Book: Наездники



Джилли Купер

Наездники

1

В субботу был тяжелый день и ночью Джейк Ловелл все время просыпался в холодном поту, разбуженный кошмарами о том, как он опаздывает. В первый раз ему снилось, что называют его номер, а он никак не может найти собственную задницу. Во втором не получается поймать школьную лошадку, чтобы оседлать ее и поехать на представление. В третьем – Африка выскользнула из уздечки и сбежала. Но четвертый был сущим ужасом: он вернулся в детство, в свой детский дом; захлебываясь слезами, молотил по запертым железным воротам, в то время как Руперт Кэмпбелл-Блэк, уводя Африку вдоль по Хай Стрит, повернулся, сверкнул ненавистной глумливой ухмылкой и прокричал:

– Ты никогда не сможешь отсюда выбраться, бегемотик, ты – раб этого дома.

Джейк проснулся весь в слезах и поте с сердцем, готовым вот-вот вырваться из груди. Страх сковал тело. Только спустя полминуты он смог дотянуться до настольной лампы и включить ее. Трясущимися руками он прикурил сигарету. Постепенно предметы в комнате приобрели знакомые очертания: репродукция картины Лайонела Эдвардса на стене, рваные ошметки журнала «Конь и Пес», книги по показательным прыжкам толпились на полках, бассейн, пожелтевшие фотографии отца и матери, в гардеробе красовался грубый костюм для верховой езды, который ему подарила миссис Уилтон в день совершеннолетия, чем была весьма недовольна. Под костюмом стояла пара потрепаных, но до блеска вычищенных коричневых сапога, которые Джейк купил на днях в магазине подержаных вещей.

Он слышал, как в стойле на первом этаже фыркают лошади и звенит упавшее ведро с водой.

Мало по малу разбудившая его паника затихала. Подготовительная школа и мистер Руперт Кэмпбел-Блэк остались в прошлом. На дворе 1970 и он уже четыре года, как ушел из детского дома. С течением дня он и думать забывал о тех событиях своей жизни, но по ночам они представали перед ним во снах и мучили. Джейка трясло, простыни еще не высохли от пота. Часы показывали 4. 30 утра и свет уже пробивал своими пальцами легкую желтоватую завесу тумана. Еще целых пол часа. Но он был слишком напуган, чтобы позволить себе вновь предаться сну. Он слышал, как барабанит по крыше дождь и стекает по водостокам, заглушая чириканье ранних воробьев.

Джейк попробовал собраться с мыслями о предстоящем дне, что не сделало его более спокойным и веселым. Одной из самых поганых вещей в работе в школе скаковой езды была обязанность таскать на лошадиные представления учеников. Многие из них не справлялись с управлением даже скучных давно прирученных пони. Из одних вообще ничего уже нельзя было сделать, другие могли только испуганно кататься и то только потому, что встревоженные карьерой собственных чад мамаши использовали лошадей, чтобы поймать миг удачи и вскарабкаться по социальной лестнице, что заставит других прощать им такие мелочи, как дорогая шляпа под задним стеклом «Ягуара» и налепленная эмблемка престижного спортивного клуба на ветровом стекле.

Что больше всего нервировало Джейка и чего не знала его босс, миссис Уилтон, так это то, что именно ему судилось вывести на поле Африку и включить ее в открытые скачки. Но миссис Уилтон не позволила Джейку самому принять участия в соревновании. Он был слишком большим для собственных сапог. Его работа – быть нянькой ученикам, а не строить жокея за ее спиной.

Обычно миссис Уилтон появлялась на представлениях по полудню и важно разлагольствовала с мамашами. Но сегодня она отправилась в Брайтон для беседы с неким богатым дядюшкой, у которого не было детей. Так что ее не должно быть на скачках. И если сегодня Джейк не испробует Африку, то ожидание следующего подходящего случая сожет затянуться на недели. Африка была лошадью на содержании, за которой присматривали в школе. Но принадлежала она одному артисту по имени Бобби Коттерел. Актер купил лошадь из голого энтузиазма после удачной роли в «Дике Турпене». Но через шесть недель он так же спокойно приобрел «Феррари» и, однако не преставая платить за ее содержание, забыл Африку. Что и дало Джейку прекрасную возможность в спокойной обстановке обучать лошадь скачкам.

Ей было всего шесть, но Джейк все сильнее и сильнее убеждался в том, что у Африки большое будущее как у скаковой лошади. Не столько из-за ее смелости и способности брать препятствия, сколько из-за ее скоростных возможностей и гигантских прыжков. А еще у нее была потрясающая способность не поддаваться беспокойству, что уравновешивало ее запальчивость.

Джейк обожал ее больше всех людей и животных. Если миссис Уилтон узнает, что он выводил Африку на скачки, она, вероятнее всего, просто выгонит его с работы. Джейк боялся потерять работу, которая впервые за многие годы вселяла в нем чувство безопасности, но перспектива потерять Африку была неизмеримо худшей вещью.

Звонок будильника заставил его вскочить на ноги. Во дворе все еще шел дождь. Ночной кошмар вновь охватил его. Что, если Африка ускользнет во время преодоления препятствия? Джейк оделся, поднял раздвижную дверь над кроватью и спустился по лестнице в конюшню, наполненную запахами лошадиной кожи, седельной смазки и навоза. Эти запахи никогда его не беспокоили. Лошади, едва заслышав, как они начал замешивать пищу для них, выставли головы из стойла, призывно зафыркали, заржали и застучали копытами.

Пегий Данделион, самый жадный во всей конюшне – грива и спина вся в соломе от долгого лежания – настойчиво взывал, требуя, что бы его накормили первым. Джейк еще подбавил витаминов, орехов и овса в ведро Африки и подумал, что едва ли можна удивиться, что его лошадь выглядит столь здоровой и ухоженной. Миссис Уилтон хватил бы удар, прознай она про это.

На часах не было еще и семи тридцати, когда Джейк закончил кормить лошадей, извозившись в навозе. Африка закончила есть, моргнула своими большими темноголубыми глазищами на еще низкое солнце и вывесила голову из бокса, хватая рукава Джейкса своими губами, когда он проходил мимо, и нежно дергая, но не цепляясь зубами за руку. Миссис Уилтон вчера вернулась поздно и вряд ли выползет на поверхность раньше половины девятого. Стало быть, у Джейка целый час, чтобы поухаживать за Африкой.

Закатив рукава и бессмысленно бормоча что-то ей под нос, Джейк принялся за работу. Африка была красивой лошадью. Ее темнокоричневая шкура в полусумраке отливала индиго. Ноги украшали два белых носка. На лбу тоже белое пятнышко. Грудь – мощный трубопровод. Огромадные плечи и стройная четверка ног довершали картину. Ее уши непристанно дергались и вращались, словно два сверхчувствительных радара.

Внезапно Африка дернула головой и прислушалась. Джейк нервно выглянул наружу. Занавески в доме миссис Уилтон еще были опущены. Он захотел было заплести гриву Африки в красивую косу, но не осмелился. Слишком явной будет волнистость волос после расплетения. Лучше держаться от такого соблазна подальше.

– Надеюсь, ты не собираешся брать Африку на скачки? – раздался резкий голос.

Душа Джейка бухнулась в пятки. Африка замотала головой, от неожиданности ткнувшись в него носом. Это была одна из его учениц, Фенелла Максвелл. Она едва достигала верхней кромки полудвери бокса. Лицо покрытое веснушками напоминало яйцо малиновки, волосы-кудряшки выбивались из-под охватывающей голову ленты.

– Какого черта ты сдесь делаешь? – яростно вопросил Джейк, чувствуя как увлажняются его глаза. – Я сказал, что никто не имеет права появлятся здесь раньше десяти утра. А сейчас нет еще и восьми. Убирайся домой.

– Я всего лишь пришла помочь, – ответствовала Фенелла, уставившись в его лицо своими огромадными кэмбриджскими голубыми глазами, увенчанными густыми золотыми ресницами.

Без тени смущения она перебросила на языке леденец.

– Я понимаю, что у тебя есть право на собственное свободное время, пока не придет Элисон. Я хотела бы подготовить Данделиона… Ну, пожалуйста, – добавила она. – Я бы очень хотела, чтобы он выглядел ничуть не хуже Африки.

– Заткнись, – прошипел Джейк. – Мотай отсюда.

– Ну, пожалуйста, разреши мне остаться. Мне совершенно нечем занятся дома. Спать я не хочу. А хочу всего лишь помочь. О, это Дымчатый там под пледом? Ты что, на самом деле собираешся взять с собой Африку?

– Не твое дело, – сказал Джейк.

Фен – сокращенное имя Фенеллы – выплюнула на ладонь леденец, преподнесла его Данделиону, пускающему слюни за соседней полудверью и цемнула коня в нос. Теперь уже и ее рубашка выбивалась из джинсов, повторяя подвиг волос.

– А миссис Уилтон знает? – поинтересовалась она.

– Нет, – ответил Джейк.

– Я ей не скажу, – произнесла Фен, раскачиваясь на дверце бокса Африки.

– Но Петти Бисли может, или Салли-Энн – та всегда ябедничает.

Джейк тут же взмок, взвесив эту возможность.

– Они слишком заняты своими делами и не заметят, – сказала Фен. – Чай сделать? Четыре ложечки сахара, да?

Джейк тут же смягчился. В конце концов, она чудный ребенок, веселый и приветливый. И она чувствует лошадей и обладает хорошим опытом обращения с ними для своих девяти лет.

– Можешь оставаться, если обещаешь не цявкать, – сказал он. – Мне совсем ни к чему будить раньше времени миссис Уилтон.

Фен приготовила чай. После чего отвела Данделиона в сторонку, привязала и принялась отмывать его белые пятна. При этом, она больше обливалась сама.

Джейк в пол-уха слушал ее бормотание по поводу своей сестры Тори, которую тоже привезли сюда, но которая совсем не выносила вечеринки и по утрам выставляла на показ свои заплаканные глазенки.

– Она немного опоздает на скачки, но обязательно придет.

– А твоя мать знает, что ты здесь? – поинтересовался Джейк.

– Она и не заметила бы. У нее новый ухажер, полковник Картер. Полковник Кар-тыррр, как он сам себя называет. Он все время смеется, когда разговаривает с мамой, и у него такие же большие и желтые зубы, как у Данделиона; хотя у коня она смотрятся лучше.

– Они тоже будут на скачках. Полковник Картер притащит с собой кучу солдат и ружей и хочет сделать свое шоу после церемонии открытия. Он с мамой и Тори будут обедать в «Холле». Мама специально по такому случаю купила ей новое синее платье. Красивое такое, но Тори говорила, что через чур дорогое. Так что я могу даже и не мечтать, что она купит мне лошадку. Во всяком случае, мама утверждает, что, поскольку это первый выход Тори, то можно немного и раскошелиться.

– Еще немного шампуня, мой дорогой, и все, – сказала Фен Данделиону через двадцать минут и ополоснула коня теплой водой с мылом. – Глянь-ка, Африка корчит рожи. Неужели не нравиться?

В следующий же момент Данделион завращал торсом, растряхивая мыльную воду на Фен, на покрывало Африки и жирного кота у входа; впрочем, тот тут же сбежал.

– Ради Бога, прекрати! – возопил Джейк.

– На этой неделе снова мамина фотография появилась в «Сплетнице», – сказала Фен. – Она попадает туда много чаще, чем бедняжка Тори. Она говорит, что Тори со следующей недели должна уйти на диету, дабы выглядеть достаточно стройной на следующей вечеринке через месяц… Ну вот, миссис Уилтон раздвигает занавески на кухне.

Джейк торопливо сменил Африке подстилку и вышел из ее бокса.

За изгородью из жимолости он смог разглядеть в кухне миссис Уилтон, ее кирпично красное лицо – признак вчерашней попойки. Она наливала в стакан зельтерскую. Боже, как он надеялся, что она уедет в Брайтон и не будет нависать. Он взял щетку и совок и занялся другим пони.

Миссис Уилтон вышла из дома и проследовала к своему болезненного желтого цвета лабрадору, который пытался дорваться до жирного кота.

Она никогда в жизни не садилась верхом на лошадь. Приземистая, с бульдожьим лицом и волосами цвета черного перца, посыпанного солью, с пятнистой кожей, больше походившей на салями и басом. Тем не менее, она пользовалась неизменным успехом у противоположного пола, что несколько расстраивало ее более удачно сложеных соперниц.

– Джейк, – пробасила она.

Он вышел на свет – совок в одной руке, щетка в другой.

– Да, миссис Уилтон.

Она в который раз настоятельно попросила называть ее Джойс. Они посмотрели друг на друга так, словно терпеть друг друга не могли, но мирились, ибо друг от друга зависели. Миссис Уилтон прекрасно сознавала, что Джейк, потерявший родителей и большую часть жизни проведший в детском доме, дорожит своей работой у нее. Муж ее отправился куда-то далеко по делам и она все время предлагала Джейку переселиться в дом. Но он опасался, что ему придется делить с ней не только ванную, но и спальню, и с таким же постоянством отклонял это предложение. По возрасту она годилась ему в матери. Несмотря на то, что она находила его угрюмым и несколько высокомерным, миссис Уилтон ценила его как работника и видела, что под его уходом лошади выглядят так хорошо, как вряд ли будут выглядеть, выгони она Джейка. Результатом его энциклопедических знаний о травах и диких цветах, его невероятных почти шаманских лекарственных средств, ей не приходилось вызывать ветеринара с тех пор, как он появился на хозяйстве. Он так боялся потерять это свое пристанище, что миссис Уилтон не платила ему даже скудного жалования. До того, дела ее шли не важно. А теперь она совсем не желала возвращаться к прежним временам, когда ей приходилось просыпаться в шесть утра и выгребать навоз из-под дюжины лошадей. Теперь она могла себе позволить, как сегодня, спокойно куда-нибудь отправиться и ни о чем не беспокоится.

С другой стороны Джейк творил чудеса с животными, но был сущим адом для родителей учеников. Он вел себя вызывающе, грубил, когда считал кого-то глупцом – так прямо и заявлял. Он вовсе не собирался к ним подлизываться, как от него требовалось. Кто-то не на шутку оскорблялся и вел своих чад через долину к миссис Холи, которая, правда, брала за обучение вдвое больше.

– Сколько лошадей ты сегодня выводишь? – требовательно спросила миссис Уилтон.

– Шесть, – ответил Джейк, возвращаясь в конюшню и молясь, чтобы она последовала за ним.

– Надеюсь, ты не заставишь миссис Томсон носить уздечки и ведра в машину. Хоть раз будь вежлив. Хотя я знаю, как трудно тебе это дается.

Джейк уставился на нее. У него было совершенно не выразительное лицо – вроде все на своем месте, но по нему нельзя было прочесть мысли и чувства. А сегодня смуглые черты лица были бледны, полные губы сжаты в тонкую линию. Роскосые скрытные глаза выглядывали из-под нахмуренных бровей, частичные скрытых прядями густых почти черных волос. Не высокий – пять и три четверти футов – и очень тонок, почти строен – имел отличный жокейский вес. Единственное, что выдавало его легкомысленность – это два золотых кольца в ушах. Но было в нем что-то настороженное, подчиненное жесткому контролю, что не вязалось с его еще юным возрастом. Несмотря на жаркий день, его рубашка была плотно затянута ремнем, как будто ее обладатель приготовился выдержать мощный воображаемый шторм.

– Я буду завтра, – сказала миссис Уилтон, глянув вдоль рядов боксов.

Внезапно ее глаза высветили Африку.

– А чего это она там делает?

– Я выводил ее рано утром, – не моргнув глазом соврал Джейк. – Она всю свою голову извела бы на пронзительное ржание, если разделить ее и Данделиона. Так я и подумал, почему бы не устроить лежбище и для нее.

– Ну, хорошо. Только не забудь ее выставить, когда будешь уходить. Мне совсем ни к чему, чтобы она бесилась.

«Ага. Это не смотря на хорошие деньги, которые тебе платит Бобби Коттерел», – подумал Джейк.

Миссис Уилтон заглянула в бокс. На какой-то кошмарный момент Джейк подумал, что она вот-вот поднимет край покрывала.

– Доброе утро, миссис Уилтон, – прокричала Фен. – Подойдите и взгляните на Данделиона. Он выглядит просто чудесно, вы согласны?

Миссис Уилтон рассеяно отвернулась от Африки.

– Доброе утро, Фен, дорогуша. Ты сегодня ранняя пташка. Данделион действительно выглядет прекрасно. О, ты даже смазала маслом его копыта. Пожалуй я награжу тебя розочкой.

– Я даже не смела мечтать, – как то тоскливо произнесла Фен. – Последний раз он съел всю картошку на картофельных бегах.

– Ффух, тяжко было, – сказала Фен, когда машина миссис Уилтон с мордой лабрадора в заднем окне исчезла за поворотом.

– Давай сюда, – сказал Джейк. – Я сооружу что-то типа завтрака.

Перед тем как одется для скачек, Джейк переместил желтый увядший и раздавленный цветок пижмы с верха своего левого резинового сапога на левый же сапог для верховой езды. Пижма предохраняла от зла. Джейк был очень суеверным. Королевская кровь бродяг Ловеллов не зря текла по его венам.[1]



26

Билли очень нервничал по поводу того, как сказать Хелине о женитьбе. С Рупертом не было проблем. На самом деле и Руперт и Дженни испытывали сильное облегчение от того, что они ужасно нравились друг другу, но физического влечения не испытывали, возможно потому, что были очень похожи по характеру. А Руперт, обеспечив спонсорство, которое дало возможность Билли жениться на Дженни и завести свою конюшню, чувствовал себя зачинщиком всего дела, что смягчало его зависть.

В любом случае ничего быстро не делается. Билли должен подыскать себе дом, и хотя трудно будет оставаться партнерами, если Билли уйдет в профессионалы, Руперт надеялся, что они что-нибудь придумают. Несмотря на возможные финансовые трудности Руперт не собирался становиться профессионалом, пока не сделает еще одну попытку получить золотую медаль в Лос-Анжелесе в течении ближайших четырех лет.

Хелина, однако, была просто убита этим известием. Без Билли непрочное равновесие их семейной жизни несомненно будет разрушено. Он был так ласков с Маркусом и всегда мог улучшить настроение Руперта, рассмешив его. И потом обе женщины не питали расположения друг к другу. Когда Билли и Руперт вернулись из путешествия по Америке, Билли привез Дженни к ним домой на уикэнд. Обе были выбиты из колеи внешним видом друг друга. Дженни не ожидала, что Хелина так красива. А Хелина не думала, что Дженни выглядит так сексуально. Дженни не носила бюстгальтеров, ее одежда всегда была ей слегка узковата, т. к. она не очень беспокоилась о диете, а ее блузки и платья были растегнуты на одну пуговичку ниже, чем следовало бы. Хелина всегда была застегнута до подбородка. После шести лет, проведенных на Флит Стрит, Дженни, в сущности, ничто не шокировало и на обеде в пятницу она смешила до упаду Руперта и Билли малодостоверными росказнями о сексуальной жизни известных общественных деятелей.

Хелина приложила много усилий, чтобы приготовить роскошный обед: блины с крабами в сырном соусе, бараний окорок и превосходный шербет из айвы. Дженни подумала, что подать такие маленькие порции, как это сделала Хелина, – хороший тактический прием, чтобы заслужить репутацию прекрасной хозяйки, так как все гости попросили еще порцию. Дженни, которая не ела весь день, умирала от голода и съела по три порции каждого блюда, расхваливая все до небес. Все выпили очень много. Дженни с удовлетворением почувствовала, что она насытилась.

Как прекрасно, подумал Руперт, отыскать женщину с таким аппетитом. Он никогда не восхищался Лавинией, она была дурочкой. Дженни – забавная и сильная. Это как раз то, что нужно Биллу.

Хелина и Дженни испытывали друг к другу и профессиональную ревность. Дженни стала расспрашивать Хелину о ее повести. Хелина ответила, что она подвигается очень, очень медленно.

– Видишь ли, я придерживаюсь академических взглядов и не хочу создавать что-либо второсортное.

– Почему бы тебе не попробовать себя в журналистике? – поинтересовалась Дженни.

Хелина ответила, что она действительно не может убедить себя заниматься чем-то подобным. Она никогда не читала «Пост», но слышала, что эта газета – очень сенсационна. Дженни уловила в словах Хелины пренебрежительные нотки и заметила, что ее жизненный опыт показывает, что писатель – тот, кто пишет что-нибудь хорошее.

– Я получила книгу, которая выйдет весной. Это сборник интервью, я как раз закончила часть, которую я делала с тобой в конце, дорогой, – обратилась она к Биллу.

Она и Билли были так влюблены, что не могли не касаться друг друга. Хелина тоскливо пыталась вспомнить время, когда они с Рупертом чувствовали то же самое. Попытка повторить медовый месяц после Олимпии не продлилась долго.

Принесли Маркуса, его накормили и все им восхищались. Как такие красивые родители могли произвести на свет такого отвратительного ребенка, – подумала Дженни. Но спросила, может ли она подать Маркусу его бутылочку, сознавая, что этим внушит Хелине любовь к себе.

– Билли сказал, что вы нанимаете нянечку?

– Да, нанимаем девушку. – ответила Хелина. Это даст мне возможность проводить больше времени с Рупертом. Она должна постараться полюбить это самоуверенное, сексуальное создание. – Я так довольна, что вы с Билли поженитесь. – сказала она, когда они остались одни. – Он такой замечательный, но он очень уязвим. Вы будете заботиться о нем?

– Забавно, но Руперт сказал то же самое, – проронила Дженни. – Вообще же я надеялась, что это он будет заботиться обо мне.

Все, кроме Хелины, находили ее изумительной – собаки, конюхи, Маркус, мисс Хокинс, миссис Бодкин – все, кому Хелена, давала подачки. Однажды в субботу вечером Дженни переодевалась к обеду и поленилась спуститься вниз по переходу в туалет. Она подставила стул и взобравшись на него присела пописать над бассейном. Как раз в этот момент зашла Хелина, чтобы перестелить постели, и была шокирована поведением Дженни. И рассердилась еще больше, когда Руперт нашел эту сценку смешной. Дженни, чувствительная как радар, поняла, что Хелина не одобряет ее.

– По ее высказываниям можно сделать вывод, что она или полуженщина, полуребенок, или полоумная, не так ли? – обратилась она к Билли. – Держу пари, она занимается любовью в длинных резиновых перчатках.

Билли засмеялся, но отказался слушать выражение недовольства по поводу Хелины.

– Мы действительно должны поскорее присмотреть себе дом. – сказала Дженни.

Руперт уговорил Хелину устроить в Пенскомбе вечер в честь Билли и Дженни. Он сказал, что поскольку она так великолепно обустроила дом, было бы хорошо, чтобы все знакомые увидели его; ведь они не устраивали вечеров с тех пор, как поженились. Ей не нужно будет ничего делать. Они обратятся к фирме, обслуживающей банкеты, а так как их гостиная недостаточно велика для танцев, они возьмут на прокат шатер. Вечер будет назначен на середину декабря, как раз перед рождественскими соревнованиями в Олимпии; в это время в стране соберутся все зарубежные наездники.

Вокруг списка гостей велись ужасные споры; конечно, должны быть приглашены все наездники, участствующие в соревнованиях.

– Но только не Мелиз Грэхем и не полковник Роксборо. Я не хочу никаких стариков, – сказал Руперт.

– Мы должны пригласить Мелиза, – возразила Хелина – он такой воспитанный.

– Он не был очень воспитанным, когда на прошлой неделе Айвор Брейн неправильно выбрал скаковой круг в соревнованиях за Национальный кубок. Если он появится на вечере, он будет напоминать мне о том, что надо пораньше ложиться спать, т. к. у меня в следующем году соревнования по выездке.

– Ты должен пригласить его, – возразил Билли, – иначе он страшно обидится.

– Ну ладно уж. Но тогда я не буду приглашать Джейка Ловелла. Его толстая жена не пройдет в дверь.

К тому времени, когда в список были внесены все друзья Дженни с Флит Стрит и большинство знаменитостей, у которых она когда-либо брала интервью и которые хоть немного знали Руперта или Билли, а также все самые остроумные друзья Руперта, количество гостей достигло 300. Руперт взялся за окончательный отбор.

– Я спал практически со всеми женщинами из этого списка. Это дает мне ощущение deja vu, – сказал он Билли.

– Ты не спал с Хилари.

– Она не придет.

– Ошибаешься. По словам миссис Б. она будет здесь довольно скоро, на днях.

Руперт, взбешенный, понесся искать Хелину.

– Или этой женщины не будет на вечере, или меня.

– Приглашены все твои друзья. – Ответила Хелина. – Я не понимаю, почему я не могу пригласить одну мою подругу.

– Она принесет этого отвратительного ребенка и посреди вечера начнет доставать свою треуголную сиську.

– Хилари не очень хорошая художница, но она очень интеллигентный человек и заинтересованная особа.

– Чепуха! – взорвался Руперт. – Хорошо. Тогда я приглашу всех конюхов.

– Ты этого не сделаешь. – Ответила ошеломленная Хелина. – Они не умеют воздерживаться от лишней выпивки.

За неделю до вечера, в то время, когда Билли и Руперт были в Амстердаме, служанка Мари-Клер подскользнулась на ступенях лестницы из желтого камня, ведущей в холл, и болезненно приземлилась на копчик. На следующий день подскользнулась Хилари, неся Германа, но ей удалось сохранить равновесие. Тогда Хелина решила закрыть ковром цвета бледно-зеленого авокадо холл и ступени. Он, по ее мнению, должен был гармонировать с обоями, в которых сочетались бледно-розовый цвет и цвет зелени пиона. Рабочие, настилающие ковры, работали сверхурочно, собаки мучились от шума и заточения, но все было закончено и приведено в порядок накануне вечера к моменту ожидаемого прибытия Руперта и Билли.

Хелина только-только уложила Маркуса спать, когда прибыли Руперт с Билли и разбудили его шумом и грохотом, в котором смешались собачий лай, ржание лошадей и громкое хлопанье бортов грузовика. Какого черта они наделали столько шума? Она провела почти четверть часа, успокаивая и убаюкивая Маркуса, а затем сошла на кухню как раз в тот момент, когда Руперт заходил туда через заднюю дверь. На волосах у него лежали снежинки.

– Привет, дорогая. – Сказал он, целуя ее. – Все в порядке? Я проверил, как устанавливают шатер. Будут все – и немцы, и французская команда, и итальянцы, и все ирландцы – полный состав.

– Пойди и приготовь себе что-нибудь выпить. В холле тебя ждет сюрприз. – Сказала Хелина.

Руперт вышел, возникла долгая пауза. Новый ковер был таким мягким, что Хелина не услышала, когда он возвратился в кухню. Его лицо ничего не выражало.

– Тебе понравилось?

– Я не знал, что Маркус так болен, – пошутил Руперт. – Этот ковер такого цвета, как будто на него изрыгнули гейцовский горох и бекон, съеденные за обедом. Какого черта ты это сделала?

– Хелина с трудом сдержалась. – Этот цвет называется фисташковым.

– Он будет цвета мочи, после того, как гости завтра вечером забрызгают его красным вином. – Сказал Руперт.

– Эта лестница была смертельной западней – огрызнулась Хелина.

– Очень жаль, что твоя подруга Хилари не падала там почаще. Ты закрыла ковром Котсволдский камень!

– Эти ступени были опасны. Через несколько месяцев Маркус будет ходить.

– Он убежит из дома, когда увидит этот ковер.

– Но все считают его очень симпатичным, – голос Хелены стал подниматься, – и миссис Бодкин, и Мари-Клер.

– Это потому, что ты им платишь. Кто еще? Трепетная Хилари, я полагаю. Думаю, это ее идея, соответствует ее комплекции.

Это был действительно грандиозный вечер. Руперт и Билли в начале вечера смешивали коктейли с шампанским, и за полтора часа непрерывного питья все здорово опьянели. Дженни выглядела сенсационно в прозрачном черном платье и имела такой огромный успех у всех иностранцев-наездников, что Билли накинул на нее вожжи и, неудержимо хохоча, потащил ее за собой. Их счастье было заразительным для всех. Даже Дриффилд не находил повода поворчать.

И только Хелина, в восхитительном шелковом платье цвета зелени плюща с вырезом в форме лодочки, открывающем ее стройные белые плечи, выглядела натянуто. Она не была настоящей хозяйкой вечера. И потом она слишком хорошо была осведомлена о всех Бьянках, Граньях и Габриэллах из прошлых похождений Руперта. Она с большим трудом сдерживалась, наблюдая, как круги от фужеров покрывают мебель миллионами олимпийских колец, а пепел от сигарет и вино пятнают новый ковер.

Руперт пытался убедить ее наслаждаться вечером. После завершения обеда он почувствовал, что может быть свободен от обязанностей хозяина. Все уже знали, где можно взять напитки. С этого момента он все время находился на танцплощадке то с одной красоткой, то с другой.

Хилари появилась поздно. Нагруженная детской переносной коляской, она прошагала через холл, посылая воздушные приветсвия всем гостям, и поднялась наверх.

– Направилась прямо в спальню моей жены, – раздраженно прокомментировал Руперт.

В следующее мгновение мимо прошла Хелина с детской бутылочкой.

– Это для Хилари?

– Маркус плачет.

– Ты должна была послать его к миссис Бодкин. А где, черт побери, Мари-Клер?

– Она исчезла в кустарнике с одним из членов французской команды два часа назад и с тех пор не появлялась, – огрызнулась Хелина. – Я говорила тебе, что напитки слишком крепкие.

Наверху Хелина собрала Маркуса и вошла в спальню, где она увидела расчесывающую волосы Хилари.

– О, ты выглядишь так прекрасно, – открыв рот от изумления, воскликнула Хелина.

Хилари была в парихмахерской и теперь ее темные волосы беспорядочными локонами змеились вокруг лица. Она нарумянила скулы и наложила тени, на ней было красное с черным платье в цыганском стиле с юбкой в оборки и серьги в виде обручей.

– Я никогда не думала, что ты можешь выглядеть так замечательно, – сказала Хелина с неподдельным восхищением.

– Я хотела доказать твоему чертовому мужу, что я не старая карга, – ответила Хилари. – Я даже подбрила подмышки. – Она подняла руки, демонстрируя полное отсутствие волосков. – И я совершенно ненавижу себя.

– Я уверена, что понимаю тебя.

Хилари, воспользовавшись духами Хелины «Мисс Диор», спросила: «Как вечер? Звучит достаточно дико.»

– Я не очень большая любительница вечеров.

– Руперт не переутомлял тебя ими. Что он сказал по поводу ковра?

– Он ненавидит его.

Почему разговор всегда возвращается к Руперту? – удивилась Хелина. Когда они спустились вниз, то увидели, что всеобщее возбуждение возросло. Людвиг трубил в охотничий рог. Билли, пьяный, в блаженном состоянии, обнимался на софе с Дженни, Мевис с покорным видом крутилась возле них.

– Хелина, давай потанцуем, – обратился к ней Хампти Гамильтон. На голове у него была одна из твидовых кепок Руперта, одетая задом наперед.

– Ты не знаком с Хилари? – спросила Хелина.

В этот момент, покинув танцплощадку, подошел Руперт в сопровождении заносчивой блондинки.

Он поздоровался с Хилари, в его голосе не было теплоты.

– Разве Хилари не восхитительна? – обратилась к нему Хелина.

Руперт осмотрел ее с ног до головы. – Весьма похожа на родственниц Джейка Ловелла.

Подошел, шатаясь, совсем пьяный Ганс и с трудом пробивая путь, увел Хелину танцевать. – Какой у Вас прекрасный дом, миссис Хелина, какая Вы прекрасная женщина. – вздохнул он. – Счастливый Руперт.

Перед собой в сумеречном свете она заметила графа Гая, обвивающего Мари-Клер, как мокрое полотенце. – Так вот кто занялся Мари-Клер, – подумала она и задумалась над тем, не следует ли ей остановить их.

– Бедная Лавиния. – Ганс встряхнул головой. – Держу пари, ей хотелось бы сейчас быть женой Билли. Но какую красотку он отхватил, какая красивая девочка!

– Да, она очень славная.

– Знаете ли Вы, что Людвиг преподнес Билли лошадь в качестве свадебного подарка? Очень хорошая лошадь – Мандрика.

Рука графа Гая уже по локоть была под платьем у Мари-Клер. Право, Мари-Клер не очень подходящая персона, чтобы присматривать за Маркусом. – подумала Хелина. В углу она заметила Хилери, танцующую с Мелизом. Они были поглощены разговором. Это хорошо. Они подходят друг другу.

Вечер продолжался. Наездник местной команды, пытаясь найти дорогу домой, хохоча изображал езду. Подж отдыхала в кровати из цветов. Хелина танцевала с Билли, ее волосы совсем разметались.

– Прекрасный вечер, мой ангел. Я не могу выразить, как я благодарен тебе. Ты так сердечно приняля Дженни, она еще не свыклась с этим. О, да это Хилари танцует с Людвигом танго. Ты же знаешь, я не самый большой ее поклонник, но могу сказать, что сегодня она выглядит очень сексуально.

Билли возвратился к Дженни. Хелина решила проверить, все ли в порядке у Маркуса, используя это как предлог, чтобы покинуть вечеринку хоть на минуту. Ее прекрасный ковер был весь покрыт пятнами от вина. – Почему они не могут уже уйти, чтобы она могла здесь навести порядок. – В холле Руперт разговаривал с Гансом и парой итальянцев. Когда он слишком много выпивал, то по его внешнему виду ничего нельзя было заметить, но его глаза начинали сверкать. Теперь глаза его блестели, как сверкают сапфиры при вспышке фонарика вора-взломщика.

– Куда ты собралась? – спросил он, не поворачиваясь.

– Хочу только проверить, как там Маркус.

– Если он не закроется, я подымусь наверх и вколочу ему в задницу крикетную спицу.

Дрожа от ярости, Хелина взбежала наверх. – Как мог Руперт говорить такие ужасные вещи только для того, чтобы вызвать смех. И это о Маркусе, о ее замечательном сыне. – Несмотря на шум Маркус крепко спал.

Гиканье и пронзительные крики, доносящиеся снизу, заставили ее выбежать на лестничную площадку. Склонившись над перилами, она услышала, что Руперт говорит очень бледной Подж: «Иди дорогая. Иди и приведи его.»

– Миссис С-Б это не понравится.

– Она должна будет примириться с этим.

Подж открыла парадную дверь. Хелина увидела круговерть снежинок. Подж вышла.

– Ты не должен этого делать, Руперт, – сказала Дженни, посмеиваясь. – Не сходи с ума, только не на новом ковре Хелины. Она уже и так достаточно наказана.



Хелина вернулась назад и выключила свет в комнате Маркуса. – О чем они говорили? – Она припудрила нос и привела в порядок волосы. – О господи, как она устала. Если бы она могла сейчас лечь в постель и читать «Мансфилдский парк». – Затем она услышала, как внизу началась какая-то суматоха, до нее донеслись крики «ура» и аплодисменты. Она посмотрела вниз. На минуту ей показалось, что она спит, так как она увидела в холле Реванша, увидела, как Руперт вскочил ему на спину, въехал в гостиную под громогласное «ура» и пронзительный хохот гостей. Вспыхнув от ярости, она сбежала вниз.

– Черт побери, что ты делаешь? – пронзительно закричала она. Но за взрывами хохота никто ее не услышал.

– Ставлю 25 фунтов, что ты не сможешь перепрыгнуть через софу, – сказал граф Гай.

– Сделано, – ответил Руперт, и в следующее мгновение он взял препятствие, чуть не задев при этом люстру.

– Руперт, – завопила Хелина, – что ты делаешь в доме на лошади?

Внезапно все затихли.

– Никакой вечер не может считаться законченным без Реванша, – произнес Руперт и опять направил его к софе.

– Сейчас же выведи его отсюда, – истерично закричала Хелина. – Вон, вон, вон!

– Хорошо, – ответил Руперт. Когда Реванш вышел в холл, то выбитый из колеи непривычной обстановкой, он навалил огромную кучу, что было встречено бурным ревом.

– Я думаю, он хотел сказать, что ему не нравится твой новый ковер, – сказал Руперт. Хелина с ужасом вскрикнула, побежала наверх и бросилась на кровать, рыдая навзрыд. – Как он мог так поступить с ней, как он мог, как он мог?

Мелиз столкнулся с Хилари внизу у лестницы. У них уже был долгий разговор о семейной жизни Кемпбеллов-Блеков и они знали, кто на чьей стороне.

– Идите к ней, – сказал Мелиз, – сейчас же. Я пригляжу, чтобы кто-нибудь убрал кучу.

Хилари нашла Хелину лежащей на кровати, совсем сраженной. – Я не вынесу этого, я не вынесу этого. Зачем он меня так унизил?

– Я не знаю, дорогая. – Хилари стала поглаживать ее волосы. – Он просто чудовище, я всегда тебе это говорила. Ты сильно устала. Прими две таблетки Могадона и попробуй заснуть. Я помогу тебе раздеться.

Только она освободила все еще всхлипывающую Хелину от одежды и стала доставать из под подушки ночную рубашку, как вошел Руперт.

– Выйди, – обратился он к Хилари. – Я должен был догадаться, что ты здесь.

– Я только-что дала твоей жене снотворное. Оставь ее одну.

– Она не должна сейчас спать. Она – хозяйка вечера.

– Женщина перестает быть хозяйкой вечера, когда случается нечто подобное. Как ты мог сделать такое? Ты наиболее безответственный человек, которого я когда-либо встречала.

– Это была шутка, причем на пари, – невыразительно пробурчал Руперт. – Кучу уже убрали. На ковре нет и следа. Теперь выйди.

– Пожалуйста, останься, – всхлипнула Хелина.

– Я не уйду, пока ты не уснешь, дорогая, – сказала Хилари.

– О господи, – взорвался Руперт и вихрем выбежал из комнаты.

Хелина была так вымотана, что, на удивление, заснула почти мгновенно. Хилари подождала еще пару минут, складывая одежду, приводя в порядок комнату, а затем свою внешность. Выключив свет, она тихонько прикрыла дверь, а затем пройдя по лестничной площадке, заглянула к Маркусу и Кейт, проверяя, все ли у них в порядке. У лестничной площадки она увидела Руперта, стоящего со стаканом в руке. Его ненависть была почти осязаема.

– Они все спят, но не благодаря тебе, – сказала она.

Снизу доносился быстрый галоп. Оркестр играл мелодию Post Horn Gallop. Руперт наклонился, чтобы похлопать Беджера, который весь дрожал. Беджер ненавидел шум и вскипал как суфле в одной из корзинок Джека Рассела.

– Почему ты так заботишься о собаке и пренебрегаешь Хелиной? Что она сделала тебе?

Руперт выпрямился. – Она была абсолютно счастлива, пока ты не появилась в этом доме и не начала кормить ее своей феминистской кашкой.

– Это неправда. Она почти умирала, когда я впервые встретила ее, а тебя не было рядом.

– Так получилось, что тогда я попал в наихудший буран, который когда-либо случался зимой; так что я ничего не мог поделать.

– Ты вечно ворчишь, что у нее нет друзей, а когда она находит подругу, ты оскорбляешь ее. Ты всегда обращаешься со мной как с пустым местом.

– Возможно нет. Я ненавижу женщин, которые появляются как супердевочки, а ты ненавидишь меня, – сказал он, подходя к ней и вдыхая горячий дикий аромат ее тела, – потому что твои мужские ягодицы не могут удовлетворить даже хомяка.

– Ты не осмелишься сказать что-нибудь против Криспина, – вскрикнула Хилари.

– Ты всегда отравляешь семейную жизнь других людей, – продолжал Руперт. – Проклятье! Держись подальше от Хелины.

– Она нуждается в союзниках.

– Не таких как ты, – теперь он насмехался над ней, – я знаю твою игру. Ты любишь раздевать ее, не так ли? Она красивая, не так ли? И ты будешь бегать за ней, пока твои небритые ноги носят тебя, ты – сточная канава. Да, ей не очень понравится это; надо заметить, что она не очень проницательна по поводу таких вещей.

В следующую минуту Хилари отвесила ему пощечину. Не раздумывая, Руперт в ответ сильно ударил ее по спине. Она залилась слезами и как-то так получилось, что в следующую минуту она оказалась в его объятиях и он целовал ее, стараясь приоткрыть ее губы. Она честно боролась, молотя кулаками его спину, гораздо более широкую и более мускулистую, чем у Криспина. Внезапно она обмякла, ее губы приоткрылись и она ответила ему неистовым поцелуем.

– Я ненавижу тебя, – всхлипнула она.

– Ничего подобного. Ты очень сильно хочешь меня. Ты желаешь меня с тех пор, как ты увидела меня в Глочестерской больнице. Именно поэтому ты ублажаешь Хелину все это время.

– Ты жестокий.

– Конечно. – Он схватил ее за волосы и резко запрокинул ее голову, и начал опять целовать ее. Затем его ладони заскользили вниз по ее спине, пальцы стали ласкать ее бритые подмышки. – Большое достижение, – сказал он мягко. – Это тянулось так долго, что ты могла уже заплетать косы из этих волос.

Руперт откинул занавеску. На краю окна уже было около 3 дюймов снега, а он все продолжал падать.

– Мы не должны, – сказала Хилари, отстраняясь от него, – это невыносимо.

– Это также нестерпимо, как невыносима ты сама, – шепнул он зло. Завтра я отправляюсь на охоту. Отделайся от Криспина после ленча. Он может пойти покататься с немцами на салазках час или больше.

27

Не желая иметь дело с сутолокой больших свадеб, Билли расписался с Дженни в Глочестерском бюро регистрации браков в начале января, таким образом утратив возможность получить большое количество свадебных подарков, которые бывают так полезны, когда молодая пара обзаводится домом. Руперт был шафером. Хелина была огорчена тем, что они не побеспокоились освятить свой брак в Пенскомбской церкви, но Билли чувствовал в этот первый год их совместной жизни с Дженни, что господь благословил его. Еще никогда он не был так счастлив.

Как раз перед свадьбой Дженни провела переговоры и заключила выгодное соглашение с газетой «Пост» о том, что она напишет серию острых интервью, путешествуя вокруг света. Это дало возможность им с Билли путешествовать, причем все расходы были оплачены. Ее портативная машинка была вся облеплена этикетками разных аэропортов, по ним можно было проследить весь их маршрут от Антверпена до Парижа, Мадрида, Афин, Медисон Сквер. И везде она брала интервью у президентов, рок-звезд и выдающихся персон, скрывающихся за рубежом от уплаты налогов.

Часто, когда наступал срок сдачи недельной порции материала, возникали напряженные ситуации. Потная, вся в слезах, сквозь зубы разговаривающая Дженни, тарабанящая на пишущей машинке в спальне какого-то иностранного отеля, не способствовала тому, чтобы Билли мог выспаться перед выступлениями в высшей школе. Безнадежно непунктуальная, Джении не могла внушить любовь к себе другим членам команды, так как из-за нее они всегда опаздывали на обеды и вечера. Билли был слишком одуревшим от любви, чтобы замечать это. Его лошади выступали хорошо. Мандрика, темно-коричневый ганноверец, преподнесенный в качестве свадебного подарка Людвигом фон Шелленбергом, отличился невероятно быстро и во всех упражнениях показал результаты не хуже, чем такая выдающаяся лошадь как Бал, теперь переименованный в Магги Мил Эл. Билли это имя не очень нравилось. Но за 50000 фунтов в год, которые платил ему Кевин Кали, можно было потерпеть. В любом случае в конюшне он оставался все тем же Балом.

В первый год семейной жизни Дженни и Билли были чрезвычайно богаты. Зарплата Дженни плюс оплата газетой всех дорожных расходов плюс деньги за постоянные победы Билли плюс спонсорство Кевина – все это в сумме составляло около 100000 фунтов в год. И хотя Билли всегда закупал напитки для Руперта и отдавал Хелене свои выиграши на ведение хозяйства (если, конечно, эти деньги не тратились на то, чтобы отпраздновать победу), все счета за газ, электричество, телефон и отопление в Пенскомбе неизменно доставались Руперту.

Когда Билли и Дженни находились в Англии, они останавливались в доме Хелины и Руперта и бормотали что-то неопределенное о поисках дома для себя. В конце концов Руперт опять проявил огромное великодушие по отношению к Билли и позволил им занять Дом под Липами – очаровательный, но запущенный котедж XVII века, расположенный в имении Пенскомб, который как раз освободился, но при условии, что они заплатят за его переоборудование. Чтобы расширить кухню и построить столовую, еще две спальни и детскую, необходимоо было получить разрешение на проектирование. Будучи 29 лет, Дженни собиралась завести ребенка немедленно. Со временем они переоборудуют рассыпающиеся, покрытые мохом надворные строения в конюшню для дюжины лошадей. Хелена приезжала осмотреть котедж, она много говорила о вспомогательных помещениях и о сносе стен и, вдохновленная красотой Пенскомба, Дженни почувствовала, что не стоит жалеть расходов не переоборудование дома.

Для Дженни и Билли этот первый год прошел без усилий, так как в доме Руперта они попадали в сферу действия прислуги, работающей с точностью часового механизма по заведенному Хеленой порядку, которая гладила бриджи Билла, стирала его рубашки, не забывала забрать из чистки его красные пиджаки для выступлений и смокинги, и в сферу деятельности мисс Хокинс, которая следила, чтобы заявки на выступления была вовремя отосланы, счета оплачены, а время условленных встреч занесено в записную книжку.

Из-за симпатий Дженни они очень много времени проводили в компании с Кевином и Энид Кали, которые присутствовали на некоторых зарубежных показах и всегда околачивались в Уэмбли, Критлдене и Олимпии.

Билли многое прощал Кевину, так как он искренне гордился тем, что лошади Билли выступают так хорошо, и особенно тем, что Магги Мил Эл пришел вторым на европейском первенстве в Париже. И если Кевин рассказывал Билли, как надо ездить верхом, а Мелиз о том, как руководить британской командой, Билли понимал, что Мелиз прекрасно может позаботится о себе сам. Дженни была менее терпимой. В качестве свадебного подарка Кали подарил им громадного фарфорового пуделя, поднимающего ногу на подпорку для лампы. Дженни написала Энид письмо с излиянием благодарностей, а пуделя поместила в подвал.

Всегда было много приглашений посетить Шато Китч, так Дженни называла замок Кевина, пародирующий стиль тюдор, в Санингдейле, где было много грубых развлечений и в любой момент каждого могли столкнуть в бассейн с подогреваемой водой. А по пути домой они наслаждались, насмехаясь над электрическими поганками, которые ночью зажигались по обеим сторонам дороги, и над громадной светящейся эмблемой Кота Магги Мила на парадной двери, который начинал подмигивать и мяукать, когда нажимали на дверной звонок, и над кнопкой в маленьком рабочем кабинете Кевина, которую стоило лишь слегка нажать и шкаф с полным собранием сочинений Диккенса и Скотта в кожаном переплете скользил назад, открывая любопытным взорам бар, скрывающий все напитки, какие известны человечеству.

Дженни, воспитанная на Флит Стрит, могла пить даже тогда, когда Билли уже валился под стол. Выглянув в окно однажды вечером, Хелина увидела их идущими по дороге и истерически смеющимися, когда Билли представлял, что подымает ногу на каждое каштановое дерево.

– Билли был фарфоровым изделием Кевина, – объяснила Дженни. – О господи, у меня отваливаются ноги. У нас закончился бензин и мы должны были из Страуда идти пешком.

Хелина испытывала двойственные чувства к Дженни. В конце концов ее нельзя было не полюбить. Дженни была забавной и относилась без предрассудков к конному спорту, но она была слишком легкомысленной в разговорах. Любой секрет, доверенный ей, становился известен всему Пенскомбу или всей Флит Стрит мгновенно. И потом, Дженни была таким беспорядочным существом. Бродя по дому со своим котом Гарольдом Эвансом, который сидел у нее на плече, как попугай, и щурил глаза от сигаретного дыма, она стряхивала пепел куда попало и повсюду за ней тянулся след из грязных чашек, а после полудня, грязных стаканов.

Хелину, такую разборчивую, раздражало то, что Дженни брала ее духи и косметику и пользовалась ее одеждой. Однажды, когда Хелина и Руперт уехали на уикэнд, Дженни взяла одно из платьев Хелины, чтобы поехать в нем на обед к Кали, и порвала его так, что оно уже не подлежало ремонту.

Другой случай был еще хуже. Как-то Хелина сошла вниз мертвенно-бледная. Она обнаружила, что пропала норковая шуба, которую подарил ей Руперт ко второй годовщине их свадьбы. Она хотела сообщить в полицию, но Дженни предложила сначала хорошенько поискать в доме.

– Кажется, это она лежит свернутая в узел в чулане под лестницей, – объявила Дженни небрежно двумя минутами позже. – Должно быть миссис Бодкин снесла ее вниз, чтобы почистить или что-то в этом роде. Шучу, – добавила она, рассмеявшись.

К несчастью для Дженни в кармане шубы были обнаружены 3 конфетных фантика и програмка к пьесе Михаила Фрейна, которую ставили в Бесе. Хелина очень рассердилась, но была так добра, что не стала кричать на Дженни. Вместо этого она пошла в церковь и стала молиться, чтобы Бог сделал ее более терпимой.

Иногда Дженни готовила, но при этом устраивала такой беспорядок, что Хелине требовалось в два раза больше времени, чтобы навести на кухне порядок. Хелина высказала пожелание Дженни, чтобы та не брала книги на ее библиотечные абонементы, а если уж она взяла их, то чтобы не читала книг в ванной и не забывала их возвращать и, что еще хуже, не оставляла их где-нибудь заграницей. Хелина, которая никогда не держала библиотечную книгу слишком долго, всегда вовремя обменивала ее, расстраивалась и нервничала из-за неаккуратности Дженни.

Но некоторым образом присутствие Билли и Дженни помогло Руперту и Хелине, иначе их семейная жизнь уже бы дала трещину. Все-таки при посторонних Руперт сдерживал себя и старался быть более терпимым.

Руперт дико завидовал той любви, которую Хелина изливала на Маркуса. – Я получаю большое удовольствие, общаясь с ним, – часто говорила она. (– Как будто Маркус – учетверенная водка с тоником – замечала по этому поводу Дженни). Он также завидовал свободным гедоническим отношениям между Билли и Дженни. – Была ли Хелина когда-нибудь так близка с ним? Когда они последний раз покатывались от хохота? – Он слышал хихиканье и затрудненное дыхание, доносящиеся из их спальни. Миссис Бодкин всегда находила пустые бутылки под их кроватью.

Хелина же считала, что Дженни плохо влияет на Билли. Дженни поощряла его пить больше, больше биться об заклад, часто посещать обеды вместо того, чтобы кушать дома. Билли, более эмоциональный и физически менее сильный, чем Руперт, не мог все время справляться с таким неумеренным образом жизни.

Крикливая сексуальность их связи также нервировала Хелину. Билли и Дженни всегда оставляли постель в страшном беспорядке. А стоило посмотреть на белье Дженни, которое она развешивала сушить. Миссис Бодкин неодобрительно поджимала губы, глядя на черные и красные трико без ластовиц, на глубоко вырезанные бюстгальтеры, завязки, поясаподвязки и чулки-сеточки. Дженни, легкомысленная и невнимательная, однажды даже оставила вибратор в неубранной постели, где его и обнаружила миссис Бодкин.

– У Билли болела спина. Я массажировала ему позвоночник, – объяснила Дженни беззаботно. Но миссис Бодкин не убедили ее слова, она считала Дженни распутницей.

Отношение Хелины и Дженни друг к другу было двусмысленным. Дженни завидовала красоте Хелины. Хелина выглядела великолепно даже в купальной шапочке, и Билли никогда не сказал и слова против нее. Хелина, подстрекаемая славой и журналистскими успехами Дженни, снова начала работать над своим романом.

– Она говорит о нем так, как будто пишет «Гамлета», – ворчала Дженни. Дженни сильно раздражало то, что Хелина всегда была слегка отстраненной от ее журналистской работы. Она никогда не обсуждала написанное Дженни, даже, если ее статьи занимали две страницы в «Пост». Когда Дженни напечатала свое наиболее нашумевшее интервью с Киссинджером, озаглавленное «Вы хороши настолько, насколько хорош Ваш мир», Хелина только сказала, и то под нажимом, что ей кажется, что Дженни не совсем уловила всю значимость фигуры Киссинджера. Одна из заповедей пуританского воспитания Хелены гласила, что нельзя восхвалять то, чем ты не восхищаешься. А в этом случае долг становился удовольствием.

– Она не имела в виду, что статья плохая, – оправдывал ее Билли.

– Нет, имела в виду, имела, – мрачно ответила Дженни.

На самом деле Хелена завидовала сексуальности Дженни. Время от времени она беспокоилась из-за того, что Билли, Руперт и Дженни проводят так много времени зарубежом вместе. Руперт почти ничего не предпринимал, чтобы рассеять эти страхи. Для него это было удобно, так как отводило подозрения, которые могли у нее возникнуть относительно него и Хилари.

С середины семидесятых и конный спорт и Руперт изменились. Так как этот вид спорта стал более популярным и количество спонсоров увеличилось, увеличились и призовые ставки. Раньше сезон соревнований по конному спорту продолжался с апреля по октябрь; теперь наездники могли работать круглый год, а благодаря тому, что многие залы были оборудованы для вечерних показов, они были заняты и вечером, и днем. Когда Руперт пришел в спорт, то чтобы сыграть в поло, нужно было лететь в Аргентину, на скачки нужно было ехать в Лонгхемс, а катались на лыжах в Клостерсе. Теперь конный спорт стал всепоглощающей страстью. Всегда на выездках он заставлял лошадей работать так тяжело, что они изнурялись в течении года или чуть более года, и поэтому он бесконечно занимался поиском новых лошадей. Когда он был дома, он тренировал лошадей или торговал их. Лошади занимали всю его жизнь, и он определенно не хотел становиться профессионалом.

Подж путешествовала с ним, восхищаясь им, удовлетворяя его физические потребности, страдая, но не ропща, если какая-то другая женщина занимала его воображение. А в редких случаях, когда он возвращался в Глочестершир, там была Хилари, шумная, сварливая и ненасытная, но представляющая для него огромное очарование.

После вечера, данного в честь Билли и Дженни, Хелина ушла в себя, уделяя все больше и больше внимания домашним делам. – Она проводит время, стирая с Руперта отпечатки женских пальчиков, – отметила Дженни. Хелена тратила много денег на одежду и парикмахерские и много занималась благотворительностью. Хилари не помогала ей. В своих интересах она продолжала убеждать Хелину расстаться с Рупертом.

– Ты талантливая писательница, подавляемая свиньей с устаревшими взглядами, твоя семья, в сущности, – это семья с одним родителем. Какую поддержку он оказывает тебе при уходе за Маркусом? – возмущалась она.

– Неограниченные денежные средства, – честно ответила Хелина.

– Женщины поколения наших родителей жертвовали карьерой ради семейной жизни, – продолжала Хилари, – у тебя же нет необходимости в такой жертве. Практически невозможно быть счастливой в браке, делать карьеру и быть хорошей матерью.

Хелина надеялась, что она хорошая мать. Она действительно была обожающей матерью. Маркус уже начал ходить и его первым словом было слово «мама». У него уже было несколько зубов. Он превратился в красивого, застенчивого ребенка с огромными серьезными глазами и беспорядочной копной тициановских кудрей, которые Руперт настойчиво предлагал состричь. Маркус всегда вел себя настороженно с Рупертом, которого не забавляли ни отпечатки пальчиков, вымазанных джемом, на его чистых белых бриджах, ни тот факт, что Маркус всегда начинал вопить, как только он сажал его на лошадь. Спокойный и веселый, когда отца не было дома, Маркус, улавливая обстановку, становился вечно хныкающим и требовательным, как только Руперт возвращался домой.

Другой причиной раздоров были собаки. Начитавшись статей в «Гардиан», Хелина очень боялась, что от собак Маркус может заразиться болезнью, вызывающей помутнение глаза. Она хотела, чтобы их держали снаружи. Руперт решительно отказался. Собаки были в доме еще до того, как она в нем появилась, холодно заметил он. – Фактически, с тех пор, как появился Маркус, – размышлял Руперт, – собаки были действительно единственными существами, которые радовались его возвращениям домой. – И Руперт, и Хелина мучились от чувства обиды.

Билли огорчался, наблюдая все более ухудшающиеся семейные отношения Руперта и обсуждал их в подробностях с Дженни. Жарким вечером в конце июля накануне их отъезда в Аахен, они лежали в кровати в Пенскомбе, распивая бутылочку Моета.

– Как может такая красивая женщина быть такой озабоченной? – сказала Дженни. – Да если бы я выглядела так как она…

– Ты и выглядишь так, – перебил ее Билли, прижимаясь к зовущей округлости ее бедер, ощущая ее груди.

– Как ты думаешь, я буду выглядеть мило, если заколю волосы, как это делает Хелина? – спросила Дженни.

– Я думаю, лучше побрить твои заросли.

– Ты думаешь, они разведутся?

– Нет. Я думаю, они все еще любят друг друга. Кроме того, внешний мир пугает Хелину, а Руперт не придает значения разводу. В конце концов, семейная жизнь – для того, чтобы иметь детей, и чтобы кто-то вел домашнее хозяйство, а удовольствие можно получить где угодно.

– Я надеюсь, что ты так не относишься к семейной жизни.

– Нет, – ответил Билли и его руки заскользили вдоль гладких складок ее живота.

Дженни втянула живот. – Я должна похудеть. Как ты думаешь, они еще спят вместе?

– Трудно сказать. Он чуть не убил итальянского дипломата, который вздумал приволокнуться за ней пару лет назад. Она – его собственность. А он очень большой собственник.

– Ты думаешь, он хорош в постели?

– У него член, как бейсбольная бита. Отбивал хлебные шарики вдоль всей комнаты, когда мы были в школе.

– Счастливая Хелина, – Джинни села, мысленно возбуждаясь.

– А мой член хорош для тебя? – спросил Билли с беспокойством. Дженни взобралась на него, держась за край кровати, которая устрашающе заскрипела.

– Вполне. Сейчас посмотришь, как хорошо я езжу рысью.

28

Фактически Хилари была первым серьезным увлечением Руперта с тех пор, как он встретил Хелину; их связь была полна любви и ненависти. Несмотря на ее заявления, что все мужчины – дикие звери, сама Хилари в постели была животным, причем ненасытным; она была практически нимфоманкой. Она редко мылась, была неряхой, у нее был плохой характер. Руперту приходилось все время целовать ее, чтобы закрыть ей рот, а затем еще и обрезать ногти, чтобы она не зарапала ему спину. Он ненавидел ее притворство, когда она все еще продолжала изображать из себя подругу Хелины.

Это была единственная любовная связь, которой он никогда не похвастался перед Билли, понимая, что тот просто ужаснется, если узнает. Заниматься любовью с Хилари было все равно, что ощущая ужасный голод, съесть пирог из свинины, а затем обнаружить по дате на сброшенной обортке, что его нужно было съесть на месяц раньше.

– Если ты хоть словом обмолвишься Хелине о наших отношениях, я удушу тебя, – часто предупреждал Руперт, и она знала, что он не шутит. Это однако не предостерегло ее и не спасло ее от крушения. За ночь до того, как Руперт должен был отправиться в Аахен, он оставил ее, и она в ярости позвонила в Пенскомб, вопя на Руперта по телефону. Руперт, который лежал в это время в постели рядом с Хелиной и читал свой гороскоп в «Гарперс», минуту держал трубку возле уха, а затем сказал спокойно: «Поговори об этом с Хелиной. Она как раз здесь». И Хилари вынуждена была взять себя в руки и выдумать экспромтом приглашение на обед, который якобы состоится через три недели, а это означало, что ей придется раскошелиться и организовать таковой.

Хилари, несмотря на все ее напыщенные речи, сходила с ума из-за Руперта и становилась все более резкой по мере того, как начала понимать, что он не проявляет желания оставить Хелину. А для него очарование их связи частично и состояло в том, что они видели друг друга очень редко, возможно всего пару часов в месяц.

