семь вечера.

— Рановато для сна, — пробормотал он.

— И все же, сэр, — дворецкий был настойчив, — вам следует отдохнуть.

Саймон опять закрыл глаза. Джеффриз прав как никогда. Почему бы не послушать его, не растянуться на мягкой постели, под прохладными льняными простынями? И обязательно запереть крепко-накрепко дверь спальни, чтобы туда ни в коем случае не ворвался этот бесноватый Энтони! Какое счастье не видеть его хотя бы с вечера до утра!

А лучше вообще спрятаться там решительно от всех и уснуть… и спать, не просыпаясь, несколько суток!

Глава 13

А вы знаете, герцог Гастингс и мисс Бриджертон намерены сочетаться браком!

В связи с чем, дорогой читатель, ваш автор пользуется случаем, чтобы напомнить: именно такой исход он имел смелость предрекать несколько раньше на этих самых страницах. Ко всему ваш автор желал бы добавить, что сразу после опубликования его прогнозов в нашей «Хронике» в мужских клубах Лондона начали заключаться пари, число которых росло с каждым часом.

И хотя вашему автору как лицу женского пола заказан сход в Уайте и прочие клубы для джентльменов, у него (у автора) имеются достоверные сведения, что общий счет этих пари был 2:1 в пользу тех, кто верил, что брак между герцогом Гастингсом и мисс Бриджертон состоится.

«Светская хроника леди Уислдаун», 21 мая 1813 года


Остаток недели пролетел почти незаметно для Дафны. Саймона она не видела несколько дней, даже подумала было, что он уехал из города, но Энтони сообщил ей, что побывал в доме герцога, чтобы уточнить кое-какие подробности брачного контракта.

К большому удивлению Энтони, Саймон наотрез отказался принять приданое. Ни одного пенса! В конце концов они пришли к соглашению, что деньги, оставленные отцом как приданое Дафны, будут положены на отдельный счет, попечителем коего станет Энтони, а его сестра получит право хранить их или тратить по своему усмотрению.

— Можешь сберечь их для своих детей, — сказал ей Энтони.

Дафна в ответ улыбнулась, хотя ей хотелось плакать.

Несколько позднее, когда оставалось два дня до свадьбы, Саймон нанес визит в дом Бриджертонов.

Они встретились с Дафной в гостиной. Она сидела, выпрямившись, на софе, покрытой камчатной тканью, сцепленные руки лежали на коленях. Образец, как она сама считала, благовоспитанной и сдержанной английской леди.

А внутри у леди были сплошные нервы, и они разгулялись вовсю.

Никогда раньше ей не стоило такого напряжения быть с Саймоном наедине. Даже когда она замечала в его глазах признаки страсти и сама, видимо, отвечала тем же, ее не оставляло ощущение надежности, она чувствовала себя покойно.

Сейчас было — или ей так казалось — по-другому. Она хотела надеяться, что ненадолго, что вскоре вернется ощущение того, что рядом с ней верный, надежный друг. Если, упаси Бог, с ним и в нем не произойдут какие-то изменения.

— Добрый день, Дафна.

Он стоял в дверях, заполнив весь проем своей красивой высокой фигурой. И сам он все так же красив. Если постараться не замечать кое-какие почти исчезнувшие следы под глазами и на подбородке.

Но лучше это, чем пуля в сердце!

— О, Саймон, — отвечала она с подчеркнутой любезностью, как того требовал этикет, — как приятно вас видеть. Что привело вас к нам в дом?

Он с насмешливым удивлением взглянул на нее, подошел ближе.

— Как? — спросил он. — Быть может, мы не помолвлены? Я что-то напутал? Она покраснела.

— Да, конечно, — произнесла она уже совсем другим тоном. — Я говорю не совсем то. Он уселся в кресло напротив нее.

— Если не ошибаюсь, — сказал он с легкой улыбкой, — мужчинам положено наносить визит тем, с кем они обручены. Разве леди Уислдаун ничего не сообщала вам об этом старом правиле в своих хрониках?

— Я не очень увлекаюсь чтением ее произведений, — ответила Дафна, постепенно обретая их прежний стиль общения. — Но мама, кажется, что-то говорила по этому поводу.

Они обменялись улыбками, и она с облегчением подумала, что все уже налаживается, уже недолго трепетать ее душе, но последовавшее молчание вернуло ее на прежние позиции.

— Вам уже не больно? — спросила она наконец. — Синяков почти не видно.

— В самом деле? — Саймон повернулся в сторону большого зеркала в позолоченной раме. — Да, они изменили цвет на более привлекательный. Зеленый.

— Скорее, фиолетовый.

— Вы так думаете?

Не поднимаясь с кресла, он слегка наклонился к зеркалу.

— Впрочем, вам виднее, — согласился он. — Хотя ваше утверждение весьма спорно.

— Так болят или нет ваши синяки? — повторила она.

— Только когда о них кто-нибудь напоминает. Или пристально всматривается в них.

— Попытаюсь не делать ни того, ни другого, хотя это нелегко.

— И третьего, надеюсь, тоже? — спросил он.

— Чего «третьего», ваша светлость?

— Не наносить мне сокрушающего удара. Самого сильного из всех, которые я получал когда-либо в область глаза.

Она не удержалась от смеха, и снова ей сделалось легче.

— По правде говоря, — опять заговорил Саймон, — я заявился к вам не совсем случайно. — Он протянул ей небольшую, обтянутую бархатом коробочку. — Это для вас.

У нее прервалось дыхание.

— Для меня? — переспросила она, открывая коробочку. — Но почему?

Снова благодушное удивление мелькнуло в его взгляде.

— Потому что, — ответил он, — согласно древним традициям, тем, кто вступает в брак, необходимы обручальные кольца.

— Ох, какие глупости я говорю сегодня. Я не сразу поняла…

— Что этот предмет называется кольцом? Чем же оно вам показалось?

— Я не подумала, — растерянно объяснила она, — что вы… должны… вам полагается…

Она замолчала. Ей не понравились оба эти слова: «должны» и «полагается», а третьего подобрать не могла. Но, как бы то ни было, Саймон подумал об этом и преподнес кольцо. Сделал подарок. Чему она была несказанно рада. Так рада, что чуть не забыла поблагодарить.

— Спасибо, — все-таки сказала она. — Это, наверное, фамильное кольцо?

— Нет!

Слово прозвучало так резко, что она вздрогнула.

— О, извините.

Наступила еще одна неловкая пауза.

— Я подумал, — сказал он потом, — что вам больше понравится иметь свое собственное. Все кольца и другие драгоценности Гастингсов принадлежали кому-то. Это кольцо я выбрал специально для вас.

Дафна уже успела простить ему резкость и чувствовала, что еще немного, и она растает от благодарности.

— Я вам так признательна, — произнесла она.

— Не хотите получше разглядеть его? — спросил он не очень любезно. — И для этого хотя бы вынуть из коробки?

— Конечно, — торопливо сказала она. — Как глупо с моей стороны.

Подобной красоты она, пожалуй, не видела! Так по крайней мере ей казалось.

Спрятавшись в уютном гнезде, на нее смотрело золотое изделие с большим изумрудом и двумя бриллиантами по бокам от него. Словом, прекрасное кольцо — красивое, дорогое, но не чересчур кричащее о своей дороговизне и не безвкусное.

— Чудесно, — прошептала она. — Я уже полюбила его.

— Это правда? — Саймон, сняв перчатки, вынул кольцо из коробки. — Посмотрите хорошенько. Оно ваше и только ваше и должно свидетельствовать о вашем вкусе, не о моем.

Дафна с некоторой укоризной бросила на него взгляд. Зачем портить такой радостный момент ненужными, чтобы не сказать — занудливыми замечаниями и предупреждениями?

— Наверное, наши вкусы все-таки в чем-то совпадают, — с легким вздохом заметила она.

Саймон тоже вздохнул, но с облегчением — он и не предполагал, насколько важным для него было знать, как она отнесется к его первому подарку. И теперь ему стало спокойнее. Он также ощущал напряженность между ними, его угнетали паузы в разговоре, вспоминались прежние беседы, когда плавно текла речь и ничто, казалось, не мешало ощущению, что рядом с тобой истинный друг. И желанная женщина…

— Могу я надеть кольцо вам на палец? — спросил он.

Она кивнула и принялась стягивать перчатку.

Но Саймон вмешался в этот процесс, начал сам медленно и осторожно снимать ее: с каждого пальца, постепенно, не торопясь. В этом незамысловатом действии была подлинная эротичность — точно так же он снимал бы с нее одежду.

Дафна не могла сдерживать взволнованных вздохов, когда ее пальцы, один за другим, освобождались от перчатки. Эти вздохи, чуть приоткрытые губы возбуждали его еще больше.

Слегка дрожащей рукой он бережно надел кольцо на ее палец.

— Как будто прямо для меня, — сказала Дафна, слегка двигая рукой так, чтобы камни на кольце лучше отражали лучи света. — Как красиво!

Саймон не отпускал ее руку, она была такой нежной и теплой. Потом поднес ее пальцы к губам.

— Очень рад, что оно вам понравилось.

Это были не просто вежливые слова — он действительно испытывал радость.

— Откуда вы знали, что я люблю изумруды? — спросила она.

— Я не знал. Просто они напоминают мне ваши глаза.

— Господи, Саймон! — Она не удержалась от громкого восклицания. — Что вы такое говорите? У меня глаза карие. Вы меня спутали с кем-то.

Она вскочила с места, подошла к зеркалу, вгляделась в свое отражение.

— Конечно, карие, — подтвердила она.

— В основном да, — согласился он. — Но приглядитесь внимательнее… Смотрите по краям зрачка… Видите?

— Ой! — воскликнула она снова после подробного изучения своих широко раскрытых глаз. — Вы правы. Никогда раньше этого не замечала.

Он опустился в кресло.

— Скоро вы поймете, — сказал он с важностью, — что я вообще всегда прав.

Она ответила ему саркастическим взглядом.

— Как вы это заметили? Я говорю о цвете глаз. Он пожал плечами и небрежно ответил:

— Всего-навсего внимательно вглядываясь в них.

Дафна продолжала исследовать свои глаза и пришла наконец к неожиданному выводу:

— Подумать только! Оказывается, они целиком зеленые.

— Ну, этого я бы не сказал. Вы явно переборщили.

— Сегодня зеленые — я вижу.

Саймон усмехнулся:

— Как вам будет угодно. Но подождем до завтра.

Она вздохнула.

— Я всегда завидовала Колину. Вот у него глаза так глаза. А какие ресницы! Совершенно не мужские. Зачем они ему? Это придает мужчине изнеженный вид.

— Думаю, что юные леди, влюбленные в вашего брата, считают иначе.

— Но мы-то можем не очень считаться с их мнением, не правда ли?

— Пожалуй, так.

— Скоро вы поймете, — повторила Дафна недавнее утверждение Саймона, — что я тоже всегда права.

Он довольно громко рассмеялся. Дафна не поддержала его, она испытующе смотрела ему в лицо, словно вспоминая что-то.

— Как хорошо, — сказала она и прикоснулась к его руке. — Сейчас мы почувствовали себя совсем так, как в прежние дни… Стало легче говорить… И дышать. Правда?

Он кивнул, удивляясь, что ощутил то же самое, что она, и задержал ее руку в своей.

— Так будет у нас и впредь, верно? — продолжала она. — Легко и просто.

— Да, — ответил он, хотя знал, что это не правда.

Между ними вполне возможны согласие, мир — все, что угодно, но, увы, все будет уже не так, как было вначале.

Дафна улыбнулась, прикрыла глаза, прислонила голову к его плечу.

— Это хорошо, — сказала она, не открывая глаз.

Несколько мгновений Саймон не сводил взгляда с ее радостного, успокоенного лица.

«Во что бы то ни стало, — решил он, — я обязан сделать ее счастливой. Чего бы это мне ни стоило… Но как?»

* * *

В последний вечер пребывания Дафны в качестве мисс Бриджертон ее мать постучала к ней в спальню.

Дафна сидела на постели, и негромкий стук всколыхнул в ней воспоминания детства, когда мать и отец приходили пожелать ей спокойной ночи.

— Войдите! — крикнула она.

Вайолет Бриджертон вошла с чуть смущенной улыбкой на лице.

— Дафна, — сказала она, — у тебя есть несколько минут, чтобы поговорить со мной?

Никогда еще Дафна не видела свою мать такой смущенной, чтобы не сказать — растерянной.

— Ты здорова, мама? — спросила она с беспокойством. — Что с тобой? Какая ты бледная!

— Я совершенно здорова, дочь моя, — почти прежним тоном отвечала Вайолет. — Просто мне нужно… я считаю необходимым с тобой поговорить.

— Ох! — не сдержала громкого вздоха Дафна.

Она ожидала этого, но не определила до сих пор, хочется ли ей выслушивать наставления и пожелания матери по поводу предстоящей семейной жизни и связанных с этим достаточно интимных проблем.

Подруги рассказывали, что все матери накануне свадьбы дочерей непременно напутствуют их, раскрывая то, что считают секретами брака и что нужно знать девушке перед тем, как стать женщиной, — все эти такие ужасные, гадкие, но нестерпимо интересные вещи для невинных ушей. Однако выпытать какие-то определенные захватывающие дух подробности у замужних молодых женщин Дафне еще не удавалось; те загадочно улыбались и отвечали: сама скоро узнаешь. Это «скоро» стало сейчас для нее завтрашним днем. Вернее, завтрашним вечером. Ночью…

Но отчего у матери такой вид, будто ей, а не Дафне предстоят все эти испытания?

— Может быть, ты сядешь, мама? — сказала она, указывая на место рядом с собой.

Вайолет вздрогнула, словно дочь предложила ей опуститься на раскаленную сковородку.

— Да, да, — произнесла она, — я это и хотела сделать.

Она села, сложила руки на коленях и замерла.

В этих обстоятельствах Дафна посчитала необходимым взять инициативу на себя и начать разговор, столь трудный для матери.

— Ты, наверное, хочешь поговорить со мной о свадьбе? Вайолет молча согласилась с этим предположением.

— Видимо, о первой брачной ночи? — уточнила Дафна. Мать покачала головой, но это было не отрицание, этим она давала понять, как трудно начать разговор.

— Просто не знаю, как об этом говорить, — призналась наконец она. — Такая деликатная тема.

Будучи не в состоянии помочь, Дафна молчала. Ведь не может быть, чтобы мать не нашла подходящих слов. С ее-то опытом. Еще бы, восемь детей!

И мать заговорила:

— Видишь ли, дорогая, есть вещи, которые тебе следует знать… заранее… Я имею в виду то, что должно произойти завтра ночью… у тебя с твоим мужем… Понимаешь меня?

— Пока нет, мама, — отвечала Дафна, опуская глаза. — Но я слушаю. Говори, не прерывайся.

Леди Бриджертон, казалось, была несколько шокирована нескрываемым интересом, проявленным дочерью, и с явной натугой продолжала:

— Видишь ли, все мужчины… я хочу сказать, твой муж… то есть Саймон… ведь он станет завтра…

— Да, мама, — с явным нетерпением подтвердила Дафна, — он, надеюсь, будет моим мужем. Если состоится свадьба.

Вайолет с неодобрением воззрилась на дочь. Что это? Неужели она осмеливается отпускать шуточки в такие минуты… Иронизировать в то время, когда родная мать собирается посвятить ее в таинство брака, в святая святых отношений между мужчиной и женщиной.

С легким стоном, стиснув зубы и глядя на дочь невинными голубыми глазами, Вайолет призналась:

— Мне трудно сказать то, что я должна. Ведь ты первая из моих дочерей, кто выходит замуж. О подобных вещах я еще не говорила ни с кем.

— О каких вещах, мама?

Издав еще более громкий стон, Вайолет выпрямилась и с решимостью человека, бросающегося в ледяную воду, сказала:

— В первую ночь после свадьбы твой муж будет ожидать от тебя исполнения твоего супружеского долга.

Она осмелилась наконец взглянуть на дочь. На лице у той было написано полное согласие со сказанным и ожидание новых слов. Может быть, самых главных.

— Ваш брак должен быть освящен… э-э… ритуалом. Эти слова не вызвали смятения у Дафны.

— Конечно, мама, — согласилась она, потому что знала об этом.

— Он придет к тебе в постель!

Дафна наклонила голову. И про это она уже слышала. А также читала.

— Он будет… твой муж… — продолжала леди Бриджер-тон, — предпринимать некоторые действия… как бы это сказать… интимного характера. Понимаешь?.. Ах, нет, ты не понимаешь…

Дафна чуть приоткрыла рот, дыхание участилось. Ей сделалось интересно: что же поведает наконец мать? Какие это действия?

— Я пришла сказать, — услышала Дафна, — что твои супружеские обязанности не должны показаться тебе чересчур неприятными.

Наверное, они и не могут такими быть, подумала Дафна, иначе зачем все люди во все века стремятся… желают этого… Она почувствовала, что к щекам прилила кровь, и уже готова была задать вопрос, когда мать продолжила:

— Я говорю так, потому что знаю: некоторым женщинам бывают не по душе эти… э-э… интимные вещи.

Дафна не без удивления обратила внимание на то, что мать покраснела, наверное, сильнее, чем она сама, но еще больше поразило ее то, что она сейчас услышала.

— Неужели? — спросила она. — Тогда отчего же все… многие девушки и женщины так ищут знакомства с мужчинами? Зачем наши служанки… уединяются с лакеями?

— Ты видела? — строго спросила мать. — Кто именно? Я не позволю, в моем доме…

— Пожалуйста, не отвлекайся оттого, о чем начала говорить, мама. Я ожидала этого разговора всю последнюю неделю.

Леди Бриджертон легко сменила роль разгневанной хозяйки на роль заботливой матери. Тем более что последняя больше соответствовала ее натуре.

— Ты в самом деле ждала, Дафна?

— Разумеется, мама.

— Как я рада это слышать. Так о чем мы говорили?

— Ты сказала, что некоторым женщинам не нравятся… неприятны их супружеские обязанности.

— Я именно так утверждала? Хм-м… Что ж… Видишь ли…

Дафна заметила, что носовому платку в руках матери грозит быть разорванным в клочья. Когда руки немного успокоились, она продолжала:

— Собственно, все, что я собиралась тебе сказать… В общем, я хочу, чтобы ты знала: эти обязанности вовсе не неприятны, даже наоборот… И если двое любят по-настоящему друг друга… а я уверена, что герцог…

— Я его тоже люблю, мама, — помогла ей Дафна.

— Конечно, конечно, дорогая. — Дочери показалось, что мать заговорила с большей легкостью. — Если это так, тогда то, о чем мы говорим, не может быть неприятным, поверь мне. А значит, нет причин волноваться и нервничать. Кроме того, уверена, герцог будет осторожен.

— Осторожен? Но разве…

Дафна вспомнила его бурные объятия в саду у леди Троубридж и не менее неистовые поцелуи. Разве при этом нужна осторожность? Зачем?

Леди Бриджертон поднялась с постели Дафны, давая понять, что ее миссия окончена: она сказала о самом главном.

— Спи спокойно, дочь моя.

— Но, мама… Тебе больше нечего сказать?

— Ты хочешь узнать… услышать что-то еще? — неодобрительно спросила мать, направляясь к двери.

— Да, — решительно ответила Дафна. И стремительно бросилась к выходу, преградив матери путь. — Ты не можешь на этом закончить разговор, мама!

Леди Бриджертон кинула беспомощный взгляд в сторону темного окна, и Дафна подумала, что, будь комната на первом этаже, мать спаслась бы сейчас через него бегством. Но спасения не было.

— Дафна, — выговорила леди Бриджертон через силу. — Пропусти меня.

Та не двинулась с места.

— Мама, — сказала она, — я не услышала от тебя, что должна делать я?

— Твой муж знает.

— Но я не хочу выглядеть полной дурой, мама!

Леди Бриджертон застонала еще громче, чем до этого.

— Ты не будешь выглядеть дурой! Поверь мне… Мужчины сами…

Она умолкла, однако Дафна осталась не удовлетворена ответом.

— Что сами, мама? Что? — допытывалась она. — Ответь, пожалуйста!

Не только лицо, но шея и уши леди Бриджертон сделались пунцовыми.

— Они сами… — промямлила она, — умеют получать удовольствие. Уверена, — в ее голосе зазвучала гордость, — он не будет разочарован… Не посмеет…

— Но…

— Хватит с меня твоих «но», Дафна Бриджертон! — твердо произнесла мать. — Я сказала гораздо

Больше того, чем напутствовала меня собственная матушка. Не волнуйся и делай все для того, чтобы зачать ребенка. Дафна всплеснула руками и вскрикнула:

— Что?

Леди Бриджертон издала нервный смешок.

— Разве я забыла тебе сказать, что от этого бывают дети?

— Мама! Что за шутки!

Она отошла от двери, но Вайолет уже не стремилась вырваться из комнаты. Глядя в лицо дочери, она твердо сказала:

— Это твой святой долг… Иначе говоря, в результате этих отношений в постели у тебя появится ребенок. Несколько позднее.

Дафна задумчиво воззрилась на мать.

— Значит… Выходит, они были у тебя целых восемь раз, мама? Эти отношения?

Леди Бриджертон моргнула. В лице ее что-то произошло: похоже, она не могла решить, плакать ей или смеяться.

— Нет, дочь моя, — ответила она, наконец справившись с собой.

Дафна задумалась. Если эти самые супружеские обязанности оканчиваются появлением ребенка, то ей придется обходиться без них… Но если так, она не сможет выполнить своего долга перед супругом. Где же тут выход? Спросить бы у матери, но тогда она выдаст тайну Саймона, доверенную только ей… Как быть?

— Не восемь раз, мама? — попыталась она выяснить хотя бы это. — А сколько же? Больше? Или меньше?

Леди Бриджертон почувствовала, что начинает сердиться на свою не в меру любознательную дочь.

— Я сказала «нет», — ледяным тоном проговорила она. — И вообще, Дафна, все эти вещи очень индивидуальны, если можно так выразиться. И не обязательно каждый раз появляются дети… Многие мужчины и женщины делают это просто потому, что им нравится.

Дафна широко открыла глаза.

— Просто нравится?

— Ну… да. Я, кажется, ясно сказала.

— Значит, это похоже на… как если мужчина и женщина целуются?

— Совершенно верно, — с видимым облегчением подтвердила Вайолет. — Очень похоже. — Она с подозрением вгляделась в дочь. — Дафна, ты целовалась с герцогом?

Дафне показалось, что все ее тело сделалось такого же цвета, как щеки матери.

— Возможно, это было, — ответила она. Леди Вайолет сделала несколько шагов назад, предостерегающе помахала пальцем.

— Дафна Бриджертон, — произнесла она тоном прокурора, — у меня не укладывается в голове, что ты могла совершить такое! Неужели ты забыла все мои предупреждения о том, что мужчинам нельзя позволять никаких вольностей?

— Какое это имеет значение, мама, если мы вот-вот поженимся?

Леди Бриджертон вздохнула:

— Это так, но все же… Впрочем, ты права, дочь моя. Ты выходишь замуж за герцога, и если он осмелился поцеловать тебя, то, вероятно, уже тогда знал, что сделает тебе предложение.

Дафна с восхищением смотрела на мать. Ее логика, моментальная смена настроений были великолепны. Театр на дому.

— Спи спокойно, — заключила леди Бриджертон, всем своим видом показывая, что с честью выполнила взятую на себя миссию и может теперь почить на лаврах, — я покидаю тебя, дочь моя.

— Но у меня еще есть вопрос, мама! И не один…

Однако леди Бриджертон величественно взмахнула рукой и поспешно ретировалась, и Дафна не стала преследовать ее по коридорам и лестницам на глазах у всей семьи и у слуг, требуя, чтобы мать до конца разъяснила ей все светлые и темные стороны семейной жизни.

Она снова уселась на постели и задумалась. Мысли ее были вот о чем: если, как сказала мать, суть супружеских отношений в том, чтобы появились дети, а Саймон не может по каким-то причинам их иметь, как же он будет осуществлять — или как об этом сказать правильнее? — эти самые отношения?

И наконец, самое, самое главное — что они такое? Дафна подозревала, что больше всего они, наверное, должны напоминать поцелуи, иначе отчего все матери, тетки и прочие почтенные дамы так зорко оберегают губы своих воспитуемых девушек? А еще, подумала она и снова залилась румянцем, эти отношения связаны, видимо, и с девичьей грудью… Она поежилась, вспомнив, как в том злополучном саду Саймон прикасался к ней и как в эти минуты словно из-под земли возник ее старший брат. Конечно, Энтони вел себя грубо, был неприятен ей, даже страшен, но разве его поведение не способствовало тому, что Саймон стал ее супругом? Причем произошло это, можно сказать, в считанные часы.

Дафна вздохнула. Не радостно и не с грустью — просто вздохнула.

Мать посоветовала ей не волноваться, но как можно сохранять спокойствие, если не знаешь, что тебя ожидает во взаимоотношениях с мужем. В том, что с особой интонацией называют «супружескими отношениями».

А что касается Саймона… Если он не станет их выполнять, поскольку не может (не хочет?) иметь детей, то следует ли считать их мужем и женой? Правильно ли это?

Есть над чем задуматься, есть от чего голове невесты пойти кругом.

* * *

Было немало хлопот, суматохи, волнений — все, как у всех. И от свадебного торжества у Дафны остались, в общем, какие-то отдельные, разрозненные впечатления. Глаза матери, наполненные слезами, какой-то странный, чуть охрипший голос Энтони, когда тот сделал несколько шагов вперед и «передал» Дафну будущему супругу. Гиацинта слишком быстро разбрасывала лепестки роз, и к тому времени, когда Дафна подошла к алтарю, их уже не осталось. А Грегори умудрился три раза громогласно чихнуть, как раз перед тем как они собрались давать свои супружеские клятвы.

Еще она хорошо запомнила выражение лица Саймона, с каким он произносил клятву. Ей показалось, что оно было чрезмерно сосредоточенным, слова он выговаривал негромко, но очень отчетливо: каждый слог отдельно. В общем, был неимоверно серьезен в этот момент, даже трогателен, если к нему можно применить это слово.

Дафна тоже прониклась значительностью момента и произносимых слов, когда они с Саймоном стояли перед архиепископом. Ей подумалось тогда, и от этой мысли на душе сразу стало легко, что человек, говорящий э эти минуты так, как Саймон, не мог не чувствовать того, что говорил, пускай это были не его собственные слова, а торжественные клятвы обряда.

«…Те, кого соединил Господь, да не пребудут они порознь…»

Дафну охватила дрожь при этих словах, у нее ослабли ноги. Сейчас, через какое-то мгновение, она будет навечно принадлежать этому человеку. На всю жизнь.

Саймон медленно повернул к ней голову, его глаза пристально смотрели на нее, словно спрашивая: как тебе все это? Что ты ощущаешь?

Она слегка кивнула, отвечая больше самой себе, нежели ему, и думая в это мгновение: правда ли или ей только почудилось, что в его взгляде появилось облегчение?

«…А теперь я объявляю вас…»

Грегори чихнул в четвертый раз, за которым незамедлительно последовал пятый и шестой (неужели он простудился, негодник?), и окончание фразы архиепископа — «…мужем и женой» — почти не было услышано.

А Дафной овладел неудержимый смех, он просто рвался из горла, и она стискивала губы, чтобы удержать его, не забывая при этом сохранять серьезное выражение лица, приличествующее моменту. Каким-то чудом ей это удалось.

Кинув мимолетный взгляд на Саймона, она увидела, что тот смотрит на нее с удивлением, но одновременно и с пониманием. Уголки его губ тоже начинали подрагивать.

От этого ей сделалось еще веселее.

«…Можете поцеловать новобрачную…»

Саймон так поспешно схватил ее в объятия, словно только этого и ждал в течение всей церемонии. А поцелуй был таким страстным и долгим, что немногочисленные присутствующие все как один вздохнули, выразив тем самым не то удивление и зависть, не то восхищение.

Теперь бывшие жених и невеста могли расслабиться и позволить копившемуся в них смеху вырваться наружу, не вызывая изумления или нарекания публики.

Просто они радовались тому, что произошло, — разве это так странно?

Позднее Вайолет Бриджертон говорила, что поцелуй показался ей самым необычным из всех, которые приходилось видеть в подобных или иных случаях.

Грегори, после этого ни разу не чихнувший, заявлял, что ничего более противного, чем поцелуи, на свете вообще нет.

Старый архиепископ, ко многому, вероятно, привыкший за свою жизнь, некоторое время выглядел слегка озадаченным.

Зато Гиацинта Бриджертон, которая в свои десять лет, вероятно, начинала уже интересоваться значением поцелуев в жизни человека, задумчиво сказала, что, по ее мнению, они прекрасно поцеловались. А то, что сразу же рассмеялись, — что ж, наверное, это означает, что им предстоит много смеяться потом, в будущем. Чем же это плохо?

Вайолет Бриджертон, услышав эти рассуждения, ласково стиснула руку девочки:

— Ты права, Гиацинта. Смех — очень хорошая вещь. И хорошее предзнаменование. Так я хотела бы думать…

А вскоре разнеслись слухи, что новоявленный герцог Гастингс и его герцогиня должны стать самой счастливой из молодых супружеских пар за последние десятилетия, если не столетия. Ведь кто еще так громко до непристойности заливался смехом, стоя под венцом?