Хилари была уверена, что она может прижать его к стенке, если они чуть больше времени проведут вместе. В то время как Руперт находился в Аахене в конце июля, она вылетела в Германию, оставив детей на многострадального Криспина. Она объяснила это тем, что для того, чтобы рисовать, ей нужно побыть одной. После завершения соревнований в Аахене Руперт отослал домой Подж с Билли и лошадьми, сказав, что пробудет здесь еще день-другой, присматривая новых лошадей. Всю неделю он был очень вспыльчив с Подж, потому что чувствовал себя виноватым и нервничал из-за того, что должна была приехать Хилари. Вместе с Хилари они поехали в гостинницу в Черном лесу, которую выбрала Хилари. Их пребывание там было просто мукой. Не ладя с ней, Руперт обнаружил, что для него стало кошмаром разговаривать с ней за обедом, гулять с ней в лесу или, просыпаясь поутру, слышать ее злой голос. После 48 часов, проведенных вместе, они крупно поскандалили и возвратились домой разными рейсами.

Тем временем Подж вернулась домой 24 часами ранее с Билли и Дженни и нашла Англию во власти засухи. День за днем немилосердно сверкало солнце, молодые деревья и цветы засыхали; зеленая Пенскомбская долина стала желтой; речки превратились в ручейки; опадали листья на деревьях. В Глочестершире людям запретили поливать сады и мыть машины; разговоры постоянно вращались вокруг водонапорных труб и нормирования воды.

Возвратившись домой, Билли и Дженни сразу свалились в постель на 16 часов, отдыхая после путешествия. Но Подж и Треси на следующее утро должны были встать в 6 часов, так как лошади требовали постоянного ухода. Когда пришло телефонное сообщение, что Руперт прибывает вечером, Подж удвоила усилия. Обычно, чтобы восстановить свою власть хозяина в доме и на конюшне, Руперт появлялся домой в привередливом настроении, критикуя все, что она делала, и язвя над тем, что она дуется. Даже после полудня безжалостная жара все никак не спадала. Большинство лошадей находилось в конюшне, спасаясь от мух. Они выходили из нее только ночью. Арктурус, серый жеребец ирландских кровей, был последним приобретением Руперта. Одетая в черное бикини и эспадриллы, завязав потные волосы конским хвостом, Подж стягивала ремнем покрывающий бандаж для укрепления мускулов коня и болтала с ним.

– Ах ты, безобразник мой дорогой, – обратилась она к нему в то время как Арктурус легонько, с любовью подталкивал ее в спину. – Твой хозяин приезжает домой и он хочет, чтобы ты выглядел хорошо. Будем надеяться, что он будет в хорошем настроении и не будет на нас сердиться, Арчи. Ты не хотел задеть препятствие в тройном прыжке, а я не хочу придавать этому значение. Он может быть просто ужасен, Арчи. Если он не будет с нами хорошим, когда он должен быть хорошим, я не думаю, что мы ответим ему язвительными замечаниями.

– А я и не ожидаю этого от тебя. – Раздался голос у нее за спиной. – Но я сегодня в хорошем настроении.

Арктурус дернул головой, а Подж подскочила от неожиданности, уронила скребок и покраснела. – Я не ожидала, что ты появишься так рано.

– Конечно нет. Иначе ты бы соответственно оделась.

– Извини. – Она подняла соломенный скребок и вновь с жаром принялась обтирать бока Арктуруса, которые уже блестели. – Но сегодня очень жарко.

– Ты выглядишь очень привлекательно, – сказал Руперт, дергая ее за хвостик. – Я не хотел бы, чтобы у Филлипса возникали какие-то подозрения. – Филлипс, помощник садовника, питал безответную любовь к Подж. – Ты – моя собственность, – добавил Руперт.

Подж охватило такое безмерное ощущение счастья, что даже слезы брызнули у нее из глаз.

– Хей, – Руперт вновь мягко дернул ее за хвост. – Ты, кажется, не очень рада видеть меня.

Я рада, рада. – Она смахнула слезы тыльной стороной ладони, оставляя полоску грязи на лице. – Я просто думала, что ты сердился на меня, и если я сделаю все отлично до твоего приезда, ты не будешь сердиться.

– Все прекрасно, – успокоил ее Руперт. – Я должен переодеться. Заканчивай с Арчи и пойдем прогуляемся по полям, а заодно посмотрим на жеребенка от Джемини.

Он неспеша удалился, сопровождаемый Беджером и двумя собаками Джека Рассела.

Руки Подж дрожали, когда она заполняла сеном кормушку Арктуруса и наполняла водой его бадью для питья. Затем она поднялась к себе на верхний этаж и тщательно вымыла лицо. – Такое ужасное, грязное пятно на лице. – Ей захотелось также вымыть волосы до его возвращения. Они, наверное, до сих пор пахнут дымом от того, что Билли и Дженни бесконечно курили по дороге домой. Она приняла душ, дважды помыла подмышки, трижды подмылась и расчихалась, посыпая себя огромным количеством талька. Она только успела одеть причудливую оранжевую Т-образную блузку и юбку, которые тут же прилипли к ее мокрому телу, как услышала, что Руперт зовет ее снизу. Руперт уже ожидал ее внизу, когда она спускалась по пристав ной лестнице из своей мансарды, его руки скользнули ей под юбку, большие пальцы вжались в пухлые бедра.

– Не надо, – вскрикнула она.

На нем не было ничего, кроме пары старых джинсов и от него пахло дорогим французским кремом после бритья, название которого она не могла произнести. Внезапно ей стало нечем дышать.

– Не здесь, – сказала она, задыхаясь. – Как насчет Филлипса и миссис Кемпбелл-Блек?

– В Лондоне. Подойди. Почему ты изменилась? Ты выглядишь очень сексуально в бикини.

– Слишком толстая, – пробормотала Подж, одевая резиновые сапоги.

– Какого черта ты одеваешь сапоги?

– Гадюки, – ответила Подж. – На прошлой неделе Филлипс убил одну на теннисном корте. А крапива, а татарник…

Они шли по выжженым полям. Руперт нес фотоаппарат Хассельблад, который он получил в качестве приза в Аахене. Каштаны роняли оранжевые листья, головки чертополоха начинали пушиться, маленькая рощица грабов, которую Руперт насадил в начале года, уже засохла. Земля была покрыта громадными трещинами. Вдали слышался слитный шум, который издавала пожарная машина.

– Если на днях не будет дождя, то у нас будут трудности, – сказал Руперт. – В Критлдене будет убийство.

Крапива на пути к потайному водоему Билли, обычно достигающая 4 футов и скрывающая прохожего почти с головой, теперь еле поднялась на 18 дюймов и сегодня не представляла опасности для ног Подж. Водоем был почти пустой. Пот ручьями сбегал между грудями Подж и струился по ее бедрам. Ее сердце тяжело колотилось.

– Каких лошадей ты возьмешь в Роттердам? – спросила она.

– Ты спрашивала меня об этом 5 минут тому назад. Ты сегодня невнимательна, – сказал Руперт, посмеиваясь над ней. Когда они дошли до конца тропинки, он взял ее за руку и повернул вправо.

– Джемини на Дубовом лугу, – быстро сказала Подж.

– Мы наведаемся к ней позже, – ответил Руперт. – У меня более неотложные планы относительно тебя. – Он положил ей руку на талию, затем его рука заскользила вверх и сжала ее грудь. – Очень неотложные. – Он отпустил ее.

Они дошли до речки, протекавшейпо по долине, по обеим берегам которой расстилались заливные луга. Здесь еще была зелень, берега речушки поросли коричником и незабудками. Стоящие кружком ясени образовали шатер, скрывающий их от солнца. С дороги Руперт и Подж не были видны.

– Что будет, если кто-то будит проходить по полям?

– Частная собственность. Я подам на него за нарушение границ частной собственности. – Руперт поднял руку и отер пот с ее лица. – Я скучал по тебе, Подж, – сказал он мягко. – Сними одежду.

В ее глазах промелькнуло сомнение, но она сняла оранжевую блузку и показались ее груди, полные, острые, наклоненные вниз.

– Прислонись к дереву, – попросил Руперт, корректируя световую установку фотоаппарата.

Инстинктивно Подж подняла руки, чтобы распустить волосы.

– Нет, пусть они будут связаны. Я хочу видеть выражение твоего лица.

– Но я не накрашена.

– Тебе идет. Подыми руки над головой и обопрись о ствол. Прекрасно. Господи, у тебя просто великолепные сиськи. Теперь повернись боком. Держи руки вверху. Очень хорошо. – Он сделал еще один снимок, затем подошел к ней, положил руки ей на груди и поцеловал ее. Он ощутил вкус зубной пасты, звериного здоровья и желания все усваивать. Обняв Руперта, Подж поцеловала его так порывисто, что они чуть не упали.

– Успокойся, – прошептал он, – я еще не закончил.

Он расстегнул застежку на юбке. Юбка скользнула вниз. Подж переступила через нее. Затем он снял с нее трусики. Мышино-коричневые волосы на лобке были примяты и он вспушил их. Затем разгладил розовые губы. Ее бедра влажно блестели.

– Хорошо, разведи ножки. Не стесняйся, дорогая. Ты выглядишь просто фантастически. Теперь повернись спиной. Не напрягай задницу. Расслабься. – Подж услышала еще два щелчка. Она ждала, прильнув к ребристой поверхности дерева. У нее пересохло в горле, а сердце сильно стучало. Затем она почувствовала прикосновение теплой руки к спине. Руперт даже не был потный.

– Восхитительная попка, – сказал он мягко, скользя пальцем вдоль щели, пока не погрузился в липкую теплоту между ее ног.

– О господи, ты самая желанная женщина, – сказал он. Его рука, как зверек, роющий нору, все глубже погружалась между ее ног.

Он вспомнил вспышки раздражения Хилари, ее стерильные поцелуи, острые зубы и царапающие руки. Он подумал о холодном отвращении Хелины и сравнил их с восторженноблагодарной мягкостью Подж.

– А почему ты не снимаешь одежду? – спросила она, поворачиваясь и страстно целуя его. Она неумело расстегнула молнию на джинсах и опустила его трусы. Затем, опустившись на колени, она погрузила лицо в светлые волосы его паха и стала посасывать член с таким же наслаждением, как дитя сосет соску.

Спокойно, дорогая. Я не хочу еще заканчивать.

Когда он наклонился, чтобы снять брюки, она схватила фотоаппарат. – Теперь я сфотографирую тебя.

Истерически хихикая, она сфотографировала его, когда он выпрямился, а затем сняла его еще раз, когда он направился к ней полусмеясь, полусердясь.

В следующее мгновение он поймал ее, опрокинул на траву, раздвинув ее ноги, целуя влажные волосики на лобке. Она извивалась, затем напряглась, задыхаясь от наслаждения, и закончила. – Так блаженно быстро, – подумал Руперт. Совсем недавно, когда он был с Хилари, ему казалось, что она заканчивает все позже, и позже. Он перевернулся, лег на спину и положил Подж сверху, чувствуя ее мускулы так туго, но вместе с тем мягко сжимавшие его; ее груди качались как расскачиваются праздничные шары, когда открывается парадная дверь. Она действительно была великолепна.

Когда они закончили заниматься любовью, пресыщенные наслаждением до изнеможения, солнце уже скрылось за ясенями. Подж поплескалась в речке, распугав пескарей. Когда они шли домой по освещенной солнцем долине, он выбирал семена травы из ее волос.

– Уже нет времени посмотреть на жеребенка Джемени, – сказал Руперт. – Я должен ехать и брать призы на Хелтенхемской выставке цветов.

Во дворе их приветствовали Треси и Филлипс. – Только что звонила миссис Кемпбелл-Блек из Лондона, – сказал Треси. – Я не мог найти Вас. Вы ей перезвоните?

– Ходил на Дубовый луг фотографировать жеребенка Джемини, – холодно ответил Руперт.

– Это интересно, – пробормотал Филлипс, сгорая от ревности. И обратился к удаляющемуся Руперту: «На лугу травы было мало. И мы утром перевели их на Длинный акр.»

Двумя днями позже Руперт отправился в Роттердам. За день до того, как он должен был возвратиться, Хелина поехала в Сиренчестер, чтобы сделать кое-какие покупки, и в магазине столкнулась с Хилари, сварливо выбирающей сыр для обеда, который она давала завтра вечером.

– Руперт приезжает завтра, не так ли? – Требовательно спросила она. – Он, конечно, не самый желанный гость для моего обеда, всегда делает консервативные замечания и засыпает на вечере. Но я достала 10 копченых форелей и мне бы не хотелось, чтобы вносился беспорядок в количество гостей.

Хелина вдруг обнаружила, что Хилари вызывает в ней все возрастающее раздражение, и ответила, что о Руперте никогда ничего нельзя сказать наверняка, но на 99 % можно быть уверенной, что он появится завтра.

– Будем надеяться, что он придет завтра, сказала Хилари. – Нет немного больше Дольчелата, пожалуйста.

С того момента, как они расстались в Черном лесу, Хилари осознала, какое возбуждение Руперт вносил в ее скучную, однообразную жизнь и как много она потеряла. Она должна его вернуть. Это будет очень жестоко, если он не вернется завтра к вечеру.

Расставшись с Хилари, Хелина забежала в химическую лабораторию, чтобы забрать кассеты с пленкой, которые она отдавала на проявку. Эти кассеты она нашла на туалетном столике Руперта. В последний раз, когда он был дома, он снимал Маркуса и Хелине не терпелось посмотреть фотографии. Мистер Вайс, фотограф, куда-то вышел и не успел просмотреть и проверить фотографии, как он это делал всегда. Ему нравилось просматривать папку с фотографиями КемпбелловБлеков; в ней часто бывали фотографии известных людей и снимки интересных мест зарубежом.

Засуха, казалось, совсем не отпугивала путешественников. Застряв в заторе машин по дороге домой, Хелина не могла больше сопротивляться желанию просмотреть фотографии. Тут была великолепная фотография Маркуса, но ей не понрави лось, что Беджер лижет его лицо. И восхитительная фотография беседки из роз и страшно надоевшее ей изображение Джека Рассела и Арктуруса. Почему Руперт всегда фотографирует животных? А вот прекрасный цветочный бордюр, и долина, такая желтая. Это должно быть там, где выпасают жеребенка Джемини. Она закончила просматривать одну папку и вытряхнула фотографии из другой. Первое, что она увидела, было изображение нижней части какой-то толстушки. Мистер Вайс, наверное, перепутал пакеты фотографий. Потом она увидела другой снимок этой же толстушки в полный рост с расставленными ногами в отвратительной вызывающей позе. Хелина присмотрелась и окаменела. Девушка была похожа на Подж. Она просмотрела еще четыре фотографии, все очень вызывающие. Да, на всех этих фотографиях определенно была Подж. На следующем снимке, снятом под углом, было изображение мужчины, голова была наполовину срезана краем фотографии, но видимая часть была ей явно знакома. На другой фотографии, тоже оголенный, был несомненно Руперт в полный рост, покатывающийся от хохота.

В следующее мгновение Хелина протаранила Поршем стоявшую впереди машину, раздался неприятный треск. Хелина сильно ударилась головой. Капот машины сморщился и стал похож на морду бульдога из мультфильмов.

– Почему Вы не смотрите, куда Вы едете? – закричал водитель впереди стоявшей машины. Он подошел и увидел Хелину, истерически рыдающую и пытающуюся собрать рассыпавшиеся фотографии, пока их никто не увидел.

Руперт прилетел из Роттердама на следующий день около 6 часов вечера, уставший, но опять с победой. Он поручил доставку лошадей домой конюхам. Филлипс встречал Руперта в аэропорту на Мини Хелины и, с трудом скрывая радость, сообщил ему, что миссис Кемпбелл-Блек вчера после полудня попала в аварию. – Поделом тебе, ублюдок, – подумал он, заметив яростный взгляд Руперта. – Не будешь ходить в лес с Подж.

Хелина ходила по спальне из угла в угол, раздумывая, как, черт побери, поступить с Рупертом. Каким-то чудом за 4 года их семейной жизни она фактически никогда не поймала его на измене. У нее были подозрения относительно многих женщин – Маргерит, Дженни, Грании Притчел и других «бывших» пассий Руперта, но она никогда не думала о Подж с ее жирными ногами, ее произношением кокни, с ее простым домашним лицом. Для Хелины это было страшное потрясение, она до сих пор вся дрожала. – Это так возмутительно, фотографировать ее на одном из собственных полей, где мог кто-нибудь проходить. – Ей бы хотелось иметь подругу, которой можно было бы излить все, что было у нее на сердце, но Дженни не приехала с Билли из Роттердама, да и ей нельзя было довериться. Она подумала было позвонить Хилари, но та как всегда скажет: «Я же тебе говорила». У нее все еще сильно болела голова после вчерашней аварии, а на лбу под волосами красовался огромный кровоподтек.

Как обычно неистовый лай предупредил ее о том, что Руперт прибыл домой. На этот раз, вместо того, чтобы зайти в конюшню, Руперт сразу поднялся в ее спальню.

– Я слышал, ты попала в аварию. С тобой все в порядке?

– Я попала в затор и рассматривала фотографии, которые только забрала. – Она повернулась и вручила ему папки. – Некоторые очень интересные. Посмотри.

Руперт взял их небрежно. Когда он чувствовал ловушку, его глаза, казалось, темнели, становились непроницаемыми, с оттенком голубизны, они теряли свой блеск.

– Я думаю, несколько фотографий Маркуса должны были получиться неплохо. Вот хороший снимок, а вот еще один, а вот просто великолепная фотография Беджера и Арчи. Господи, какая великолепная лошадь. Жаль, что тебе не нравятся такие снимки. – Он издал долгий свист. – А это что такое?

– Ты прекрасно знаешь, – всхлипнула Хелина, – это эта девчонка Подж.

– Наверное, Филлипс одолжил мой фотоаппарат. – О господи, ну и формы у нее.

– Это ты сделал эти фотографии, – прошипела Хелина. – И твои руки были удивительно спокойны, чего не скажешь о Подж, когда она снимала тебя.

Руперт просматривал фотографии, оттягивая время. – А кто этот парень без головы? Его член – как башня нашей почты.

– Это ты, – сказала Хелина сдавленным голосом. – Я полагаю, ты не будешь отрицать тот факт, что на следующей фотографии снят ты.

– Боюсь, что это так, – ответил Руперт. Затем он совершил принципиальную ошибку, начав вовсю хохотать.

Хелина вышла из себя. – Как ты мог спать с ней!

– А кто сказал, что я спал с ней?

– Не будь смешным. Я думаю, что Билли и Дженни знают все. Как ты мог, как ты мог?

Руперт почесал ухо и посмотрел на нее задумчиво. – Ты действительно хочешь знать? – спросил он мягко.

– Да, черт побери, я хочу знать.

– Я трахнул ее, потому что она была дома, когда я вернулся, и хотела меня.

Хелина вздрогнула.

– И она, черт побери, просто чудо в постели.

– А я, полагаю, нет?

– Да, моя любимая, ты далеко не чудо. Если ты хочешь знать правду, то ты как замороженный цыпленок. Трахать тебя – это все равно, что запихивать сосисочное мясо в бройлера. Я всегда боюсь, что обнаружу гусиные потроха.

У Хелины перехватило дыхание, она ничего не могла ответить.

– Ты никак не реагируешь, не выражаешь удовлетворения, за все 4 года нашей семейной жизни ты никогда не попросила меня заняться с тобой любовью. Если у меня появляется желание, то я должен просить тебя об этом, как нищий, который на улице просит милостыню; мне это чертовски надоело. Каждый раз, когда ты разводишь ноги, ты выглядишь так, как будто даровала мне царскую милость. Это не твоя вина. Твоя чертова мамаша воспитала тебя так. – Веди себя, как леди, в любых ситуациях. О господи!

Хелина уставилась на него, слишком ошеломленная, чтобы что-нибудь сказать. Она наблюдала, как он, стоя перед ней, снимает одежду, обнажая худощавое, прекрасное, загорелое тело, которое напомнило ей об этих ужасных снимках. На какую-то секунду она с ужасом подумала, что он бросится на нее, но он просто вышел в ванную комнату и через пять минут появился, отряхивая волосы и вытирая их насухо большим розовым полотенцем.

– Ты получила приглашение? – спросил он. – Я не получаю свою долю удовольствий дома, значит, я получу их гденибудь в другом месте.

– Я должна уничтожить ее, – прошептала Хелина побелевшими губами. – Я не могу продолжать встречаться с ней, зная все это, увидев эти отвратительные снимки.

– Что отвратительного в этих фотографиях? Фирме Кодак они понравились бы. У нее прекрасное тело, и что самое важное – она не стыдиться его. Ты можешь взять у нее несколько уроков.

Он вышел в туалетную комнату и начал одевать белую рубашку и смокинг.

– Куда ты собираешься? – спросила Хелина, оцепенев.

– На обед. Сегодня Хилари дает обед, ты помнишь об этом? Ты же настаивала, чтобы я вернулся вовремя с соревнований.

Никто не одевался быстрее Руперта, когда он собирался идти куда-то.

– Ты не можешь идти на обед после всего этого, – прошептала Хелина в замешательстве.

– Почему? Дармовая выпивка. Это гораздо лучше, чем оставаться здесь и выслушивать твои истерики. И потом я не люблю, когда в меня швыряют книгами, а этот флакон духов угрощающе большой. Не лучше ли будет, если ты тоже переоденешься? – Он завязывал галстук и неодобрительно рассматривал себя в зеркале.

– Неужели ты даже не извинишься за свою интрижку с Подж?

Руперт исскусно продел конец галстука в петлю. – Почему я должен извиняться за твои недостатки?

Теперь он причесывал все еще мокрые волосы, зачесывая их назад от висков и укладывая их двумя крыльями над ушами. Он отряхнул смокинг. – Можешь не беспокоиться и не просыпаться из-за меня. Я скажу Ортруде, или кто там у нас на этой неделе, что у тебя мигрень.

Хелина просто не могла поверить, что он может так легкомысленно отнестись к событию такой важности. А какие ужасные вещи он ей говорил. Действительно ли она так ужасна в постели? Только ли она виновата во всем? В ту минуту, когда Руперт вышел, она бросилась на кровать, ее сердце разрывалось от рыданий. Не в первый раз она пожалела о том, что расположила детскую рядом с их спальней. Она услышала царапанье в дверь и крики «мама», «мама». Хелина заскрежетала зубами. – Куда, черт бы ее побрал, делась Ортруда? – Царапанье стало более настойчивым. – Мамочка, почему ты плачешь?

Хелина одела темные очки и открыла дверь. Маркус почти что ввалился вовнутрь. На нем была голубая в белую полосочку пижамка, а в руках он сжимал матерчатого пурпурного скунса, которого Руперт привез ему из Аахена.

– Мамочка плачет, – сказал он с сомнением.

Хелина подняла его, наслаждаясь его мягкостью и запахом свежевыкупанного тельца.

– У мамы болит головка. Она понарошку ударила себя в висок, а затем головкой скунса показала на окно. – Мамочка ударилась в машине. Вот почему мамочка плачет.

Было похоже, что Маркус принял это объяснение. Хелина нервно высматривала, не появится ли тонкая струйка слизи из носа, что всегда возвещало о приближении астматического приступа (обычно вызываемого присутствием Руперта), но не заметила никаких признаков.

– Сказку, – оживляясь, потребовал Маркус.

– О, только не это, – подумала Хелина. – Ортруда, – позвала она. Но Ортруда, услышав, что Хелина остается дома, уже махнула в Страуд в «Веселую козу» на встречу с приятелями.

Руперт, дав выход своей ярости при Хелине, не получал удовольствия от обеда у Хилари, так как чувствовал себя очень виноватым. Хилари, несмотря на свои деспотичные рассуждения о точном количестве гостей, была обрадована, что он появился один.

– Что случилось с Хелиной? – спросила она.

– Мигрень, – коротко ответил Руперт.

– Это значит, что была ссора, – краешком губ произнесла Хилари. – Выпей выдержанного вина, это приободрит тебя.

Руперт остраненно смотрел на важных дам, все выпуклости которых были скрыты под строгими одеяниями, на их бородатых мужей, выглядевших так самоуверенно в смокингах. Если бы это не была годовщина свадьбы Хилари и Криспина, они бы не стали одеваться так изысканно. Все, за исключением Руперта, принесли подарки.

За обедом Хилари посадила его справа от себя. За столом не было ни одной подходящей женщины, с которой можно было бы пофлиртовать, некому было даже строить глазки. Обед был отвратительным – копченая форель, а затем заяц, тушенный во всем, что только произрастает и не произрастает в августе. Зная неряшливость Хилари, это блюдо с таким же успехом можно было назвать «тушеные волосы».[2]

– В чем дело? Что-то ты сегодня не блещешь, как обычно, – шепотом спросила Хилари и погладила его руку, передавая ему желе из красной смородины. Руперт не ответил на ее поглаживание.

– Что на самом деле случилось с Хелиной? – спросила она. – Вчера у нее все было в порядке.

– Зато сейчас у нее все плохо, – сказал Руперт. Он повернулся к немке с косой вокруг головы, сидящей от него справа.

– Наверное, Вы живете очень одиноко, работая с лошадьми, – обратилась она к нему.

– Наоборот, – ответил Руперт, – слишком много народа.

Каким идиотом надо было быть, чтобы взять и нагадить у собственного порога. Теперь придется уволить Подж, а Арчи и другие лошади так привыкли к ней, что теперь будут выбиты из колеи по крайней мере до середины сезона. Конюха найти, конечно, несложно, но такого как Подж – практически невозможно. И опять же, какого черта он связался с Хилари? Теперь она вызывала в нем только отвращение. За кофе утомительно тянулось время; Хилари настойчиво твердила, что она ненавидит разбивать окружение.

Руперт становился все более беспокойным по мере того, как свет стал угасать на лоснящихся ненарисованных лицах. Женщина, сидевшая справа от Руперта, вышла в туалет. Криспин ушел из комнаты, чтобы приготовить еще одну порцию кофе, вне сомнения без кофеина. Мрачные картины Хилари смотрели со стен. Хилари не могла больше выдержать.

– Хелина узнала о нас?

Глаза Руперта сузились. – О ком?

– О нас, о тебе и обо мне, конечно.

Руперт рассмеялся. – Нет, она узнала о ком-то еще.

– Я не поняла.

– Хелина узнала, что я трахал одну особу.

– Давно?

– Нет, десять дней назад.

Хилари задохнулась. – Ты – ублюдок, отвратительный ублюдок, – прошипела она. – Ты нарочно так говоришь, чтобы порвать со мной. Я не верю тебе.

– О чем это вы секретничаете вдвоем? – Возле них появился Криспин. – Извини, дорогая, что я так долго задержался, пришлось переодеть Германа. Еще кофе, Руперт?

Руперт посмотрел на руки Криспина. Он мог держать пари, что тот их не моет. – Нет, спасибо. – Он встал. – Я должен идти. Прекрасный вечер, но сегодня я встал в 4 часа утра, и потом я не люблю надолго оставлять Хелину одну.

– Раньше он никогда не беспокоился, – подумала Хилари в бешенстве.

– Почему бы тебе не позвонить? Она, наверное, крепко спит. Жаль разбивать компанию.

Чью компанию? – сказал Руперт так, чтобы только она могла услышать его. – Наша личная компания уже закончилась, моя дорогая.

– Что случилось с твоим Поршем? – спросил Криспин, наблюдая, как Руперт устраивает свои длинные ноги в Мини Хелины.

– Хелина попала в аварию вчера. – Он отъехал.

Он был дома без четверти двенадцать. У Ортруды свет не горел, не светилось и у Подж в ее мансарде над конюшней. Наверное, все домочадцы знают, что он ушел после шумной ссоры с Хелиной. Он направился к конюшням. Было все еще невыносимо жарко. Полная луна блистала в окружении мириада звезд. Лошади беспрестанно двигались. Арктурус подошел к полуоткрытой двери. Руперт дал ему морковку, которую он прихватил у Хилари из тарелки с необработанными овощами.

– Хотелось бы мне быть таким жеребцом, как ты, – сказал он.

Арчи выкатил глаза и слегка укусил Руперта, а тот легонько ударил его по носу.

– Однажды, когда ты станешь известным, ты сможешь покрыть любую кобылу, какую пожелаешь, – сказал он коню. – Почему я не могу?

Руперт знал, что Подж будет ждать его, но он пошел прямо в дом. Он не любил спать в комнате для гостей. Она считалась убежищем изгнанника, а сегодня он был не настолько пьян, чтобы не чувствовать этого.

После того, как она наконец уложила Маркуса, Хелина приняла ванну, промыла глаза, помыла голову и одела ночную рубашку от Дженет Речер из черного шелка, которую подарил ей на Рождество Руперт и которую она еще ни разу не одевала, потому что она почти не прикрывала грудь. Теперь потушив свет, она лежала в кровати и мерцание луны струилось в окно. Когда Руперт на цыпочках проходил мимо двери, она окликнула его. Он зашел осторожно, ожидая услышать новый поток брани; его волосы отливали серебром, как его щетки для волос.

– Прости, – сказала Хелина сдавленным голосом. – Это моя вина.

Руперт, осознавая полностью свою неправоту, был тронут до глубины души.

– Я поняла, почему ты занимался любовью с Подж, – продолжала она. – Я безнадежна в постели. Это мое воспитание делало меня такой до ужаса сдержанной, но я очень люблю тебя. Я не могу вынести мысли, что потеряю тебя. Я буду стараться и сделаю так же много увертюр, как Россини, – попробовала она пошутить, но ее голос сорвался. Руперт сел и прижал ее к себе.

– Нет, это моя вина, – сказал он, поглаживая ее оголенные руки. – Я завтра же освобожусь от Подж, я рассчитаю ее и ты больше никогда ее не увидишь. Я полагаю, что тут виновато и мое воспитание. Верность в нашем семействе не считалась самой большой добродетелью. Но я люблю тебя.

– Я куплю сексуальное нижнее белье черного цвета, как у Дженни, буду читать книги о сексе и научусь, как вызвать у мужчины сильное желание.

– Но ты уже это сделала. Разве я когда-нибудь не хотел тебя? Я просто устал трахать ту, которая не хочет меня.

Этой ночью была зачата Табита.

29

Постепенно коттедж Билли и Дженни приобретал жилой вид. И хотя на данный момент Билли подвел черту под строительными работами, отложив обустройство плавательного бассейна и теннисного корта, дом имел все необходимые для жизни удобства.

– Если у меня будет фантастический сезон, а ты закончишь описывать ягодицы, то мы приведем все в порядок к концу следующего года и сможем тогда расщедриться на несколько бутылочек Белла, – сказал Билли, когда они с Дженни в октябре въехали в коттедж. Но он никак не ожидал, что счета будут такими астрономическими. Не получив свадебных подарков, они с Дженни должны были все покупать сами, начиная от давилки для чеснока до посудомойки. Мать Билли была очень богатой женщиной и могла бы им помочь. Но она не любила Дженни, которая называла ее старой калошей с твидовой задницей или более мягко – императором Веспасианом в экипаже. У миссис Ллойд-Фокс был крупный нос и густые серые локоны, которые больше бы подошли мужчине. Она считала Дженни слишком едкой и соглашалась с мнением Хелины, что Дженни пишет очень поверхностные статьи. На прошлой неделе Дженни написала статью о ее женитьбе, дав там слишком много интимных подробностей. Большинство их знакомых, и даже Билли, нашли статью забавной, но миссис Ллойд-Фокс не разделяла этого мнения.

– Как там дорогая Хелина и дорогуша Маркус? – спрашивала она всегда, когда звонила Дженни, зная, что это раздражает ее.

У миссис Ллойд-Фокс были дочери, которые делали детей с такой же легкостью, как куры несут яйца. Свекровь часто наме кала Дженни, что нужно поскорее родить сына. – Будет маленький Ллойд-Фокс – продолжатель рода.

Хелина, чувствуя легкое недомогание и счастливая после их сближения с Рупертом, была радостно взволнована, обнаружив, что ждет ребенка. Дженнни тоже хотелось забеременеть, она прекратила принимать таблетки с тех пор, как они с Билли поженились. Но каждый месяц было одно и то же. Она наведалась к своему доктору, но он сказал, что волноваться еще рано и предложил продувание труб.

– Вы слишком много и беспорядочно носитесь по свету, – сказал он ей. – Почему бы Вам на время не бросить работу, не заняться домашним хозяйством и Билли? Тогда появится настроение свить свое гнездо. Постарайтесь ограничивать свои сношения серединой периода между месячными.

На самом деле Дженни уже надоела эта беспорядочная жизнь. Она была сыта по горло этой жизнью на чемоданах, с вечным интервьюированием рок-звезд и глав государств. Она хотела оставаться дома, и наблюдать как желтеют липы вокруг коттеджа, и ходить ранним утром за грибами.

А тут еще возникла проблема с оплатой ее расходов, которые были огромны, и на которые у Дженни было всего несколько счетов, чтобы их можно было предъявить к оплате, так как остальные она потеряла. Было слишком много обедов на десятерых у Тиберио или Максима, на которых Билли и Дженни угощали остальных членов команды. Корреспондент «Дейли Пост», аккредитованный на соревнования по верховой езде и завидовавший положению Дженни, поссорившись с ней, наябедничал редактору спортивного отдела о ее излишней расточительности. Редактора Майка Пардю чуть не хватил инфаркт, когда он увидел сумму и он вызвал Дженни из Глочестершира.

Пардю когда-то был любовником Дженни. Когда Дженни вновь увидела его красивое, бдительное и хищное лицо, она подумала, насколько симпатичнее выглядит Билли.

– Эти расходы – просто посмешище, – сказал Пардю. – Какого черта ты потратила столько денег в Афинах? Ты что купила какой-то греческий остров?

– Материалы для статьи были прекрасны. Ты сам сказал это.

– Да, но они уже потеряли свою актуальность. Создается впечатление, что большая часть их написана в спальне гостинницы, причем твое перо при этом окуналось в Мутон Каде. Я хочу, чтобы ты возвратилась на Флит Стрит, где я смогу присматривать за тобой и направлять тебя. Ты хорошо пишешь, Дженни, но ты потеряла свою остроту.

– Мне хотелось бы написать дневник из провинции, нечто типа «Дневник провинциальной леди» – возразила Дженни.

– Кого, черт побери, это заинтересует?

Дженни побледнела. Она посмотрела на вытертую, пропитанную вином, кожаную софу, стоявшую в кабинете Пардю, на которую он однажды уложил ее много лет тому назад, и которая недавно была заново обтянута черной блестящей кожей. Она не хотела возвращаться к этому дикому, ненадежному существованию, которое она вела до появления Билли, с утренним дрожанием на платформе метро по дороге на работу, когда ты стоишь в вечернем платье и каждый понимает, что ты не ночевала дома.

Дженни вышла из редакции и пошла на ленч с другом-издателем. Она сказала ему, что хочет написать книгу о мужчинах и о их месте в борьбе полов. – Я хочу назвать ее «Донесения с неизвестного фронта».

– Прекрасная мысль, – поддержал ее друг. – Это приятно отличается от всех этих феминистских вздорных излияний нашей прессы. Взять все в совокупности: разводы, нарушения супружеской верности, домашние мужья. Разве «раскрепощенный» мужчина стал лучше в постели? Сделай свою книгу чертовски острой, забавной и задиристой. Я дам тебе аванс 21000 фунтов.

Сытая после ленча, Дженни вернулась к Пардю и вручила ему заявление. – Ты еще вернешься, – заметил он. – Если ты когда-нибудь закончишь эту книгу, в чем я очень сомневаюсь, я напечатаю ее в газете сериалом.

– Сомневаюь в этом, – ответила Дженни, – потому что ты точно будешь в ней, но не сможешь меня преследовать за это описание.

Дженни не беспокоилась о том, как долго она будет работать над книгой. Отец содержал ее мать. Почему Билли не сможет содержать ее? Когда Билли приехал из Гамбурга, он узнал, что Дженни уволилась, но зато получила огромный аванс.

– Теперь я стану «правильной» женой, как Хелина, – сообщила она.

Билли сказал, что он предпочитает неправильных жен, и хотя ему нравилась мысль о том, что она будет жить в «домике дровосека», как маленькая Красная шапочка, он надеялся, что в наше время не очень много волков рискнет переодеваться в бабушек. Он был также несколько обеспокоен тем, что кроме счета в 50000 фунтов от строителей были еще налоговый счет в размере 10000 фунтов и счет Дженни за налог на добавочную стоимость размером в 3000 фунтов. Внезапно обнаружилось, что по этим счетам нечем заплатить.

– Отдай счета Кеву, – сказала беззаботно Дженни. – Для этого он и существует.

Но все тревоги о деньгах отошли на второй план на фоне волнения, вызванного переездом в свой дом. Тут все доставляло удовольствие: и созерцание мебели, которая так хорошо сочеталась с каменными полами, и разжигание больших поленьев в каминах гостиной, и обрезка роз и жимолости, которые все еще были в цвету и затеняли окна. Затем было блаженство пробуждения в собственной постели в собственном доме, где сквозь липовые деревья можно было полюбоваться долиной. Разве могли они не быть счастливыми и преуспевающими в таком очаровательном жилище?

Дженни скучала за Билли, когда он стал уезжать на соревнования без нее; но она умела наслаждаться реальностями жизни: ведь было, ей богу, хорошо, что ей не приходится вставать в 5 часов утра и пробираться по горным проездам и спускаться вниз по обледенелым дорогам. Наступившая зима была очень холодной, и ветер задувал в их дверь прямо с Бристольского канала, но Дженни просто включала центральное отопление до тропической жары и лениво размышляла о книге. Музу нельзя насиловать, ей необходимо время, чтобы раскрыть свои секреты.

После переезда Билли и Дженни Руперт очень сильно скучал за ними обоими. Казалось, все веселье покинуло их дом. Он делал героические усилия, чтобы быть хорошим мужем, а Хелина тоже с трудом пыталась быть более сексуальной. Но при беременности, когда чувствуешь себя плохо, это было непросто. Беджер больше всего скучал за Мевис и если Руперт был в отъезде, он проводил дни в коттедже. Когда Руперт приезжал, чтобы забрать его, он ложился в замешательстве перед камином и закрывал глаза, притворяясь, что если он не видит Руперта, значит его здесь нет.

Чтобы снискать расположение, Дженни пригласила Кева и Энид Кали на свой первый обед. По этому поводу огромный китайский пудель был вынут из своего постоянного местопребывания, т. е. погреба, хорошенько вытерт и водружен на почетное место в гостиной. К несчастью, накануне обеда Дженни распылила в духовке средство для чистки плит и забыла смыть его, а когда она перед обедом вынула из печи утку, то кухня заполнилаь ядовитым дымом, а утка представляла собой обуглив шийся остов размером с птичку-крапивника. Все покатывались от хохота, а Билли послал в Страуд в китайский ресторанчик заказ с доставкой на дом. Возможно к лучшему. Когда же Билли проверил горчицу, которую Дженни поставила на стол, он обнаружил вместо нее шафранную мазь против мух, используемую для лошадей.

– Дженни очень привлекательна, но я не уверена, что она сможет вести домашнее хозяйство, – по дороге домой высказала свои соображения Энид Кали.

К Рождеству дела усложнились. Бал ушиб ногу перед соревнованиями в Олимпии, а другие лошади Билли не принесли ему ни одного приза. Он послал рождественскую открытку управляющему банком и решил, что «качнет» своих родителей, которые пригласили их к себе на Рождество.

Визит был безуспешным. Дженни, которая всегда откладывала покупки на последнюю минуту, вынуждена была потратить на рождественские подарки целое состояние, что шокировало бережливых родителей Билли. Вместо чека, который Билли и Дженни хотели бы получить, они подарили молодым безобразнейшую часть фамильного серебра.

Ллойд-Фоксы жили в доме, называвшемся Мелтингс (Пивоварни), таком холодном, что Дженни не могла себя заставить встать до ленча, а затем захватывала место у огня. Мать Билли вела себя нетактично. Она непрерывно возвращалась к теме о детях. – Так грустно бывает сидеть за партией бриджа и не иметь возможности похвастаться, что у них скоро будет маленький Ллойд-Фокс. Так приятно, что дорогая Хелина – благоразумная женщина и собирается иметь второго ребенка.

– Я поглажу рубашки Билли, – сказала она, заходя в спальню и подбирая их с пола. – Я знаю, как он любит выглаженные рубашки. И я сделаю вам яблочный пирог на дорогу, когда вы будете возвращаться в Глочестершир. Он так любит пудинги.

– Я заткну ей его в рот, если она не заткнется, – пробормотала Дженни.

В крайнем раздражении Дженни стрелой вылетела из спальни кипя от гнева, даже не побеспокоившись застелить одну кровать, в которой они спали, хотя в их распоряжение были предоставлены две раздельные кровати. Билли был для нее единственной формой центрального отопления в этом доме. А когда в полдень и в 6 часов вечера Дженни прикладывалась к водке, у матери Билли начинали ходить желваки. Она очень устала от стряпни, а от Дженни нельзя было дождаться ни помощи, ни похвал. Наконец вечером в «день подарков» Билли попросил отца о займе.

Мистер Ллойд-Фокс долго гмыкал, а затем сказал, что был неудачный год и они сами в затруднении и хотя у него был запас в 20 тысяч фунтов, он разделил его между сестрами Билли, Арабеллой и Люсиндой.

– Я думаю, что они больше, чем вы с Дженни, нуждаются в этих деньгах. Вы же оба работаете.

Дженни даже не потрудилась поцеловать свою свекровь на прощание. И только после того, как они уехали, миссис Ллойд-Фокс обнаружила, что Дженни закрасила букву «l» в названии их усадьбы, которое красовалось на воротах.[3]

После Рождества счета хлынули потоком. Билли, который никогда в своей жизни не оплачивал счета за газ, или телефон, или электричество, даже не представлял себе насколько они большие. Он также просмотрел состояние своего банковского счета и нашел его определенно плачевным после рождественских покупок Дженни.

– Неужели ты действительно потратила 60 фунтов на диван ную подушку для моей матери?

– Сожалею, что отложила ее для лица старой ведьмы, – сказала Дженни.

Налоговый инспектор и строители также торопили с оплатой. Еще одним ударом было то, что аванс в 21000 фунтов на самом деле делился на три части: 7000 фунтов выплачивались при подписании контракта, 7000 – при сдаче материала, 7000 – при издании книги.

– Как скоро ты сможешь сдать рукопись? – спросил Билли.

Первоначальной датой был март, но Дженни, сделавшая всего несколько случайных заметок, сказала, что рукопись вряд ли будет готова к лету, а это означало, что издание скорее всего не будет осуществлено осенью.

Дженни не интересовалась и не имела ни малейшего понятия как дорого обходится содержание и перевозка лошадей; не была она и надежным тылом для Билли.

Она по-прежнему забывала отсылать его заявки на участие в соревнованиях, а это означало, что Билли проезжал 200 миль к месту соревнований, чтобы там обнаружить, что он не допущен к соревнованиям. Часто при переговорах на месте ему всетаки удавалось попасть в число соревнующихся, но так получалось не всегда. Билли был одним из лучших наездников Англии, но он не был прирожденным жокеем, как Руперт. Он должен был много работать над собой и долго тренировать своих лошадей, чтобы получить действительно хорошие результаты. Дженни также не понимала темперамента Билли; ему не хватало уверенности в себе и перед выездкой ему необходимо было поддерживать полное спокойствие. Ссоры и постоянные просьбы о деньгах нарушали его сосредоточенность. Он должен был сдерживать себя. Имея дома любящую жену, ожидавшую его в теплой постели, он начал проводить меньше времени на вечерних тренировках и позже вставать по утрам.

В марте он возвращался домой после долгого трехнедельного путешествия зарубежом. Он отчаянно соскучился за Дженни и умышленно позвонил ей из Саутгемптона, чтобы предупредить, что он будет дома как раз к обеду, добавив очень жалобно, что он целый день ничего не ел. Когда он размещал лошадей в конюшне Руперта, из кухни до него донесся прекрасный запах говяжьих почек и он подумал, приготовит ли Дженни что-нибудь вкусненькое для него. Когда он подъехал к парадной двери, он обнаружил кучу молочных бутылок. Дома воняло котом, а не тушеным кроликом, а когда он налил себе последние капли виски и подошел к раковине, чтобы наполнить стакан водой, то увидел, что в ней полно грязной посуды. Как объяснила Дженни, машина для мытья посуды сломалась, а мастер, который мог бы ее починить, еще не приходил. Когда он опять вернулся в гостиную, то заметил пятна от стаканов на столике в стиле короля Георга, который подарила им к свадьбе Хелина. Дом выглядел как Пенскомб до того, как туда пришла Хелина и навела там порядок. Однако теперь беспорядок действовал ему на нервы. У него была очень плохая неделя, особенно плохо было с деньгами. Он старался не замечать груды нераспечатанных коричневых конвертов на столе в холле. Виски больше не было, была только водка, но не было тоника.

– Выпей водку с выжатым апельсиновым соком.

– Я умираю от голода.

– Прости, дорогой. Я забыла купить продукты, а когда ты позвонил, было уже поздно этим заниматься. Давай куда-нибудь пойдем.

– Чертовски дорого. Я поем кукурузных хлопьев.

Желудок Билли отозвался каким-то болезненным ощущением. Он подумал, не заработал ли он себе язву. Он очень рано встал сегодня утром. Он поднялся наверх. Шкаф был пуст. Ничего не было и в ящике комода.

– Могу я переодеться в чистую рубашку и бриджи?

– О господи, – вскрикнула Дженни, хватаясь за голову. Я забыла забрать их из прачечной в Страуде. Стиральная машина тоже вышла из строя.

– А когда открывается прачечная?

– Около 8. 30.

– Я должен выезжать в 6.

– Извини, дорогой. Я очень огорчена. Дай мне бриджи и рубашки, я постираю их вручную. Мы высушим их у камина, я встану пораньше с утра и поглажу их.

– Не страшно. Я одолжу у Руперта. На этот раз меня не будет дома всего несколько дней.

– Я очень виновата, – сказала Дженни и вдруг обратила внимание на две неотосланные заявки на участие в соревнованиях на своем подносе для писем. Она быстренько перетасовала их с грудой других бумаг. – Я смешаю тебе прекрасный коктейль.

После двух коктейлей водки с апельсиновым соком, которые в конце концов были не так уж плохи на вкус, Билли почувствовал, что он созрел для того, чтобы вскрыть коричневые конверты.

– Дженни, дорогая, – обратился к ней Билли минут через 5, – мы должны хоть немного сократить наши расходы. Эти счета просто устрашающие.

– А ты не можешь съездить в Шато Китч? Сегодня Гарольд Эванс поймал зяблика в саду и когда пришел домой, то рот у него был забит луком-скородой и петрушкой. У него, наверное, что-то не в порядке с печенью.

Билли взглянул на нее встревоженно. – Ты возила его к ветеринару?

Дженни захихикала. – Нет, его беда в том, что ему не хватает печени.

Билли ухмыльнулся, но не уклонился от темы.

– Золотко, мы должны постараться подэкономить. Нам сейчас не нужен плавательный бассейн. Мы просто не можем дать задаток и более того, не сможем заплатить за работу, если его сделают.

Дженни надула губы. – Как прекрасно было бы для тебя окунуться в бассейне после возвращения с соревнований.

– В Глочестершире в году всего три месяца достаточно тепло для таких купаний.

– Я стараюсь экономить. Миссис Бодкин заболела гриппом и я отвезла ей букет бледно-желтых нарциссов, которые я купила без листьев, так как они на 20 пенсов дешевле тех, что с листьями.

– Но мы еще не начали по-настоящему экономить, не так ли? Вон валяются 5 полуиспользованных консервных банок с питанием для котов и покрываются плесенью, нет необходимости и в том, чтобы скармливать Мевис полцыпленка каждый день. Она и так уже просто ужасно толстая.

– Да, но Беджер часто прибегает на ленч. Ты же знаешь, что Хелина просто морит собак голодом.

– Я думаю, мы должны пользоваться услугами миссис Бодкин только полдня в неделю, – сказал Билли, не обращая внимания на хмурый взгляд Дженни. – А от услуг мисс Хокинс нам придется отказаться. Ты сама можешь обрабатывать письма моих поклонников.

– Обрабатывать письма твоих поклонникоа? – Оскорбилась Дженни. – А как насчет писем от моих поклонников?

– Ну совсем недолго. До тех пор, пока мы немножко подзаработаем.

Дженни разозлилась и впала в истерику. – Я должна закончить свою книгу. Ее нужно сдать в июле. Ни на что больше у меня нет времени. Я пишу каждый день. Я встала в 8 и только вечером закончила работу. Глупо упускать вдохновение, когда оно есть.

Дженни не вспомнила, что большую часть сегодняшнего дня она провела сначала попивая кофе, а позже виски с одним из строителей. – В конце концов, – решила она, – как-нибудь напишу черновой вариант книги.

– Обратись к Кеву, – сказала Дженни, выливая остатки водки в его стакан. – Кев, большой подражатель, все уладит. Я сделаю тебе яичницу-болтунью. – Она ушла на кухню. Через минуту она высунула голову из-за двери и сообщила: «Сегодня Хелина дала мне на прочтение главу своего романа».

– Ничего?

– Она не может написать даже слово задница на стене. Хелина сказала мне: «Дженни, я хочу, чтобы ты искренне выразила свое мнение «, а это означает, что ей хочется, чтобы я поубедительнее соврала. Но сегодня она рассказала мне очень забавную историю. Она стала просто неразлучна с новым викарием и когда Руперт неожиданно прилетел из Женевы ночью на прошлой неделе, он обнаружил в доме викария, читающего великолепную проповедь в гостиной, при этом все, включая Беджера, медитировали с широко открытыми глазами.

Билли засмеялся. – Руп рассказывал мне.

Он прошел на кухню, стараясь не замечать ни беспорядка, который там царил, ни того, как Дженни бросала яичную скорлупу в огромный ящик, где они попадали в компанию тысячи других скорлупок, что было причиной странного запаха, который висел на кухне. Он взял банку кофе с кухонного стола и посмотрел на цену. – О господи, кофе – очень дорого для нас. В дальнейшем придется пить напиток.

Дженни подошла и обняла его. – Я люблю тебя, – сказала она. – Не беспокойся о деньгах. Я купила прекрасную бутылочку Стейт Эмильона.

После трех больших коктейлей с водкой и бутылки Стейт Эмильона денежная проблема уже не казалась такой страшной. Билли будет щеголять на лошадях, а Дженни будет писать как сумасшедшая, когда его не будет дома. Они скоро выберутся из этого неприятного положения.

Пришла весна, более долгожданная, чем всегда, потому что зима была слишком суровой; леса наполнились фиалками, анемонами, примулами и птичьим пением. Народ Чосера поду – мывал о паломничестве, а Дженни – о новых нарядах. Дикий чеснок наполнил ее ностальгической тоской по пьяным ленчам в Сохо. Она знала, что женитьба с Билли обеспечила ей более ценную и устойчивую жизнь, но все равно скучала за шутками и приятельской болтовней прежней жизни. Она постоянно висела на телефоне, болтая с мамой. Ей все труднее было возвращаться к своей книге. Она привыкла к поспешной поне – дельной журналистской работе, к постоянным письмам поклон – ников, к людям подходящим к ней на вечерах со словами:» Ты была на уровне на прошлой неделе».

В деревне не было ни второй почты, ни» Ивнинг Стан – дарт «, ни столичных радиопередач; она обнаружила, что ей трудно привыкнуть к медленному течению жизни в сельской местности. Глочестершир был нагоняющей сон провинцией и теперь она спала в послеполуденные часы. Она сделала продувание фаллопиевых труб; что оказалось, в принципе, не очень болезненной процедурой, но имело на нее воздействие гораздо большее, чем она ожидала. Она впадала в отчаяние и к напряженному состоянию перед менструацией добавлялась послеменструальная депрессия, когда она обнаруживала, что все еще не забеременела.

Однажды днем ее навестила мать Билли с подругой по бриджу. Коттедж выглядел ужасно. У Дженни не было пирога, а был только черствый хлеб, не было джема, а чайничек для заварки был полон сухих листьев. Миссис Ллойд – Фокс прошла за ней на кухню.

– Никаких новостей? – спросила она. Дженни покачала головой. Она так расстроилась, что у нее сгорели тосты.

– Какой чудесный вид, – сказала подруга по бриджу, выглядывая из окна.

– Единственный вид, который мне нравится все эти дни – это мой собственный, – сказала Дженни.

Со счетами дела обстояли все хуже. Пришел налоговый счет и Билли осознал, что как ее муж, он ответственен за уплату дополнительно еще 15000 фунтов, а к ним еще 3000 фунтов налога на добавленную стоимость.

Каждый раз, когда Дженни делала покупки, и где-либо замечала детскую одежду, она воспринимала это как насмешку над собой. Ей казалось, что она так одинока в этом мире матерей. Она каждый день измеряла температуру и записывала ее на обратной стороне роджественной открытки и предпола – галось, что Билли должен был вступать с ней в сношение, когда температура начинала повышаться. Но неизменно либо она теряла открытку, либо Билли не оказывался дома в нужный день.

В мае Хелина родила дочку, которую назвали Табитой. Руперт присутствовал при родах и хотя Хелине казалось, что большую часть времени он провел, строя глазки хорошеньким медсестрам и наблюдая, как работает вся эта машина, все же в конце концов он присутствовал, даже если и вел себя не совсем корректно. А с того момента, как он увидел Табиту и она открыла такие же кембриджские голубые глаза, как у него, Руперт был полностью очарован. Она и в самом деле была ангелоподобным ребенком. Она практически сразу начала угукать и смеяться, она спала по ночам, а если просыпалась, то именно Руперт без звука поднимался и подходил к ней, проявляя такую доброту и терпение, которых Хелина раньше не замечала в нем.

Что касается Руперта, то для него это была великая любовь столетия. Наконец появился некто, кого он любил безгранично и кто обожал его также. Позже, когда она начала говорить, то ее первым словом было «папа», а когда она делала свои первые шаги, то они были направлены к Руперту. И еще до того, как она начала ходить, она криком требовала, чтобы ее посадили на пони, и вопила еще громче когда ее снимали с него. Руперт делал все для нее, качал ее, играл с ней часами, наблюдал за ней спящей в детской кроватке, пухленькой, розовощекой, светловолосой и приводящей его в восторг. Сначала восхищавшаяся наслаждением Руперта, Хелина постепенно начала сердиться на него и стала еще ближе к Маркусу, который в свои два года не мог понять, почему папа не любит так сильно его, не приносит ему подарков и не обнимает его, сажая на колени. В результате, когда Руперта не было рядом, он мог щипать и бить маленькую Теб и закладывать ее кроватку игрушками. Однажды Руперт застал Маркуса, пытающегося задушить Теб подушкой. Он отвесил ему такой подзатыльник, что тот перелетел через всю комнату. Двумя часами позже у Маркуса начался сильнейший приступ астмы. Он выздоровел, но к тому времени Руперт уже уехал на следующие соревнования.

Крещение сильно выбило Дженни из колеи. Она была крестной матерью. Крестины представлялись как родовое дело, как ритуальное празднование в честь плодовитости. На них присутствовал весь клан Кемпебеллов-Блеков, пришедший в экстаз от такого восхитительного ребенка. Миссис Ллойд-Фокс подарила Теб прекрасный серебрянный кубок. Дженни сильно напилась и провела всю ночь, заливаясь потоками слез. Билли был в отчаянии. – Мы женаты всего полтора года, дорогая. Я схожу к доктору, может это моя вина.

30

Теперь все наездники срочно готовились к чемпионату мира, который должен был состояться в Ле Риво в Бретани в июле. Только 6 английских наездников будут отобраны для участия в чемпионате. Считая, что Билли без сомнения попадет в эту шестерку, Кевин Кали зарезервировал навес в Ле Риво и намеревался принимать в нем гостей, а поэтому пригласил всех своих самых значительны клиентов на праздник.

Так как был еще только май, Билли не очень тревожился по поводу квалификационной процедуры. Он был уже почти в форме. Бал переболев вирусным инфекционным заболеванием уже выздоровел и готовился к соревнованиям. Другим ключевым событием для конного спорта, по мнению Кевина Кали, был Вестернгейт – соревнование в центральных графствах Англии, проводящееся в конце мая. Фабрика «Магги – Мил» («Магическая пища») находилась всего в нескольких милях от Вестернгейта, у Кевина Кели был забронирован шатер на этих соревнованиях и ожидалось, что на соревнованиях будет весь управленческий аппарат в обществе самых значительных клиентов фирмы.

Главным событием для них была встреча с Билли и выступление его лошадей Магги Мил Эла («Бал» – буйвол) Магги Мил Китча («Китченер» – повар) и Магги Мил Дика («Мандрика»). Все также стремились познакомиться с очень красивой и известной женой Билли – Дженни, которую многие дамы знали по статьям в «Дейли Пост» и считали «последним шиком».

Вестернгейт находился 8 милями севернее от Пенскомба. Ожидалось, что Билли будет участвовать в показе все три дня соревнований, Кевин и Энид Кали были разочарованы тем, что Дженни работала в четверг и пятницу, но они надеялись увидеть ее на ленче в субботу.

– Мне обязательно нужно ехать? – проговорила Дженни.

– Это очень важно, – убеждал ее Билли, – они – наш хлеб с маслом.

– Я бы сказала – маргарин с ломтиком хлеба, если ты хочешь знать мое мнение. Мне ужасно не хочется бросать свою книгу, когда она так хорошо идет, – соврала Дженни.

– Я приеду домой в пятницу вечером и заберу тебя, – сказал Билли. – Мы можем отправиться утром, но должны выехать очень рано; у меня в 11. 30 выездка новичков.

В понедельник перед соревнованиями Билли ездил к Кевину Кали просить у него аванс в 20 000 фунтов, чтобы отбиться от кредиторов. Кевин немного подумал, а затем сказал: «Хорошо, Билли, я помогу тебе».

– Так мило с твоей стороны, – со вздохом облегчения сказал Билли.

– Ничего не мило, это чертовски великодушно, но я не собираюсь тебе давать столько, сколько ты просишь. Я дам тебе 2 000 фунтов, иначе ты потеряешь чувство голода.

Сердце Билли упало.

– Остальные ты должен выиграть. Перестань пить и сбрось немного вес. Мир жесток. Я расчитываю на тебя на мировом чемпионате. Я заказал навес в Ле Риво, так что ты постарайся выиграть и пройти квалификационную процедуру.

Билли подумал, что лучше бы Кевин не заказывал навес, не надо искушать судьбу.

Казалось неудача просто преследует его. У него было такое тяжелое похмелье в Фонтенбло, что он забыл проверить, укрепил ли Треси гвозди на подковах Китченера. Китченер вышел на круг и сразу же подскользнулся на месте, с которого отталкивался для прыжка, что вывело его из строя на целый сезон. И теперь Билли остался только с Балом и Мандрикой. Когда он звонил Дженни она мило с ним побеседовала, у нее была задержка 4 дня и она вся погрузилась в тайное ожидание.

Вечером в среду Билли вернулся из Фонтенбло и обнаружил, что Дженни положила в стиральную машину вместе с тремя парами бриджей и четырьмя белыми рубашками свой алый шелковый шарфик, отчего его вещи после стирки были испещрены красными полосами и напоминали утреннюю зарю. Билли очень устал, он не сдержался и выругался.

– Я не могу понять, что тебя так волнует? Я же не жалуюсь, – закричала в ответ Дженни. – Я испортила свой лучший шарф. Я так занята, ты должен быть счастлив, что я вообще постирала твои рубашки. Почему ты не выиграешь какойнибудь приз? Тогда ты сможешь отправлять их в прачечную.

Билли почувствовал ужасную разрывающую боль внутри, которая стала привычной за последние дни. Единственным спасением казался большой стакан виски.

Поднявшись наверх со слабой надеждой отыскать хоть одну чистую рубашку, он увидел в комнате для гостей красивое новое железное изголовье над кроватью.

– А это еще откуда?

– Я купила несколько недель тому назад.

– И заплатила за него?

– Еще нет. – Дженни старалась не смотреть ему в глаза.

– Почему ты покупаешь это чертово изголовье, когда я не могу купить себе сапоги?

– А почему ты не покупаешь дешевое вино, а платишь 3 фунта за бутылку? Почему ты всегда покупаешь выпивку для других, отдаешь им свои рубашки, даже если они в красную полоску, как утренняя заря? Почему ты не выиграешь приз? Мне уже надоело играть вторую скрипку при кучке твоих чертовых лошадей.