Глава 14

Нам стало известно, что, хотя свадебное торжество по случаю брака между герцогом Гастингсом и бывшей мисс Бриджертон было скромным и немноголюдным, оно не прошло незамеченным. Сопровождали его малозначащие, но весьма забавные, а возможно, и знаменательные в своем роде эпизоды.

Так, мисс Гиацинта Бриджертон (десяти лет от роду) шепнула мисс Фелисити Фезерингтон (того же возраста), что жених и невеста заливались смехом на протяжении всей церемонии бракосочетания. Мисс Фелисити рассказала об этом своей матери, а та — всему остальному миру.

Вашему автору остается только верить тому, что говорила мисс Гиацинта, ибо он (автор) не был удостоен чести присутствовать на церемонии.

«Светская хроника леди Уислдаун», 24 мая 1813 года


У них не было свадебного путешествия. Не было ни намерения, ни времени его планировать. Вместо этого Саймон отдал распоряжение привести в порядок родовое поместье Клайвдон-Касл, и Дафна посчитала это прекрасной идеей: она с удовольствием проведет несколько недель вдали от светского Лондона, от его любопытных глаз и ушей.

Помимо того, ей хотелось увидеть дом и места, где Саймон родился и провел годы детства.

Дафне было интересно представить его мальчиком. Был ли он тогда таким же необузданным, как сейчас? Таким же ранимым и легко уязвимым? Или это был спокойный, послушный ребенок, копивший всю свою неуемность и неистовость, чтобы выплеснуть их с возрастом?

Под доброжелательные возгласы и напутствия провожающих вскоре после возвращения из церкви они покинули дом Бриджертонов — Саймон поторопился усадить Дафну в лучшую из своих карет и захлопнуть дверцу, сразу отделив ее и себя от лондонского шума и суеты.

Было начало лета, воздух оставался еще довольно прохладным, поэтому Саймон заботливо накрыл пледом колени Дафны и подоткнул его.

— Не слишком ли вы меня кутаете? — спросила она. — Надеюсь, я не схвачу простуду на протяжении этой мили до вашего городского дома.

Он испытующе посмотрел на нее. Она не догадалась? Ее мысли сейчас далеки от всего обыденного. О чем она думает? Об их неминуемой близости?..

— Мы едем в Клайвдон, — сказал он.

— Прямо сейчас, под вечер? Я думала, не раньше чем завтра.

Он ничего не ответил. Пусть привыкает принимать любые решения мужа как должное, без споров и возражений.

Она и не думала спорить. Сегодня так сегодня. Клайвдон расположен вблизи от города Гастингса, на южном побережье. Интересно, когда они туда приедут? Наверняка не раньше чем в середине ночи… В середине ее первой брачной ночи… О которой так невнятно пыталась ей рассказать ее мать.

А если доберутся только к утру? Как тогда? Выходит, их первая ночь не состоится?.. Или… Она слабо улыбнулась, откинувшись на спинку сиденья… Или у них будет первый брачный день!

И все же к чему такая спешка?

— Не разумнее ли остаться в Лондоне и выехать завтра с утра? — спросила она Саймона.

А он-то вообразил, что она ничего кругом не видит, поглощенная только одной мыслью.

— Я уже отдал все необходимые распоряжения, — сухо сказал он. — Мы едем.

— Хорошо.

Она отвернулась к окну, чтобы скрыть разочарование, и некоторое время молчала, слегка покачиваясь в такт движению кареты по булыжнику лондонской мостовой, прежде чем спросить:

— А в гостинице мы остановимся по дороге?

— Конечно. Мы там поужинаем. Не думаете же вы, что я собираюсь уморить вас голодом в первый же день нашей семейной жизни?

— А ночь? — вырвался у нее против воли вопрос. — Тоже в придорожной гостинице?

— Нет, мы… — Его губы сжались в узкую линию, потом он расслабил их и проговорил неожиданно мягким тоном:

— Я веду себя, как неотесанный мужлан, не правда ли?

Она смутилась. Она и раньше смущалась, когда он вдруг заговаривал с ней странно ласковым голосом и при этом так смотрел.

— Нет… — проговорила она растерянно. — Просто я удивлена, что мы…

— И вы совершенно правы, задавая все эти вопросы. Я знаю одно неплохое местечко на полпути к побережью, называется «Заяц и гончая». Там вкусная горячая еда, удобные чистые постели. — Он прикоснулся к ее подбородку. — Не думаете же вы, что я стану заставлять вас проделывать весь путь до Клайвдона за один день?

— Я вовсе не так изнежена, чтобы не вынести поездку в экипаже, — сказала она, начиная краснеть по мере того, как выговаривала дальнейшие слова. — Но ведь мы только-только поженились, и если где-то не остановимся на ночь, то она застанет нас здесь, в карете, и тогда… я не знаю…

— Не говорите ничего больше.

Он с улыбкой приложил палец к ее губам, тронутый ее чистотой и естественностью.

Дафна умолкла, испытывая чувство благодарности за его тактичность. Она вовсе не собиралась вступать в обсуждение вопроса об их первой брачной ночи, но это отнюдь не означало, что она об этом не думала.

И снова Дафна с досадой отметила, что мать, кроме многозначительных взглядов и взволнованных вздохов, ничем не помогла ей понять, чего же можно ожидать от Саймона и что от нее самой зависит, и зависит ли вообще.

Конечно, Саймон знает обо всем этом гораздо больше, но что, если… У нее перехватило дыхание от страшной мысли… Что, если он вообще не может делать то, что следует делать в эту ночь… Или не захочет…

Нет, решила Дафна через мгновение, это не так. Все, что она видела до сих пор в его глазах, что произошло тогда в саду, — все говорит об обратном. Он желает быть с ней. Жаждет этого… И, значит, может это…

Дафна перевела взгляд на окно, за которым улицы Лондона переходили уже в улочки предместья, готовые, в свою очередь, смениться проселком.

Не нужно думать о таких вещах, надо выбросить их из головы раз и навсегда. Она сама хотела этого — и получила. И ведь она — с ним, а он — с ней. Что еще нужно?

А что произойдет ночью… В ее первую брачную ночь…

Скоро она узнает.

От этой мысли ее снова охватила дрожь.

Саймон смотрел на Дафну, сидевшую рядом с ним, — его жену с сегодняшнего дня. напоминал он себе, хотя в это нелегко было поверить. Он в самом деле никогда не думал жениться. Наоборот, не желал этого. Убеждал себя, что не испытывает такой потребности. Возможно, оттого, что совершенно не был знаком с жизнью в семье.

Но вот сейчас он смотрит на Дафну Бриджертон… Нет, черт возьми, — на Дафну Клайвдон Бассет (тоже одна из его родовых фамилий), на Дафну Гастингс, в конце концов. Герцогиню Гастингс!

Как странно звучит в его ушах этот титул, к которому он и сам еще не может, да и не хочет привыкнуть, потому что его носил отец — виновник ужасных, незабываемых горестей и унижений его детства и юности. О которых Саймон не в состоянии… не хочет забыть.

Он глубоко вздохнул, не отводя глаз от профиля Дафны. Ему показалось, она вздрогнула.

— Вам холодно? — спросил он.

Уголки ее губ слегка раздвинулись — словно для того, чтобы произнести «нет», но потом снова сдвинулись, и он услышал: «Да, немного».

К чему эта маленькая невинная ложь? Наверное, ей просто захотелось его внимания, заботы и чтобы он еще плотнее закутал ее в плед. Прикоснулся к ней. Он и сам желал того же.

— Сегодня очень долгий день, не правда ли? — пробормотал он, не очень ловко стараясь подоткнуть плед под ее спину, под ноги.

Ему хотелось сказать что-то совсем иное, куда более значительное, интересное, более соответствующее моменту… Нет, не моменту, а новой эпохе в их жизни. Новой эре.

Да, он должен стать ей хорошим мужем, добрым хранителем ее благополучия. В том числе душевного. Она заслуживает этого. Хотя бы этого, если он не в состоянии дать ей истинное семейное счастье. Или то, что считается таковым.

Ведь она действительно — просил он или не просил об этом — спасла его от почти неминуемой смерти, выбрала в мужья, зная, на что идет. И его долг ответить ей благодарной заботой и вниманием…

— Я рада этому, — услышал он ее голос и вздрогнул: так глубоко погрузился в свои мысли.

— Простите?.. — проговорил он вопросительно. Легкая улыбка тронула ее губы, когда она повернула к нему голову.

— Вы говорили, что день очень долгий, — пояснила она. — А я сказала, мне это по душе.

У него был такой озадаченный вид, что она чуть не рассмеялась, но сдержала себя и, подчеркивая слова, как, наверное, сделал бы учитель, втолковывая что-то рассеянному ученику, повторила:

— День тянется очень долго. Вы так сказали. А я ответила, что рада этому.

— Понял, — чуть раздраженно ответил он, раздосадованный ее менторским тоном.

Несмотря на некоторую досаду, ему как никогда раньше хотелось сейчас поцеловать ее. Однако он не позволил себе этого. Всему свое время. Оно теперь у него будет, черт возьми!

— К началу ночи мы доберемся до гостиницы, о которой я вам говорил, — произнес он деловым тоном.

Дафна снова повернулась к окну. Наступило молчание. Саймон неотрывно смотрел на нее и думал, что поступил глупо, отдаляя на целые сутки первую брачную ночь. Зачем? Ведь он так жаждал ее, а теперь, когда его мечты сделались реальностью, сам отодвигает час их осуществления. Но, черт возьми, не станет же он воплощать свое давнее желание в какой-то жалкой придорожной гостинице, пускай даже не худшей из всех прочих заезжих дворов и таверн. Дафна заслуживает лучшего. Их самая первая ночь должна запомниться ей как нечто особенное — и по сути, и по атмосфере, по фону, на котором все произойдет…

Опять она что-то говорит, а он не может вникнуть в смысл.

— Это хорошо, — сказала она всего-навсего.

Что именно «хорошо»? Черт возьми, он больше не будет ее переспрашивать! Хватит! Чтобы снова нарваться на учительский тон? Подождем, пока сама разъяснит.

И она не замедлила это сделать:

— Хорошо, что ночь мы проведем не в карете. На это уже можно ответить.

— Дороги сейчас не вполне безопасны в темное время, — сказал он, забывая, что совсем еще недавно собирался ехать прямо в Клайвдон без ночевки в пути.

— Неужели? — вежливо удивилась она.

— Кроме того, мы ведь проголодаемся?

— О, конечно, — ответила она с большим воодушевлением.

А он, в который уже раз изменив свое намерение, решал сейчас дилемму: ждать остановки в гостинице или овладеть ею прямо здесь, в карете? В этом ведь тоже будет что-то необычное, запоминающееся. Разве нет?..

Но почти сразу пришел к выводу, что от последнего варианта следует отказаться, и, успокоившись, сказал:

— У них вкусная пища.

Она повернулась к нему всем телом.

— Вы уже говорили об этом, Саймон.

Кажется, она опять позволяет себе усмехаться? Он поерзал на сиденье и потом решительно заявил:

— Пожалуй, вздремну немного.

Ее темные глаза удивленно расширились:

— Прямо сейчас?

Он нетерпеливо кивнул:

— Возможно, я опять повторюсь, но, если не ошибаюсь, мы с вами уже оба отметили, что сегодня весьма длинный день. Попробую его немного сократить.

— О, конечно, — согласилась она. — И вы сможете уснуть в движущейся карете? Когда она так подпрыгивает?

Он пожал плечами:

— Я могу засыпать сразу и при любых обстоятельствах. Научился в своих путешествиях.

— Как я вам завидую, — вздохнула она. — Для этого, наверное, требуется особый талант.

— Вы правы. Очень большой, — едко заметил он. — Такие люди наперечет.

И с этими словами закрыл глаза и не раскрывал их на протяжении последующих двух с лишним часов.

Однако Дафна, время от времени наблюдавшая за ним, все больше утверждалась в мысли, что Саймон значительно преувеличил свои возможности. В смысле умения засыпать в любой обстановке. Во всяком случае, в данной обстановке, подозревала она, и в течение данного времени он ни на минуту не погружался в сон. Она была совершенно уверена в этом.

Почему? Да потому, что замечала, как он реагирует на каждое ее чуть заметное движение, каждый вздох — как шевелится его подбородок, вздрагивают веки, пробегает легкая дрожь по телу.

Ее удивляла, даже восхищала его стойкость: как мог он на протяжении нескольких часов играть роль спящего? Какой незаурядный артист! Она пробовала делать то же самое, но выдержала не больше пятнадцати или двадцати минут.

Временами ей хотелось нарушить этот фальшивый сон, разоблачить притворщика, но восхищение перед его упорством и умением останавливало ее.

В конце концов она, неподдельно зевнув, повернулась к окну кареты и уставилась в него.

Оранжевое яркое солнце огромным апельсином висело на западе и довольно быстро теряло свою округлую форму, постепенно исчезая за линией горизонта.

Если Саймон в очередной раз не передумал и они остановятся на ночлег в гостинице, то это, видимо, должно произойти уже совсем скоро: ведь он говорил — к концу дня. Значит, вот-вот они переступят порог придорожного постоялого двора «Заяц и гончая», где будут ужинать, а потом… Потом будет ее первая ночь с мужчиной, после которой она станет женщиной. Но что это означает, как происходит — она так и не знает. Мать не удосужилась… постеснялась объяснить. Быть может, мать была права и лучше не говорить на эту тему? У каждого Человека свои чувства, свой опыт…

Господи, ну довольно же думать об этом, когда вокруг такая красота — так прекрасен солнечный закат, такие краски у неба, зелени, полей и холмов!

Кроме того, она ведь не одна в карете: рядом ее муж, тот, о ком она так мечтала. Правда, он спит, вернее, делает вид, что спит, а это уж совсем никуда не годится! Она не хочет… не может быть сейчас одна!

— Саймон! — позвала она негромко. Он не ответил. Даже не пошевелился.

— Саймон! — На этот раз громче.

Уголок его рта дрогнул. На лбу образовалась легкая морщинка. Все равно Дафна готова была спорить на что угодно: он не спит и все слышит. Просто раздумывает, продолжать ли играть выбранную роль или уже хватит.

— Саймон!

На этот раз она не ограничилась словами, а позволила себе слегка толкнуть его в плечо. Пожалуй, даже не слегка, а так, что, даже если он и в самом деле спал, то неминуемо должен был проснуться.

Он открыл глаза. И сделал это опять же как настоящий артист — сначала издав протяжный сдавленный вздох, затем бросив недоуменный взгляд, который тут же превратился в осмысленный, и, наконец, зевнув (для полного уже правдоподобия). При всем при том он был необыкновенно мил и приятен ей в эти минуты.

— Дафф?

— Наверное, мы скоро приедем? — спросила она.

— Что? — переспросил он, не торопясь выйти из роли.

— Мы, видимо, подъезжаем к гостинице? — терпеливо повторила она.

Он вздохнул и посмотрел в окно. С его стороны, на востоке, небо было значительно темнее, чем со стороны Дафны.

— О, — сказал он, изображая крайнее удивление, — мы совсем недалеко от цели.

Спустя короткое время карета остановилась, Саймон сразу же вышел и поговорил о чем-то с кучером. Видимо, давал указания о том, что его намерения изменились и они здесь остановятся на ночлег. После этого он подал руку Дафне и помог ей выйти из кареты.

— Ну как? — спросил он, кивая в сторону приземистого строения. — Не правда ли, неплохой домик, вполне заслуживающий вашего одобрения?

Что ей оставалось ответить на такую светскую фразу, как только согласно кивнуть головой.

Саймон провел ее внутрь здания, а сам пошел к хозяину, который почему-то не соизволил выбежать им навстречу. Вскоре тот, правда, появился с извинениями, и между ними начался довольно громкий разговор, из которого Дафна стала постепенно понимать, что хозяин в отчаянии и. не знает, куда деваться от стыда, поскольку не может поселить его светлость с супругой в достойный их светлости номер, так как не был заранее предупрежден и все просторные номера заняты семейными парами, да еще с детьми, так что он просто не знает, как быть, и умоляет его светлость не возмущаться, а он, в свою очередь, готов сделать все, что в его силах, чтобы его светлости и супруге его светлости… И вот что, пожалуй, сделает… Только недавно последний двухкомнатный номер заняла некая миссис Уэзерби со своей семьей, и он тотчас же предложит ей…

Дафна краем уха слушала его взволнованную речь, одновременно с интересом наблюдая за людьми, находившимися в большом гостиничном холле. Здесь была молодая пара, несомненно, принадлежавшая к местному джентри [7], несколько мужчин, по всей видимости, торговцев, а также не очень молодая женщина с четырьмя детьми.

Беседа Саймона с хозяином затянулась. Дафна подумала, не пора ли ей вмешаться и помочь Саймону, у которого был весьма недовольный вид.

Она приблизилась к ним, как раз когда хозяин говорил о своем решении переселить какую-то миссис Уэзерби.

— Что-нибудь не так? — спросила она. — Быть может, я сумела бы…

Саймон бросил на нее негодующий взгляд.

— По-моему, — не слишком любезно сказал он, — вы стояли там, у двери?

— Да, но сейчас я подошла сюда, — объяснила она с вежливой улыбкой.

Саймон дернул плечом и снова повернулся к хозяину. Это не обескуражило Дафну, она привыкла, что в их семье почти все проблемы, во всяком случае бытовые, решались совместно.

— Саймон, — повторила она, дернув его за рукав. — Что вас так беспокоит?

За него осмелился ответить хозяин, страдальческим голосом повторивший, что в его гостинице остались только однокомнатные номера, потому что он не знал, что его светлость прибудет, да еще с супругой, а если бы знал, то несомненно… Однако он сейчас же переселит одну даму…

— Вы говорите о женщине, — прервала его Дафна, — у которой дети? Видимо, это она только что уселась вон там?

Хозяин кивнул:

— Да. Я бы никогда не поселил ее в двух комнатах, если бы не этот выводок…

Он собрался вновь рассыпаться в извинениях, но Дафна перебила его, сказав:

— Надеюсь, вы не намерены выкинуть ее на улицу вместе с детьми? Что касается нас, мы вполне обойдемся одной комнатой, не правда ли, Саймон?

Она заметила, как при этих словах он стиснул зубы, ей даже показалось, что она слышит их скрежет. Во всяком случае, было ясно: он крайне недоволен ее вмешательством. Означает ли это, что он вообще не желает находиться в одной комнате со своей женой? Тем более ночью?

Хозяин гостиницы смотрел на Саймона, ожидая era решения. Тот мрачно кивнул, и хозяин с радостным облегчением (не хватало ему еще разгневанного герцога в его скромной гостинице!) хлопнул в ладоши и поспешил к своей конторке, где хранились ключи.

— Прошу, ваша светлость, следовать за мной, — торжественно провозгласил он.

С тем же недовольным видом Саймон кивком головы предложил Дафне идти первой, и та последовала за хозяином по лестнице на невысокий второй этаж. После нескольких поворотов в узком темноватом коридоре хозяин отомкнул дверь, и их глазам предстала довольно большая прилично обставленная комната, из окна которой, насколько можно было увидеть в сгущающейся темноте, открывался вид на деревню.

— Что ж, — веселым голосом произнесла Дафна, — по-моему, очень мило.

Ответом Саймона было глухое ворчание.

— Как выразительно вы ответили, — заметила она, как только хозяин скрылся за дверью.

И затем сама скрылась за ширмой, стоящей в комнате.

Саймон с недоумением некоторое время искал ее глазами и, не найдя, с беспокойством — возможно, так проявлялось у него чувство некоторой вины за свое дурное настроение — окликнул ее:

— Дафна! Вы где?.. Решили переодеться?

Она высунула голову из-за ширмы.

— Нет. Просто даю вам время прийти в себя.

— Хорошо, — пробормотал он. — Вскоре нас позовут на ужин.

— Надеюсь.

На ее лице он увидел улыбку, показавшуюся ему победоносной, торжествующей. Хотя с чего бы это?

— Вы голодны? — спросил он.

— Ужасно.

— Я тоже.

— Но, боюсь, почти не смогу есть, — сказала она.

— Они хорошо кормят, — успокоил он ее. — Последний раз, когда я останавливался здесь, еда была отличной.

— Дело не в этом, — доверительно сообщила она, чем сразу пробудила в нем новый прилив нежности. — Дело в моих нервах. Они… как бы это выразить…

— Расшалились, — подсказал он. — Но почему? Мы так спокойно путешествуем.

Она внимательно посмотрела на него:

— Саймон, вы не забыли, что сегодня утром мы стали мужем и женой?

Действительно, какой черствый, нечуткий болван! Для нее ведь это…

— Дафна, — произнес он насколько мог нежно, — вам не надо беспокоиться.

— Не надо? — переспросила она, избегая его взгляда.

В самом деле, надо или не надо?.. Он набрал побольше воздуха, словно это могло облегчить ответ. Как он мог забыть о том, что должно тревожить ее весь сегодняшний день?.. Разумеется, он сделает все, чтобы… Но как объяснить на словах?

— Мы подождем с этим… — наконец проговорил он. — С тем, что скрепляет брак, пока не приедем в Клайвдон.

— Подождем?

Саймон в удивлении расширил глаза. Не ослышался ли он? В ее голосе звучало явное разочарование!

— Конечно, — ответил он ласково, как говорят с неразумным ребенком. — Не могу же я… Не можем мы в какой-то придорожной гостинице… Я слишком уважаю вас, чтобы…

Боже, что он несет?.. Видимо, она думала так же, потому что снова переспросила:

— Не можем?

— Нет.

Саймон все-таки до конца так и не понял, что ее сейчас возмущает — если то, что он уловил в ее тоне, было возмущением. Что тревожит больше всего?

— Но почему? — спросила она.

Да, теперь уж точно возмущение звучало в голосе. Он не ошибается.

Он уставился на нее в полном изумлении.

Дафна вышла из-за ширмы и теперь стояла посреди комнаты. Темные глаза казались огромными на побледневшем лице, она нервно облизала губы, и на это движение его тело ответило вспышкой желания.

С дрожащей улыбкой, опустив глаза, она сказала:

— По-моему… мне кажется… место не должно иметь значения.

О, как эти слова были связаны с тем, что он чувствовал сейчас в душе! Как хотелось ему бросить ее на постель, накрыть своим телом!

Он даже протянул к ней руки, едва не потеряв при этом равновесия, и должен был опуститься на постель, чтобы не упасть.

— Дафна! — пробормотал он в пространство. Она по-своему истолковала его жест, интонацию, с которой он произнес ее имя.

— Боже, я должна была знать, — прошептала она со стоном. — Простите… О, простите меня!

Простить ее? Но за что?

Он поднялся с постели, на которую так неловко опустился. Проклятие! О чем она толкует? И почему этот стон?

Она продолжала смотреть на него с испуганным сожалением. Даже состраданием. В чем дело? Возможно, она подумала, когда он по-дурацки оступился, испытывая страстное желание, что у него начинается какой-то припадок? Следствие болезни, о которой она не знала?

Или она так напугана тем, что должно между ними произойти, что просто не в состоянии контролировать свои эмоции и слова?

— Дафна, — мягко произнес он, — что с вами?

Она стремительно приблизилась к нему, ласково провела рукой по его щеке.

— Я так бесчувственна, — сказала она. — Мне стыдно, поверьте… Я должна была понять гораздо раньше.

— Что понять? О чем вы?

Ее рука оторвалась от его лица и бессильно повисла.

— Понять, что вам… что вы не можете… это…

— Что «это», черт возьми?

Она снова опустила глаза, сцепила пальцы рук, чтобы не дрожали.

— Пожалуйста… — прошептала она с мукой. — Пожалуйста, не заставляйте меня произносить вслух.

Саймон почувствовал, что гнев его переливается через край.

— Вот из-за подобных ш-штучек, — проговорил он, заикаясь, — из-за эт-тих д-дурацких п-причуд многие мужчины не хотят жениться! И я их п-понимаю!

Его слова были в большей степени обращены к самому себе, но Дафна не могла не слышать их и застонала еще сильнее, закрыв лицо.

Саймон отвел ее руки от лица и крикнул:

— Какого черта! О чем вы стонете и сокрушаетесь?

— О том, что вы не можете… — чуть слышным шепотом произнесла она. — Не можете сделать то, что нужно в браке… между женой и мужем…

Пожалуй, это немного странно, однако именно в эти минуты его желание овладеть ею возросло до такой степени, что он посчитал нужным снова опуститься на постель.

— Кто вам это сказал? — спросил он грозно.

Поняв его слова буквально, она откровенно ответила:

— Никто, клянусь вам! Я ни от кого… — Еще больше поникнув головой, она с трогательной заботой проговорила:

— Но все равно я обещаю вам быть хорошей женой и никогда… никому…

Наверное, в самые тяжелые годы своего детства, когда язык, казалось, заполнял весь его рот, а слова застревали в горле, не испытывал он такой беспомощности.

Она решила, что у него половое бессилие? Что он импотент?

— Но п… п… — начал он и замолчал.

Не хватает, чтобы к нему вернулось прежнее, почти забытое!.. Он постарался выровнять дыхание, спокойно пошевелить языком.

Дафна по-другому истолковала его затрудненную речь, молчание и решила, что ее долг по возможности утешить

Несчастного.

— Мужчины слишком серьезно относятся к таким вещам, — сказала она. — Но прошу вас, не надо…

— Да, не надо, потому что это полная чушь! — отчетливо выкрикнул он. — Вздор! Она вздрогнула.

— Что?

— То, что вы слышите! — Его глаза сузились, в них мелькнула злость. — Интересно, от кого вы узнали, какие веши волнуют мужчин? От вашего братца?

— Нет, от мамы.

— От вашей матери? — Саймон вскочил с постели, полный негодования. — Она объявила вам, что я импотент? Это называется таким словом? Мать не упоминала его.

— Что же она говорила? Чем забивала вашу голову?

— Не сердитесь так. Она ни словом не упоминала о вас, а говорила только вообще.

— И что именно?

— Не так уж много, — честно призналась Дафна. — Я хотела бы услышать намного больше.

— Вот как? О чем же?

Он спрашивал так настойчиво, что Дафне поневоле пришлось отвечать:

— Ну, она объяснила мне, что матримониальный акт…

— Ваша мать назвала это актом?

— Разве его называют по-другому? А как?

Саймон отмахнулся рукой от ее вопроса и повторил свой:

— И что же вам было сказано об этом акте?

— Она сказала мне, что он… как бы вы его ни называли…

Саймон не мог не оценить ее чувства иронии, тем более при данных обстоятельствах, и с трудом подавил удовлетворенную усмешку.

— …что он, — продолжала Дафна, — предназначен для деторождения и…

— Только для деторождения? — прервал он ее. Дафна нахмурилась, припоминая.

— Кажется, да. Но, по-моему, мама сама не была в этом до конца уверена.

— Значит, не до конца?

Предмет разговора был так смутен для нее, что она не уловила насмешки. Сейчас она хотела одного: защитить свою мать.

— Мама старалась объяснить, но, видно, ей было трудно говорить со мной на такую тему.

— Это после восьмерых детей, — не сдержался он. — Или она уже забыла…

Он осекся, поняв, что зашел слишком далеко, но Дафна снова не поняла его сарказма.

— Я так не думаю, — ответила она серьезно. — Потому что когда я спросила про всех ее детей и не значит ли, что она совершала это… этот акт, — твердо выговорила она, — только восемь раз…

После этих слов Дафна умолкла в смущении.

— Продолжайте, — поощрил ее Саймон сдавленным голосом. Сдавленным не от гнева — от сдерживаемого смеха. Дафна взглянула на него с беспокойством:

— Что с вами? Опять нехорошо?

— Со мной все в порядке.

— Но голос какой-то странный…

— Просто поперхнулся. Я с интересом слушаю вас.

— Так вот, — продолжала она, — когда я спросила про эти восемь раз, мама как-то забеспокоилась…

— Значит, вы все-таки спросили? На этот раз модуляции его голоса не обманули ее. Она с негодованием взглянула на Саймона.

— Вы смеетесь?

Он с трудом сжал губы.

— Нет, с чего вы взяли? — Для большей убедительности он затряс головой.

— По-моему, — сказала она возмущенно, — я задала ей не такой уж дурацкий вопрос. Ведь у нее восемь детей. И она все-таки ответила мне… Да что с вами?

Он уже не мог сдерживаться — кивал головой, махал рукой, было непонятно, смеется он или плачет.

— Ох, не надо… не надо больше… — выговорил он наконец. — Прошу вас.

— Я молчу.

Дафна уселась с оскорбленным видом, сложив руки на коленях и предоставляя Саймону возможность вдоволь насмеяться.

Нужно отдать ему должное — он постарался как можно скорее овладеть собой и не затягивать приступ неудержимого смеха. Успокоившись, он сказал:

— Я, конечно, догадывался, что не следует пускаться с вами в обсуждение подобных вещей и что я пожалею, если начну. И я действительно жалею и прошу простить меня. Но ответьте хотя бы, почему вы решили, что я… — он содрогнулся, — что я не могу выполнять свои супружеские обязанности?