Билли ушел наверх. Когда она легла в постель, то увидела, что Билли лежит в пижаме, застегнутой на все пуговицы до подбородка. Несмотря на то, что он лежал лицом к стене, она уловила запах плохо переваренной пищи и спиртного.

– Билли, – позвала она примирительным тоном. Он не ответил, но она знала, что он не спит. Ничего, однако, не могло нарушить ее радость. У нее было 8 дней задержки. Ночью она проснулась. Билли лежал рядом так тихо, что она подумала, что он покончил с собой. В панике она начала будить его и он полусонный, инстинктивно обнял ее, забыв об ужасной ссоре.

Он уехал в Вестернгейт рано утром, когда она еще спала, но вернулся в пятницу вечером в хорошем настроении. Бал был вторым в высшей школе, так что может быть удача снова возвращается к нему.

Дженни была обрадована его удачей, но поинтересовалась: «А кто опередил тебя?»

– Джейк Ловелл. Он вернулся в конный спорт.

– А кто это?

– Да ты знаешь Джейка. А, я забыл. Наверное, ты не встречала его. Его включили в команду на Колумбийскую олимпиаду с двумя лошадьми высшего класса. У одной лошади случился сердечный приступ в Критлдене. Устрашающая неудача. Никогда не смогла больше прыгать. А Руперт прикипел сердцем ко второй.

И без сомнения, получил ее, – сказала Дженни, – он всегда получает то, что хочет.

– Да. Это был Реванш. Принадлежал отчиму жены Джейка. Руперт сделал ему предложение, от которого тот не смог отказаться; и оставил Джейка без единой лошади. Но Джейк возвратился в форме. Я рад. Я всегда чувствовал себя не очень хорошо из-за этого дела.

Вдохновленные вторым местом, которое выиграл Билли, они мягко прижались друг к другу. – Я так рад, что ты будешь завтра на соревнованиях, – сказал Билли. – Они все умирают от желания встретиться с тобой. Я хочу показать тебя всем.

Дженни не нравилось, когда ее показывали. Она чувствовала себя толстой и обрюзгшей; возможно, это были первые признаки беременности. В ожидании материнства и чтобы прикрыть выпуклость (у нее была задержка 10 дней), она одевала только полосатые рубашки Билли и больше ничего.

– Тебе нравятся короткие волосы? – Спросила Дженни, задержавшись взглядом на страничке мод в «Дейли Мейл».

– Да, у Мевис. Могу я побрить твои заросли сегодня вечером?

Это было очень эротично. Билли дал ей почитать порножурнал, уложил ее на полотенце на кровати и занялся работой, используя свою бритву, мыльную пену и горячую воду. Вздрагивая, когда он дотрагивался до нее лезвием, она читала рассказ о викторианской служанке и ее хозяине, который был слишком абсурден словестно и полон опечаток и анахронизмов. Отрывки она зачитывала вслух.

– Я хочу закрыть твой живот, – сказал викарий и его жаркий шесток поднялся.

Но вскоре она почувствовала, как закипает внутри; Дженни подумала, что либидо – ужасно плохой судья в литературных вопросах.

– О господи, ты выглядишь фантастически, – сказал Билли, споласкивая остатки мыла и волосков. Дженни посмотрела на себя. – Очень похожа на старую вареную курицу.

– Это просто фантастично – лечь на тебя. Ты позволяла кому-нибудь из мужчин делать такое с тобой? – Спросил Билли, лежа на ней. – Мы можем поиграться подольше?

Дженни, однако, быстро закончив, хотела прекратить эту процедуру побыстрее. Она внезапно почувствовала себя очень уставшей, но честно продолжала изгибаться, чтобы довести до кипения и его. А затем развлекала его историей о том, как однажды летней ночью Пардю трахал ее на заднем сиденье «Ягуара».

После этого Дженни сразу же заснула. Билли лежал без сна и переживал. Вчера Мандрика сделал опасную задержку. Он должен пораньше попасть в Вестернгейт и разобраться во всем. Утром Дженни проснулась, как после большой попойки, и почувствовала, что член Билли слегка подталкивает ее сзади, а его рука ласкает ее бритое тело.

– Во сколько мы должны выехать?

– Самое позднее в 10. Я еще не объявлен, и потом я обещал Кеву, что мы приедем, чтобы пропустить стаканчик перед ленчем.

Дженни не хотелось заниматься любовью, и чтобы создать себе соответствующее настроение, она стала представлять себя школьницей в гимнастическом костюме, которую «отделал» очень строгий директор школы в собачьем ошейнике. Затем вошла жена директора и они оба решают взять ее.

– Может мне рассказать какую-нибудь историю, чтобы развлечь тебя? – предложил Билли.

– Мне хорошо, – ответила Дженни, погруженная в раздумья о директоре. – Еще немножко. – В следующее мгновение волна наслаждения затопила ее. Ей страшно захотелось спать.

– Ты выглядишь просто фантастически, как насчет soixante-neuf? – спросил Билли.

Дженни сейчас не хотела, чтобы этот большой член оказался у нее во рту.

– Я не могу, Билли, только не с похмелья. Пожалуйста, оставайся внутри меня. Я хочу почувствовать, что ты закончил.

После этого они оба заснули. Когда они проснулись, было без 5 минут десять.

– Что ты делаешь? – спросил Билли, заходя в ванную пятью минутами позже.

– Мою голову.

– Но ты не можешь, мы должны выехать сию минуту.

– Или ты поедешь чуть быстрее, или поедешь без меня.

– Я не могу, – сказал он, ошелемленный. – Они ожидают тебя. Твои волосы выглядят прекрасно. Это же только соревнования. Они же хотят увидеть тебя, а не твои волосы.

– Я знаю, что они скажут. Не такая привлекательная, как на фотографии. Вживье не на что смотреть. – Огрызнулась Дженни, наклонив голову над ванной и втирая шампунь. – Я должна сохранять свой имидж. Это ты хотел заниматься этим чертовым сексом. – Они выехали только после 11.

– Превышение скорости дает основание для судебного преследования, – прошипела Дженни, садясь в машину.

– Итак, выезжаем на час позже, огрызнулся Билли.

То, что было одето на Дженни, – полосатая спортивная рубашка с очень грязным белым воротничком, потертые джинсы и старый пиджак из грубой бумажной ткани – не казалось Билли подходящей для данного случая одеждой. Он он не сможет оспорить свое опоздание, если они задержаться еще на 20 минут. С испорченным настроением они неслись в Вестернгейт. Дженни всю дорогу пыталась накраситься, грызясь с Билли каждый раз, когда он делал крутой поворот. Движение было ужасное. Они задержались на 35 минут из-за того, что несколько парней разгружали ковер в антикварный магазин на Бродвей Хай Стрит.

Билли поглядывал на часы. – Кев, наверное, уже щелкает крышкой часов. Кажется, я опоздал на объявление. – Желудок просто убивал его.

Они прибыли в 13. 30. Билли сразу побежал согласовывать свое опоздание с секретарем, оставив Дженни в машине, чтобы она припарковала ее на стоянке спонсоров. А вот и тент «Магги Мил». На флажке красовался ужасный подмигивающий кот. О господи, а вот и Кевин Кали направился к ней, одетый в костюм цвета жженного сахара. Он выглядел просто мертвенно бледным.

– Привет, Кев, – поздоровалась она небрежно. – Движение было просто ужасным.

– Где, черт побери, Билли? Он стал опаздывать чертовски часто и ему могут запретить участвовать в соревнованиях. Они уже направляются к старту. А это означает, что вероятно он будет вычеркнут из списка участников Королевских соревнований и соревнований в Аахене, и это, черт возьми, перед самым чемпионатом мира.

– Он пошел беседовать с распорядителями. Они допустят его. Толпа приехала увидеть Бала.

– Не очень полагайся на это. Все ожидали также и тебя. Мы задержали ленч и начали его только четверть часа назад. Это не очень, черт побери, здорово.

С большим трудом Дженни сдержала себя, чтобы не нахамить ему в ответ. Дела не улучшились даже когда возвратился Билли, униженно извиняясь, и сказал, что его допустили до скачек и что ему лучше сейчас идти и присоединиться к участникам на старте.

– Увидимся позже, дорогая, – обратился он к Дженни, – иди покушай немного. – Сжимая зубы, она проигнорировала его.

Кевин Кали взял ее за руку не очень нежно. – Тебе лучше сейчас же пройти к шатру и попробовать исправить положение. И улыбайся, ради Бога. Тебе за это платят.

В шатре они увидели клиентов и служащих фирмы, запихивающихся ростбифами и омарами. Большинство уже насытилось. Подчиненные Кевина были везде, все как один с соломенными волосами, легковесные, в костюмах светлых тонов. Казалось, что все жены также одеты в костюмы исключительно бежевого и пастельного оттенков. У многих были шапочки на затылке, открывающие слишком большую часть волос впереди, и туфли на высоких каблуках, которые постоянно цеплялись за плетение цыновок и утопали во влажной земле.

Энид Кали, в коричневом костюме в клеточку и желтой блузке с бантом в виде кошачьей мордочки, была не единственной женщиной, которая смотрела неодобрительно на джинсы и спортивную рубашку Дженни. – А мне все равно, все равно, – думала Дженни. – У меня задержка 11 дней и у меня будет ребенок. – Маленькие дети Кали, или Кильки, как их называл Билли, были здесь и носились вокруг, такие противные. – Я никогда не выращу своих детей такими, – подумала Дженни. Кевин поместил ее между двумя директорскими женами, которые ели клубнику со сливками.

– Сады здесь не так хороши, как в Букингемском дворце, – заметила одна.

– Да, хотя вообще-то не заметила ни одного, когда я первый раз туда попала, – ответила другая.

В следующее мгновение в шатер зашла Хелина, выглядевшая как миллион долларов, в очень светлом холщовом костюме и в темно-коричневых ботинках без каблуков.

– Я искренне сожалею, что не попала на ленч. Вы, наверное, получили сообщение, не так ли? Но с маленькими детьми так трудно вырваться куда-то. – Обратилась она к Кевину и Энид, которые выглядели так, как-будто целовались под омелой. Энид, порозовевшая от удовольствия, повела Хелину знакомиться с наиболее именитыми клиентами. Хелина была так мила со всеми. Затем неожиданно она увидела Дженни и ее лицо оживилось.

– Дженни, как приятно тебя видеть. Я не знала, сможешь ли ты приехать.

– Мы как раз говорили о том, что BSJA должна устроить складчину и купить тебе бюстгальтер, Дженни, – заметила Энид Кали.

Позже Дженни сидела на местах для наездников, наблюдая с Хелиной за выездкой лошадей. Дженни устраивали ее джинсы и спортивная рубашка до того момента, пока она не увидела костюм Хелины, явно французский и стоивший не меньше 300 фунтов. Когда они пробирались через толпу к своим местам, все мужчины таращили глаза на Хелину; тогда Дженни сняла темные очки, чтобы были видны ее сексуальные раскосые глаза, но они все равно продолжали смотреть только на Хелину; она сняла жакет из грубой ткани, чтобы все видели, какая у нее роскошная грудь, но они все также пялили глаза только на Хелину. – Почему, черт побери, Билли не может быть таким же богатым, как Руперт, чтобы она могла купить себе приличную одежду? – Ее все еще бесил Кев, сидевший с другой стороны от нее. В ложе через дверь от них он заказал места своим ужасным клиентам, которые хлопали и пронзительно кричали, когда наездники выходили из круга, и выкрикивали приветствия до завершения раундов, и все время вскакивали и обсуждали происходящее к ярости людей, сидящих за ними.

– Разве Кев не дьявол? – Прошептала Дженни на ушко Хелине. – Готова биться об заклад, что он выдергивает волоски на груди.

– Я думаю, он очарователен, – ответила Хелина с удивлением.

Желудок Билли просто убивал его, было такое ощущение, будьто великан сжимал огромный кулак в его внутренностях. Единственным выходом было быстро нырнуть в бар и выпить пару двойных, пока Кевин находился в ложе наездников.

– Что-то таблетки от похмелья, которые ты мне дал, не очень помогают, – пожаловался он Руперту, когда возвратился на место сбора.

– Нужно думать, что и не помогут, – сказал Руперт. – Они от болей в спине. Ты знаешь, я действительно думаю, что Теб очень смышленная. Она улыбалась мне сегодня. Они обычно не улыбаются до 3-х месяцев.

– Ты счастливый. Дженни не улыбается мне.

Внезапно Билли подумал о бритом лобке под джинсами и, переполненный вожделением, он помахал Дженни. Дженни проигнорировала его жест.

На соревнованиях существовала строгая очередность. Людвиг прошел чисто. Два американца, недавно прибывшие и приуча ющиеся к европейским изгородям перед чемпионатом мира, прошли чисто. Раздался обычный мощный гром аплодисментов, когда Билли и Бал въехали в круг. Все гости Кевина вскочили, чтобы сделать фотографии.

– Мой муж не самый удачливый, но зато, наверняка наиболее популярный наездник в Англии, – сказала Дженни, бросив ядовитый взгляд на Кевина, который дергал изо всех сил усы, напоминающие стойку ворот, и крутил браслет с инициалами.

– Давай, Билли, давай, Бал! – Выкрикивала толпа. Она также не желала принимать новую кличку – Магги Мил Эл.

– Я не могу смотреть, – сказала Дженни и не стала смотреть, продолжая беседовать с Хелиной о прямых джинсах.

Билли выполнял все чисто и прыгал прекрасно, пока не подъехал к предпоследней изгороди; и тут команда Магги Мил издала громкий приветственный клич, который отвлек Бала, и он вместо изгороди направился и прыгнул через ее крыло, его нога застряла и он перекувыркнулся через голову. Болельщики Магги Мил пронзительно закричали и неистово защелкали фотоаппаратом.

Билли не ушибся при падении, ему удалось повиснуть на поводьях, затем ему пришлось схватиться на ноги и бежать, как сумасшедшему, за быстро мчащимся Балом. Обрушившись на флаг, Билли сорвал его и замахнулся им с притворной яростью на Бала, который отскочил в сторону от испуга. Билли начал смеяться, бросил флаг, вырвал пучок травы и дал ее Балу, своим поведением доведя толпу до приступов хохота. Вскочив на спину Балу, он галопом покинул круг, широко ухмыляясь.

– Итак, уже две конченных лошади, – подумала Дженни. – Я не могу понять, почему он выглядит таким веселым.

Билли зашел в ложу, приветствовал поцелуем Хелину и сел между ней и Дженни.

– Извини Кев, – сказал он.

Дженни уловила запах виски и надеялась, что Кевин его не почувствует. Через две минуты Билли поднялся.

– Кто хочет выпить?

– Я не хочу, – ответил Кевин подчеркнуто.

– И я не буду, – сказала Хелина, подымаясь. – Я должна пойти позвонить Беджент. Кто-нибудь одолжит мне 10 пенсов?

– Будь моей гостьей, – сказал Кевин Кали и опять порозовел, вручая ей монету.

– Вот это настоящая леди, – заметил Кевин, наблюдая, как Хелина пробирается вдоль рядов, благодаря каждого, кто уступал ей дорогу.

– В отличии от меня, – сердито проворчала Дженни.

– Жаль, что она не очень часто появляется на соревнованиях. Но она такая заботливая мать. – Продолжил Кевин.

Дженни посмотрела с холодным безразличием на место старта; черноволосый наездник шел по направлению к пепельнобелой девушке-груму, с длинными мышиными волосами, которая вела большую серую лошадь.

– Кто это? Он привлекателен. – Сказала она Билли.

– Это Джейк Ловелл, – ответил Билли. – Я рассказывал тебе о нем прошлой ночью. А этот грум – сестра его жены, Финелла Максвелл. Она выиграла в школе для новичков сегодня утром, а ей ведь только 16. Она чертовски хороша. Джейк тренирует ее просто здорово. Разве она не хорошенькая?

– Она действительно самая привлекательная молодая леди, – сказал Кев.

– Я удивлена, что вы можете рассуждать о прыщиках, – заметила Дженни.

– Мяу, – ответил Кевин.

– Съешь свой собственный продукт, – огрызнулась Дженни.

Она спустилась в туалет. Она должна прекратить быть коровой. Посмотрев на свое отражение при люминисцентном освещении, она подумала, что ужасно выглядит, с поросячьими глазами и кругами под ними. Дженни надеялась, что она не будет одной из тех женщин, которые чувствуют себя плохо на протяжении всех девяти месяцев. Когда она присела на унитаз, то внезапно почувствовала что-то холодное на бритом лобке. Чтобы убедиться, она провела пальцем между ног и прижала его к белой блестящей стене. Она не могла поверить в это. Она просунула палец глубже во влагалище, нажимая на шейку матки. Она опять прижала палец к белой стене. Ошибки не было. Второй темно-красный отпечаток пальца. Она застонала, слезы хлынули из ее глаз. Она была просто убита. О господи, красный символ затруднений. Это была ирония судьбы. До замужества красный отпечаток – это было все, чего она страстно желала, она страшилась забеременеть. Теперь она знала, почему это зовется проклятием, проклятием не иметь детей. Она смотрела на стену и плакала.

Через 20 минут она вышла из туалета, поспешно спрятав глаза за черными очками. Кевин ждал ее снаружи. – Где, черт побери, ты была? Билли искал тебя. Он сейчас будет прыгать на Магги Мил Дике. Он просил передать тебе это. Что случилось? – Он опустил ее темные очки. – Почему ты плачешь?

– Ничего, ничего.

– Беспокоишься о деньгах?

Ее губы дрожали. – Я думала, что я в положении. У меня была задержка 10 дней. а сейчас обнаружилось, что я не беременна.

– Давно пробуете?

– Около 18 месяцев. С момента, когда мы расписались.

– Может быть это не твоя вина.

Дженни резко засмеялась. – Мать Билли Думает, что моя.

Кевин посмотрел на нее задумчиво.

– У Энид первоклассный гинеколог. Я попрошу ее позаботиться о тебе.

Мандрика сделал 4 ошибки и был снят с дальнейших упражнений. Руперт был первым, Джейк Ловелл – вторым. Было замечено, что оба наездника с каменными лицами смотрели только вперед, не обменявшись ни словом, когда им вручали награды.

Хелина ехала домой вместе с Рупертом. – Я думаю, что Дженни нужно лучше присматривать за Билли. Все его сапоги требуют ремонта. Он был в грязной рубашке и Кевин сказал, что именно она явилась причиной их опоздания сегодня.

Руперт покачал головой. – Нет сомнений, что семейная жизнь Вильяма причиняет ему только неудобства.

31

Билли опять уехал зарубеж. Ему очень не хотелось оставлять Дженни, когда она была так подавлена, кроме того опять упускалась возможность вступить с ней в сношения в середине месяца, в момент, наиболее благоприятный для зачатия. Был большой соблазн прилететь на одну ночь домой, но он себе не мог этого позволить. Дженни обещала ему, что попробует не терзаться и сосредоточиться на книге.

Сосредоточение не давалось легко. Зашел налоговый инспектор, затем строители и крепкие парни по сбору налогов на добавленную стоимость, и все требовали денег. Дженни объяснила, что Билли в отъезде, а она не уполномочена подписывать чеки, когда его нет, но страх накатывал на нее волнами. Ей не понравилось как парни по сбору налога на добавленную стоимость смотрели на ее мебель. Дни тянулись очень долго. Она вставала очень рано, морила себя голодом до полудня, а затем начинала понемногу есть. Работая до 6 часов вечера, она чувствовала себя совершенно разбитой и готовой погрузится в учетверенную водку. А вечера проходили в зевоте.

Она проведала Хелину и пожаловалась, что ей все надоело. Хелина предложила ей заниматься благотворительностью. Она посоветовала Дженни вступить в местный комитет помощи нуждающемуся дворянству. На что Дженни остро ответила, что этим пусть занимаются те, кому делать нечего, а ей все надоело от того, что у нее и так слишком много работы.

На третий день после того, как Билли уехал, Дженни попыталась написать главу о мальчиках-школьниках, но у нее ничего не получалось. Она не знала этих мальчишек. Все ее братья были старше ее. Ей нужно было бы съездить в Итон или Харроу, или посетить местную единую школу и поговорить с кем-нибудь, но исследование отнимает время и обходится невозможно дорого.

Она составила список мужчин, с которыми когда-либо спала (получилось довольно много), надеясь, что это воодушевит ее. Не сработало. Она порвала список, боясь, что Билли обнаружит его и будет расстроен. Дом выглядел ужасно. Она слонялась из комнаты в комнату, пытаясь найти свободный кусочек стола для работы. Она писала в спальне, и на кухне, и в гостиной, и даже в столовой, и оставила все эти комнаты в полном беспорядке, – она была везде за исключением будущей детской. Туда она не заходила, эта комната вызывала у нее только слезы.

Сад выглядел так прекрасно, он был полон роз и мальв, и жимолости, тяжело свисающей в теплом июньском воздухе. Липы были усеяны желтыми цветами, наполнявшими воздух сладким, опьяняющим ароматом. Липы осеняют мою тюрьму, подумала она. Она снова взглянула на свой контракт и вздрогнула. В нем говорилось – 70000 слов. Она фактически еще не написала ни одного, а издатель постоянно звонил ей и говорил, что будет счастлив приехать и обсудить то, что она уже написала.

Ей хотелось быть сейчас в Афинах с Билли. Ничего хорошего не получалось из ее попыток работать. Она решила, что надо выйти и прополоть цветник перед домом и подумать о женатых мужчинах. Но после того, как она прополола траву вокруг двух львиных зевов, она решила, что лучше она будет думать о прополке. Возможно ее подсознание начнет работать сверхурочно.

Мевис села, огорченная и нарочно трясущаяся, за Дженни. Выходить на улицу – означало прогуливаться, а не полоть. Гарольд Эванс вышел и стал качаться в кошачьей мяте, Мевис сделала вид, что охотится за ним и Гарольд взлетел на дерево, его хвост свисал вниз, как ручка слива в туалете.

Прошло около получаса и Дженни пошла взглянуть на часы в кухне. Две минуты седьмого. Ура, наступило время выпить. Она вошла и налила себе водки. – На дюйм налить водки в стакан, или на два? А, все равно в основном это лед. – Она не стала заботиться о лимоне, а плеснула тоник.

О господи, какой изнурительный день. Она попробовала подумать о мужчинах в семьях, где оба работают. Это непросто. Ей и Билли не помешала бы женщина, которая приглядывала бы за ними обоими. Она оглядела кухню и содрогнулась от творящегося здесь беспорядка. Она обязательно должна все убрать к приезду Билли. Она развернула газету. Там была прекрасная статья ее конкурента, что подействовало на нее еще более угнетающе. В конце концов, чтобы развеяться, можно посмотреть многосерийный фильм по телевизору.

Она услышала звук голосов, но это были всего лишь рабочие с фермы, проходившие мимо ворот, уставшие и красные от солнца, возвращающиеся домой, где их ждал ужин, а возможно и пинта пива, потому что они заработали ее. Какие они счастливые. Безнадежность следующего изнурительного дня захлеснула ее.

После трех стаканов водки она почувствовала, что умирает от голода. Она стала делать омлет с травами из шести яиц, бросая яичную скорлупу в картонный ящик, который она до сих пор не опорожнила. Она собиралась разделить омлет, который превратился в яичницу-болтунью, с Мевис, но Мевис не понравились травы, поэтому Дженни вынуждена была съесть его одна. Надоевшая сковорода осталась грязной, она вычистит ее позже. Она рукой взъерошила волосы, посыпалось облако перхоти. Она не мыла волосы со времени Вестернгейтских соревнований. О господи, она должна забеременеть. Она заперла на засов все двери и, налив себе еще водки, собиралась включить телевизор, когда зазвенел дверной звонок. Кто, к черту, в это время может звонить? Может это какой-нибудь насильник выскочил из лесу, а может и того хуже, – судебные приставы. Она проигнорировала звонок. Мевис лаяла, высунув голову из окна, звонок зазвенел опять. Испуганная, Дженни отодвинула засов и, взяв дверь на цепочку, приоткрыла ее на дюйм.

– Кто там? – спросила она, выглядывая через щель. Сейчас на нее нападет Пако Рабан.

– Это я, Кевин.

Она могла видеть его медальон, улавливающий свет.

– Заходи, – сказала она слабо, – я думала это налоговый инспектор или насильник. Как на мою удачу, так возможно и оба сразу.

Облегчение от того, что это не чужие, уступило место панике. Какая же комната наименее грязная, чтобы можно было провести его туда?

– Я работаю, – предупредила она, остановившись на гостиной. Боюсь, я смогу навести порядок, только перед самым приездом Билли.

– Понимаю, – заметил Кевин.

Гостиная выходила на север и в ней было холодно. Сразу бросались в глаза давно засохшие цветы, в камине лежали недогоревшие поленья трехмесячной давности, везде были разбросаны кофейные чашки, собачьи и кошачьи тарелочки. Дженни вздрогнула.

– Давай переместимся в кухню.

Кевин последовал за ней, морща нос. Он выглядел совершенно изумительно в черном бархатном костюме, в белой шелковой рубахе с разрезом до пупка, с тремя медальонами, его светлые волосы были свежевымыты.

– Ты выглядишь как-то по другому, – отметила Дженни.

– Я сбрил усы.

– Точно, – пробормотала Дженни еле слышно. – Правильно, усы в виде стойки ворот должны сбриваться летом.

– Я только сегодня утром виделся с твоим мужем в Афинах. У меня были дела поблизости. Решил заглянуть и к тебе.

– Как он? – спросила Дженни, ее лицо повеселело.

– Немного задыхается. Магги Мил Эл, кажется, потерял уверенность с тех пор, как ударился о крыло изгороди в Вестернгейте. Магги Мил Дик регулярно допускает 4 ошибки.

– Которая из них его?

Кевин нахмурился. Его взгляд стал еще более неодобрительным, когда он увидел в беспорядке разбросанные чашки, и грязные бутылки из-под молока, и раковину, полную грязной посуды.

– Я так много работаю, – опять объяснила Дженни.

Кевин колко глянул на полупустой стакан, в котором еще плавали нерастаявшие кубики льда.

– Что ты будешь пить? – спросила Дженни.

– Сухое белое вино, пожалуйста.

– Будь душкой и достань его из погреба. Я должна подняться в туалетную комнату.

Наверху она посмотрела на себя в отчаянии. Ее волосы торчали как у пугала, лицо было красным, а глазки казались крошечными от выпитого и от того, что она была ненакрашена. В старых джинсах и севшей T-образной рубашке она выглядела просто «задницей», а ее грудь – слишком огромной. Вынув кусочки фланели из подмышек, побрызгав духами промежность, она наложила жидкую основу и попыталась привести в порядок, правда без особого успеха, свою спутанную гриву. Она подошла к пишущей машинке и напечатала одним пальцем: «Мужчины не должны сваливаться, как снег на голову».

Из погреба с бутылкой поднялся Кевин, он выглядел так, как будто его пнули ногой в лицо. – Я обнаружил, что тебе не нравится наш свадебный подарок.

Дженни позеленела. – О нет, что ты! Мы поместили его туда потому, э-э, что мать Билли приехала на обед, а у нее был пудель, который, э-э, умер, и мы думали, что вид вашего пуделя может ее травмировать. – Она беспомощно пожала плечами. Стоило попробовать.

Затем возникла проблема отыскать штопор и чистый стакан, а затем миску, в которой можно было бы помыть грязный.

– У меня есть миска в кладовке под лестницей, – сказала Дженни. Затем, обеспокоенная тем, что не может вспомнить, закрыла ли она дверь на цепочку, Дженни схватила стакан и вышла. Но все было в порядке. Дверь она закрыла.

– Почему ты покупаешь Вискас, а не Магги Мил? – Спросил Кевин, посмотрев на одну из тарелочек Гарольда, облепленную мухами.

– Извини, Кев. Я знаю, что я отвратительная жена, но я только запомнила клички лошадей, как ты все поменял, а в сельском магазине не продают Магги Мил. Я становлюсь невменяемой, когда пишу, и я не кушаю целый день.

Кев поднял бровь, посмотрев на остатки яичницы на сковородке.

– Как продвигается книга?

– Нормально. Я перешла к женатым мужчинам.

– Основываешься на Билли?

– Билли слишком хорош. Большинство женатых мужчин, которых я знаю, как дети – во всем.

Она раздумывала о том, будет ли он использовать горячие щипцы, чтобы вытянуть эту гладкую, похожую на конфету баттерскотч, пробку, или будет ее выбивать. Он был все-таки в хорошей форме, его плоский живот опоясывал большой пояс от Гуччи.

Она умирала от желания выпить еще один стакан, но он отпил только четверть своего. Кевин не пил много, так как при больших дозах его язык начинал заплетаться. Ее просто гипнотизировали его сверкающие золотые запонки и медальоны.

– Ты не боишься оставаться здесь одна? – спросил он.

– А у меня здесь есть сигнальное устройство, связанное с домом Руперта, и сигнал тревоги против взломщиков, но так как Гарольд постоянно его отключает, я перестала использовать его.

– Но ты была сильно напугана, когда я позвонил.

– Я думала, это судебные приставы. Пожалуйста, не приходи домой, Билл Судебный Пристав, – неубедительно захихикала она.

Кевин поднялся и обошел кухню. – Весь дом имеет ужасный вид, а ты выглядишь устрашающе. Я никогда не позволял Энид вести дом и выглядеть подобным образом.

Дженни побледнела. Она встала и налила себе еще стакан, но ничего не изменилось. – Это поможет, если ты закрутишь горлышко бутылки, – сказал Кевин.

– Ты действительно думаешь, – взорвалась Дженни, – что если ты пожалуешь в дом к Солженицыну, то он будет вытирать пыль, или мыть чашки в посудомойке, или готовить «чатни». Клянусь, что там есть миссис Солженицына, которая играет «Дубинушку», чтобы успокоить его нервы, и каждые 10 минут подает самовар и икру, и печатает его рукопись, и ведет домашнее хозяйство. Господи!

– Энид смотрит за мной.

– Конечно, черт побери. Потому что ты так восхитительно богат, что ей не приходится работать. У нее нет никаких денежных проблем, так же как у Хелины. Конечно, они могут проводить целый день, занимаясь мытьем головы или выщипыванием волос на ногах, и размышляя о рисовании, и начищая подносы до еще большего блеска.

– Моя мать ходила на работу, но мыла полы на кухне каждый день.

– Ну и что? – огрызнулась Дженни. – Она не была писательницей. Писатели думают о своей работе постоянно, не заботясь о деньгах, а если они начинают думать все время о деньгах, они не могут писать.

– Было бы лучше, – сказал Кевин, – если бы, вместо того, чтобы писать вздор о противоположном поле, что делает тебя беспокойной, ты бы бросила эту книгу, а уделила больше времени Билли. В Афинах он выглядел как бродяга: бриджи сколоты булавками, обветшавшие рубашки, смокинг в пятнах, в туфлях дырки. – Он взял пачку конвертов, слегка щелкнул по ним. – Эти письма должны были быть отправлены неделю назад. Ты – неряха, – продолжил он, поворачиваясь к ней лицом, – и у тебя излишний вес. Если бы ты была моей женой, я бы отослал тебя в санаторий.

– Чертовски дорого, – ответила Дженни, краснея от стыда. Я лучше куплю висячий замок на холодильник. Я пытаюсь писать книгу.

– Ты пьешь слишком много. И Билли тоже. Это повредит его репутации. Если он не будет осторожен, его не выберут для участия в мировом чемпионате.

– Мне кажется, что он как-нибудь прокормится, даже поссорившись с тобой.

– А я думаю, что так не разговаривают со спонсором мужа, – сказал Кевин, вставая и ставя свой недопитый стакан. – Я пошел.

Дженни была потрясена. Она так привыкла к ссорам с Билли, которые заканчивались постелью, что не смогла справиться с развитием данной.

– Ты не допьешь?

– Нет, спасибо. Иди поспи, а когда ты протрезвеешь, у нас еще будет прямой разговор.

– А сегодня у нас едва ли был непрямой разговор, – ответила Дженни мрачно, нетвердо следуя за ним до двери. В дверях он обернулся и ткнул ее кулаком в живот, который за секунду до того она успела втянуть.

– Господи, эта молния – ну просто наказание. Я вернусь в среду и мы сходим пообедать, – сказал он.

Это вина Билли, что он попросил Кева заглянуть к ней, думала Дженни тремя днями позже, брея ноги. Ужасно бросает в дрожь. Ванна выглядела так, как-будто в ней стригли овцу, ни одного лишнего волоска не осталось на теле. Ее лобок начал уже зарастать и имел вид плохо ощипанной курицы, она побрила и его. С того момента, как она видела Кевина, она не взяла в рот ничего, кроме 3 грейпфрутов и 2 бутылок Перье. Она убрала в доме, и вымыла волосы, и покрасила погти и втерла крем для тела куда только было возможно, даже в затылок. Она не расскажет Билли о Кеве, потому что он не позвонил, что было плохим признаком. Он всегда звонил, когда выигрывал.

Она будет хорошей женой и будет мила со спонсором Билли и по крайней мере Кев будет полезен для главы о карьеристах. Дженни питала отвращение к Кевину Кали, но она убрала спальню очень тщательно, поставив розы на столик, стоящий по одну сторону кровати, и положив спонсорскую книгу с родословной котов Магги Мил рядом с библией на столик, стоящий с другой стороны кровати. Она чувствовала себя похудевшей, но нервы ее были напряжены от такого большого количества таблеток для похудения. Ничего не должно случиться этой ночью, уговаривала она себя, но она не нервничала так с тех пор, как она ехала в Уэмбли на свое первое свидание с Билли. Кев не сказал, когда он приедет. Возможно он захочет попасть на ранний ужин с чаем, тогда он приедет к пяти.

Он приехал в 8. Когда Дженни открыла дверь, он сказал: «Извините, я наверное перепутал дом», ивернулся обратно на дорожку.

– Кевин, ты что, выпил?

Он обернулся, усмехаясь. – Это действительно ты? Твой вид несколько отличается от вида той леди, которую я видел 3 дня тому. – Он рассматривал ее в течении минуты. – Ой, ты выглядишь восхитительно, теперь опять прежняя Дженни, – сказал он, обняв ее за талию.

В течении минуты он ощупывал ее свободные одежды над облегающими белыми брюками. – Ты можешь спустить еще фунтов 20 и при этом не потеряешь штанов. Ну, главное, ты уже на правильном пути, да и дом пахнет намного лучше.

– Не дом пахнет, – отметила про себя Дженни, – а не что иное, как Пако Рабан.

– Я иду с тобой только для того, чтобы провести исследование для моей главы о женатых мужчинах, – сказала она.

Он приехал на темно-желтом Мерседесе. Магнитофон был включен и крутилась запись песен Френка Синатры. – Господи, а он должно быть уже немолод, раз любит такого рода музыку, – подумала Дженни. Эти зачесанные вперед волосы должнобыть скрывают множество морщин. Сельские парни, незанятые вечером, непринужденно болтая и грубо хохоча, проходили мимо и долго смотрели на них. Это дойдет до миссис Бодкин и возможно Хелины уже завтра, подумала Дженни.

– Прекрасное имение, – заметил Кев, когда они уже ехали, – великолепные старые Котсуолдовские места.

На нем был белый костюм с черной рубашкой и тяжелый гагатовый медальон. – Этот медальон будет как черный глаз, если он не снимет его в постели. – Дженни ужаснулась, поймав себя на этих мыслях. Интересно, что он так оделся ради нее. Билли не думал об одежде, ему важно было одно: чтобы костюм был хорошего покроя. Он был нетщеславен; и это было одно из качеств, которое она так любила в нем.

Кев повел ее в очень дорогой ресторан в Челтенхеме. В меню не были проставлены цены, и несмотря на то, что он пускал пыль в глаза, и был груб с официантами, подзывая их щелчком пальцев, и объясняя, что вино недостаточно охлаждено, и отсылая обратно блюда из принципа, они обслуживали его с несомненным почтением.

– Как тебе удается сохранять такую хорошую форму? – спросила она, осматривая его талию.

– Я много упражняюсь. Я и Энид вступили в местный клуб. Ты тоже можешь туда вступить. Я обязательно играю в гольф всякий раз, когда представляется такая возможность. В выходные дни занимаюсь йогой. По утрам упражняюсь с гантелями.

Дженни хихикнула. – Ты трахаешь Энид, стоя на голове?

– Не будь глупенькой, – холодно бросил Кевин.

Дженни принялась за старое и в качестве первого блюда заказала огромные жирные куски спаржи, с которых стекало растопленное масло.

– Гадко, – проворчал Кевин. – Не меньше 300 калорий.

– А я не беспокоюсь, – ответила Дженни, сладострастно кладя головку спаржи себе в рот. – Завтра я опять перейду на грейпфруты.

Кевин ел дыню и оставил вишни maraschino, затем последовал бифштекс, прекрасно приготовленный, с бобами и зеленым салатом. Дженни заметила, что лук он не ел. Она очень скучала, может быть потому, что ей не хватало выпивки. Она была по уши сыта разговорами о свойствах продуктов и потенциале роста. Когда она решила, что надежд на улучшение нет, неожиданно подошли закадычные друзья Кевина, на которых Дженни явно произвела впечатление, он заказал еще бутылку Сансерре.

– Я забочусь о ней, пока Билли за границей, – сказал он и подмигнул ей. Неожиданно Дженни стала получать наслаждение. Это было ни что иное, как прямой путь к началу любовной связи. Кев продолжал смотреть на нее, удерживая ее взгляд на секунду дольше, чем положено, как будто он ласкал ее. Он был сильный и такой положительный, и точно знал, что он должен делать.

– Хочешь пойти куда-нибудь потанцевать? – Спросил он, подписав счет.

Она покачала головой, пристыженная тем, что желание безнадежно заливало ее. Когда они выходили из ресторана, Дженни покачнулась и он схватил ее за руку.

– Прости, Кев. Не заставляй больше девочку пить и быть на диете.

Был жаркий день, за которым наступила короткая влажная ночь. Было время сенокоса. С полей доносился сладостный запах скошенной травы и сухого навоза. Когда они приехали домой, Дженни сказала: «Ты – мой первый мужчина после Билли».

– Надеюсь.

– Я чувствую себя так, как будто вновь теряю свою девственность.

Кевин положил свою ухоженную руку ей на бедро. Бриллиант в центре толстого золотого кольца, одетого на безымянный палец, заблестел в свете луны.

– Я хочу тебя с того самого вечера, когда мы впервые встретились, но ты всегда была такой чертовски недосягаемой.

– Не леди, как Хелина?

– Ты – сноб. Она никогда не насмехалась и не выбивала меня из колеи, как ты.

Извини. Я думаю, мне просто очень не нравилось то, что Билли зависим от кого-то.

Он снял один из двух браслетов с ееправого запястья и кинул ей на колени. – Чтобы не шумел.

– Ты будешь сам достаточно шуметь, – сказала она. Когда они вернулись обратно в коттедж, Мевис стала ходить хвостиком за Дженни, как дуэнья. Кевин вышел в туалет. Дженни зашла на кухню. Было так жарко. Она открыла холодильник и, достав кусочек льда с подноса, протерла соски льдом, чтобы они стояли. Потом плеснула себе приличную дозу для успокоения нервов. В эту минуту зашел Кев, забрал у нее стакан и вылил его содержимое в раковину. – Ты больше не нуждаешься в такогорода возбудителе, – сказал он ей.

– Я ненавижу его, – подумала она. – Он – всето, чего нет у дорогого Билли.

Мевис, которая всегда зимой надежно служила вместо горячей грелки, приняла как оскорбление то, что Кев пытался выставить ее из спальни.

– Она всегда заходит сюда, – пыталась возразить Дженни.

– С этого момента не будет, – ответил Кевин, ударяя Мевис ногой.

– Ты мог бы прекрасно поладить в этом плане с Хелиной, – вздохнула Дженни.

– Я не одобряю комнатных животных в спальне. Ой! – взвыл Кев, так как Мевис больно цапнула его за лодыжку.

Дженни пришлось сконцентрировать всю свою силу воли, чтобы не рассмеяться. В доме не было пластыря, но наконец Кев, туго замотав лодыжку носовым платком Билли, вскарабкался на постель.

– Я надеюсь, что твой будильник работает? – спросил он. – У меня встреча в Бристоле в 9. 30 утра.

Дженни посмотрела на него из-под плуприкрытых век. – Ты уверен, что ты не хочешь меня отослать, потому что я не комнатной температуры?

Она положила руку на его член, который постепенно стал подниматься, и был готов доказать, что он не плох сам по себе, но ей показалось, что это ему не нравиться. Он не сказал ни слова о ее бритом лобке, пока они не закончили.

– Ты это сделала?

– Нет, Билли.

– Значит связь все еще крепка?

– Да, – ответила Дженни.

Приятно было заниматься любовью с тем, кто был так надушен, напудрен и весь пропитан туалетной водой Голд Спорт (Дженни правда не была ее поклонницей), но даже все запахи Аравии не могли скрыть дикое пламя страстного убийцы из джунглей. За одухотворенной обманчивой внешностью Кева скрывался дикий человек, такой же безжалостный, как и Руперт.

Она стыдилась того, что изменила Билли в его собствен ной постели. С другой стороны, это было просто блаженство – находиться в своей кровати, не надо вставать и идти домой обслюнявленной. У Кева с собой был только легкий кожаный дипломат. В нем была чистая рубашка, зубная щетка и паста в футляре, а также безопасная бритва. Он олицетворял собой все то, чем не был Билли, опять подумала Дженни. Возможно именно поэтому я и люблю его, и это как раз то, что мне действительно нужно.

Билли позвонил на следующий день. Дела идут прекрасно. Он соскучился за ней. Он вернется в воскресенье.

– Кев звонил тебе? Хорошо. Мандрика занял вчера третье место, а Бал немного выдохшийся. Я дам ему на следующей неделе отдохнуть перед мировым чемпионатом. Как продвигается книга?

– Прекрасно, – ответила Дженни, хотя и не бралась за нее. Она чувствовала себя виноватой, но в большей безопасности. Кев не даст ей умереть с голоду.

– Кстати, где ты была вчера вечером? – Спросил Билли.

Мысли Дженни запрыгали. – Я обедала с Хелиной.

– Это прекрасно.

Положив трубку телефона, она тут же позвонила Хелине и предложила поужинать в местном бистро. Когда она уже собралась выйти, ее задержал телефонный звонок. Звонил Кев. Она ждала целый день, сомневаясь позвонит ли он. Она обнаружила, что ничего не может есть, и только перекладывала еду на тарелке.

– Ты не беременна? – спросила Хелина.

– Нет, нет. Я такая ужасающе толстая, что воспользовалась отсутствием Билли и перешла на диету. И кажется, слава Богу, мой желудок сократился.

– Не говори мне об ужасном похудении, – вздохнула Хелина, – Руперт отказался от спиртных напитков до мирового чемпионата. Он потерял 10 фунтов и выглядит шикарно, но, ей богу, это заставляет его задуматься.

Первый раз Хелина отбросила свою чопорность. Руперт купил ей спортивную тунику и хочет, чтобы она одевалась как школьница.

– Но я не могу. У меня некрасивые колени и я боюсь, он опять начнет волочиться за женщинами.

Дженни, припоминая рассказы Билли о Тифани Бетгейт подумала, что Руперт уже занимается этим.

– Я хотела бы, что бы Билли хоть когда-нибудь посмотрел на другую женщину, – сказала она лениво.

– Было бы так забавно, вернуть его.

Дженни совсем не работала над книгой, но дом теперь выглядел просто чудесно. Женщины очень редко заводят связь с новым мужчиной, не задумываясь над тем, на ком он хочет жениться, хотя и отрицают это. Дженни Кали звучало посто чертовски ужасно; этого действительно не могло быть.

В субботу утром Дженни развила бурную деятельность, чтобы открыть их банковский счет, затем заколебалась, а потом торопливо приписала к нему расходную сумму, пошла и купила белый комбинезон из хлопчатобумажной ткани, белую холщевую юбку и две полосатые тенниски. Погода была такой хорошей, что она легла на солнышке. Она всегда может сказать Билли, что она печатала в саду.

Кев приехал в субботу после обеда и они занялись любовью. Оба были трезвы и получили от любви еще более острое наслаждение. Дженни сбросила еще 8 фунтов и чувствовала себя прекрасной опять. Потом они лежали, обнявшись.

– Билли звонил тебе? – спрсил Кевин.

– Да, не очень много радости. Иногда мне хочется чтобы он был человеком, который не так легко переносит проигрыши.

– Он – неудачник, – грубо ответил Кевин. – Давай называть вещи своими именами.

– Как мы все вместе будем жить в Ле-Риво? Билли так влюблен, что не будет ничего подозревать, что касается Энид, то тут я не уверена.

Внезапно его рассуждения были прерваны звонком у двери.

Это был член партии тори, собирающий голоса перед предстоящими выборами.

– Я как раз переодеваюсь, – крикнула Дженни из окна, – но вы можете расчитывать на мой голос.

– Убрался бы этот чертов человек Каллагана куда-нибудь подальше, – выругался Кев.

Следующий раз звонок зазвонил, когда Кев закончил. Дженни нехотя подошла к окну. На этот раз это был представитель лейбористской партии.

– Нет, вам не нужно убеждать меня, вы можете расчитывать на мой голос, – крикнула она.

– Ну все. Я в любом случае должен уже уходить, – сказал Кев, вставая. Дженни устрашило то, что она почувствовала себя несчастной. Они вместе приняли ванну.

– Очень маленькая, – заметил Кев, вытираясь. Ты должна посетить мой jacuzzi в Санингдейле. Однажды ты это сделаешь.

Почувствоав себя немножечко счастливее, Дженни одела новый белый комбинезон, который еле прикрывал ее груди и больше ничего не стала одевать. Свежевымытые волосы разделились на две волны, ниспадающие на ее загорелые плечи. Когда Дженни стелила постель, она инстинктивно отбросила волосы, посматривая на Кевина-Улику, как она посмеиваясь называла его для себя. Она уговорила его выпить перед отъездом. Она была в гостиной, когда услышала шаги возле дома. Дженни подошла к окну. – Думаю, это представитель либеральной партии. О боже, это Билли.

– Все в порядке, – сказал спокойно Кев, – Билли говорил мне, какая ты подавленная, и просил меня, чтобы я заехал и поднял твое настроение. А у меня, по случаю, были дела в этих местах.

Дженни стоя у зеркала неистово расчесывала волосы.

– Как я выгляжу? Видно, что я только что из постели? – спросила Дженни.

Кев рассмеялся. – Ты всегда так выглядишь.

Билли был очень взволнован увидев их вместе. Его всегда бепокоило то, что они плохо ладили между собой, а теперь все будет гораздо проще. Он выглядел ужасно, совершенно уставший, волосы – один сплошной спутанный клубок, глаза чертовски осоловевшие. От него разило керри и спиртным. – Ему не помешало бы немножко Голд Спорт. – Подумала Дженни.

– Как прошли последние дни? – спросил Кевин.

– Чертовски плохо. Борьба была страшной, ведь каждый стремился попасть на международный чемпионат. Ты – счатливчик, если вообще получешь какие-либо деньги. Для тебя любимая, Арпедж. – Он также вынул свободную от пошлины бутылку виски.

– Твоя жена на диете, – сказал Кев. – Посмотри, как она шикарно выглядит.

– Потрясающе, – ответил Билли. – И дом выглядит прекрасно. – Он огляделся вокруг. – Действительно, ты должно быть много поработала. Я очень грязный. Мне нужно принять ванну и переодеться.

– Сначала выпей, – предложила Дженни, наливая в стакан виски на высоту трех пальцев. Она нервничала, опасаясь, что Кев мог остивить в спальне что-нибудь из своих драгоценностей. Билли с удовольствием принял предложение. Ему нужна была зацепка, чтобы отсрочить просмотр коричневых конвертов и банковского отчета. Они обсуждали мировой чемпионат – должен ли он выступать с Мандрикой или с Балом.

– Бал, то есть Магги Мил Эл – немного уставший. Я собираюсь дать ему отдых в ближайшие две недели.

32

Боги, благосклонные к Билли в течение первого года семейной жизни, казалось отвернулись от него на второй год. На следующей неделе Билли позвонил, ликующий после соревнований на юге, и сказал, что он пришел первым в выездке и выиграл автомобиль стоимостью 5 000 фунтов. Он собирался прибыть в Лондон утром и пойти на назначенную на десять часов встречу с гинекологом Энид, который обещал провести тестирование, затем ему нужно было вернуться на соревнования и выступить днем, и только после этого он мог выехать на машине домой. Тресси должен был вести грузовик, а так как выигранный автомобиль только проходил обкатку, то Билли предполагал, что они прибудут только к полуночи.

– Но я чувствую, что моя удача возвращается ко мне, догорая.

Дженни провела время после полудня в постели с Кевином, поэтому она была рада, что Билли задержится. В полночь зазвонил телефон. Это был звонок из телефона-автомата.

– Билли?

– Да, дорогая.

– Где ты?

– На дороге Пентскомб-Безмер.

– С тобой все в порядке?

– Я не знаю. Я ехал домой, а тут внезапно появилась стена и я врезался в нее.

– О, господи.

– Я боюсь, что я немного перебрал, и думаю, что машина полностью разбита.

– Оставайся на месте, – скомадовала Дженни. – Я сейчас приеду за тобой.

Она выехала прямо в ночной рубашке, сходя с ума от беспокойства. Первое, что она увидела, была сплющенная куча металлического лома. Только богу известно, как Билли удалось спастись. Потом она увидела Билли, сидевшего на стене и поющего.

– Билли Ллойд-Фокс

Сидел на стене,

Билли Ллойд-Фокс

Свалился во сне.

Все Кевинские лошади и

Вся Кевинская рать

Не может Билли,

Не может Ллойд-Фокса,

Билли Ллойд-Фокса собрать.

Он был абсолютно пьян. Она должна забрать его до того, как приедет полиция и проверит его на алкоголь.

– Билли Ллойд-Фокс сидел на стене, – начал он опять.

– Закройся и садись в машину.

Она должна была помочь ему; его ноги продолжали идти туда, куда их направляли. Когда они приехали домой, она помогла ему подняться на верх. Он свалился на кровать, побелевший и трясущийся. Огромный кровопотек красовался у него на лбу.

– Хочу пипи.

– Он поднялся и шатаясь направился к шкафу, открыл дверь и хотел войти.

– Билли, туалет в другой стороне.

– Да. Он сделал два шага назад и, изменив направление, взял курс на туалет.

– Я не знаю никого, кто бы писал так долго, – сказала Дженни, когда он вернулся в спальню.

– Мой рекорд до сегоднящнего дня был одна минута 55 секунд. Руперт побил его. – Он снова свалился на кровать. Она села на колени позади него.

– Что случилось?

Он посмотрел на нею, не сосредотачивая взгляд. – Я ездил к врачу.

– И что он сказал?

– Это моя вина, не твоя. Я получил результат. По зильховскому счету спермы. Он показывал его мне под микроскопом. Ни одного головастика в пределах видимости.

Он повесил голову. – Он сказал, что мы должны серьезно задуматься об усыновлении. – Дженни обняла его.

– Мой ангел, мне так жаль, но это не важно. Конечно, мы можем усыновить ребенка.

– Но я хотел, чтобы ты имела моего ребенка. Ты так хотела ребенка, а я не могу тебе его сделать. О боже!

Она чувствовала отчаянную жалость к нему. И в то же время она отметила, что почувствовала облегчение для себя и злорадство по отношению к его матери. Она уложила его в кровать и через несколько секунд он уже спал. Билли проснулся с ужасной головной болью и пошел к врачу, который сказал, что у него сотрясение и ему нужно недельку отдохнуть. Билли игнорировал рекомендации доктора. На следующее утро он уехал с Рупертом в Аахен.

Как только Билли уехал, Дженни позвонила Кевину, и хотя она чувствовала, что поступает вероломно по отношению к Билли, она рассказала ему и о машине, и о тестировании спермы. Она понимала, что в некотором смысле она сдает крапленую карту. Она выходила замуж за Билли, считая его звездой, а звезда почти тот час начала падать с небосвода. То, что в этом падении почти полностью виновата была она, ей не приходило в голову. Она забыла, какой несчастной она была, ведя разгульный образ жизни на Флит Стрит, переходя от одного любовника к другому, отчаянно ожидая телефонных звонков и чувствуя себя лишней по выходным. Она вспоминала только веселье и возбуждение. Разговоры Кевина мягко, но смертоносно действовали на нее.

– Милая, Билли недостаточно мужественный для тебя. Ты подобна прекрасной лилии. Ты можешь только тогда пышно цвести, когда ты привязана к очень крепкому колышку. Билли слишком слаб. Он находится под влиянием Руперта. Он просто не может проводить свою линию. Он никогда не освободится от этого. Его вершины уже позади. Так все говорят.

В противоположность Билли Кев был такой положительный, и следил, чтобы она вела правильный образ жизни, оплачивал счета в ресторанах пачками «пятерок «. Она даже подозревала, что он возьмет ее на содержание.

Билли позвонил ей из Аахена. Его голос звучал подавленно и слегка натянуто. – Дорогая, пожалуйста не беспокойся о детях. Я обещаю, что разберусь с нашими проблемами после чемпионата. Я ужасно скучаю по тебе. Мне очень бы хотелось, чтобы ты была со мной.

Она продолжала просить его не звонить ей до его возвращения домой. – Я очень не люблю разговаривать с тобой, когда ты выбит из колеи. Это расстраивает меня, мешает мне работать. Я знаю, что скоро ты получешь деньги.

Не сильно виня себя, Дженни оставила Мевис у миссис Бодкин и улетела с Кевом в Испанию. Билли долженбыл вернуться в воскресенье. Она планировала приехать в субботу к ленчу. Она потратила целое состояние на одежду и парикмахеров, чтобы поддерживать свою стрижку в порядке. Она подсознательно чувствовала, чте если она ухудшит финансовую ситуацию, то может быть сделано определенное сопоставление. Кев никогда не упоминал о долговременной связи, он был слишком далек от этого. Но его страсть становилась жарче.

Билли вернулся в субботу днем, что-то почуяв сердцем. Не было слышно лая. Наверно, Дженни повела Мевис на прогулку. Он с трудом открыл парадную дверь из-за писем, которые находились на половичке, лежащем у двери. Он был очень уставшим, до него не сразу дошло, что среди этих писем валяются и его письма и открытки, которые он посылал из Аахена. Тут же была и неоткрытая телеграмма, которую он послал вчера, предупреждая, что прибудет домой раньше.

Дом был очень опрятный. Гарольд Эванс терся о его ноги. Но нигде не было ни следа Дженни. Он почувствовал дурноту от ужаса. Может быть ее убили или выкрали. Он налил себе виски и позвонил миссис Бодкин.

– Она уехала в Норфолк проводить исследования по своей книге, – объяснила миссис Бодкин. – И будет у своей матери. Она приедет домой сегодня. Мевис у меня. Она прекрасное создание. Вы будете забирать ее?

Чувство облегчения затем смешалось с тупым раздражением. Когда он приехал к миссис Бодкин, она выглядела очень таинственной и перевозбужденной, на лице выражалось неодобрение. Она любила Билли, он был такой приятный джентельмен и такой внимательный. Но он не должен был жениться на такой потаскушке.

Дома он выпил еще два коктейля. Затем он услышал шум подъехавшей машины. По дорожке к дому шла Дженни в поблекшей пурпурной тенниске и обтрепанных розовых брюках. Ее скрепленные черепаховым гребнем волосы сильно выгорели на солнце (в раздражении Билли даже не осознал этого), она еще больше загорела и похудела. Билли мучила боль от язвы и, в то же время, его захлестывала волна желания. Единственное, о чем он мог думать сейчас, это о том, как сильно он ее хочет.

– Дорогой, как великолепно. Ты же сказал, что не появишься до воскресенья, – воскликнула Дженни. – Ой, очень хочется писать.

По ее виду было не похоже на то, что она провела время у матери, подумал Билли. Когда она бывала там, она не заботилась о гриме и не душилась.

– Я купила тебе клубники в Норфолке, дорогой, – соврала она. В действительности она купила ее в Челтенхеме по пути из аэропорта на случай, если ей понадобится алиби. Они зашли в дом.

– Любимый, ты ужасно бледен, – сказала Дженни, внезапно обратив внимание на его лицо. – Что случилось?

– Я послал тебе эту телеграмму. Ты не читала ее.

Он отвернулся, борясь с желанием упасть и разрыдаться. Дженни поняла это по его трясущимся рукам. Может он услышал что-нибудь о ней и Кеве? Разгладив бумагу, она прочла: «Мандрика сломал ногу. Пришлось его застрелить. Приезжаю домой. Люблю. Билли».

Она обернулась в ужасе.

– Ой, мой ангел, прости. – Она подошла и обняла его трясущиеся плечи. – Как это случилось?

– Это была моя вина. Он неправильно оттолкнулся перед прыжком, сильно ударился о верхнюю жердь и застрял в остальных жердях, тут это и случилось. Это было ужасно. – Его лицо стало похоже на лицо маленького мальчика, собирающегося разреветься. – Он был таким прекрасным конем. Я знаю, у него был плохой нрав, но он умел быть мужественным.

– Ложись в постель, – сказала она мягко, – я позабочусь о тебе.

Наверху он лег на нее сверху, механически овладел ею и сразу же заснул.

– Теперь нет выбора, – сказал Билли на следующее утро, трезво оценив неудачу. – Для мирового чемпионата остается только Бал. – По крайней мере хорошо, что сейчас нет Кева и он не дышит мне в спину. Только господь Бог знает, что он мне скажет по поводу Мандрики.

Следующие два дня Билли не было дома, он прыгал в Критлдене по классу B и C. На второй день Дженни провела послеполуденное время в постели с Кевином, где они больше разговаривали, чем занимались любовью. Кевин сказал, что Билли был пьян, когда прыгал на Магги Мил Дике в Аахене. Поэтому он и неверно направил коня на изгородь, где тот сломал ногу. Все говорят об этом.

Кевин уехал задолго до того, как Билли вернулся домой, оставив Дженни достаточно времени, чтобы смыть грим и уничтожить запах духов, натянуть на себя старую одежду и сесть за печатную машинку.

– Удачный день? – Спросила она.

– Неплохой. Вот номер «Тэтлера». Руперт дал мне его. Здесь фотография Теб и Хелины. Я думаю, Руп раскупил все экземпляры, он такой неотесанный.

Билли поднялся наверх и переоделся в домашний халат, подвязав его своим галстуком воспитанника школы г. Харроу, так как пояс был утерян давно. Поскольку не было и признака обеда, он сделал себе коктейль и начал разбирать новую кучу коричневых конвертов. Он пришел в сильное волнение. Билли знал, что Дженни была сильно подавлена из-за невозможности иметь детей и вероятно нуждалась в чем-то, что могло подбодрить ее, но эти счета за одежду были просто нелепы. А какого черта она потратила 50 фунтов в парикмахерской? Ведь она вроде бы не стриглась. Он сделал себе еще один коктейль и сел на софу.

– Дорогая, мы должны поговорить о деньгах.

Дженни, однако, углубилась в изучение «Тэтлера». – О посмотри, это Майк Пардю, а вот мать Руперта. Она просто прекрасно сохранилась. Ей ведь уже за 50.

Билли попробовал еще раз. – Я просматриваю чеки. Банк сообщает, что они будут отклонять все наши представления к выплате. Скоро я не смогу кормить лошадей.

О дорогой, – воскликнула Дженни в притворном страхе. – Конечно, лошади всегда значат больше, чем что-нибудь другое.

– Как ты думаешь, сколько тебе времени понадобится, чтобы закончить книгу?

– Как я могу сказать? О, вот прелестная фотография Теб и Хелина выглядит восхитительно. Она чертовски фотогенична. А вот Каролина Меннерс. Какой ужасно некрасивый ребенок.

– Прошлый раз ты сказала, что закончишь в июле.

– Вероятнее всего в октябре.

– Итак, она не будет опубликована в этом году?

– Нет. О посмотри, Генриетта Поллак обручилась. Бедный мужчина.

Сердце Билли упало. Он собирался ублажить управляющего, пообещав на Рождество выплатить 14000 фунтов.

Он вновь попробовал продолжить разговор. – Мы не можем так дальше продолжать. У нас превышение кредита в банке составляет 30000 фунтов. Мы задолжали налоговому инспектору 20 тысяч, и строителям 50 тысяч, инспектор по налогам на добавленную стоимость грозится передать дело в суд, а ты тратишь 50 фунтов на парикмахера и 250 – на одежду, думая, что я не замечу этого. Ты что, считаешь меня полным дураком?

– Не полным. Сожалею, что ты разбил машину. О, а вот Эйнсли Гиберт. Она перекрасилась в бондинку. С ней очень неплохой парень.

– Дженни, ты слышала хоть слово из того, что я тебе сказал?

– Да, конечно. Мы задолжали очень много денег, фактически около 100000 фунтов. Ты должен просигналить своей дорогой мамочке, не так ли? Она не даст бедному Билли умереть с голоду.

Билли с трудом сдерживал себя.

– Если ты не можешь сейчас завершить свою книгу, может ты займешься немножко журналистской работой, чтобы мы могли оплатить хотя бы самые горящие счета?

Дженни встала. – Пойду и принесу пастернак.

– Я не хочу обедать. Если ты действительно думаешь, что я могу есть…

– Однако это не влияет на твое желание выпить. Почему ты не поедешь и не выиграешь какой-либо приз? Я ужасно устала быть замужем за неудачником.

Билли схватился за голову.

– Почему ты всегда заставляешь меня чувствовать себя никчемным?

– А ты и есть никчемный, маленький, – сказала Дженни. – Ты же говорил мне, что за последнее время значительно потерял в весе.

– О господи, можешь ты хоть что-нибудь воспринимать серьезно. Если мы действительно постараемся, я знаю, мы сможем выравнять наше положение.

– Одолжи что-нибудь у Руперта.

– В данный момент он стеснен в средствах.

– Оплачивает счета за новый открытый плавательный бассейн, – заметила Дженни, выходя из комнаты.

Двумя минутами позже Билли последовал за ней. Он обнял ее. – Мой ангел, мы не должны позволять себе ссориться.

Дженни засмеялась с иронией. – Я думаю, что это единственное, что мы можем позволить себе.

Зазвонил телефон. Билли взял трубку, – Хелло. Да, я понимаю. Конечно, я понимаю. Большое спасибо тебе за то, что ты дал мне знать. Удачи тебе. – Очень медленно он опустил трубку; когда он обернулся, казалось, что он постарел на 20 лет.

– Это звонил Мелиз. Я не попал в список участников мирового чемпионата. Он хотел, чтобы я узнал об этом до того, как я прочитаю утренние газеты. Вместо меня они выбрали Джейка Ловелла.

Что, подумала Дженни, скажет Кев, заказавший шатер в Ле Риво, и все его клиенты-мужчины, соберущиеся на холостяцкую вечеринку.

33

Несмотря на огромный престиж Олимпийских конных соревнований, все же это были соревнования любителей. Соревнованиями, в которых хотел бы больше всего победить любой наездник, был мировой чемпионат, который проводился между Олимпиадами через каждые два года и в котором могли принимать участие как любители, так и профессионалы. На мировых чемпионатах, как считалось, проводилась более строгая проверка исскуства верховой езды, так как на последней фазе соревнований 4 финалиста должны были выполнять круг, обменявшись лошадьми.

По мере того, как все больше наездников становилось профессионалами, мировые чемпионаты пользовались все большей популярностью. – В том то и дело, – говорил Людвиг в интервью, которое у него взял Дадли Диплок, – что на олимпийских соревнованиях отсутствует большое количество лучших наездников, которые не допускаются на Олимпиады и вынуждены наблюдать за борьбой на первенство по телевизору.

С большим трепетом Джейк вместе с Фен и Таней выехали в 6. 30 утра во вторник в середине июля на грузовике, чтобы пересесть на паром в Саутгемптоне. Они направлялись в Ле Риво. Грузовик был полностью загружен еще вчера сеном, зерновым кормом и опилками, служащими подстилкой для лошадей. Тори должна была выехать вслед за ними позже в легковом автомобиле с детьми и в сопровождении фургона. Все было спланировано до последней мелочи, включая большую банку лимонных шербетов для Макулая. И несмотря на все эти приготовления, путешествие было кошмарное. Температура поднялась до 80 градусов. Коровья петрушка по краям шоссе уступила место амброзиям, чьи плоские диски тянулись к серому небу в облаках, сквозь которые пыталось выглянуть солнце. Джейк сидел за рулем, Таня читала карту, а Фен подавала им обоим чашечки с черным кофе.

По мере их приближения к побережью небо темнело. В порту оказалось, что Фен потеряла справки о состоянии здоровья лошадей и грузовик завернули, пока они не нашли эти бумаги там, где они лежали все это время, а именно: в паспортах на лошадей. К этому времени они пропустили два парома и лошади, почувствовав тревогу людей, стали беспокоиться и бить копытами. После некоторой задержки паром решено было отправлять, несмотря на потемневшее небо и большие серые движущиеся в беспорядке волны. Шторм разразился как раз тогда, когда они были посредине канала, раскачивая паром из стороны в сторону и напугав новую пони Фен, молодую и малоопытную Дездемону до такой степени, что она чуть не разбила свой бокс.

Фен, все еще переживающая из-за слов, сказанных ей Джейком по поводу потери бумаг, была еще больше выбита из колеи маленькими телятами в двух грузовиках, которые так жалобно мычали и высовывали свои перепуганные мордочки между перекладинами стойла. В свою очередь, она пошла и выругала водителей этих грузовиков за то, что они не дали телятам воды.

Наконец, в семь часов они добрались до француского порта и направились в Ле Риво. Джейк сходил с ума от того, что им пришлось волочиться за большими дальнобойщиками, но для Фен – это было ее первое путешествие во Францию и она не могла сдержать восхищения, наблюдая как садится солнце и обращая внимание на все, мимо чего они проезжали: на огороды, на речки, обсаженные тополями, и на замки-шато, полускрытые деревьями и приводящие ее в восторг, на их отражения, мерцающие в озере. Она было сильно разочарована, что ее герой Билли Ллойд-Фокс не был выбран для участия в чемпионате. Он угостил ее коктейлем в Вестернгейте; но это ничего не означало, он всех угощал. Но может на мировом чемпионате она встретит прекрасного француза, который увезет ее в свой замок и одарит ее большой любовью за кожаными серыми ставнями. Ее мечты были грубо прерваны громким сигналом. Грузовик сильно вильнул; Джейку как-то удалось направить его в тихий переулок и, несмотря на ужасающий визг тормозов со всех сторон, избежать столкновения. Они должны были накачать шину и создали страшный затор, который нервировал апоплексических французов, без сомнения опаздывающих на обед и беспрерывно жмущих на клаксон, что явно не улучшало настроение Джейка.

В конце концов, когда прибыл аварийный фургон и отбуксировал их к краю дороги, мимо них пронесся громадный, темно-голубой дальнобойщик со знакомой изумрудно-зеленой надписью на борту: «Руперт Кемпбелл-Блек, Великобритания», исполняя на клаксоне насмешливый галоп и не делая попытки остановиться и помочь.

Было три часа утра, когда выпив громадное количество чашек черного кофе, они наконец подъехали к конюшням и здесь обнаружилось, и это была последняя капля, переполнившая чашу, что два их бокса были заняты лошадьми Руперта, а третий – лошадью, принадлежащей какому-то Дино Ферранти.

– Он американский наездник номер 3, – объяснил Джейк.

Фен любила Джейка, несмотря на то, что он так часто ругал ее, что она практически не замечала этого. Она знала, что перед чемпионатом стычки ему были ни к чему. Он хотел поместить лошадей в другие конюшни, а утром переставить их, но Фен, кипящая негодованием, решила вытянуть Диззи, нового конюха Руперта, из постели.

Найти фургон Руперта оказалось нетрудно, хотя он был припаркован под дубом несколько в стороне от других. Везде горел свет, а отзвуки смеха и пирушки так разносились в жаркой летней ночи, что даже звезды смотрели неодобрительно.

Рывком открыв дверь, она увидела Руперта, Людвига и томного очень красивого юношу со светлыми волосами, постриженными лесенкой, ленивыми серыми глазами и оливковой кожей, играющих в покер с раздеванием. Диззи в одной набедренной повязке вытянулась на скамье. Другая красивая темноволосая девушка сидела на коленях Руперта только в одной из его полосатых рубашек. На Людвиге не было ничего кроме белья, шапочки наездника и одного носка. Томный парень был в джинсах, а Руперт, который не пил и не курил, был единственным полностью одетым человеком. Они витали в облаках, как воздушные змеи, шумно смеясь и впол глаза наблюдая за голубым экраном видео, на котором рыжеволосая толстушка выделывала такие штучки с лежащим Дедом Морозом, что словами не передать.

Глянув на экран, Фен стала пунцовой и посмотрела на компанию у стола, и снова поспешно отвела взгляд, так как одна грудь у брюнетки вывалилась наружу.

– Добрый вечер, – сказал Руперт по-французски. – Заходите. – Затем перешел на английский. – В стойле 50 центов.

– Заходи, милая. – Пригласил красивый молодой человек, растягивая слова и произнося их с сильным южным акцентом, его глаза были раскосыми, как у сиамского кота. – Заходи и присаживайся ко мне на колени.

– Нет, лучше иди ко мне и обними меня, – сказал Людвиг, вставая и щелкая ногами, одной босой, а другой в носке.

– Вы отвратительны, – разбушевалась Фен. – А кроме того, – сказала она, поворачиваясь к Руперту, – Вы и какойто гад по имени Дино Ферранти украли наши конюшни.

– Милая, приди в мои объятия, – произнес американец, протягивая длинные загорелые руки.

– Вы лучше поищите где-нибудь другое место для ваших осликов, – сказал Руперт. – Вы не встречались с Дино Ферранти, не так ли?

– Нет, и не имею желания, – ответила Фен, выходя из себя. – Смотрите, – крикнула она, помахивая бумажками перд носом у Руперта. – Тут указано: номера один, два, три, четыре. Это так же очевидно, как нос на вашем лице.

– А мы не поняли, что это ваши конюшни, – вмешалась Диззи, строя недовольную гримасу.

– Я предполагаю, что ты слишком толстая, чтобы читать, как большинство конюхов Руперта.

– Спокойно, спокойно, – вмешался Руперт.

– Вы, черт побери, приехали и захватили их. Если бы вы были порядочными людьми, вы бы остановились на шоссе и помогли нам. Мы бы приехали все одновременно и тогда бы не было этой дурацкой путаницы. Я никогда еще не встречала человека, который был бы так напрочь лишен чувства командного товарищества.

– А что ты хочешь, чтоб я делал? – Спросил Руперт. – Начал петь «41 год». Это Билли у нас певец, но его не выбрали благодаря твоему чертовому родственничку.

Фен не ответила. Она повернулась и вышла.

– Хорошо, если вы не хотите перевести ваших лошадей, я уберу их сама.

– Не играй в дурацкие игры, – огрызнулся Руперт. – Ты будешь сожалеть об этом. Продолжай, Дино, ты сдаешь.

– Кто это? Она очень привлекательна, – медленно произнес американец, сделав глоток виски из бутылки и передавая ее Людвигу.

– Сестра жены Джейка Ловелла, – ответил Руперт.

– Он такой же?

– Дьявол. Он всегда ищет повода к ссоре, или как сказала бы моя жена он – французский фраер. Характерный для него недостаток обаяния, видно, передался и ей.

Пятью минутами позже Дино проиграл круг и вынужден был снимать джинсы. Встав, чтобы расстегнуть молнию, он выглянул в окно.

– Прекрасная ночь, – заметил он. – Луна светит так ярко, что вокруг светло, как днем. Посмотри, а вон Большая Медведица. Не пойму, или мне кажется, или это действительно серая лошадь трусит рысью мимо окна.

Людвиг неуверенно поднялся на ноги и выглянул.

– Это Змееныш и какая-то другая лошадь, – сказал он. – Маленькая Максвелл уводит их. Ты бы лучше высунул нос, Руперт.

Дино Ферранти рассмеялся. – Ничего себе, черт побери.

В одно мгновение Руперт сбросил брюнетку на пол и выскочил из фургона, трава колола его босые ноги.

– Вернись назад, – заорал он на Фен.

Фен трусила рысью, сохраняя безопасную дистанцию между ними. – Не вернусь, пока Вы не пообещаете, что уберете Ваших лошадей из наших конюшен.

Несмотря на то, что он месяц не пил и бегал каждое утро две мили, Руперт не мог поймать ее. Его выражения усилились.

– Ту, ту, и это при леди, – сказала Фен. – Если Вы не обещаете мне, я уведу их в лес и они там потеряются. Им нужно рассеяться. Наверное, не много радости принадлежать такому отвратительному разбойнику, как Вы.

– В течении 5 минут, которые показались Руперту вечностью, она легким галопом двигалась вперед, пока не оказалась на темном краю леса.

– Ну? – Донесся ее голос.

Руперт согласился. – Хорошо. Мы уберем их. Теперь верни их, маленькая сучка.

– А Вы будете бежать за мной? Я верну их и привяжу возле Вашей конюшни.

– Я буду преследовать тебя судебным порядком.

– Это мы можем подать на Вас в суд за то, что Вы забрали наши конюшни. – И сделав широкий круг, она умчалась, выкрикнув через плечо: «Думаю, что Вы будете плохо спать».

Конюхам не приходиться нежиться в постели. Через 2, 5 часа Фен уже должна была покинуть кровать, чтобы покормить и заняться выездкой лошадей. Не ев ничего вчера, так как она чувствовала себя плохо после поездки на пароме, Фен почувствовала отчаянный голод. Возвращаясь к грузовику, чтобы позавтракать, она встретила Бриди, конюха Хампти. После обмена замечаниями по поводу своих лошадей они решили позавтракать вместе.

Чертовски твердая, – сказала Бриди, пристально глядя на землю, которая вся была покрыта расселинами и трещинами, как большая коричневая картина. – Никаких признаков дождя, что не устраивает лорда Кемпбелл-Блека. – Она понизила голос. – Он перетрудил всех своих лошадей. Я видела их в Критлдене на прошлой неделе. Они только что приехали после Королевских соревнований и Аахена. Арктурус лежал в своем боксе такой изнуренный, что мне показалось, будто он умер. Это было полнейшее истощение. У них не было перерыва с января. Арчи не может двигаться, пока ему не сделают укол в глазное яблоко. Когда действие укола проходит, он просто в агонии.

– На какой лошади Руперт будет выступать на чемпионате?

– На Змееныше, – ответила Бриди.

Фен застонала. – Доверять Руперту – все равно, что положить в могилу.

– Ему нужны два человека в конюшнях. Один выполняет функции конюха, а другой следит за конем. У него ужасный удар. Он уже убил одного из Джеков Расселов Руперта.

– Возможно он не дойдет до финала.

– Он сейчас в очень хорошей форме и не сделает ошибок.

Они вошли в шатер, где можно было позавтракать. Фен намазывала абрикосовый джем на четвертый рогалик, когда Бриди спросила ее, встречала ли она Дино Ферранти.

– Мельком встречалась с ним прошлой ночью, – холодно ответила Фен.

– Ты думаешь он соблазнитель? – Вздохнула Бриди. – Такие змеиные бедра и ужасающе большие плечи, и такое ангельски развращенное лицо. И он так хорошо одевается.

– Когда я видела его последний раз, он был полуголый, – сказала Фен.

После этих слов она поведала о злоключениях прошлой ночи. Бриди смотрела на Фен с благоговейным страхом.

– Но ты не вывела лошадей Руперта?

– Вывела.

– И ехала верхом на Змееныше?

– Да.

– Ничего не случилось возможно потому, что ты не боялась енр. Помни, я думаю, что Руперт тоже соблазнитель. Если он направит палец в мою сторону, я тут же сдамся.

– Я нет. Я думаю, он дьявол.

Четырьмя часами позже Людвиг и Дино Ферранти, оба в темных очках и оба в состоянии ужасного похмелья, причем это состояние не улучшилось под лучами полуденного солнца, ковыляли к конюшням, чтобы поработать с лошадьми. Они задержались при виде Исы Ловелла, которому было не более 6 лет, прогоняющего легким галопом Макулая по тренировочному кругу.

– О'кей. Фен, – позвал он с пронзительным Бирмингемским акцентом, – поставь его, – и направив коня к забору, легко и чисто взял 5 футов и 3 дюйма.

У Дино Ферранти сегодня были отекшие глаза как у плохо выспавшегося человека, поэтому он в первый момент не поверил своим глазам.

– Ты только посмотри!

– Да, – заметил Людвиг, – с такими детками мне не при дется долго оставаться чемпионом мира.

Они остановились и несколько минут наблюдали, как ребенок управлял лошадью и сделал еще несколько прыжков.

– Смотри, девушка, которая приходила прошлой ночью, – отметил Дино.

– Ха, мисс Максвелл, – сказал Людвиг, – конюх Джейка Ловелла. Это, наверное, лошадь, на которой Джейк будет выступать. Выглядит очень знакомо. Но этого не может быть.

Выглядит чертовски хорошо, – подтвердил Дино.

Ле Риво – один из самых красивых приморских портов Бретани. Ипподром располагается в миле от города. Со стороны материка он был окружен полукольцом леса, в который Фен грозилась загнать лошадей Руперта. Перед ним расстилалось море. В день первых разминочных соревнований он выглядел с птичьего полета как снимок матери жемчужин, лежащей на платиново-белом песке.

– Слишком много иностранцев, – неодобрительно заметила необъятная англичанка-туристка, когда два итальянских наездника чуть не упали с лошадей при виде Диззи, грума Руперта, проезжавшей мимо в облегающей бирюзовой тенниске, надетой на голое тело без бюстгальтера.

Ле Риво кишел голландскими наездниками в кожанных куртках, португальцами с горячими глазами и прищелкивающими зубами, аргентинскими генералами, американцами в панамах и темных очках. Все трещали на разных языках, привнося недозволенный букет Риччи на место выступлений. Погода по-прежнему оставалась магически жаркой, и несмотря на то, что ласточки летали низко, а коровы лежали, не было и признаков дождя, который бы смягчил ужасно твердую землю.

Большая толпа собралась посмотреть на первое событие чемпионата – пробег на скорость на малой дистанции; большинство наездников демонстрировали в этом соревновании лошадей, на которых они затем будут участвовать в дальнейших соревнованиях. В послеполуденной выездке они продемонстрируют других лошадей.

По ипподрому уже циркулировали слухи, что Джейк Ловелл будет прыгать на одной из бывших лошадей Руперта. Никто не видел, чтобы Джейк, или Фен тянули жребий, и когда Руперт впервые увидел как Таня утром проводит неспеша Макулая и Дездемону по кругу сбора, он минуту присматривался к знакомой большой черной лошади с ногами, похожими на суповые тарелки, и безобразной белой мордой, но не сделал никаких замечаний.

Отличительной чертой Руперта было то, что состояние его нервов не влияло на его выступление. Он продолжал ругать и нападать на других наездников, таким образом психологически готовя себя к заезду, а затем он выполнял круг так, что приводил остальных в паническое состояние. Поражала не только его скорость быстрее света, но и то, что он всей своей грубой силой оказывал давление на Змееныша, чтобы удержать его на круге, так как эта лошадь без сомнения была просто дьяволом при езде.

Гай де ла Тур, звезда, с которой французы связывали свои надежды, проскакал медленнее, но в стилевом отношении чище, чем вызвал бурю аплодисментов. За ним следовал Людвиг, уже оправившийся после попойки, но несмотря на длинные ноги Клары, не смогший догнать Руперта. Скорость не была сильной стороной Макулая, он был очень осторожен и прыгал слишком высоко. Джейк был очень доволен чистотой выполнения этого заезда, которая дала возможность занять ему 11 место.

Так как американцы были жаркими почитателями национального кубка, возникал большой интерес к тому, как их лошади будут реагировать на французский круг. Ни наездник-мужчина номер 1, Кэрол Кеннеди, ни номер 2, рыжеволосая Мери Джо Вильсон, еще не вошли в форму и сделали, соответственно, 8 и 4 ошибки.

Теперь внимание было приковано к Дино Ферранти, выехавшем на молодой темногнедой чистокровной лошади по кличке Человек президента. Дино никогда до этого не принимал участия в европейских соревнованиях, но даже Фен, которая опять имела с ним стычку на тренировочном круге из-за того, что его грум начал разбирать забор как раз в тот момент, когда она собралась прыгнуть через него, должна была отметить, что он великолепный наездник. Приверженцы чистого стиля считали, что он сидит в седле развалясь, как ковбой, и чуточку сильнее, чем положено, откидывается назад, он он был таким гибким, как будто был сделан из резины, и мог полностью освободить лошадь от своего веса, когда она была в воздухе, но уже плавно касался ее спины в момент приземления.

С развевающимися, на американский манер несвязанными гривой и хвостом Человек президента проскакал дистанцию как кролик с хлопчатобумажным хвостом. Все оцепенели и подняли брови, когда по табло стало известно, что он прошел круг на 3 секунды быстрее, чем Руперт.

– Хорошо сделано, – отметили все, когда он покинул круг.

– Это большая удача – выиграть первый заезд в соревнованиях, – сказал Хампти. – Великолепное животное. Откуда он?

– Грандиозно, наша первая победа, – воскликнула Мери Джо, бросившись к Дино и крепко обнимая его. – Значит, Руперт второй, Людвиг третий, а Гай четвертый.

– Ты так думаешь? – Произнес резкий голос, пытаясь прорваться сквозь шум взаимного восхищения. – Я еще не выступала.

– Soixante-six, – вызвал распорядитель круга сбора. – Numero soixante-six.

– Я здесь, – закричала Фен, натягивая шапочку поглубже на лоб и галопом влетая в круг. Дездемона была ростом всего лишь 14. 3, чуть больше пони. Ее папа был чистокровкой, а мама – пони для поло; Она была быстрой и проворной, бежала с удивительным ускорением между препятствиями, но как и у ее хозяйки, на этой дистанции она продемонстрировала больше мужества, чем технического мастерства.

Смеясь и шутя, Людвиг, Дино, Руперт и Гай повернулись спинами к кругу, восхищаясь миловидной Мери Джо. Вдруг они услышали приветственные крики толпы и, обернувшись, увидели маленькую чалую кобылку, летящую по кругу. Она взлетела в воздух над препятствием, взяла двойное препятствие и перенеслась через стену на полном галопе, выполнив все очень чисто. Джейк закрыл руками глаза, когда она с быстротой молнии понеслась к комбинированным препятствиям.

Глядя с изумлением сквозь пальцы на Фен, он видел, что она перенеслась через три изгороди, как теннисный мячик. Опередив Дино на 1/10 секунды, она проскакала галопом еще полкруга, прежде чем смогла остановиться. Порозовевшая, с приподнятым настроением, она, покидая круг, сдержанно показала хорошо заметный знак V группе, собравшейся вокруг Мери Джо. Даклис и Иса визжали как дикари.

Джейк выругал ее за «чертовскую безответственность». – Вы могли разбиться в любой момент. – Затем его лицо смягчилось, – все-таки это был грандиозный заезд.

Были вызваны победители. Фен высокомерно задрала нос и въехала в круг. Дино догнал ее. В черном пиджаке, с белым галстуком, в облегающих белых бриджах, со свежевымытыми волосами, уложенными паутинкой, она была совсеим непохожа на ту рассерженную девчонку, которая неуклюже ворвалась в фургон Руперта вчера ночью.

– Леди, похоже я недооценил Вас.

Фен проигнорировала его слова.

– Ты выглядишь очень хорошенькой, когда взбешена, но мне бы хотелось увидеть, как ты улыбаешься.

– Увидишь, когда мне будут вручать награду.

– Я думал, что ты – конюх Джейка Ловелла.

– Да, и я, и Иса, и Даклис. Мы все выполняем грязную работу. Каждый умеет делать все.

– Ты будешь прыгать на этом пони в мировом чемпионате?

Фен с любовью похлопала Дездемону. – Нет. Я слишком молода для мирового чемпионата.

– Слава Богу, – произнес Дино, осматривая их с ног до головы. – Я полагаю, что это вопрос только времени.

Новости о покере с раздеванием у Руперта и о катании Фен при луне на его лошадях распространились по ипподрому, как пожар, с ними могли соперничать только сплетни о пьянстве Билли и спекуляции по поводу того, является ли лошадь Джейка, зарегистрированная как Паслен, на самом деле Макулаем. Затем итальянский наездник обнаружил в своей конюшне ведро с отрубями, которое никто из его окружения не приносил и сразу же все стали опасаться диверсий. Усилились меры по обеспечению безопасности. Американцы и немцы наняли службу, обеспечивающую безопасность, с ротвейлерами. Даже Руперт нанял человека, который проводил ночи возле бокса Змееныша.

– Боится. что Фен выпустит его опять, – сообщила Диззи.

– Держу пари, ты больше не будешь его трогать, – сказала она, обращаясь к Фен, – если бы ты знала, каким ублюдком он бывает – в такие минуты только хозяин может его усмирить. Я не знаю, что за чертовщина с ним происходит.

Руперт скучал за Билли. На всех больших соревнованиях, в которых он принимал участие, Билли был рядом, всегда валяя дурака, внезапно выдвигая идеи и утрясая проблемы. Руперт был слишком горд, чтобы ходить за советом к Мелизу. Мелиз читал ему наставления и раздражался, если Руперт не следовал его советам. Хелина была также несведуща и, по существу, не интересовалась его делами.

Достигнув вершины своих физических возможностей Руперт очень хотел бы поплавать в море, но плавание отвлекло бы его, а ему надо было обязательно присутствовать на национальном кубке. Ему страстно хотелось выпить, но он дал зарок не брать ни капли спиртного в рот до тех пор, пока не закончится мировой чемпионат. Француженки толпились вокруг него даже больше, чем англичанки, но он обнаружил, что легкие победы все менее удовлетворяют его, а завтрашний приезд Хелины вычеркнет и это удовольствие. Он был также страшно зол на Хелину за то, что она не хотела привезти детей. Лавиния де ла Тур пригласила их посетить замок Гая, расположенный в 30 милях отсюда, но Хелина беспокоилась о французской пище, и воде, и бешеных собаках, и как подействуют тепловые волны на нежную кожу Маркуса. А Теб, которую Руперт так хотел всем показать, как считала Хелина, была слишком мала.

Руперт никогда раньше не страдал от растройства нервов, но ему очень не хотелось ехать на Макулае в финале. Он наблюдал за цыганской толчеей банды Ловелла – эти прекрасные дети с ужасающим Бирмингемским акцентом, с абсолютным бесстрашием роящиеся вокруг лошадей Джейка, чистящие их, заплетающие им гривы и хвосты, целующие их, играющие возле ног лошадей, как будто это не лошади, а большие собаки. Он никогда не видел таких расслабленных лошадей и таких счастливых детей. Он вспомнил ужас Маркуса и поклялся, что Теб никогда не будет расти такой.

Он сошелся с Дино Ферранти, которого встретил, когда выступал во Флориде, так же как и с Людвигом, так как богатые, красивые и удачливые неизменно тянутся друг к другу.

Дино немного напоминал Руперту Билли. Они оба были добродушно-веселыми и у них было чувство юмора. Но в свои 26 лет Дино был сильнее и честолюбивее. Он был также тщеславнее Билли, он всегда носил светлые шелковые рубашки, прекрасные костюмы, от него всегда пахло только дорогим одеколоном, а его пепельно-белые волосы всегда были в порядке, независимо от того, как часто он проводил по ним рукой. Но за этой почти женственной томностью Дино скрывалась железная воля и такая же физическая сила, как у Руперта, которая позволяла ему гулять на вечеринке до 5 часов утра, а на следующий день утереть нос недоброжелателям.

Дед Дино был эмигрантом из Италии. Он любил колдовать с цветами и открыл маленький заводик по производству духов. Он создал духи, названные Экстази, которые стали так же известны и устойчиво популярны, как Джой, Арпедж и Шанель номер 5. Его сын, Пако, имел умную голову и скопил достаточно денег на папиных изобретениях, чтобы стать миллионером, президентом и основателем компании Ферранти, выпускающей все виды духов, одеколонов, мыла и кремов после бритья, которые продавались во всех уголках мира. Его три старших сына все покорно влились в семейное дело. Но Дино, его любимец, самый младший и самый красивый, восстал. С раннего детства он интересовался только лошадьми, катаясь на своих собственных пони и, даже несмотря на то, что его били за это, на скаковых лошадях отца. Полагая, что он перерастет эту одержимость лошадьми, Пако разрешил сыну ездить верхом столько, сколько он хочет, чувствуя большое облегчение, когда Дино достиг 6 футов в 17 лет и стал слишком высоким для жокея, участвующего в гладких скачках. Когда он вырос до 6, 2 футов, то стал слишком высоким для жокеев, преодолевающих препятствия. Он увлекся конным троеборьем, но на этом виде спорта в Америке нельзя было сделать больших денег. Когда он приезжал домой, его братья выражали неудовольствие, что от него пахнет конюшней и он увиливает от участия в деле поддержания империи Ферранти.

Решив сократить свои потери, Дино записался в Массачусетский технологический институт на отделение экономики бизнеса. Когда он сдавал экзамены за первы курс, его зачетная книжка была просто образцовой до последнего экзамена, на который он явился смертельно пьяный от отчаяния, в смокинге, тогда, когда все остальные студенты навострили свои ручки. Размахивая полупустой бутылкой джина, он направился к своему месту, предлагая выпить остальным шокированным и честно пытающимся утихомирить его кандидатам.

Но оценки в его зачетных бумагах были так блестящи, сплошные А по всем предметам, что экзаменаторы закрыли глаза на такой ляпсус. Дино был избран президентом следующего курса. Пако был так восхищен, что в день, когда Дино должен был выехать на каникулы домой, на университетскую взлетную полосу приземлился самолет – это была награда Пако за успехи сына.

Дино сразу влетел в дом, поцеловал мать и поблагодарив отца, попросил его пройти в библиотеку и уделить ему несколько минут.

– Папа, бизнес не для меня.

Пако был изумлен. – Но ведь учеба идет так хорошо.

– Я не хотел смущать тебя тем, что кто-то из Ферранти не имеет способностей, и я думаю, что я тоже ненавижу проигрывать, но я не хочу провести остальную часть моей жизни в офисе. У тебя для этого есть другие сыновья. Я собираюсь заниматься выездкой лошадей.

Пако вздохнул. – Спокойно, спокойно. Разве нельзя заниматься и тем и другим?

– Нет, потому что лошади требуют внимания 24 часа в сутки, так же, как и успешный бизнес. Я – великолепный наездник, я знаю это. Я хочу заниматься этим делом, соревнуясь с наилучшими наездниками мира. Это единственный образ жизни, который я хочу вести.

– Ты спрашиваешь моего совета или сообщаешь мне свое решение?

– Сообщаю свое решение, – мягко сказал Дино. – Если ты готов помочь мне, я буду признателен тебе отвсей души. Если нет, я смогу все сделать сам.

– Ты не сможешь зарабатывать этим себе на жизнь.

– В Европе смогу. – Он увидел печаль в глазах отца. – Не считай меня потерянным сыном. Я не буду голодать. Но я никогда не прощу себе, если не попробую.

Задумавшись, Пако смотрел на своего любимца. – По всем предметам высшие оценки, за исключением того, когда ты нагрузился. Я не предполагал, что ты так ненавидишь это дело. Для этого нужен характер. Может быть это тебе пригодится. Я заключаю с тобой сделку. Я буду помогать тебе первые 5 лет, так что ты можешь оставаться в Штатах.

Через 5 лет, почти что день в день, Дино прибыл в Ле Риво.

Мировой чемпионат начинается с национального кубка. Из всех наездников, которые принимали участие в этих соревнованиях, отбираются и допускаются к следующему туру 20 наездников, которые сделали наименьшее количество ошибок. Следующий тур состоит из 3 изнурительных индивидуальных соревнований. Четыре наездника, которые в среднем допустят наименьшее количество ошибок за тур, выходят в финал. Затем следуют обязательные дни отдыха. Потом начинается финал, в котором каждый из четырех участников сначала выступает на своей лошади, а за тем по очереди на лошадях своих трех соперников.

На национальном кубке команда Великобритании выступала с переменным успехом. Руперт провел два блестящих раунда на Змееныше и выполнил все прыжки без касания. Хампти, стремясь произвести впечатление на нового спонсора, прыгал безоглядно и сделал более 20 ошибок в обоих раундах. Дриффилд шел чисто в первом раунде, но выбился из сил во втором. У Джейка было 8 ошибок в первом круге, второй он прошел чисто.

Американцы выступали блестяще; так же выступала и немецкая команда, что позволило им завоевать, соответственно, первое и второе командные места, команда англичан заняла только третье место. Это означало, что в полуфинал вышли 4 американских наездника, 4 немца, Руперт, Джейк, Вишбоун, Пьеро Фратинелли, итальянец номер 1, пара мексиканцев и наконец, к бурной радости французских болельщиков, Гай де ла Тур.

К третьему и последнему туру Людвиг и Руперт по очкам сильно опередили соперников, так что фактически им достаточно было только принимать участие в этом туре, чтобы войти в четверку финалистов. Заезд включал 10 огромных изгородей с зачетом времени выполнения. Руперт сделал 8 ошибок, Людвиг – 12, что обеспечивало им выход в финал. Дино прошел чисто. Оставались Джейк и граф Гай.

– В финале буду я, ты, Людвиг и Гай, – сказал Руперт Дино, когда покидал круг. – По одному от каждой страны. Очень подходяще.

Джейк был так рассержен презрительным по отношению к нему заключением Руперта о том, что у него нет никакого шанса попасть в финал, что он готов был сам перенести Макулая через все изгороди, если это понадобится.

– Ты должен выиграть этот заезд, главное четко, спокойно готовься, – сказал Мелиз, похлопав Макулая, когда Джейк направлялся в круг.

Макулай видимо решил вызвать сердечный приступ у всех своих болельщиков. Дурачась, изображая смущение от большого сборища народу, брыкаясь и прибегая к о всякого рода шутовству между изгородями, он тем не менее прошел круг чисто, а покидая его подпрыгнул и сложил ноги в конское подобие знака V.

Все вынули калькуляторы и пытались подсчитать, войдет он в финал или нет. На очереди был Гай, который опережал по очкам и Дино, и Джейка. Смеющийся, красивый, он чувствовал поддержку большого количества народа, особенно французов. Он просто ощущал волны любви и восхищения, как дуновение горячего воздуха из сушильного аппарата.

Прыгая через предпоследнюю изгородь, представляющую собой огромный забор, который выбивал из колеи всех лошадей, кроме Макулая, импозантный черный мерин Гая по кличке Шарлеман сильно зацепил ее. Все затаили дыхание, но жерди остались стоять на месте. Увы, Гай сделал ошибку, оглянувшись назад, как Орфей, а его потеряной Эвридикой стало место в финале чемпионата мира. Его сосредоточенность была нарушена и он неправильно направил Шарлемана на комбинированное препятствие. Лошадь не получила соответствующего импульса, чтобы оказаться достаточно далеко за первым препятствием, а поэтому снесла второе и третье. Толпа взревела. Все наездники вне круга и их свита лихорадочно подсчитывали очки на калькуляторах.

– Это хуже, чем А уровня Maths, – проворчала Фен.

В следующее мгновение к Джейку подошел Мелиз с едва сдерживаемым выражением восхищения на лице.

– Ты вошел, – сказал он.

Американцы толпились вокруг Дино, ударяя его по руке.

– Мы вошли, мы вошли.

Никто не отваживался демонстрировать приподнятое настроение перед лицом такого горького отчаяния, которое охватило французов. Финансово и с точки зрения национального престижа было важно, чтобы нация, на чьей территории проходил чемпионат, имела хотя бы одного наездника в финальных соревнованиях. Комментатор был настолько ошеломлен, что даже не перевел на английский язык сообщение о том, что Руперт, Дино, Людвиг и Джейк вошли в финал.

Дино и Джейк решили не делать еще попытку и повторно не выступать. Они хотели дать отдых лошадям перед финалом. Они въехали на ринг вместе. 20 тысяч франков вполне можно было поделить на двоих, но к сожалению с большой вазой, которая предназначалась победителю полуфинала, дела обстояли сложнее. Она выглядела, как урна.

– О господи, мы же не можем разбить ее пополам, – сказал Дино.

– Лучше возьми ее себе, Джейк. Я думаю, она предназначена для твоего праха.

– Черт, мне таки придется выступать на этом черном придурке, – подумал Руперт.

34

Одно дело пройти в финал, и совсем другое жить с этим следующие два дня. Людвигу повезло. В немецкой команде все любили друг друга, ели, пили, осматривали достопримечательности и работали с лошадьми вместе. Все старались поддерживать Людвига. Имела значение только победа Германии. Такую же поддержку получал от американской команды и Дино.

Мелиз вздохнул. Ему тоже хотелось бы объединить подобным образом британскую команду. Но Руперт, Хампти и Дриффилд были личностями, все поступки которых объяснялись своекорыстием, амбициями и безумной завистью. Нельзя ожидать солидар – ности и от Джейка Ловелла – одиночки, который на всех мероприятиях предпочитал держаться особняком. Билли раньше был мил со всеми, особенно с Рупертом. Теперь его характер испортился, и он прямо пылал ненавистью. Постоянные жалобы Дриффилда действовали всем на нервы. Хампти был в отчаяньи, зная, что его новые спонсоры будут далеко не в восторге от того, что он не попал в финал. Руперт и Джейк те вообще не делали секрета из своей взаимной вражды. Смешно, подумал Мелиз, но они, наверное, получат больше удовольствия от того, что один финиширует впереди другого, чем от победы в чемпионате.

Однако, преисполненный решимости создать хоть какоенибудь чувство единения, Мелиз настоял, чтобы вечером вся команда вместе с женами, включая Фен, выбралась на торжественный обед отпраздновать участие в финале двух британских наездников. Завтра должен был быть обязательный день отдыха, так что небольшое похмелье им не повредит.

Джейк сразу отказался на том основании, что им не удастся найти няню. Увы, когда они вернулись в отель, то встретились с женой хозяина, поселившей их накануне в безобразные комнаты с окнами на шумную главную улицу. Прочитав вечерние газеты она неожиданно открыла, что дает приют потенциальному чемпиону мира. Она тут же настояла на том, что для месье Ловелла ничего не будет чрезмерным. Вместе со своим мужем она немедленно освободит тихую спальню, выходящую во внутренний дворик, так что Джейк и Тори смогут получить двуспальную кровать и обеспечить себе спокойный сон в течение двух ночей перед великим суровым испытанием.

Мелиз все это подслушал, так как сам остановился в этом же отеле. Поэтому он рискнул спросить у мадам, может быть та сможет сегодня вечером побыть нянечкой.

К ярости Джейка мадам была счастлива. Даклис и Иса смогут пообедать на кухне, а потом посмотрят по телевизору «Звуки музыки». Можно было поспорить, что в этот момент и месье и Джейк наверняка ощущали потребность удушить мадам.

Из-за перераспределения комнат, Фен, Джейк и Тори оказались последними, пришедшими на обед. Ресторан, расположенный в конце города, занимал весь нижний этаж замка 18-го века, который возвышался над устьем реки. Светящийся в лунном свете дикий виноград покрывал все стены и угрожал совсем закрыть ставни. Бледно-красные кусты герани каскадами спускались к воде цвета хаки.

– Пахнет вином и чесноком, – в восторге вздохнула Фен. – О, веселее, Джейк. По крайней мере это внесет разнообразие по сравнению с гамбургерами и шоколадными палочками Марс.

Их встали поприветствовать Мелиз – загорелый и элегантный в своем в кремовую полоску костюме и в темносинем галстуке, и полковник Роксборо, потевший в фланелевом наряде. Но перед этим Руперт повернулся к Хампти и проговорил:

– А вот и явился принц Непривлекательность со своими двумя уродливыми сестричками.

– Руперт, – умоляюще прошептала Хелина, покрываясь пурпурным румянцем. – Хай, Джейк. Поздравляю. Меня так взволновало известие, что ты попал в финал.

– Сказала актриса епископу, – тут же заметил Руперт. – Джейк, у тебя привилегия. Ты, наверно, единственная существо, которое возбуждает мою дорогую жену в последние годы. Я определенно нет.

Хелина приехала в Ле Риво, сделав длинный, длинный крюк, чтобы посмотреть какой-то собор, так что она пропустила часть соревнований и не видела как он прошел в финал. Они даже поссорились из-за того, что она отказалась спать с ним, настаивая на необходимости помыть перед обедом волосы.

– Это не правда. Я на седьмом небе, что ты будешь в финале. Но ведь это здорово, что два британских наездника в финале.

– Тебе, наверно, будет трудно, Хелина. Ты поддерживаешь нас или янки? – спросил Хампти.

– Особенно, когда ты увидишь Дино Ферранти, – вставила жена Хампти Дорин. – Он великолепен.

– Давайте, садитесь, – сказал Мелиз. – Ты, Джейк, присаживайся рядом с Дорин, Фен, иди сюда между мной и Рупертом, а Тори пусть сядет по другую сторону от Руперта.

– Тори понадобится длинная ложка, – вставила Фен, глядя на Руперта.

– Туше, – ответил тот и рассмеялся.

– Кто что будет пить? – спросил полковник Роксборо. – Руперт, ты все еще воздерживаешься?

– Только до субботы. Потом собираюсь надраться. Боже, какой я голодный!

Он бросил взгляд на столик сбоку, на котором официант хлебным ножом нарезал длинный французский батон. – Представте, что это был бы чей-то член, – проговорил он с содроганием.

Полагая, что ей следует сделать попытку завязать беседу, и чувствуя себя снова восемнадцатилетней и полноватой дебютанткой, Тори поинтересовалась у Руперта, как дела у Табиты.

– Прекрасно, – ответил Руперт, продолжая полностью игнорировать ее, разговаривая с полковником Роксборо о падении графа Гая и поглядывая на сладкую брюнетку за соседним столиком.

Джейк хотел спасти Тори, но его захватила Дорин Гамильтон. Изолированный накатывающимися чередой волнами экзальтации и дурных предчувствий относительно финала, он смотрел на кусочек лимона в своем джине с тоником и считал зернышки: выиграю, не выиграю, выиграю. Так, надо посмотреть по трем попыткам. В лимоне миссис Гамильтон было два зернышка: выиграю, не выиграю. Печальный результат. Затем он бросил взгляд на бокал полковника Роксборо: два ломтика, в верхнем два зернышка, он склонил голову – три в нижнем, что в сумме дает нечетное число. Его охватило облегчение; он выиграет.

Дорин Гамильтон посмотрела на него с удивлением. – Что это ты делаешь?

Джейк ухмыльнулся. – Считаю лимонные зернышки. Нечетное количество – я выиграю, четное – нет.

– Это мошенничество. Ты начал с нечетного числа, а значит больше шансов и закончить нечетным. Скажи мне, – она понизила голос, – как себя поведет Макулай, когда на него сядет Руперт?

– Надеюсь, паршиво.

Руперт не делал секрета из того, что считал компанию скучной.

Беспрерывная болтовня Дорин давала Джейку богатые возможности оглядется. Хелина с печалью на лице и рыжими волосами напоминала ему осень. Он заметил восхищение на лице Мелиза, когда тот говорил с ней. Значит вот откуда ветер дует. Он, конечно, позаботился бы о ней, но он слишком честен и слишком старомоден, чтобы пуститься в игры.

– Суп de Bonne Femme. – Дриффилд смотрел в меню. – Кто такая Bonne Femme?

– Добропорядочная женщина, которая никого не интересует, – ответил Руперт.

В конце концов появилась еда и несколько бутылок вина. – Уверен, этого осьминога извлекли из консервной банки, – проворчал Дриффилд.

– Наверно, мне надо было заказать закуску как и ты, Фен, – сказал Хампти, печально глядя на свой кусок паштета размером со спичечную коробку.

– Должна сказать, я ужасно голодна. – Фен вонзила вилку в анчоус.

Руперт ел моллюсков. Он поднял глаза и перехватил взгляд, который бросила на него Фен. – Франк за твои мысли.

– Я надеюсь, что один из них отравлен.

– Не бойся, даже если и так, то к финалу я буду в норме. Неуже ли ты серьезно думаешь, что этот Одноногий девственник имеет против меня хоть шанс?

– Ничего, он отобьет тебе охоту шутить, – выпалила Фен. – И не смей его так называть.

– У него нет темперамента для серьезных соревнований. Он про валится.

– На Олимпиаде он же побил тебя.

– Когда это было.

Несколько секунд он смотрел ей прямо в глаза. Неожиданно этот взгляд словно околдовал ее.

– Через пару лет ты будешь сногсшибательной девчонкой, – проговорил он, понижая голос.

– Большое дело для уродливой сестренки.

– Значит, ты слышала? Извини.

Почти обыденным движением, словно проверяя лошадь, он оценивающим пальцем провел ей с верху в низ по щеке. Она отдернулась, прекрасно осознавая выпуклые формы своего лица.

– Вот эти прыщики при регулярном занятии сексом пройдут, а вскоре ты лишишься своего девичьего жирка. Знаешь, ты должна приехать и поработать на меня. Я позволю тебе участвовать в выездках. Ты готова к этому. В конце недели была оглушительная победа. Джейк просто сдерживает тебя.

– Наверно, хочешь поступить как с Реваншем. Я так быстро не забываю. – Кровь бросилась ей в лицо.

– Реванш выиграл две медали. Я совершенно серьезно. Ты и я составили бы великолепную команду, в постели и вне ее.

Он говорил почти в петлицу, так что никто из находившихся за столом, кроме нее, не мог слышать его слов.

– А как на счет Хелины? – прошипела Фен. – Полагаю, она не поймет тебя.

Какое-то время мерцающий свет свечей освещал хищное холодное неулыбающееся лицо. Затем он рассмеялся, что снова вернуло ему человеческое выражение.

– Наоборот, это я не понимаю ее. Она использует слишком длинные слова.

Фен расхохоталась. Затем, когда улыбка сошла, и он снова начал в упор смотреть на нее, ее испугало ощущение верчения в животе, вызванное непреодолимым и неприятным чувством беспомощного влечения к нему.

Ее тарелку с закуской унесли едва тронутой.

– Какая потеря. – Хампти бросил укоризненный взгляд.

Цыпленка по-киевски она тоже есть не смогла.

Джейк, поглощенный беседой с Дорин и полковником Роксборо о лошадях других наездников, тоже пил значительно больше, чем ел. Вдруг он обвел взглядом стол и увидел маленькую Фен, смотрящую во все глаза на Руперта. Она была странным образом скованной. Ему уже приходилось видеть такой взгляд у испуганных кобыл, поставленных перед жеребцами – полный ужаса и вместе с тем сексуального возбуждения. Он сам чувствовал такой ужас, но без возбуждения, когда у него забирали Реванша. Руперт не собирался забирать Фен.

Он перестал есть свой бифштекс и перебирал пальцами нож. Хелина тоже заметила это. Она резко оборвала разговор с Мелизом о Прусте.

– Это все равно, что просить меня перейти к русским. – Фен говорила с яростью. – И, кроме того, мне не нравится как ты обращаешься с лошадьми.

– Ты абсолютно не представляешь, как я обращаюсь с лошадьми. Ты просто слушаешь всякие сплетни.

– А ты присосался ко мне только потому, что думаешь будто я буду настолько захвачена твоим очарованием, что разболтаю о том, как Джейк объезжает своих лошадей.

Но это было лишь беспомощной попыткой огрызнуться.

В отчаяньи Хелина обернулась к Тори. – Как зовут лошадь, на которой Джейк прыгает в финале?

Боже, она должна знать, – подумала Фен. Она же замужем за финалистом.

– Его зовут Паслен, – пробормотала Тори нервно.

– Но в конюшне мы зовем его Макулай, – сказала Фен.

– Как странно, – проговорила Хелина. – У Руперта как-то была лошадь по кличке Макулай. Ее так назвали в честь меня. Макулай – это моя девичья фамилия.

Лицо Руперта превратилось в маску.

– Это та же самая лошадь, – медленно выговаривая каждое слово, произнесла Фен.

– Этого не может быть. – Сбитая с толку Хелина повернулась к Руперту. – Она же умерла от опухоли мозга. Ты так сказал. – Я этого не говорил. – Тон, которым ответил Руперт, заставил Фен поежиться.

Теперь все прислушивались к разговору.

– Я продал его шейху Калилу, который пару лет назад купил полдесятка лошадей.

– Значит, ты купил ее у Калила? – спросила Хелен у Джейка.

– Нет, – безцветным голосом ответил Джейк. – Я обнаружил ее в каменоломне.

– Он таскал телегу, груженную камнями, – сказала Фен, – и он там голодал. Они не кормили лошадей и не давали воды. Они гоняли их под полуденным солнцем до тех пор, пока те не па – дали, а затем хлестали, пока они не вставали на ноги снова.

На щеке у Руперта дергалась одна жилка.

– Ты снова слушаешь всякие выдумки, – обратился он к Фен.

– У нас есть фотографии, – прошипела Фен. Ее ярость питалась чувством вины и раздражения, так как она не имела сил сопротивляться ему. – Джейк спас этому жеребцу жизнь. Я знаю, ты смеешься на теми знаниями по медицине, которые он перенял у цыган, но они чертовски здорово работают. И они сработали на Макулае. Он был кожа да кости, которые держались вместе на рубцах. Он едва мог ходить. Два года ушло у Джейка на то, чтобы поставить его на ноги.

Хелина выглядела испуганной. – Это правда, Руперт?

Руперт пожал плечами. – Откуда я знаю? Если ты готова слушать всякие дурацкие истории. Мне приходится вести конюшню в рамках очень жесткого бюджета, и я не могу гарантировать каждой проданной мною лошади, что ее будут нежить остаток жизни.

– Ты продал ее на Ближний Восток. – Фен вскочила на ноги, разбив при этом бокал с вином. – Ты должен был знать к чему это приведет.

Слезы брызнули у нее из глаз, и она выскочила из ресторана.

Воцарилась оглушительная тишина. Руперт взял вилку и нож и продолжил жевать свой бифштекс.

– Что это с ней? – спросил Дриффилд, поглядывая в меню на пудинг.

– Наверно съела что-нибудь неподходящее, – сказал Айвор.

– Ох уж эти девушки в пору созревания! – проговорил полковник Роксборо. – Тут тебе смеются, а в следующий момент плачут. Излишняя эмоциональность. Моя дочь была такой же. Возраст у них такой. Сколько ей? – спросил он у Тори.

– Шестнадцать, – пробормотала Тори, глядя в тарелку. Она ненавидела сцены и одновременно ей было отчаянно жаль Фен, но следовало ли той вот так идти в атаку?

– Может быть она просто устала, – заметил Мелиз.

– Да, ей нужен хороший сон, – умиротворенно сказала Дорин Гамильтон.

– Болт ей нужен хороший, – бросил Руперт.

Он не заметил, как Джейк поднялся и тихонько пробрался за столом, оказавшись прямо за спиной Руперта.

– Что ты сказал?

Руперт не повернул головы.

– Ты слышал.

– Да, я слышал. – Глаза Джейка блестели как ягодки беладонны, лицо на фоне взъерошенных черных волос приобрело пепельный оттенок.

– Ты оставишь ее в покое, ублюдок.

– Едва ли ты имеешь право обзывать меня так. По крайней мере, мои родители, в отличие от твоих, были женаты, и в церкви венчались тоже.

– Руперт! – протестующе воскликнул Мелиз.

– Оставь моих родителей, – прошипел Джейк. – Я предупреждаю тебя, держись от нее подальше.

– Это еще почему? – растягивая слова, произнес Руперт. – Ты что, сам положил глаз на нее? А вот если бы почитал свой молитвенник, то понял бы, что на такие вещи смотрят очень неодобрительно. Не возжелай сестры ближнего и так далее.

В следующий момент Джейк одной рукой схватил Руперта за ворот рубашки, а другой хлебный нож с бокового столика.

Дернув к себе Руперта, он приставил нож к его загорелой шее. – Держи свой вонючий рот на замке, – прошипел он. – Если я узнаю, что ты своими грязными пальцами только дотронулся до нее, то проткну тебя вот этой штукой, садист ты чертов, – и очень медленно провел лезвием по горлу Руперта. Никто не двигался, никто не говорил. Глаза всех были прикованы к лезвию ножа, мерцающему в свете свечей.

Хелина сдавленно вскрикнула.

– Джейк, – спокойным голосом произнес Мелиз, – отдай мне этот нож.

– Все в порядке, полковник Гордон, – ответил Джейк, не глядя в его направлении. – На этот раз это предупреждение, Руперт, но послушай меня, держись от нее в стороне. В следующий раз ты так легко не отделаешься.

Он бросил нож, и тот упал на красное пятно от вина, про литого Фен, которое создавало иллюзию пролитой крови, а затем медленно вышел из ресторана.

– Ты как? – осипшим голосом спросила Хелина.

Руперт вскочил на ноги, готовый броситься в погоню. Но Мелиз тоже среагировал быстро. Мгновенно встав, он преградил путь Руперту.

– Нет, – проговорил он резко. Вероятно, ему уже приходилось говорить с бешенной собакой, готовой атаковать. – Оставайся на месте. Это полностью т_в_о_я_ вина.

Руперт недоверчиво посмотрел на него.

– Этот человек только что пытался убить меня.

– Есть простое средство от этого, – ответил Мелиз. – Не заводи.

– Он в паршивой форме, – вступил в разговор полковник Роксборо. – Парень совершенно не умеет пить. Давайте глотнем немножко бренди. Думаю, мы все в нем нуждаемся.

– А я хочу хоть чуть-чуть crepes suzette, – сказал Дриффилд.

Руперт сел. Его лицо было абсолютно неподвижным.

Мелиз оглядел сидящих за столом. – Ничего из происшедшего не должно выйти за пределы этого стола. Нам ни к чему, чтобы за это ухватилась пресса. Руперт имел неприятности из-за того, что полюбезничал с Фен; она излишне бурно среагировала, потому что защищала Макулая. Джейк излишне бурно среагировал, так как защищал как ее, так и жеребца. Так, Тори?

Вся красная, Тори пробормотала, что Джейк, вероятно, перенервничал в связи с финалом, и ей лучше пойти посмотреть куда он делся. Поблагодарив Мелиза за прекрасный обед, она, неуклюже спотыкаясь, покинула ресторан, опрокинув по дороге стул.

– Слониха Тори набила пузо и сказала цирку «До свида ния», – проговорил Руперт.

Фен не переставала бежать, пока не достигла конюшен. Было уже темно, и огромная полная луна, как покрытое грязными пятнами абрикосового цвета лицо, укоризненно смотрела на нее сверху. Как она могла позволить себе уйти подобным образом?

Она прошла к стойлу Макулая. Тот был рад ее видеть, и, пока она плакала в его крепкую черную шею, изучающе обнюхивал карманы.

– О, Мак, извини. Мне не следовало бы садиться тебе на шею, когда у тебя и своих неприятностей предостаточно, но у меня такая путаница в голове. Я ни за что не должна была говорить все те ужасные вещи. Теперь Мелиз никогда не возьмет меня в команду.

Пока Макулай стоял в молчаливом сочувствии титана, ее всхлипывания постепенно затихли.

– Ты такой хороший, – прерывающимся голосом сказала она.

– Пожалуйста, сбрось послезавтра эту свинью.

Она услышала раздающиеся снаружи звуки шагов. Джейк, Мелиз, Руперт? Она не могла ни с кем говорить и растворилась в темноте стойла за Макулаем. Кто-то украдкой открыл верхнюю полудверь. За мощным корпусом Макулая, ей было не видно кто это был. Затем она услышала звяканье опускаемого ведра, ударяющего в бадью с водой. После этого дверь закрыли и задвинули засов.

– Черт. – Она оказалась запертой на ночь.

В следующее мгновение вечно готовый есть Макулай устремился к двери, и она услышала чавкающие звуки. Отчаянно дернув, она забрала у него бадью.

– Нет, дорогой, ты не должен этого есть. Мы не знаем, что это такое.

Фыркая от недовольства, Макулай преследовал ее по всему стойлу.

Неожиданно верхняя половина двери снова открылась.

– Кто там? – в ужасе спросила она.

– Какого черта ты тут делаешь? – сросил Джейк.

– Разговариваю с Макулаем.

– А более вероятно нарушаешь его прекрасный сон. Ты в порядке? – добавил он уже более мягко.

– Да, но посмотри, что кто-то поставил в его стойло. – Она показала бадью.

Джейк зажег спичку и присвистнул: – Боже правый! Что это?

– Свекла, неразмоченная, – мрачно сказал он. – Кто-то пытался испортить его.

– Руперт, – воскликнула Фен.

Джейк покачал головой.

– Он еще в ресторане. Должно быть один из его почитателей, хотя я не думаю, что это в стиле Руперта. Слишком легко прослеживается, да и он увлечен шансом выставить меня дураком в финале. Более вероятно, это какой-нибудь фанатик Краута или один из янки. Англичане не портят лошадей англичанам. Все равно, нам придется спать у стойла по очереди. Сегодня здесь останусь я. Ты возвращайся и раздели нашу двуспальную кровать с Тори.

– Ты же должен хорошо выспаться ночью.

– О, я так чертовски устал, что засну и на гвоздях.

В отеле, так и не сняв светло-серую шелковую нижнюю юбку, Хелина Кемпбелл-Блек дрожащими руками смывала грим, повернув при этом голову так, чтобы видеть свои отражения в зеркалах трюмо. Руперт уже лежал в постели и наблюдал на встроенном видео-кассету с записью прыгающей Клары. Время от времени он останавливал ленту, так что у него была возможность изучить угол тела Людвига или положение его рук. Каждый прыжок прокручивался снова и снова. Потом он встал и голым прошлепал по комнате, чтобы поставить кассету с одним из прыжков Дино на Человеке президента во Флориде. Этот жеребец был молод и неопытен, он брал каждое препятствие по крайней мере с лишним футом, так как пока еще не научился поджимать под себя ноги. Менни, как звал его Дино, требуется значительно большее количество участий в финалах. Руперт видел, как тщательно Дино выставлял его перед каждым препятствием. Жаль, что не было записи с прыжками Одноногого на Макулае.

Беря различные баночки, чтобы снять грим вокруг глаз, Хелина мельком видела отражение в зеркале спины Руперта. Он потерял, наверно, фунтов десять. У него всегда было великолепное телосложение, но сейчас он еще сильнее похудел и приобрел еще большую твердость мускулов. Казалось, он рожден с избытком энергии и неугомонности. Должно быть я вышла замуж за самого желанного мужчину в мире, думала она в отчаяньи, но почему же я чувствую себя нежеланной. После интрижки с Подж она так старалась угодить, развить воображение, но каждый раз он словно нажимал в ней кнопку останова, превращая в неподвижный камень и лишая всякой непосредственности.

Действительно ли его привлекла Фен, или он просто дразнил Джейка? Она знала, что эта выходка Джейка с ножем ни в малейшей степени не помешает ему. Мелиз спустил этот инцидент, представив пьяной ссорой, но ее напугала одержимая черная ненависть в глазах Джейка.

Она сколько могла оттягивала момент укладывания в постель, молясь, что может быть Руперт уснет. Но когда она наконец вышла из ванной, он выключил телевизор и лежал в кровати, разглядывая последние фотографии детей, которые она привезла из Англии. Он быстро, едва взглянув, отбрасывал фото Маркуса, но со всех сторон рассматривал милое розовое личико Теб. Теб, вероятно, была единственным женским существом, которое он мог любить безмерно, не презирая ее или себя.

– Сними ночную рубашку, – бросил он, даже не глядя в ее сторону.

Хелина вздохнула и подчинилась.

Руперт подтащил ее к себе, даже не побеспокоившись поцеловать. – Я же буду сухой внутри, – в панике подумала она, – а он такой огромный, что мне будет больно. – Чисто инстинктивно ее тело и сознание затвердели. Его член вдруг почему-то напомнил ей выступающую из стены собора деталь каменного фигурного ливнестока, твердую и уродливую.

– В чем дело? – Руперт рукой раздвинул ей ноги.

– Я не могу выбросить из головы, как Джейк вытащил нож.