— Но вы же сами говорили, что не можете иметь детей! Ни капли веселости не осталось в его лице.

— Дафна, существует много причин, по которым супругам не следует иметь потомство. — Он разъединил ее руки, сложенные на коленях, начал гладить пальцы. — А вообще, — спросил он ласково и серьезно, — вы имеете хоть какое-нибудь представление о том, что происходит между мужчиной и женщиной в интимной жизни?

— Пожалуй, нет, — откровенно призналась она после некоторого раздумья. — Вас это может удивить, потому что у меня три взрослых брата и мама. Она пыталась мне вчера что-то…

— Ни слова, прошу вас, об уроках, преподанных вашей матерью, — произнес он сдавленным голосом, который довольно явно свидетельствовал о новом приступе смеха. — Иначе я…

— Вы опять смеетесь надо мной, Саймон? — надменно спросила она, и ее тон рассмешил его еще больше.

— Нет, нет, — попытался он уверить ее между новыми взрывами хохота.

— Тогда почему же?

— Ох, Дафна, — выговорил он наконец, — вам еще многому нужно учиться в этой жизни.

— Но разве я против? — возразила она тоном прилежной ученицы, что не убавило его веселости.

И все же в эти минуты его не покидала трезвая мысль о том, что вполне можно было бы избежать этой нелепо-веселой сцены, если бы юных девиц в их домашнем кругу не ограждали в такой степени от реальностей жизни. В том числе и семейной.

Он наклонился ближе, заглянул в серьезные глаза Дафны.

— Я научу вас, — прошептал он.

Она почувствовала, как что-то екнуло у нее в груди и тепло разлилось по всему телу.

Не сводя с нее глаз, он поднес ее руку к губам и поцеловал.

— Я сделаю все, — повторил он, — чтобы вы многое поняли и многое полюбили.

Ей стало трудно дышать. Отчего в комнате так жарко?..

— Я… я, право, не знаю, о чем вы говорите, — пробормотала она.

Саймон сжал ее в объятиях.

— Ты узнаешь…

Глава 15

В Лондоне вроде бы наступило полное затишье с той поры, как новоиспеченный герцог и его супруга отбыли в свое поместье. Ваш автор может сообщить вам всего-навсего не слишком занимательное известие о том, что мистер Найджел Бербрук пригласил на танец мисс Пенелопу Фезерингтон и что та, несмотря на бдительный контроль со стороны матери, не сумела отобразить на своем лице достаточного наплыва нежных чувств по отношению к поклоннику.

Но, в сущности, кого это особенно интересует? Так что ваш автор вынужден на время умолкнуть.

«Светская хроника леди Уислдаун», 28 мая 1813 года


Ей казалось, она снова находится в саду у леди Троубридж, с той лишь разницей, что сейчас можно было никого не опасаться — ни разъяренных братьев, ни случайных свидетелей, ни светской молвы. Сейчас в саду… то есть в довольно невзрачной комнате были только они — законные супруги, которые могли вести себя, как им заблагорассудится, и делать, что хотят…

Но что?.. Этого она еще не знала. Однако ей было обещано, что она узнает.

Губы Саймона коснулись ее губ, они были ласковыми, но требовательными. Их прикосновение вызывало у нее неведомые дотоле ощущения, неясные побуждения и желания.

— Говорил я тебе, — услышала она его прерывистый шепот, — как нравятся мне уголки твоего рта?

— Н-нет, — ответила она, не зная, следует ли вообще отвечать на подобные признания.

Его язык прикоснулся к этим уголкам, ей стало щекотно, она не удержалась от смеха.

— Не надо!

— Надо, — ответил он и продолжал:

— А говорил я тебе, как мне нравится твоя улыбка?

Ей хотелось опять что-то ответить, но она решила не делать этого и просто улыбнулась.

— Она занимает у тебя половину лица. — По-видимому, он продолжал говорить об улыбке.

— Но ведь это ужасно, если так! — воскликнула она. — Как у паяца!

— Это прекрасно, — заверил он ее.

— Ничего подобного! Вы имеете слабое представление о канонах женской красоты, Саймон.

— К черту все каноны!

— Ох, Саймон, — вздохнула она. — Вы настоящий дикарь. Чудесный, своеобразный дикарь.

— Я — дикарь?

Его губы сделались настойчивее. Ей с превеликим трудом удалось промычать утвердительный ответ.

— Слово, которым ты меня назвала, — сказал он с наигранным негодованием, — почти такое же плохое, как импотент.

Она сделалась серьезной.

— Я не хотела вас обидеть. Простите, ради Бога. Он благородно отмел ее извинения:

— Ты тут ни при чем. Это твоя достойная матушка поселила у тебя в голове подобные подозрения. Я готов убить ее за это!

Дафна рассмеялась:

— Бедная мама.

Саймон так прижал ее к себе, что она изогнулась и ощутила, как он прикоснулся к ее животу и лону, вызвав какие-то непонятные ощущения.

— Полагаю, мне остается лишь одно, — услышала она шепот губ, прижатых к ее уху, — доказать на деле мои возможности.

Он осторожно поднял ее и положил на постель. Дафна почувствовала, что дыхание уходит прочь из ее груди. Она не видела ничего, кроме его настойчивых светлых глаз. Весь остальной мир перестал существовать, его не было. Не было стен, потолка — ничего.

Быть может, он все же был, этот мир, но его сейчас целиком заслоняла фигура склонившегося над ней Саймона, его глаза…

Он наклонился еще ниже. На сей раз поцелуй не был легким или нежным, но требовательным, властным. Он не просто касался губ, а пожирал их. Его язык проник к ней в рот и вел себя как хозяин.

Потом Саймон опустился на постель рядом с ней, продолжая прижимать ее к себе, и на этот раз она явно ощущала возбуждение внизу его живота.

— Сегодня, — хрипло прошептал он, — ты станешь моей.

Только моей.

Ее дыхание участилось, оно казалось ей громким, как удары набата, его звуки заполняли всю комнату. Саймон был так близко — весь, все его тело. Это было то, о чем она мечтала, что пыталась представить себе с той минуты, когда тем утром в Риджентс-парке он сказал, что женится на ней. Но никогда она не думала, не могла подумать, что это так волнующе, так захватывающе… Прекрасно. Она не чувствовала сейчас тяжести его большого мускулистого тела, из-под которого не могла бы уже вырваться, даже если бы захотела.

Как ни странно, ей нравилось чувство собственного бессилия. Он мог сейчас делать с ней все, что ни пожелает, и она была готова разрешить ему это.

Его тело содрогнулось, с губ сорвалось имя «Д-даф…», она с некоторым удовлетворением осознала вдруг, что тоже имеет над ним власть: он так неудержимо желает ее, что почти не в состоянии говорить, с трудом выговаривает ее короткое имя.

И, обретя эту уверенность, она внезапно ощутила, что ее тело само знает, что нужно делать, как себя вести. Ее бедра раскрылись навстречу ему, и когда его руки коснулись юбок, начали поднимать их, она непроизвольно обвила ногами его тело, что есть силы прижав к нему свое жаркое лоно.

— О Господи, Дафна, — выдохнул он, слегка приподнимаясь на локтях, — я не могу больше… не могу выдержать.

— И не надо, — ответила она, не вполне понимая, о чем они говорят.

— Мы слишком торопимся. — В его глазах мелькнула привычная ирония. — Но в таком случае нам следует подумать о нашей одежде.

— Одежде? А что с ней?

— Она нам мешает. Надо как можно скорее избавиться от нее.

С этими словами он встал с постели и поднял с нее Дафну, которая вначале едва не захлебнулась от возмущения: ей показалось, он решил подшутить над ней в такой неподходящий момент.

У нее ослабели ноги, она чуть не потеряла равновесия, но он не позволил ей этого сделать. Его руки стали ласкать ее обнаженные ягодицы, и он проговорил с сомнением в голосе:

— Не знаю, как лучше поступить — снять твое платье через голову или спустить вниз, к ногам?

Он с такой естественностью задал вопрос, что она чуть было не стала отвечать, но вовремя спохватилась.

Сначала ее обидела непозволительная шутливость в такие минуты, но тут же она оправдала его тем, что он делает это намеренно — чтобы снять излишнее напряжение, и главным образом с нее.

Заданный самому себе вопрос он быстро разрешил в пользу второго варианта, и вскоре одежда лежала у ее ног. Теперь она была обнажена, если не считать короткой и тонкой шелковой сорочки, сквозь которую просвечивало тело и темнели затвердевшие соски.

Сквозь шелк он гладил ее груди, и эта двойная ласка — упругого шелка и его рук — кружила ей голову, жарким туманом застилала глаза.

— Как давно я мечтал об этом, — сказал он.

— Что же вам мешало? — нашла она силы ответить.

— Не что, а кто. Мой лучший друг Энтони. Твой цербер, твой неусыпный страж.

Еще усилие, и она даже смогла улыбнуться.

— Какой вы гадкий, — сказала она. — Зачем вы так долго мучили бедного цербера?

Однако она почти не слышала своих слов — все ее существо изнывало от желания.

Почему он продолжает говорить? Скорее бы… скорее!

— Я думал о вас каждую ночь, — слышала она его шепот. — О ваших губах, улыбке, о вашем теле. И в своих мечтах я был очень гадкий… Очень испорченный…

Легкий стон сорвался с ее губ. Саймон опустил с ее плеч сорочку, которая тоже упала к ногам.

— Но сегодня… — говорил он, — сегодня мои ночные видения становятся явью. Они уже стали явью…

Он не мог продолжать, потому что обхватил губами ее упругий сосок. Она тоже ничего не говорила, ей не хватало воздуха.

Совершенно обнаженная, она была у него в руках, и он ласково и осторожно положил ее снова на постель.

Теперь его движения стали совсем иными — быстрыми, лихорадочными, — когда он начал срывать одежду с себя, при этом не сводя глаз с распростертой на постели Дафны. Ее кожа в колеблющемся свете свечей отливала цветом спелого персика, прическа, над которой недавно трудился парикмахер, потеряла изысканность и волосы свободно падали на лицо, придавая ему естественность дикой природы.

Саймон, с поразительной легкостью еще несколько мгновений назад справлявшийся с ее одеждой, не мог так же легко разобраться со своими пуговицами и застежками. Дафна, внимательно наблюдавшая за ним, принялась натягивать на себя одеяло.

— Не надо, — сказал он, не узнавая своего голоса. — Я буду твоим одеялом.

Сорвав с себя остатки одежды, уже не слыша ее ответа (а возможно, его и не было), он накрыл ее своим телом.

— Ш-ш, — произнес он, подавляя ее удивленно-взволнованный вскрик. — Тише. Обещаю тебе, все будет хорошо. Доверься мне.

— Я верю, — дрожащим голосом ответила она. — Но только…

— Что «только»?

Его руки гладили ее грудь, бедра.

— Мне стыдно, что я такая неумелая… невежественная, — робко сказала она и почувствовала, как в его горле забулькал смех. — Опять смеетесь?

— Перестань, — пробормотал он, — умоляю, прекрати, если не хочешь все испортить.

— Что я должна прекратить? — обиженно спросила она. — И что во всем этом смешного, черт возьми?

— О Боже, Дафф! — простонал он. — Я смеюсь от радости. От радости, что ты такая… необразованная. — Он нашел ее губы и после долгого поцелуя проговорил:

— Горжусь тем, что я первый, кто удостоился счастья прикоснуться к твоему телу.

Ее глаза расширились.

— Это правда? — спросила она. — Насчет счастья?.. Вы… ты (она впервые назвала его так) не шутишь?

— Чистая правда, — ответил он таким тоном, что она сразу поверила. — В эту минуту я готов убить любого, кто помешал бы нам. Будь это даже твой любимый брат Энтони!

К его удивлению, она рассмеялась.

— О, Саймон! Как чудесно, что вы… ты такой страшный ревнивец! Спасибо.

— Благодарность я надеюсь заслужить позднее.

Внезапно в ее глазах мелькнул лукавый, заманчивый огонек.

— Возможно, — прошептала она, — я тоже заслужу твою благодарность.

Он ощутил, как ее ноги дрогнули, бедра слегка раздвинулись.

— Я уже благодарю тебя… уже… — проговорил он.

Его чрезмерно возбужденный орган любви жег ей живот; Саймон с великим трудом сдерживал желание сразу проникнуть в нее и завершить то, о чем мечтал, ибо помнил, напоминал самому себе: эта первая ночь целиком ее — Дафны — и для нее, а не для него. И она не должна, ни в коем случае не должна испугаться чего-то, испытать неприятные эмоции. Его обязанность — оградить ее от этого. Только радость, только удовольствие, блаженство должны сопутствовать ей в этом первом путешествии в мир сексуальной жизни.

Он знал, чувствовал: она уже хочет его, изнемогает — пусть не в такой степени, как он, — от желания. Дыхание ее участилось, глаза заволокло дымкой вожделения.

Но он решил, что этого мало. Она должна изнывать, сгорать от страсти — тогда ей легче будет принять его, легче перейти рубеж девственности. Он снова начал целовать ее. Не только губы — грудь, плечи, живот… Она стонала и извивалась под его телом, в глазах появились искорки безумия, и лишь тогда он опустил руку и притронулся к ее лону.

Это вызвало обоюдный стон, он убедился, что оно — влажное и жаркое — по-настоящему готово к его вторжению.

Когда он убрал оттуда свою руку, это вызвало у нее протестующий звук.

— Сейчас тебе станет немного б-больно, — проговорил он хрипло, — но я об-бещаю…

— Боже, сделай уже это! — простонала она, мотая головой из стороны в сторону на подушке. И он послушался.

Он вошел в нее одним сильным движением и сразу ощутил, как поддалась девственная плева, однако не услышал крика боли.

— Все хорошо? — выдохнул он.

Она кивнула, продолжая прерывисто дышать.

— Только странное какое-то ощущение, — проговорила она потом.

— Не больно?

Она покачала головой, улыбка тронула губы.

— Все совсем неплохо, — прошептала она. — Только раньше… когда рукой… было еще лучше.

Даже в тусклом свете свечей он увидел, что краска залила ей щеки.

— Ты хочешь так? — тоже шепотом спросил он, наполовину освобождая ее от своего присутствия в ней. — Так лучше?

— О нет! — почти крикнула она.

— Тогда так?

Он снова целиком вошел в нее. Она застонала.

— Да… Нет… Так… И еще… Если можно…

Он начал двигаться в ней, медленно и осторожно. Каждое движение вызывало ее легкий стон, эти звуки сводили его с ума, заставляли действовать энергичнее.

Стоны перешли в крики, дыхание стало еще более прерывистым, и он понял, что она близка к кульминации. Его движения стали быстрее, он сжал зубы, стараясь сдерживаться, чтобы не прийти раньше, чем она, к завершению.

Она со стоном назвала его по имени, еще раз вскрикнула, затем тело ее ослабло под ним, руки вцепились ему в плечи, бедра еще некоторое время двигались с удивлявшей его силой. Наконец она стихла, тело ее почти выпрямилось.

Саймон позволил себе еще одно, завершающее, движение внутри ее, ему не хотелось покидать ее горячее гостеприимное лоно. После чего освободил ее от себя и растянулся рядом с ней, прильнув к ее губам благодарным поцелуем.

Это была только первая из многих бурных ночей.

* * *

Они благополучно прибыли на следующий день в Клайв-дон, и там, к своему смущению, Дафна не покидала спальных покоев хозяина почти целую неделю. (Если не больше. И не будем утверждать, что она чувствовала себя пленницей и рвалась на свободу.)

Когда же они освободились от добровольного заточения, Дафне были показаны почти весь замок, все поместье — она увидела множество комнат, холлов, дорог и тропинок, а не один-единственный коридор, ведущий из холла замка в спальню его хозяина. Немало времени провела она, знакомясь с обитателями замка — служанками и слугами, дворецким, экономкой, с конюхами и лошадьми в конюшне.

Поскольку Саймон очень мало жил здесь, особенно в последние годы, то и сам был знаком далеко не со всеми, и, соответственно, многие из слуг никогда не видели своего хозяина. Но оставались еще и те, кто знал Саймона с самого его детства и был беззаветно предан ему.

Дафна расспрашивала его о тех ранних годах, однако он по-прежнему бывал лаконичен в своих ответах.

— Я жил здесь до того времени, пока не уехал в Итон, гае поступил в школу…

Вот примерно все, чего она от него добилась. И снова ощутила неловкость за свое любопытство и обиду за краткость и сухость его ответов.

— Ты ездил отсюда в Лондон? — спрашивала она. — Когда мы были маленькими, нас часто возили туда из нашего поместья.

— Нет, — отвечал он. — Я жил все время здесь. До школы. Хотя один раз побывал в Лондоне… Но лучше бы не ездил…

В его тоне был решительный призыв прекратить дальнейшие разговоры на эту тему, однако Дафна продолжала интересоваться его жизнью и не собиралась прекращать расспросов.

— Ты был, я полагаю, симпатичным, но болезненным ребенком, — говорила она сочувственным тоном. — Иначе тебя так не любили бы до сих пор ваши старые слуги. — Он ничего не отвечал на это, и она принималась тогда рассказывать о детстве своих братьев.

— Мой брат Колин, — говорила она, — наверное, был похож на тебя в детстве. Веселый, разговорчивый, хотя довольно часто болел. Помню, однажды…

Она застыла в тот раз с полуоткрытым ртом, потому что Саймон, ничего не говоря, повернулся и вышел из комнаты.

Ей хотелось заплакать от обиды. Но она сдержалась.

* * *

Он никогда особенно не интересовался цветами. Его оставляли равнодушным и розы, и фиалки. Но сейчас он стоял у деревянной ограды знаменитого на всю округу цветника и пристально смотрел на растения. Однако не оттого, что решил заняться садоводством. Просто приходил в себя после того, как Дафна разбередила ему душу очередными вопросами о детстве.

Будь оно проклято! Он до сих пор не мог спокойно вспоминать о нем. Поэтому пребывание здесь, в Клайвдоне, было мучительным. Во всяком случае, малоприятным. А привез он сюда Дафну исключительно оттого, что из сравнительно близких к Лондону владений Клайвдон был наиболее пригоден для жилья.

Воспоминания невольно влекут за собой ощущения тех лет, а именно их не хотел и боялся Саймон. Не хотел чувствовать себя снова ребенком, одиноким существом, забрасывающим своего отца уймой писем, на которые не приходит ни одного ответа. Не хотел вспоминать жалостливые лица слуг, их сочувственные улыбки. Да, они любили его, жалели, но разве это могло помочь?

Даже то, что они дружно осуждали и, возможно, ненавидели его отца, не уменьшало страданий мальчика. Конечно, какое-то удовлетворение Саймон находил в этом, но боль и унижение оставались прежними.

И стыд. Больше всего его мучило чувство стыда.

То, что его жалеют и, значит, он достоин жалости, а не обычного внимания, как другие дети, только прибавляло мучений. А чего стоили редкие встречи с отцом? В его детскую голову приходили тогда мысли о смерти — ему не хотелось жить, он жалел, что когда-то имел несчастье родиться…

Воистину он находился в аду и начал из него медленно выкарабкиваться только с поступлением в школу Это был смелый, отчаянный поступок с его стороны, и, к счастью, он оказался успешным.

Разумеется, Дафна ни в чем не виновата, даже в том, что так настойчиво пытается расспрашивать о прошлом. Но сохранившееся с детства жгучее чувство стыда мешает ему рассказать обо всем, что было… Да, стыд и еще, наверное, гордость… Но хорошо ли это? Правильно ли?

Его руки невольно сжали чугунное литье ограды сада, словно он хотел раздавить чувство вины перед Дафной. Он отвратительно обошелся с ней. Вот чего нужно стыдиться!

— Саймон!

Ее присутствие он ощутил раньше, чем она его окликнула. Она подошла сзади, неслышно ступая по мягкой траве. Ему казалось, он слышит шепот ветра в ее густых волосах.

— Какие красивые розы, — сказала она.

Он понимал, что этими простыми словами она хотела улучшить его настроение, успокоить, сказать, что не держит на него обиды. Как же ему повезло — несмотря на свой нежный возраст, его жена оказалась умна — нет, — мудра не по годам! Как будто все уже знает о мужчинах, об их дурацких переменах настроения, об их отвратительной несдержанности.

— Мне рассказывали, эти розы очень любила моя мать, — произнес он. — Трогательно ухаживала за ними. Она умерла при моем рождении, — добавил он.

Дафна наклонила голову.

— Я слышала об этом. Как прискорбно.

Он пожал плечами:

— Я не мог знать ее.

Зачем он так сказал? Неужели он обвиняет и свою мать тоже? Но в чем? В том, что умерла и потому не смогла стать для него защитой от отца? Кто знает, быть может, она повела бы себя точно так, как и ее супруг?

— От того, что не знаешь матери, — услышал он слова Дафны, — потеря не становится меньше.

— Да, — согласился он. — Пожалуй, так.

Позднее в тот же день, когда Саймон отправился куда-то по делам поместья, Дафна подумала, что сейчас самое подходящее время поближе познакомиться с экономкой, миссис Коулсон. Хотя еще не было решено, какое из поместий они выберут своей основной резиденцией, Дафна не сомневалась, что в Клайвдоне ей придется бывать достаточно часто, а потому решила, как советовала мать, не откладывать в долгий ящик доверительную беседу с одной из главных персон в замке.

Она зашла к миссис Коулсон в небольшую комнату за кухней незадолго до вечернего чая и застала хозяйку, привлекательную даму лет пятидесяти, за составлением меню на предстоящую неделю.

— Миссис Коулсон? — произнесла Дафна, негромко постучав в растворенную дверь.

Экономка поднялась со стула.

— Миледи, — сказала она с поклоном, — вам следовало позвать меня.

Дафна смущенно улыбнулась. Она еще не привыкла к своему превращению из «мисс» в «миледи».

— Я решила пройтись по замку, — сказала она извиняющимся тоном, понимая, что ее поведение выходит за рамки всех приличий и традиций. — И вот заглянула к вам. Если у вас есть немного времени, миссис Коулсон, — продолжала она, — надеюсь, мы познакомимся поближе и вы поможете мне лучше узнать этот дом. Вы давно служите в замке, и кто, как не вы, сумеет о многом рассказать.

Экономка улыбнулась. Ей пришелся по душе простой дружеский тон новой хозяйки.

— Конечно, ваша светлость, — ответила она. — Что именно желали бы вы узнать?

— О, ничего определенного. Разумеется, побольше об этом поместье, в котором мы, наверное, будем подолгу жить. Быть может, мы с вами попьем чаю в Желтой гостиной? Мне она нравится, в ней солнечно и тепло. Я хотела бы даже превратить ее в свою собственную.

— Вы совершенно правы, миледи. Прежняя герцогиня, мать его светлости, тоже ее любила.

Дафна на минуту задумалась, должна ли она испытывать по этому поводу неловкость, и решила, что нет — просто ее вкус в чем-то совпадает со вкусом покойной матери Саймона. Что здесь такого?

— Я уделяла особое внимание этой комнате, — продолжала миссис Коулсон, — все прошедшие годы. А около трех лет назад сменила обивку мебели. Ездила в Лондон, чтобы найти точно такую, какая была раньше.

— Как мило с вашей стороны, — одобрила Дафна, уже выходя вместе с собеседницей из комнаты. — Прежний герцог, вероятно, очень любил жену, если велел следить за комнатой, которая ей так нравилась.

Миссис Коулсон ответила после некоторой заминки:

— О нет, это было мое решение, миледи. Покойный герцог выдавал определенную сумму вообще на поддержание дома. Но уверена, нынешний герцог одобрит меня за то, что я сохранила в неизменном виде любимую комнату его матери.

Миссис Коулсон отдала распоряжение сервировать чай в Желтой гостиной.

— Ваш супруг, миледи, никогда не видел ее, бедняжку, — продолжала она. — Ох, какая это была страдалица! Как много болела! И все же решилась — старый герцог так этого хотел — родить еще одного ребенка. До этого ее крошки все как один умирали. Это были девочки, а хозяин хотел сына. Он требовал сына… — Она помолчала, видимо, отягощенная воспоминаниями. — Знаете, ведь я тогда не приглядывала за всем домом, а была личной горничной герцогини. Даже как бы компаньонкой. А моя дорогая матушка, царство ей небесное, служила у нее няней.

— О! — воскликнула Дафна. — Вы были достаточно близки с хозяйкой.

Она, конечно, знала, что зачастую аристократические семьи обслуживаются целыми поколениями слуг.

Миссис Коулсон сдержанно кивнула.

— Да, ее светлость делилась со мной многими своими радостями и горестями. — Она вздохнула. — Только радостей было совсем немного.

Они уже вошли в Желтую гостиную, и Дафна опустилась на желтую софу.

— Садитесь и вы, миссис Коулсон, — пригласила она. Та немного поколебалась, может ли позволить себе такую вольность, но все-таки присела.

— Поверьте, — продолжала она, — ее смерть разбила мне сердце. — Она виновато взглянула на Дафну. — Вы простите, что я так говорю?

— О, что вы, конечно, миссис Коулсон. — Ей хотелось как можно больше услышать об этой семье, особенно о детских годах Саймона. — Пожалуйста, рассказывайте еще.

Глаза экономки снова затуманились.

— Ах, это была такая женщина!.. Я говорю о герцогине. Самая добрая душа на свете, У них с герцогом… как бы это сказать?.. не было особой любви… Нет, не было. Но они неплохо ладили друг с другом. — Она выпрямилась. — И знали свои обязанности. Ответственность перед родом. Понимаете меня, миледи?

Дафна утвердительно кивнула. Миссис Коулсон продолжала. Она уже вошла во вкус.

— Хозяйка тоже хотела… очень хотела родить сына. Доктора все как один твердили «нельзя», но она решила во что бы то ни стало… — Рассказчица опустила глаза, ненадолго задумалась. — Как она плакала у меня на руках каждый месяц, когда у нее бывали месячные. Понимаете? Вместо того чтобы…

Дафна снова кивнула, пряча за этим движением охватившее ее странное тягостное чувство. Ей было тяжело слышать о мужественных усилиях несчастной больной женщины, благодаря которым появился на свет Саймон. Ее Саймон. Который сам и слышать не желает о детях. О рождении их детей.

Миссис Коулсон не обратила внимания на ее смятение. Она продолжала:

— Как часто я слышала от нее жалобы, что какая же она герцогиня, если не в состоянии продолжить род. Как она рыдала, бедняжка! Каждый месяц… Каждый месяц…

Невольно Дафна подумала, уготована ли ей похожая судьба: плакать каждый месяц о своем бесплодии? Но ведь это не так! Ей заранее известно, что детей у нее быть не должно… Не должно… Только отчего?.. В ней зрел протест…

Кажется, экономка снова говорит что-то?

— …и чуть ли не все считали, и она думала так, что вина целиком на ней. Что она — бесплодная смоковница. Но разве это справедливо, спрашиваю я вас? Разве всегда женщина виновата? А мужчина всегда ни при чем?

Дафна молчала.

— Я так и твердила ей снова и снова, что не должна она брать всю вину на себя. Я говорила… — Миссис Коулсон умолкла, заметно покраснела и сглотнула, прежде чем опять заговорить. — Могу я быть откровенна с вами, миледи?

— Конечно. Пожалуйста, продолжайте.

— Я говорила, значит… Это мне еще, помню, моя добрая матушка толковала: что утроба, значит, ничего не может поделать, если семя нездоровое. Уж простите, ваша светлость. И еще говорила матушка: утроба, извините, жить не может без сильного, ядреного семени.

Дафне оставалось лишь приложить усилия, чтобы лицо ее выглядело бесстрастным.

— И все ж таки, — голос у миссис Коулсон звучал триумфально, — на свет появился мастер Саймон. Извините, что так его называю, — сорвалось по старой памяти с языка.

Дафна была рада, что напряжение, в котором она пребывала, несколько спало и можно было разрешить себе улыбнуться.

— Не делайте над собой лишних усилий, миссис Коулсон, — приветливо сказала она. — Называйте его так, как давно привыкли.

— Да уж, — согласилась собеседница. — В моем возрасте нелегко менять привычки. — Она глубоко вздохнула. — Какая-то моя половинка, если не больше, всегда будет помнить это бедное дитя. — Она выразительно посмотрела на Дафну и печально покачала головой. — Не пришлось бы ему так тяжело, живи его мать подольше.

— Тяжело? — переспросила Дафна в надежде, что миссис Коулсон уже не остановится на сказанном и можно будет услышать от нее намного больше.

И та вроде бы начала оправдывать надежды.

— Старый герцог никогда не понимал своего мальчика! — произнесла она с нажимом. — Кричал на него, называл глупцом… если не хуже.

Дафна резко дернула головой.

— Отец считал Саймона глупым?

Это уж совсем непонятно. Саймона можно считать кем угодно, только не глупцом. Об этом ясно говорят его успехи в Оксфорде, о которых она слышала от Энтони. Он был лучшим математиком на факультете. Как же его отец мог?..