– Какой аспект этого события? – насмешливо спросил Руперт. Тебя задел спектакль Джейка, или мысль стать богатой вдовой?

Хелина всхлипнула.

– О, прекрати.

– Или ты приревновала к Фен?

– Она всего лишь ребенок. – У Хелины перехватило дыхание когда его пальцы проникли внутрь ее тела. – Это нечестно. – По отношению к ней или к тебе? Послушай, ты что, серьезно думаешь, что я болтал с жирной прыщеватой девчонкой по какой-либо другой причине, кроме как рассердить этого Одноногого девственника? И мне это определенно удалось. Сегодня ночью никто из компании Ловеллов не заснет.

– А что с Макулаем?

– Пока он был у меня, тебя, ведь, он не волновал. А всякая заботливость после продажи выглядит немного не к месту.

Затем он овладел ею. Хелина лежала на спине, совершенно не способная участвовать в этом процессе. Все закончилось за пару минут, и она была твердо уверена, что он все это время думал о Фен.

Напряженная и несчастная она знала, что ей следовало прекратить разговор на эту тему, но не могла не предупредить Руперта держаться подальше от Фен. Очевидно, что Джейк очень остро воспринимает все, что касается Фен. Когда он не ответил, она было подумала, что он проникся ее словами. И прошло минут пять, пока она поняла, что он просто быстро заснул.

Руперт оказался прав. Никто из команды Ловелла не спал. Фен, лежа на краю кровати, не могла прекратить думать о Руперте. – Моя единственная любовь возникла из единственной ненависти, – прошептала она про себя, как в свое время пять лет назад прошептала Хелина. Тори лежала на краю с другой стороны. Она волновалась о Джейке. Менее всего перед финалом ему была нужна подобная ссора. Она чувствовала себя даже еще более виноватой, ибо внутри мучалась ревностью к Фен, младшей сестре, которая росла и становилась красивее с каждым днем. Руперт, который никогда не обращался к Тори иначе как с презрением, действительно получил неприятности, начав заигрывать с Фен. Она тоже видела ту страшную ненависть на лице Джейка, когда он приставил нож к горлу Руперта. Тори попыталась убедить себя, что Джейк всегда яростно защищал все то, что ему принадлежало, и особенно, если это касалось семьи. Одновременно она попыталась подавить в себе мысль, что Джейк постепенно влюбляется в Фен.

Джейк после часа глубокого сна был разбужен лаем ротвелеров, охранявших лошадей Людвига. Ненависть к Руперту, снова и снова вспыхивающая в голове, не дала ему уснуть второй раз. На следующее утро, несмотря на условие, поставленное Мелизом, история с ножом стала известной всему околоскачечному мирку.

Ухаживая за лошадьми на следующий день, Фен отметила, что никогда ранее ей не приходилось так много трепаться. Потоком плыл народ, который хоть краем глаза хотел посмотреть на возможного будущего чемпиона. Неожиданно оказалось, что у каждого немецкого, американского и английского конюха или наездника находилась минутка, чтобы остановиться и посплетничать, спросить как идут дела у нее и у Макулая, какую форму управления он предпочитает, какой у него характер. Поскольку они видели, как дети Ловелла карабкались на него, можно было простить их предположение, будто он тихий, как старая овца.

Где-то в середине дня подкатил Дино Ферранти.

– Привет.

– Проваливай. – Фен с еще большей яростью стала нажимать на щетку, которой чистила лошадь.

– Хорошая лошадка. Знаешь, твоя попка, когда ты его чистишь, тоже хорошо выглядит. Как он сегодня?

– Превосходно, – огрызнулась Фен.

– Мне он действительно нравится. Джейк хитрец; он, ведь, не часто прыгает на нем? Подводит к большим соревнованиям. Лично я вообще до прошлой недели ничего не слышал об этой лошади.

Раскрасневшаяся от усилий и злости, Фен повернулась к нему. – Ты крутишься тут рядом со мной просто потому, что тебе нужна информация о Маке. Я ничего тебе о нем не скажу.

– Дорогуша, ты слишком горячишься. Я восхищен твоим боссом. Ты не хотела бы пообедать сегодня со мною вечерком?

– Нет, спасибо.

– Мы ни разу не упомянем Макулая, хорошо? Мне просто нужна привлекательная девушка, чтобы расслабиться.

– Почему это я должна помогать тебе расслабиться? Ты наш противник.

– А он действительно привлекателен, – против воли подумала она, стоя облокотившись на дверь. – Эта его широкая беззаботная улыбка и великолепное расслабленное вытянутое в длину тело.

Он покачал головой.

– Тебе надо выйти в свет. Скачки – это не только ведро для приготовления еды лошадям. У тебя должны быть болельщики. К тому же, – добавил он лукаво, – я просто умираю от желания услышать, что произошло прошлым вечером. Действительно ли Джейк пошел с ножом для мяса на Руперта? Ты должно быть самая забойная девчонка во Франции.

– Заткнись, – прошипела Фен, покраснев до корней своих взмокших волос. – Я не хочу обсуждать это. А теперь, пожалуйста, проваливай.

Днем все финалисты пытались расслабиться. Отпустив Хелину посмотреть дом, в котором Пруст провел свое детство, Руперт поехал покататься, прихватив с собой графа Гая и Лавинию, и три раза стал победителем, что выглядело хорошим предзнаменованием. К тому же в экземпляре «Ивнинг Стандарт», специально доставленном по воздуху из-за гороскопа Патрика Уолкера, предсказывалось, что конец недели у Скорпионов будет волнующим и успешным. Так что он решил, что может на законном основании расслабиться. Команда немцев вся вместе плавала и загорала на солнце. Американцы наняли самолет и отправились в Париж осматривать достопримечательности. Джейк взял Тори, Фен и детей и устроил пикник на природе Бретани, найдя отличное место в тени небольшой рощицы серебристых тополей рядом с извилистой речушкой. Тори и Таня спали, дети плавали и делали венки из маргариток вместе с Фен. Джейк, взяв бинокль, отправился бродить, упиваясь дикими цветами и бабочками. Он нашел очень редкую орхидею для пополнения медицинского шкафчика и также, к своей радости, обнаружил кустик пижмы, так что теперь у него было свежее растеньице, чтобы завтра для удачи поцепить на свой левый ботинок.

Наступила ночь. Джейк и Тори безопасно укрылись в отеле. Фен в спальном мешке заняла позицию у стойла Макулая, положив рядом с собой своего игрушечного медвежонка. Было тихо и жарко. Единственными доходившими до нее звуками были редкие удары копытом лошади да шум, снующих возле стойла Змееныша охранников из команды Руперта. Темно-синее небо было переполнено звездами. – Их слишком много, как моих прыщиков, – подумала Фен. – Кажется их количество удвоилось. Наверно подходят месячные, поэтому я такая раздраженная.

Сейчас она была одна и могла думать о Руперте… и Дино. Боже, какая у нее в голове путаница. Последние три года Джейк так загружал ее работой, что, по правде сказать, у нее не было времени на мужчин в личной жизни, за исключением увлечения на расстоянии Билли Ллойд-Фоксом. Теперь же на нее навалились тоска и отчаянье. Если бы она могла, как Хелина, появиться завтра на чемпионате после восьми часов хорошего сна, с блестящими волосами, принявшей ванну, в прекрасном платье без единой складки. Она ненавидела Руперта и Дино, которые просят пойти с ними только потому, что хотят что-то выведать, но это же заставило ее осознать, как много она теряет, посвящая себя исключительно лошадям. Послышались звуки приближающихся шагов, и она напряглась. Затем до нее донесся слабый запах. Это был Дино.

– Не спится. Бессмысленно все время прокручивать прыжки в голове, так что я решил пройтись и проверить, не пристает ли кто-нибудь к Менни.

– Никто его не трогает.

– Хочешь выпить? – Он вытащил из кармана фляжку. – Это всего лишь бурбон. Я за весь вечер выпил только две рюмки. Боже, как мне хотелось бы напиться. Можно я поболтаю с тобой несколько минут?

Он опустился у стены конюшни рядом с ней, так что его длинные ноги оказались согнутыми под острым углом. В слабом свете ей был виден его идеальный профиль.

– Ты нервничаешь?

Он кивнул. – Звучит как клятва девчонки-скаута, но я не хочу, чтобы моя команда проиграла… они так здорово поработали… и моя лошадь, и мои отец с матерью, которые так поддерживали меня. Но я думаю, что никто из нас так не нуждается в деньгах, как Джейк. Почему так получилось, что Джейк так сильно ненавидит Руперта?

Фен объяснила, что они задирались еще со школы, потом стена оскорблений, ситуация, когда у Джейка отобрали Реванша, грубое обращение с Макулаем.

– Полагаю, этого вполне достаточно, чтобы посылать к черту, – сказал Дино и протянул ей фляжку с бурбоном. Он слегко приободрился, когда заметил, что она не стала вытирать горлышко перед тем, как выпить.

– Джейк разрывается на части, – продолжила объяснять Фен.

– Он страшно хочет побить Руперта, но его буквально убивает мысль, будет ли потом доверять ему Макулай, если на него снова сядет Руперт. Наверно, ощущения не из приятных. Все равно что попасть на вечеринку с обменом женами в собственный медовый месяц. Плохо думать о том, что твоя любимая жена спит с тремя другими мужчинами, но еще хуже мысль о том, что она получает от этого большее удовольствие, чем занимаясь любовью с тобой.

Дино рассмеялся.

– Да, подмечено хорошо. У меня тоже двойственное отношение к Руперту. Вообще-то, мне этот парень нравится. Он заставляет меня смеяться, но это было, пока я не встретился с его женой.

– А что с ней? – Фен пыталась казаться равнодушной. – Ну, она такая красивая. Я хочу сказать, по настоящему красивая. То, как он ведет себя с девушками… Во Флориде их у него было в изобилии, и они сами бросались к нему. Сначала я думал, что он женился по расчету на какой-то суке. Потом я попал на обед вместе с ними. Я имею в виду, как можно подобным заниматься? Я бы никогда не позволил ей быть вне моего поля зрения, а он обращается с ней, как с последним дерьмом, все время унижая. Меня это злило. У нее есть кто-нибудь на стороне? С ее данными она могла бы заполучить кого угодно.

Неожиданно Фен почувствовала себя разочарованно. Из-за того, что Руперт так нечестно ведет себя с Хелиной, кто-то может представить ее, как сексуальную угрозу.

– Я никогда не слышала о других мужчинах. Думаю, она слишком боиться Руперта и, следовательно, других мужчин. Как-то один из итальянской команды слишком долго держал ее на танцплощадке и дал волю рукам, так Руперт ударил его с такой силой, что тот летел через весь зал.

– Мне это напоминает гамадрила.

– Кого напоминает?

– Это такие огромные павианы, живущие в абиссинской пустыне. Им больше нравится драться с другими самцамипавианами, чем трахать своих жен. Собственно говоря, они совершенно пренебрегают самками, если нет никого, с кем можно было бы за них подраться. Когда я буду буду в Англии на кубке Критлдена – обязательно подложу хор-рошую свинью. Она не заслуживает такого обращения.

– Интересно, сможет Джейк хоть немного поспать? – проговорила Фен.

– Вряд ли. Он сейчас как Генри V перед судом. Ладно, пожалуй пойду и получу свою порцию бессоницы. Спокойной ночи, дорогая. Завтра в это время мы будем либо в эйфории, либо в отчаяньи.

Лежа в отеле без сна, Джейк посмотрел на часы: три часа ночи. Через четырнадцать часов он узнает, удастся подвинуть сильных мира сего или нет. Его здоровая нога болела, так как ее не удалось расслабить во сне. Он покрывался холодным потом от одной мысли, что ему придется скакать на Змееныше. Он знал, что недостаточно силен, чтобы удержать его. Если он упадет и будет сидьно травмирован, то больше некому будет управляться с лошадьми. Джейк чувствовал, что Тори тоже не спит, лежа рядом с ним. Слава богу, она знала, когда держать рот закрытым.

– Тори, – проговорил он, протягивая к ней руку.

– Да. – Она обняла его. – Ты хочешь поговорить или включить свет, чтобы ты почитал?

Она смогла уловить в темноте, как он покачал головой.

– Все будет хорошо. Лошади всегда тебя слушаются. Ты обязательно победишь.

– Мне хотелось бы скакать на Моряке.

– Он, конечно, хорошо выполняет все твои указания, но он, мне кажется, будет так же старательно выполнять указания других. Макулай не такой безоглядно покорный.

Она скользнула рукой по обнаженной впадине его живота и коснулась члена.

– Это поможет?

– Наверно, но я не смогу быть полезным тебе.

– Мне и не надо. – Пружины скрипнули, когда она сползла вниз по кровати, затем он почувствовал теплые и нежные ласки ее губ и бесконечную легкость прикосновения языка. Так как он знал, что ей нравится это делать, то не было никакой поспешности, никакого напряжения.

– Я был так прав, что женился на тебе, – пробормотал он.

Тори переполняла радость. За шесть лет супружеской жизни он делал ей, наверно, не так уж и много комплиментов, но когда они были, то стоили того. Ее охватило чувство горького стыда за то, что она потратила столько эмоций, ревнуя к Фен.

Руперт встал и оделся.

– Куда ты собрался? – спросила Хелина.

– Погуляю. Слишком жарко. Я не могу спать.

– О, дорогой, ты должен отдохнуть. Мне пойти с тобой?

– Нет, ложись и спи.

Четверть часа спустя он задержался у Фен. Ее длинные волосы, уже ставшие слегка влажными от росы, рассыпались веером, медвежонок был зажат в руках. Он поигрался с мыслью разбудить ее, но ей надо было поспать. Он займется ею позднее. Когда он подтыкал вокруг нее спальный мешок, она крепче ухватилась за медвежонка и пробормотала: – Не забудь проверить подковы.

Когда он вошел в грузовик, Диззи едва пошевелилась во сне потом улыбнулась и открыла объятия. Руперт, не раздумывая, скользнул в них.

Людвиг фон Шелленберг имел такое самообладание, что заставил себя уснуть на восемь часов без всяких сновидений.

35

Настал день чемпионата мира. С утра состоялось несколько заездов в нижних рядах классификации, чтобы осчастливить остальных наездников, но, конечно, главный интерес был обращен на четырех финалистов. Каждый бокс представлял собой улей, в котором заплетали и доводили до блеска, и все давали друг другу советы. Было жарче, чем обычно. Джейк сидел в грузовике и наблюдал по телевизору алжирскую школьную программу, пытаясь успокоить нервы и размышляя над тем, удастся ему или нет не вырвать чай и сухой тост, которые он съел на завтрак. Тори жарила яйца, бекон и сосиски для детей (поскольку было не похоже, что до вечера у кого-нибудь найдется время приготовить им приличную еду) и одновременно гладила счастливые носки, бриджи, рубашку, галстук и красный френч, которые Джейк одевал в каждом заезде соревнований. Свежая пижма лежала в пятке начищенного до блеска левого ботинка. Утром Джейк видел одну сороку, но утешился черной кошкой, пока Дриффилд не проинформировал, что во Франции черные кошки к несчастью. Бутылки из-под молока, консервные банки и яичная скорлупа в помойном ведре начали издавать запах. Фен сидела и изучала словарь немецкого языка.

– В нем нет, как по-немецки сказать «Тпру». Отпасть можно от этих Dummkopf, Lieberlein и Achtung.

– Или Aufwiedersehen, – проговорил Джейк, – когда Клара сбросит меня и ускачет галопом к закату солнца.

– Американцы вместо «тпру» наверно говорят «ну, ну», – продолжала Фен.

– Ты помнишь ту красную тенниску, которую носила, когда Реванш победил на Олимпиаде? – спросил Джейк.

– Она у меня здесь.

– Ты не против одеть ее сегодня после обеда?

Фен, конечно, была очень против, так как было невозможно жарко, и вчера она обгорела на солнце, а красная тенниска никак не будет гармонировать с ее лицом. Но это был день Джейка, и ей не следовало быть эгоисткой.

– Конечно, нет.

Джейка вдохновило количество телеграмм. Англичане явно возлагали надежды на Руперта, но у Джейка оказывается было много доброжелателей. Люди были рады видеть его снова на коне. Была телеграмма от Принцессы и одна от полковника полка Рыцарского моста Баррака, который как-то открыл, что их старая лошадь Макулай в конце концов оказалась у Джейка. Письмо, которое доставило ему наибольшее удовольствие, было от мисс Бленкинсон с Ближнего Востока. Он знал, что она, как и он, искренне радуется возможности показать миру, что он может добиваться успеха на лошади, которую выбросил Руперт. Каждый раз, когда Макулай что-нибудь выигрывал, Джейк добросовестно отсылал 10 % приза мисс Бленкинсон для ее госпиталя спасения лошадей. Если бы он победил сегодня, то она получила бы 1000 фунтов.

Если он победит. – О, мой бог, – проговорил он и выбрался из каравана через толпу репортеров в направлении стоящего поодаль туалета, куда и отдал свой завтрак.

– А не убраться ли вам подальше? – закричала Фен репортерам. – Вы же знаете, что не услышите от него ни слова, пока не будет главного заезда.

В конце концов им пришлось довольствоваться интервьюированием Даклиса, который сидел на тюке сена, улыбаясь всем огромными черными глазами.

– Моего папу сегодня утлом тошнило четыле лаза. Навелно ему не нлавится фланзуская еда. А у нас каждый день мясо и чипсы.

Наконец разрешили проход по трассе, где Джейку стало еще хуже. Она была значительно длиннее, чем он себе представ лял. Препятствие с водой выглядело шире, чем канал. Тяжелое предгрозовое небо, казалось, опирается на огромный парящий барьер цвета бычьей крови, и Джейк мог стать прямо под жерди параллельных перекладин.

Мелиз, шагающий рядом с ним, морщился от французских ноготков, контрастирующих с фиолетовыми петуньями и алой геранью, стоящих в горшочках с обеих сторон каждого препятствия. Как французы могут иметь такое изысканное чувство цвета в одежде и совершенно не иметь такового в садовом искусстве?

Двое английских репортеров украдкой подобрались к ним.

– Эй, цыган, ты действительно поднял нож на Руперта?

– Прочь, педики, – прорычал Мелиз. – Ему надо запомнить трассу. Вы хотите, чтобы Англия победила или нет? Смотри, тут сложно, – добавил он Джейку, оценивая расстояние между параллельными жердями и комбинацией. – Здесь полушаг. Препятствие с водой жестокое. Вряд ли ты возмешь его сходу. Тебе понадобится хлыст.

– Макулай не нуждается в хлысте, – ответил Джейк сквозь откровенно стучащие зубы. Явная невозможность обойти Змееныша, не говоря уже о Человеке президента, на любом из препятствий парализовала его.

Руперт шел вместе с полковником Роксборо в темных очках, но без шапочки, защищающей от бьющего по голове солнца Бретани. Казалось, он совершенно не обращал внимание на тот эффект, который производил на французских девушек в толпе. Команда немцев шла вся вместе, так же и американцы. Граф Гай в белом костюме от Ива Сен-Лорана был объектом сочувствия. Хотя он и был сильно разочарован, но только философски пожал плечами. По крайней мере, ему не придется прыгать пять кругов в этом заезде, и его лошади будут свежими к кубку Критлдена на следующей неделе.

Айвора Брейна зажала в угол на площадке сбора пресса, и он со своим сильным йоркширским акцентом рассказывал им, что уверен, Джейк размахивал ножом только из-за того, что бифштекс был слишком жесток.

– Пусть бы это сделал Сэм Седлбек, – повторял в тысячный раз Хампти.

Дриффилд был занят продажей лошади по сильно завышенной цене одному из мексиканских наездников.

– Было бы здорово, если бы сейчас состоялись соревнования по выездке жен, – проговорил Руперт. – Я не прочь попробовать свои силы на миссис Людвиг, хотя и миссис Ловелл я бы показал что к чему.

Снова ему захотелось, чтобы тут был Билли. Как никогда ранее сейчас ему были нужны его советы или глупые шутки, чтобы снять напряжение. Явно уже пьяный в десять утра Билли позвонил и пожелал удачи.

Руперт спросил у него о Дженни. Билли горько рассмеялся: – Она как огонь на сыром дереве: если не смотришь за ним все время, он исчезает.

Ничего, на следующей неделе, – размышлял мрачно Руперт, – он вытащит Джейни на ленч и все ей скажет.

Несмотря на отсутствие в финале французских наездников, реклама собрала огромную толпу зрителей. Не было ни одного свободного сидения на трибуне или дюйма ненаклоненной веревки, ограничивающей трассу. Мелиз вздохнул. Если победа будет на стороне Англии, то яркая вспышка плохой прессы о междоусобице наездников в команде может и забудется. Он наблюдал за Рупертом, холодным как сосулька, который в этот момент посылал Змееныша над высоким препятствием на площадке сбора. Джейка нигде не было видно. Наверно снова тошнит.

В два часа появились все четыре финалиста, сопровождаемые каждый своим оркестром. Людвиг выехал первым защищать свой титул на мощной Кларе с желтой налобной повязкой в тон желтым бантам в ее косичках. На ней была попона цвета дубовых листьев осенью. Огромная грудная клетка походила на воронкообразную трубу старинного паровоза. Нетронутые волнением от присутствия толпы, ее глаза светились мудростью и добротой.

Затем выехал Дино на более стройном Человеке президента который со своими длинными ногами выглядел почти жеребенком. Такого же темно-каштанового цвета, как и Клара, он казался вдвое меньше. Дино сидел в седле полностью расслабленным, как молодой князек: оливковая кожа чуть бледнее обычного, шапочка надвинута на самый нос, словно ему начихать на все происходящее.

Третьим появился Руперт. Его глаза были прищурены от солнца. Он стал объектом жужжания кинокамер и приветственных криков из огромной группы английского контингента. Несмотря на то, что рвущийся вперед и вращающий глазами Змееныш пугался всего и пытался отстоять себя, Руперт сидел в седле как вкопанный.

И наконец показался Джейк с застывшим белым лицом в масть морды Макулая, который шел с важным видом, подчеркивая свои крепкие ноги и наслаждаясь криками приветствия.

Как на военном совете, четыре наездника выстроились в одну линию перед ложей президента, при этом оркестры сопровождения образовали яркий пурпурно-золотой квадрат за ними. Ле Риво редко мог получить более захватывающее дух представление: флаги, обмякшие на жаре, алые френчи, плюмажи солдат, сверкающие духовые инструменты, изумрудно-зеленая от постоянного полива трава, лес, который, казалось, тлел в своей темно-зеленой комариной неподвижности, а вдалеке сияло синим цветом вероники море. Оркестры начали исполнять национальный гимн, при этом каждый удар тарелок и барабанов заставлял Змееныша и Человека президента плясать на месте от ужаса. Макулай и Клара стояли на краях шеренги как изваяния.

Фен, у которой ломило все тело от скребка и щетки, а пальцы болели от заплетания косичек, стояла в своей красной тенниске и ожидала возвращения Макулая на площадку сбора. Она нервничала значительно сильнее, чем обычно. Сегодня ей придется играть более важную роль. С тремя другими конюхами она проведет все соревнования в отгороженной части арены и будет менять седло Джейка для каждой новой лошади. Рядом стояла Диззи: без лифчика, восхитительно смотревшаяся в розовой тенниске. Однажды и я буду выглядеть так же хорошо, как она, – поклялась себе Фен. Затем она подавила эту самонадеянную мысль и посмотрела на многочисленные препятствия. Как страшно Джейку. Поле опустело, крупные дамы суетились с мерными лентами, в последний раз проверяя высоту жердей.

– Я поставил 100 фунтов на Кемпбелл-Блека, – сказал в полголоса полковник Мелизу. – По моим прикидкам между ним и Людвигом будет перепрыжка, американец станет третьим, а Ловелл останется без медали. У него совершенно нет выдержки.

Хелин, глядя на наездников в красных френчах, вспомнился первый день, когда она повстречалась с Рупертом на охоте.

– Господи, – молилась она, – пожалуйста, восстанови мой брак и сделай так, чтобы он победил, но только если ты считаешь, что это правильно, господи.

Тори, находившаяся на трибуне наездников с Даклисом и Исой, молилась о том же, но без всяких условий.

– Интелесно, а когда папочку еще лаз вылвет? – спросил Даклис.

В этот момент выехал Людвиг и воцарилась тишина. Когда он проезжал мимо ложи президента и снял шапочку, остальные члены немецкой команды, которые уже изрядно приняли шампанского, встали и выбросили вперед руки в приветствии «Хайль Гитлер», после чего у полковника Роксборо чуть не случился удар, и он приобрел цвет красной гвоздики.

Единственными звуками было фырканье лошади, удары копыт и неумолимое тиканье секундомера. Подобрав свой мощный каштановый круп – символ надежности, Клара отпрыгала чисто.

Мелиз закурил сигарету. – По крайней мере, теперь мы знаем, что через эти препятствия можно прыгать.

Выехал Дино что-то говоря своему молодому жеребцу.

– Прекрасная лошадь, – сказал Мелиз.

И красивый наездник, – подумала Хелина, которая сидела рядом с ним.

Будучи значительно легче, Человек президента, казалось, прошел вдвое быстрее. Дино исповедовал акробатический стиль, а почти французская элегантность и хороший внешний вид вскоре заставили зрителей разразиться криками приветствия. Он тоже прошел чисто.

Затем появился Руперт, затягивая уздечкой рот рвущегося Змееныша и подогревая так, что тот вынужден был всю дистанцию пройти с натянутыми поводьями. Благодаря какому-то чуду расчета и балансировки он тоже прошел чисто, и Змееныш галопом ушел с поля, два раза дико взбрыкнув и чуть не растоптав группу фоторепортеров.

Мелиз вздохнул.

– Господи, помоги тем, кто пойдет за ним.

– Ни на пенни меньше, чем 30 000 фунтов, – продолжал торговаться Дриффилд.

Фен в последний раз легонько шлепнула Макулая и поцеловала его.

– Удачи. Помни, ты самый великий, и не забудь, что ты должен сделать, чтобы отомстить.

Джейк вдруг посерел. – Я не могу.

– Нет, можешь. Ты сделаешь это ради Макулая и мисс Блен кинсон.

– Я откажусь от участия.

– Не откажешься. Закрой рот и выезжай.

– Номер четыре, – раздраженно выкрикнул судья на площадке сбора.

Джейк выехал на поле совершенно несобранным. Создавалось впечатление, что он никогда в жизни не сидел на лошади. Завалив первое препятствие, он абсолютно неправильно взял второе, так что Макулай на твердой земле споткнулся и чуть не опустился на колени. Затем он зацепил третье.

Двеннадцать штрафных очков. Его испортили, – подумала Тори в отчаяньи.

– Он продул, – медленно выговаривая слова, произнес Дино.

– О, мой бог, – прошептала Фен. С болью она наблюдала за десятыми секунды, которые накручивал секундомер, пока Джейк заставил Макулая стать неподвижно, провел рукой по его шее, что-то сказал и начал снова.

– Да он не может управлять своей собственной лошадью, – едко бросил Руперт. – Странно, как он вообще попал в финал.

– У него наверняка будут штрафные по времени, – заметил полковник Роксборо.

Джейк начал снова в какой-то бессистемной манере и остальные десять препятствий взял чисто, но ему не удалось связать всю трассу, и он заработал 3, 5 очка штрафа по времени.

Подъехав к Фен, он покачал головой.

– Великолепное начало, а?

– Соревнования только начались, подожди, – ответила она давая Макулаю кусочек лимонного шербета. Затем, когда Джейк слез с лошади, она сняла седло, которое надо было надеть на Змееныша – лошадь, на которой Джейк скакал в следующем заезде.

– У тебя есть три минуты, чтобы разогреть его, – проговорила она, глядя на свои наручные часы.

– Как по мне, то его следовало бы охладить.

Подошел конюх Людвига забрать Макулая, который уходил очень расстроенным, постоянно поворачивая голову, чтобы бросить укоризненный взгляд на Джейка. Джейк же подошел к Змеенышу. Тот прижал уши и начал вращать глазами.

– Ну, теперь ты получишь взбучку, – прошипела ему Диззи

На огражденной веревками арене Макулай сделал несколько диких прыжков, чуть не выкинув Людвига из седла. Ему не нравилась дисциплина немецкого наездника. На поле же он появился с выражением упрямого мученика на своей белой морде.

– Смотрится как старый осел, – хихикнула Фен. – Ну, разве он не красив?

Однако, несмотря на свое неодобрение, Макулай дал Людвигу возможность отпрыгать хорошо и прошел чисто.

– Интересно, что может сделать эта лошадь, если у нее на спине подходящий наездник, – проговорил Руперт.

Дино выехал на Кларе. Он очень нервничал и мало помог Кларе, но каждый раз, когда он подводил неправильно, ее хорошая тренированность вытаскивала его из неприятностей. Она как вертолет взлетала на своих мощных сухожилиях.

Джейк не захотел смотреть как Руперт пройдет на Человеке президента. Он знакомился со Змеенышем. Несколько минут он потратил на то, что почесывал ему за ушами и гладил его потную взмыленную шею, давая кусочки сахара. Став перед вызовом обуздать новою лошадь, он был слишком занят, чтобы нервничать.

В следующее мгновение Джейк сел верхом, решив не тянуть рот лошади. Он продолжал с ним разговаривать. Змееныш был таким коротким в передней части, что казалось сидишь на краю обрыва, который в любую минуту мог обвалиться и превратиться в землетрясение. Одну или две оставшиеся минуты он спокойно поездил по кругу, продолжая поглаживать и говорить, затем пустил его в прыжок, позволив держать голову свободной. Казалось, вдруг Змееныш подобрел.

– Ну, как твое мнение?

– Очень хорошо, – ответила Фен. – Наверно, для него это хорошая перемена: словно уикенд на Ривьере после работы на фабрике.

Приветственные крики с поля показали, что Руперт на Человеке президента прошел чисто, побуждая его чистой грубой силой и мощью управления. Но лошадь была расстроена.

Джейк вывел на поле Змееныша. Тот, дернув за уздечку и обнаружив, что никто не рвет ему рот назад, прекратил дергаться и дал возможность Джейку провести один из самых легких заездов в его жизни.

Когда они подошли к вертикальной стенке, Джейк из чистой нервозности заставил его перейти на слишком короткий шаг, но Змееныш, наслаждающийся новоприобретенной свободой, сделал огромное усилие и взял препятствие чисто.

– Ч-черт, – пробормотал Руперт, – если бы я сделал это с ним, он бы остановился.

– Смотрится совсем другой лошадью, – удовлетворенно сказал Мелиз. Настояв в свое время, чтобы Джейка взяли в команду, он отчаянно хотел, чтобы тот отскакал хорошо.

Полковник хмыкнул. – Все равно я собираюсь выиграть пари.

В конце второго тура у всех было чисто, кроме Джейка, который имел 15, 5 штрафных. Зрители начали скучать. Они хотели неприятностей, столкновений, чего-нибудь незапланированного и падений. Настала очередь Людвига скакать на Змееныше.

– У меня не был четкий мнений выезжать на нем или нет. Я имею жена и ребенок, – проговорил Людвиг Джейку, – но после этот этап я сомневаюсь, что буду иметь проблемы с ним.

Однако, Змееныш думал иначе. Ему не понравился более грубый, более жесткий стиль немца, который, как и Руперт, не давал свободу его голове. Он сознательно завалил вертикальную стенку и лягнул вторую часть комбинации.

Руперт без проблем прошел чисто на Кларе.

Джейк, который разогревал Человека президента, не смог удержаться, чтобы не посмотреть Дино на Макулае.

– Американский шеф команды сказал ему, чтобы перед препятствием с водой он хорошенько ударил Мака, – радостно сообщила Фен. – И он пренебрег советом снять шпоры.

Дино, выезжая на поле, прошептал про себя:

– Боже, это все равно что скакать на атакующем слоне. Есть ли у него тормоза?

Макулай сердитым галопом выскочил на поле с выражением ослиного упрямства на морде. «Я не прогулочный ослик, который дает на себе кататься» казалось говорил он, выбегая на вертикальную стенку. Затем, получив удар хлыстом, он прыгнул, но ровно настолько, чтобы развалить ее до половины.

– Так, Иисус в сражении при Иерихоне, – проговорила Фен – Ой, боженьки, Дино снова ударил его.

Подойдя к препятствию с водой, Макулай затормозил почти до остановки, а затем без усилия прыгнул через забор из маленьких кустиков, приземлившись с огромным всплеском прямо в середине ямы с водой, полностью намочив Дино. Затем он опустил голову вниз и начал пить. Зрители, и особенно дети Ловелла, покатилиь от хохота.

Дино закончил дистанцию и подъехал ухмыляясь. – Я никак не ожидал получить импровизированный душ, – сказал он своим товарищам по команде.

– Скорее всего, в этот заезд он потерял чемпионство, – пробормотала Фен. – Но проигрывает он хорошо.

Человек президента был испуган, удивлен и в смятении. Сломленный и тренируемый Дино, он редко носил на своей спине другого седока. Но теперь ему нравились нежные руки и певучий голос человека, сидящего у него на спине. Пытаясь подражать акробатическому стилю Дино, Джейк ухитрился уговорить его отработать удивительно чисто.

– Чертяка, – покачал головой Дино, – можно было бы ожидать, что Менни отомстит за то, что Макулай сделал со мной.

Начался четвертый заезд. Напряжение нарастало, и зрители проснулись.

– Это зрелище на потребу толпе, – проворчал полковник Роксборо. – Я бы никогда не позволил своему Мальчику участвовать в этом.

Мелиз был занят своим калькулятором.

– Так, Руперт по нулям, Людвиг заработал восемь штрафных, у Дино одиннадцать. Джейк имеет пятнадцать с половиной, но у него самый легкий заезд.

Людвиг скакал первым на Человеке президента. К этому времени молодая лошадь была на самом деле уставшей и выбитой из колеи. Он в плохом состоянии взял три препятствия чисто, и с него хватило. Как и Змееныш, он предпочитал мягкость своего последнего наездника. Несмотря на блестящую тактику Людвига, он набрал восемь штрафных очков.

– Глори Аллилуя, – пропела Фен, подбегая к Джейку, который как раз усаживался на Клару. – У Людвига на полочке больше штрафных, чем у тебя.

Скакать на Кларе было все равно, что вести «ламброджини». Она, казалось, неслась вперед от малейшего прикосновения ноги. Джейк даже не представлял, что можно двигаться с таким ускорением. Он чувствовал в себе робость управлять такой лошадью. А в это время толпа снова становилась беспокойной. С тремя чистыми заездами за поясом Руперт со всей очевидностью становился победителем.

– Ну, дорогой, ну, дорогой, – повторяла Фен с полным отсутствием сочувствия. – Змееныш прокатывает Дино.

Змееныш явно сверх меры носился галопом по полю, увлекая за собой практически все препятствия, и в результате набрал двадцать четыре штрафных очка.

– Наверно было бы намного лучше, если бы он вообще остановился, – сделала предположение Фен, когда Змееныш безцеремонно вынес Дино с поля.

– Думаю, я выиграл пари, – сказал полковник Роксборо.

– Да, похоже победа у Англии, – согласился Мелиз, не чувствуя особого подъема.

– Руперт когда-то владел этой лошадью, – самодовольно заметил полковник. – Уж он найдет ему кусочек пирожного.

Макулай совсем так не думал. Руперт решил не разогревать Макулая. Лошадь уже отпрыгала три заезда, да и вообще, когда Руперт подошел к нему, он сразу прижал уши, издал яростный крик злобы и узнавания и постарался ударить с быстротой кобры. Руперт едва успел отскочить вовремя.

– Не смотри, – сказала Фен Джейку. – Это только расстроит тебя. Лучше сконцентрируйся на Кларе.

– По-моему, Руперту нужна наша помощь, – проговорил полковник Роксборо.

Хампти, Мелиз, Дриффилд, полковник Роксборо, Диззи и Тресси стали вокруг головы Макулая, держа его мертвой хваткой за уздечку у самого выхода на поле.

Когда Руперт забирался к нему на спину, они закрыли ему поле зрения, но Макулай почувствовал инстинктивно. Казалось, он задрожал от ужаса. Его уши приклеились к голове, а глаза превратились в сплошные белки на белой морде.

Но его держали шесть человек, и он ничего не мог сделать.

– Ну, пошел, – проговорил полковник Роксборо. – Удачи.

Все отпрыгнули в разные сторы, когда Макулай рванулся вперед. Как только он выскочил на конкурное поле, он встал на дыбы. Огромные передние ноги вели бой с воображаемым противником, белая морда вдруг превратилась в маску злобы. Затем он опустился вниз.

Фен была в экстазе.

– Смотри, он не собирается обмануть наши ожидания.

Не обращая внимания на грубые движения рук Руперта, Макулай начал исполнять спектакль родео. Он брыкался, брыкался и подпрыгивал как кошка, одновременно разворачиваясь в воздухе, имея единственное безумное желание сбросить Руперта.

– Ему надо выступать в Королевском балете, – заметила Фен.

Айвор открыл рот, да так надолго, что туда залетела муха. Даже Дриффилд перестал заниматься продажей своей лошади.

– Сделайте что-нибудь, – истерично прокричала Хелина. – Он убьет его.

– При удаче, – пробомотала Фен.

– Мой бог, – страдальчески произнес Джейк, – я бы никогда не стал бы подвергать Макулая этому.

Просто удивительно, что Руперт оставался в седле так долго. Рот Макулая сильно кровоточил, клочья розовой пены летели во все стороны. Зрителям было уже совершенно ясно, что у огромной черной лошади, как у бешенного быка, только одна цель в жизни – сбросить наездника со своей спины.

Руперт воткнул шпоры и с ужасной силой ударил хлыстом по заду Макулая.

– Тебе не удастся сдвинуть меня с места, ты, черный ублюдок! – скрежеща зубами выдавил он из себя.

– О-ля-ля, что за бросок. О, здорово, Макулай, – пропела по-французски Фен.

Дино искоса посмотрел на нее. – Ты ведешь себя неспортивно, – проговорил он, и в этот момент последний сумасшедший выбрык заставил Руперта полететь по воздуху. К счастью он успел бросить поводья. Спустя секунду Макулай резко затормозил, развернулся и бросился в погоню. Никогда в своей жизни Руперт не бегал так быстро. Когда он спрятался за стенку, Макулай, пронзительно крича от ярости и с ощеренными зубами, последовал за ним. Толпа ревела.

– Остановите его, – закричала Хелина. – Кто-нибудь, сделайте же что-нибудь!

Теперь Руперт бросился к оксеру, прячась за кустовой его частью и выглядывая из-за небесно-голубых цинерарий, как Фердинанд по прозвищу «Бык». Но Макулай был слишком хитер, чтобы ему это помешало. Он легким галопом оббежал с другой стороны, где Руперт был защищен только большой жердью, и набросился на него, сунув голову под жердь, при этом промахнувшись всего на несколько дюймов.

Руперт отбежал от оксера и со всех ног помчался к комбинации, пытаясь найти убежище за третьим элементом. Это тройное препятствие находилось всего в двухстах пятидесяти ярдах от площадки сбора.

– Не знаю, почему ему не стать легкоатлетом, – заметила Фен. – Он наверняка прошел бы на Олимпийские Игры.

Мелиз быстрым шагом подошел к французскому главному судье.

– Вы должны послать на поле команду, чтобы вывести его.

– И убить их? Кроме того, он еще в пределах лимита времени.

В этот момент раздался звук сирены, извещающий о снятии участника, который заставил всех прийти в неистовство. Макулай продолжал красться вдоль тройного препятствия, выбрасывая голову в сторону Руперта. При этом он размахивал хвостом и трясся мелкой дрожью от злобы.

– Не похоже, чтобы эта лошадь сильно любила Руперта, – сказал Айвор Брейн.

– Ничего удивительного, – ответил Хампти. – Когда-то она ему принадлежала.

Держа руки на пистолетах, на поле осторожно вышли четыре жандарма. Макулай повернулся задом, увеличивая мощь своей атаки. Руперт вырвал одну из жердей. Она была очень тяжелой, как шотландская бита. Как только Макулай двинулся вперед, Руперт замахнулся на него.

Судья на площадке для сбора подбежал к Джейку. – Я думаю, мистер Ловелл, вам лучше пойти и забрать свою лошадь.

В этот момент Макулай вздыбился, целясь в Руперта. Он промахнулся всего лишь на несколько дюймов, но при этом выбил жердь у него из рук.

Руперт попятился; теперь у него не было защиты.

На поле вышел Джейк – совершенно невзрачная маленькая фигурка без лошади.

– Смотри, – сказала Фен Дино.

Когда Макулай уже повернулся, чтобы убить, Джейк заложил пальцы в рот и свистнул. Макулай прекратил преследование, секунду с разочарованием смотрел на Руперта и затем потрусил назад через конкурное поле. От удовольствия издавая ржание, он легонько ткнул Джейка в живот и принялся облизывать его лицо. Толпа, до этого застывшая от ужаса, взорвалась ревом коллективного хохота.

– Хорошо сделано, – проговорил тихонько Джейк и, даже не беря Макулая за уздечку, пошел с поля. Макулай потрусил за ним, озорно тыкая головой ему под ребра, словно говоря: «Ну, как, здорово я сделал?»

Мелиз повернулся к полковнику Роксборо. – Даже жители Тосканы едва ли удержались бы от поздравлений.

– Я только что потерял сто фунтов, а мы проиграли чемпионат. Не знаю, с чего это ты выглядишь таким чертовски веселым.

– Подожди еще немного.

Руперт вышел с поля. Его лицо было как мрамор. Хелина бросилась к нему.

– Дорогой, с тобой все в порядке?

– Нет, со мной чертовски не в порядке, – рявкнул Руперт, отталкивая ее с дороги. – Я буду протестовать. Это сознательный саботаж со стороны Джейка.

Вперед волной кинулись репортеры, громко требуя повторить.

– Что вы собираетесь предпринять, Руп?

– Подам протест. Эту лошадь следовало бы немедленно снять. Это общее нарушение правил. Джейк сознательно заявил ее, чтобы трахнуть меня.

Он был настолько зол, что едва мог произносить слова. На площадке сбора стоял невообразимый шум.

К нему локтями протолкался Мелиз.

– Я собираюсь подать протест, – заявил ему Руперт.

Мелиз покачал головой. – Его невозможно отстоять. Макулай не более трудная лошадь, чем Змееныш. Со всеми другими он же вел себя нормально. А с детьми Ловелла он вообще как ягненок.

– Ладно, тогда значит Джейк научил его этому. Ты видел, как он отозвал этого ублюдка, когда захотел? Он пытался убить меня прошлой ночью, пытался убить и сейчас.

Репортеры жадно записывали каждое слово.

– Соревнования еще не закончились, Руперт. – Мелиз понизил голос. – Джейк еще должен скакать на Кларе.

– К черту Джейка! – прорычал Руперт. – Если жюри не примет протест, я все равно привлеку его к суду за попытку убийства. – И он гордой походкой двинулся к своему грузовику.

Джейк выехал на Кларе, держа высоко руки и сидя в седле очень прямо, пытаясь тем самым копировать стиль езды Людвига.

– Мне стыдно просить тебя выиграть у твоего хозяина, – проговорил он.

– О, Клара, пожалуйста, сделай все чистенько, – попросила Фен.

Зрители уже были свидетелями почти трагедии, а потом веселой комедии. Коментатору пришлось напомнить всем положение дел. У Людвига было шестнадцать штрафных очков после четырех заездов, Дино имел тридцать пять, Руперт Кемпбелл-Блек снят с соревнований. У Джейка после трех заездов было на половину очка штрафа меньше, чем у Людвига, и если он собирался победить, то не мог себе позволить сбить хоть одно препятствие. Он пустил Клару в легкий галоп. Она плавно перелетела одно препятствие, второе, третье. Параллельные жерди она с легким щелчком все же зацепила, но бревно не пошевелилось. Людвиг, яростно куря, стоял спиной к полю, а остальные члены немецкой команды комментировали ему происходящее.

Плотно зажмурив глаза, Фен стояла и беззвучно шевелила губами.

– Что ты делаешь? – спросил Дино.

– Прошу бога помочь Джейку, – ответила Фен, не открывая глаз.

– Это несправедливо по отношению к Джейку. Полагаю, он и сам может справиться.

Мелиз неожиданно повернулся к Дриффилду. – Ради всего святого, прекрати ты продавать эту свою лошадь и посмотри.

Один на поле Джейк словно находился в другом мире. Он только ощущал радость от езды на этой прекрасной, прекрасной лошади и порой думал, что на ней он смог бы преодолеть любое препятствие, пусть даже Эйфелеву башню. Он сделал поворот к яме с водой.

– Ну, давай Lieberlen или Dummkopf. Я забыл как это по-немецки.

Клара сделала огромный скачок, счастливая, что у нее на спине мастер своего дела. Джейк буквально ощущал, как под ним проносится и проносится голубая вода, и длится это вечно Он даже видел озабоченные задранные вверх лица фоторепортеров. Но найдя правильный ход, он благополучно приземлился. Зрители не смогли удержаться от криков приветствия, но тут же сами зашикали друг друга. Три элемента комбинации, затем огромное тройное препятствие, и он дома. Весь на нервах он перед первым элементом заставил Клару взлететь слишком рано, и она едва-едва прошла над ним. Повернув ее влево к следующему элементу и давая ей пространство для лишнего шага, он идеально вышел на последний элемент.

Он закончил.

– Прекрасная езда! – заревел во все горло Мелиз. – Давай, Джейк.

Уже неспособная сдерживаться толпа зрителей разразилась оглушитальными криками. Казалось, тройное препятствие понеслось прямо на него. Он поднимал и поднимал в воздух кобылу, жерди летели под ним. Его охватило чувство экстаза.

– Все, сделано. Я чемпион мира, – пронеслось у него в голове.

Вся громоподобно орущая арена стадиона Юнион Джекс махала в приветствии руками, когда он выезжал с поля, любовно похлопывая галантную кобылу снова и снова.

– Он победил! – закричала Фен, крепко обнимая Тори, а затем обвила руками Дино и поцеловала.

Тот, воспользовавшись моментом, ответил. – Это почти стоит того, чтобы прийти третьим, – проговорил он.

Вся английская команда, за исключением Руперта, буквально сходила с ума от радости. Мелиз и полковник Роксборо подбрасывали в воздух свои шляпы. Джейк выехал с арены и соскользнул с Клары в руки Тори. На мгновение они прижались друг к другу, не говоря ни слова. Он почувствовал на щеке ее горячие слезы и гром поздравительных аплодисментов со спины.

Ему сунули в руки огромную бутылку шампанского. Он открыл ее и облил всех окружающих, а затем все они сделали по большому глотку.

В этот момент не было видно только Мелиза и Руперта. Они заперлись вместе с членом международного жюри, при этом Руперт кричал на очень слабом французском, а Мелиз пытался его утихомирить. Тут нет повода для разбирательства, говорил француз. В правилах ничего не говорится о том, что нельзя заявлять трудных лошадей. Макулаю явно не нравился Руперт, но он работал с другими наездниками. Змееныш тоже был для всех, кроме Джейка, далеко не простой лошадью. Так что Джейк несомненно победитель, и им лучше пойти на награждение. Бормоча, что он подаст рапорт на Джейка в Британскую ассоциацию по преодолению препятствий на лошадях, Руперт стремительно вылетел из судейской палатки.

– Куда ты идешь? – спросил Мелиз.

– Ну уж не назад на поле, чтобы получить утешительный приз, – выпалил Руперт.

– Мой мальчик, – тихо сказал Мелиз, отводя его в сторону, – Извини, тебе не повезло. Ты испытал великое разочарование и вероятно натерпелся страху.

– Черт побери! Меня обокрали!

– Чтобы Макулай повел себя подобным образом, ты должно быть неоднократно избивал его.

– Это была моя лошадь. Кому какое дело?

– Для начала этим заинтересуется общество по охране животных, потом Международная федерация конного спорта, не говоря уже о Британской ассоциации по преодолению препятствий на лошадях. К твоему образу это не добавит ничего хорошего, да и еще эта куча эмоционального дерьма о продаже Макулая на Ближний Восток, где он голодал и заканчивал жизнь в каменоломнях.

– Ты веришь этой в эту историю?

– Я верю, и она может погубить тебя. Пресса только и ждет, чтобы добраться до тебя, а ты сам знаешь, как англичане любят истории о грубости по отношению к животным. Так что хоть это и потребует много мужества, но лучше возвращайся на поле и держи рот закрытым. Готов поспорить, ты получишь хорошую рекламу.

Снова вернулись оркестры, но на этот раз лошади были слишком уставшими, чтобы их беспокоили барабаны и тарелки. Людвиг пожал Джейку руку. – Хорошо сделано, мой друг, хорошо сделано.

– Клара была самой хорошо обученной лошадью. Ты должен был победить, – сказал Джейк.

– Ты отыгрался после ужасный старт. Это важнее.

К Джейку подбежал Дадли Диплок. – Превосходно, великолепно, – прокричал он, обходя Макулая стороной. – Можно я возьму у тебя интервью после награждения?

Руперт выехал на поле последним. Зрители от сочувствия одарили его чуть ли не самыми продолжительными приветствиями Он был красивее Руперта Редфорда, отпрыгал три заезда чисто, и наверняка большинство женщин среди зрителей хотели его победы.

Джейк выехал вперед, оставив других наездников стоящими в линию позади него, и снял шапочку, когда оркестр заиграл национальный гимн. Его волосы были насквозь промокшими от пота, а на лбу остался красный круг от шапочки. К его удивлению ему надавали такое количество разнообразных розеточек, что из-за лент нельзя уже было увидеть белую морду Макулая. Был также фиолетовый пояс, который совершенно не гармонировал с алым френчем Джейка, и огромный лавровый венок на шею Макулаю, который тот попытался съесть. Затем, совершенно смутив Джейка, начали подходить красивые девушки в подобранных зеленых костюмах и вручать приз за призом: золотую медаль, севрскую вазу, лиможский чайный сервиз, серебрянный поднос, огромную бутылку шампанского, совершенно ненормальных размеров серебрянный кубок и, наконец, чек на 10 000 фунтов.

Остальным дали только по одной награде и чек на значительно меньшую сумму.

– А нельзя нам каждому по одной этой девушке в качестве утешительного приза? – поинтересовался Дино.

Когда к нему подошел принц Филипп и пожал руку, Джейк все еще находился в таком взволнованном состоянии, что даже не испугался и ухитрился, запинаясь, выдавить несколько предложений в ответ. Осознав, что место полно фоторепортеров и телевизионных камер, Макулай выставил свой член и отказывался спрятать его обратно.

– Совсем как Руперт, – сказала Фен.

Когда Джейк выехал с поля, его тут же зажал в угол Дадли Диплок. – Могу я лично пожать копыто Макулаю? Как тебе удалось заставить его сделать это? – добавил он понижая голос. – Я уже десять лет жду, чтобы кто-нибудь задал взбучку этому дерьму Кемпбелл-Блеку. Весь мир прыгунов сложится и даст тебе медаль.

Постепенно до Джейка дошло, что, похоже, большинство людей наслаждались именно тем, что Руперт проиграл, а не тем, что он выиграл. После телевизионного интервью, которое было не очень членораздельным, но настолько полно эйфорией и благодарностями Макулаю, Тори и всей семье, Мелизу, что все были очарованы. Во время интервью к ним присоединился Мелиз. Ни он, ни Джейк не любили демонстрировать свои чувства, но и они на секунду крепко обняли друг друга.

– Ты был великолепен, – проговорил Мелайз странно охрипшим голосом. – Извини, что я не добрался до тебя раньше, но мне пришлось быть с Рупертом. Он хотел подать протест

– Для протеста нет повода, – сказал Дадли.

– Совершенно верно, – ответил Мелиз. – Но в прошлом его это не останавливало. К счастью, они ничему не поверили. Он был сильно унижен, и я подумал, что чем меньше об этом будут каркать, тем лучше. Идем, – добавил он Джейку, – все ожидают разговора с тобой.

– Кто?

– Мировая пресса, для начала.

– Я хочу поставить Мака в стойло. Мне нечего сказать им. Я победил. Разве этого не достаточно?

Мелиз посмотрел на него. Действительно ли в его глазах промелькнуло сожаление? – Нет времени углубляться, – сказал он, – но вещи, как правило, никогда не бывают одними и теми же снова. Теперь ты суперзвезда, победитель мира. Ты и должен вести себя подобающе.

По пути им встретилась Хелина Кемпбелл-Блек; она плакала. И Мелиз и Джейк надеялись, что Руперт не будет отыгрываться на ней. Когда они наконец пробились в переполненную палатку прессы, восторженные почитатели английской команды, раздетые до пояса, включая Хампти, Айвора Брейна и Дриффилда, уже были пьяными в дым.

– Великолепно, черт, ты уделал этого засранца! – заорал Дриффилд и сунул Джейку в руки стакан, который Айвор тут же наполнил до краев шампанским.

– Троекратное ура чемпиону! – в свою очередь прокричал Хампти. – Гип, гип, ура! – Все присоединились к крикам. Шум чуть не снес крышу палатки.

Один из возбужденных болельщиков открыл бутылку шампанс кого и облил всех собравшихся на пресс-конференцию, вопя при этом: «Ловелла в премьер-министры!»

Джейка на плечах донесли к столу с микрофонами. Его, вжавшегося в кресло, со всех сторон начали бомбардировать вопросами. Иностранцам он отвечал с помощью переводчика.

Он сказал, что черезвычайно счастлив, но очень, очень устал, так как мало спал перед чемпионатом. Победил он потому, что ему здорово повезло. Макулай – великая лошадь, может быть даже ей и нет равных среди других лошадей, но он отдыхал весь год. Самая тренированная лошадь – Клара; она не сбила ни одного препятствия, и ей следует дать специальный приз.

Все настоятельно требовали дополнительной информации о Макулае.

Джейк осторожно выразился в том плане, что ему всегда нравилась эта лошадь, и когда Руперт продал его, он проследил за ним и выкупил.

– Вы сознательно заявили ее, чтобы организовать диверсию Руперту? – задал вопрос представитель «Пари Матч».

Джейк поймал взгляд Мелиза. – Конечно, нет. У меня не было ни малейшего представления о том, как он относится к Руперту.

– А вы знали, что Руперт продал этого жеребца из-за норова? – задала вопрос Джоанна.

Джейк поднял глаза, в темных зрачках которых вдруг засветилось веселье. – Кто с норовом, он или лошадь? – сказал он.

Все засмеялись.

Потом празднование продолжалось до четырех часов утра, но Руперт и Хелина не пошли и сразу улетели домой.

Вскоре от того, что было чемпионатом мира, осталось только несколько следов колес да голый участок земли в углу площадки сбора, где всю неделю восторженные конюхи срывали пучки травы, чтобы наградить своих успешно выступивших подопечных, когда те уходили с конкурного поля.

36

Спустя неделю после того, как все наездники вернулись с чемпионата мира, Билли отправился произнести речь на ленче, устроенным Ассоциацией спортивных писателей. Если бы они знали, что меня высадят, то, наверно, не приглаасили, подумал он с кислой миной на лице. Дженни нужна была машина, чтобы совершить поход по магазинам (Только продукты с рынка так значительно дешевле, добавила она быстро), поэтому она высадила его на вокзале. Поскольку он не мог смотреть на «Лошади и гончие», там наверняка много о чемпионате мира, то купил себе «Взгляд на личную жизнь». Эта газета всегда веселила его, кроме тех случаев, когда там публиковалась грязь о Руперте. Усевшись на платформе станции, он сразу открыл на разделе «Лежа на спине». Начал он с великолепного рассказа о сексуальных извращениях одного из членов испанской королевской семьи, затем перешел на другой, еще более непристойный, о профсоюзном лидере и пони с шахты. И тут его сердце перестало биться. Следующая статья начиналась словами:

«Экс-обозреватель событий на Флит-стрит Дженни Хендерсон, уволенная из «Дейли Пост» за размер ее расходов, теперь пытается написать книгу о мужчинах. Несмотря на энциклопедические знания вопроса, Дженни почувствовала потребность в дальнейших исследованиях и недавно вернулась из четырехдневной поездки в Марбелу с отвратительным магнатом кошачьего питания Кевином Кали. Тем временем ее любезный муженек Билли Ллойд-Фокс (известный в определенных кругах) вынужден закрывать на это свои пьяные глаза. Кали является его спонсором на сумму 50 000 фунтов стерлингов в год».

Билли начало трясти. Это не может быть правдой, не может… только не Дженни. Она всегда смеялась над Кевом. Эта газетенка все напутала, вечно у них судебные тяжбы. Он прочитал еще раз. Слова застилались туманом перед его глазами. Он даже не услышал подошедшего поезда. Контроллер похлопал его по плечу: – Тебе на него, Билли, а?

– Да, нет. Я не знаю. Я не поеду.

Он сорвался с места и, расталкивая выходящих из поезда людей, принялся сигналить первому же такси. – Отвезите меня домой.

– Хорошо, мистер Ллойд-Фокс.

Дома никого не было. Дженни все еще ходила по магазинам Он нажал кнопку определителя номера на ее телефонном аппарате, чтобы узнать последний номер, куда она звонила. Это был номер главной конторы Кевина Кали. Ненавидя себя, он заглянул в верхний ящик ее стола. Дженни начала писать письмо, которое изрядно почеркала:

«Дорогой Кев, мы сегодня не увидимся, поэтому я пишу. Я страшно скучаю по тебе и только-только спускаюсь на землю после Марбелы. Ты не можешь придумать что-нибудь хорошее и далекое, чтобы послать туда Билли?»

Он застонал от ужаса. Его ноги так тряслись, что он едва мог стоять. Бутылка стучала по стакану, и виски пролилось на ковер. Выпив его почти одним глотком, он помчался к Руперту и бежал всю дорогу не останавливаясь. Обнаружил он его во дворе, когда тот как раз занимался продажей лошади американцу. Взглянув один раз на лицо Билли, Руперт отправил покупателя.

– Извините, но мне надо идти. Если вас интересует лошадь, то позвоните мне позже.

И положив руку на плечо Билли, он ввел его в дом. Как только за ними закрылась дверь гостиной, Билли спросил:

– Ты знал, что Кевин Кали увел Дженни?

– Да.

– Какого черта?

– Хелина видела их вместе на ленче в Челтенхеме, и миссис Бодкин видела. А миссис Гринслейд в Ле Риво говорила, что видела их выходящими из самолета.

– Теперь все это в этой газетенке «Взгляд на личную жизнь». Какого черта ты мне не сказал?

– Я думал, что Дженни возьмется за ум, – ответил Руперт, наливая ему изрядную порцию. – Боже, если бы ты рассказывал Хелине каждый раз, когда я хожу на сторону, то она уже давно была бы в Америке. Может быть у Дженни и ничего серьезного. Просто она немного заскучала.

– В рамках приличия она была свободной, – с несчастным видом сказал Билли. – В последние три недели она была такой веселой. А до этого сама не своя. Я думал, это потому, что книга пошла хорошо. А это, должно быть, Кев. Что мне делать?

– Дай ему в нос.

– Я не могу. 50 000 фунтов в год. Чересчур дорогим мне окажется этот чертов нос.

– Найди другого спонсора.

– Это не так легко. Я сейчас не та собственность, в которую можно вкладывать деньги, что два года назад.

– Ерунда! Ты по прежнему хороший наездник, только потерял кураж. – Рупер посмотрел на часы. – Слушай, разве не предполагается, что ты сегодня произносишь речь в Лондоне?

Билли побелел. – Я не могу.

– Прекрасненько сможешь. Не хочешь же ты, чтобы на тебя донесли. Они сразу скажут, что ты не держишь себя в руках. Я подброшу тебя.

Каким-то образом Билли удалось пережить этот ленч и сделать выступление. С параноидальной настойчивостью ему постоянно казалось, что все присутствующие с любопытством смотрят на него и размышляют, как он, мол, справится с ролью рогоносца. У всех журналистов в первом ряду был в карманах экземпляр «Взгляда на частную жизнь».

Хуже всего было то, что ему с Дженни надо было идти на какие-то ужасные танцы в гольф-клуб Кева в Санингдейле. Билли ничего не сказал Дженни. У него была слабая надежда, как это бывало в детстве, что если вести себя тихо и натянуть простыню на голову, то страшный вор-грабитель подумает будто он спит и уйдет. Дженни, как он отметил, совсем не ворчала по поводу этого похода, как частенько бывало ранее, и выглядела абсолютно восхитительно, одевая английскую блузку с вышивкой.

Она, несомненно, была самой красивой женщиной в зале. Все мужчины глазели на нее и то и дело толкали Кева в бок, прося познакомить. Интересно, думал Билли, сколько из них уже прочитали этот выпуск «Взгляда на частную жизнь», и продолжал напиваться.

Энид Кали была сделана из более крепкого материала. Попытавшись заполнить ямку между грудьми Дженни орхидеей с папоротником, завернутыми в серебристую бумагу, которые та в грубой форме отказалась носить, она теперь стояла и ждала перерыва в танцах. Затем она подошла к Дженни, держа в руках бокал с вином, словно собираясь намочить ее волосы шампунем, и весь целиком вылила ей на голову.

– Эй, что это ты делаешь? – потребовал ответа Билли.

– Спроси у нее, что это она делает? – прошипела Энид. – Загляни в бумажник моего мужа, и ты найдешь там великолепное фото своей женушки. Поскольку тебя не было, она занялась соблазнением моего мужа.

– Заткнись, поганая сучка.

– Не смей так со мной разговаривать. Если бы ты не был таким пьяным все время, то сделал бы что-нибудь, чтобы прекратить все это.

Взяв за руку Дженни, безмолвную, со стекающими каплями, Билли прямиком вышел из гольф-клуба. Только когда они отъехали от Санингдейла миль десять, она заговорила: – Извини, Билли. Когда ты узнал?

– Я прочитал «Взгляд на частную жизнь» сегодня на вокзале.

– О, мой бог. Наверно, это было ужасно.

– Смешного мало.

– Гадкая статейка. Меня не увольняли из «Пост». Я сама ушла. А Кев был даже доволен. Раньше он никогда не попадал во «Взгляд на частную жизнь».

Билли остановил машину. В свете уличных фонарей Дженни увидела в его глазах глубокую печаль.

– Ты любишь его?

– Не знаю, но он такой мужественный, а я такая слабая. По-моему, мне нужен кто-нибудь, кто направлял бы меня на путь истинный.

– Едва ли он занимался этим недавно. Послушай, я люблю тебя. Это моя ошибка. Мне нельзя было оставлять тебя так часто, позволять залезать в долги, быть настолько занятым только лошадьми. Тебе, наверно, было ужасно плохо: без детей да еще бороться за возможность писать книгу, не имея денег. Я просто не хочу, чтобы ты была несчастной.

В понедельник Кевин Кали вызвал к себе Билли. Его первыми словами были: «У меня получился ужасный конец недели». Я глаз не сомкнул от беспокойных размышлений.

– Извините. А в чем, собственно, проблема?

– Я должен сообщить тебе неприятную новость: я больше не могу поддерживать тебя финансово. Мое окончательное решение – отработать назад.

– Жаль, что ваш отец не сделал этого сорок лет назад.

– Кевин не понял шутки, ибо был слишком озабочен тем, чтобы договорить свою заготовленную речь. – Контракт заканчивается в октябре, и я не собираюсь возобновлять его. За последние шесть месяцев ты выиграл не более 3000 фунтов. Я теряю слишком большие деньги.

– И трахаешь мою жену.

– С этим ничего не поделаешь.

Затем я попытался ударить его, рассказывал потом Билли Руперту, но был настолько пьян, что промахнулся. Он что-то там еще говорил о спонсировании Дриффилда.

– Ладно, – сказал Руперт. – Одно дерьмо другого стоит.

Победа на чемпионате мира вдруг превратила Джейка Ловелла в звезду. В газетах появились дико преувеличенные материалы о его цыганском происхождении. Женщины с восторгом говорили о его темных таинственных глазах. Молодые наездники мужского пола подражали его невозмутимым манерам, носили золотые кольца в ушах и пытались копировать его короткую стрижку ежиком. Постепенно он стал менее скрытным относительно своего происхождения и уже открыто признавал, что его отец был торговцем лошадьми и браконьером, а мать – школьной поварихой. Спонсоры преследовали его, а владельцы наперебой предлагали скакать на их лошадях. Отказ от перехода в профессионалы и крайнее нежелание давать интервью (я наездник, а не рассказчик) только увеличили его престиж. Людям нравился и тот факт, что он как и раньше много заботился о семье. Тори и дети выручали с лошадьми. Фен под покровительством Мелиза в августе выиграла чемпионат Европы среди юниоров, и хотя держалась Джейком на задах, начала делать свое имя.

Но важнее всего было то, что Джейк оживил в Англии спорт, который терял благосклонность публики и падал в популярности. Переменчивый зритель любит героев. Факт, что цыган Джейк победил на чемпионате мира все другие нации, существенно возродил интерес к соревнованиям по преодолению препятствий.

Где бы теперь Джейк ни прыгал, его представляли как чемпиона мира, что вносило определенное напряжение, так как люди ожидали от него хорошей езды, но и также увеличивало его уверенность в себе. За остаток года и добрую половину весны он с Макулаем штормом пронесся по Европе как гунн Атилла, побеждая в каждом проходящем соревновании серии гранд-при. Два его других новичка, Лаурель и Харди, тоже получили признание. Лаурель – прекрасный робкий и очень нервный гнедой, который пугался, если вдруг на площадке сбора червяк вдруг высовывал голову из земли, был великолепен в скоростных классах. Харди – крупная коренастая лошадь серой масти, был головорезом и забиякой, но имел феноменальный прыжок. В общем, люди узнавали обе эти лошади.

Но истино любили, конечно, Макулая. В то время, как другие наездники меняли спонсоров и были вынуждены называть своих лошадей нелепыми и постоянно изменяющимися именами, Макулай оставался в славе самим собой, следуя за Джейком без поводьев, как большая собака, всегда подталкивая головой вручающих призы и откликаясь серией взбрыкиваний на аплодисменты зрителей.

В ноябре Джейка избрали спортсменом года. Макулай пришел в студию вместе с ним и превзошел сам себя: он всю передачу показывал свой член, отдавил ногу Дадли Диплоку и съел грамоту, подаренную его хозяину. Впервые публика увидела Джейка конвульсивно дергающимся от смеха и была еще более очарована.

Взбешенный унижением на чемпионате мира и плохой рекламой, полученной из-за продажи Макулая на Ближний Восток, Руперт решил на пару месяцев исчезнуть. Погрузив шесть своих лошадей, он пересек Атлантику и поднял свой моральный дух, выиграв на шести соревнованиях в Калгари, Торонто, Вашингтоне и Медисон Сквер.

Хелина всегда с тоской вздыхала, что ее родители никогда не имели возможности познакомиться с внуком. На этот раз Руперт поймал ее на слове. Вылетев всей семьей и захватив еще нянечку, он сбросил их во Флориде на мистера и миссис Макулай, а сам в это время путешествовал по американскому кругу и, как с кислым видом определила миссис Макулай, «наслаждалась собой». Пребывание с двумя детьми у родителей рассеяло одну из иллюзий Хелину. Она решила, что даже если у Руперта дела пойдут совсем плохо, то она все равно больше никогда не побежит домой к мамочке. В общем, вся семья была счастлива в ноябре вернуться домой в Пенскомб.

Через две недели после того, как Руперт отбыл в Америку, Билли отправился в гибельную поездку в Роттердам, где он паралитически пьяный выпал на поле и смеялся, сидя на опилках, когда один из оставшихся у него новичков скакал по рингу и не давал себя поймать. Эта история обошла все английские газеты. Билли вернулся домой, чтобы обнаружить, что Джейни ушла, прихватив с собой весь гардероб, рукопись, Гарольда Эванса и, что хуже всего, Мевиса. Билли пьяным ворвался в квартиру, где она жила с Кевом, и попытался убедить ее вернуться. Она наговорила ему столько колкостей и вела себя так истерично, что в конце концов он поставил ей синяк под глазом и ушел с Мевисом подмышкой.

Неделю спустя он получил предписание от адвоката Джейни, в котором говорилось, что он обвиняется в жестоком обращении и ему предписывается держаться подальше. На следующей неделе Бал, который уже несколько недель выглядел вялым и совершенно не в форме, прошел анализ крови. Ветеринар сказал, что у него не тоько малокровие, нои еще какой-то вирус, и что ему нельзя прыгать месяца три.

Отказываясь кого-либо видеть, Билли нашел убежище в бутылке, продав всех своих новичков и часть мебели, чтобы успокоить кредиторов и купить еще виски. Он также уволил Трейси, поскольку не мог себе позволить платить ей. Она отказалась уходить, заявив, что никому больше не позволено ухаживать за Балом и что она будет жить на пособие и будет ждать, пока Билли восстановит форму.

Вернувшись домой, Руперт был расстроен, обнаружив Билли в таком состоянии. Разговаривая с ним в Америке, Билли делал вид, что все идет хорошо, они с Джейни живут вместе. Теперь же, сидя в практически пустом доме, окруженный пустыми бутылками, он выглядел поседевшим и постаревшим лет на десять. Руперт немедленно начал процесс, как он назвал его, ре-Билли – тации. Он приказал хелен приготовить в Пенскомбе старую комнату Билли, выпроводил того в лечебницу для алкоголиков и пустился в поиски нового спонсора.

Хелина, хотя ей было и жаль Билли, не могла справиться с чувством тайной радости. Она никогда не одобряла Дженни. Теперь, когда Билли снова будет в доме, им снова будет весело, как в старые добрые дни.

Но такого не получилось. Было так, словно ты послала пышащего юностью, великолепием и уверенностью сына на войну в форме с плюмажем, а домой вернулся мужчина в голубом королевском мундире с красной повязкой раненного, хромающий и с палочкой. Билли все время говорил о Дженни, Мандрике и своих несчастьях. Он больше не пил. Был тихим, печальным и душераздирающе благодарным. Хелина еще раз была удивлена добротой и мягкостью Руперта.

Однажды вечером в декабре, разговаривая с садовником Хиггинсом, Хелина услышала крики из крытого тренировочного зала. Заглянув через дверь, она увидела Билли, который шагом ездил по кругу на Биссере, своенравном восьмилетнем чистокровном гнедом, которого Руперт приобрел в Америке. Так и не найдя с ним общий язык, Руперт передал его Билли. Теперь он разговаривал с Билли на повышенных тонах, поскольку тот отказывался пройти на Биссере ряд препятствий высотой более пяти футов.

Билли ежился, как гончая в холодный день. – Руп, я пока не могу сделать этого, – стонал он. – Дай мне еще несколько недель.

– Пошевеливайся и прыгни через эти чертовы барьеры, – орал Руперт. – Здесь тебе не лагерь отдыха.

– О, Руперт, не заставляй его, – начала было Хелина.

– А ты убирайся отсюда, – проговорил Руперт, в ярости повернувшись к ней.

Хелина ретировалась в гостиную и попыталась читать литературное приложение к «Таймс». Двадцать минут спустя в комнату вошел Руперт, мертвенно-бледный и дрожащий еще сильнее, чем Билли.

– В чем дело? – воскликнула Хелина в ужасе.

Налив себе на три пальца неразбавленного виски, он выпил его одним глотком.

– Он прыгнул, – сказал он. – Прекрасно прыгнул все чисто полдесятка раз. Извини, что накричал на тебя, но я просто не мог позволить показать перед ним, как боюсь за него.

Найти Билли спонсора было проблемой. Уход Дженни, неудачи лошадей и пьянство были так широко опубликованы в прессе, что прежде чем кто-либо сдвинулся бы с места, Билли надо было обязательно показать себя на поле трезвым и удачно прыгающим.

– Ты можешь конец года прыгать для меня, – сказал Руперт.

– У меня тоже есть гордость, – ответил Билли. – Да я и так уже достаточно пожил за твой и Хелины счет.

Билли устроил свое возвращение на новогодних предолимпийских соревнованиях, что было не лучшей оказией, так как праздничная атмосфера, всеобщая суматоха и старые воспоминания напоминали ему о Лавинии Гринслейд и Дженни. Все другие наездники и конюхи отнеслись к нему дружески и были рады его присутствию. Но он знал, что за спиной все они говорят о том, что он потерял кураж и больше не выберется на верх.

Никогда прежде ему не хотелось так отчаянно выпить, как за полчаса до первого заезда основной группы. Руперта, который следил за ним как тюремный надзиратель и оттаскивал от всех баров, как раз позвали на какое-то быстрое интервью. Трейси прогуливала Биссера на площадке сбора. Внутри бара Билли были видны новогодние выпивохи, которые опрокидывали в себя двойные виски, хлопали друг друга по спине и гоготали во все горло. Точно, одна рюмка не повредит, один быстрый двойной, чтобы успокоить нервы. Если он будет таким напряженным, то его страхи передадутся молодому Биссеру. Руперт дал денег на карманные расходы. Вытащив из кармана бриджей последнюю пятерку, он уже собрался войти в бар, когда голос произнес: – Привет, Билли. Как здорово видеть тебя вернувшимся.

В какое-то мгновение он не сразу узнал полноватую, но восхитительно хорошенькую девушку с длинными светло-коричневыми волосами, завязанными сзади, как у молодого Моцарта, черной вельветовой лентой.

– Это я, Фен. Фенелла Максвелл. Как ты? – Сделав шаг вперед, она поцеловала его в обе щеки. – Ты в следующей группе?

Он кивнул.

– Я тоже. Мелиз убедил Джейка разрешить мне прыгать. Я совершенно в ужасе.

– Нас двое, – сказал Билли, продолжая смотреть на нее.

– Руперт говорил, что ты скачешь на новой суперлошади.

– Ну да, она-то супер. Другое дело, смогу ли я заставить этого жеребца делать то, что мне надо.

Неожиданно их окружила группа возбужденных подростков.

– Это Фен, – закричали они и оттолкнули Билли всторону. – Можно взять у вас автограф? Как Дездемона?

Подписывая им книжечки своей новой несколько показной подписью, которую она тренировала во время длительных поездок в трейлере, Фен заметила, что Билли пытается бочком уйти.

– Послушайте, – обратилась она к подросткам, – а вы не хотите взять автограф и у него тоже?

Те изучающе посмотрели на Билли и затем вежливо протянули ему свои книжечки.

– Кто это? – тихонько спросила одна из девушек, отходя и разглядывая более внимательно подпись Билли.

– Какой-то Билли, – ответила ее подружка, тоже разглядывая автограф. – Это не он скакал на Бале?

– Это лучший наездник в Англии, – прокричала им вслед Фен.

Билли уныло покачал головой. Фен взяла его под руку.

– Самое время тебе вернуться. Пошли, посмотрим маршрут.

Маршрут выглядел фантастически сложным. Билли сидел на трибуне для наездников, сжимая в руке бутылку кока-колы, и размышлял над вопросом, как, черт побери, наездники смогли уговорить своих лошадей прыгать через такие ненормальные препятствия. К великому раздражению Руперта Джейк на Макулае отпрыгал чисто, так же прошла Фен на Дездемоне.

– Этот дворик не прощает ошибок, – проговорил Мелиз. – Самое время тебе было вернуться, Билли, чтобы восстановить чувство баланса.

Несмотря на жару и духоту на арене, Билли начало трясти. Он почувствовал, как промокла белая рубашка под его красным френчем. В старые дни бывало возбуждение и кураж, а не это холодное болезненное ощущение свинцовой тяжести в желудке. Заметно ли другим? Усаживаясь на Бисера, он заметил двух молодых наездников со стрижкой под Джейка Ловелла, которые обменивались между собой какими-то историями. Раньше они, заметив Билли, наверняка смотрели бы как он прыгает на новой лошади. Теперь же они только коротко кивнули и продолжили свой разговор.

Он прыгнул одно тренировочное препятствие, почти повалив его, и решил оставить все как есть. Боже, называют его номер. Перед ним всплыло лицо Руперта.

– По-моему я заинтересовал одного спонсора. Это Виктор Блок из Мидленда. Он миллионер, учредивший кубок Кутье, занимается бюстгалтерами и корсетами. Возможно тебе прийдется назвать Биссера Кубок Кутье Б, но у него куча денег, и он высоко котируется на трибунах, так что не делай три остановки перед первым препятствием.

– Если я вообще доберусь до первого препятствия.

– Ради всех святых, Билли, поспеши, – поторопил судья на площадке сбора. – В следующий раз не трать столько времени на бар.

Когда он выехал на поле, его охватила паника. Ни за что не следовало соглашаться скакать. Седло было жестким и незнакомым, ноги сводило и в них не было силы, при этом они отказывались почувствовать седло и слиться с ним, руки на поводьях онемели и казались тяжелыми, потерявшими всякую гибкость. Раньше он с легкостью подстраивался под любой ход лошади. Теперь же горбился как мешок с цементом.

– А вот появился Билли Ллойд-Фокс на Биссере. Ве-ликолепно, восхитительно снова видеть тебя, Билли. Давайте все поаплодируем нашему Билли.

Аплодисменты, хоть и носили пробный характер, разнервничали неопытного Биссера. Первое препятствие становилось все выше и выше. Билли отчаянно попытался восстановить баланс, при этом жестко схватился за поводья, мешая лошади, сбивая ее с хода. В результате Бисер слегка ударил жердь, но та, покачавшись, не упала.

– О, боже, – простонала Трейси. Ее ногти впились в ладони. – О, не позволь ему сорваться.

– Это у этого малого вы хотите, чтобы я стал спонсором? – сросил Виктор Блок. – Что-то мне он не кажется стоящим.

– Подождите еще, – спокойным голосом ответил Руперт, пытаясь не показать свое сильное беспокойство.

Биссер приближался ко второму препятствию, ведя битву за свою голову. Билли почувствовал, как лошадь успокоилась, оценила высоту, поднялась в воздух и, сделав огромное усилие, перевалила через забор.

– Прости меня, – проговорил Билли в удивлении, посылая всевышнему молитву благодарности.

Теперь он держал шею Биссера более расслабленно, при этом ход гнедого увеличился, и он проходил взбитое копытами пространство цирка длинным галопирующим аллюром. Неожиданно Билли почувствовал, как начало возвращаться благословенное поддерживающее чувство уверенности. Препятствия проносились одно за другим. Он теперь скакал скорее помогая, чем мешая лошади. Биссер прыгал великолепно. Его сердце было переполнено благодарностью. Он взлетел в воздух слишком далеко от стенки, но ее плоская цвета красной бычей крови вершина прошла под ним с футовым запасом.

«Что за лошадь, что за лошадь», подумал Билли. Надо успокоить его перед последним двойным и завести перед вторым элементом, но потом он решил оставить Биссеру самому выбирать аллюр.

Дистанция окончилась и пройдена чисто. Поднялся дикий шум.

Чтобы остановить подступающую к горлу тошноту, Билли изо всех сил сконцентрировал внимание на идеально заплетенной черной гриве Биссера, повернул лошадь и поехал с поля. По дороге он должен был проехать мимо широко улыбающегося Гая де ля Тура.

– Здорово, mon ami, здорово, – сказал тот и, подъехав к Билли, сначала пожал ему руку, а потом, наклонившись, расцеловал в обе щеки. Зрители разразились ревом приветствия и одобрения. Билли-повеса вернулся.

Мистер Блок повернулся к сияющему Руперту.

– Может вы и правы. Я буду у него спонсором. Но я организовываю денежную сторону вопроса, а он может продолжать заниматься скачками.

В перепрыжке Джейк прошел быстрее всех, Руперт вторым, Гай третьим и Фен четвертой. Билли, обеспокоенный тем, чтобы не гнать молодую лошадь, был пятым. Когда Джейк возвращался назад на поле провожаемый другими участниками, чтобы забрать свои розетки и кубок, Руперт повернулся к Билли и сказал:

– Я должен вернуть тебя на круг. Один из нас обязан прервать полосу удач этому цыганскому ублюдку с наклонностями убийцы.

37

Полоса удач кончилась. После великолепного марта, в котором он забрал все призы в Антверпене, Дортмунде и Милане, Джейк приехал в Критлден на матч Восточной лиги – землю, которая в общем-то никогда не была для него удачливой со дня смерти Моряка. Ночью перед соревнованиями прошел проливной дождь, и грунт снова был очень тяжелым.

В первом заезде главной группы Макулай, который был, наверно, немного уставшим и не любил прыгать под проливным дождем, пропустил момент толка перед третьи элементом комбинации. Ударив жердь грудью, он кувыркнулся. Здоровая нога Джейка оказалась подушкой между землей и полутонной веса лошади. Зрители, которые присутствовали в этот день, клялись, что слышали отвратительный треск ломающихся костей. Не наступив на Джейка, Макулай ухитрился быстро выкарабкаться и встать на ноги, стряхнув затем с себя лес крыльев и окрашенных жердей. Большинство лошадей в подобной ситуации ускакало бы галопом, но Макулай, чувствуя, что случилось что-то серьезное, начал легонько подталкивать хозяина головой, попеременно глядя вниз на него то виновато, то с тоской, а затем обернулся и с выражением возмущения на забрызганной грязью белой морде бросил назад через плечо взгляд, который, казалось, говорил: «Разве вы не видите, нам нужна помощь?»

Хампти Гамильтон добрался до Джейка первым.

– Давай, цыган, поднимайся, – сказал он шитливо. – Тут представление дают лошади.

– Чертова нога, – прохрипел сквозь сжатые губы Джейк и потерял сознание.

Он пришел в себя только к моменту появления команды скорой помощи. Обычно в такие моменты лошади, потерявшие седока, невыносимы, но Макулай стоял совершенно спокойно, когда Джейк схватился за его ногу, чтобы заставить себя не кричать, и только поглядывал вниз с весьма трогательной озабоченностью. Он также настоял на своем праве находиться как можно ближе и тогда, когда Джейка с лицом цвета замазки и кусающего до крови губы, чтобы не кричать, отправляли машиной скорой помощи.

Бегло осмотрев травматологическое отделение больницы в Критлдене, Фен немедленно позвонила Мелизу в Лондон.

– Джейк повредил свою здоровую ногу. По-моему, нельзя допустить, чтобы им занималась местная больница.

Мелиз согласился и включился в работу, нажав нужные струны. В результате Джейка немедленно переправили в клинику Мотклиф в Оксфорде, где рентген показал, что раздроблена коленная чашечка и нога сломана в пяти местах. Лучший ортопед страны находился за рубежом. Но понимая, что судьба национального героя у него в руках, он прилетел прямо домой и провел шестичасовую операцию. Потом он выступил перед толпой собравшихся журналистов и сказал, что вполне удовлетворен результатом, но может понадобиться дополнительное хирургическое вмешательство.

Тори пристроила детей и, потеряв голову от беспокойства, приехала в госпиталь как раз в тот момент, когда Джейка вывозили из операционной. Первые сорок восемь часов его держали под сильными дозами болеутоляющих лекарств. Его температура росла, и он что-то бормотал и бормотал в горячечном бреду.

– Кто-нибудь из вашей семьи был на флоте? – слегка смущенно спросила сиделка. – Он постоянно говорит о моряке.

Тори покачала головой.

– Моряк – это лошадь.

Когда он пришел в себя, его первым вопросом было: «Когда я смогу скакать снова?» Большую поддержку Тори оказал Мелайз. Когда ей не удалось набраться мужества, именно он и врач Джонни Баканнан рассказали Джейку, какое будущее его ожидает.

Джонни Баканнан осторожно, чтобы нив коем случае не ударить забинтованную и подвешенную в воздухе поврежденную ногу, присел на кровать к Джейку.

– Вы определенно популярны, – проговорил он, оглядывая массу цветов и открыток с пожеланиями выздоровления, которые покрывали все плоские поверхности в палате и еще стояли в полных мешках за дверью, ожидая своей очереди. – Я не видел здесь столько открыток с тех пор, как у нас тут лежал Джеймс Кант.

Джейк с серым и искаженным от боли лицом не улыбался.

– Когда я снова смогу скакать?

– Послушайте, я не хочу портить вам настороение, но вы определенно не сможете сесть на лошадь в течение года.

– Что? – переспросил Джейк бескровными губами. – Это погубит меня. Я не верю, – вдруг истерично закричал он. – Я прямо сейчас могу встать и выписаться! – Он попытался встать с кровати, сняв ногу с крюка, но издал приглушенный крик и рухнул назад. Слезы боли и крушения надежд заполнили его глаза.

– Боже, вы не можете так говорить, – пробормотал он. – Я только что купил двух новых лошадей и нанял еще одного конюха. Мне надо работать.

Мелиз достал сигарету из пачки рядом с кроватью, вставил в рот Джейку и зажег.

– Ты почти потерял ногу, – мягко проговорил Мели з. – Если бы не Джонни, ты уже никогда бы не смог ходить, не говоря уже о том, чтобы управлять лошадью. Вторая твоя нога, ослабленная полиомелитом, никогда сама не сможет выдержать тебя. Поэтому просто необходимо, чтобы нормальная нога заработала снова.

Джейк покачал головой; он нехотел выглядеть неблагодарным.

– Дело в том, что это моя жизнь. Но такие сроки погубят меня.

В разговор вступил Джонни Баканнан.

– Не погубят. Если кости срастуться хорошо, то вы выйдете отсюда через пять или шесть месяцев и сможете руководить работой, сидя дома в кресле-каталке. Если же еще серьезно отнесетесь к физиотерапии и не будете изображать из себя идиота, то сядите на лошадь в следующем году примерно в это время.

Джейк взглянул на них и решил не показывать то отчаянье которое переполняло его. Он пожал плечами.

– Хорошо, все равно мне делать нечего. Скажите Фен, пусть избавится от новых лошадей. Остальными могут пользоваться.

– А это немного не черезчур? – спросил Мелиз.

– Нет. Кто еще сможет работать с ними?

Для такого трудоголика, как Джейк, бездеятельность была даже хуже, чем боль. Лежа в постели час за часом, он наблюдал, как из остроконечных почек клена пробиваются зеленые листочки, как мечутся на холодном ветру ряды бледно-желтых нарциссов, и мучился. У него не было внутренних ресурсов. К тому же он отчаянно тосковал по дому, не видя Тори, детей, Фен, лошадей и своего Волка – ищейку, помесь шотладсткой овчарки с борзой. Анонимность госпиталя болезненно напоминала ему то время, когда он ребенком болел полиомелитом. Отец тогда ушел из дому, а мать редко приходила к нему с визитами, может быть чувствуя свою вину, что не очень беспокоилась о прививках.

Будучи разбочивым, скрытным и крайне необщительным человеком, он совершенно не выносил полной зависимости от медперсонала. У него буквально вызывал отвращение ритуал принятия бани и пользования судном. Лежа в одном положении с подвешенной в воздухе ногой, он обнаружил, что не может спать. У него пропал аппетит. Ему страшно хотелось видеть детей, но так как до госпитала было восемь миль, то Тори было сложно приводить их часто, а когда она все же приводила их с собой, Джейк был таким больным, уставшим и слабым, что не мог справляться с избытком их жизненной энергии более нескольких минут и вскоре был готов оторвать им головы. Ему также ужасно хотелось попросить Тори приходить и самой ухаживать за ним, но он был слишком гордым для этого, да и в любом случае на ее долю оставалось много работы по дому и с детьми.

В пятницу после несчастного случая к нему должна была прийти Фен. Но он был в таком жутком настроении, что вел себя с ней совершенно отвратительно и отправил домой всю в слезах. Мучаясь от чувства вины, он был поэтому не в лучшем расположении духа, когда после обеда к нему завалился Мели з, принеся с собой три повести Дика Френсиса, биографию Реда Рума, бутылку бренди и последний выпуск «Лошадей и гончих».

– Ты тут на обложке, – сказал он Джейку. – Здесь внутри отчет о несчастном случае, в котором о тебе говоряться страшно хорошие вещи.

– Наверно, что я уже кончился, – подавленным голосом ответил Джейк. – Но, все равно, спасибо.

– У меня есть к тебе предложение.

– Я уже женат.

– Это относительно Фен. Если уж ты на приколе, то почему не позволяешь ей прыгать на лошадях?

– Не будь чертовым кретином. Она слишком молода.

– Ей семнадцать. Вспомни Пет Смайт и Мерион Кокс. А она достаточно хорошо подготовлена. Единственно что ей надо, так это опыт международных соревнований.

– Я не хочу, чтобы она упала лицом в грязь. И она сумасбродка. Она же потеряет голову, если там не будет меня, чтобы говорить ей что делать.

– Твои лошади не такие уж трудные. Макулай любит ее до безумия. Лауреля и Харди она объезжает сейчас, да и Дездемона, похоже, будет мечта, а не лошадь.

– Нет. – Джейк потянулся за сигаретой.

– В чем дело? Ты подвел этих лошадей к пику готовности, у тебя есть два конюха, которым надо платить за работу. Зачем все забрасывать и лежать тут, мучаясь, где взять деньги? Пусть она выйдет в свет. Она же твоя ученица. Ты сам ее учил. Не уже ли у тебя совсем нет в нее веры?

Джейк подвинулся и ойкнул от боли.

– Здорово болит, да?

Джейк кивнул.

– Ты можешь налить мне выпить?

Мелиз налил немного бренди в бумажный стаканчик.

– Это внесет интерес в твою жизнь. Она может звонить тебе каждый вечер из любого места, где бы ни была.

– И где все это будет проходить?

Чтобы собраться с духом на ответ, Мелиз налил выпить и себе.

– Рим. Затем она может прилететь домой на Винсдорские соревнования, потом Париж, Барселона, Люцерн и Критлден.

– Нет, – многозначительно сказал Джейк.

– Почему нет?

– Слишком молода. Я не позволю девушке ее возраста находиться одной за границей, когда рядом такие волки, как Людвиг, Гай и Руперт.

– Я присмотрю за ней. Буду лично проверять каждый вечер, что она в одиннадцать в постели и одна. Чтобы у нее появилась уверенность, надо расширить ей рамки.

– Как она доберется до Рима? Полагаю, в личном самолете Руперта?

– У Гризеллы Хаббард есть трейлер, который берет шесть лошадей. Она с легкостью может взять две или три твоих.

– Гризелла Хаббард! – воскликнул Джейк возмущенно. – Эта брюхоческа!

– Мистер Панч превратился в довольно приличную лошадь.

– Но не с Гризеллой на нем. Фен значительно лучше ее.

– Именно. Вот поэтому я и хочу взять ее с собой.

Вернувшись в Милл Фен, пытаясь побороть самое черное настроение, попробовала развеселить Макулая. Почти неделя уже прошла со дня падения Джейка, а лошадь была все еще неспокойной. Он почти не ел и ночью все время ходил по боксу. Каждый раз, когда по мосту проезжал автомобиль или во дворе раздавались шаги, он подбегал к створкам ворот и с надеждой звал, а потом с детским разочарованием отворачивался. С тех пор, как Джейк спас Макулая на Ближнем Востоке, они не расставались ни дня. Фен попыталась отвлечь его другими лошадьми, но он просто стоял, дрожа в своей новозеландской попоне, и кричал, чтобы его отвели назад в конюшню. Бедный Мак, подумала Фен, и бедная я. После мирового чемпионата она часто думала о Дино Ферранти, надеясь встретиться с ним этим летом на серии. А теперь Джейк приказал избавиться от лошадей, значит не будет поездок за границу. Поэтому ей неизбежно прийдется участвовать с Дездемоной в нескольких дурацких местных соревнованиях, которые, как считает Джейк, только и находятся в пределах ее возможностей.

После обеда позвонил один довольно симпатичный журналист, с которым она познакомилась на Олимпиаде, и спросил, не хочет ли она сплавать до Чербурга, чтобы там присоединиться к какой-то крупной вечеринке. Ей пришлось отказаться, как она постоянно отказывалась от свиданий и вечеринок, потому что всегда приключались какие-нибудь непредвиденные события с лошадьми. А теперь Джейк был в госпитале, и на нее легла в десять раз большая ответственность. Всю прошлую ночь ей пришлось провести с Харди, у которого после того, как он объелся весенней зеленой травкой, неожиданно случился острый приступ колик. Заведенный в стойло, он сразу же улегся, и был так напуган, что не может подняться, что Фен вынуждена была позвонить ветеринару. Некоторая компенсация бессонной ночи была сегодня утром, когда Харди, оправившись, вместо того, чтобы взять у нее из рук свой обычный кусочек, ткнул ее головой и благодарно облизал руку.

Ко всему Джейк, когда она приехала к нему в госпиталь, вел себя отвратительно. Конечно, Джейку убийственно плохо, иначе он не был бы таким ужасным, но порой так трудно войти в чужое положение. И, наконец, отсутствие третью ночь на неделе подряд Сары – нового человека для ухода за лошадьми. Она была очень хороша за работой и весьма привлекательна собой с длинными черными волосами, которые никогда не становились жирными, и мягкой без трещин кожей, всегда обработанной кремом, на которой никогда не появлялись прыщики. И к тому же она была довольно трудным человеком. Она отказалась от работы у Гая де ля Тура из-за недоплаты. Как она рассказывала, от тебя ожидается, что ты работаешь двадцать четыре часа в сутки семь дней в неделю, а единственная компенсация – это когда тебя трахает граф Гай, если у него появляется такое настроение. Поэтому она нанялась к Джейку.

– Может твой зать и угрюмый мужик, – говорила Сара, – и предпочитает четвероногое существо всему, что на двух ногах, но по крайней мере он хорошо платит и дает кучу свободных вечеров.

«Если ты член семьи, то не дает», – подумала Фен, мрачно наблюдая за Сарой, вовсю накрашенной, которая отъезжала на вечеринку в своем светло-голубом спортивном автомобиле.

Снова Фен вспомнились слова Дино: «Жизнь заключается не только в ведре для мойки!» Все, она уже сыта этими лошадьми. Хочется немного развлечений.

Из кухни выплыл восхитительный запах куриной запеканки. Взглянув на часы, она с удивлением увидела, что уже половина десятого. В доме сидела Тори и складывала в стопку конверты. Она потратила весь вечер на письма с отказами от участия в соревнованиях и размышления о том, какие счета оплачивать в первую очередь.

– Бедная малышка, ты выглядишь такой разбитой, – сказала она Фен. – Давай выпьем перед ужином.

Фен посмотрела на счета.

– А мы можем себе это позволить?

– Я думаю, да. В данный момент, по крайней мере. Меня просто бесит, что за конюшни за границей надо платить заранее. Мы не можем тратить такие деньги.

Открыв бутылку красного вина и наполнив два стакана, Фен рухнула в кресло у печи. Хотя уже наступил апрель, все равно было холодно. Волк, который скучал по хозяину даже больше, чем Макулай, забрался на колени к Фен.

– Бедный старичок, – сказала Фен, прижимая к себе дрожащее мохнатое тело.

– Как Мак? – спросила Тори, отцеживая брокколи.

– По прежнему не в своей тарелке. Разрушен весь образ его жизни. О-ох, – Фен вскрикнула, когда Волк, услышавший звук подъезжающей по дорожке с гравием машины, соскочил с коленей, поцарапав ей своими длинными когтями бедро. В следующий момент он открыл заднюю дверь и с яростным лаем помчался во двор.

– Кого это черт несет? – спросила Фен.

– Волк наверняка его знает. Он перестал гавкать.

– Можно войти? – раздался голос Мелиза.

– О, дьявол, – пробормотала Фен, – он будет думать, что мы только то и делаем, что часами едим и болтаем.

– Привет, – от природной застенчивости Тори покрылась густым румянцем. – Ты вовремя пришел. Мы как раз открыли бутылку. – Она наполнила еще один бокал.

Мелиз уселся за выскобленный стол, наслаждаясь теплом и умиляясь детскими рисунками и фотографиями лошадей из газет на пробковой доске, стоящей рядом с розетками, количество которых уже увеличилось за этот год, и им не хватало места в шорной. Он бросил взгляд на стопку конвертов.

– У тебя много работы.

– Писала отказы от соревнований. Может быть хоть какие-нибудь деньги вернем. Почему бы тебе не остаться на ужин? – Тори запнулась. – У нас много еды.

– Уверен, что недостаточно.

– Тори всегда готовит на пять тысяч и всегда чудесно, – сказала Фен.

Мелиз вдруг почувствовал, что не ел весь день.

– Тогда было бы чертовски здорово.

– У нас только курица, – извиняющимся голосом сказала Тори.

– Я достану. – Фен подошла к печи. «Типичная Тори», – подумала она, доставая четыре огромных запеченых картофелены и большой кусок запеканки.

– Прекрасное блюдо, – проговорил Мелиз, накладывая масло на запеченую картофель. – Как Макулай?

– Весь опустошенный. Скучает по соревнованиям. Каждый раз, когда в шорной звонит телефон, он начинает галопом скакать по полю.

– Слушай, превосходно, Тори. Я не понимал, как я голоден. Кстати, я только что был у Джейка.

– О, как мило с твоей стороны. Как он?

– По прежнему жалеет себя, раздражен и уставший.

– И по прежнему сильная боль? – спросила Тори.

– Да, но сейчас я подкинул ему кое-что, что отвлечет его мыслей о ноге. Фен, подготовь-ка завтра лошадей. Он согласился разрешить тебе на них прыгать.

– Бедный Джейк. Я сегодня утром ездила к нему. Он выглядел ужасно. Что ты сказал? – Она замерла с куском морковки на половине пути ко рту.

– Он собирается разрешить тебе скакать на лошадях.

– Г-где? – Фен начала заикаться.

– Рим, Париж, Винсдор, Барселона, Критлден, Люцерн – как раз для начинающих.

Фен закрыла и открыла рот, затем повернулась к Тори.

– Это правда?

Тори засмеялась и крепко обняла ее.

– Если Мелиз говорит, значит должно быть правдой.

– Но мы не можем себе этого позволить.

– Можете, можете. Ты будешь прыгать как член команды Англии, так что эти расходы будут оплачены, и если я что-нибудь смыслю в этом деле, то скоро ты сама будешь с деньгами.

Фен недоверчиво посмотрела на него. – Спасибо, – сказала она дрогнувшим голосом. Затем, вскочив на ноги и споткнув шись о Волка, она выбежала во двор, бормоча, что ей надо пойти и рассказать все Макулаю.

– О, Боже, прости меня, – молилась она, уткнувшись лицом в шею Макулаю, – я не это имела в виду, когда говорила, что хочу бросить скачки.

На следующий день Фен погрузила Макулая в трейлер и поехала в Оксфорд. Не спрашивая ни у кого разрешения, она вывела его из бокса в Вудсток Роуде и поскакала верхом прямо по изумрудно-зеленой и ровной, как биллиардный стол, лужайке у госпиталя, по кавалерийски перескакивая через клумбы темно-красной желтофиолы. Подъехав к окну палаты Джейка, она постучала.

Джейк, погруженный в глубины уныния, сначала подумал, что у него галлюцинации, когда увидел как через стекло на него смотрит огромная белая морда с белым глазом. К счастью был тихий час. Старшая медсестра ушла на ленч, пациенты отдыхали, и приходящая сестра Вутерспун, которая оказалась болельщицей соревнований по преодолению препятствий, пододвинула кровать Джейка вплотную к открытому окну. Встреча тронула всех. Сначала Макулай не мог поверить происходящему. Он прижал голову к плечу Джейка и тоненько заржал в экстазе, а затем своим длинным розовым ремнеподобным языком облизал жакет пижамы и его лицо. Около минуты Джейк совершенно не мог говорить, но в конце концов к его лицу вернулся цвет, и он на радостях скормил Макулаю целый фунт винограда, плитку шоколада и яблоко. Вскоре по госпиталю пошел слух, и в палату набралась толпа медсестер, чтобы похлопать и даже сфотографироваться с чемпионом мира. Всех взволновало выражение удовольствия на лице Джека, так как врачей беспокоило медленное его выздоровление и глубокая черная депрессия. В середине встречи пришла старшая медсестра и все испарились. К счастью она тоже была болельщицей.

– В общем-то мы не разрешаем посетителям приходить во внеурочное время, мистер Ловелл, но я думаю, что в случае Макулая мы можем сделать исключение.

Через двадцать минут Фен отвела Макулая в трейлер и вернулась, чтобы поговорить с Джейком. Она снова и снова благодарила его за разрешение поехать и обещала звонить каждый вечер.

– Когда ты отправляешься?

– В пятницу утром. Гризелла заберет меня.

Перед отъездом она еще один раз встретилась с ним, заехав после однодневной поездки в Лондон. Джейк был настолько занят выдачей последних наставлений, что не обратил внимание на то, что она не снимает шарф с головы.

– Рим – предательский город. Ты сама увидишь: препятствия вываливаются из углов очень быстро, и в сумерках деревья вокруг поля отбрасываю тень на жерди, что очень легко может привести к ошибкам. У Макулая зрение не блестящее. Если возникает хоть какое-нибудь сомнение, то не заставляй его прыгать. Тебе не понравится Рим – куча итальяшек, которые строчат как из автомата и постоянно щипают за задницу. Не держи деньги и паспорт в сумочке, ворье страшное, и все призы сразу ложи в сейф отеля.

– Если будут, – глухим голосом проговорила Фен.

– Я слышал, что в команду снова вернулся Билли Ллойд-Фокс. Если возникнут проблемы, то лучше иди и обращайся к нему, а не к Мелизу. Он должен скакать, и он знает о чем говорит.

Три часа спустя Фен вернулась домой и нашла Тори на кухне, штопающей ей удачливые чулки.

– Знаешь, я очень виновата. Я купила три пары брюк, три блузки, два платья и бикини. Обещаю, я выиграю и верну. А в метро я проходила мимо плаката с Джейни Ллойд-Фокс, призывающего читать ее каждую неделю в «Дейли Пост», и пририсовала ей усы, а снизу написала «сука».

– Надеюсь, тебя никто не видел? – с тревогой спросила Тори. – Давай посмотрим, что ты купила.

– И я сходила в парикмахерскую, – осторожно проговорила Фен. – Знаешь, я прикрылась шарфом, так как подумала, что Джейк может взбелениться, поэтому прическа немного примялась. – И она сняла шарф. Тори буквально разинув рот от удивления, уставилась на нее. Утром Фен уехала с темными мышиного цвета волосами, доходившими почти до самого пояса. Сейчас же это была блондинка с участками более темных волос, которые имели длину чуть более двух дюймов. Тоненькие косички обрамляли ее лицо и заканчивались на затылке. Зная о поездке, последние десять дней Фен сидела на суровой диете и сейчас весила не более шестидесяти килограммов. В результате потребления большого количества салатов прыщики пропали, а новая прическа подчеркнула выступающие скулы, яркие косо расположенные аквамариновые глаза и длинную утонченную шею.

Фен наклонила голову.

– Извини, ноя думала, что так легче будет за ними ухаживать.

«Но определенно не будет легче удержать мужчин на расстоянии», – подумала Тори. – Мелизу придется потрудиться, играя роль сопровождающего. – Неожиданно со вспышкой одновременно и боли и удовлетворения она поняла, что Фен больше не ребенок, младшая сестра. Практически с сегодняшнего утра она превратилась в красавицу.

– Прекрасно, – с благоговением проговорила Тори. – Прическа просто небесная.

Фен облегченно вздохнула.

– Теперь Гризелла не сможет избавляться от меня!

38

Фен редко встречала кого-нибудь, кто не нравился бы ей больше, чем Гризелла Хаббард. Сказав Фен быть готовой к 5. 30, она подкатила в 4. 45, когда было еще темно, и Фен как раз кормила Дездемону и Макулая. Отказавшись зайти в дом и выпить чашечку кофе, она сидела и барабанила пальцами по рулевому колесу своего огромного восьмицилиндрового мастодонта, поглядывая на безукоризненно чистый двор так, словно это был свинарник и все время подгоняя Фен, чем приводила ее в панику и разрушала заранее продуманную до последней минуты организацию погрузки. Макулай и в лучшие времена ненавидел вставать рано, и не было силы, которая могла бы заставить его закончить завтрак быстрее или Сару прекратить сушить волосы в распущенном состоянии.

– Если я их так оставлю, то они потом будут торчать в разные стороны, – был единственный ее ответ на отчаянные просьбы Фен.

– Это еще что такое? – спросила Гризелла, когда Фен загружала огромную конфетную банку с лимонным шербетом, заняв большой угол ограниченного пространства буфета в машине.

– Награда Макулаю, если он прыгает хорошо.

– Ты оптимистка, – развязанно бросила Гризелла.

Ее нельзя было назвать полной, скорее она была плотной, как бультерьер, с огромными мясистыми бедрами, которые растягивали темно-бардовый водительский комбинезон. У нее было жесткое лицо, короткие завитые волосы, маленькие глаза-бусинки и более чем намек на усики над верхней губой. На вид ей можно было дать любой возраст от тридцати до сорока пяти, но фактичечки ей исполнилось только двадцать восемь.

– Я с ней рядом не сижу, – пробормотала Сара.

Джорджи, девушка-конюх Гризеллы, была на столько же худа и тонка, как проволока, на сколько плотной была Гризелла. Она обладала острым носиком, водянистыми голубыми глазами и длинной косой цвета беж, спускающейся по спине. Много шума поднялось при загрузке лошадей. У Гризеллы было четыре лошади, и с края стоял ее звезда Мистер Панч. Когда Фен начала заводить по рампе Макулая, она заявила:

– Я не хочу, чтобы этот грубиян был рядом с Панчи.

– Но он и мухи не обидит, – возразила Фен.

– Панчи не муха, и, кроме того, Руперт Кемпбел-Блек говорил совсем другое. Поставь рядом с Панчи Дездемону.

– Дездемона пугается. Лучше, если она станет между Маком и Харди, причем Мак идет первым.

– Послушай, если уж я забираю тебя, то подчиняйся моим правилам.

Управляясь с громадны грузовиком как мужчина, Гризелла спокойно сломала два любовно выращенные Тори куста сирени, которые стояли на обочине дороги у ворот. На трассе Гризелла обгоняла один трейлер за другим, что заставляло Фен трепетать Фен от беспокойства за безопасность Дездемоны и Макулая К парому она добралась на два часа раньше, в результате пришлось слоняться без дела. Фен настояла на том, чтобы покормить своих лошадей на пристани. К сильному раздражению Гризеллы Мистер Панч и другие ее лошади тоже шумно потребовали себе ленч. Фен расстроилась при виде картины загрузки грузовика с перепуганными, мычащими от жажды маленькими телятами. Водитель сказал, что они пойдут на консервы.

– Почему же их не убить в Англии?

– Правила ЕЭС, – ответил водитель.

– Не будь сентиментальной, – сказала Гризелла. – Ты же ешь мясо?

Выйдя в море, они решили позавтракать в ресторане. Гризелла заказала огромный бифштекс. – Мне надо заправиться. Только я и делаю всю работу.

Голодающая Фен заказала жаренную камбалу, что выглядело менее кровожадным. По прибытии Гризелла не переменула попросить ее спуститься в вниз в трюм и проверить лошадей.

Всю трехдневную поездку она обращалась с Фен даже с большим презрением, чем с конюхами. Сначала она заставила ту смотреть по карте, а потом страшно взбеленилась, когда Фен, засмотревшись из окна на бело-розовые цветы яблонь и представляя себе, как бы она брала на Дездемоне все пролетавшие мимо заборы, дважды направила Гризеллу по неправильно дороге.

Примерно каждые шестьдесят миль, как заправка бензином, Гризелла приказывала Саре или Фен приготовить очередную чашку крепкого черного кофе с тремя чайными ложками сахара.

Джейк всегда останавливался по дороге, чтобы напоить и попасти лошадей. Гризелла признавала только движение вперед.

– Мы никогда не доберемся в Фонтенбло до темноты, если будем заниматься ерундой и давать им набивать брюхо травой. Кому это нравится шербет?

– Макулаю, – огрызнулась Фен.

– Едва ли он сожрет столько много. Не удивительно, что он такой толстый.

– Наверняка она обожает все свои фунты мяса, – пробормотала Сара Фен, – хотя меня поражает, куда ей еще мясо, уродливая корова.

– Говорят, у нее есть какой-то парень.

– Должно быть подцепила в Сент Данстане.

Наконец, два дня спустя они въехали в Рим, где со всех сторон неслись звуки «Аве Марии». Фен была сражена наповал красотой церквей, памятников, озер, отражавших желтые здания и бирюзовое небо, и огромным горбообразным куполом собора Св. Петра. Улицы кишели прогуливающимися как на параде людьми, которые шумно разговаривали и явно выставляли на показ свои туалеты. Движение на улицах было ужасным. Однако, Гризелла вела грузовик неустрашимо, по принципу: если она столкнется с «феррари», то ему же будет хуже. Сара, сидевшая у окна, была объектом непрекращающихся присвистываний восхищения.

– Я всегда считала, что мне хотелось бы закончить свою жизнь в Риме, – проговорила она самодовольно.

– Наверно и закончишь, если Гризелла не будет ехать помедленнее, – сказала Фен. – Ой, посмотри, какой вон там прекрасный парк. – В промежутке между домами она увидела простенький амфитеатр, окруженный зонтичными пальмами.

– Это и есть место, где будут проходить соревнования, – сказала Сара. – Считается, что оно самое красивое в мире.

Конюшни, часть военных бараков, были великолепными. Прострные боксы позволяли лошадям выглядывать во двор.

– Вон Змееныш и Бал, – проговорила Сара. – Значит Руперт и Билли уже здесь.

Фен внезапно охватила нервозность: что они подумают о ее новой прическе?

Из бокса Змееныша вышла Диззи.

– Привет. А мы переправилиь по воздуху. Нам повезло. Наверно, поездка была жуткой?

– Превосходной, – ответила Фен, так как Гризелла была еще в пределах слышимости.

– Где разместилась команда? – спросила Гризелла у Диззи

– В «Аполлоне», сразу за углом.

– Ладно, я ухожу. Фен, я так думаю, ты захочешь устроить своих лошадей. Джорджия, можешь поднести мои чемоданы к очереди на такси? И помни, тебе надо подмести помещение для лошадей и вычистить жилое помещение.

– Сука, – произнесла Фен, глядя на удаляющуюся крепкую спину Гризеллы и бегущую за ней и гнущуюся под чемоданами Джорджию. – домой мы будем добираться иначе, – добавила Фен Саре. – Даже если нам прийдется нести лошадей на руках.

Проверив свободные боксы на отсутствие торчащих гвоздей и обломанных досок, они насыпали деревянной стружки и накормили и напоили лошадей. Макулай, однако, имел более насущную нужду. Выгрузившись из грузовика, он сложился как верблюд и начал мочиться, и делал это очень долго.

– Боже, я так устала, что готова уснуть на бельевой веревке, – сказала Фен.

– А где мы поужинаем? – спросила Сара.

Ответила Диззи.

– Здесь за углом хорошая траттория.

– Можно я пойду с вами? – попросилась Фен.

– Нет, нельзя, – сказал Дриффилд, который проверял своих лошадей. – Ты живешь вместе с командой в «Аполлоне», и предполагается, что есть ты тоже будешь вместе с командой. Пошли, возьмем на пару такси.

– Ты хочешь сказать, чтобы я и заплатила, – проговорила себе под нос Фен, зная низость Дриффилда. – Ты можешь спать в отеле через ночь, а я буду в грузовике, – извиняющимся тоном проговорила она Саре.

– Мелиз с этим не согласится. Ты теперь, дорогая, перешла в другой разряд и должна вести себя, как одна из нас.

Отель «Аполлон» представлял собой неуклюжую растянутую желтую виллу с отвалившейся штукатуркой на стенах. Вестибюль был украшен фризами с изображениями Аполлона в разных нарядах, который то скакал с купающимися нимфами, то стоял в обществе смущенных девиц и флейтистов с волосатыми ногами. В отеле был шумный лифт, но Фен предпочла подняться к себе на второй этаж по широченной лестнице в стиле барокко. Номер оказался класса люкс.

В это время внизу в баре Мелиз, скрывая свою досаду, что Хелина в этом году не поехала в Рим, вел инструктаж с Билли и Рупертом.

– Мне нужна ваша помощь, парни. – В его голосе звучала необычная сердечность. – Фенелле Максвелл еще нет восемнадцати. Тори и Джейк в панике, что ее соблазнит какой-нибудь итальяшка. Я им обещал, что мы будем плотно присматривать за ней.

– Тори преувеличивает, – сказал Руперт. – Я, собственно, не могу представить себе Фен, вынужденной отбиваться.

Билли, глядя вниз на дно своего стакана с кока-колой, сказал: – Бедняга, Джейк. Чертовское невезение. Только-только пробился назад на верх.

– А я, наверно, пошлю ему открытку с пожеланиями нескорого выздоровления, – пробурчал Руперт. – Помнишь, он пытался убить меня в прошлом году.

– Жаль, что не удалось, – злобно проговорил Дриффилд.

Билли с тоской думал о старых днях, когда время предобеденной рюмки было самой хорошей частью дня, чтобы отпраздновать или или поднять себе настроение после всего дерьма вокруг. Начинаешь с пинты пива, так как тебя мучает жажда, а после этого в ожидании каких-нибудь экзотических блюд несколько больших виски, от которых становится веселее, потом усиливаешь все большим количеством вина и несколькими рюмками бренди напоследок. И жизнь кажется обрамленной ореолом, увитым лютиками. Теперь же все обеды ужасно одинаковые, причем люди стали либо глупее, либо агрессивнее. Первая дикая боль от потери Дженни сменилась тупым онемением одиночества. Он начал осознавать раздражающее однообразие соревнований, безликие спальни, бесконечные переезды. Раньше это скрашивалось загулами с Рупертом или оживлялось присутствием Джейни. Везде, где бы он ни бывал, он вспоминал о ней и тех хороших днях, что были у них. Каждый вечер он наблюдал, как другие наездники звонят домой, чтобы справиться о семье или сообщить о последнем успехе. Ему теперь некому звонить, нет никого, кому можно было бы рассказать о победах и неудачах, если не брать в расчет кредиторов, с которыми он постепенно расплачивался. Деньги после каждой маленькой победы, отсылались мистеру Блоку, который откладывал часть, необходимую на проживание Билли, брал свою долю и пересылал остальное налоговому инспектору. Собственно, если бы он смог восстановить форму и завоевать пяток хороших призов, то расплатился бы с долгами. Когда Дженни оформила развод, к нему на помощь пришла мать, которая, не делая секрета из своего облегчения, дала ему денег: не очень большую сумму, но достаточную, чтобы заплатить по наиболее давящим счетам. Руперт был великолепен. Глядя на него, нежного отца, показывающего фотографии годовалой Табиты Мелизу, Билли охватила волна пылкой признательности за поддержку и доброту. Руперт никогда не убеждал его принять рюмку, как это постоянно делали другие.

Голос Мелиза прорвался в его мысли.

– Надеюсь, вы не против приходить сюда почаще, – сказал он в полголоса. – Я обожаю это место, хотя оно и выглядит немного экстравагантным.

Билли улыбнулся. – Кончно, нет. – Все это было частью спектакля: быть веселым и никогда не показывать трещины на сердце.

Он указал на одну из наиболее гротескных фигур, изображенных на фризе вдоль стен бара.

– Что этот бедняга сделал?

– Изнасиловал мать Аполлона. Его приковали, так что птицы могли клевать его печень.

– Похож на меня в старые дни.

– Еще кока-колы? – спросил Мелиз.

– Нет, мне достаточно, – Билли посмотрел на Гризеллу Хаббард, которая выглядела отвратительно массивной в своем красном водительском комбинезоне. Ну какая же она кошмарная и уродливая свинья, при этом еще раскрывает рот на бедняжку Фен.

– Она совершенно беспомощна в обращении с картой и все время несла нелепейшую чушь о всяких там остановках, чтобы попасти и напоить лошадей. Если бы я прислушивалась к ней, то мы еще были бы во Франции. Джейк сумашедший, что позволил ей скакать на лошадях. Она такая мягкотелая. Через пару недель они сами будут ездить на ней, кроме того, она совершенно не имеет чувства иерархии: обращается со своим конюхом как с равной или даже выше ее. Уверена, она вскоре затащит к себе в спальню и ее и двух своих лошадей, где те будут смотреть телевизор.

– Надеюсь, тут подают английские блюда, – проворчал, как обычно, Дриффилд, размахивая пустым стаканом и поглядывая вокруг в надежде, что кто-нибудь купит ему выпивки.

Руперт был занят обсуждением с Мелизом неуклонно падающих цифр количество телезрителей.

– Они должны уволить Дадли. Он такой болтун. На серии нам надо иметь какую-нибудь пышечку.

– Которая еще и умеет говорить? – фыркнул Дриффилд.

– Не просто вообще пышку, а участницу соревнований, какую-нибудь симпатичную девушку-наездницу.

– Как Лавиния? – спросил Мелиз.

– Она никогда не была ни хорошей наездницей, ни хорошенькой.

– Гм, – хмыкнул Билли.

– Во всяком случае, она замужем за лягушатником. Я говорю о ком-нибудь, как Энн Мур или Мерион Кокс, которые знают каждую девчонку, помешанную на пони. Именно такие девчонки составляют большинство зрителей и приводят с собой родителей.

– Как на счет Фенеллы Максвелл? – предложил Мелиз.

– Ну да, если она сбросит килограммов десять, большая часть которых прыщи.

– Спасибо, Руперт, – прозвучал сзади резкий голос.

Все повернули головы.

– Мама миа, – воскликнул Билли.

– Бог мой. Как ты выросла, – были слова Руперта.

Фен стояла и смотрела на них: глаза широко открыты, как у фавна, цвета морской волны блузка заправлена в такого же цвета шорты, на длинных коричневых ногах высокие сандалии. Ее торчащие сосульками светлые волосы были еще влажными после душа. Ни один прыщик не портил ее гладкие коричневые щеки на которые был нанесен только тонкий слой румян. Она выглядела как настороженный, но прекрасный уличный мальчишка.

– Боже, – подумал Мелиз, – как я буду опекать вот _э_т_о_ в Риме?

Поскольку было уже поздно, все сразу пошли обедать. Айвор Брейн и, к удивлению, Дриффилд предприняли согласованные действия, чтобы сидеть рядом с Фен. Айвор только сидел и крошил хлеб, глядя на нее с открытым ртом. Вся команда, за исключением Гризеллы, которая чувствовала себя явно отодвинутой на второй план, была невероятно мила. Каждый задавал вопросы о ноге Джейка, о лошадях, как устроилась славная Сара. Официанты со сверкающими зубами и меню не давали пустеть ее бокалу, постоянно доливая великолепное «Кьянти». Так как она не брала в рот ни капли спиртного с того самого момента, как села на диету, то вскоре почувствовала, что у нее начала сильно кружиться голова.

– Я, вообще-то, голодаю, – сказала она Дриффилду, – но мне кажется, я больше уже никогда не смогу даже смотреть на грейпфрут или салат.

– Сколько ты сбросила.

– Для Руперта все равно недостаточно.

Сидя за столом напротив, Руперт рассмеялся и поднял за нее бокал.

– Я переоценил. Ты выглядишь прелестно. Больше не худей ни на унцию.

– Пожалуй я возьму феттьючине, – с кислым выражением проговорила Гризелла, – а потом аббачино аль форно.

– Что это? – спросил Айвор.

– Жаренный теленок, приготовленный целиком, – ответила Гризелла, вокруг рта которой блестели капельки пота.

«Наверно, один из тех что мы встретили на пароме», – подумала, бесясь, Фен. «У, чертово плотоядное животное». Внезапно она почувствовала себя не такой уж голодной.

– А что такое уцелетти?

– Маленькие певчие птички, зажаренные на вертеле, – пояснила Гризелла. – Очень вкусно.

– Бог мой, что за варварская страна, – воскликнул Билли – Я еще удивлен, что они не запекли всех тех бродячих кошек, что носятся по улицам.

– На них мало мяса, – сказал Руперт.

В это время к столу подошел посыльный с двумя телеграммами для Фен. Одна была от Джейка, Тори и детей. Когда она открыла вторую, то у нее перехватило дыхание, и ее щеки покрылись ярким румянцем. Ей не удалось засунуть телеграмму назад в конверт достаточно быстро, чтобы не дать Дриффилду прочитать:

«Поздравляю и удачи. Мечтаю увидеть этим летом. Дино Ферранти.»

– Ага, мы общаемся с врагом? Можешь сделать себе много хуже. Наверно его папочка богат, как Крез.

– Тут ничего нет, – заикаясь проговорила Фен. – Мы прос то мельком встретилиь на чемпионате мира. Не знаю, как он узнал, что меня взяли в команду.