— Герцог ничего не видел дальше своего носа, вот что я скажу! — яростно проговорила миссис Коулсон. — Не давал ребенку никаких шансов проявить себя. Ни в детстве, ни после.

Слова насторожили Дафну. Вернее, вызвали интерес и желание узнать еще больше о взаимоотношениях отца и сына. Не в этом ли причина явной неприязни, если не сказать больше, Саймона к отцу?

Миссис Коулсон совсем расстроилась от собственных речей. Она вынула носовой платок и утерла глаза.

— Видели бы вы, — жалостливым тоном сказала она, — как этот ребенок сам учился… Сам выправлял себя, — поправилась она. — Это надрывало мне душу. Надрывало душу.

Да расскажет она наконец что-то более определенное? Все больше вздохи и восклицания.

Миссис Коулсон продолжала (в час по чайной ложке!):

— Ему ничего не нравилось, старому герцогу, я хочу сказать! Ничего, что бы мальчик ни делал… Конечно, это мое такое мнение, миледи…

Вошла служанка с подносом, начала накрывать стол для чая, разливать его, и экономка перешла на разговор о сравнительных достоинствах равных сортов печенья и кексов и о том, что предпочитает Дафна — побольше сахара или совсем чуть-чуть.

Но только служанка вышла, миссис Коулсон без лишних напоминаний вернулась, слава Богу, к прерванной теме.

— Так на чем мы остановились? — спросила она, отпивая из чашки.

— Вы говорили о старом герцоге, — помогла ей Дафна. — О том, что ему ничего не нравилось в моем муже и что это ваше мнение.

— Господи! — воскликнула польщенная экономка. — Вы слушали всю мою болтовню? Как приятно. Мне давно уже не с кем поговорить об этих вещах. Кого тут сейчас интересует, что было два десятка лет назад?

— Меня, миссис Коулсон. Пожалуйста, продолжайте.

— Ну, что я могу сказать? Я так думаю… всегда думала… Старый герцог не мог простить сыну, что тот не был, как бы это сказать… ну, таким, как он хотел… Совершенным, что ли,

— А каким он был? — вырвалось у Дафны. Экономка не сразу ответила на вопрос.

— Понимаете, миледи, — проговорила она, — хозяин так долго ждал сына, и вот он родился. И в его голове, у герцога то есть, было, что мальчик должен во всем быть… как бы это сказать… подходящий.

— А мой муж не был таким?

— Он хотел не сына, — решительно сказала миссис Коулсон. — Хотел точную копию самого себя. А ребенок, будь он хоть семи пядей во лбу…

Она снова замолчала, и Дафна наконец поняла: чего-то она не может… не хочет говорить.

— Ну, и чем же Саймон не подходил старому герцогу? — Невольно в голосе Дафны прозвучало осуждение, даже неприязнь к тому, с кем она никогда не была знакома.

— А вы, значит, ничего не знаете? — всплеснула руками экономка. — Я-то была уверена… не хотела повторять лишний раз.

— Что повторять?

— Ребенок не мог говорить, — услышала Дафна негромкий ответ.

— Как? — чуть не крикнула Дафна.

— Да, не мог произнести ни одного слова, — повторила миссис Коулсон. — Одни эти… м-м, звуки то есть.

— Боже! Расскажите мне все!

— Да уж теперь как же иначе?.. Как я уже сказала, ни слова не говорил бедняжка аж до четырех годиков, да и потом… одно горе… только м-м-м и все в таком роде. У меня сердце разрывалось на части каждый раз, как он открывал свой ротик… Я же видела, какой он умненький и вообще… А ничего путного выговорить не мог. Как ни старался.

— Но сейчас он так хорошо говорит!

Дафна не нашла, что еще сказать в первые минуты. Даже подумала, не сочинила ли сидящая перед ней женщина всю эту трогательную историю.

Миссис Коулсон заговорила снова:

— А чего ему стоило, бедняжечке, исправлять себя… Свою речь, значит. Уж кто, как не я, помнит все это… Семь лет, семь долгих лет учился он говорить. Если бы не его няня… Дай Бог памяти, как ее звали?.. Ах, да, няня Хопкинс. Святая женщина, скажу я вам. Поистине святая! Как любила ребенка! Собственного так не каждый любит. Я тогда была уже помощницей экономки, и няня часто звала меня поговорить с мастером Саймоном. А уж он старался! Он старался!

Миссис Коулсон опять вытерла слезы.

— Ему было очень трудно? — прошептала Дафна.

— Не то слово! Иногда я думала, мальчик просто не выдержит. С головкой что случится или еще чего… Но он был упорный. Видит Бог, упрямый был ребенок. Не видывала я таких настойчивых детей. — Она горестно покачала головой. — А отец ну никак не признавал его. Ни в какую… Это… это…

— Разбивало вам сердце, — само собой вырвалось у Дафны. — Ваш рассказ разбивает и мое сердце, — прибавила она.

Последовала долгая пауза, в течение которой миссис Коулсон допила чай и, приняв продолжающееся молчание за знак того, что хозяйка хочет остаться одна, поднялась.

— Благодарю вашу светлость за то, что удостоили вниманием мой рассказ, — сказала она.

Дафна взглянула на нее, словно не вполне понимая, о чем та говорит и как очутилась здесь, в комнате. Ей в самом деле хотелось сейчас в одиночестве обдумать услышанное.

Миссис Коулсон поклонилась и молча вышла.

Глава 16

Удушающая жара, стоявшая в Лондоне на этой неделе, внесла свои поправки в жизнь светского общества. Ваш автор видел собственными глазами, как на балу у леди Хаксли мисс Пруденс Фезерингтон ненадолго упала в обморок, но для него (для вашего автора) так и осталось неизвестным, утратила она вертикальное положение из-за жары или тому виной присутствие на балу мистера Колина Бриджертона, произведшего, как считают некоторые, настоящий фурор среди женской части общества после своего возвращения с континента.

Наступившая не ко времени жара подействовала и на леди Данбери, которая несколько дней тому назад покинула Лондон под предлогом того, что ее длинношерстный кот (очень красивое животное) не переносит такой погоды и предпочитает отдыхать в графстве Суррей.

Как многие из вас, вероятно, знают, герцог Гастингс и его супруга тоже не подвергают себя опасностям из-за перепадов температуры, поскольку находятся на берегу моря, овеваемые постоянным морским ветром.

Впрочем, ваш автор не берется утверждать, что они пребывают там в спокойствии и радости, потому что, несмотря на подозрения некоторых злопыхателей, автор не в состоянии засылать своих осведомителей во все интересующие его дома и замки, не говоря уж обо всем королевстве.

«Светская хроника леди Уислдаун», 2 июня 1813 года


Как удивительно, размышлял Саймон, они женаты всего какие-то две недели, а кажется, это произошло давным-давно — такое спокойствие и умиротворение он ощущал сейчас в душе, стоя босиком на пороге своей туалетной комнаты с шейным платком в руках, глядя, как его жена расчесывает на ночь волосы перед зеркалом.

Точно то же он видел вчера, и позавчера, и в этой незыблемости было нечто от мира, от вечности.

Кроме того, и вчера, и позавчера (он надеется, что сегодня тоже) именно в эти моменты ему хотелось (и удавалось) снова ее соблазнить — увлечь на постель. Это он был намерен сделать и сейчас.

Поэтому он решительно отбросил платок, который держал в руках, и не менее решительно сделал несколько шагов к туалетному столику, за которым сидела Дафна. Она взглянула на него со смущенной улыбкой, когда он коснулся ее руки с гребнем.

— Люблю смотреть, как ты расчесываешь волосы, — сказал он, забирая у нее гребень. — Но сам сделаю это лучше. Позволь мне.

Она выпустила из рук гребень и, повернув голову, внимательно и серьезно посмотрела на него. Ему показалось, что ее взгляд сосредоточился на нижней части его лица, на губах.

— Куда ты так пристально смотришь? — вдруг спросил он ледяным тоном.

— Просто так. Никуда, — ответила она чуть дрогнувшим голосом.

Но думали они сейчас об одном и том же. Он вспомнил, как в годы детства все, решительно все не сводили глаз с его рта, в котором застревали слова и никак не могли оттуда вырваться; Дафна после беседы с экономкой невольно смотрела туда же, ясно представляя себе его прежние мучения, унижения, с ужасом думая, не повторится ли это вновь.

Он тряхнул головой и отбросил мысли о прошлом, о котором почти не вспоминал долгие годы, но которое сразу вернулось к нему в этом замке, где все и началось когда-то. И с чего он вообразил вдруг, что Дафна, как в те давние времена другие люди, тоже смотрела сейчас на его рот, на губы с жалостью и, быть может, с плохо скрываемым отвращением? Она ведь ничего не знает о его былой ущербности. А он задал ей этот дурацкий вопрос, да еще таким холодным тоном.

Он осторожно провел гребнем по ее волосам, ощутил их густоту и шелковистость.

— Ты уже хорошо познакомилась с миссис Коулсон? — спросил он. — Она тут старожил.

— Да, — ответила Дафна и, ему показалось, слегка вздрогнула. — Эта женщина знает больше всех других о делах в замке.

— Куда ты смотришь? — внезапно спросил он опять. Теперь она по-настоящему вздрогнула, чуть не вскочив с кресла.

— Я? В зеркало, куда же еще? Почему ты спрашиваешь?

И это была чистая правда. Зачем он к ней придирается? Зачем сходит с ума? Ведь только что сам удивлялся чувству покоя, поселившемуся в душе. Как легко оно сменяется на прямо противоположное — смутную тревогу, предчувствие чего-то ужасного.

— Миссис Коулсон, — повторила Дафна, — может многому научить меня по хозяйству.

— Не прилагай слишком больших усилий в этой учебе, — сказал он. — Мы здесь надолго не задержимся.

— Но почему? Тут так хорошо.

— Я думаю сделать Лондон нашей постоянной резиденцией, — сказал он. — Там ты будешь ближе к своим родным. Даже если они уедут в ваше поместье.

— О, конечно, — согласилась она. — Я уже скучаю по ним. Мы же почти никогда не расставались. Хотя я была готова к тому, что, когда у меня будет собственная семья, мы… — Она запнулась и после обоюдного молчания добавила:

— Теперь моя семья — ты…

Он вздохнул, серебряный гребень дрогнул в его руке.

— Дафна, — произнес он, — твоя семья навсегда останется с тобой. Я не смогу занять ее место. И не претендую на это.

— Верно, Саймон. — В зеркале он видел ее расширившиеся глаза. Темные, с шоколадным оттенком. — Но ты можешь стать чем-то большим.

В ее глазах мелькнуло нечто, подтверждающее эти слова, и он вдруг осознал, что напрасно воображает, будто это он сейчас соблазняет ее. Совсем напротив — она первая вводит его в соблазн…

Она поднялась с кресла. Шелковый пеньюар упал с плеч. Под ним была ночная рубашка, в большей степени открывающая, нежели прикрывающая тело.

Его смуглые пальцы начали ласкать ее соски под тонкой материей, они резко выделялись под бледно-зеленой тканью сорочки.

— Ты любишь такой цвет, не правда ли? — спросил он осевшим голосом. — Он тебе идет. Она улыбнулась:

— Ты уже говорил то же самое вчера.

— И буду повторять завтра и послезавтра. Всегда.

Он прижал ее к себе. Он не мог не сделать этого — ему чудилось, что если он так не сделает, то умрет. Такой огромной, неизмеримой была потребность чувствовать ее тело. И через него — душу.

— Эта рубашка — часть моего шикарного приданого, — шутливо сказала она, — которое ты наотрез отказался принять.

— Я принимаю, — ответил он ей в тон. — Но ты мне еще больше нравишься без нее.

— Я далеко не совершенна, — искренне произнесла она. — И прекрасно знаю это.

— Кто тебе мог сказать такое? — воскликнул он. — Кто посмел тебя видеть такой, кроме меня?

С этими словами он подхватил ее на руки и уложил на постель, тут же накрыв своим телом. Больше он говорить не мог.

Взяв обе ее руки в свою широкую ладонь, он закинул их на подушки, к спинке кровати. Дафна издала легкий звук удивления, показавшийся ему прекраснее всякой музыки. Свободной рукой он продолжал скользить по ее телу.

— Если ты не совершенна, — пробормотал он, — то не знаю, кто же тогда? Я еще не видел таких женщин.

— Саймон! Это звучит не слишком прилично.

— Пожалуй, ты права. Я снова умолкаю… Нет, перед этим я должен повторить: ты не только умна, иронична, остра на язык, но и совершенна как женщина!

— Перестань, или я заважничаю! А я… я, со своей стороны, не могу не сказать, как я рада, что стала твоей женой. Я горжусь этим.

— И я горжусь тобой. — Он начал лихорадочно раздеваться. — И постараюсь сейчас доказать тебе это без слов!.. Черт, проклятая одежда!

— Лучше снимать ее двумя руками, — заметила она лукаво. — А у тебя одна занята.

— Но тогда я вынужден буду отпустить тебя.

— Я никуда не убегу.

— Не уверен в этом.

— Даю слово!

— Хорошо. Тогда держи по-прежнему руки за головой.

Она засмеялась:

— Зачем?

— Потому что я намерен ввести тебя в искушение.

— Но ты и так это делаешь, если не ошибаюсь?

Теперь засмеялся он:

— Разве прилично иронизировать над человеком, который тебя обольщает?

— Ох, Саймон, — вздохнула она, — как я тебя люблю.

Внезапно он замер.

— Что ты сказала?

Она коснулась его щеки. Ей подумалось, она лучше понимает теперь его состояние, чувства. После сиротского, безрадостного детства ему так нужна истинная любовь, которой он долго не знал, вообще не знал и уверился, что, быть может, недостоин ее.

— Я сказала, что люблю тебя, — прошептала она, — а ты, пожалуйста, молчи. Не отвечай.

В его глазах она прочла радость и что-то похожее на испуг. Или недоверие. Потом до нее донесся его изменившийся голос:

— Д-дафна, я т-т…

Она положила палец ему на губы.

— Ш-ш, — сказала она как малому ребенку. — Не говори ничего. Не надо. Успокойся.

И тут же подумала, что такие слова он, наверное, часто слышал в детстве от своей няни и других добрых людей, когда начинал запинаться и в ужасе раскрывал и закрывал рот, как рыба на суше.

— Просто поцелуй меня, — попросила она. — Пожалуйста, поцелуй.

И он выполнил просьбу. Поцелуй не был пылким, жгучим. Он был благодарным. За ним последовали другие, уже иного свойства — он покрывал поцелуями все ее тело, руки помогали ему ласкать ее. Простыни и одеяла сбились в изножье кровати; было жарко без них.

В отличие от прежних ночей в эту ночь Дафна могла не только чувствовать и всецело отдаваться чувству, но и думать. Она думала о том, что узнала сегодня днем, о том, как это может (и должно ли) влиять на их отношения. Пожалуй, именно сейчас в ней проснулось материнское чувство к Саймону, ее мужу. Она хотела — о нет, не заменить, но по возможности восполнить ему потерю матери… Отсутствие родительской любви и заботы. Хотела помочь ему выбраться из пучины ущербности, освободиться от стыда за свое поруганное детство, от чувства ненависти к виновнику этого — к собственному отцу, а возможно, и к самому себе…

Его глаза, напряженную голубизну которых она различала даже при свечах, говорили ей больше слов. Она была уверена, что если его рот не сумеет вдруг выговорить ее имени, то это сделают глаза — они скажут о том, чего хочет его душа.

Когда он проник в нее, она снова заглянула в них и увидела боль. Муку. Но отчего?

— Саймон? — прошептала она, делая усилие, чтобы умерить на мгновение свое желание. — С тобой все в порядке?

Он кивнул. Зубы его были стиснуты. Он слегка отвернул голову, тело начало совершать освященные древностью колебания, и она забыла обо всем…

— Пожалуйста, Дафна, — услышала она его прерывистый шепот. — Сделай это… Сейчас… сейчас…

И она послушалась его, ибо сама хотела того же и не могла больше ждать. Мир взорвался вокруг нее.

Она плотно сжала веки, в закрытых глазах мелькали блики, света, какие-то круги, точки, звезды… Она слышала звуки музыки — скорее, биение собственного сердца, смешанное с легкими стонами, которые она была не в силах сдержать.

Саймон со скрежетом зубовным отпустил ее и через секунду сделал то, что уже делал раньше, — освободился от семени, отодвинувшись на самый край кровати, и завернул край простыни. Но тотчас повернулся к Дафне и сжал ее в объятиях, целуя лицо, волосы. После чего они обычно быстро засыпали.

Так бывало во все предыдущие дни, но не сегодня. Сегодня Дафна испытывала странное беспокойство. В теле она ощущала обычную истому, успокоение, но все равно что-то было не так. Что-то, находившееся в самой глубине сознания, мучило ее, нагнетало сомнения, неудовлетворенность. Смутный протест вызывало у нее поспешное освобождение Саймона от того, чему надлежало, как она догадывалась, омывать глубины ее лона, без чего, как недавно утверждала миссис Коулсон, женщина не может жить. Тогда Дафна не обратила особого внимания на ее слова, поглощенная рассказом о несчастном детстве Саймона, но сейчас…

Она приподнялась и села в постели, одеяло сползло с плеч. Дрожащими пальцами она зажгла свечу со своей стороны.

Саймон приоткрыл глаза, спросил сонным голосом:

— Что случилось?

Дафна ничего не ответила. Только пристально смотрела в сторону влажного пятна на простыне с края кровати. Его семя.

— Дафф? — повторил он.

Она внезапно поняла: он лгал ей! Да, обманывал, когда говорил, что не может иметь детей. Саймон тоже сел в постели.

— Дафна, в чем дело? — встревоженно спросил он.

Хотела бы она знать: его обеспокоенный тон тоже фальшивый? Тоже очередная ложь?

Она указала пальцем в сторону пятна на простыне.

— Что это? — спросила она еле слышным от стеснения и противоречивых чувств голосом.

— О чем ты говоришь?

Он проследил взглядом, куда она указывала, но ничего не понял.

— Саймон, — сказала она, — ты говорил, что не можешь иметь детей. Почему?

Он прикрыл глаза. Потом открыл снова, но ничего не ответил.

— Почему, Саймон? — Это был уже не полушепот, а крик.

— Какая разница почему? Причина не играет роли.

Тон был достаточно мягким, его можно было с натяжкой даже назвать извиняющимся. Однако она почувствовала, как что-то захлопнулось в ее душе. Какая-то дверца.

— Уходи отсюда! — сказала она, не глядя на него. Он раскрыл рот от удивления, но не принял всерьез ее слова.

— Это моя спальня, — возразил он. — В моем доме.

Она не приняла шутки. (Если это была шутка.)

— Тогда уйду я!

С этими словами она выскочила из постели, завернувшись в простыню. Саймон ринулся за ней.

— Ты не смеешь уходить из этой комнаты! — прошипел он.

— Ты мне лгал все это время! — услышал он в ответ.

— Я никогда…

— Ты лгал мне! — повторила она, переходя на крик. — И я никогда не прощу тебе этого!

— Дафна! Опомнись! Что ты…

Она не слушала его и продолжала говорить в крайней степени возбуждения, что было видно в полутьме по ее лицу.

— Ты воспользовался моей глупостью… моим полным неведением… незнанием интимных сторон супружеской жизни…

— Любовных отношений, — почти машинально поправил он: произнесенные ею слова показались ему чужеродными в ее устах.

— «Любовные» — это не про нас! — запальчиво бросила она в ответ.

Его испугали ее взрыв, отчаяние и злость в голосе. Ему было жаль ее, и в то же время в нем росло раздражение. Он не понимал причины столь глубокой обиды… возмущения. Не знал, как ее успокоить.

Растерянный, он стоял посреди комнаты, тоже не совсем одетый. Сцена для постороннего глаза могла выглядеть довольно комичной, если бы не драматический накал чувств.

— Дафна, — начал он медленно, стараясь сдерживать рвущуюся наружу досаду, — быть может, ты все-таки объяснишь членораздельно, в чем дело? Какие обвинения ты…

— О, мы продолжаем играть в ту же игру? — язвительно спросила она. — Прекрасно. Тогда, позволь, я расскажу тебе одну сказку… Жила-была…

Такой негодующей, оскорбленной, такой уверенной в своей правоте он ее никогда не видел. Это было страшновато.

— Дафна, — сказал он умоляюще, — не нужно так… Успокойся и объясни попросту, что случилось.

Его смиренный тон на нее не подействовал.

— Жила-была, — еще громче повторила она, — одна девушка. Назовем ее Дафной…

Он поспешно прошел в свою туалетную комнату и накинул халат — видимо, понимая, что не все откровения можно выслушивать, находясь в полуобнаженном виде.

— Дафна, — повторил он, стоя в дверях, — это неразумно… То, как ты ведешь себя.

— Хорошо, — вдруг согласилась она. — Обойдемся без сказок и скажем прямо: эта девушка, то есть Дафна, очень плохо знала жизнь. Была невежественна во многом…

Саймон снова приблизился к ней, сложил руки на груди с покорным видом, приготовившись слушать.

Дафна продолжала:

— Она ровно ничего не знала о том, что происходит… что должно происходить между мужчиной и женщиной… Если не считать того, что если они находятся вместе в постели, то как результат этого родится ребенок…

— Довольно, Дафна! — крикнул Саймон. Она не подала виду, что услышала. Только пламя в темных глазах стало как будто еще яростнее.

— Однако она знать не знала, эта девушка, как именно ребенок зачинается, прежде чем появится на свет, и поэтому, когда муж поведал ей, что не может иметь детей…

— Хватит, Дафна! Я предупреждал тебя до женитьбы. Предоставил тебе полную свободу в решении, и ты не смеешь укорять меня. Слышишь? Не смеешь!

— Ты сумел вызвать во мне сострадание… страх за тебя!

— Вот в чем ты упрекаешь мужчину! Что ж, спасибо.

— Ради Бога, Саймон, ты прекрасно знаешь, что я напросилась на этот брак вовсе не из чувства жалости к тебе.

— А из-за чего же?

— Я любила тебя. — Тон, каким это было сказано, и то, что она употребила глагол «любить» в прошедшем времени, заставили его похолодеть. — И еще, Саймон, я, конечно же, не хотела… не могла допустить, чтобы ты из-за меня., а также по вине своей глупости и упрямству лишился жизни…

Он ничего не возразил, только продолжал тяжело дышать, глядя на нее удивленно-негодующим взором.

Она вновь заговорила:

— Только не обвиняй меня, что я лгу. Я просто не умею этого и всегда говорила тебе чистую правду о своих чувствах. А ты… ты сказал, что не можешь иметь детей… Хотя правда в том, что ты не хочешь их иметь.

Он и теперь ничего не ответил, считая, что ответ можно прочитать у него в глазах. Однако она, видимо, так не считала. С той же непримиримостью во взгляде и в голосе она сделала шаг туда, где он стоял, и произнесла громко и отчетливо:

— Если ты и в самом деле не можешь иметь детей, для тебя не составляет никакой разницы, куда… где… ты оставишь свое семя. Не правда ли? И в этом случае ты не стал бы все ночи так беспокоиться о том, чтобы оно… чтобы оно не попало в меня…

Она замолчала. Молчание было тяжелым.

Он заговорил первым.

— Т-ты ничего не знаешь об эт-том, Д-дафна, — произнес он раздраженно, не обращая внимания на то, что начал заикаться.

Она вызывающе вскинула голову.

— Тогда просвети меня!

— Я просто никогда не буду иметь детей, — сказал он почти по слогам. — Никогда. Разве это не понятно?

— Нет!

В нем проснулась ярость, и он испугался, что выплеснет ее наружу. Он не хотел этого, тем более осознав вдруг, что направлена она не против Дафны. Даже не против самого себя, как порою бывало раньше. Она направлена против одного, только одного человека, чье присутствие — нет, скорее, отсутствие — исковеркало когда-то всю его жизнь и продолжает влиять на нее… И от этого никуда не деться.

— Мой отец, — внезапно вырвалось у него, хотя он не имел ни малейшего намерения говорить об этом, — не был… хорошим отцом.

Он сказал это и сам удивился, насколько потерял над собой контроль.

Дафна слегка наклонилась в его сторону, словно хотела броситься ему на помощь.

— Я знаю о твоем отце, — проговорила она. Это вызвало у него настороженность.

— Что ты знаешь? — спросил он.

— Знаю, что его отношение ранило тебя. Что он тебя отверг… А потом ты — его… — В ее глазах гнев снова сменился состраданием. — Знаю, что он считал тебя больным… неполноценным.

Сердце так гулко заколотилось у него в груди, что он испугался — оно вырвется наружу. Он понимал: нужно что-то сказать, но не мог произнести ни слова.

Он не видел ее испуганных глаз, когда все же сумел произнести:

— 3-значит, т-ты з-знаешь о…

Она закончила за него:

— О том, что ты в детстве заикался? — Она нарочито небрежно передернула плечами. — Ну и что тут особенного? Многие дети… А твой отец, — вдруг решительно добавила она, — жестокий тщеславный глупец! Больше ничего!

Он в изумлении смотрел на нее, не понимая, как ей удалось всего в трех словах дать исчерпывающую характеристику человеку, ненависть к которому он пестовал долгие годы, и она, эта ненависть, давила на него, как ярМо, и не давала освободиться.

— Тебе не понять, — тихо сказал он, качая головой. — Многого не понять. Особенно потому, что ты выросла в такой семье, как твоя. Для моего отца имело значение только одно: род, кровь. И еще титул. Когда он посчитал меня недостойным для продолжения рода, я для него умер.

Кровь отхлынула от ее лица.

— Я не предполагала, что это настолько… — прошептала она. — Боже!

— Хуже, чем можно предположить, — сказал он, удивляясь, с какой легкостью говорит сейчас о том, что все годы было для него под запретом, что он считал глубокой и постыдной тайной. — Я посылал ему письма. Сотни писем, написанных неумелой детской рукой, с униженной просьбой приехать к своему сыну. Он ни разу не ответил. Ни одного раза.

— Саймон…

— Т-ты з-знаешь, что до четырех лет я вообще не мог говорить… А когда он однажды приехал, то не пожалел своего сына, не пригласил врачей, учителей… Он злобно тряс меня и кричал, что выбьет из моей глотки слова. А если нет, забудет обо мне. Проклянет… Т-таким б-был мой от-тец…

Дафна старалась не обращать внимания на то, что Саймон заикается все сильнее. Это пройдет так же быстро, как началось, говорила она себе. Больше, чем затруднение в речи, ее беспокоило его душевное состояние — печаль в глазах, тихий странный голос.

— Саймон, — сказала она, — это было и давно прошло. И отца тоже нет на свете. Успокойся и забудь. Зачем ты начал вспоминать? Зачем?..

Он продолжал, как будто не слышал ее слов. Словно разговаривал с самим собой:

— …Отец говорил, что не может меня видеть. Вспоминал, что молился не просто о рождении сына — но о наследнике. А сын, да еще такой, ему не нужен. Для чего? Чтобы род Гастингсов продолжил заикающийся идиот? Чтобы его герцогское достоинство воплотилось в таком, как я, жалком ничтожестве?..

— Но этого же не случилось, Саймон, — прошептала Дафна. — Все произошло не так…

— Мне наплевать, — крикнул он, — как все окончилось! Прав он или нет! Не в этом дело, а в том, каким он был отцом, как относился к сыну… ко мне… В том, что все его чувства затмила родовая гордыня, и он не видел, не ощущал ничего… ничего человеческого… За что должен понести наказание. Если не он сам, то весь его род! Его род!

Дафну обуял страх перед ненавистью, которая бурлила в его словах, читалась на лице. «Мне отмщение, и Аз воздам», — было написано на нем.

Еще больше испугалась она, когда он вдруг приблизился к ней почти вплотную и процедил сквозь зубы, глядя ей прямо в глаза:

— Но смеется тот, кто смеется последним! И я посмеюсь. Он страшился пуще смерти мысли, что его титул может перейти к такому, каким считал меня, — к заике и дебилу. Но я сделаю хуже. Он перевернется в могиле, когда узнает…

— Саймон! Пожалуйста, прекрати. Мне страшно… Успокойся…

Теперь их роли переменились: уже не он, а она уговаривала успокоиться.

— Нет! — крикнул он так, что она вздрогнула и испугалась, что прибегут слуги. — Нет, слушай меня! Или уходи!.. Ей хотелось так сделать, но она пересилила себя и только на всякий случай немного приблизилась к двери.

— Конечно, я вскоре понял, — продолжал он уже спокойнее, — и окружающие помогли мне в этом, что я не идиот, не полоумный. Да и отец… мне всю жизнь трудно выговаривать это слово… он тоже знал это. А потому успокоился, считая, что род Гастингсов будет сохранен.

Странная улыбка мелькнула у него на лице. Жестокая, мстительная. Такую она не видела никогда раньше и уже поняла, что скажет Саймон. Он сказал:

— Однако род Гастингсов умер во мне… Этого он знать не мог. Об этом не догадывался. Но он исчез во мне, в моей душе, в сердце и не будет никогда продолжен. Ибо даже мои родственники… их так опасался отец… они все женщины. Гастингсов больше нет. — Он пожал плечами и рассмеялся резким неприятным смехом. — У меня только двоюродные сестры, кузины… А я, единственная его надежда, не оправдаю его тщеславных чаяний… От меня он не получит потомства.

Дафна уже отошла от двери, поняв, что угрозы для нее нет, и презирая себя за минутный страх. Она вспомнила вдруг о письмах, которые вручил ей старый герцог Мидлторп. Письмах отца к Саймону. Она так ничего и не сказала о них и не знает теперь, нужно ли вообще говорить. Но, возможно, как раз в них отец сожалеет о своем поведении, кается, просит прощения?

— Быть может, твой отец перед смертью почувствовал угрызения? — неуверенно сказала она. — Муки совести?

— Это уже ровно ничего не значит, — ответил Саймон. — После моей смерти род Гастингсов прекратит свое существование. О нем забудут. И это д-доставит мне р-радость.

С этими словами он поспешно вышел. Но не через дверь в коридор, близко к которой стояла Дафна, а через свою туалетную комнату.

Дафна, обессиленная, опустилась в кресло, по-прежнему продолжая кутаться в простыню, сдернутую с постели.

Что делать? Что ей теперь делать?

Она ощущала дрожь во всем теле и поняла, что ее сотрясают рыдания. Тихие, безмолвные, без единого стона.

«Господи, что же теперь будет? Как жить дальше?»

Глава 17

…Сказать, что мужчина упрям, как осел, означает обидеть это животное…

«Светская хроника леди Уислдаун», 2 июня 1813 года


В конце концов Дафна отважилась на то единственное, к чему привыкла в их семье, где не было принято таиться друг от друга, держать камень за пазухой, а напротив — делиться, советоваться, беседовать обо всем самом сокровенном и сразу выяснять все недоразумения, если таковые возникали.

И потому она решила прямо поговорить с Саймоном. Да и что еще оставалось? Хотя тема разговора была такой трудной… болезненной.

Наутро (где он провел ночь, она не знала, но, во всяком случае, не в ее постели) она застала его в кабинете — большой и строгой, предназначенной исключительно для мужчин комнате, декорированной, насколько она успела узнать, еше отцом Саймона.

К ее удивлению, Саймон, как она увидела, чувствовал себя вполне комфортно в комнате, где все напоминало об отце. Он расположился возле письменного стола, закинув ноги на кожаную книгу для деловых записей, лежащую на отполированной поверхности вишневого дерева. В руках он небрежно вертел большую ракушку, рядом на столе стояли бокал и бутылка виски. Судя по всему, в таком положении он пребывал чуть ли не всю ночь. Впрочем, бутылку пока еще не успел опорожнить.

Дверь в кабинет была приоткрыта, Дафне не пришлось стучать. Но вошла она не без стеснения и остановилась на пороге.

— Саймон? — окликнула она.

Он повернулся на ее голос, нахмурился.

— Ты занят?

Он положил ракушку на стол.

— Не очень.

Она указала пальцем на этот предмет:

— Красивая. Это из твоих путешествий?

— С берегов Карибского моря. Одно из напоминаний.

Она обратила внимание на то, что речь его была совершенно спокойна, никаких признаков вчерашнего волнения, никакой задержки в словах. Это абсолютное спокойствие ее немного задело. Наверное, поэтому она задала довольно нелепый вопрос, не сумев скрыть досады:

— А что, тот берег очень отличается от нашего?

Он снова нахмурился. Видимо, ему было не до разговоров на отвлеченные темы.

— Тот берег значительно теплее, — ответил он сдержанно.

— Об этом я могла и сама догадаться, — обиделась она. В глазах его была все та же бесстрастность, когда он произнес:

— Дафна, я полагаю, ты пришла сюда не для того, чтобы беседовать о различии между тропиками и умеренным климатом?

Она фыркнула. Это были зачатки смеха — не то веселого, не то обиженного. Но от этого ей отнюдь не стало легче начать разговор, которого она так боялась. Набрав побольше воздуха, Дафна произнесла:

— Нам нужно поговорить о том, что случилось вчера ночью.

— Я так и думал, — спокойно ответил он, — что ты пожелаешь продолжить тот разговор.

Ей захотелось подойти поближе к нему и стереть, содрать невозмутимое выражение с его лица.

— Да, я хочу этого, — сказала она, повышая голос. — Потому что чувствую себя… — Она не смогла закончить фразу, ей сдавило горло.

Саймон проговорил, подождав, пока она справится с волнением:

— Сожалею, если ты считаешь себя обиженной… преданной. Но ведь я не хотел… старался избежать бракосочетания.

— Очень легкое оправдание для всего, — сказала она с горечью.

Тон, которым он ответил, показался ей оскорбительно назидательным:

— Могу лишь повторить, что собирался оставаться всю жизнь холостяком.

— Это не те слова, Саймон!

— Это именно те слова!

Он скинул ноги со стола, кресло опустилось со стуком на все четыре ножки. Дафна вздрогнула, щеки ее слегка побледнели.

— Как ты думаешь, — продолжал он, — отчего я так упорно избегал брака? Первопричину ты уже знаешь. Но, кроме того, не хотел… не мог позволить себе жениться и потом… потом лишить свою жену возможности иметь детей.

— Ты думал не о будущей жене, — сказала Дафна. — Ты думал только о себе самом.

— Возможно, — согласился он. — Но когда моей вероятной женой должна была стать ты, все для меня изменилось.

— По всей видимости, нет. Он пожал плечами.

— Ты не права. И сама знаешь это. Я никогда не хотел обмануть… причинить боль… в чем-то задеть тебя… был до конца искренен.

— Ты причиняешь мне боль сейчас, — тихо сказала она.

Тень сомнений, может быть, угрызений совести промелькнула на его лице, но их сменило твердое решительное выражение.

— Если помнишь, Дафна, — сказал он, — я не соглашался сделать тебе предложение, даже когда твой брат так категорически, если не сказать больше, настаивал. Когда мне грозила смерть… Прости, что напоминаю об этом.

Дафна ничего не возразила. Она знала — они оба знали, — что на той лужайке, где должна была состояться дуэль, он мог бы остаться лежать. Мертвый. И что бы ни думала она о нем сейчас, как бы ни осуждала, даже, быть может, презирала за испепеляющую ненависть, от которой он не может и не хочет избавиться, она хорошо знала: Саймон никогда — при тех обстоятельствах — не поднял бы пистолет против ее брата. Никогда бы не выстрелил в него.

А Энтони, оскорбленный до глубины души за сестру, никуда бы не целился, кроме как прямо в сердце Саймона.

— Я сделал это… — снова заговорил Саймон. — Решился умереть, так как знал, что не смогу стать для тебя хорошим мужем. Отцом твоих детей. Ведь я не раз слышал от тебя… ты не скрывала… что хочешь иметь детей, за что, естественно, я не смел тебя порицать. Особенно когда узнал твою семью…

— Ты тоже можешь иметь семью, Саймон. Словно не слыша ее, он продолжал:

— Даже в те минуты, когда ты помешала начать дуэль и благородно предложила себя в жены, я предупреждал, что детей у меня не будет…

В ней снова проснулся былой гнев.

— Ты говорил, что не можешь их иметь. Но оказалось, просто не хочешь. Это совсем разные вещи!

— Нет, — холодно возразил он. — Для меня не разные. Так или иначе, я не могу. Моя душа не позволяет этого. Я уже говорил сто раз.

— Я помню, — упавшим голосом подтвердила она.

Ей, она сознавала, было уже совершенно нечего ему сказать. Исчерпаны все слова, все доводы. Что ж, если ненависть к отцу намного сильнее любви к ней… что тут можно поделать? Только смириться.

— Хорошо, — сказала она. — Видно, больше об этом говорить незачем.

Он молча кивнул. Она тоже наклонила голову.

— Всего хорошего, — произнесла она ровным голосом. После чего вышла из комнаты.

* * *

Почти весь остаток дня Саймон не видел Дафну. Он избегал встреч с ней, ибо не хотел, страшился лишний раз чувствовать себя в положении виноватого. В то время как — старался он убедить себя — вины его ни в чем не было. Ровно ни в чем. Ведь — повторял он в десятый раз самому себе — он честно предупреждал ее обо всех последствиях и у нее была полная возможность поступить по-другому. Он ни к чему ее не принуждал. Разве не так? Разве его вина, что она истолковала смысл его слов несколько иначе и решила, что он не может, физически не может иметь детей? Какая, в конце концов, разница, по какой причине? Факт остается фактом в любом случае.

Однако несмотря на все укоры совести и на то, что он все время думал о Дафне и мысленно видел ее расстроенное лицо, — все-таки он испытывал облегчение от того, что тяжесть тайны упала с его плеч и Дафна теперь знает все о его семейных невзгодах. Если можно их так назвать. А если знает, то может понять и хотя бы немного разделить их.

Да, окончательно решил он уже к вечеру, хорошо, что никакая тайна не разъединяет их больше.

А к ночи почти убедил себя в том, что вообще не совершил ничего предосудительного. Почти — потому что не мог окончательно отрешиться от мысли, что, вступая в брак, понимал: сердце Дафны будет разбито и он — прямо или косвенно — будет виновником. Но он отнюдь не желал этого, ибо считал, что она достойна лучшего: хорошей семьи, семейного счастья и, значит, кого-то, кто в состоянии все это ей дать. А с другой стороны, она была честно предупреждена и сама, словно бабочка, летела на огонь. Даже не бабочка — та ведь не понимает, куда летит и что ее ждет.

Он содрогнулся от мысли о том, другом, кто мог бы стать мужем Дафны. Нет, он не хотел этого! Даже одно предположение было для него невыносимым!

Она принадлежит ему, и только ему! Она его жена…

Но ведь она желала и желает настоящей семьи, детей и, значит, будет с ним несчастлива всю оставшуюся жизнь. А он хочет ее и хочет ей счастья… И как же быть? Что делать?

Он чувствовал себя в замкнутом кругу. И туда же завлек Дафну… Но ведь она сама…

Стой! Довольно!.. Это ни к чему не ведет… А что ведет?.. И куда?..

Он вскочил с кресла в кабинете, куда опять вернулся с наступлением ночи. Нужно еще раз поговорить с Дафной. Объяснить решительно все, снять с себя ощущение вины перед ней, и чтобы она поняла и простила его. Да, именно поняла и простила… Окончательно и бесповоротно…

Она обижена. Кроме всего прочего — на то, что он не пожелал с ней разговаривать, когда она так робко вошла к нему в кабинет. И потому не спускалась ни к завтраку, ни к обеду. Он ел в одиночестве и в полной тишине, если не считать случайных ударов ножа или вилки о тарелку.

Но ведь она его жена, черт возьми! И он вправе видеть ее за столом… и в постели. Да, в постели!.. Везде, где он захочет!..

Он решительно прошагал по лестнице, по коридору, так же решительно отворил дверь их спальни и грозно встал на пороге.

Дафны там не было. Он не поверил своим глазам. Где же она? Уже скоро полночь. Она должна лежать в постели.

А, наверное, у себя в туалетной. Надевает эту дурацкую ночную рубашку, которую он почти тотчас же снимает с нее.

— Дафна! — позвал он, подойдя к двери.

Ответа не было. Да и света там нет — не проникает в щель под дверью. Он толкнул дверь. В туалетной никого не было.

Саймон яростно дернул за шнурок звонка. Еще и еще раз! Не дожидаясь, пока появится кто-нибудь из слуг, он вышел в коридор.

На его зов спешила горничная верхнего этажа, хрупкая блондинка, чьего имени он не удосужился узнать. По его лицу она сразу увидела, что хозяин чем-то разгневан.

— Где моя жена?! — выкрикнул он.

— Ваша жена?

— Да, — повторил он, — я говорю о ней. — Девушка, смотрела на него с таким недоумением, что он посчитал разумным пояснить:

— Полагаю, вы догадываетесь, о ком я говорю. Она примерно вашего роста, волосы темные, густые…

У несчастной служанки было такое испуганное лицо, что ему сделалось стыдно за свой сарказм. Он подумал, что она сейчас спасется бегством и тогда он вообще ничего не узнает. Не будить же всю прислугу и выставлять себя на посмешище!

— Где же она? — спросил он намного мягче и спокойнее.

— Разве она не в своей постели? — пролепетала служанка.

— Насколько могу понять — там ее нет. — Он кивнул в сторону своей спальни.

— Но она же спит не там, ваша светлость.

— А где же, хотел бы я знать?

— Разве она…

Глаза служанки еще больше расширились от ужаса, она тоскливо озиралась, по всей вероятности, ища путь к спасению.

— Говорите же! — прикрикнул Саймон. — Я хочу услышать вас наконец!

— Разве она не в бывшей комнате вашей матери, милорд?

— Что?! — крикнул он так, словно бедняжка сама заставила его жену перебраться туда. — С каких пор?

— По-моему, с сегодняшнего дня, ваша светлость… Но я не знаю… Мы все так и подумали, что вы займете отдельные покои… в конце медового месяца. — Она с огромным трудом произносила все эти слова.

— Вы… вы подумали? — проворчал он.

— Мне сказали, что так поступали ваши родители, и вы, наверное, тоже, ваша светлость.

— Вы… Мы… Родители!.. — закричал он. Девушка отскочила от него шага на два. — Не знаю, как родители, — ворчливо продолжал он, уже обращаясь не к ней, а как бы к самому себе. — Но я… я могу поступать по-другому, черт меня побери?

— Конечно, ваша светлость.

— Спасибо, милая… Могу я узнать у вас, какую именно комнату из тех, что занимала моя мать, избрала сейчас ее светлость герцогиня?

Дрожащий палец служанки указал на одну из отдаленных дверей:

— Вон ту…

— Благодарю вас. — Он направился в указанном направлении, потом рывком повернулся:

— Вы уволены!

Зачем ему нужно, подумал он, чтобы в доме продолжала находиться свидетельница того, как он не мог ночью найти свою собственную жену?

Подождав, пока замолкнут в коридоре звуки шагов расстроенной служанки, Саймон сам двинулся к дверям новой спальни Дафны. Остановившись там, он подумал о том, что, в сущности, ему нечего сказать ей — все уже сказано, и, придя к этой нерадостной мысли, все же постучал в дверь.

Никакого ответа.

Он постучал еще раз. Громче.

Снова ответа не было.

Он поднял руку, чтобы постучать в третий раз, но тут ему пришло в голову, что, возможно, дверь не заперта. От кого ей, собственно, закрываться? Не от него же? Глупо, что он не сообразил этого сразу и поднял шум.

Он повернул ручку двери. Черт! Заперто изнутри!

Он потратил некоторое количество времени на то, чтобы излить свой гнев перед самим собой и перед запертой дверью. Потом издал нечто среднее между человеческой речью и рыком разъяренного зверя:

— Дафна! — И еще громче:

— Дафна! Наконец он услышал шаги за дверью.

— Да?

Это был ее голос. И он звучал дьявольски спокойно. Во всяком случае, по сравнению с его собственным.

— Впусти меня!

Молчание. Потом снова невозмутимый голос:

— Нет.

Он в растерянности посмотрел на массивную дверь. Причиной его растерянности была не сама дверь, а непослушание той, которая была за дверью и осмеливалась отвечать «нет» на его приказ. Жена она ему или не жена, черт побери?! Разве не давала она клятву перед Богом подчиняться мужу своему?

— Дафна, — сказал он с угрозой, — открой немедленно!

Видимо, она стояла у самой двери, потому что сначала он услышал ее глубокий вздох, а уж потом слова, и звучали они очень рассудительно:

— Саймон, единственная причина, по которой я могла бы это сделать, — если бы имела намерение допустить тебя в свою постель. Но я не хочу этого, а потому советовала бы тебе — и все остальные обитатели дома наверняка согласятся со мной — уйти отсюда, не шуметь и лечь спать.

Да она просто издевается над ним! У него потемнело в глазах от злости, а когда туман рассеялся, внимательнее пригляделся к двери: как бы ее взломать?

— Дафна, — сказал он таким спокойным голосом, который напугал его самого, — если ты не откроешь, я… я просто вышибу дверь.

— Ты не сделаешь этого, — последовал ее тоже совершенно спокойный ответ. И поскольку он молчал, окаменев от негодования, она еще более уверенно повторила:

— Этого ты не сделаешь.

Он опять ничего не сказал, однако не оттого, что соглашался с ней, а потому, что был занят решением, как лучше это сделать.

— Ты можешь поранить себя, если решишься на такое, — услышал он ее обеспокоенный голос.

— Тогда открой, — проворчал он.

После недолгой паузы ключ повернулся в замке.

У Саймона хватило выдержки смирить свою ярость и не пнуть дверь со всей силой, на какую он был способен, — ведь за ней стояла Дафна.

Дрожавшей от внутреннего напряжения рукой он распахнул створки и увидел ее, виновницу этого неприличного ночного скандала: руки сложены на груди, в повороте головы, во всем теле готовность к сопротивлению.

— Не смей никогда запираться от меня! — крикнул он.

Она спокойно возразила:

— Я хотела побыть одна. Разве у меня нет на это права? Он не посчитал нужным отвечать на всякие глупости.

— Завтра утром прикажи отнести все твои вещи обратно, в нашу спальню! А сама еще сегодня переберешься туда!

— Нет, — услышал он негромкий голос.

— Что ты, черт возьми, говоришь? — прорычал он.

— А что я, черт возьми, говорю? — ответила она его же словами. — «Нет» означает «нет».

Он был так потрясен, что не сразу нашелся, что ответить.

— Но ведь ты моя жена, — пробормотал он потом. — И обязана спать со мной. В моей постели.

— Нет.

Какое короткое и какое емкое слово!

— Дафна, я последний раз говорю тебе…

Ее глаза сузились. Лицо словно окаменело. Он никогда не видел ее такой.

— А теперь послушай меня, — сказала она. — Ты решил отнять… отобрать у меня нечто весьма важное для женщины. Что ж, я приняла решение ответить тебе тем же.

— Чем? — проговорил он, словно не понимая, о чем она говорит.

— Отнять у тебя саму себя.

Он просто не верил своим ушам. Оцепенел. У него отнялся язык.

Однако Дафна не остановилась на этом. Приблизившись к двери, она повелительным движением указала ему на выход и подкрепила свой жест не менее повелительным приказом:

— А теперь уходи из моей комнаты!

Нет, этого вынести уже нельзя! Он задрожал от гнева.

— Это моя комната! — заорал он. — Мой дом! И ты тоже принадлежишь мне!

— Тебе не принадлежит ничего, — сказала она с горечью, — кроме титула твоего отца. Ты даже сам не принадлежишь себе.

Опять его глаза затуманились от ярости, в ушах зашумело. Не вполне отдавая себе отчет в своих действиях, он шагнул к ней, словно намереваясь ударить… убить… уничтожить…

Слава Богу, приступ ослаб, взрыва не последовало. Он ощутил слабость во всем теле, как после тяжелой болезни.

— Что т-ты хоч-чешь всем эт-тим с-сказать? — с трудом спросил он севшим голосом.

— Подумай и поймешь, — отвечала она.

Снова его охватил гнев: она еще упорствует!

Он кинулся к ней, схватил за руку, чуть повыше локтя. Он понимал, что слишком сильно сжимает пальцы, но ничего не мог с собой поделать.

— Я требую… Слышишь? Объясни мне!.. П-прямо с-сейчас!

В ее взгляде, который она устремила на него, не было ни страха, ни злости. Одно понимание. И еще жалость… Этого только не хватало! Он не потерпит!..

— Ты не принадлежишь себе, — сказала она, — потому что отец управляет тобой до сих пор. Даже из могилы.

Саймон пристально смотрел на нее, не произнося ни слова. Она продолжала, но уже не с горечью, а с грустью:

— Твои поступки, речи… избранный тобой образ жизни… они имеют мало общего с тобой самим, с тем, чего ты желаешь, в чем нуждаешься. Всем, решительно всем, что ты делаешь, Саймон, каждым своим жестом, словом ты пытаешься противостоять ему, своему отцу. Ты беспрерывно что-то доказываешь мертвецу, споришь с ним, оказываешь сопротивление. Хотя он уже давно ничего не может тебе сделать, ничем ответить.

— Это не так, — неожиданно ясным голосом сказал Саймон и поправился:

— Не совсем так.

Дафна попыталась отойти в сторону — ей уже не хватало храбрости противостоять этому сильному, разгневанному мужчине. Однако он по-прежнему сжимал ее руку.

Внезапно он наклонился к ней, его вторая рука скользнула по ее спине и чуть ниже.

— Ты не совсем права, — шепнул он ей на ухо. — Потому что, когда я вот так прикасаюсь к тебе, в моих мыслях нет места для него.

Дафна вздрогнула, кляня себя за то, что не может не желать его, за то, что он в состоянии сделать так, чтобы она желала его.

— Когда мои губы касаются твоего ушка, — услышала она его шепот, — я ни в чем не завишу от него, ничего ему не доказываю.

Она вновь попыталась вырваться, но оставила все попытки, как только он прижал ее к себе.

Медленно и осторожно он повлек ее к постели. И опять заговорил:

— И когда я веду тебя к постели и мы идем… как сейчас… словно один человек… не разделенные ничем..

— Нет! — крикнула она, отчаянно вырываясь.

Он отпустил ее, пораженный силой сопротивления.

— Когда ты ведешь меня к постели, — с рыданиями в горле произнесла она, — то мы не одно целое. Нас даже не двое, потому что между нами находится твой отец. Он здесь всегда…

Саймон опять ощутил беспомощность. Что еще может он сказать? Что сделать?

Она продолжала немного спокойнее, понизив голос:

— Можешь ты, прямо глядя мне в глаза, честно признать, что, когда отрываешься от меня… от моего тела… и отдаешь то, что должен отдать мне… отдаешь это краю простыни… что в эти минуты думаешь обо мне? Можешь?

Он не отвечал. Она печально покачала головой и ответила сама:

— Не можешь. Если ты честен.

Она отступила еще дальше от него, от постели. Однако она знала: он сумеет сломить ее сопротивление. Если захочет. Ибо она сама хочет этого. И тогда завтра она возненавидит его. И еще больше саму себя.

Они стояли, разделенные стеной молчания, в тихой полутемной комнате. На лице Саймона еще видны были следы гнева, обиды, крайнего удивления — смесь самых различных чувств, но Дафне казалось, что постепенно их начинает вытеснять просто замешательство.

— Я думаю, — мягко сказала она, — лучше всего тебе сейчас уйти.

Он растерялся.

— Ты моя жена. Она не ответила.

— Я на законных основаниях владею тобой. Ей подумалось, что он сам с трудом выговорил эту фразу: от растерянности, от бессилия.

— Что ж, это верно, — согласилась она. В одно мгновение он преодолел расстояние между ними. Его руки вновь сомкнулись вокруг ее талии.

— Я могу сделать так, что ты захочешь меня, — прошептал он.

— Знаю.

Снова в его голосе возобладало раздражение:

— И даже если не смогу сделать этого, ты все равно принадлежишь мне. Я вправе применить силу и остаться тут. В этой комнате.

Усталым, отрешенным голосом она произнесла:

— И это я знаю. Но ты никогда так не поступишь.

Он знал, что она права, и потому заставил себя оторваться от нее и стремительно выбежал из комнаты.

Глава 18

…Неужели ваш автор — единственный из всех, кто мог заметить, что мужчины из высшего общества стали в эти дни поглощать намного больше спиртных напитков?..

«Светская хроника леди Уислдаун», 4 июня 1813 года


Саймон ушел из спальни Дафны и напился. Это не было для него привычным и любимым занятием, но он сделал это.

В нескольких милях от Клайвдона, на берегу моря, было немало питейных заведений, куда частенько заходили моряки, чтобы выпить, а также подраться. Двое из них сунулись было к Саймону. Он отмолотил обоих.

В глубинах его души бушевала злость, кипела ярость, они искали выхода и нашли его этой ночью. Ему нужен был лишь малейший повод, чтобы вступить в драку. Повод тоже нашелся.

Саймон был уже порядком пьян, когда началась потасовка, и видел в своих противниках не краснолицых от солнца и ветра матросов, а своего отца. Каждый удар предназначался не им, а ему одному — его постоянному мучителю и недругу. И после каждого удара он испытывал облегчение. Никогда он не считал себя жестоким, кровожадным, но будь он неладен, если ему не было хорошо, когда его кулак попадал в цель.

После того как он разделался с двумя особенно задиристыми, больше никто к нему не приставал. Моряки вскоре ушли, а местные предпочли не связываться — в этом хорошо одетом незнакомце, помимо несомненной силы, они распознали затаенную ярость, а от таких лучше держаться подальше.

Саймон оставался в пивнушке до рассвета. Перед ним стояла большая бутылка с дешевым виски, к которой он постоянно прикладывался; потом он поднялся наконец, расплатился, сунул бутылку в карман, взгромоздился на лошадь и направился домой.

По дороге Саймон допил остатки и выбросил бутылку. Пьянея все больше по мере приближения к дому, он думал только об одном. Одно сверлило его мозг.

Он хотел, чтобы Дафна вернулась к нему. Потому что она от него ушла — он понимал это — не только в другую комнату, а, что гораздо страшнее, оторвалась от его души, от тела. Но он не хочет этого, не выдержит. Она ему нужна, как никто и никогда не был нужен.

И он ее вернет, будь он трижды проклят! Она снова будет с ним, будет его женой, его женщиной! Как все эти две недели, и какие недели!..

Он отрыгнул так громко, что самому стало неприятно, и понял, как сильно пьян. Очень сильно.

К тому времени как он достиг Клайвдона, опьянение полностью подчинило его себе, он уже совсем слабо контролировал свои действия, а потому произвел такой шум, прежде чем добрался до дверей комнаты Дафны, что мог бы разбудить мертвых.

— Дафна-а-а! — кричал он что есть мочи по дороге к ее комнате. И еще громче, если такое было возможно, уже под самой дверью:

— Да-а-афна!

Новым воплям воспрепятствовал приступ кашля — он чуть не захлебнулся слюной, потом начал безудержно чихать, но затем вновь обрел нормальное дыхание и огласил коридоры и холлы громогласным призывом:

— Да-а-афна!

Слуги, если и слышали, предпочитали не появляться. Дафна тоже.

Саймон в отчаянии прислонился к двери. Впрочем, если бы он не сделал этого, то вполне мог бы свалиться на пол.

— О, Дафна, — тихо и печально вздохнул он, упираясь лбом в отполированные доски. — Где ты, Дафна?

Дверь внезапно распахнулась, он ввалился в комнату и распростерся на полу.

— Ты почему… ты зачем… так открыла?.. — бормотал он, не делая никаких усилий, чтобы подняться.

Дафна склонилась над ним, вглядываясь, словно не узнавая его.

— Боже мой, Саймон! Что с тобой? Ты не… — Винный дух, исходивший из его рта, объяснил ей все лучше всяких слов. — Ты пьян!

Он приподнял голову:

— Боюсь, что да, — и снова поник головой.

— Где ты был, Саймон? Почему у тебя опять синяки на лице?

— Я пил, — довольно явственно выговорил он, хотя и с немалым усилием. — Пил и дрался. Но не с твоим братом.

Он снова рыгнул, но не понял этого, а потому не извинился.

— Саймон, тебе нужно немедленно лечь в постель. Он посмотрел на нее с таким видом, словно она сказала несусветную глупость.

— Лечь и отдохнуть, — пояснила она. На этот раз он с готовностью кивнул:

— Да… лечь… с тобой.

Он попытался подняться, даже привстал на колени, но снова рухнул на ковер.

— Как странно, — сказал он с горечью. — Ноги совершенно не держат. Они перестали работать.

— Не ноги, а мозги, — уточнила Дафна, опять наклоняясь к нему. — Что я могу сделать? Чем помочь?

Он с пьяной хитростью взглянул ей в лицо и ухмыльнулся:

— Любить меня. Вот и вся помощь… Ты ведь обещала любить. Значит, выполняй обещание.

Она тяжело вздохнула. Ей следовало бы разозлиться на него, уйти и из этой комнаты — пусть спит на полу, но он выглядел таким трогательным. И немного жалким. А что касается того, что он напился, — своих взрослых братьев она видела в подобном состоянии, если не хуже. От этого существует одно лекарство — проспаться. А наутро он будет уже как стеклышко и, конечно, станет настойчиво уверять, что почти не был пьян и она все выдумывает. Но, быть может, он и в самом деле не слишком пьян, а больше притворяется?

— Саймон, — сказала она, всматриваясь в его лицо, — ты очень пьян?

— Очень, — охотно подтвердил он.

— Не можешь встать?

— Не могу.

В его голосе звучала гордость. Так ей по крайней мере казалось. И это тоже было одновременно и трогательно, и смешно, и глупо.

Она подошла к нему сзади, просунула руки ему под мышки.

— Поднимайся, Саймон, я уложу тебя в постель.

Он сумел сесть с ее помощью, но потом не предпринимал никаких попыток, чтобы подняться. Наоборот, с дурацким видом посмотрев на нее, похлопал рукой по полу и произнес:

— Зачем вставать? Садись сюда, Дафна, рядом… Здесь так удобно.

— Саймон! — прикрикнула она.

Но он тянул к ней руки и любезно приглашал присоединиться к нему на ковре.