Руперт посмотрел на нее с опсным блеском в глазах.

– Хитрая лиса, видать в Ле Риво он работал сверхурочно. Не только заигрывал с тобой, но и бегал, как сумашедший за Хелиеной.

– Ну, да, примерно так, как Макулай за тобой, – начал было Дриффилд, но потом остановился, заметив вспышку злости на лице Руперта. – Прошу прощения, опасная тема.

Руперт наклонился, чтобы наполнить бокал Фен. – Дино преследовал Хелин даже тогда, когда мы были в Америку. Она была у матери, так он, наверно, не слазил с телефона, донимая ее просьбами пойти с ним.

Фен почувствовала, как ее радость улетучилась. Увидя ее лицо, Билли быстро сказал:

– Не похоже на Дино. Не могу себе представить Дино кого-нибудь донимающим. Кажется, он слишком далеко отошел от своих правил.

У Фен создалось впечатление, что обед продолжается уже несколько часов. Она вдруг поняла, что не способна доесть спагетти.

– Как дела у Билли? – спросила она в полголоса у Дриффилда. – Похоже, он потерял в себе искру, да седых волос стало больше, чем на Олимпиаде.

– С тех пор он ни разу серьезно не побеждал. Мелиз держит его в команде только по сентиментальным причинам.

– Но он по-прежнему привлекателен.

– Кто это привлекателен? – спросил Руперт. Весь вечер его глаза мерцали в направлении Фен. Он был единственным мужчиной из встречавшихся в ее жизни, который мог так оценивающе и без смущения смотреть на нее, словно он кот, а она птичье гнездо, которое он собирается разорить в удобный для себя момент.

– Никто, – быстро проговорила она и повернулась к Айвору. – Расскажи мне о своей новой лошади. Его действительно зовут Джон?

– Я думаю, ты потерял свою аудиторию, Айвор, – проговорил Руперт пять минут спустя. Фен уснула, положив голову на красную скатерть из рафии.

39

Через три дня Фен дошла до истерического состояния. Вся неделя представляла собой сплошную цепь кошмаров. Ей вспомнилось, как Джейк предупреждал, что его первое соревнование в составе британской команды тоже началось катастрофически, но ничто не могло быть хуже того, что произошло. Она даже не решалась позвонить Джейку в госпиталь.

В первый день она заявила Дездемону на участие в скоростном классе среди лошадей, которые никогда раньше не прыгали в Риме. Маленькая кобылка прошла как смерч, выполняя весь маршрут с полным пренебрежением и перелетая препятствия, из-за которых была едва видна. В результате она прошла круг с самым быстрым временем, имея отрыв в пару секунд. Фен пришла в такой восторг от ее блестящего выступления, что тут же соскочила с нее и к удовольствию зрителей обвила руками ее шею.

На британскую команду такой поступок Фен произвел куда меньшее впечатление.

– Ты чокнутая, – сказал ей Руперт, когда она с сияющими глазами уводила Дездемону с поля. – Только что ты сама себя лишила главного приза.

У Фен перехватило дыхание.

– Но она же выиграла.

– Она может быть и выиграла, но ты дисквалифицировала ее, спрыгнув с лошади, не выехав с поля.

– О, мой бог. Дез, прости. Я не думала, что так получится. Что скажет Джейк?

– Ну и не говори ему. Меньше говори, больше делай, – проговорил весело Людвиг, который, как новый победитель, выезжал улыбаясь на поле, чтобы забрать свой денежный приз.

Днем позже в старшей группе Фен сделала две глупые ошибки, из-за которых Макулай был снят с прохождения. Затем на второй день в эстафете ее поставили в паре с Гризеллой, которая сильно не хотела этого, но Руперт всегда выступал в паре с Билли, а Айвор с Дриффилдом.

– Ну, я покажу ей, – кипела от злости Фен, ожидая Гризеллу на Дездемоне, вытянув руку для эстафетной палочки, пока та скакала к ним после чистого и удивительно быстрого прохождения на Мистере Панче. Дездемона, однако, имела другие соображения. Во време переезда Мистер Панч пару раз очень сильно укусил ее, и теперь при виде налетающего на нее жеребца Дездемона резко отпрыгнула вбок, уступая ему дорогу. В результате Фен пришлось потратить немало времени, чтобы забрать эстафетную палочку.

– Ну и поганый язык, – проговорил Руперт, который стоял рядом и улыбался от уха до уха. – Хорошо еще, что все эти прекрасные итальянские зрители не понимают, что Гризелла говорит Фен.

Решив исправить свое положение в старшей группе, вечером Фен скакала так азартно, что когда Макулай не захотел прыгать через препятствие, построенное в виде римской виллы, и начал тормозить всеми четырьмя ногами, Фен как пуля пронеслась у него прямо над головой, и в результате была вся покрыта синяками.

А вчера Мелиз устроил небольшую экскурсию. Они сходили в собор Св. Петра и посмотрели статую Св. Петра, каменная ступ ня которой была стерта поцелуями паломников. Там Фен нечаянно подслушала, как Билли говорил Руперту: «Я приходил сюда с Дженни. Тогда я поклялся, что к концу нашей совместной жизни поцелую ее большее количество раз, чем паломники целовали эту ступню. Наверное, поэтому она и исчезла». Он пытался перевести это в шутку, но Фен уловила отчаянье.

Будучи суеверными, все наездники захотели посетить фонтан Треви.

– Разве он не прекрасен? – воскликнула Фен, восхищаясь бронзовыми тритонами, богами и богинями, дикими лошадьми и прыгающими, сверкающими, стремительно несущимися струями воды.

– Да, единственное, что мы не посмотрели – это Розано Браззи, – сказал Дриффилд.

– Кто это? – спросила Фен.

– Он играл в «Трех монетках в фонтане». Ты еще была маленькой. Как ты думаешь, – добавил он, глядя на свою мелочь, – ирладское пенни сработает?

– Нет, плохая удача, – ответил Руперт, швыряя монету в 50 пенсов. – Надеюсь, ты, Дриффилд, прокрадешься сюда в сумерках и выловишь ее обратно.

Фен бросила десятипенсовик.

– Пожалуйста, фонтан, – молилась она, – когда я снова вернусь сюда, пусть случиться так, что я буду вместе с действительно хорошим мужчиной, который будет любить меня так же сильно, как я его.

Открыв глаза, она обнаружила рядом с собой Билли. Он также бросил в фонтан 50 пенсов и наблюдал как монетка, колеблясь из стороны в сторону, опускалось на покрытое бронзой и серебром дно. Его губы беззвучно шевелились, лицо выглядело изможденным, а волосы в свете солнца казались еще более седыми.

– Наверное, он загадывает, чтобы вернуться в Рим с Дженни, – подумала Фен. – О, бедный, бедный Билли.

Вернувшись с соревнований после обеда, Фен не почувствовала себя лучше. Сейчас она распаковывалась, чтобы к одинадцати часам улечься в постель, следуя успокаивающим заверениям Мелиза, что ей не следует переживать, что она скоро встанет на ноги и что ей надо просто хорошо выспаться. А как она уснет, когда на улице такой гам и веселье?

Не улучшило ее настроения и другое событие. Сару и Диззи пригласили две американские теннисные звезды посмотреть турнир, который проходил одновременно с соревнованиями на лошадях. Обе девушки использовали ванную в ее номере, чтобы помыться, привести в порядок волосы и переодеться, а затем ушли в приподнятом настроении, выглядя просто восхитительно.

Фен вышла на балкон. Ну вот, она в самом прекрасном городе на земле, весной, первая зелень, в парках и на улицах полно влюбленных, которые целуются, держатся за руки, обнимаются прямо посреди уличной суеты, лежат на траве. Куда бы она не пошла, тут же пристраиваются восхитительные итальянские мужчины с темными женственными глазами, начинают восхищенно присвистывать и стараются ущипнуть за зад. Но Руперт, Билли и Мелиз рьяно опекают ее, не дают возможности даже подойти к ней. Вот только сегодня на приеме она попыталась поболтать с фантастически красивым французским теннесистом, который как раз приглашал ее пойти с ним в ресторан, как тут же подошел Руперт и предложил ему сходить в туалет.

– О чем это вы говорите? – не понял француз.

Тогда Руперт объяснил ему по-французски еще убедительнее, так что француз ушел пятясь спиной и с побелевшим лицом. Расстраивала и другая вещь. На чемпионате мира отпускал в ее адрес такие словеса, а сейчас обращался с ней так, словно она была очень надоедливой девятилетней девчонкой, за которой ему поручили смотреть. Нет сомнений, они-то с Билии сегодня вечером пойдут кутить.

Надо было раздеваться и ложиться спать. Но вечер был настолько жарким и душным, что она осталась стоять на балконе, наблюдая за огоньками в парке у виллы Боржезе. Даже луна была окутана в золотистую люриксовую шаль облаков, словно вышла погулять на вечер.

Над входной дверью отеля был выбит девиз Аполлона: «Ничто не лишне». – А у меня нет шанса получить даже что-нибудь умеренное, – подумала Фен удрученно.

– Аполлон, пожалуйста, – жалобно попросила она, – ведь я не хочу ничего такого сверх. Просто дай мне немножечко веселья.

Словно в ответ на ее молитву зазвонил телефон. Фен бросилась к нему. – Buona Notte?

– Хай, – проговорил в трубке мягкий голос. – Это Фен?

– Кто это? – пропищала она. Ее сердце учащенно забилось.

– Это Дино. Дино Ферранти.

Фен плюхнулась на кровать и на мгновение лишилась дара речи.

– Алло, алло, – продолжал звать он, – Фен.

– Да, – заикаясь ответила она. – Рада слышать тебя.

– Я скучал по тебе, маленькая. Ты получила мою телеграмму?

– О, да. Так мило с твоей стороны. А как ты узнал?

– У меня есть шпионы. Как у тебя дела?

– Не блестяще. Ни одной победы.

– Не расстраивайся, это чертовски паршивая площадка. Руперт, наверно, ухлестнывает за тобой?

– Наоборот. Они все ведут себя так, словно у меня тиф.

– Благословенное богом поведение.

– Где ты?

– В Риме.

– В Риме? – Она, конечно, знала, что ей следовало бы оставаться холодной, но не смогла удержаться от вскрика радости.

– Да, заглянул посмотреть на лошадей. Я завтра улетаю. Сейчас, конечно, поздно, но может быть куда-нибудь сходим?

– О, да. С удовольствием.

– Тогда я заберу тебя через полчаса.

Фен никогда в жизни не мыла волосы и не купалась так быстро. Хвала богу, она еще не одевала свое новое розовое платье и розовые туфли – берегла для специального случая. – Все в избытке, – проговорила она своему сияющему отражению в зеркале, капая везде купленные на пароме безпошлинные духи: в туфли, под колени и за ушами, на свою копну волос.

Она очень надеялась, что Дино не упадет в обморок из-за того, что она постригла волосы. Жаль, конечно, что нет времени накрасить ногти на пальцах ног.

Фен решила не пользоваться лифтом: с ее удачей обязательно наткнешься прямо на Мелиза, и начала потихоньку спускаться по широкой лестнице, держась за перила для устойчивости. Ноги еле держали ее. Через минуту она увидит Дино.

Бац! Внизу в вестибюле стояли Руперт и Дриффилд, разглядывая, по всей видимости, какую-то дорогостоящую вязанную кофточку в стеклянной витрине. Она метнулась было вверх, выглядывая из-за перил. Черт! Они все еще там. Ладно, надо просто идти напролом. Почему она не может пойти и выпить с Дино? Она сошла с лестницы и на цыпочках уже почти дошла до входной двери, когда Руперт и Дриффилд повернулись, покатываясь со смеху.

– В чем дело? – спросила Фен, проходя мимо них с высоко задранным носом.

– Первого апреля никому не верят, – пропел Руперт.

Игнорируя его, Фен пошла дальше.

Поймав за руку, он похлопал ее по плечу. – Первого апреля никому не верят, – снова пропел он.

– Не понимаю, о чем ты?

– Я сильно скучал по тебе, маленькая. Это и есть твой Дино Ферранти.

Сбитая с толку, Фен подняла на него глаза.

– Он уже здесь. Где он?

Руперт посмотрел на нее. Его глаза превратились в щелочки, на прекрасном лице заиграла насмешливая и жестокая улыбка.

– Насколько мне известно, в Америке.

– Нет, он в Риме, – терпеливо возразила Фен. – Я только что разговаривала с ним по телефону.

– И он заглянул посмотреть на лошадей, а вся британская команда обходится с тобой так, словно у тебя тиф.

Фен побледнела.

– Это был ты.

– Конечно я. Как ты считаешь, хорошо я научился у своей жены американскому акценту?

Фен с ужасом посмотрела на него. – Ты ублюдок. Как ты мог?

Руперт пожал плечами. – Просто это новая дразнилка для девиц. – Он взъерошил ей волосы. – Пойдем, я куплю тебе выпить.

– Черта с два я с тобой пойду! – Слезы брызнули у нее из глаз, и она побежала вверх по лестнице.

Когда она запыхавшаяся и всхлипывающая добралась до второго этажа, Руперт выходил из лифта.

– Пошли, это была всего лишь шутка.

– Для меня это не шутка. – Она помчалась по коридору, но, пока она отчаянно рылась в сумочке в поисках ключа, Руперт догнал ее.

– Ангел, извини. Я и представить себе не мог, что ты так расстроишься.

– Проваливай, – она продолжала всхлипывать. – Я тебя ненавижу.

– Тихо, тихо, – зашикал он, обнимая ее, – ты пробудишь Гризеллу от ее страшного сна.

– Прекрати. – Она начала молотить своими кулачками по его груди, слезы продолжали катиться по ее щекам. Но он был куда сильнее.

В следующий момент он уже целовал ее в сопротивляющиеся губы. Сначала она сжала зубы, но потом, вдруг почувствовав теплоту и какую-то внутреннюю энергию, ответила на поцелуй. Против воли ее руки сами обняли крепкие плечи, а пальцы начали перебирать густые гладко расчесанные волосы.

– Чем это вы, черт побери, занимаетесь? – раздался голос.

Фен подскочила чуть не до потолка. Руперт не двинулся с места.

– А на что это еще может быть похоже? – буркнул Руперт.

Он прекратил целовать Фен, но все еще продолжал держать ее в объятиях. – Послушай, Мелиз, это моя вина, не Фен. Я неудачно пошутил, выдав себя за другого человека. Затем пошел наверх и э… навязал свои ухаживания.

– Не похоже, чтобы она сильно сопротивлялась, – холодно заметил Мелиз.

– Это из-за моего неотразимого обаяния. – Отпустив Фен, Руперт открыл дверь и протянул ей сумочку, которая упала на ковер. – Иди в кроватку, дорогая. Я тут все улажу.

Мелиз, в вечернем костюме, только-что вернулся из театра. Они посмотрели друг на друга.

– Ну, – сказал Руперт, – что ты собираешься делать?

– На этот раз ничего. Но благодари свои счастливые звезды, как их там объясняет Патрик Уолкер, что я застал тебя не в спальне. Если это повторится снова, я выгоню тебя из команды до конца года.

На лице Руперта не отразилось раскаянья. – Она так восхитительна, что стоит того.

Билли, который забыл подать заявку на следующий день и только-только вернулся из оргкомитета соревнований, был совершенно вне себя, когда узнал о происшедшем.

– Вонючий ты засранец, – орал он на Руперта. – Разве ты не видел, как засветилось ее лицо, когда принесли эту телеграмму? Она же явно сходит с ума по нему. Как ты мог так подло поступить с ней? Ни черта ты не понимаешь в чувствах людей. Ты как бойскаут, только наоборот. Ни дня без какой-нибудь гадости. – И он ушел к себе в комнату, хлопнув дверью. Зайдя к себе, он немедленно набрал номер комнаты Фен.

– Если это ты, Руперт, то катись к чертовой матери.

– Это не Руперт. Ты как, в порядке?

– Нормально, – ответила Фен, давясь слезами.

– Не хочешь получить плечо, в которое можно поплакаться?

– И иметь еще дополнительные неприятности с Мелизом? Нет, большое спасибо, – ответила Фен, приглушенно всхлипнув, и повесила трубку.

К утру чувство жалости к себе переросло в холодную ненависть к Руперту. Как она могла предать Джейка и ответить на поцелуй, да еще, что хуже всего, наслаждаться этим? Нимфоманка несчастная. На работу с лошадьми она вышла с каменным выражением лица, одев темные очки, которые скрывали опухшие глаза.

Мелиз спустился вниз, чтобы посмотреть на нее и попросил потом зайти на чашку кофе.

– Наверно он отошлет меня домой, – подумала Фен, чувствуя себя несчастной.

Но Мелиз просто хотел сказать, что завтра она не будет участвовать в Кубке Наций. Айвор Брейн потянул мышцу на спине, так что в команде будут Руперт, Билли, Дриффилд и Гризелла.

Фен с опущенной головой напоминала Мелизу подснежник.

– Извини, я оказалась совершенно безнадежной.

– Ты не права. В первый день ты же выиграла в своем виде.

– Значит, ты не отошлешь меня домой, думая, что совершил кошмарную ошибку?

– Послушай, у тебя самоуважение улитки. Кроме того, каким же начальником команды ты меня считаешь, если полагаешь, что я могу отбирать людей, которые ничего из себя не представляют?

Фен полила шоколадом свое каппучино.

– Что за веселье, что за победы принесла она домой? – уныло процитировала Фен.

– Будут у тебя победы. Ты очень, очень хорошая наездница. Я даже рискну сказать, что ты лучше Джейка, когда он в первый раз прошел в Мадриде чисто двойное на Моряке. Но все как-то странно. Макулай странный, и нет под боком Джейка, чтобы руководить каждым твоим движением, Гризелла скулит, Руперт да и все остальные волочатся.

Фен вспыхнула и прикусила губу.

– Знаешь, Руперт не для тебя. Я понимаю, он привлекателен. Но Хелина уже столько навидалась подобного, что не будет с этим мириться, да и тебе прекрасно известно, как его ненавидит Джейк.

– Я не хотела… это совсем не то… – запинаясь, начала было Фен.

– Мне не надо извинений. Вся ответственность, конечно, на Руперте, но это не меняет того факта, что тебе запрещается выходить из номера в вечернем платье после того, как тебя уже послали спать. Ладно, хочешь поехать посмотреть Сикстинскую Капеллу?

После обеда проходили соревнования в старшей группе по двум видам. Первыми были соревнования на вылет, вторыми – соревнования на силу прыжка, спонсором которых была одна из ведущих итальянских фирм-производителей автомобилей.

– У Макулая паршивое настроение, – сообщила Сара Фен, когда та появилась в городке. – Он буквально бесится в своем боксе.

– Мак по горло сыт проигрышами, – ответила Фен. – Я собираюсь прыгать на нем в соревнованиях на силу прыжка.

На лице Сары отразился ужас. – Ты уверена, что это разумно? Джейк никогда не заставлял его прыгать в подобных соревнованиях, да и прыжки в высоту не его стихия. Грунт твердый, как камень.

– Не важно. Готовь его.

Соревнование на вылет проходят по двум U-образным трассам по девять препятствий на каждой, которые располагаются друг рядом с другом. Сначала наездники скачут по внешним сторонам буквы U, затем поворачивают в вершине и возвращаются назад бок о бок по внутренним сторонам. Чтобы наездников можно было отличать, те из них, что начинают заезд по правой трассе, должны одевать бледно-желтый пояс. Стартовало двадцать четыре наездника. В первом заезде Фен победила без особого труда. Но дальше жребий для нее был тяжелым: в ее группу входили Гай де ля Тур, Людвиг и Руперт. Во второй жеребье вочной группе участвовал Пьеро Франтинелли, сын владельца автомобильной фирмы и любимчик зрителей.

Первое сражение у нее состоялось с Гризеллой, в котором она получила громадное удовольствие, выиграв целых два корпуса. Эти соревнования как раз подходили для Дездемоны. Она была резвой и гибкой, как кошка; не зря ее отец побеждал самого Цезаря.

Граф Гай, с которым она скакала в паре в следующем заезде, за ленчем, наверно, выпил многовато бокалов вина и поэтому беззаботно свалил первый же барьер, так что Фен смогла сохранить силы Дездемоне, спокойно и чисто дойдя до финиша. Людвиг выбил Руперта; Пьеро Фратинелли с большим перевесом победил Билли. Но у Фен не было времени на сожаления, ибо она уже надела желтый пояс и возвращалась на поле выступать против Людвига.

– Он уже отобрал у нас один приз на этой неделе. Давай не дадим ему сделать это еще раз, – проговорила Фен Дездемоне.

Симпатичный Людвиг уже был на поле и обменивался шутками с остальными членами немецкой команды, которые были выбиты и находились на трибуне для наездников. Он повернулся к Фен и одарил ее ослепительной, но вместе с тем слегка покровительственной улыбкой.

– Ах, мисс Фенелла, я действительно попытайся. Вы хорошо выглядите в этот желтый пояс.

– Ну да, – пробормотала Фен, – и я собираюсь надеть его снова в финале.

Людвиг стартовал на долю секунды позже. Прижавшись к ушам Дездемоны, Фен понеслась вперед, скача на ней как на пони и взлетая над препятствиями без всякой оглядки на безопасность. На U-образном повороте шапочка слетела с нее.

– О, боже, – подумал с тревогой Билли, – надеюсь, она не расшибет себе голову.

Лошадь Людвига имела больший шаг, и он настигал ее. Центр поворота они прошли голова к голове.

– Давай, Дез, – выкрикнула Фен.

Дездемона увидела площадку сбора, и кровь взыграла в ней. Прижав свои розовые уши от злости, он прошла финишный створ на длину носа впереди Людвига.

– Фотофиниш, – хором закричала немецкая команда с трибуны.

– Наша взяла, – проговорил улыбающийся Руперт, показывая им пальцами знак победы.

К удовольствию зрителей Пьеро выиграл у Уишбона. Стадион походил на кипящий котел. У Фен остался желтый пояс и правая сторона. Ей пришлось ждать, кружа на Дездемоне по кругу, пока Пьеро восстанавливал дыхание.

– Номер 31, – объявил судья на площадке сбора.

– Удачи, – сказал Руперт, протягивая ей шапочку. – По крайней мере, теперь мы знаем, что ты не страдаешь самомнением.

Игнорируя его, Фен выехала на поле, где Пьеро уже сидел на своем огромном темном чистокровном жеребце Данте, приобретенном за несколько миллионов лир, и который был едва вспотевшим.

– Сколько бы я не чистила шерсть Дездемоны, – подумала с завистью Фен, – никогда она не будет такой блестящей, но маленькая кобылка все равно выступала с гордым видом, прядя ушами и поблескивая глазами в ответ на приветственные крики.

– Давид и Голиаф, – подумал Билли, когда Пьеро бросил взгляд сверху на Фен и улыбнулся, снимая шапочку перед судьями. Фен поклонилась рядом с ним. Затем исключительно итальянским жестом он взял руку Фен и поцеловал.

Зрители разразились криками: – Браво, браво, браво.

– Боже, она покраснела, – нежно проговорил Дриффилд.

Билли удивленно посмотрел на него. «Святая дева Мария, даже Дриффа проняло».

Пьеро и Фен стали в линию; Дездемона захватила удила и бросала неодобрительные взгляды на Данте, мол, не смошенничаешь тут? Упал красный флаг, и они стартовали.

– Ну, давай, моя дорогая, – выкрикнула Фен, когда они прошли первые три препятствия. Достигнув начала закругления, она увидела огромную черную массу, которая уже заканчивала поворот. Он был впереди.

– Вперед, Дез, – снова закричала Фен и сломя голову понеслась на препятствия, словно под ней был феррари, закусивший удила. Зрители неиствовали. Крики «Пьеро, Пьеро, Пьеро» переросли в оглушительный рев. Опережая на препятствие, Пьеро оглянулся, чтобы удостовериться в своем лидерстве. Фен взяла хлыст и жокейским приемом нанесла сильный удар по парующему боку Дездемоны. Разъяренная, та словно включила повышенную передачу. В это время Данте зацепил задними ногами жердь. К моменту, когда он о пустился на землю, Фен уже была вровень. Она закончила дистанцию чисто, ей удалось победить. Дездемона же вне себя от того, что ее ударили, выдала серию яростных брыканий, чуть не скинув с седла Фен.

– Извини, мой ангел, – проговорила Фен, осаживая ее. – Мне не надо было этого делать, но я не хотела рисковать. Ты у меня настоящая звезда.

Она надеялась, что толпа не линчует ее за победу над их героем, а лицо Мелиза сказало ей все.

– Ты поймала свой шанс. Блестящая езда.

– Потрясающе, – проговорил Билли, крепко обнимая ее. – Она шла, как сказка.

Даже Руперт не остался в стороне. – Не плохо для новичка. Так мы друзья?

– Нет, – ответила Фен и с гордым видом пошла разогревать Макулая перед соревнованиями на силу прыжка.

Этим вечером, вернувшись в отель, Фен позвонила Джейку.

– Полагаю, ты, наконец, выиграла, – мрачно проговорил Джейк, – иначе бы не звонила.

– Пра-виль-но. В начале я наделала столько дурости, что не решалась позвонить. Дездемона выиграла соревнования с выбыванием. Я побила Людвига, а потом в финале – Пьеро.

Джейк фыркнул. – Как Макулай?

– Чудесно. Собственно, у меня две новости о нем: хорошая и плохая.

– Ради всего святого! С ним все в порядке?

– Ну, плохая новость – я участвовала с ним в соревнованиях на высоту прыжка.

– Ты… что?! – Даже находясь за тысячу миль Фен спасовала.

– Но хорошая новость – он победил.

Минуты две Джейк обзывал ее всеми именами, какие только существуют под солнцем, но затем спросил: – Сколько он прыгнул.

Фен хихикнула.

– Семь футов два дюйма запросто. Он мог бы и выше и, о, Джейк, он был такой довольный, что снова стал первым. Ты же знаешь, как ему нравится побеждать. Он взбрыкивал после каждого прыжка и настоял на том, чтобы сделать два круга почета, а, кроме того, съел гвоздику президента. Но он правда чувствует себя хорошо, – поспешно добавила она. – Я сама одела на него чулки и наложила охлаждающую мазь, а потом буду выгуливать по часу или два, но это хорошо взбодрило его.

– Сколько ты выиграла?

– Точно я еще не посчитала; ты же знаешь мои способности в математике. Около 3000 фунтов, я полагаю. Но самая хорошая новость – я также выиграла маленький автомобиль, так что, когда ты вернешься из госпиталя, я смогу прокатить тебя с ветерком. Кстати, как ты?

Джейк не захотел говорить о себе, но по звуку голоса она могла сказать, насколько он взволнован.

40

Вечером в посольстве Англии проводился прием, и в первый раз команда была без всевидящего ока Мелиза. Пригласительный билет от министра культуры Италии послушать в римском оперном театре Доминго Плачидо в роли Отелло – это было выше его сил. Но перед этим он провел серьезный разговор с командой.

– Это первые соревнования в серии Кубка Наций. Если мы выиграем, то получим колоссальное моральное преимущество. Поэтому – не напиваться, и я хочу, чтобы к полуночи все были в своих кроватях. А поскольку ты у нас единственный трезвенник, – добавил он, обращаясь к Билли, – то я полагаюсь на тебя. Ты присмотришь за Фен и лично убедишься, что к одиннад цати она будет лежать в собственной кровати, а не у Руперта.

Билли покачал головой. – Если вы серьезно думаете, что Руперт даже заметит меня.

Руперт приехал на прием в новом костюме: бледно-голубом и сделанном для него одним из ведущих итальянских модельеров, который обычно занимался дизайном только женской одежды но уступил, так как правильно почувствовал, что Руперт будет прекрасной рекламой для его моделей.

– Любой другой на его месте выглядел бы чокнутым гомиком, – подумал Билли, – особенно надев аметистовую рубашку и такого же цвета галстук. – Но таковы были мужественность Руперта, глубокая синева его глаз и поджарое широкоплечее тело, что результат оказался сногсшибательным.

Все девушки на приеме буквально стояли в очередь, чтобы предложить ему копченой семги со спаржей или долить в бокал шампанского.

– Они все убеждены, что я американский теннисист, – про говорил он, пробившись сквозь толпу к Билли. – Мне уже три раза говорили комплименты по поводу моего бэк-хенда и подачи Но единственно, чего я хочу здесь, – сказал он, понижая голос, – так это обслужить Фенеллу Максвелл.

– О, прекрати, ради бога, – возмущенно воскликнул Билли.

– Она сама хочет, – вкрадчиво произнес Руперт. – Прошлой ночью она была как кобыла в период течки. Кроме того, я должен выравнять счет с Одноногим Девственником.

– Бедняга и так лежит в больнице с раздробленной ногой. Тебе мало?

– Вильям, он дважды пытался убить меня, один раз с ножом, а второй – с Макулаем. И я намерен отыграться.

Он бросил взгляд через зал, где Фен разговаривала с министром культуры Италии, который был раза в три старше ее. Она выглядела бледной и уставшей.

– Посмотри, как за ней волочится этот омерзительный итальяшка. Сейчас я заставлю ее ревновать: пойду потреплюсь вон с теми двумя девицами, и получу ее на тарелочке.

– Твоя самонадеянность не имеет границ. Боже, как бы мне хотелось выпить.

– У этих двух, похоже, дома может кое-что быть. Пошли.

Девушки были определенно хорошенькими: одна – блондинка, вторая – рыжеволосая.

– Вы, наверно, теннисисты, – хихикнула рыжеволосая. – Выглядите такими сильными.

– Нет, – проговорил Руперт, не улыбаясь.

– А чем же вы тогда занимаетесь?

– Я скачу на лошадях. – Затем после паузы добавил: – И очень успешно.

Разговор перешел на семейное положение.

– Билли в разводе и абсолютно доступен. А я женат и тоже доступен.

– А ваша жена не возражает?

– Нет.

– Она сама себе зарабатывает на жизнь?

– Нет, а также не курит, не пьет и не трахается.

Девушки громко рассмеялись. Билли отвернулся. На улице уже опустились сумерки. В густой траве, облокотившись на чернеющий тис, полулежала каменная нимфа, одетая в одежды с обнаженными плечами. Вокруг двух апельсиновых деревьев в кадках вились светлячки. По сере-зеленым ступеням между берегов из бледно-сиреневой герани медленно струилась вода из фонтана.

– Невыносимо тут, – подумал он и принялся обдумывать идею пригласить Фен пойти с ним куда-нибудь поужинать. Она выглядела не очень радостной, особенно сейчас, когда стало ясно, что блондинка собирается уходить с Рупертом. Со слов блондинки, она и ее подружка работают секретаршами в посольстве, и им нравится жизнь в Риме.

Рыжеволосая подруга присоединилась к Билли у окна.

– Сожалею о вашем браке, – проговорила она. – Я сама в разводе. Кто не прошел через это, тот не понимает, как это ужасно.

Билли ошибочно принял наполнившие ее глаза слезы жалости к себе за проявление сочувствия к его собственному положению.

– Когда вы разошлись? – спросил он.

– Шесть месяцев назад, – ответила она и отошла.

Пятнадцать минут спустя их прервал Дриффилд, выглядевший как грозовая туча.

– Теперь я хромой, – с отвращением проговорил он. – Лошадь не может стать на ногу. Только что смотрел ветеринар; думает, что воспаление. – Он схватил бокал с шампанским с проносимого мимо подноса. – Где Мелиз?

– Пошел в оперу.

– Чертов гомик.

– Бог мой, – воскликнула Гризелла, присоединяясь к ним. – Это значит, что придется прыгать Фен. Этого нам только не хватало.

– Сегодня днем она прыгала чертовски здорово, – оборвал ее Дриффилд.

– Пожалуй, пойду и предупрежу ее, – сказал Билли. Но глянув через зал, он увидел, что она исчезла. Он попытался отыскать ее в других комнатах, расталкивая при этом возмущенную толпу, затем, услышав смех за розовым кустом, выскочил в сад.

– Мать твою, проваливай, – проговорил голос, когда он выглянул из-за куста. Двое элегантно одетых молодых мужчин стояли и обнимали друг друга.

Плаща Фен не было в гардеробе. Да, сказал один из прислуги, девушка в розовом платье и в розовых туфлях только что ушла с министром культуры. Он подумал, что это его дочь.

– Нет, не дочь, – мрачно ответил Билли.

– Счастливчик.

Билли вернулся к Руперту и рассказал о случившемся. Руперт, который к этому времени выпил бутылки полторы шампанского, пожал плечами. – Ну и ладно. С ним у нее ничего плохого не случится. Его время уже прошло. Как бы то ни было, а вот эти, – он дернул головой в направлении двух секретарш, – выглядят вполне сговорчивыми. Сейчас мы пойдем с ними поужинаем, а потом поедем к ним на квартиру.

– Я не хочу, – запротестовал Билли. – Я должен найти Фен.

– Да она рано вернется в отель. Она же слышала наставления Мелиза. Только сегодня утром каялась, как не знаю кто.

За ужином девушки становились все глупее и глупее, а отчаянье Билли все глубже. Уже в квартире он зашел в ванную опорожнить свой мочевой пузырь. Рассыпанный порошок талька, хаос косметики, разбросанные по ванной трусики и колготки, какое-то засыхающее вьющееся растение и наполовину выпитый джин с тоником мучительно напомнили о Джейн. Ему страшно захотелось вернуться в отель. Рыженькая была миловидной, но было так же очевидно, что она предпочла бы оказаться в постели с Рупертом. – Ваш друг еще тот, да?

На стенах ее комнаты висели плакаты с фотографиями Роберта Редфорда и Сильвестра Сталлоне. Кровать оказалась очень узкой.

– Обычно я не делаю этого в первую ночь, – проговорила она, выскальзывая из своего бледно-желтого платья с разрезом с пренебрежением к шелку. Обнаженным ее тело не выглядело таким хорошим: груди обвисали, как полупустые мешки с фасолью.

– Мне ужасно жаль, – извинялся позднее Билли, глядя на свой вялый безжизненный член.

– Ты находишь меня непривлекательной? – обиженно спросила девушка.

– Наоборот, ты так прекрасна, что произвела на меня огромное впечатление, – солгал Билли. – А, кроме того, у меня завтра серьезные соревнования, что никогда не помогает в подобных случаях.

Руками и языком он доставил ей удовольствие, но отвергнутая мужем она нуждалась в подтверждении, что мужчины по-прежнему находят ее неотразимой. Билли почувствовал ее состояние, несмотря на ее заверения, что она «все понимает», и представил, как завтра по посольству пойдет шепоток.

– Моя дорогая, у него совершенно не встает. Не удивительно, что от него ушла жена.

Без четверти двеннадцать Руперт тоже был готов идти домой.

– У нас на завтра есть отличные билеты, – сказала блондинка, когда они уходили. – Вы позвоните?

– Слушай, я едва смог, – рассказывал Руперт в такси. – Она улеглась на кровать абсолютно голой и заявила: «Ну, давай, Кемпбелл-Блек, иди сюда, посмотрим, так ли ты хорош, как говорят». Наверно чертовски плохо быть импотентом.

– Я молю бога, чтобы Фен вернулась, – ответил Билли.

Но к их ужасу ключ от номера 88 все еще висел в конторке.

– Боже правый, – воскликнул Руперт, – там Мелиз выходит из такси. Пойди расскажи ему о Дриффилде. А я возьму ключ, взлечу на верх и буду ждать в ее комнате. Ты присоединишься ко мне, когда берег будет чист.

– Хорошая опера? – спросил Билли у Мелиза.

– Волшебная. Я весь последний акт кричал, непереставая.

Похоже, он даже не заметил, что часы в холле показывали половину первого ночи.

– Первый нездоров, – выпалил Билли. – Ветеринар сказал, что воспаление.

– Черт! – выругался Мелиз. – Придется прыгать Фен. Она знает?

– Мы не говорили ей. На тот случай, что обнадежим, а ты захочешь, чтобы Дрифф скакал на Анаконде.

Мелиз покачал головой. – Макулай лучше. Так ты проводил Фен до постели?

Слегка покраснев, Билли кивнул. – Наверно уже спит.

– Хороший мальчик. Я скажу ей завтра утром.

С растущим чувством возмущения Билли и Руперт сидели в номере Фен. Руперт пил слабое бренди из нетронутой бутылки Фен, а Билли поглощал одну за одной чашки отвратительного кофе из пакетиков.

В три тридцать за дверью послышался какой-то шум.

– J'ai perdu mon clef, ключ… знаете… Св. Петр… тот, которому зацеловали ногу, – раздался визгливый голос. – … по этому не будете ли вы так добры пустить меня в мой номер.

Руперт метнулся к двери, где он увидел Фен и заспанную горничную в ночной рубашке.

– Грацио, – сказал он и втолкнул Фен внутрь. – Черт побери, ты что должна была повторять себе?!

Волосы на голове Фен растрепались, на коричневой коже румянец. Покрасневшие глаза блестели и явно не могли навести фокус. На ней была одета изысканная блузка из серого шелка, которая едва доходила до паха. Свое розовое платье она держала в руках.

Фен отвесила низкий поклон.

– Buona notte, senors или следует говорить buon journo… я забыла. Каж… жется я попала не в тот номер. – Она попятилась к двери.

– Иди сюда, – прошипел Руперт. – Где тебя черт носил?

– Ты действительно хочешь знать? Я веселилась. Когда ты в Риме, веди себя как римлянин. – Она открыла дверь в коридор, крутанувшись при этом на ручке.

Руперт схватил Фен за шиворот, втащил назад в комнату и усадил на кровать. Затем, заперев дверь, положил ключ в карман.

– А теперь давай. Выкладывай.

Фен посмотрела на него, хлопая глазами как сова. – Я ушла с министром культуры… такой милый и утонченный. Он сказал, что я сама произведение искусства и купил мне эту миленькую блузку от Пьюччи.

Она встала, сделала пируэт и снова рухнула на кровать.

– К сожалению должна сказать, что я потеряла свою девст венность. Только не надо бежать в стол находок, все к лучшему. П… пкрвый раз надо поп… пасть в руки экш… эксперта, правда? Я сегодня прыгнула семь футов два дюйма, так что это всего лишь маленький прыжочек в вашу кровать со столбиками, сказала я ему.

Билли пронзило чувство горечи.

– Ты маленькая шлюха, – медленно проговорил Руперт. – Ты подцепила его и пошла с ним в постель за платье ценой в 60 000 лир.

– Лучше, чем ничего, что я получила бы от тебя, засранец. И вообще, – вдруг взъярилась она, – если я шлюха, то, черт побери, кто ты тогда такой? Ходишь на вечеринки, цепляешь там ужасных машинисток, а потом еще рассказываешь всякие ужасные небылицы о Хелине? Как ты можешь вести себя подобным образом, когда у тебя прекрасная жена и милые дети? Ты самый аморальный тип, которого я когда-либо встречала!

В стену из соседнего номера забарабанили. Кто-то кричал по-немецки.

– Заткнись! – крикнула Фен и ударила по стене в ответ.

Ее глаза оживились при виде бренди. – Я хочу еще выпить.

Билли встал на ноги. – Тебе уже достаточно, – проговорил он решительно. – Давай, ложись в постель. Я помогу раздеться.

Фен откачнулась от него. – Нет, нет, я не могу быть дважды раздетой за вечер. – Ее снова качнуло к нему.

– Дорогой Виль… ям, не смотри так печально. Настоящая любовь и к тебе придет, как пришла ко мне. – Она встала на цыпочки, пытаясь поцеловать его, но для нее это усилие оказалось слишком большим. Она рухнула на кровать и отключилась.

– Да, не смешно, – проговорил Руперт.

– Я знаю, что не смешно, – буркнул Билли.

– Что ты, черт тебя побери, делаешь? – воскликнул Руперт, увидев как Билли начал расстегивать серую шелковую блузку.

– Жаль, если она обрыгает свою блузку от Пьюччи.

– Прекрасное тело. Напоминает мне Савиллу Майнор. Полагаю, мы не будем пользоваться преимуществом?

– Нет, не будем, – проговорил Билли, накрывая ее одеялом.

Сквозь ночные кошмары боли и пыток… должно быть ей кололи мозг раскаленными до красна иголками… Фен услышала звонки. Это, наверно, скорая, чтобы забрать ее в больницу умирать.

Но это был всего лишь телефон. Она потянулась за ним, уронила аппарат, и только потом ей удалось взять трубку.

– Доброе утро, Фен, извини, что разбудил, – проговорил бодрый голос. – Хорошо выспалась?

– Да, – буркнула она.

– В общем поздравляю с первым участием в Кубке. Дриффилд отпал. Ты сегодня прыгаешь.

– Я… что? – заикаясь переспросила Фен.

– Потеряла дар речи, да? – Мелиз рассмеялся. – Увидимся внизу в конюшнях через час. Там мы сможем поганять Макулая на тренировочных препятствиях.

Фен положила трубку и застонала. Встав, она бегом кинулась в туалет, где ее вырвало.

– Почему никто не прикрутит этот чертов звонок? – продолжала брюзжать она. – Это не по-христиански поднимать такой трезвон.

Бриджи, которые она вчера носила в прачечную самообслуживания, все еще висели на балконе. Открывая шпингалеты, она поморщилась от боли. Солнечный свет ударил, как боксерская перчатка. Шатаясь, она пошла назад в кровать, взяла телефон и набрала номер Билли.

– Билли… это Фен, мне так кажется. Вызови скорую.

Он рассмеялся. – Что, так плохо?

– Никогда не испытывала подобной боли.

– Буду у тебя через пару минут.

Зайдя к ней в комнату, он увидел, что она вся белая и ее трясет. – Здесь лежит та, чье имя занесено в книгу бытия, – простонала она. – Отведи меня в ближайшую аптеку и скажи как по-итальянски зельтерская вода. Я должна прыгать, Билли. Но, наверно, спрыгну с этого балкона.

– Выпей вот это. Отвратительно на вкус, но должно помочь. – Он протянул ей какую-то жидкость в кружке.

– Ух, ну и мерзость. Меня сейчас стошнит.

– Нет, нельзя. Задери голову и глубоко подыши.

– Как ты думаешь, есть какой-нибудь шанс, что забастуют работники стадиона?

Билли посмотрел на синяки на ее бедрах, думая про себя, не являются ли они результатом амурных щипков министра культуры. Фен, казалось прочитала его мысли, и залилась краской.

– Это я упала с Макулая.

Не помогла ей и волна тепла, вдруг накатившая на Рим. Когда три часа спустя она нетвердой походкой шла по трассе рядом с Билли, температура уже перешагнула тридцать градусов Солнце, казалось, било персонально по ее голове. Тени не было. Цветные жерди плясали у нее перед глазами.

– Куда это ты ушла вчера вечером? – задираясь, спросила Гризелла, когда они вместе осматривали стенку.

– Не помню названия, но я ела моллюсков, – слабым голосом ответила Фен.

Гризелла только недоверчиво хмыкнула.

– Эта трасса сделана специально так, чтобы наездник думал над каждым дюймом пути, – проговорил Мелиз. В этот момент они разглядывали огромное препятствие с водой, в котором плавали водяные лилии и которое в среде наездников известно под названием биде. – А вот здесь, похоже, надо прыгать очень аккуратно. Турникет стоит всего за четыре с половиной шага до комбинации. Фен, Макулай, наверно, пройдет за четыре. Как ты себя чувствуешь?

– Нормально. Просто жарко. – Фен прислонилась к крылу препятствия.

– Бедное дитя, – подумал Мелиз, – нервничает точно так же, как Джейк.

Для участия в Кубке Наций выехало восемь команд. После вчерашнего триумфа Фен получила горячие приветствия зрителей, когда выезжала на парад посредине между Рупертом и Билли.

Исполнение национальных гимнов каждой из команд продолжалось вечность.

– Это тебя, а не нашу славную королеву, надо спасать сегодня, – краем рта произнес Руперт.

Удача команды Великобритании была переменчива. Руперт без усилий отпрыгал чисто, что вызвало довольно шумные приветствия, хотя это и были самые фанатичные зрители в Европе.

Ожидающая, обливающаяся потом, стучащая зубами, все время думающая о том, куда бы пойти и снова вырвать, Фен была слишком плоха, чтобы даже получить удовольствие от того, что Гризелла чуть не свалилась в биде и набрала двенадцать штрафных очков. Она уезжала с поля, яростно дергая голову Мистера Панча из стороны в сторону.

Фен выезжала на поле, когда англичане шли на третьем месте.

– Проходи так, чтобы с уверенностью закончить чисто, – сказал Мелиз. – Мне хотелось бы, чтобы результат Гризеллы остался позади.

Фен чувствовала себя как христианин после того, как рим ский император опустил палец вниз в знаке смерти. Одна на поле перед возвышающимися трибунами, которые вдруг превратились в море лиц, она уже чувствовала, как львы тихонько крадутся к ней.

Макулай, который всегда чувствовал большую ответственность за всадника у него на спине, понял, что Фен нужна помощь. Наблюдая за его сосредоточенной белой мордой, появляющейся после каждого прыжка, Билли почувствовал уверенность, что тот в этот заезд довезет Фен. После турникета Макулай сначала собрался было сделать пять шагов, но затем решил, что ему хватит и четырех, и легко перелетел через комбинацию, в результате Фен потеряла стремя. Чуть-чуть замедлившись, чтобы дать ей время снова найти его, он завернул за угол. Какое-то время Фен растерянно посмотрела по сторонам и затем резко повернула его вправо. Миллион раз потом она вновь и вновь переживала этот момент. Кажется она слышала крики со стороны площадки сбора, но было уже поздно. Слившись с Макулаем воедино, она чисто взяла стенку и в растерянности оглянулась вокруг, ища следующее препятствие. Впереди находилось только тройное препятствие, но с обратной стороны, и красный флаг висел слева. Возбужденные судьи махали ей руками; зрители издали стон сочувствия. Вдруг до Фен дошло, что она пошла не по тому пути, что надо.

Повесив голову и борясь со слезами, она с белым как мел лицом легким галопом покинула поле.

– Кретинка, мать твою, – выругался Руперт.

– Ты лишила нас всех шансов, – проговорила Гризелла ртом, забитым хот догом.

Фен слезла с Макулая, ослабила подпругу и дала ему лимонного шербета.

– Простите, простите, – не переставая шептала она.

– Не повезло, ты хорошо шла, – сказала ей Сара.

Подошел Мелиз. – Надеюсь, во втором туре это не повторится, – проговорил он безцветным голосом.

– Я не должна плакать, я не должна плакать, – повторяя про себя Фен бросилась к туалету, где снова вырвала в пятнад цатый раз за этот день.

Вернувшись, она заметила, что все стали значительно веселее и особенно мистер Блок, спонсор Билли, который прилетел посмотреть Кубок Наций. Билли и Бисер прошли чисто, взлетая над препятствиями, как чертик из шкатулки. В конце первого тура лидировали немцы, итальянцы шли вторыми, а Англия и Швейцария делили третье место.

Фен не могла видеть трибуны для наездников, поэтому она уселась на перевернутом ведре под плотным пологом листьев зонтичной пальмы и обхватила голову руками. К ней подошел Макулай, ведомый Сарой, и начал ее обнюхивать.

– Бедный мой старичок, – безжизненным голосом произнесла она. – Как отвратительно жарко.

Мимо проходил продавец мороженного, и Макулай всем своим видом показал, что не прочь бы его отведать.

– О, купи ему одну порцию, – Сказала Фен Саре. – Он заслужил.

В этот момент к ним подошел Руперт, но все же сохраняя дистанцию, так как Макулай сразу начал вращать глазами и угрожающе бить копытом.

– Надеюсь, ты запомнишь на будущее и не будешь набираться до чертиков и потом соблазнять престарелых итальяшек, – проговорил со злостью.

Солнце начало клониться к закату, светя на пальмы сбоку, в результате чего на препятствиях появились предательские тени и особенно на параллельных жердях.

Проявив бойцовские качества, Руперт так же блестяще отпрыгал и во втором туре. Не повезло только на параллельных жердях, где лошадь зацепила вторую жердь, и он набрал четыре штрафных очка. Выехал он с поля в полной ярости.

– Лошадь шла великолепно, но на параллельных жердях ей просто не видно, через что она прыгает. Я подам протест.

Не лучше обстояли дела у немцев и итальянцев. Непривычно жаркая погода и предательская трасса измотали их начисто. Гризелла закончила жевать свой второй хот дог и выехала на поле.

– Как она может запихиваться перед соревнованиями подоб ным образом? – проговорила Фен.

– Да ее нервные окончания так заросли жиром, что уже не могут работать нормально, – ответила Сара. – О, молодчина, она свалилась в биде. Посмотри, вся в лилиях.

– Ты ведешь себя непатриотично, – укоризненно заметил Билли. – Она же прыгает за Британию.

Он положил руку на лоб Фен. – Тебе хоть немного лучше?

– Нет, особенно после этой непростительной глупости.

Билли пожал плечами. – С каждым случается.

Свалившись, Гризелла набрала еще четыре штрафных очка.

Когда выезжала Фен, к ней подошел Мелиз.

– На этот раз только дойди до конца. Остальное сейчас не важно.

Никогда в жизни она не чувствовала себя такой разбитой.

Каким-то образом ей удалось пройти первые семь препятствий, включая и пугало – параллельные жерди. Но, когда, она приближалась к комбинации, девчушка, стоявшая в первом ряду зрителей, выпустила свой воздушный шарик и, заревев от жалости, смотрела как он, словно сперматазоид, уплывал вверх прямо перед мордой Макулая. Тот примерно секунду смотрел на него в замешательстве, перешел на короткий шаг и пришел в себя только перед препятствием. Он сделал колоссальный кошачий прыжок, который чуть не вышиб Фен из седла. Потеряв поводья, но уцепившись мертвой хваткой ему за гриву, она ухитрилась остаться наверху, пока он чисто брал второй элемент, но в этот момент ее нога провалилась прямо сквозь стремя. Его последний громадный скачок через последний элемент заставил ее полностью потерять равновесие. Она со всего маха упала на землю, и, так как нога оказалась в ловушке, ее несколько ярдов протащило со страшными ударами по полю, пока Макулай, сообразив что произошло, не нажал на тормоза. К ней подбежали двое из судейской бригады и освободили ногу. Кровь из носа заливала ее белую рубашку, галстук и бриджи. С трудом встав на ноги, она удивленно оглянулась вокруг в поисках Макулая.

– Я должна вернуться, добраться до финиша.

Он стоял рядом и выглядел извиняющимся и обеспокоенным. Казалось, что его белая морда то наплывает, то уплывает от нее. Облокотившись на него, она попыталась вскарабкаться наверх, но это было все равно, что карабкаться на Монблан.

– Подсадите меня, – закричала она судье. – Я выйду за лимит времени.

На ломанном английском судьи объяснили ей, что прыгать она не может. В растерянности они отчаянно оглядывались в поисках врача скорой помощи. Но в тот момент, когда врач уже подбегал, она как-то умудрилась вставить ногу в стремя и выбросила себя наверх. Кровь продолжала течь из ее носа.

Не обращая внимания на крики остановиться, она повернула к последнему ряду препятствий.

– Заберите ее с поля, – проговорил Билли белый, как его рубашка. – Она убьется.

Зрители кричали от ужаса. Фен потеряла столько крови, что казалось будто она одета во все красное. Она чисто взяла следующие два препятствия и оглянулась вокруг, сбитая с толку и качаясь из стороны в сторону. Остался только оксер слева. К счастью Макулай взял ответственность на себя. Он уже увидел площадку сбора и захотел вернуться туда как можно скорее. Он рысью оббежал оксер и осторожно вынес с поля Фен, обнявшую его за шею.

Мелиз, Руперт и Билли бросились вперед.

– Это только кровь из носа, – пробормотала Фен в пропитанную кровью гриву Макулая. – А вы были правы относительно четырех с половиной шагов между турникетом и комбинацией. – Когда они сняли ее, она потеряла сознание.

– Немедленно скорую, – с болью в голосе выкрикнул Билли. – Мы должны доставить ее в больницу. Я поеду с ней.

– Не будь идиотом, – в один голос проговорили Руперт и Мелиз – Ты еще должен прыгать.

41

Они решили продержать Фен в больнице всю ночь. После того, как ее вымыли, было решено, что единственные повреждения, которые она получила – это сильное кровотечение из носа и сотрясение мозга. Позже, когда Билли пришел навестить Фен, он обнаружил ее лежащей на кровати в чистой белой ночной рубашке, лицом к стене. Лицо у нее было опухшее, глаза красные.

– Фен, это я. Билли.

– С Маколеем все в порядке?

– Цветет. Я проследил, чтобы он получил свои пять лимонных шербетов. А тебе принес вот это.

Он показал ей большой букет желтых роз.

– Спасибо.

Она сгорбилась и натянула покрывало до самых глаз. Билли положил розы в умывальник и присел на кровать.

– Как ты себя чувствуешь?

Она обвела взглядом комнату. Глаза ее опухли от плача, губы распухли и были разбиты в тех местах, где она ударилась об землю. Лицо было покрыто царапинами.

– Ужасно.

Билли улыбнулся.

– Ты выглядишь так, словно выдержала десять раундов с Генри Купером.

– С твоей стороны очень мило прийти навестить меня, но я хочу побыть одна.

– Я просто хотел выяснить, все ли с тобой в порядке.

– Абсолютно! – рявкнула она.

Билли поднялся с места. Когда он дошел до двери, у Фен вырвалось сдавленное всхлипывание. Билли вернулся, сел на прежнее место и обнял ее.

– Мне так стыдно, – запричитала она, уткнувшись лицом ему в плечо. – Я сделала такую ужасную вещь. Но мне уже осточертело, что все меня опекают и обращаются со мной как с маленьким ребенком. Правду говоря, ребенок вел бы себя с большей ответственностью. Два раза быть исключенной из Национального кубка! Я всех вас подвела: Маколея, Джейка, Мелиса, всю команду, Великобританию.

– Фен, – Билли погладил ее по голове. – Можно, я тебе что-то скажу?

– Нет. Я хочу выговориться. Я солгала тебе прошлой ночью. Я просто хвасталась, потому что была пьяна и потому что мне все осточертело. Умберто, министр культуры, действительно очень милый человек, но у него два месяца назад умер любовник, и он очень по нему тоскует. Все, чего он хотел – это поговорить о нем. Он и говорил. А я слушала. Когда слушаешь, то как правило много пьешь. Он и пальцем до меня не дотронулся, если не считать того, что поцеловал мне руку. Но когда я вернулась обратно, Руперт принял такой ужасный менторский вид. Он решил, что я вела себя, как шлюха – и это после всего, что он сделал. И я ревновала тебя к этой отвратительной рыжей, с которой ты болтал. В общем, у меня просто кончилось терпение. Но я клянусь, что не спала с ним.

Целую минуту Билли не мог слова вымолвить от облегчения.

– Так что я не хочу, чтобы Мелис ответил взаимностью Умберто, и вообще.

– Вряд ли он это сделает после того, как Умберто дал ему билет на концерт Плачидо Доминго, – сказал Билли.

– Не шути так, – всхлипнула Фен. – Это не смешно.

– Значит, ты все еще нетронута.

Фен скорбно кивнула.

– Да, особенно хвастать мне нечем. При том, что все вокруг так и норовят трахнуть.

– Не считая Умберто.

– Ох, заткнись, – шмыгнула носом Фен.

Внезапно до нее дошло, что на нем до сих пор надеты брюки и сапоги, забрызганные ее кровью. Он снял белую жокейскую куртку и сменил красный пиджак на темно-синий джерси с дырой на локте, но забыл сменить брюки.

– Ты отправился сюда прямиком с состязаний! Не стоило так волноваться. Извини, я испортила твои брюки.

– Фенелла, – мягко сказал Билли. – Если ты закроешь рот хоть на минутку, я смогу тебе кое-что показать.

Он сунул руку в карман и вытащил красную розочку и маленькую серебрянную статуэтку волчицы с младенцами Ромулом и Ремом.

– Ч-что это?

– Мы победили.

– Но как? Гризл была двенадцатой, а меня исключили.

Билли ухмыльнулся.

– Немцы ни хрена не добились, а я пришел первым.

Фен открыла рот, потом закрыла, и обвила Билли руками за шею.

– Но это же чудсно! И мистер Блок смотрел. О, как я счастлива!

– Мелис сияет, как Чеширский кот, который сожрал канарейку.

Фен взяла розочку.

– Он все еще зол на меня?

– Наоборот. Теперь он думает, что ты очень храбро поступила, что вообще участвовала. Руперт сказал ему, что ты вчера вечером съела несвежую устрицу, и вызвалась участвовать только потому, что больше никого не было.

– Руперт так сказал? – недоверчиво переспросила Фен. – Это потрясающе благородный поступок с его стороны.

Билли расмеялся.

– Руперт любит побеждать. Так что теперь Мелис считает тебя очень отважной.

– Я не такая, – пробормотала Фен. – Я просто идиотка. – Она снова посмотрела на розочку. Та была такого же точно цвета, как пролитая кровь. – Я не участвовала в победе. Я не заслуиваю этого.

– Ты заслужила ту, которую в начае недели получил Людвиг. Считай, что эта вместо той.

Но Фен снова расплакалась.

– Ангел, не плачь. Пожалуйста.

Билли снова привлек ее в объятия, позволив ее слезам промочить ему рубашку. Билли был таким теплым, таким надежным и успокаивающим. Фен не могла отпустить его.

Вошла нянечкасо словами, что время визита истекло, и Фен нужно отдохнуть.

Билли поднял голову.

– Duo momento, grazie.

Он повернуля обратно к Фен.

– Я приду завтра утром и заберу тебя.

– Ты не мог бы принести мне какую-нибудь одежду? Лучше всего паранджу.

– А завтра вечером мы пойдем с тобой поужинать, и я буду обращаться с тобой, как со взрослой.

Фен, которая вышла наутро из больницы, была очень бледной и покорной Фен. Били принес ей одежду, но то, что ему второпях показалось платьем, оказалось хлопчатобумажной ночной рубашкой с розовой пантрой спереди. Губы и нос Фен все еще были распухшими и в синяках.

– Не смотри на меня, я такая уродина.

Нянечка свернула ее окровавленную одежду в узел.

– Надеюсь, нас не арестуют, – сказала Фен.

– Боюсь, что таксисты бастуют, – сказал Билли, беря ее под руку. – Так что нам придется ехать автобусом до Вилла Боргезе.

– Ой! – вскрикнула Фен, когда прохожий-итальянец задел ее.

Прибыл переполненный автобус, с трудом проложив себе дорогу среди автомобильной толчеи.

– В Риме запрещено пользоваться гудками, – сказала Фен.

– К несчастью для сов, – сказал Билли, когда они пробивали себе дорогу к автобусу. По крайней мере на десять секунд их разделила толпа, потом Билли пробился к Фен.

– Ты в порядке?

– Мне очень не хватает перочинного ножика для заточки локтй. И еще меня общупали примерно шесть мужчин.

– Может, ты хочешь сказать «нащупали»?

Автобусные двери закрылись, втолкнув еще десяток человек внутрь, и плотно прижав Фен к Билли. Она в смущении попыталась отстраниться от него, но ничего хорошего из этого не вышло: толпа снова толкнула ее к нему, а вдобавок Фен выпустила поручень и влетела в объятия Билли, как реактивный снаряд. Билли сомкнул объятия.

– Я пожалуюсь в Сардинс Либ, – смущенно пробормотала Фен.

– А я – нет, – сказал Билли. – Расслабься.

Подняв голову, Фен увидела в его глазах нежность и бытро отвернулась. Но снова она почувствовала в нем что-то такое надежное и успокаивающее, что позволила себе расслабиться до кона поездки, мысленно молясь о том, чтобы Билли не услышал, как сильно бьется ее сердце.

«Он любит Джейни», – яростно убеждала она себя. – «Он всего лишь вежлив по отношению ко мне».

Весь день прошел как во сне. Все кроме Гризельды были невероятно милы. Мелис позволил Фен проехаться на Дездемоне, чтобы вернуть уверенность в себе, и был очень обрадован е успехами. С чувством нереальности происходящего Фен сидела в служебной ложе на трибунах рядом с мистером Блоком и смотрела гонки на Главный приз, которые закончились состязанием между Пьеро, Рупертом, Людвиго, Вишбоуном, Билли и Гризельдой. К Билли, вдохновленному вчерашними двумя победами, казалось, вернулись прежний запал и прежняя уверенность в себе. Он гнал так, как будто при нем была запасная шея, и пришел первым. Руперт, отставший от него на три! секунды, был вторым.