— Нет, Саймон, — терпеливо возражала она. — Тебе нужно лечь в постель.

Снова и без всякого успеха она попыталась приподнять его, но оставила попытки и с отчаянием воскликнула:

— Зачем ты так много выпил?

В его глазах вдруг мелькнула ясная мысль, когда он отчетливо ответил:

— Хотел, чтобы ты вернулась ко мне.

— Мы поговорим об этом позднее, Саймон. Завтра. Когда ты будешь себя нормально чувствовать.

Она сказала это, хотя понимала, что и он, и она знают — разговоры бесполезны. Они уже говорили об этом, и каждый остался при своем мнении.

— Сейчас уже завтра, — капризным тоном сказал он. — Давай говорить.

На нее нахлынуло чувство отчаяния. Говорить, не говорить, сегодня, завтра — какая разница, если все уже сказано и выхода нет.

— Пожалуйста, Саймон, — умоляюще произнесла она, — оставим это сейчас. Тебе необходимо выспаться.

Он затряс головой — так собака отряхивается, когда вылезает из воды.

— Нет, нет, нет!.. Дафна, Дафна, Дафна!..

Она не могла сдержать улыбку:

— Что, Саймон?

Он задумчиво почесал затылок:

— Ты не все понимаешь. Видишь ли…

Он замолчал и молчал долго, пока она не спросила:

— Чего я не понимаю, Саймон?

— Я никогда… слышишь, никогда не хотел тебя обидеть.

В его глазах была печаль совершенно трезвого человека.

— Знаю, Саймон.

— Но я не могу… не могу иначе. Понимаешь?

Он с болью выкрикнул последнее слово, на которое она ничего не ответила.

— Потому что, — продолжал он, — всю мою жизнь он меня побеждал. Был надо мной. Всегда. А сейчас я хочу реванша. Хочу победить. Я… — он ткнул себя в грудь большим пальцем, — хочу узнать вкус победы.

— О Господи, Саймон, — прошептала она. — Ты давно уже узнал его. Давно победил. Только сам до сих пор не понял этого… Да, да! — крикнула она, потому что он покачал головой. — Уже когда начал говорить без запинки. Когда пошел учиться. Обрел друзей. Когда ездил по разным странам. Это все были твои победы. Малые и большие. Как ты этого не понимаешь? — Она стала трясти его за плечи. — Почему не хочешь признать себя победителем?

Он снова покачал головой:

— Хочу победить его в главном. Главном для него. То, о чем ты говорила, он и сам хотел от меня. И получил. Но он не п-получит с-самого для н-него г-главного… Н-наследника т-титула. И т-тогда… т-тогда…

Боже, подумала она, как он начал опять заикаться! Надо его остановить, пока не случилось худшего. Господи, как ей жалко его, как она его любит!..

— Саймон! — воскликнула она. — Замолчи, не надо больше!

— Н-не оставляй м-меня… — услышала она. — Пожалуйста… Все меня оставляют… Он… Энтони… ты… Лучше наоборот: вы оставайтесь… а я… я уйду…

«Что он говорит? Что говорит? Он слишком пьян… И очень устал».

— Ты должен лечь, — сказала она дрогнувшим голосом. — В мою постель. Сейчас же… Надо выспаться.

— Ты останешься со мной, Дафна?

Было оплошностью так отвечать, она это знала, но тем не менее произнесла со вздохом:

— Я останусь с тобой.

— Как хорошо, — пробормотал он сонным голосом. — Как хорошо… Потому что я не могу без тебя. Помни это…

— А теперь пойдем, — сказала она нарочито бодрым голосом. — Помоги мне.

Она чудом дотащила его до постели и свалилась на нее вместе с ним. Но тут же вскочила и, наклонившись над его башмаками, начала стаскивать их. Опять же ей помог опыт, накопленный со своими братьями: она твердо знала, что тянуть нужно с пятки и делать это изо всех сил. Что привело к тому, что с башмаком в руках она дважды оказывалась на полу — так крепко, мертвой хваткой обтягивали они ноги Саймона.

— Господи, — проговорила она, тяжело дыша, — а еще утверждают, что женщины — мученицы моды.

Саймон произвел звук, похожий на храп.

— Уже спишь? — с надеждой спросила она, закидывая ноги Саймона на постель.

Каким юным и умиротворенным выглядел он сейчас с закрытыми глазами. Длинные темные ресницы бросали тень на щеки, пряди волос почти закрывали лицо.

— Спи, дорогой, — прошептала она, приглаживая ему волосы.

Но, как только она отошла на шаг, он встрепенулся, открыл глаза.

— Ты обещала остаться, — с детской обидой сказал он.

— Я думала, ты крепко спишь.

— Все равно ты не должна нарушать обещания. Он потянул ее за руку, и она прилегла рядом с ним.

От его тела исходило приятное тепло; он был с ней, принадлежал ей, и на какое-то время она забыла о том, что произошло между ними, — об их размолвке, о безысходности положения, в котором оба очутились. Сейчас ей было хорошо и спокойно.

Спустя час с лишним она проснулась, безмерно удивленная, что вообще могла уснуть. Саймон лежал рядом в той же позе, тихонько похрапывая.

Легко и нежно она коснулась его щеки.

— Господи, что мне делать с тобой? — чуть слышно шепнула она. — Я люблю тебя, люблю, но мне ненавистно то, что ты делаешь с самим собой… И со мной…

Он пошевелился, и она испугалась, что он не спит и слышит ее вырвавшееся наружу признание. Крик души, не предназначенный для других ушей.

Однако он не открыл глаза и выглядел по-прежнему юным, безмятежным, безгрешным! С таким легко говорить, высказывать самые сокровенные мысли.

Пусть спит. Не нужно тревожить его ни своим шепотом, ни своим присутствием. Тем более если, проснувшись, он увидит, ощутит ее рядом с собой, то может подумать: она согласилась, приняла его условия их будущей семейной жизни. А это не так…

— Клянусь, — прошептала она, — это не так…

Осторожным движением она попыталась отодвинуться от него, подняться с постели. Это не удалось. Его руки удержали ее, сонный, как и раньше, голос пробормотал:

— Нет… не уходи.

— Но, Саймон… Я…

Он притянул ее к себе, и она невольно ощутила, как он возбужден.

— Саймон, — прошептала она, — ведь ты почти спишь.

Она была крайне удивлена, что мужчина может желать женщину даже во сне.

Он что-то промычал вместо ответа, но не ослабил объятий и не предпринимал никаких попыток овладеть ею.

Все же она освободилась из его рук и теперь могла смотреть на него со стороны. Ей подумалось, что ему сейчас мучительно неудобно в тесной одежде, оттого он дышит так прерывисто, с хрипами.

Легкими прикосновениями она принялась расстегивать пуговицы на его куртке, на рубашке, увидела гладкую смуглую кожу.

Он слегка вздрагивал, беспокойно дышал, и к ней внезапно пришло странное чувство своего всевластия над ним: вот он лежит, такой красивый, сильный, умный, — и она может делать с ним все что хочет.

Но что же она хочет? Только одного — его любви. Полной и безраздельной, любви, в которую не вмешиваются никакие посторонние силы и ощущения. Никакие, кроме одного: желания быть вместе.

Она всмотрелась в его лицо. Несомненно, он еще спит, и она может по-прежнему чувствовать себя всемогущей и поступать соответственно: делать то, что ей сейчас заблагорассудится.

Быстрым движением она расстегнула его брюки, увидела то, что продолжало рваться из них, протянула руку и ощутила в ней жар и пульсацию его крови.

— Дафна, — чуть слышно проговорил он, приоткрывай глаза. — О Господи, какое блаженство, когда ты здесь… Вот так…

— Ш-ш, тише, — шепнула она. — Я сама… Позволь мне… Лежи спокойно.

С этими словами она скинула с себя одежду и потом принялась делать то, чему он уже успел научить ее за две недели их близости, — помогать ему возбудиться больше, еще больше.

Он лежал на спине, вытянувшись, раскинув руки в стороны, сжав кулаки. Глаза его оставались закрытыми, но она понимала, что он уже не спит.

Понимала и другое: она остро нуждается в нем, вожделеет, желает ощутить его внутри себя, чтобы он дал ей то, что может дать мужчина женщине… Иначе… иначе она не выдержит, с ней что-то произойдет…

— Ох, Дафна, — стонал он все громче, его голова моталась из стороны в сторону на подушке. — Как ты нужна мне! Сейчас… сию минуту…

Он попробовал приподняться, но она уперлась обеими руками ему в плечи и помешала сделать это.

А затем, приняв на себя, как ей казалось, его роль, оказалась наверху и сама направила его орган в свое увлажненное желанием лоно.

Глубже, еще глубже вбирала она его в себя и, достигнув предела, откинула голову, подав тело вперед, сильнее ухватившись за его плечи.

Ей почудилось, что она сейчас умрет от блаженства. Никогда до этого не чувствовала она себя до такой степени женщиной. Настоящей, счастливой женщиной.

Тело ее поднималось и опускалось, извивалось от наслаждения. Руки оставили его плечи, она выгнула спину, ласкала пальцами свой живот, груди.

Саймон уже давно открыл глаза и с удивлением взирал на нее, узнавая и не узнавая ее.

— Где… где ты научилась такому? — выговорил он между вздохами и стонами.

Она ответила ему диковатой, не характерной для нее улыбкой и потом выговорила:

— Я… я не знаю.

— Еще… еще… — стонал он. — Не отворачивай лица. Я хочу видеть тебя… всю…

Она не знала, чего он хочет от нее, что еще должна… может она сделать, но инстинкт сам говорил за нее.

Она пыталась вращать бедрами, сжимала и разжимала их, откидывалась назад и снова наклонялась к нему — так, что ее груди почти касались его лица. Она сжимала их ладонями, теребила пальцами соски…

Он метался под ней, движения становились более порывистыми, дыхание участилось. Она знала, что обычно он старался, делал все что мог, чтобы она первая достигла высшей точки, и уж потом позволял себе это сам. Но сейчас чувствовала, понимала, что он опередит ее. Она тоже находилась недалеко от вершины блаженства, но он был уже не в состоянии сдерживаться.

— О Господи! — Она не узнала его голоса. — Я… я не могу…

Его глаза с какой-то странной мольбой впились в нее, он сделал попытку, впрочем, не слишком энергичную, вырваться из-под ее тела, но она обхватила руками его бедра и прижалась к нему.

На сей раз она испытает это… как все другие женщины, у которых есть мужья… которых не лишают того, что задумано для них природой…

Саймон слишком поздно осознал, что произошло. Однако ничего поделать не мог: его тело вышло из подчинения, и никакая сила не могла уже остановить извержение страсти.

Закрыв глаза, стиснув зубы, он лежал, чувствуя, как постепенно слабеет напряжение их тел, как ослабевают ее нежные, но такие сильные руки, обнимавшие его. Она еще не отпускала его из своего лона, и он вдруг с предельной ясностью понял, что она нарочно поступила так. С заранее обдуманным намерением. Специально все подстроила: в то время когда он спал, когда еще не вполне отошел после выпитого вина, когда ослабел от всего этого… от страсти. Да, конечно! Она просто не дала ему возможности излить семя так, как он делал всегда!

Он раскрыл глаза, увидел ее лицо и на нем — он был уверен в этом — торжествующее выражение.

— Как ты могла?.. — тихо проговорил он.

Она не ответила, но он знал — его слова услышаны и поняты, — просто ей нечего сказать теперь, когда она взяла верх над ним.

Он резко освободился из-под ее тела и повторил, на этот раз гораздо громче:

— Как ты посмела? Ты в-ведь з-знала, что я…

Она съежилась на краю кровати, обхватив руками колени, прижавшись к ним грудью. В воспаленном воображении ему казалось, что и эту позу она приняла не без умысла: чтобы не пролилось ни единой капли того, за чем она так охотилась против его воли.

Еще несколько резких движений, и он поднялся с постели и встал возле нее. Потом приоткрыл рот, чтобы произнести осуждающие слова, сказать, что она предала его, что по ее вине он нарушил клятву, данную самому себе… Но ему сдавило горло, язык, казалось, распух до невероятных размеров — и, к своему ужасу, он не смог произнести ни одного слова.

— Т-т-т… — вот все, что вырвалось из его рта. Дафна со страхом смотрела на него.

— Саймон… — прошептала она.

Ему был невыносим ее взгляд: он ощущал в нем не раскаяние, не беспокойство за него, но просто сострадание к инвалиду, к уроду. Просто жалость, граничащую с брезгливостью. Это было непереносимо.

Боже! Он снова ощутил себя тем семилетним несчастным ребенком, на которого с презрением взирали отцовские глаза, кто не мог, как ни тщился, выговорить ни одного связного слова.

— Тебе плохо? — спросила она. — Трудно дышать?

— Н-н-н… — было его ответом.

Это все, что он мог выговорить вместо фразы «не надо меня жалеть». И опять ощутил на себе пренебрежительный взгляд отца, услышал его злые слова.

— Саймон! — Дафна тоже соскочила с кровати, подбежала к нему. — Успокойся, скажи… скажи хоть что-нибудь!

Она робко притронулась к нему, но он отбросил ее руку.

— Не прикасайся ко мне!

Она отшатнулась.

— Слава Богу, у тебя еще остались для меня кое-какие слова, — сказала она с печальной усмешкой.

Саймон проклинал себя за несдержанность, за то, что голос не подчиняется ему в нужные минуты, а в ненужные произносит не то, что следует; и он ненавидел сейчас Дафну за то, что она в отличие от него не потеряла способности контролировать себя, свои слова и действия.

А еще его не оставляло чувство удивления: разве не чудо, что за считанные мгновения Дафна сумела лишить его способности говорить и затем вернула ему эту способность? Не хватает еще, чтобы она этим пользовалась как средством давления! Нет, он не позволит! Он вырвется из-под ее влияния! Уйдет… уедет отсюда! К черту!..

— П-п-почему т-т-ты… — прошипел он, поворачиваясь к ней уже на пути к двери, — с-с-сделала эт-то?..

— Что я сделала?! — в отчаянии крикнула Дафна, плотнее заворачиваясь в простыню. — Что?.. Ты ведь тоже хотел… Разве нет?.. Ты ответил мне согласием…

— Т-ты… эт-то… — продолжал он беспомощно выталкивать слова, для большей ясности указывая пальцем себе на горло и на низ живота. — Эт-то…

И, будучи не в состоянии больше переносить свою унизительную беспомощность, стремительно выбежал из комнаты.

* * *

Несколько часов спустя Дафне передали записку следующего содержания:


"Неотложные дела в другом поместье требуют моего срочного присутствия. Надеюсь, ты поставишь меня в известность о том, чем окончилась твоя попытка…

Если тебе что-то понадобится, обращайся к моему управляющему, он получил соответствующие распоряжения.

Саймон".


Небольшой листок бумаги выскользнул из рук Дафны и медленно опустился на пол. Из горла вырвались рыдания, она прижала ладонь к губам, чтобы умерить их.

Он оставил ее. Бросил. Уехал от нее. Она понимала: он рассержен, взбешен, и была готова к тому, что не захочет простить ее. Но она и подумать не могла, что он может уехать.

Даже когда он выбежал из комнаты, хлопнув дверью, она не теряла надежды, что со временем их разногласия — если можно это так назвать — исчезнут. Конечно, она была наивна, но кто запрещает надеяться. Она полагала, что ее любовь к нему сможет излечить его от болезни души, изгнать из нее ненависть к прошлому, жажду мести за перенесенные страдания.

Как неразумна она была. Как уверена в своих силах. В силе любви. И как глупо с ее стороны было верить во все это.

Находясь в замкнутом кругу семьи, она, конечно, мало что видела дальше своего носа, а жизнь оказалась значительно сложнее, чем ей представлялось. И более жестокой.

Дафна никогда не воображала, что все блага жизни будут преподнесены ей на золотом блюде, но полагала, что, если научится управлять своими помыслами, сумеет относиться к другим так, как желала бы, чтобы относились к ней — о чем и толкует Евангелие, — если сумеет все это, то будет в какой-то мере вознаграждена.

Не теперь, но, возможно, в будущем.

Однако то, что произошло сейчас между ней и Саймоном, отнюдь не оставляло ей надежд. Напротив — подрубило их под корень…

В доме стояла полная тишина, Дафна никого не встретила по пути в Желтую гостиную. Уж не избегают ли ее все слуги после скандала, свидетелями которого кто-то из них наверняка был, и этот «кто-то» вполне мог поделиться со всеми остальными тем, что услышал или подслушал?

Одни, возможно, злорадствуют, другие жалеют, но и от того, и от другого не легче. Дафна вздохнула: грусть, которая ее охватила, не излечить сочувствием — слишком она велика.

С легким стоном Дафна опустилась на желтую кушетку в Желтой гостиной, но долго лежать не могла. Поднялась, дернула за шнурок звонка: одиночество и тишина казались невыносимыми.

Вскоре на пороге появилась служанка.

— Вы звонили, ваша светлость?

— Пожалуйста, чаю. Только чай, никакого печенья, ничего.

Девушка поклонилась и убежала.

В ожидании чая Дафна ходила по комнате, мысли путались. Потом, вспомнив нечто, такое важное для нее, остановилась у окна, положила руку на живот, прикрыла глаза.

«О Господи, — беззвучно молила она, — пожалуйста… пожалуйста, сделай так, чтобы у меня был ребенок. Сделай это, потому что… Потому что иного шанса уже не будет».

Нет, ей не было совестно за то, что случилось. Поначалу она думала, что просто сгорит от стыда, не выдержит, но поняла — этого, слава Богу, не случилось. Ведь произошло то, что произошло, не по заранее задуманному плану. Она не уговаривала себя, глядя на него, спящего: вот, он пока еще пьян, и я могу сейчас воспользоваться этим, совершить акт любви и сделать так, чтобы семя осталось во мне.

Как получилось на самом деле, она не может теперь ясно вспомнить. Разве можно запомнить минуты блаженства и рассказать о них даже самой себе? Но она знает, что в те мгновения не отдавала себе отчета в своих действиях — и он, как видно, тоже — и если она не отпустила его, когда он хотел, то не потому, что задумала что-то вопреки его желанию, а просто не могла… И он, по-видимому, не мог.

В голове у нее все перемешалось тогда: болезненное заикание Саймона, его застарелая ненависть к отцу, ее отчаянное желание иметь ребенка, обида на того, кто лишает ее этого…

А теперь она так одинока.

Легкий стук в дверь прервал эти мысли. Вошла не юная служанка, а миссис Коулсон. Лицо ее было серьезно и печально.

— Я решила сама принести вам чай, миледи, — сказала она. — Возможно, у вас будут какие-либо распоряжения. И эта женщина уже все знает, поняла Дафна. Что ж, надо

Привыкать.

— Спасибо, миссис Коулсон, — сказала она чужим голосом.

— Служанка сказала, вы не хотите есть, — продолжала экономка, — но я осмелилась принести кое-что, приготовленное к завтраку, миледи. Вы ведь ничего еще не ели сегодня.

— Вы очень заботливы, миссис Коулсон.

Дафне смертельно захотелось пригласить экономку присесть, выпить с ней чаю, но еще больше захотелось поделиться своей бедой, не стесняясь поплакать при ней.

Однако она не попросила ее остаться, и женщина ушла.

Вгрызаясь в печенье — голод все же давал о себе знать, — Дафна решила, что не задержится ни на минуту в этом замке, а отправится в Лондон, к себе домой.

Глава 19

Новоиспеченная герцогиня Гастингс была замечена сегодня в районе Мейфер. Филиппа Фезерингтон собственными глазами видела, как бывшая мисс Бриджертон быстрыми шагами шла по улице. Мисс Фезерингтон окликнула ее, но та сделала вид, что не услышала.

Мы настаиваем на своей версии происшедшего, так как хорошо знаем, что не услышать голоса мисс Фезерингтон может только тот, кто совершенно глух…

«Светская хроника леди Уислдаун», 9 июня 1813 года


Сердечная боль, насколько теперь знала Дафна, никогда не проходит, она просто видоизменяется. Острая, как кинжал, боль, которую человек ощущает при каждом вздохе, уступает место более слабой, тупой — ее чувствуешь постоянно, каждое мгновение, она не дает забыть о себе.

Дафна покинула замок Клайвдон на другой день после отъезда Саймона и отправилась в Лондон с намерением возвратиться в родной дом. Однако еще в дороге поняла, что это означало бы полное признание своего поражения и повлекло необходимость прямо отвечать на множество малоприятных вопросов со всех сторон, в первую очередь от своих домашних. Поэтому чуть ли не в самую последнюю минуту она велела кучеру отвезти ее в лондонский дом Гастингса. Таким образом она сможет находиться, как и положено всякой замужней даме, в своей собственной резиденции и в то же время совсем недалеко от жилища Брид-жертонов, куда будет иметь возможность в любой момент обратиться за помощью или советом.

Итак, сделав над собой определенное усилие, она поселилась в доме, где никого не знала и никто не знал ее, и, познакомившись со всем штатом прислуги, принявшей ее без лишних вопросов, но с плохо скрываемым любопытством, начала новую жизнь хозяйки этого дома и отвергнутой жены.

Первым человеком, кто немедленно посетил ее на новом месте, была собственная мать, что, в общем, неудивительно, поскольку никому больше Дафна не сообщила о своем приезде.

— Где он? — Таковы были самые первые слова леди Вайолет Бриджертон.

— Ты спрашиваешь о моем муже, мама?

— Нет, о твоем двоюродном дедушке Эдмунде! — с негодованием ответила мать. — Разумеется, о муже. Куда он подевался?

Дафна предпочла не смотреть матери в глаза, когда ответила:

— Кажется, улаживает дела в каком-то из загородных имений.

— Тебе кажется?

— Ну… я знаю это.

— А знаешь ли ты, дочь моя, отчего ты не с ним?

Дафна намеревалась солгать. То есть придумать что-нибудь насчет кляузных дел с арендаторами или, того почище, какой-нибудь опасной эпидемии, поразившей поголовье скота… Или еще какую-то небылицу, из-за которой ее присутствие было нежелательно или опасно… Но у нее затряслись губы, наполнились слезами глаза и голос дрогнул, когда она чистосердечно призналась:

— Он меня не взял с собой, мама.

Вайолет обняла дочь.

— Что произошло, Дафф? — негромко спросила она.

Дафна опустилась на софу рядом с матерью, которая не выпускала ее руки.

— О, мама, мне так трудно все объяснить.

— Все-таки попытайся, дорогая.

Дафна покачала головой. До этих пор она, пожалуй, никогда в жизни ничего не утаивала от матери. Это было не в ее привычках.

Однако сейчас другое дело. Сейчас речь шла не о ее, Дафны, а о чужой тайне, которую она не чувствовала себя вправе выдать никому, даже собственной матери.

Дафна погладила ее руку.

— Все будет хорошо, мама.

Но слова звучали неубедительно.

— Ты уверена? — спросила мать.

— Нет, — призналась дочь, глядя в пол. И потом, подняв глаза, добавила:

— Но хочу в это верить.

* * *

После ухода матери Дафна снова прикоснулась рукой к своему чреву и начала молиться. О том же, о чем и раньше.

Следом за матерью Дафну посетил ее брат Колин. Она как раз вернулась с очередной прогулки и застала его в гостиной. Вид у него был весьма воинственный.

— О, — сказала она, снимая перчатки, — нашел наконец время посетить меня.

— Что у тебя происходит, черт возьми? — вместо обычных приветствий спросил он.

Выражаться гладко и изящно, как их мать, он явно не умел. Дафна молчала.

— Отвечай! — крикнул Колин. — Меня ты не проведешь!

Она на мгновение прикрыла глаза. Только на мгновение, чтобы успокоить головную боль, терзавшую ее последнее время. Ей совсем не хотелось изливать свои беды Колину, даже поведать ту малость, что она сказала матери. Хотя она была уверена: кое-что Колину уже известно.

Откуда у нее брались силы переносить все в полном одиночестве — она не знала, но по-прежнему не считала возможным делиться с кем бы то ни было чужой тайной, ставшей, к несчастью, и ее собственной. И потому строила, пыталась выстроить оборонительные сооружения, чтобы укрыться за ними от сочувствия, а значит, и от участия других. Подняв голову и глядя прямо в глаза брата, она спросила:

— О чем ты говоришь? Что за тон?

— Я говорю о твоем так называемом муже, сестра. Где он, черт его дери?

— Он занят своими делами, — ответила Дафна. Это звучало гораздо лучше, чем «он меня бросил».

— Дафна, — голос у Колина смягчился, — скажи, что случилось? Мама сама не своя.

— Почему ты в городе, Колин? — вместо ответа спросила Дафна, стараясь говорить спокойно, даже безмятежно. — Где остальные?

Она сбила его наступательный порыв, и он ответил тоже вполне мирно:

— Энтони и Бенедикт уехали на месяц за город, если ты про них.

Дафна с трудом сдержала громкий вздох облегчения. Не хватало здесь только ее старшего брата с его вспыльчивым темпераментом и сложными представлениями о чести семьи. Не так давно она почти чудом сумела предотвратить убийство. Получится ли это еще раз, она не знает. С Колином общаться в нынешней ситуации все-таки значительно легче.

И как раз в этот момент он сказал:

— Дафна, я приказываю тебе прямо сейчас ответить мне, где скрывается этот негодяй!

Она гневно посмотрела на брата. Если ей позволено время от времени ругать своего супруга определенными словами, то ее братьям — никогда!

— Если не ошибаюсь, Колин, — с холодной яростью сказала она, — произнесенное тобой слово «негодяй» относится к моему мужу?

— Ты совершенно права, дьявол меня возьми! Я…

Она не дала ему договорить.

— Я вынуждена, Колин, просить тебя покинуть мой дом! — произнесла она.

Он посмотрел на нее с таким изумлением, словно у нее на голове выросли рога.

— Что ты сказала?

— Я сказала, что не собираюсь обсуждать с тобой мои семейные дела, а потому, если тебе нечего произнести, кроме нескольких грубых ругательств, лучше будет, если ты уйдешь.

— Ты не посмеешь меня выгнать, сестрица! Она вздернула голову.

— Это теперь мой дом, — сказала она.

Колин, все еще не веря, что правильно понимает ее слова, беспокойно огляделся. Да, он не в своем доме, а женщина, которая продолжает оставаться его сестрой, действительно герцогиня Гастингс и хозяйка этой гостиной и всего дома тоже. Вполне самостоятельная женщина.

Он подошел к ней, коснулся руки.

— Дафф, — негромко проговорил он, — я оставляю все это на твое усмотрение.

— Благодарю.

— Но ненадолго, — предупредил он. — Не воображай, что мы допустим, чтобы такое положение длилось неопределенное время…

Оно не будет длиться неопределенное время, продолжала твердить себе Дафна и полчаса спустя после ухода брата. Не должно и не будет. Потому что через какие-нибудь две с половиной недели она узнает то, что хочет узнать больше всего на свете.

* * *

Каждое утро она теперь просыпалась в волнении: случится или не случится то, что, как она уже знает, должно означать осуществление или крах самого заветного ее желания.

Каждое утро, вставая с постели, она смотрела на простыни и с затаенной радостью отмечала их девственную белизну: никаких следов крови. Хотя в общем-то сроки еще скорее всего не наступили. И она молила небо, чтобы, когда наступят, все оставалось по-прежнему: такая же снежная чистота.

Спустя неделю после того, как — по ее подсчетам — должны были начаться месячные, она позволила себе осторожно надеяться на счастливый исход. Правда, и раньше у нее бывали задержки на несколько дней, но никогда еще так надолго.

А еще через неделю она уже счастливо улыбалась каждое утро, ощущая себя владелицей бесценного сокровища, о котором пока никто не знает, но которое она вскоре перестанет скрывать (да и как это сделать?) от окружающих. Однако в настоящее время никому ни слова! Ни матери, ни братьям, не говоря уж о Саймоне.

Вины за свою скрытность — особенно перед мужем — она не чувствовала. В конце концов, это он скрывал от нее правду, да еще какую, — что он мог быть отцом. А потом еще худший обман — поступал почти как Онан из Ветхого Завета: изливал свое семя на землю.

Но в большей степени хранить тайну от Саймона ее понуждала боязнь, что своими действиями — осуждением, гневом — он испортит всю радость, которую она чувствовала теперь. Однако она отправила записку управляющему замка Клайвдон с просьбой сообщить, где сейчас находится герцог.

В конце третьей недели разлуки с Саймоном она решилась все-таки написать ему письмо.

Случилось так, что не успел еще застыть сургуч, которым она запечатала свое послание, как перед ней предстал ее брат Энтони собственной персоной. И персона эта выглядела чрезвычайно возбужденной, чтобы не сказать — разъяренной.

Он просто ворвался без всякого предупреждения в комнату, где она сидела и где никак не предполагала принимать кого бы то ни было, а потому даже и думать боялась о том, скольких слуг, включая дворецкого, этот незваный гость раскидал на своем пути.

Она хорошо знала, что в таком состоянии старший брат бывает неуправляем, даже опасен, но не удержалась от язвительного тона, которым поинтересовалась:

— О, как ты здесь очутился? Неужели наш дворецкий сбежал из дома?

— Ваш дворецкий на месте, — заверил ее Энтони.

— Это меня несколько успокаивает.

— Оставь свои шуточки, Дафна! Где он?

— Он?.. Ах, да… Как ты видишь, здесь его нет.

— Я убью его на этот раз! По-настоящему!

Дафна поднялась из-за стола, глаза ее сверкнули.

— Нет! Ты не сделаешь этого!

Энтони приблизился к ней почти вплотную — так, что ей пришлось отступить на один-два шага, и произнес почти торжественно:

— Я поклялся перед вашей женитьбой, что сделаю это, если…

— Если что?

— Если он… — Энтони немного понизил голос, — если он причинит вред твоей репутации, черт возьми! А также если ранит твою душу.

— Моя душа в полном порядке, Энтони, — спокойно возразила она, непроизвольно прикасаясь рукой к животу. — Как и все остальное.

Если ее последнее утверждение и прозвучало несколько странно, то Энтони не заметил этого. Его внимание привлек конверт со свежей сургучной печатью, лежащий на столе.

— Что это? — спросил он.

Она проследила за его взглядом, который упал на письмо, только что вымученное ею, и ответила:

— Это? Ничего, что могло бы тебя интересовать.

С этими словами она взяла в руку злосчастный конверт.

— Ты уже переписываешься с ним? — громовым голосом крикнул он. — Меньше чем через два месяца после свадьбы ты пишешь ему письма?.. Отвечай! Только не лги мне! Не лги! Я заметил его имя на этой бумаге.

Свободной рукой Дафна смяла лежащие на столе листы с черновыми набросками своего короткого послания и выбросила их в мусорную корзину.

— Это не твое дело, Энтони, — сказала она голосом, дрожащим от возмущения и чуть-чуть от страха.

Взгляд Энтони уперся в корзину для мусора, и Дафне показалось, он готов вытащить оттуда смятые листки и ознакомиться с их содержанием. Однако он не сделал этого, а повторил уже сказанное раньше:

— Я не намерен прощать ему его мерзкое поведение! На что она тоже повторила только что произнесенную фразу:

— Это тебя не касается, Энтони.

К сожалению, увещевания лишь подогрели его гнев.

— Я отыщу его, слышишь? Где бы он ни был! Отыщу и убью!

— О, черт возьми! — взорвалась наконец Дафна. — Кто вышел замуж? Ты или я? Если ты будешь и дальше вмешиваться в мои личные дела, Энтони, клянусь Богом, я перестану с тобой разговаривать!

Ее резкие слова немного утихомирили брата. По крайней мере во внешних проявлениях.

— Хорошо, — сказал он примирительно. — Я не стану его убивать.

— Большое спасибо, — язвительно откликнулась она. Пропустив насмешку мимо ушей, он заявил с прежней запальчивостью:

— Но все равно найду его! И выскажу все, что я о нем думаю!

Дафна задумчиво посмотрела на брата и, судя по всему, пришла к какому-то внезапному решению.

— Прекрасно, — сказала она, доставая свое послание, которое успела уже положить в ящик стола. — А когда найдешь, передай ему, пожалуйста, это письмо.

Энтони с некоторым удивлением протянул руку за конвертом, но Дафна одернула его:

— Сначала дай два обещания.

— Какие еще? — спросил он недовольно.

— Во-первых, что ни при каких обстоятельствах не станешь читать того, что здесь написано.

На его лице появилось выражение крайне оскорбленного достоинства, но это ее не поколебало.

— Не надо делать такую мину, Энтони Бриджертон, — почти весело сказала она. — Я ведь прекрасно знаю тебя. Если ты сочтешь, что действуешь мне во благо, то не остановишься ни перед чем. Разве не так?

Он молча смотрел на нее. Она продолжала:

— Но я также знаю, что если ты дашь обещание, то никогда не нарушишь его. Поэтому жду его от тебя.

— Какие глупости! — пробормотал он возмущенно.

— Обещание, Энтони!

Она еще дальше отдернула руку с письмом.

— Ох, ладно. Обещаю.

— Вот и хорошо. Возьми это послание.

— А что у тебя во-вторых? — спросил он, вертя в руках конверт. — Ты говорила о двух обещаниях.

— Во-вторых, Энтони, обещай не причинить ему никакого вреда.

— Ну, знаешь… Это уж слишком!

Она протянула к нему руку.

— Тогда отдавай письмо. Я передам его с посыльным.

Он спрятал руку за спину. Они словно играли в какую-то игру своего детства.

— Но ты уже отдала его мне!

Она злорадно улыбнулась:

— Ты не знаешь адреса. На конверте его нет.

— Подумаешь! Я его добуду.

— Сомневаюсь, братец. У Гастингсов много поместий во всех концах страны. Тебе понадобится уйма времени, чтобы узнать, в каком из них сейчас Саймон.

— Ага! — торжествующе воскликнул он. — Вот я уже и знаю: он в одном из своих имений. Один ключик ты мне уже дала. Давай и второй.

— Мы что, играем с тобой в прятки, Энтони? Или еще во что-то? Для меня это не игра.

— Для меня тоже. Поэтому говори прямо: где он находится?

— Ни слова, пока не услышу второго обещания!

— Хорошо. Даю его тоже.

— Скажи как следует!

— Ты стала очень требовательной женщиной, Дафна Бриджертон!

— Дафна Клайвдон, герцогиня Гастингс, — поправила она его с улыбкой. — Я слушаю тебя!

— Даю обещание, — покорно произнес он, — не пытаться причинить твоему чертову мужу Саймону никакого вреда. Так пойдет?

— Вполне. Только убери слово «чертову».

— Убираю… Ох, сестрица! Давай адрес, если сама знаешь его!

Она снова открыла ящик стола и достала оттуда записку от управляющего из Клайвдона, полученную двумя днями раньше.

— Вот. Здесь то, что тебе нужно… Это, кажется, не слишком далеко от Лондона.

Энтони взглянул на адрес.

— Обернусь дня за четыре, — сказал он. — Если отправлюсь сегодня же.

— Прямо сразу? — удивилась Дафна. — Ты ведь только что вернулся с моря.

Энтони усмехнулся:

— Боюсь, чем дольше буду ехать, тем больше накоплю ярости и уж тогда не справлюсь с ней.

— О, в таком случае езжай немедленно…

Что он и сделал.

* * *

— …Ну, скажи по правде, есть какие-либо причины, по которым я не должен вбить твою башку в плечи по самую макушку?

Такими словами приветствовал Саймона появившийся в дверях его кабинета запыленный путник по имени Энтони Бриджертон.

Саймон поднял голову от письменного стола, за которым сидел, и проговорил миролюбиво:

— Приятно снова видеть тебя, Энтони. Тот прошагал к столу, оперся на него и, наклонившись к хозяину, произнес с угрозой:

— Не будешь ли так любезен объяснить, почему моя сестра торчит все время в Лондоне, выплакивая глаза, в то время как ты… — Он оглядел комнату и прорычал:

— Где, черт меня побери, я нахожусь?

— В Уилтшире, — подсказал Саймон.

— …в то время как ее супруг, — продолжал Энтони тем же тоном, — прохлаждается в чертовом Уилтшире? Что ты здесь делаешь почти два месяца?

— Значит, Дафна в Лондоне? — вместо ответа задал вопрос Саймон.

— На правах мужа тебе бы следовало это лучше знать, — прорычал гость.

— Человек не всегда знает то, что ему следует, — философски заметил Саймон. — Это касается и его умения вести себя…

Господи, неужели уже около двух месяцев, о которых упомянул Энтони, они не виделись с Дафной? Два месяца почти полного одиночества и пустоты. Как же долго она ничего не сообщала о себе, не пыталась увидеть его!.. И вот сейчас наконец делает это через своего необузданного брата. Что он привез от нее? И привез ли вообще что-нибудь? Но возможно, она продолжает хранить упорное молчание и Саймону не доведется ничего услышать, кроме криков и ругани Энтони? Быть может, тот снова захочет вызвать его на дуэль? Что ж, он готов… Но куда больше он был бы готов к тому, чтобы Дафна появилась тут вместо своего брата, и пусть она ругает его на все лады, пусть… Он все вытерпит, лишь бы опять увидеть ее!.. А пока приходится не только видеть, но и слышать Энтони… Что он там бормочет?

— …оторвал бы твою башку, — говорил тот, — если бы не дал слово Дафне не делать этого.

— Представляю, какого труда стоило тебе это обещание, — сказал Саймон с искренним сочувствием.

— Ты прав как никогда, — хмуро подтвердил Энтони, не имея ни малейшего желания пускаться в язвительную полемику.

Саймон тоже не хотел этого. Некоторое время он терпел брюзжание Энтони лишь потому, что не решался спросить о

Дафне. Да и ответит ли он?

— Отправляя тебя ко мне, — в конце концов спросил Саймон, — не просила она, чтобы я поскорее вернулся?

— Нет, — отрезал Энтони. И тут же полез в карман, вынул оттуда конверт и кинул на стол. — Но я застал ее, когда она как раз собиралась отправить тебе с посыльным вот это.

С растущим страхом Саймон смотрел на желтоватую поверхность конверта. Письмо могло означать только одно. Самое худшее… Нет, не худшее, но страшное… Опять не то слово!.. Трудное, запутанное. Несущее новые сложности и не сулящее выхода.

Он хотел что-то сказать, хотя бы простое «благодарю», но в горле стоял твердый ком. Энтони продолжал говорить:

— …и я заверил сестру, что с удовольствием выполню роль посыльного и доставлю тебе письмо. Надеюсь, не слишком ласковое, — добавил он насмешливо.

Саймон не обратил ни малейшего внимания на его слова. Он с трудом взял конверт — так дрожали руки. Лишь бы Энтони не увидел этого. Но Энтони увидел.

— Что с тобой? — спросил он с плохо скрытым беспокойством. — Тебе нехорошо? Почему ты побледнел?

— Тому причиной радость от нашей встречи, — попытался отшутиться тот.

Энтони пристально вглядывался в Саймона, и в нем происходила нелегкая борьба между непроходящим чувством злости и тревогой за друга, которая все больше овладевала им.

— Ты болен? — участливо проговорил он.

— С чего ты взял? — ответил Саймон и отложил конверт. — Возможно, больна Дафна? — спросил он с дрожью в голосе, кивая на письмо и еще больше побледнев. — Она плохо выглядела, когда ты видел ее перед своим отъездом? Отвечай!

— Она выглядела превосходно, — медленно сказал Энтони и замолчал. Потом, встрепенувшись, живо проговорил:

— Саймон, ответь честно: что ты здесь делаешь? Зачем приехал сюда после свадьбы? Что случилось? Ведь совершенно очевидно — ты любишь Дафну. И насколько могу понять, она отвечает тебе тем же. В чем же дело?

Саймон прижал пальцы к вискам — последние дни у него часто болела голова — и устало произнес:

— Есть вещи, о которых ты не должен знать… — Он прикрыл глаза от боли и потом договорил:

— А узнав, не смог бы понять. Никогда.

Последовавшее молчание длилось значительно больше минуты. Когда Саймон открыл наконец глаза, он увидел, что Энтони направляется к дверям. Оттуда он повернулся и сказал:

— Я не собираюсь тащить тебя в Лондон, хотя был бы не прочь сделать это. Дафна должна знать, что ты поступил так по собственному желанию, а не оттого, что ее старший брат толкал тебя в спину дулом пистолета.

Саймону пришла в голову совершенно неуместная мысль о том, что именно под этой угрозой он недавно женился на Дафне, но, разумеется, он не произнес нич звука. И тут же подумал: даже если бы все сложилось иначе, он, преклонив колени, просил бы ее руки. Только чуть позднее и не при таких драматических обстоятельствах.

— …Прежде чем уехать обратно, — говорил Энтони от дверей, — считаю необходимым сообщить тебе, что в обществе уже начались пересуды. Люди недоумевают, отчего Дафна вернулась в Лондон одна спустя всего каких-нибудь две недели после довольно поспешной женитьбы. Дафна старается не обращать внимания, не подавать виду, что ей это небезразлично, но это ее, безусловно, ранит. И разговоры, и шушуканье, и жалостливые взоры. Ко всему проклятая сплетница Уислдаун не перестает писать о ней в своей дрянной газетенке…

Откровенно говоря, Саймон забыл, вернее, вовсе не ду-мдл о мнении так называемого света, о сплетниках и злоязычницах типа самозваной леди, о ее желтой газетенке. Только сейчас, слушая Энтони, он понял, чего стоили и стоят Дафне общественные пересуды.

Энтони еще некоторое время уделил брани и проклятиям по адресу «леди Уислдаун» и иже с ней, а затем уже спокойнее сказал:

— Советую тебе обратиться к врачу, Гастингс. Ты не очень здоров. А потом сразу возвращайся к своей жене. Прощай.

С этими словами он вышел из кабинета. Саймон его не удерживал, так как знал характер своего нежданного гостя и, кроме того, понимал, даже одобрял его нынешнее поведение. Если бы у него самого, подумал он с кривой усмешкой, была такая сестра, как Дафна, и кто-либо повел бы себя по отношению к ней подобно ему, Саймону, он бы наверняка отнесся к этому Саймону покруче, чем Энтони к нему сейчас.

Но долго он не позволил себе думать об этом — мысли занимал желтоватый конверт, привезенный его другом. (Или уже недругом после всего происшедшего в последние месяцы?)

В течение нескольких минут он со страхом смотрел на письмо. Что оно содержит? Сообщение, что в ее чреве зародилась новая жизнь? Мольбу о встрече с ним?.. Нет, скорее, известие о том, что она не желает его больше видеть и намерена сохранять лишь внешнее подобие супружеских отношений… Но ведь он не может без нее! Он это окончательно понял за время разлуки.

Однако возмущение ее поступком не улеглось. Вольно или невольно она заставила его отступить от слова, данного самому себе, нарушить клятву, о которой он был вынужден рассказать ей. Да, он не хочет иметь детей и честно предупреждал об этом… А она осмелилась его обмануть… Опять мысли пошли по привычному кругу.

Но, быть может, она совсем не виновата?.. Он снова сжал виски — голова продолжала болеть, глаза воспалились. Уж не заболевает ли он в самом деле?..

Как же оно происходило в ту злосчастную ночь? Нет, почему злосчастную, если он так жаждал близости и она тоже? Кажется, она была в тот раз зачинщицей… во всяком случае, взяла на себя более активную роль… Если он верно запомнил… Кажется, просил, умолял ее продолжать… Он не должен был делать этого, если знал, что не сумеет потом совладать с собой, сдержаться…

Но почему он решил, что она непременно забеременеет? Ему рассказывали, что его собственная мать годами ожидала этого. А потом несчастная рожала мертвых детей. Только он один выжил…

Вечером того же дня, размышляя все о том же, он пришел к выводу, что его поспешный отъезд из Клайвдона вовсе не был следствием обиды на Дафну за то, что она осмелилась поступить вопреки его воле. Совсем нет. Во всяком случае, не это главное.

Главным было то, что он вызвал у себя в памяти образ того несчастного мальчишки, каким был долгие годы. А Дафна способствовала этому, сама того не желая. И увидела его беспомощным, задыхающимся, немым, напуганным до предела. Как когда-то…

Возможно, его ужаснула тогда мысль о том, что все чаще и чаще, если вообще не до скончания дней, с ним будет происходить такое? Как же тогда они станут жить? Ведь для него, и для нее тоже, он был уверен, так много значит возможность говорить друг с другом. Ему так нравятся ее ироничный ум и такая же речь, он получает огромное наслаждение от беседы с ней. Даже от шутливой перебранки. С чего и началось, собственно, их знакомство.

А если слова станут взаправду застревать в горле?.. Нет, он не перенесет этого. И ее жалости тоже…

О, как он ненавидел себя за свой изъян, свою немощь!..

Потому и удрал сюда, в Уилтшир, подальше от Клайвдона. И от Лондона также…

Но все-таки, если захотеть, он сможет добраться до столицы за полтора дня. А он хочет этого! Очень хочет!..

Однако ее письмо… Он не забыл о нем — просто откладывал чтение, потому что боялся… Чего? Сам толком не знает…

Глубоко вздохнув, Саймон взял со стола разрезной нож, вскрыл конверт. Там был всего один листок, а в нем — всего несколько строчек.

"Саймон,

Мои преднамеренные усилия, как ты назвал их, оказались успешными. Я переехала в Лондон, чтобы находиться ближе к своей семье, и ожидаю здесь известий от Вас.

Дафна".

Как сухо и официально! Хуже, чем в первые дни знакомства.

Он не помнил, как долго сидел с письмом в руке, не знал, что вывело его из оцепенения: легкое дуновение ветра из окна, колебания света в комнате, шум и скрип в доме… Так или иначе, он вскочил с кресла, выбежал в холл, позвал дворецкого.

— Велите заложить экипаж! — крикнул он ему. — Я немедленно еду в Лондон.

Глава 20

Первейший брачный союз сезона, как нам кажется, обернулся неудачей. Увы!.. Герцогиня Гастингс (бывшая мисс Бриджертон) около двух месяцев назад вернулась в Лондон, и ваш автор, как ни старался, не мог различить никаких признаков пребывания там же ее супруга-герцога.

Ходят упорные слухи, что его давно нет и в Клайвдоне, где счастливая когда-то пара проводила свой медовый месяц.

Если супруга и знает о местонахождении его светлости, то не имеет ни малейшего желания сообщать об этом. А спросить ее почти не представляется возможным, ибо она тщательно избегает всяческого общества, за исключением членов своей большой и, к счастью, дружной семьи.

Разумеется, задача вашего автора — знать все и обо всех, но и он (автор) должен откровенно признаться, что пребывает в некотором затруднении по поводу того, что произошло и происходит между герцогом и его супругой. А казалось, они так любили друг друга… Ах, все проходит, как некогда сказал царь Соломон.

«Светская хроника леди Уислдаун», 2 августа 1813 года


Путешествие в Лондон заняло два дня — ровно вдвое больше, чем хотелось Саймону оставаться наедине со своими мыслями. Он захватил с собой в карету несколько книг, но каждый раз, как раскрывал одну из них, она оставалась на той же странице.

А мысли были заняты одним — он думал о Дафне. Это были нелегкие мысли. Но еще труднее было думать о предстоящем отцовстве.

По прибытии в Лондон он велел везти себя прямо в дом Бриджертонов, хотя было раннее утро. Ни усталость от долгого пути, ни необходимость сменить одежду не остановили его намерения поскорее встретиться с Дафной и сказать ей то, что он продумал и неоднократно повторял, сидя в карете, все эти два дня и что не мог и не хотел откладывать ни на минуту.

Однако в доме Бриджертонов Дафны не оказалось, хотя он был уверен (с Энтони они даже не говорили об этом), что она остановилась именно там.

— Что вы имеете в виду, — с негодованием спросил он у дворецкого, совершенно не заслужившего его гнева, — когда говорите, что моей жены здесь нет?

На что тот со спокойным достоинством ответил, что имеет в виду всего-навсего то, что сказал: ее светлости нет в этом доме.

— Но она прислала мне письмо, где говорится, что она переехала в Лондон. — Саймон сунул руку в карман, намереваясь предъявить вещественные доказательства, однако тут же раздумал и проворчал:

— Где же, черт возьми, прикажете ее искать?

Все тем же бесстрастным тоном дворецкий сказал:

— Насколько мне известно, милорд, вы можете найти ее в доме герцога Гастингса.

— Вы уверены? — ошеломленно проговорил Саймон, совершенно не ожидавший от Дафны такого самостоятельного поступка.

— Абсолютно уверен, ваша светлость. Ведь мисс Дафна вышла замуж за вас, не правда ли?

Саймону ничего не оставалось, как молча согласиться с этим утверждением. Не хватало еще вступать в полемику с дворецким, в тоне которого ему почудилась некоторая ирония. Уж не у него ли научилась Дафна своей излюбленной манере разговора?

Коротко кивнув, Саймон рывком повернулся и вышел из дома, ощущая себя простаком, если не попросту глупцом. Как он не сообразил сразу такую естественную вещь: его жена, конечно же, остановилась в своем городском доме, где живет (должен жить) ее супруг, то есть он, Саймон, и, значит, вовсе не бросила, не оставила его. Просто ей захотелось повидать собственную семью — разве она не имеет на это полного права? Потому и уехала из Клайвдона.

Он вернулся в карету и, когда она тронулась, пожалел, что не пошел пешком — его дом находился по другую сторону той же Гросвенор-сквер и он бы добрался туда гораздо скорее по дорожкам парка, между кустами и деревьями.

Но даже приди он на полчаса раньше, это не помогло бы ему — Дафны не было и здесь. Дворецкий Джеффриз доложил, что она отправилась на верховую прогулку, и Саймон почувствовал острое желание задушить обоих дворецких, словно сговорившихся спрятать от него Дафну.

— Верхом? — встревоженно спросил Саймон.

— Да, ваша светлость, — подтвердил дворецкий, не вполне понимая, отчего такое обычное времяпрепровождение вызвало столь сильное беспокойство хозяина. — На лошади, — добавил он, чтобы все уже стало до конца ясным.

— Куда? — с той же тревогой спросил Саймон.

— Полагаю, в Гайд-парк, ваша светлость. Как обычно.

Саймон не мог успокоиться: что за глупость с ее стороны! Какое легкомыслие! Неосторожность… Даже не знает, что при беременности женщинам не следует ездить верхом.

— Прикажите оседлать для меня лошадь, Джеффриз, — сказал он. — Немедленно.

— Любую, сэр?

— Самую быструю! Только сделайте сразу… А, ладно, Джеффриз, я сам займусь этим.

Он повернулся и выскочил из дома.

На полпути к конюшне его охватило еще большее беспокойство, и он сменил быстрый шаг на бег.

* * *

Дафна скакала по утреннему парку, стараясь забыть хоть на короткое время обо всех своих неприятностях.

Конечно, сидеть в дамском седле совсем не то, что в настоящем, мужском, для которого она в недавние времена одалживала бриджи у Колина и затем скакала наравне с братьями по лесным и полевым дорогам вблизи от Лондона. Мать каждый раз ужасалась, когда видела старшую дочь после этих прогулок — запыленную, забрызганную дорожной грязью, порой с исцарапанным ветвями лицом. Но Дафне все было нипочем. Она любила быструю езду и не страшилась риска. Особенно если рядом верные спутники и стражи — три брата.

Однако в городе она не могла себе позволить облачиться в бриджи, сесть верхом по-мужски и гнать лошадь во весь опор. Впрочем, иногда, если выезжала на прогулку рано, когда представители высшего света еще видели утренние сны, она устраивалась в седле, как ей удобно, пришпоривала лошадь и отводила душу в стремительном галопе — как сейчас в дальнем краю Гайд-парка, где не было ни души, где ветер трепал ей волосы и вызывал слезы на глазах… Такая скачка помогала, пускай ненадолго, выкинуть из головы все, что постоянно тревожило, и была незаменимым лекарством от любви.

Дафна давно уже скрылась от сопровождавшего ее конюха, притворившись, когда тот тщетно призывал ее остановиться, что не слышит его. Ладно, потом извинится перед ним. Правда, в отличие от конюхов в их собственной бриджертоновской конюшне этот еще не знал о ее недюжинном умении ездить верхом, а потому мог за нее беспокоиться.

Но она хочет побыть одна. Ей необходимо побыть одной. И скакать как можно быстрее. И останавливаться где и когда захочет, и чтобы никто не наблюдал за ней, не видел выражения ее лица.

Дафна замедлила бег лошади, потому что въехала на участок, поросший деревьями и кустарником. Затем вовсе остановилась, глубоко вдохнула запахи ранней осени и закрыла глаза, прислушиваясь к пению птиц, к шелесту листвы…

Но вот в эти звуки вмешались другие, посторонние. Она открыла глаза, нахмурилась. Какой-то всадник показался вдали, среди деревьев и кустов. Он приближался.

Ей совсем не хотелось его общества, она ни с кем не намерена была делить свои мысли и сердечную боль, а также мимолетную радость от соприкосновения с природой. Однако впечатление было такое, что всадник заметил ее и решил во что бы то ни стало приблизиться. Что ему надо?

Дафна снова тронула лошадь, пустила легкой рысью, потом резко свернула влево и, оглянувшись назад, убедилась, что человек на лошади следует точно за ней. Ей сделалось немного не по себе. Вокруг не было никого, кто мог бы прийти на помощь, если у этого человека дурные намерения. А вдруг он какой-нибудь преступник? Грабитель? Маньяк? Пускай даже просто пьяный гуляка…

Да ведь это ее конюх! Слава Богу. Конечно, он — в доме Гастингса они все носят красные ливреи… кажется, у этого всадника красная… Или нет?.. Все равно, нужно поскорее к нему подъехать — здесь действительно может случиться всякое в такой ранний час.

От охватившего беспокойства мысли у нее немного путались, и, не отдавая полного отчета в своих действиях, она слишком сильно пришпорила лошадь, направив ее сквозь кусты и деревья прямо к тому человеку… Удар!..

Она налетела на большую ветку и сначала почувствовала, что ей не хватает воздуха, словно кто-то сдавил горло, а потом поняла, что падает… летит на землю.

Еще один удар — и она лежит на земле, на плотном ковре из осенних листьев, смягчивших падение. Но все равно боль во всем теле. И трудно дышать. Ох, как трудно дышать! Однако ведь она должна дышать. Разве можно не дышать? Тогда она умрет… Дыши, Дафна! Дафна, ты должна!..

— Дафна!

Что это? Как громко она кричит! И почему мужским голосом? Нет, это не она. Тогда кто?..

Она слышит: кто-то соскакивает с коня, направляется к ней. Шорох опавших листьев делается все громче.

— Дафна!

— Саймон? — прошептала она, не веря своим ушам и глазам.

Почему он вдруг оказался здесь? Как сюда попал?.. Но какое это имеет значение, если он рядом, если наклоняется к ней, и ей уже легче дышать, и воздух почти свободно наполняет легкие.

Она ощущает его руки на своем теле.

— Где тебе больно? — спрашивает он. — Скажи, где больнее всего?

— Везде, — отвечает она и с облегчением закрывает глаза.

Он легко притрагивается к ее векам.

— Открой глаза, — тихо говорит он. — Открой и посмотри на меня. Ты хорошо видишь мое лицо? Оно не в тумане? Она качает головой.

— Я не могу. Все ходит ходуном.

— Ты можешь, — настойчиво произносит он. — Сейчас успокоишься, и все станет на свои места. У тебя легкий шок от неожиданного удара. Успокойся и медленно раскрой глаза. Смотри прямо на меня…

Она выполнила просьбу. Не могла не выполнить — таким умоляющим, взволнованным был его голос. И она отчетливо увидела его лицо — оно было под стать голосу: тоже встревоженное и молящее. А глаза смотрели прямо ей в душу.

— Хорошо… все хорошо, — успокаивающим тоном, как с ребенком, говорил Саймон. — Здесь больно?.. А здесь?.. Ты счастливо отделалась, дорогая… А…

Кровь отхлынула у него от лица — он вспомнил… А как же ребенок? Тот, которого еще нет, но который должен появиться. Его ребенок… Их ребенок… Как же он? Что будет с ним?

— Дафна, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, — тебе уже лучше, я вижу. Ответь мне.

Она кивнула.

— Боль улеглась, Дафна?

— Почти. Мне намного легче. И дышится хорошо.

— Ты уверена?

Она снова слегка качнула головой.

— Я очень рад, — тихо сказал он и потом чуть не закричал, но успел сдержать себя.

«Что же ты сделала? — хотел закричать он. — Как ты могла так поступить?»

Саймон негромко слово в слово повторил то, что молча прокричал внутри себя. Дафна безмолвно смотрела на него расширившимися глазами, и ее молчание взорвало его.

— Какого черта, — закричал он, — ты отправилась сюда совсем одна, даже без слуги? И зачем пустила лошадь галопом по такой дороге? Между деревьями? — Он перевел дыхание и произнес уже значительно тише:

— И вообще, во имя всех святых, зачем ты села на лошадь, когда тебе…

— Хотела прогуляться, — ответила она невинным тоном, и он снова взорвался:

— Ты хоть подумала о нашем ребенке, женщина? Или ты не понимаешь, что во время беременности…

— Саймон… — прервала она его слабым голосом.

— Что «Саймон», черт возьми? Ты должна лучше меня знать, что можно, а чего нельзя в твоем положении!

В глазах, смотрящих на него, сквозила печаль. А еще безмерное удивление.

— Отчего ты так беспокоишься? — спросила она. — Ты же не хотел ребенка.

— Это верно, — согласился он. — Но уж когда он зачат, я не хочу, чтобы ты убила его.

— Не беспокойся, — проговорила она, кусая губы. — Его нет во мне.

— Что?.. Да объясни же ты!

Дафна отвела глаза.

— Оказалось, что… Я только на днях поняла…

— Говори яснее!

— Чего уж яснее? Оказалось, что я не беременна.

— Ты… — Он снова задохнулся, сам не понимая от чего: от ярости, от беспокойства, от разочарования. — Ты солгала мне в своей записке?

— Нет! — Она приподнялась с земли и села, неистово тряся головой. — Нет, я никогда и ни в чем тебе не лгала! Клянусь! Я думала… была уверена, что это произошло. Но… — Ее глаза наполнились слезами, она подавила рыдания и, подтянув колени, уткнулась в них лицом.

В таком отчаянии Саймон не видел ее раньше. Он беспомощно смотрел на согнутую фигуру, не зная, чем и как помочь, чувствуя, что прямо или косвенно, но он всему причиной, он — виновник ее горя.

— Что же случилось, Дафф? — тихо спросил он. Она подняла голову.

— Не знаю… Быть может, я так… так безумно хотела этого, что в течение последних недель у меня не было месячных. И я была так счастлива… — Она снова подавила рвущиеся рыдания. — Так счастлива, — повторила она. — А недавно… это произошло.

Он погладил ее волосы.

— Я разделяю твои чувства, Дафна.

Она отдернула голову.

— Не говори не правды. В таких вещах это особый грех. Ты никогда не хотел ребенка и не можешь о нем сожалеть. — Она с горечью рассмеялась:

— Господи, я говорю так, будто бы он существовал. Словно он на самом деле плод моего чрева, а не моего воображения, — ее голос опять дрогнул, — моих несбывшихся надежд.

Он опустился на землю рядом с ней.

— Я не могу видеть тебя в таком отчаянии, Дафф, — сказал он. — Просто не могу.

Она скользнула взглядом по его лицу, словно желая удостовериться в истинности этих слов и чувств.

— Чего же еще ты мог ожидать от меня, Саймон?

— Я… я… — Он испугался, что не сможет выговорить ничего больше, но, к своему удивлению и облегчению, полностью произнес те слова, которые не выходили у него из головы все это время, слова, которые привез с собой из своей добровольной ссылки в Уилтшире:

— Я хочу, чтобы ты снова была со мной.

Дафна молчала. Саймон мысленно молил ее сказать хоть что-нибудь, однако она не говорила ни слова. Он понимал, что должен говорить сам, но страшился, потому что не знал, сумеет ли произнести хоть что-то членораздельное.

— В ту ночь, — медленно начал он, — когда мы… Я потерял тогда контроль над собой. Не мог говорить… Мне стало страшно. — Он прикрыл глаза, ему показалось, что его рот опять немеет. После нескольких прерывистых вдохов он продолжил:

— Я возненавидел себя за это… За свой изъян. Свою слабость.

Не глядя на него, Дафна спросила:

— Поэтому ты умчался, даже не попрощавшись?

— Да, — хрипло выговорил он.

— Не из-за того… — продолжала она, — что я… Не из-за меня?

Их взгляды встретились.

— Я не хотел того, что тогда произошло, — сказал он.

— Но уехал из Клайвдона и оставил меня не потому?

После короткого молчания он сказал:

— Нет, Дафна, совсем не потому.

Она снова опустила голову, обдумывая его слова. Ей хотелось верить ему, верить, что, когда он ее покинул так внезапно, им руководила не ненависть, не злоба к ней, а лишь мучительный страх, что вернулась его детская немощь, и нежелание предстать в таком виде перед ней, своей женой.

— Я не стала бы хуже относиться к тебе, — сказала она мягко и укоризненно, — как бы ты ни заикался. Неужели ты мог такое подумать?

— Я сам чувствовал себя униженным, — с горячностью ответил он, — это возвращало меня в те страшные, втоптанные в грязь годы, когда отец считал своего сына недочеловеком.

Дафна кивнула. Конечно, она понимает его, упрямого, гордого, отверженного отцом, а значит, и всем обществом; понимает его постоянный страх, что болезнь повторится; страх, который, видимо, преследовал его и в последующие годы — в школе, в университете; от которого он на шесть лет уехал из Англии. Тот же страх заставил его и сейчас провести эти два месяца в Уилтшире.

Дафна коснулась его руки.

— Ты давно уже не тот мальчик, с которым отец поступил так неоправданно жестоко.

— Да, знаю.

Он старался не смотреть на нее.

— Саймон, посмотри мне в глаза… — И когда он сделал это, повторила:

— Ты не тот, а совсем другой.

— Я знаю, — ответил он с легким раздражением.

— Знаешь, но не вполне уверен. Черт, что за настойчивость!

— Дафна, я же говорю, что я з-з…

— Тише. — Она ласково провела рукой по его щеке. — Тебе следует понять, что все это уже давно прошло. Кануло в вечность. Ты другой… И с тобой я… твоя жена.

— Но я не могу…

— Можешь. И для этого должен раз и навсегда выйти из-под его влияния… Из-под гнета отца и всего, что с ним связано. Запретить ему диктовать тебе чувства и поступки. — Она положила руку ему на колено: ей нужно /было ощутить взаимосвязь с ним, с его телом. С душой. Ей казалось, что если она потеряет его сейчас, то уже никогда не найдет. — Не приходило тебе в голову, Саймон, что как раз истинная семья могла бы помочь избавиться от твоего наваждения — от бесплодной жажды мести, от тяжкого груза воспоминаний? Настоящая семья, в которой дети…

— Если он получит внука, — чуть слышно произнес Саймон, — это будет его победа.

— Это будет твоя победа, Саймон… Наша победа… И не он его получит, а мы…

Он ничего не отвечал. Дафна чувствовала, как он дрожит.

— Если ты не хочешь иметь детей оттого, что это против твоих желаний, чувств, Саймон, — это одно. С этим можно спорить, но нельзя в конце концов не согласиться. Но если ты решил отнять у себя счастье отцовства из-за ненависти к другому человеку… мертвому… то, прости меня, иначе как трусом назвать тебя нельзя. — Она почувствовала, как он весь напрягся, была готова к тому, что он сейчас взорвется и выплеснет на нее все раздражение и гнев, но продолжала говорить тихим, ровным голосом:

— Ты должен… обязан жить своей собственной жизнью, оставив в прошлом покойного отца и связанные с ним воспоминания. Иначе жить невозможно. Тот период давно закончился. Наступил новый… Пойми это.

Саймон покачал головой. Она испугалась, увидев его глаза, — в них было отчаяние, безысходность.

— Тебе не понять… — с трудом выговорил он. — Мной чуть не с детства управляет это чувство… я сроднился с ним… Отмщение… ненависть… Благодаря ему я превозмог свой дефект… если превозмог… Благодаря ему стал учиться… достиг каких-то успехов… Благодаря…

— Нет! — прервала его Дафна. — Нет, Саймон! Только благодаря себе. Самому себе! Поверь мне… Я уже неплохо знаю тебя… твой ум, благородство, смелость… И уверена: даже если бы отец любил тебя и относился по-другому, ты все равно был бы точно таким, какой есть… каким сам себя сделал…

Он опять покачал головой и собрался возразить, но она сжала ему руку, умоляя ничего не говорить.

После продолжительного молчания, когда ей уже показалось, что она окончательно потеряла его, раздался его шепот, прозвучавший для нее, как громкий крик:

— Я так хочу быть счастливым.

— Ты будешь! — воскликнула она, обнимая его обеими руками. — Клянусь тебе, будешь!

Глава 21

…а герцог Гастингс, между прочим, вернулся в Лондон!..

«Светская хроника леди Уислдаун», 6 августа 1813 года


Саймон молчал на протяжении почти всего обратного пути, когда они медленно ехали через Гайд-парк и потом по улицам, сидя вдвоем на его коне. Несмотря на уверения Дафны, что она вполне оправилась от падения, он настоял, чтобы она села к нему в седло, а сам вскочил позади нее. Лошадь Дафны, испугавшуюся не меньше хозяйки, они нашли в нескольких десятках ярдов от них, и Саймон привязал ее к своему коню.

По дороге к центру Лондона Саймон много думал о словах Дафны, о том, что не может без нее жить (даже без ее ребенка, если тот был бы сейчас у нее в чреве); не может не видеть ее каждый день, не слышать ее голоса… Словом, понял, что любит ее по-настоящему — если ощущение того, что присутствие человека тебе необходимо, свидетельствует о настоящей любви.

Как только они спешились у дверей дома и вошли в холл, то, к своему удивлению, оказались лицом к лицу с тремя братьями Бриджертон.

— Какого дьявола вы пожаловали ко мне в дом без приглашения? — не слишком приветливо спросил Саймон, которому сейчас больше всего на свете хотелось остаться наедине с Дафной, а не тратить время на беседу с тремя, судя по их виду, воинственно настроенными молодыми людьми.

— Мы слышали, что ты вернулся, — сказал Энтони.

— Как видишь, это в самом деле так, — подтвердил Саймон. — А теперь можете убираться!

— Не так быстро, — сказал Бенедикт. Саймон повернулся к Дафне:

— Кого из них, как ты полагаешь, мне следует выкинуть первым?

— У меня нет особых предпочтений, — с улыбкой ответила она.

— Зато у нас есть к Саймону несколько вопросов, — сказал Колин, — которые следует решить, прежде чем мы позволим ему оставить Дафну в его доме.

— Что? — крикнула Дафна. — Что ты мелешь?

— Она моя жена! — прорычал Саймон.

— Она наша сестра! — в тон ему ответил Энтони. — И она несчастна с тобой!

— Это не ваше дело! — снова закричала Дафна. — Придержите языки!

— Все, что касается тебя, — наше дело! — возразил Бенедикт.

— Все, что касается ее, — только мое дело! — завопил Саймон. — Убирайтесь из моего дома!

Некоторое время стоял сплошной крик, никто никого не слушал.

Первым, кто несколько снизил тон, был, как ни странно, Энтони.

— Извини, Дафф, — сказал он, — но мы не можем терпеть того, что происходит между тобой и Саймоном.

— Вы повредились умом, дорогие братья, — сердито произнесла Дафна. — Откуда вы знаете, что именно происходит между нами? Читаете «Хронику» леди Уислдаун? Я вам ничего об этом не говорила, по-моему. Еще раз повторяю: это не ваше дело!

Колин снова выступил вперед.

— Мы не уйдем отсюда, пока не получим подтверждения, что Саймон любит тебя!

Дафна даже побледнела от наглого требования этого мальчишки, но, с другой стороны, ей пришло в голову, что и сама она после всего происшедшего не возражала бы против такого подтверждения. Но не при всех же!

— Вы с ума сошли! — вновь крикнула она братьям. — Заведите свои семьи и распоряжайтесь там сколько угодно. Если вам позволят.

Саймон внезапно поднял руку, призывая всех к вниманию.

— Если мне позволит высокое собрание, — сказал он с усмешкой, — я хотел бы, с вашего позволения, сказать несколько слов своей супруге.

С этими словами он отвел Дафну в другой конец холла.

— Ради Бога, Саймон, — первой заговорила она, — извини этих идиотов за назойливость, за то, что вторглись в твой дом.

— Эти идиоты, — серьезно ответил он, — очень любят тебя, и всеми их действиями руководит любовь. А что касается дома, куда они вторглись, то он такой же твой, как и мой. — Саймон помолчал, на его лице показалась улыбка, смысл которой был ей непонятен. — Я тоже люблю тебя, Дафф, — тихо сказал он, — и ничего не могу с этим поделать. Так что вполне понимаю твоих настырных братьев.

Дафна слегка скривила губы.

— Не очень-то романтично звучит твое признание в любви, Саймон. Если ты его сейчас сделал.

— Зато оно — чистая правда, Дафф.

Она уже давно не видела этой его шаловливо-серьезной усмешки, которую так любила и с которой он сейчас наклонился к ней.

— Да, я люблю тебя, — сказал он, обнимая и целуя ее.

— О Саймон, — успела она вздохнуть и сразу же забыла обо всем, в том числе и о трех случайных свидетелях этого долгого поцелуя.

Прервав его наконец, они обернулись к незваным гостям… Как? Те еще не ушли?

Энтони продолжал с интересом рассматривать потолокв холле. Бенедикт увлекся созерцанием своих ногтей. И лишь Колин с открытым любопытством взирал на целующуюся пару.

— Вы еще здесь? — с нескрываемым удивлением спросил Саймон, не выпуская Дафну из объятий. — Что вам нужно в нашем доме?

На этот раз никто не нашелся что ответить.

— Проваливайте! — миролюбиво предложил Саймон. — Приглашение получите в другое время.

— Правда, уходите, — умоляюще сказала Дафна.

— Они правы! — заключил Энтони и хлопнул Колина по плечу. — Пошли отсюда, парни"!

Саймон уже повлек Дафну вверх по лестнице.

— Надеюсь, вы сами найдете выход, — сказал он, обернувшись через плечо.

Однако прежде чем Саймон с Дафной дошли до второго пролета лестницы и раньше чем братья открыли входную дверь, эту самую дверь толкнули с противоположной стороны, и в проеме возникла фигура, явно принадлежащая женщине. Не слишком молодой, но еще сохранившей изящество и гибкость.

— Мама! — воскликнула Дафна.

Но леди Вайолет Бриджертон смотрела только на сыновей.

— Я знала, что застану вас тут! — крикнула она. — Из всех упрямых, меднолобых, назойливых молодых людей вы…

Окончания фразы Дафне не суждено было услышать — так громко рассмеялся Саймон прямо у нее над ухом.

— Но он делает ее несчастной… — попытался оправдаться Бенедикт за всех остальных братьев. — И наш долг…

— Ваш долг, — решительно заявила мать, — уважать ум и способности вашей сестры и дать ей возможность самой решать свои проблемы… Тем более, — добавила она, глядя в сторону лестницы, — мне кажется, она именно так и поступает.

— Но это как раз потому, — вмешался Энтони, — что мы вовремя…

— Если кто-то из моих сыновей скажет еще слово, — патетически воскликнула леди Бриджертон, — я прилюдно отрекусь от них!

Что еще оставалось беднягам, кроме как подчиниться и замкнуть уста. Саймон же продолжал с наслаждением наблюдать, словно из бельэтажа зрительного зала, эту сцену и довольно посмеиваться.

— А теперь, — продолжала неугомонная леди, — самое время нам всем покинуть этот дом. Не правда ли, мои милые?

С этими словами она направилась к стоявшему неподвижно Колину, который уже понял ее намерения и поднял обе руки, защищая уши. Однако леди Бриджертон ухватила одно из них и повела его к двери, а остальные сыновья покорно пошли следом.

Теперь уж и Дафна так залилась смехом, что Саймон опасался, как бы она не свалилась с лестницы, и еще крепче обхватил ее.

Уже с порога Вайолет Бриджертон повернулась к Саймону и самым светским тоном произнесла:

— Была рада увидеть вас в Лондоне, Гастингс. Еще неделя отсутствия, и я привела бы вас сюда таким же способом. Всего наилучшего, ваша светлость!

Она величественно выплыла в дверь, и та закрылась за всеми Бриджертонами.

Продолжая смеяться, Саймон посмотрел на улыбающуюся Дафну.

— Неужели эта великолепная актриса — твоя мать?

— У нее много скрытых талантов, — с гордостью ответила дочь.

— Воистину так.

Дафна сделалась серьезной.

— Ты должен извинить моих братьев, Саймон. Они…

— Чепуха! — прервал он ее. — Они просто очень любят тебя. Но не больше, чем я. И, если бы я не чувствовал на самом деле того, что говорю, им не удалось бы и под дулом трех пистолетов вытянуть из меня признание… Но что слова, — чуть охрипшим голосом произнес он, когда они снова начали подниматься по лестнице. — Позволь мне подтвердить их по-другому…

Судя по взгляду, которым она ответила ему, позволение было получено. После чего он подхватил ее на руки и донес до площадки второго этажа.

— В какую комнату? — спросил он, будучи уже не в состоянии дольше ждать — все его тело, сверху донизу, пребывало в огромном напряжении.

— В твою, — прошептала она.

— В нашу, — поправил он. — Я люблю тебя.

Насколько трудно ему было раньше произносить эти простые слова любви, так как он не знал, не чувствовал до конца, не мог себе объяснить, что именно они означают, настолько легко и естественно вырывались они сейчас из его души, и ему хотелось повторять их вновь и вновь.

— Я знаю, — доверчиво и радостно ответила она. — Я тоже люблю тебя.

Его руки уже расстегивали крючки и пуговицы ее одежды.

— Если я когда-нибудь еще причиню тебе боль, — лихорадочно говорил он, — то хочу, чтобы ты убила меня. Совершила то, что не так давно помешала сделать своему брату.

— Я никогда этого не сделаю, Саймон!

За клятвенным обещанием последовал длительный поцелуй. Однако воспаленное воображение Саймона продолжало работать в том же ключе.

— Хорошо, не убивай, — бормотал он, — но хотя бы прострели мне руку. Или ногу. Отрежь ухо… Еще что-нибудь…

— Не говори глупости, они не подходят тебе. И потом, я знаю, ты никогда не сделаешь мне ничего плохого.

— Я так люблю тебя, Дафф, что готов, как в сказках, подарить тебе весь мир. Сейчас, как никогда раньше, я понимаю всех этих сказочных героев.

Однако Дафна была настроена более реалистично.

— Мне не нужен весь мир, — сказала она с улыбкой. — Мне нужен только ты… И еще я хотела бы, чтобы ты снял наконец свои сапоги.

— О, ваша светлость! Ваше желание для меня закон.

Один за другим сапоги полетели на пол.

— Что-нибудь еще, миледи?

— Да, конечно. Вашу сорочку, пожалуйста.

Сорочка, пролетев по воздуху, опустилась на низкую прикроватную скамейку.

— Теперь уже все? — поинтересовался Саймон.

— Отнюдь нет. — Дафна, чтобы не произносить вслух этого слова, считавшегося в высшем свете весьма неприличным, молча указала пальцем на его брюки. — Вот и их туда же.

— Как это совпадает с моим желанием, миледи!

Ему доставил некоторые трудности этот процесс, так как брюки стали чересчур тесными при его теперешнем состоянии, но он преодолел все препятствия.

Последнее приказание Дафна отдавала, уже сидя на постели, откуда взирала на его действия.

— Что еще, ваша светлость? — спросил Саймон.

— Боже, но вы и так совсем голый! — воскликнула она.

— Как любезно с вашей стороны, что вы это заметили, — с признательностью ответил он.

Вообще-то ему было совсем не до шуток, и Дафна не могла не видеть этого воочию, однако не была еще расположена закончить игру, так легко и естественно возникшую на фоне недавних обоюдных терзаний.

— А я — нет, — сказала она.

— Что нет, ваша светлость?

— На мне еще осталась кое-какая одежда, милорд.

— В самом деле? Какая жалость! Но это поправимо, миледи.

И он исправил недоделанное.

Совершенно обнаженные, они стояли на коленях друг напротив друга на огромной кровати под пологом.

— Я хочу тебя, — проговорил он.

— Я знаю. Я тоже.

— Нет! — выкрикнул он со стоном. — Я хочу поселиться в твоей душе! В твоем сердце!

— Ты уже живешь там, Саймон, — со вздохом сказала она.

И затем речи иссякли, попросту стали не нужны. Он заполнил ее целиком: и душу, и сердце, и… все остальное.

Она извивалась, стонала; чувствовала, что растворяется, исчезает в волнах страсти, вернее, любви. Да, любви… Его любви.

Он понимал, что не может больше управлять собой — это выше его сил. Но делал над собой усилие, и не ради себя, а для нее, чтобы дождаться, когда и она… чтобы этот яростный миг они разделили друг с другом. Внезапно он ощутил, как все ее тело пронизала дрожь, она изогнулась, запрокинула голову, он увидел ее лицо… Никогда раньше в эти мгновения он не видел ее лица, поглощенный мыслью о том, чтобы семя не оплодотворило ее, и был сейчас поражен, даже напуган застывшим выражением безмерного счастья, полной отрешенности.

— О Господи, как же я люблю тебя! — вырвалось у него, и он продолжил свои движения.

Она открыла глаза, в них была тревога.

— Саймон, — прошептала она, — ты не забыл?.. То, что всегда…

Он понял, о чем она пытается сказать, и кивнул. Она продолжала тем же задыхающимся шепотом:

— Я не хочу… не нужно… чтобы ты делал это только ради меня… Не надо, если ты сам не…

Он почувствовал комок в горле, но это было не то ощущение, которое предвещало невозможность произнести хотя бы одно слово, а совершенно новое для него. Это было предвестием облегчающих слез, наполнивших его глаза, еще один признак его безмерной любви.

Он сделал несколько движений, и затем произошло то, чего он сейчас хотел, на что решился сам, по своей воле.

Какое же облегчение он испытал, как хорошо и покойно стало на душе и во всем теле!

Дафна легким движением отвела волосы, упавшие ему на лицо, и, целуя его в лоб, шепнула:

— Я буду всегда, всегда любить тебя.

Он молча уткнул лицо в ложбинку возле ее шеи, растворяясь в ее любви, тепле. Она лежала неподвижно, не ощущая тяжести его тела.

* * *

Много часов спустя, когда Дафна проснулась и приподнялась на постели, она не увидела рядом с собой Саймона. Где же он?

В комнате было полутемно — портьеры задернуты. Она почти никогда не спала в середине дня. Но сегодня особенный день, вспомнила она. Совершенно особенный…

Где же все-таки Саймон?

Она обнаружила его в одной из комнат, соединенных со спальней. Он задумчиво стоял у окна. От его неподвижной фигуры на нее повеяло холодом.

— Добрый день, — негромко произнесла она, подходя ближе, опасаясь, что, когда он повернется и она увидит его лицо, для нее окончится очарование последних часов, угаснут возродившиеся надежды.

Он повернулся на ее голос, и она сразу почувствовала теплоту в его глазах, в словах, когда он ответил ей тем же:

— Добрый день.

Да, день должен быть добрым. Как и все последующие за ним.

Глядя вместе с Саймоном в окно, выходящее на Гросве-нор-сквер, ощущая его руки у себя на плечах, она тихо спросила:

— Никаких сожалений?

Она сейчас не могла видеть его лица, он стоял позади, но услышала твердый голос:

— Никаких… Только некоторые мысли…

— О чем? — Он молчал, и она продолжила:

— Если ты сейчас… если еще не готов стать отцом… мы можем… я могу… ждать сколько нужно.

Он обхватил ее руками, погладил грудь под легким утренним пеньюаром.

— Дафна… Не пытайся говорить за меня… пожалуйста. Просто я привыкаю к мысли о ребенке… о детях… Не буду уверять, что это мне легко. После всех лет, когда я вынашивал свой способ мести. Однако именно сейчас я думал о другом…

— О чем? — снова спросила она.

— Я думал… — ответил он медленно, слегка запинаясь. — Что, если он… она… будут, как я… Ты п-понимаешь, что я х-хочу сказать?

— Если он будет заикаться с рождения, — сразу произнесла она твердо и отчетливо, — мы будем любить его еще сильнее… И я попрошу у тебя совета, как помочь ребенку. И ты дашь этот совет. Разве ты отвергнешь страдающее дитя?

Он отстранил ее от себя — так, чтобы видеть ее лицо, глаза. На его собственном лице было написано несколько забавное удивление: как, оказывается, легко и просто можно ответить на самые сложные вопросы.

А что же может сказать он? Наверное, только то, что говорил уже бесчисленное число раз за последние часы:,

— Я так люблю тебя, Дафф…

* * *

К вечеру этого долгого-долгого дня Дафна вспомнила о письмах, переданных ей старым герцогом, и решила заговорить о них с Саймоном.

Письма его отца. Что в них может быть? Извинения? Обвинения? Раскаяние? Герцог Мидлторп советовал ей выбрать нужный момент для вручения их Саймону. Дафне хотелось думать, что этот момент наступил: Саймон отбросил навязчивую мысль о мщении, а значит, начал избавляться от груза ненависти, от своей зависимости, от темных сил, заполнявших душу.

Не один раз Дафна испытывала желание вскрыть и прочесть хотя бы одно письмо, но так и не поддалась этому искушению. И вот теперь она принесла их из потайного места у себя в спальне и положила перед Саймоном.

— Что это? — спросил он.

— Письма твоего отца. Мидлторп передал их мне для тебя. Ты помнишь? Я уже говорила тебе. Он кивнул. Спокойно кивнул.

— Да, помню, что просил их сжечь.

Дафна слегка улыбнулась:

— Видимо, старик осмелился не выполнить твоей просьбы.

Саймон тоже изобразил улыбку.

— И ты сделала то же самое, как я вижу, — сказал он.

Она опустилась на софу рядом с ним.

— Разве тебе не хочется прочитать их?

Он ответил не сразу.

— Н-не знаю, — сказал он потом.

— Они могут помочь тебе окончательно избавиться от прошлого, — предположила она.

— Или сделать настоящее еще тяжелее, — возразил он, и она не могла не согласиться с ним.

Саймон смотрел на пачку, перевязанную лентой, и ожидал, что сейчас на него нахлынет былая злость, которая превратится в ярость… в неистовство.

Но он не чувствовал ни того ни другого. Ровно ничего.

Это было странное, удивительное ощущение. Он ожидал всего, кроме этого. Никаких чувств. И никакого желания прочитать их.

Он повернул голову к Дафне, смотревшей на него с тревогой.

— Пожалуй, я подожду с чтением, — сказал он.

— Ты не хочешь знать; что там написано?

Он отрицательно мотнул головой.

— Но ты не собираешься сжечь их?

Он пожал плечами.

— Наверное, нет.

Она переводила взгляд с его лица на письма и обратно.

— Что же ты хочешь делать с ними?

— Ничего.

— Совсем ничего?

Он улыбнулся:

— Я уже сказал именно это.

— Н-но… к-куда же их?.. — в растерянности проговорила Дафна.

Его улыбка сделалась шире.

— Еще немного, и ты начнешь заикаться, совсем как я.

Ее это не слишком насмешило, и, согнав улыбку, он заговорил снова:

— Мне действительно сейчас не хочется… расхотелось… ворошить старое. Пусть письма подождут.

Благодаря тебе я почти выбросил… освободился от памяти об отце… И пока не хочу впускать его снова в свои мысли и душу. — Он обнял Дафну. — Сейчас у меня другие мысли и дела… более важные…

— Саймон…

Она покраснела, потому что в комнате было еще светло и потому что его действия стали впрямую отвечать его намекам.

Эпилог

…Наконец-то в семье Гастингсов родился мальчик!

Вслед за тремя дочерьми у герцога и герцогини появился наследник. Ваш автор может представить себе чувство радости и облегчения, наступившее в этой обворожительной семье после упомянутого события: ведь общеизвестно, что все люди с достатком особенно чутко относятся к вопросу о наследовании их добра (и титула тоже).

Имя новорожденного еще не стало общеизвестным, однако ваш автор позволяет себе сделать довольно смелое предположение: поскольку сестрам были присвоены имена по алфавиту — Амелия, Белинда и Виолетта, разве позволительно будет назвать следующего ребенка (мальчика) иначе, чем Гилберт?..

«Светская хроника леди Уислдаун», 15 декабря 1817 года


Саймон в удивлении всплеснул руками. Газетный листок плавно покружил в воздухе и начал опускаться на пол.

— Откуда она, эта чертова леди Уислдаун, может знать такое? — воскликнул он. — Мы никому еще, по-моему, не говорили о том, что решили назвать ребенка именно Гилбертом!

Дафна не могла сдержать улыбки, глядя на бушующего мужа. Из-за такого пустяка.

— Просто случайная догадка, — сказала она умиротворяюще и вновь переключила все внимание на младенца, лежащего у нее на руках, в котором уже видела копию Саймона.

— Совсем не так просто! — не успокаивался тот. — У нее наверняка повсюду соглядатаи. И в нашем доме тоже! Я это предполагал и раньше!

— Ну уж в нашем определенно их нет, — рассеянно сказала Дафна, больше занятая наблюдением за ребенком, который сумел ухватить ее за палец, чем привел ее в неописуемый восторг.

— Какая-то Уислдаун, — продолжал ворчать Саймон. — Никогда не слышал такой фамилии. Почему никто до сих пор не заставит ее замолчать?

— Это очень легко сделать, — задумчиво проговорила Дафна. — Нужно, чтобы все перестали покупать ее газетенку. А ты не только тратишь на нее деньги, но и читаешь…

— Я? Эту чушь?

— А из чьих рук она только что упала на ковер?.. И, должна признаться, Саймон, иногда мне даже нравится то, что она пишет, эта леди. Например, назвала нашу семью обворожительной… Разве на самом деле это не так?..

* * *

Несколькими днями позднее в небольшой комнате, которую она, видимо, снимала неподалеку от дома Гастингсов, сидела за письменным столом некая молодая женщина. В руках у нее было перо, перед ней на столе — чернильница и чистый лист бумаги.

Обмакнув перо в чернила, она принялась писать:


…Ах, благосклонный читатель! Ваш автор считает своим долгом сообщить вам, что…


В конце написанного стояло:


«Светская хроника леди Уислдаун», 19 декабря 1817 года

Примечания

1

Все восемь имен соответствуют восьми первым буквам английского алфавита.

2

Игра слов: «фезер» (англ.) — птичье перо.

3

Положение обязывает (фр.).

4

Мореплаватель, поэт, историк. Фаворит королевы Елизаветы

5

Лоботряс, шалопай (фр.).

6

Знаменитый английский актер.

7

Нетитулованное мелкопоместное дворянство (англ.).


home | my bookshelf | | Герцог и я |     цвет текста