– На кой черт я притащил тебя обратно, если все, что ты делаешь – это обгоняешь меня? – проворчал Руперт, когда они скакали в круг.

В конюшне все уже начали собирать вещи. Гризельда наблюдала, как работает Джорджи. Она проворчала:

– Скверное возвращение домой. И все из-за этой глупой девчонки Максвелл. Надеюсь, что Мелис понял свою ошибку, и выгонит ее из команды.

Билли, который ухаживал за ногами Багля, сердито глянул на нее.

– Фен уже взяли в команду для Парижа и Люцерны.

– О господи, не говорите мне, что я должна терпеть ее до конца месяца! Нужно поговрить с Мелисом, чтобы он размещал ее в дороге не со мной.

Руперт, который кормил Снейкпита кукурузой, глянул на Билли и вопросительно поднял бровь. Билли кивнул.

– Мелис уже это сделал, – сказал Руперт. – Я продал пару лошадей на прошлой неделе, так что мы забираем Фен обратно к себе.

– А что с Сарой? – спросила Гризельда тоном глубокого отвращения.

– Она симпатяшка, – ответил Руперт. – Может рассичтывать на мою постель в грузовике в любой момент – если я тоже буду находиться в этой постели.

Гризельда выглядела совершенно разъяренной.

– Ах, маленькая дрянь! Так она действительно договорилась о другом размещении в дороге, не сказав мне! А кто будет платить часть денег за бензин и дорожные пошлины на автостраде? Вот и верь людям, а они договариваются у тебя за спиной.

– Она еще не знает, что поедет с нами, – любезно сказал Билли. – Но я уверен, что зная, как бы в с Джорджи хотели иметь грузовик в полном своем распоряжении, она не будет возражать.

– Ну, будете сами виноваты, если она! так будет вам показывать дорогу, что вы заедете в Румынию, – резко сказала Гризл.

Билли попрощался с мистесом Блоком, который отправлялся самолетом обратно в Лондон.

– Отличная работа, парень, – сказал он, пожимая Билли руку. – Я в высшей степени доволен таким положением вещей. Мы на правильном пути.

Потом Билли нашел Мелиса.

– Слушай, я знаю, что должен сегодня вечером быть на обеде вместе со всеми вами, и я бы очень хотел, но я подумал, что должен повести Фен куда-нибудь в тихое место. – Он покраснел. – По-моему, ее нужно ободрить.

Билли знал, что Фен стыдится своего поцарапанного лица, поэтому он повел ее в крошечный темный ресторанчик, где они выбрали место в нише, отдельно от других посетителей. Фен все еще неважно себя чувствовала, так что он заказал ей классический ризотто с маслом и пармезаном, и кормил ее ложечка за ложечкой, как маленькую девочку.

– Я так горжусь тобой, – в сотый раз сказала она. – Но это совсем неподходящее празднование твоего успеха: я даже есть толком не могу, и мы оба пьем кока-колу.

Билли накрыл ее руку своей рукой, и это было так правильно, что он не стал убирать руку.

Потом они бродили по вымощенным булыжником улицам Рима, мимо темных руин и освещенных фонтанов, пока не нашли уединенную каменную скамейку, на которую сели, и Билли очень нежно поцеловал Фен в бедные разбитые губы.

– Я так рад, что ты не была в постели этого шатуна прошлой ночью.

Он провел ладонью по ее щеке. Было огромным облегчением, что больше не надо отворачиваться, чтобы он не почувствовал прыщики на ее коже.

– Ох, Билли, я сходила по тебе с ума с тринадцати лет.

– По мне? – изумленно спросил он.

– Да. По тебе сходили с ума миллионы дечонок, но ты либо слишком скромен, либо слишком хороший человек, чтобы это осознавать. Общественное мнение единодушно в том, что Рупертом можно увлечься, но если за кого-то и выходить замуж, так за тебя. Не пойми меня так, словно я что-то предлагаю, – добавила она, залившись краской.

Билли снова поцеловал ее. Она толком не знала, что надо делать с языком при поцелуе, поэтому подражала тому, что делал Билли.

– Ты такая милая, – пробормотал он, – а я слишком старый и потрепанный для тебя. Тебе ни к чему поношенные тряпки из третьих рук.

– Чушь, – запротестовала Фен. – Подумай об антиквариате: это вещи из третьих, четвертых и пятых рук, но они несравненно ценнее любых новых.

Они вернулись в гостиницу. Теплая ночь была полна запахов. Гравий скрипел под каблучками-шпильками туфель Фен.

Открывая перед Фен дверь ее комнаты, Билли сказал:

– Я постучу к тебе минут через двадцать, когда все затихнет.

Фен в бешеной спешке приняла душ, почистила зубы и побрызгалась дезодорантом. Хотя ночь была теплой, Фен не могла побороть дрожь. Если бы только у нее была грудь побольше. У Джейни такие великолепные груди. Фен посмотрела на медвежонка Лестера и повернула его лицом к стене.

– Я не хочу тебя развращать.

Фен вдруг стала ужасно робкой. И еще! она отчетливо сознавала, какое у нее распухшее лицо. Она потушила свет, прежде чем впустить Билли в комнату.

– Ты думаешь, мы найдем кровать в потемках? – сказал он, привлекая Фен к себе. Ее всю колотило. – Эй, эй, нечего бояться.

– Так всегда говорят про ужей. Послушай, я знаю, что я и вполовину не такая умная, образованная, красивая, находчивая и сексуальная, как Джейни. По сравнению с ней кто угодно покажется разочарованием.

– Тсс, – сказал он, поглаживая ее сзади по шее. – Кто из нас говорит о сравнениях?

– Я. Потому что все, с кем ты ложишься в постель, должны напоинать тебе о ней. И это долно быть больно.

Билли нашел кровать и усадил Фен рядом с собой.

– Прямо сейчас мне не больно. Вот тебе – может быть.

– Я так много ездила верхом. У меня, наверное, нет никакой девственой плевы. Во всяком случае, я никогда не могла ее найти.

Ее руки неуверенно гладили его торс.

– Все еще боишься? – шепнул Билли. Она не ответила, тогда он поцеловал ее в верхнюю губу. – Я буду делать все очень-очень медленно. У нас впереди вся ночь.

Он был так сильно озабочен тем, чтобы не испугать и не обидеть ее, что почти не обращал внимания на свои собственные чувства. Но он ощутил невероятно сильную радость, когда руки Фен осторожно скользнули к низу его живота, и она сказала:

– О Билли! Он такой сильный и красивый. Как Пизанская башня – правда, похоже? Тебе приятно, когда я вот так касаюсь пальцами?

– Блаженство, – пробормотал Билли.

– А не больно?

– Если ты будешь гладить нежно, как сейчас, это просто как в раю.

Фен была так возбуждена, что они так и не выяснили, была ли у нее девственная плева. Обернувшись вокруг него, как обезьянка, легко покачиваясь в такт его движениям, она упрашивала его продолжать. В конце он позабыл о том, чтобы вести себя тихо и нежно, и вошел в нее со всей силой.

– О, это было волшебно! – прошептала она потом.

– Правда? Ты действительно уверена?

– Мне вообще не было больно, – сказала она, прижимбясь к нему.

– Смотри, – сказал Билли, – Британский флаг поднимается вверх по мачте.

Вдруг он запел, слегка дрожащим голосом: «Боже, храни королеву! Многие лета королеве!», и пел, пока соседи не стали яростно стучать в стенку.

Фен восхищенно вздохнула. «Билли снова поет!» – подумала она.

Следующие недели были для Билли откровением. Хотя Джейни буквально каждой порой своего тела источала сексуальную привлекательность, Билли никогда не покидало ощущение, что при всем наслаждении, которое она испытывала в сексе, самое большое удовольствие она испытывала от того, что это тешило ее самолюбие, ее эго. Билли никогда не был для нее неотразимын. С Фен он чугствовал, что ключ от рая у него в руках. Она дрожала от возбуждения каждый раз, когда он прикасался к ней. Она все время хотела прикасаться к нему, она обожала все, что! имело отношение к нему. Все, что он делал с ней, она считала совершенством. Фен была самой неэгоистичной из женщин, с которыми он был в постели, она всегда думала прежде о его удовольствии, и лишь потом о своем. Она массировала ему спину, когда он уставал, и часами могла с радостью ласкать и гладить его.

Они без конца разоваривали про лошадей, но в отличие от других жокеев она была готова часами обсуждать, как можно улучшить его лошадей, а не норовила при первом же удобном случае переключиться на обсуждение своих.

Разместив Маколея и Дездемону в Фонтенбло, Билли и Фен остались там на лишний день, бродя по лесу. Вечером они насладились великолепным французским обедом в качестве компенсации за то, что в Риме не могли есть ничего, кроме ризотто. Потом они самолетом отправились домой, чтобы забрать Лорел и Харди, и пару новых лошадей Билли, купленных мистером Блоком, в Виндзор. Потом их ждал Париж, Барселона и, наконец, Люцерна, и везде британские жокеи были непобедимы. Багль бежал превосходно, Дездемона и Маколей тоже. А еще всем в команде было совершенно очевидно, что происходит между Фен и Билли.

– Ты послала меня к черту, – грубо сказал Руперт, но он не мог не радоваться, видя Билли таким счастливым.

Мелис, делая вид, что ничего не замечает, на самом деле тоже был рад. Он всегда восхищался Билли, и терпеть не мог видеть его таким подавленным и неуверенным в себе, как это было недавно. Еще он был испуган успехом команды. Билли и Фен были явно безумно влюблены друг в друга. Они вели себя скромно на публике, но стоило только увидеть, как он нес ее чемоданы, как она обращалась к нему за советом, и как они все время словно отражали мысли друг друга и смеялись своим, предназныченным только для двоих, шуткам. Фен поднимала настроение всей команде. Хампти заменил Гризельду на скачках в Люцерне, и он вместе с Айвором и Дриффилдом сходил с ума по Фен. Она была талисманом их команды, и они еще никогда не были так едины как команда. В этом году они не потеряли Национальный кубок.

Фен лежала в пенной ванне. Звук пробки, вылетевшей из бутылки шампанского, отдался эхом в стенах ванной их гостиничного номера в Люцерне.

– За твой первый Гран При, – сказал Билли, наливая шампанское в пластмассовый стаканчик и протягивая ей.

– Я не могу выпить всю бутылку, – запротестовала Фен, когда Билли опустил крышку унитаза и уселся на ней, глядя на Фен.

– В чем дело? – спросил он. – Ты не рада, что победила всех?

– Я чувствую себя так, как в конце каникул.

Билли встал и опустился на колени рядом с ней, гладя ее груди под мыльной водой и целуя ее мокрую шею.

– Малышка, это только начало. Мы возвращаемся домой, но мы с тобой увидимся в Критлдене на следующей неделе, а потом на скачках Ройял и Ройял Интернэшнл.

Фен опустила взгляд. Пенные пузырьки начали лопаться.

– Я знаю. Но это будет не то же самое.

– Будет даже лучше, я обещаю. Пойдем, пора собираться. Мелис хочет, чтобы мы все отправились на банкет уже через двадцать минут.

Фен не сказала ему, что утром в гостиницу пришла телеграмма на его имя. Джанет поздравляла его с еще одной двойной победой в Национальном кубке. Руперт порвал телеграмму, прежде чем Билли ее увидел.

– Это последняя вещь, которая ему сейчас нужна, – сказал он Фен. – И ты не смей ему говорить.

Фен ничего не сказала Билли, но телеграмма испугала ее. В течение последнего месяца Фен и Билли избегали говорить о Джейни. Фен чувствовала себя сломанной щиколоткой, которая не болит, если на нее не ступать.

Вместе с деньгами Гран При Фен, как ведущая женщина-жокей команды, получила в награду меховую шубу. Она из принципа яростно отказывалась от шубы, но когда Билли вытер ее после ванны, она не смогла устоять и надела ее как пеньюар, прямо на голое тело. Он ощутила нежное прикосновение шелковой подкладки к разгоряченному телу.

Билли замер с наполовину завязанным галстуком и шагнул к ней.

– О боже, как это сексуально! У меня при одном взгляде на тебя встает.

Он взял ее лицо в свои ладони. Фен была так красива. Синяки и царапины уже прошли.

– Ты не понимаешь, что ты сотворила со мной, – сказал он. – Ты вернула мне веру в жизнь. Я никогда бы не поверил, что снова буду просыпаться с таким неправдоподобным чувством восторга.

Фен позволила полам шубы разойтись в стороны, и ощутила животом, как вздрагивает прижатый к нему пенис Билли. Она укрыла лицо у Билли на груди.

– Не подумай, что я хочу, чтобы ты почувствовал себя старым, но я должна сказать тебе, что у меня никогда не было настоящего отца. Мой отец умер, когда мне было восемь лет, но он развелся с мамой задолго до того, а полковник Картер был подонком, а Джейк – хотя он просто замечательный, он совершенно не годится в няньки, он слишком строгий. Ты для меня не только перый настоящий отец, но – если не считать собак, лошадей, морских свинок и хомяков – ты вообще первое существо, которое я смогла полюбить.

Глядя на Фен, Билли понял, что он обязан никогда не допустить, чтобы ей было больно.

– Я знаю, что веду себя, как нетерпеливый школьник, – пробормотал он в волосы Фен, – но ничего не могу с собой поделать!

Стремясь увидеть Табиту, Руперт отправился самолетом домой, в Пенскомб, после Гран При в Люцерне. Таб было уже больше года. Она могла пройти несколько шагов, но обычно передвигалась на четвереньках – почему-то боком, как краб. Она была одета в голубую пижаму; с одного плеча пижама сползла. Таб была в таком восторге, когда Руперт вошел в дверь, что сначала даже не могла ничего сказать.

– Мой маленький ангел, – сказал Руперт, изымая ее из толпы восторженно гавкающих псов и подбрасывая ее над головой, пока Таб не зашлась смехом от восторга. Она была такой розовой, такой светловолосой и красивой.

– Папочка привез тебе много-много подарков!

Для Таб самым лучшим подарком явно было снова увидеть папочку. Она мурлыкала и терлась об него, как котенок.

Элен настороженно вышла в холл, держа Маркуса за руку.

– Здравствуй, дорогой. – Она поцеловала его. – Хорошо съездил?

– Отлично. Мы выиграли Национальный кубок, и Билли действительно в форме. Господи, да он снова прекрасно скачет!

– Рада слышать. Это не спиртное им движет?

– Нет, нет. Его вдохновляют Перье и любовь.

– Любовь? – удивленно переспросила Элен.

– Малышка Фенелла Максвелл. Это лучшее событие всей его жизни.

– Но ей еще и восемнадцати нет! Совсем ребенок.

– Он тоже. Она опекает его, как опытная лошадь жокея-новичка. Они очень хорошо смотрятся вместе. И наконец Билли нашел кого-то, кто может поговорить с ним о лошадях.

«А я этого не могу», – горько подумала Элен.

– Я завтра иду на ленч с Джейни, – сказала она.

После четырехсот миль пути в автомобиле из Люцерны Билли и Фен остались у берега, а на следующий день сели на дневной паром. У грумов был ленч. Билли взял каюту на три часа и увлек Фен в постель. Предстоящая разлука ужасала его не меньше, чем ее. Они прибыли в Глостершир на закате. Это был один из тех волшебных вечеров, когда они открывали все окна в грузовике, и воздух был полон запахов бузины и диких роз.

Фен прилипла к Билли, ее рука лежала у него на бедре. Они и не пытались делать вид, что собираются прервать свою связь. До Пенскомба оставалось уже всего десять миль. Когда они доберутся туда, Фен возьмет взаймы один из трейлеров Руперта и отвезет Маколея и Дездемону в Милл. Она прибудет туда около полуночи.

Трейси дремала на скамейке парома. Сара выбрасывала мусор. Лошади Билли и Руперта принялись бить копытами и ржать, почуяв знакомые запахи родины.

– Могу ли я просить тебя о большом одолжении? – спросил Билли, смотря прямо перед собой. Фен чувствовала, как он напряжен.

– Конечно.

– Останешься со мной на ночь в коттедже? Я утром отвезу тебя.

Фен потеряла дар речи от счастья. Она нужна Билли, она действительно нужна ему! Фен потянулась и поцеловала его в щеку.

– Я никак не могла придумать, каким образом, во имя всего святого, я сумею оттащить себя от тебя сегодня вечером.

– Я позвонил миссис Бодкин из Люцерны и велел ей убрать в коттедже и застелить постель. Я уже большой мальчик, я не могу вечно жить у Руперта и Элен. Кроме того, – он посмотрел на часы, – я не трахал тебя уже семь часов. Тебе не помешает, что там кое-где лежат вещи Джейни?

– Если это не помешает тебе, то не помешет и мне, – сказала Фен.

Она позвонила Тори от Руперта.

– Я добралась до Руперта. Ужасно устала. Элен пригласила меня остаться на ночь. Ты сильно возражаешь? Билли, или кто-нибудь еще, отвезет меня утром.

– Я буду наказана за подобную ложь, – сказала она себе, повесив трубку.

К тому времени, как они устроили лошадей, почти стемнело. Единственное, что осталось от дня – это желтая полоска на горизонте. Билли, который знал дорогу вдоль опушки леса, шел впереди, держа Фен за руку. Мэвис бежала впереди, вынюхивая кроликов. Билли очень хотелось поцеловать Фен, но оба слишком хорошо помнили, что с самого утра не чистили зубы. Ночь была такой теплой, что они слышали запах жимолости и сирени на расстоянии сотни ярдов.

– Какое чудное место, – восторженно сказала Фен. – Какой ты счастливчик, что здесь живешь!

У калитки Билли обнял Фен, обхватил ее руками, как воздушный шарик, который в любой момент может улететь прочь.

– Все в порядке, – сказала она мягко. – Я никуда не денусь.

Кодга Билли открыл дверь, Мэвис первой ворвалась внутрь, возбужденно лая. Билли включил свет и вошел в кухню, бросив чемоданы на пороге. Фен последовала за ним.

– Тут хорошо, – сказала она.

– Миссис Бодкин постаралась на славу, – сказал Билли. – О боже, я бы хотел чего-нибудь выпить.

– Я сделаю кофе, – сказала Фен, берясь за чайник.

– Есть хочешь?

Она покачала головой.

– Тогда пойдем в спальню. Я хочу тебя, а остальное пусть горит огнем.

Фен вышла в холл. За противоположной дверью она услышала взволнованный лай и скрежет когтей.

– Мэвис, наверное, захлопнула дверь и не может выбраться.

Фен открыла дверь, включила свет и задохнулась от ужаса. Перед ней – гибкая, прекрасная и угрожающая в черной футболке без рукавов и черных облегающих кожаных брюках – стояла Джейни.

– Привет, Фен, – сказала она с кривой усмешкой. – С твоей стороны было потрясающе любезно ухаживать за Билли в мое отсутствие, но теперь я хочу получить его обратно.

Фен всхлипнула, развернулась и со всего размаха уткнулась в Билли, который вышел из кухни.

– У тебя такой вид, словно ты увидела привидение.

– Нет. Я увидела живого человека. Пойди и посмотри сам.

Убегая по тропинке через сад, она слышала, как Билли зовет ее вернуться, но не остановилась. Она продолжала бежать по тропинке через лес. Один раз она споткнулась и упала, ободрав руки, но даже не почувствовала боли. Она не остановилась, пока не оказалась перед дверью дома Руперта. Дверь была открыта. С громким лаем выбежали собаки. Из кухни вышел Руперт. В одной руке у него был стакан с виски, в другой руке письмо.

– Привет, утенок. Будешь пиво? – Тут он увидел ее грязные поцарапанные ладони и потрясенное выражение на лице. – Ангел, что случилось?

– Дже… Джейни. Она ждала нас в коттедже.

– Что за черт, как она попала в дом? – Он провел Фен в кухню и налил ей выпить.

– Я ничего не хочу. – Ее лицо сморщилось.

– Ох, крошка. Я тебе сочувствую. Билли не примет ее обратно.

– Примет, я знаю. Я ему была нужна только как спасательный круг.

– Чушь. Я никогда не видел его таким счастливым, как с тобой.

Элен, которая укладывала детей спать, услышала разговор и спустилась вниз. Войдя в кухню, она обнаружила Руперта, держащего в объятиях блондинку.

– О, прошу прощения, – сказала она с тяжелым сарказмом. – Я не хотела вам мешать.

– Не мели ерунды. Это Фен. Сучка Джейни вернулась.

Фен повернулась к Элен.

– Я прошу прощения, что побеспокоила вас, – всхлипнула она, – но мне больше некуда было пойти.

Зазвенел телефон. Продолжая обнимать Фен одной рукой, Руперт взял трубку.

– Да, она здесь. Нет, не вполне. Что за хрен происходит? Хорошо, ждем. – Он повесил трубку. – Он сейчас придет. Вытри глаза и выпей.

Билли появился через десять минут. Руперт оставил их одних. Фен подняла на Билли полные слез глаза.

– Ох, Билли.

– Дорогая Фен, – он привлек ее к себе, – мне ни за что на свете и не приснилось бы, что она вернется.

– Ты должен обсудить все с ней. Она все еще твоя жена.

– Не знаю, хочу ли я ее возвращения. Без нее мне гораздо лучше.

– Я должна тебе кое-что сказать. Джейни послала тебе две телеграммы, одну в Париж, одну в Люцерну. Руперт их порвал.

Билли переварил эту информацию. Потом резко сказал:

– Это произошло только когда я стал снова выигрывать. Джейни всегда горазда прицепить свой вагон к победителю.

Он обнял Фен еще крепче.

– Я пойду и разберусь с ней. Останешься на ночь здесь? Руперт присмотрит за тобой, а я приду утром. Я только хочу, чтобы ты знала, что ты – самое замечательное существо, какое мне посчастливилось встретить в жизни.

Тем временем Руперт вышел на терассу и нашел тан Элен, которая смотрела на звезды и на отражение лунного полумесяца в озере, среди водяных лилий.

– Как, черт побери, Джейни узнала, что Билли возвращается сегодня?

– Ну, я могла ей сказать. Хотя вроде не говорила. Я вчера была на ленче с ней. На ней была старая жокейская куртка Билли. Я определенно сказала ей, что Билли счастлив с Фен.

Руперт в ярости обернулся к ней.

– Что ты ей сказала?!

– Ну, она так беспокоилась. Говорила, что е мучают угрызения совести, оттого, что Билли совсем один, и сильно пьет, и его дела так плохи.

– Она чертовски хорошо знала, что его дела идут отлично. Она посылала ему телеграммы.

– Но у нее был действительно грустный вид, и она сказала, что надеется на то, что Билли когда-нибудь встретит хосошую женщину. Вот я и рассказала ей про Фен.

– Джейни вытягивала из тебя информацию, ты, глупая сука.

– Руперт, пожалуйста, не говори со мной так.

– Ты только что устроила Билли самую крупную неприятность, которую можно вообразить. Он едва выбрался из трясины, а ты толкнула его обратно.

В этот момену Билли появился на террасе.

– Вы присмотрите за Фен?

– Это тебе следует этим заняться! – рявкнул Руперт. – И выгнать ту дрянь.

Руперт не спал полночи, разговаривая с Фен, которая была не в себе от горя.

– Я прошу прощения за то, что доставляю вам столько хлопот. Но я так его люблю. Я ее видела. Я знаю, что она хочет вернуться к нему, и она умеет добиваться своего, а Билли чересчур прямодушен. Он позволит ей вернуться. Это смешно: я так мечтала влюбиться, но никогда не думала, что от этого бывает так больно. Жизнь не похожа на романы Пуллейн-Томпсона, правда? Они всегда хорошо кончаются.

Элен не могла заснуть. Почему у Руперта всегда находится время для других людей – для Фен, для Билли, для Таб – только не для нее? С другой стороны, она знала, что заслужила наказание.

– Гсемилостивый боже, – взмолилась она, – ну что я сделала? Я рассказала Джейни про Фен не потому, что хотела придать ей уверенности, а потому что хотела унизить ее.

42

На следующий день пошел дождь. Он смыл последнюю пастельную легкость с цветущих деревьев, лишил одуванчики пушистых белых головок, прибил к земле стебли кукушкина цвета, и все, что еще вчера было выставкой цветов, превратил в болото. Фен казалось, что она уже никогда не избавится от ощущения промозглой сырости. Ее всю трясло от холода и горя, особенно по ночам, и рядом не было Билли, чтобы согреть ее своим теплом и любовью. Медвежонок Лестер был возвращен на прежнее место и насквозь промок от слез, так же как и ее подушка, оттого что каждую ночь Фен засыпала не раньше, чем выплакав свою беду. Днем единственным средством заглушить боль была работа. Фен упрашивала Мелиса позволить ей не участвовать в огромном девятидневном представлении в Аачене, мотивируя это тем, что в команде будет Билли – возможно, он и Джейни возьмет с собой. Вместо этого Мелис не взял в Аачен Билли. Он дал ему отпуск на несколько недель, чтобы тот разобрался со своим браком. Билли теперь все равно был профессионалом и не годился для состязаний в Лос-Анджелесе, а Мелис был решительно настроен привести свою олимпийскую команду в форму заблаговременно. В своей нынешней форме Фен, Руперт и Айвор Брейн наверняка будут участниками олимпийской команды. Четвертое место он все еще держал свободным в надежде на то, что нога Джейка заживет вовремя.

Фен попыталась скрыть свою сердчную рану от Джейка, когда она навестила его в больнице по возвращении из Люцерны.

– Посмотри, сколько мы выиграли! – весело сказала она, кладя полный розочек пакет на белое покрывало.

Джейк бросил лишь один взгляд на ее лицо.

– Кто? Этот подонок Кэмпбелл-Блэк? Я же говорил, что так и будет! Как только увижу Мелиса, я его придушу на месте.

Фен отвернулась к окну, стараясь сдержать подступившие слезы.

– Это был вовсе не Руперт. Это был Билли.

– Билли!

На минуту Джейк лишился дара речи.

– Что стряслось? Ты не.?

– Нет, ничего такого. Джейни вернулась.

– Ах черт. Надо полагать, эта сука пронюхала, что его дела идут хорошо, и постаралась не упустить свой кусок.

– Что-то вроде.

Джейк любил Фен, но он так разгневался на Билли и Джейни, и так был потрясен страданием, написанным на лице Фен, что выплеснул все чувства на нее. Он ненавидел себя за это. Он хотел бы найти слова, чтобы утешить ее, но не в силах был превозмочь свое яростное желание высказать все, что он думает, этому миру, который был так чудовищно несправдлив к ним обоим.

Фен позволила ему бушевать до тех пор, пока у него не иссякли упреки и брань, и только тогда опустилась на кровать, громко всхлипывая.

– Я не могла вести себя иначе, Джейк. Я не думала, что полюблю так всерьез.

Джейк похлопал ее по плечу.

– Прости, что я на тебя так набросился. Я просто не могу вынести, когда тебе больно. Я не должен был тебя отпускать.

– Разве ты никогда не любил и не испытывал боли, причиненной женщиной?

– Женщиной – никогда. (Никогда больше, с тех пор, как его мать покончила жизнь самоубийством).

– Даже Тори.

– Тори и муху не способна обидеть.

Постепенно розочки заполнили кухню, по мере того, как одни скачки следовали за другими – Аачен, Калгери, Волфсбург. Забавно, но в эти первые недели Фен спас не кто иной, как Руперт. По вечерам он не давал ей ускользнуть в грузовик, чтобы выыплакивать там все глаза, а насильно вытаскивал ее на ужин вместе с командой. Для него Фен была частью Билли. Ее, следовательно, надлежало опекать, ободрять и время от времени ругать. Он никогда прежде по-настоящему не дружил с женщинами. Его внутренние шаблоны поведения предписывали за женщинами охотиться, трахать их и отбрасывать за ненадобностью. Руперт постоянно был на грани того, чтобы затащить Фен в постель, отчасти птому, что ему этого хотелось, отчасти потому, что ему казалось – это может помочь ей. Но каждый раз какой-то странный альтруизм останавливал его.

Фен совсем запуталась. Она привыкла относиться к Руперту плохо, а теперь открыла в нем неожиданную нежность – особенно в том, как он рассказывал про Табиту.

Билли позвонил Руперту, как только он вернулся в Англию.

– Как Фен? – был его первый вопрос.

– Я повел ее вчера поужинать.

– С командой?

– Нет, со мной.

– Какого дьявола?

– Ее нужно было развлечь.

– И какую форму приняли развлечения – горизонтальную?

– Она хотела поговорить. Она все еще сходит с ума по тебе.

– О боже, – сказал Билли, стараясь не чувствовать себя польщенным.

– Единственный способ для нее избавиться от этого сумасшествия – это найти кого-нибудь другого.

Билли был поражен, как сильно эта мысль его огорчила, но вслух сказал:

– Наверное, ты прав.

– Еще бы я прав, черт подери! Особенно если ты будешь упорствовать в своем идиотском заблуждении, что Джейни – это лучшая женщина для тебя.

Билли не был уверен. В ту ночь, когда он вернулся в коттедж и обнаружил там Джейни, они трахались всю ночь до утра, заглушая чувства вины и раскаяния. На следующий день он настоял на том, чтобы отвезти Фен, бледную, молчаливую, оглушенную, обратно в Милл. Он почти чувствовал, как она умирает у него на руках, когда прощался с ней и говорил, что всегда будет обожать ее – совсем не то слово, что «любить».

Когда он вернулся назад, Джейни уже покопалась в его бумажнике, нашла там фотографию Фен и была в истерике.

Билли попытался поговорить с ней разумно.

– Я ни разу не глянул на другую женщину все время, что мы были женаты. Потом ты подала на развод. Я пытался как-то начать жить без тебя.

– Почему ты не вернулся и убил Кева?

– Я не такой человек. Я жалел о том единственном разе, когда я поднял на него руку.

– Она в постели лучше, чем я?

– Она другая, – тактично сказал Билли.

– Ты трахал ее в нашей кровати?

Билли покачал головой.

– Но вы же шли в спальню.

– Послушай, ты, по-моему, вне себя от того, что я этого не сделал!

Билли изменился, подумала Джейни. Пятна от спиртного, краснота лица, тяжелый алкогольный дух – все прошло. Он был загорелым, гибким, мускулистым, стал более раздражительным и крутым, но бесконечно более привлекательным.

– Ты больше не должен с ней видеться, – сказала Джейни, наливая себе еще водки, едва разбавленной тоником.

– Как я могу ее не видеть? Мы с ней в одной команде. Если бы я был конторским служащим, инженером или архитектором, я бы мог попытаться найти другую работу, в другой части страны. Но скачки – это единственное, что я умею. Я был полной развалиной, когда ты бросила меня. Она подобрала меня на самом дне. Она вернула мне уверенность в себе, мои силы и сексуальность. Я выиграл двадцать тысяч фунтов в прошлом месяце.

– Что ты от меня хочешь? Чтобы я предложила ей поселиться с нами?

– Я только хочу сказать, что все это не так просто. Ты не моешь исчезнуть из моей жизни почти на год, а потом вернуться и ожидать, что ничего не изменилось.

– Я закончила книгу, – сказала Джейни. – «Пост» собирается выпустить продолжение. Они предложили мне тридцать тысяч фунтов. А издатели заказали еще одну. Так что тебе не придется так перенапрягаться, дорогой.

Она не слушает, подумал Билли в отчаянии, она никогда не слушает, если только не собирается вставить это в свою книгу.

Истерические сцены продолжались. Джейни пересмотрела все письма, пересчитала носовые платки: «Может быть, она взяла один», обследовала ванную на предмет волос: «Вот этот волос толще моих и курчавый».

– Ради господа бога, это же волос с лобка! – сказал Билли.

Поведение Джейни было абсолютно иррациональным. Она находила бесконечное число поводов, чтобы обманывать его, предавать его, выставлять на посмешище. Но ее самое мучила огромная неуверенность в себе, и она просто не могла поверить, что Билли не пользуется каждым удобным случаем, чтобы повидаться с Фен.

Джейни не только испытывала безумную ревность к Фен; она страдала паранойей по отношению ко всему миру. Что думают о ее поведении мать Билли, Элен, Руперт, Мелис? Джейни нравилось иметь хорошее место под солнцем. Теперь придется основательно потрудиться, чтобы вернуть себе доброе отношение всех этих людей.

Все готовы были держать пари, что примирение долго не продлится.

Фен снова увидела Билли только на состязании в Критлдене в конце июля. Руперт предупредил ее, что там будет Джейни, поэтому, чтобы огорчаться как можно меньше, Фен прибыла как раз к началу скачек на главный приз, Золотой кубок Критлдена, который должен был принести победителю пятнадцать тысяч фунтов. Она обнаружила, что все стоит вверх дном. Стив Салливен, владелец Критлдена, который всегда радовал зрителей чем-то новеньким, на этот раз представил новое препятствие, о котором все жокеи сошлись во мнении, что его невозможно взять. Называлось оно «крепостной ров», и представляло собой две покрытых травой насыпи. Предполагалось, что лошади должны взбираться на первую насыпь до самой вершины, потом спускаться до середины насыпи и прыгать через ров трех футов глубиной на вторую насыпь, взбираться на ее вершину и спускаться с другой стороны. Там они должны были перепрыгнуть небольшой трехфутовый барьер в паре шагов от насыпи.

Стив Салливен побоялся, что на таких условиях все жокеи могут погрузить лошадей в грузовики и перебраться на десять миль по дороге в Прайпли Грин, где проходили другие большие скачки. Поэтому он объявил детали состязаний на Золотой кубок толкьо за час до начала скачек. Когда жокеи обнаружили, что в соревнования входит «крепостной ров», разверзся ад.

– Я в скачках с этим препятствием не участвую, – сказал Руперт.

– Я тоже, – сказал Билли.

– Если лошади и возьмут этот ров, то собьют все остальные барьеры, – сказал Айвор Брейн.

– Помните насыпь в Люцерне? – спросил Хампти. – После нее сразу была изгородь. Все лошади восприняли ее как следующую насыпь и проломились сквозь. Одну из датских лошадей пришлось застрелить. Я не намерен рисковать Садлбек Сэмом.

– Этот ров в три фута глубиной, – сказал Билли. – Если лошадь упадет туда, ей придется бороться за свою жизнь. Это ее сломает.

– Там очень пологий склон, – запротестовал Стив Салливен. – И он не скользкий. Лошади легко возьмут это препятствие, правда, Вишбоун? – добавил он, обращаясь за поддержкой к ирландцу.

– Конечно. Не вижу, какие неприятности могут произойти, – сказал Вишбоун.

– Ну вот, – сказал Стив. – Я проверил крепостной ров на своей старой кобылке. Она перемахнула его – и волосок не шевельнулся.

– Ее уже давно пора пустить на консервы, – рявкнул Руперт. – Не страшно, если она сломает ногу. А у нас лошади высшего класса. Я не хочу рисковать ста тысячами фунтов из-за какого-то проклятого рва.

Он отправился восвояси и пожаловался Мелису, который пришел и осмотрел конкурную дорожку.

– С моей точки зрения это вполне преодолимое препятствие. Нормальный ров.

– Это не для наших лошадей, – сказал Руперт.

Билли совещался с мистером Блоком.

– Я провел восемь месяцев, приводя Багля в форму, не для того, чтобы он разбился здесь в один момент. Вы станете сильно возражать, если я сниму его со скачек?

– Делай то, что считаешь нужным, парень, – сказал мистер Блок. – Мне самому не нравится, как выглядит этот ров. Первые лошади еще так-сяк пройдут, но потом трава окажется сбита копытами, и склон превратится в санную горку.

Однако спонсоры Стива Саливена, табачный гигант «Фьюм», вложили в соревнования уйму денег и хотели, чтобы скачки состоялись. В административном здании не смолкали телефоны. Стив предложил поставить взамен рва в конкурной дорожке высокую стенку.

– Нечестно, – сказал Руперт. – Стенка – это не то же самое, что насыпь.

– Это преимущество для небольших лошадей, – сказал Хампти. – Им нужно меньше места для разбега между спуском с насыпи и барьером.

Каунт Гай объявил крепостной ров vraiment dangerouse. Людвиг согласился:

– Это ваши английские приветы, Стив: непременно надо иметь ров! Тогда уж заведи еще замок, слона и сафари-парк с дикими зверями.

Стив Салливен весь вспотел. Ему еще никогда не приходилось сталкиваться с мятежом. Жокеи окружили его, мрачные и угрюмые, уперев руки в боки.

Фен тем временем тихо прогуливалась вдоль конкурной дорожки. День был тихий, неяркий – облачный, но теплый и сырой. Трава после недавних дождей была очень зеленой. Мошки плясали у Фен перед лицом. Наконец она добралась до крепостного рва и остановилсь, похлопывая кнутом по сапогам и разглядывая их с неодобрением. Шляпа съехала ей на лоб.

Все эти взрослые люди, и Гризл в том числе, подняли такой шум, подумала она. Кошачий концерт без тени достоинства. Руперт вышел к ней навстречу и поцеловал ее.

– Привет, ангел. Ты как раз вовремя, чтобы присоединитюсья к пикетам. Мы намерены доказать Стиву, что он неправ.

В этот момент к ним подбежал прихлебатель-телевизионщик в белой остроконечной шапке и розовых брюках в обтяжку.

– Ребята, ребята! Пора уже начинать! – крикнул он, оббегая большую кучу грязи. – Автогонки закончились, одиночные женские соревнования тоже, вот-вот наша очередь!

– Пшел вон к своим поганкам, тролль! – сказал Руперт.

– Пусть тролль, зато очень богатый! – хихикнул тот. – А ты – пушечное мясо. Будете вы состязаться, или нет? Это все, что мы хотим знать.

Жокеи сгрудились в кучу, чтобы посовещаться.

Фен стояла немного в стороне. Она поймала взгляд Билли. Секунду они смотрели друг на друга. Он заметил, как сильно она похудела. Джинсы стали ей велики, футболка висела, как на вешалке. Фен быстро отвернулась, наткнулась на барьер, сбила перекладину и сама потеряла равновесие. Выпрямляясь, она услышала, как Руперт отвечает человеку из Би-Би-Си:

– Ладно, включайтесь. Мы все будем участвовать в скачках.

Фен сбежала оттуда обратно на площадку сбора под дубами. Она обнаружила там Дездемону, которую Сара водила по кругу.

– Что стряслось? – спросила Сара.

– Большой скандал по поводу! кубкового состязания, – сказала Фен. – Мы все участвуем. Но у Руперта был такой подозрительный блеск в глазах, что я уверена – он что-то задумал.

– Позвони лучше Джейку.

– Нет. Он запретит мне участвовать.

Толпа зрителей гудела от сплетен и пересудов. Они видели, что жокеи собрались вокруг рва. Эти состязания должны были быть чуть ли не самым серьезным кубком года. Многие зрители проехали много миль, чтобы их увидеть. Трибуны кипели от возбуждения и взорвались радостными воплями, когда Руперт, первый из участников, появился перед публикой. Он подчеркнуто театрально снял шляпу перед судьями и пустил потного, покрытого пеной Снейкпита кэнтером по кругу, ожидая сигнала. Сигнал не давали, ожидая в свою очередь знака готовности от телевизионщиков.

По сигналу он бросил коня вперед по изумрудной траве. Снейкспит бежал образцово-показательно и отменно брал каждый барьер, приближаясь ко рву.

– Сейчас он всем покажет, как надо брать ров! – сказал полковник Роксборо.

– Не думаю, – мрачно сказал Мелис.

Все жокеи вскочили с мест, затаив дыхание, когда Руперт доскакал почти до самой насыпи – и в последний момент, чуть не повредив Снейкспиту зубы, направил коня кентером в обход, не обращая внимания на крики: «Не туда! Неверно!», и, придерживая галоп, сошел с круга.

В этом классе было заявлено тридцать пять лошадей. Следующие двадцать жокеев демонстративно объехали ров, или сошли с дорожки, не доезжая до него. Первые несколько кругов публика озадаченно чесала в затылке. Потом до них дошло, что они присутствуют свидетелями при забастовке, при преднамеренном саботаже целого класса состязаний. Недоумение толпы превратилось в ярость. Публика принялась орать, свистеть и хлопать. В шикарной ложе председателя с красной ковровой дорожкой у Стива Салливена был апоплексический припадок.

– Ублюдки! Сволочи! Все пошли на поводу у этой суки Кэмпбелл-Блэка!

Мелис наблюдал за спектаклем с предельным отвращением.

– Ведут себя, как шайка докеров или водителей такси, – оглушенно произнес полковник Роксборо. Он, сам того не сознавая, одну за другой поедал кисти винограда из вазы с фруктами. – Большинство жокеев захотят, чтобы Бичерса вышвырнули из Национальной лиги. Жокеям не позволено бастовать.

– Вы не можете прижать Билли, мистер Блок? – взмолился Стив.

– Я доверяю суждению Билли, когда речь идет о лошадях, – сказал мистер Блок. – На слеующей неделе еще одни скачки.

Мелис направился к площадке сбора. Билли, который последовал примеру остальных жокеев, только что сошел с дорожки под громкий гул толпы. Он избегал встретиться взглядом с Мелисом.

Из британских жокеев пока не участвовали только Дриффилд, Айвор и Фен.

– Вы сделали полных идиотов из судей и зрителей, – гневно сказал Мелис британской команде. – Если вам не нравится конкурная дорожка, так не участвуйте в скачках, но не опускайтесь до таких штучек! Вы хотите прикончить наш спорт?

Приз в пятнадцать тысяч фунтов был для Дриффилда серьезным искушением.

Но Каунт Гай и Людвиг оба сошли с дистанции, а кто он такой, чтобы спорить с экспертами? Дадли Диплок в комментаторской кабине Би-Би-Си был в отчаянии. У него со всех сторон звонили телефоны.

– Мы не можем переключиться на теннис? – взмолился он в одну из телефонных трубок. – Или на автогонки? Или на крикет? Где-нибудь должен сейчас идти матч на первенство графства!

Он схватился за другой телефон.

– Сиди там, Даддерс, – сказал редактор спортивных программ. – Это чертовски отличный сюжет. Наши специалисты по новостям сказали, чтобы непременно было интервью с Кэмпбелл-Блэком после всего. Похоже, что он был заводилой.

Дриффилд сошел с дорожки.

– Теперь ты, крошка, – обратился к Фен Руперт. – Доскачешь до насыпи. Не бойся толпы – только итальянцы швыряются бутылками – и сойдешь. BSJA не сможет отстранить нас всех.

Джейк лежал в своей кровати в больнице и ждал телефонного звонка. Он уже пять раз связывался с коммутатором. Телефонист был его приятелем. Они предоставили ему прямую линию, но звонка по-прежнему не было. Джейк злился на Фен. Может быть, она увидела Билли – Джейк заметил его на дорожке – и была слишком расстроена, чтобы позвонить. А теперь она явно собирается присоединиться к забастовке, организованной Рупертом. Крепостной ров выглядел очень опасным. Джейк был бы вне себя, если бы она участвовала в скачках. Если бы не участвовала – тоже. Он взял бутылку Lucozade со столика рядом с кроватью и налил себе порядочную дозу виски в бумажный стаканчик.

Нянечки собрались вокруг его кровати.

– Мы только что услышали по радио, что они бастуют.

– Бедный старина Дадли, – сказал Джейк, расхохотался и не смог подавить смех, даже когда в комнату вошла главная медсестра.

– Да, сегодня – самый черный, самый невероятный день в истории скачек, – отчаянно говорил Дадли. – Вот на дорожку выезжает малышка Фиона, я хотел сказать – Фенелла Максвелл, на своей Эсмеральде, я хотел сказать – на Дездемоне, прекрасной молодой кобылке, которая отлично выступала все лето. Интересно, собирается ли Фенелла поддержать забастовку, как все остальные жокеи.

Толпа безумствовала – вопила, верещала, визжала.

– Ска-чи, ска-чи, ска-чи! – скандировали они, топая ногами по трибунам и хлопая в такт.

– Все это должно очень нервировать лошадь, особенно молодую лошадь вроде Эсмеральды, – сказал Дадли. – Итак, что же собирается делать Фиона?

Фен подняла хлыст в сторону судей и бросила один взгляд на толпу, слившуюся в единую массу разверстых в вопле ртов. В следующий миг у ног Дездемоны шлепнулась банка из-под пива.

– Если вы прекратите этот жуткий ор, – крикнула Фен толпе, – я попробую пройти всю дорожку!

Ее услышала только горстояка зрителей, остальные решили, что она выкрикивает оскорбления, и завыли еще громче. Еще одна пивная банка ударилась о дорожку у ног Дездемоны. Фен обернулась и погрозила кулаком.

– С ней все в порядке? – тревожно спросил Билли.

– Я убеждена, что она достаточно взрослая, чтобы справиться, – сказала Джейни, бросив на него бешеный взгляд.

Фен едва услышала сигнал. Движимая яростью, она хлестнула Дездемону по шее и рванулась вперед. Над стенкой, над барьером, над параллельными перекладинами, над каменными столбами, над дорожкой – в нее полеетли еще две пивных банки – над воротами. Фен вышла на поворот и направила лошадь к крепостному рву, но вместо того, чтобы объехать его, как это сделали другие жокеи, Фен пустила Дездемону вверх по насыпи. Дездемона взобралась по травянистому склону. Первым, что увидели жокеи, были уши чалой лошади, потом над верхушкой насыпи показались ее морда и передние ноги.

– Ах, черт подери! – взревел Руперт.

– Предательница! – взорвалась Гризл.

– Щтрейкбрехер, – сказал Хампти.

– Она получит пятнадцать тысяч! – возмущенно сказал Дриффилд.

– Она еще не взяла препятствие, – сказал Билли.

– Глупая эксгибиционистка, – сказала Джейни. – Если она убьется, то так ей и надо.

Когда Фен добралась до вершины насыпи, толпа замолкла, как будто внезапно отключили звук. Пока небольшая кобылка шагом двигалась вдоль верха насыпи, потом брезгливо спустилась по склону и остановилась надо рвом, Фен дала ей возможность приглядеться к препятствию.

– Остановилась, – сказала Гризл.

– Только не делай шага назад, – сказал Билли, и в этот момент Дездемона легко перепрыгнула на противоположную сторону рва. Фен немного потеряла равновесие при прыжке, и ей пришлось хвататься за гриву лошади, когда та взбиралась вверх по склону второй насыпи. Каким-то чудом Фен удалось выровняться, и на дорожку она выехала в полном порядке. Мгновение толпа безмолвствовала, а потом разразилась оглушительным приветственным воплем.

– Чертовски отлично! – сказал Билли. – Прекрасно сделано, малышка.

Руперт и Джейни набросились на него в один голос:

– На чьей ты стороне?

– На стороне мозгов и отличного жокейского мастерства, – хмуро сказал Билли.

– Чудесная крошка! – прошептал Стив Салливен.

Полковник глотал черный виноград прямо с косточками.

– Если кто-то попробует не пустить эту девочку в Лос-Анджелес, то только через мой труп!

– Присоединяюсь, – сказал Мелис.

– Прошла, абсолютно все прошла! – кричал Дадли из комментаторской кабины. – Отлично сделано, Фелиция! Прекрасное выступление!

Джейк внезапно обнаружил, что вцепился в руку главной медсестры. С громогласным ревом, который возрос до оглушительного крещендо, толпа приветствовала возвращение Дездемоны. С деловым видом лошадка преодолела остальные препятствия. Казалось, она говорит всем своим видом: «Что за шум по пустякам?» Пройдя всю дорожку, она взбрыкнула, взмахнула хвостом и вышла галопом с круга.

Джейк повернулся к главной медсестре, которая улыбалась от уха до уха.

– Господи боже, вы это видели? Давайте выпьем.

– Вы же знаете, что в больнице спиртные напитки запрещены, мистер Лоуэлл.

– К черту запреты, – сказал Джейк, држажщей рукой потянувшись за другим картонным стаканчиком и наливая в него остатки виски.

– А, ладно, – сказала главная медсестра, чокаясь с ним стаканчиками.

– Чтобы никто с ней не разговаривал, – приказал Руперт.

– Устройте ей бойкот, – сказала Джейни.

Когда Фен вышла, толпа сгрудилась вокруг нее, не обращая внимания на других жокеев. Дездемона скрылась под лавиной похлопывающих рук.

Сара с трудом протолкалась к ним.

– О Дезди, о Фен, это было здорово! Я так боялась. – Она смахнула слезы. – С нами больше никто не будет разгоаривать.

Фен взглянула вверх на профессиональную ложу и увидела хмурые лица и устремленные на нее мрачные взгляды.

– Пикетчики выглядят сурово, – легкомысленно заметила Фен. – Они устроят нам бойкот.

Но сердце ее упало.

– Черт побери! – сказал Билли, вскакивая на ноги. – Не будьте такими мелочными!

– Сядь! – громыхнул Руперт.

– Не смей заговорить с ней! – взвилась Джейни.

Не обращая внимания на протестующие крики, Билли спустился по каменным ступенькам, перескочил через бортик площадки и пробился к Фен.

– Отлично сделано, красотка. Ты всех нас уела.

Фен вздрогнула, побледнела и уставилась сверху вниз на любимое знакомое лицо со смеющимися глазами и солнечным бликом в седеющих волосах. Никогда она еще не испытывала такого сильного искушения упасть со спины Дездемоны прямо ему в объятия.

– О Билли, – ее голос дрогнул. – Мне так тебя не хватает.

Он не успел ответить.

Примчался Дадли Диплок, таща микрофон. Из уважения к телевидению толпа расступилась, чтобы пропустить его, и сомкнулась за ним, размахивая руками и пытаясь попасть в камеру. Журналисты столпились вокруг.

– Удачи, Фен!

Трибуны снова взревели в громогласном приветствии. Фен развернулась в седле. Вишбоун перепрыгнул ров, но сбил барьер, так что Фен по-прежнму была впереди. Айвор готовился к выходу.

– Если ты смогла это сделать, Фен, – сказал он с обожанием в голосе, – то я могу тоже попробовать.

После этого остальные жокеи преодолели ров без неудач.

Ганс Шмидт удачно прошел все препятствия дорожки на своей новой лошади по кличке Папа Гайдн, а общее время у него оказалось на одну десятую секунды меньше, чем у Фен. Он получил пятнадцать тысяч фунтов и кубок, но венок из дубовых листьев – символ победителя – он снял с Папы Гайдна и надел на шею Дездемоне. Толпа взорвалась криками в знак одобрения.

– Я забрал деньги, – сказал он, целуя Фен, – но лавры достались тебе.

Зрители кричали и хлопали, и вызвали Фен на второй круг почета.

Дадли снова подошел к ней с микрофоном.

– Что заставило тебя преодолеть это препятствие вопреки другим жокеям?

Фен усмехнулась.

– Мне не нравится, когда толпа мужчин указывает мне, что делать. По-моему, они вели себя, как стадо.

– Дерзкая речь, – сказал Дадли. – Ты не боишься, что стала очень непопулярной?

Фен пожала плечами.

– Каждый мог перепрыгнуть ров, если хотел.

– Это Джейк велел тебетак поступить, правда?

– Я не позвонила ему, – призналась Фен. – Я боялась, что он велит мне этого не делать. Извини, Джейк, – сказала она в камеру.

– Вы все наверняка знаете, – сказал Дадли, – что зять Фионы, чемпион мира Джейк Лоуэлл, сейчас находится в больнице на лечении скверного перелома руки.

– Ноги, – мягко поправила Фен.

– Ноги. И мы все желаем тебе самого лучшего, Джейк, и надеемся скоро тебя увидеть. Сегодняшнее событие может оказаться лучшим лекарством!

– За это стоит выпить еще, – сказала главная медсестра. – Ваш виски мы, похоже, прикончили, мистер Лоуэлл. Кажется, у меня в кабинете есть немного бренди.

Джейни пила весь день. И когда они с Билли вернулись в грузовик, она первым делом потянулась к бутылке водки.

– Какого черта тебе понадобилось протолкаться к ней и поздравлять ее перед всей прессой и телекамерами? – српосила она.

– «Что подумают люди?» – сказал Билли, стараясь обратить все в шутку.

– Они подумают, что ты по-прежнему в связи с ней.

– Подумают. Если ты будешь так орать.

– Надо полагать, в этот волнующий миг ты договаривался с ней о свидании.

– Нет.

– Или говорил, как ты по ней соскчился.

– Я всего лишь сказал ей, что она отлично выступила. Она заслужила похвалу. Я терпеть не могу, когда люди сбиваются в кучу против кого-нибудь потому, что им не хватает храбрости выступить против него в одиночку. Много лет назад я участвовал в таком сговоре против Джейка, и мне до сих пор мучительно стыдно. Я дал себе зарок никогда этого не повторить.

– Ты, наверное, страшно ее хотел в тот момент.

Билли посмотрел на ее лицо, красное и с расплывшимися чертами от бешенства.

– Ради господа бога! – рявкнул он. – Ты трахалась на стороне почти год!

– Я так и знала, что недолго ждать, пока ты начнешь меня обвинять!

– Я тебя не обвиняю, – устало сказал Билли. – Но если я могу забыть про Кева, то почему ты не можешь забыть про Фен?

– Я оставила Кева, потому что у нас все кончилось, потому что я от! него устала. Твоя история с Фен была в самом разгаре. Откуда мне знать, что у тебя с ней уже все? Что ты не лежишь рядом со мной и не мучаешься похотью к ее мальчишескому телу?

Билли наполнил чайник из крана и включил газ. Он был так неловок, зажигая спичку, что едва не сжег сбе ресницы. Даже газ был против него. Он устал, он был голоден, ему ужасно хотелось выпить. Его угнетало сознание того, что Багль мог бы перескочить крепостной ров, и он бы выиграл пятнадцать тысяч. И ничего из этого не осуществится, если Джейни не сделает ему навстречу хотя бы один шаг из десяти.

– Откуда мне знать, что между тобой и Фен все кончено? – Она разразилась шумными всхлипываниями.

Билли нагнулся и обнял ее.

– Тебе придется поверить мне. Я люблю тебя, и всегда тебя любил. Я связался с Фен, потому что умирал от одиночества, и ты не поможешь ни мне, ни себе, вызывая память о ней каждые пять минут.

– Я знаю, – всхлипнула Джейни. – Я не знаю, почему ты связался со мной.

Новый синдром, который, как решил Билли, Джейни подхватила у Кева, выглядел так: сначала милое и легкое настроение, затем период основательного употребления спиртного, затем брань и швыряние посуды, затем самобичевание и безумное самоуничижение. Билли находил эту последовательность изматывающей. У него был ужасно трудный год. Временами он задумывался, достаточно ли широки его плечи, чтобы нести проблемы их обоих, его и Джейни. Обнимая ее тяжелое, цветущее, обильное слезами, дышащее алкогольными испарениями тело, Билли посмотрел в окно на Критлденские дубы на фоне пустого синего неба и внезапно его заполнила тоска по Фен, по ее веселью, невинности и доброте. Она была так восхитительна сегодня, смущенная и дерзкая, с блеском в зеленовато-голубых глазах, как у котенка – когда ожидала, что остальные жокеи набросятся на нее. Свист чайника заставил Билли и Джейни подпрыгнуть обоих.

43

«Сколько миль до Ковентри?» – вздохнула Фен. – «Трижды двадцать и еще десять. А доберусь ли я туда при свете свечи? Да – Но обратно не возвращайся».

Это была последняя ночь трехдневных скачек в Ист-Йоркшире. Фен лежала в постели, прижимая к себе медвежонка Лестера, и слушала, как дождь надоедливо барабанит по крыше грузовика. Сон снова ускользнул от нее, и даже новая книжка Дика Френсиса не смогла ее отвлечь. Фен отложила книгу и потянулась за своим дневником, где между сентябрем и октябрем была вложена потрепанная фотография Билли. Билли смеялся, глаза его сверкали под солнцем Люцерны.

На следующей неделе предстоял Уэмбли. Это были отчаянные шесть недель для Фен. После Криттлдена британские жокеи сдержали слово и устроили ей бойкот. На каждых состязаниях, на которых она появлялась, люди, которые недавно были ее друзьями, не отвечали на ее слова или демонстративно поворачивались к ней спиной. Фен знала, что за этим стоит Руперт. Он перестал проявлять к ней хорошее отношение, когда она рассталась с Билли, а тут она привселюдно продемонстрировала неповиновение ему самым унизительным для него образом. Это было для Руперта ужасным ударом по самолюбию. А поскольку большинство жокеев либо боялись Руперта, либо завидовали стремительному взлету Фен, они были только рады следовать его примеру по отношению к ней.

Однако, дело было не только в Кэмпбелл-Блэке. Нога Джейка наконец зажила; ожидалось, что он выйдет из больницы вскоре после Уэмбли, а весной уже будет выступать. И если Криттлденская победа Фен взбесила жокеев, то публику она просто околдовала. Новости о том, что жокеи бойкотируют Фен, достигли прессы, которая вся была на стороне девушки. Накануне вечером начал! звонить телефон: газеты, журналы и телекомпании наперебой просили интервью. На Фен потоком посыпались приглашения выступать на обедах, на открытиях супермаркетов, написать в клубы владельцев пони, пожертвовать разные предметы своей одежды для продажи на благотворительных аукционах. Где бы она ни появлялась, ее окружала толпа охотников за автографами. По почте к ней приходили груды писем от поклонников – восторженных мужчин и маленьких девочек, которые хотели получить от нее фотографию с подписью или совет касательно их пони.

Для публики, всегда жадной к новым идолам, Фен великолепно соответствовала шаблону. Ее гибкая фигурка неопределеного пола с намеком на отсутствие аппетита, неровная мальчишеская стрижка и лицо с озорным и в то же время задумчивым выражением, в высшей степени хотогеничное – Фен была стопроцентное дитя своего времени. Точно так же, как Джейк привлекал публику своей загодочностью, точно так же Фен они любили за то, что она не умела скрывать свои чувства. Она пребывала либо в ярости, либо в отчаянии, либо в восторге, а ее природное дружелюбие делало ее всеобщей любимицей.

Фен льстили слава и обожание, но вся ее энергия была сосредоточена на лошадях; а единственное, что ей было дорого – это Билли.

Лошади чувствовали себя великолепно, за исключением Харди, который подрос и стал плохо управляем. Он стал слишком сильным и быстрым, и с тех пор, как в начале месяца на скачках Ройял и Ланкастер он убежал от нее и перемахнул через два ряда девушек-охранниц, которые тихо сидели рядом с площадкой, Фен стала его бояться – и он это знал. Если Харди станет еще хуже, он будет серьезной опасностью для Джейка, когда тот только вернется в седло.

Лошади отнимали у нее все время, и даже больше, и только в бесконечных поездках или ложась спать – обычно гораздо позже полуночи – Фен позволяла себе мысли о Билли.

Через мафию конюхов просочились слухи, что не все ладно в доме Ллойд-Фокс. Трейси рассказал Диззи, Диззи рассказала Саре, Сара рассказала Фен о бесконечных ссорах по ночам, о том, как Джейни на автостраде вытряхнула все содержимое чемодана Билли в окно, потому что Билли якобы слишком быстро ехал, о том, как Джейни со скандалом утащила Билли с вечеринки BSJA, потому что она услышала, будто туда придет Фен. И о том, что Билли выглядит бледным и изможденным, и огрызается на конюхов, что на него не похоже.

Так что Фен жила крохами надежды. Она знала, что Билли сделает все, чтобы спасти брак, ноне могла не считать дни до Уэмбли в октябре, где они на неделю окажутся все под одной крышей.

На следующий вечер очень усталый Билли вернулся домой с Лисбон Шоу. Это были первые скачки, на которые Джейни не ездила вместе с ним с тех пор, как они снова стали жить вместе. Она осталась дома, чтобы написать для «Пост» статью о международных игроках в поло. Поначалу для Билли было облегчением оказаться вдали от истерик и скандалов, но очень скоро прежние демоны стали преследовать его. Он полностью простил Джейни то, что она уходила к Кеву, но не мог справиться с нездоровым, терзающим его страхом, когда звонил домой и не заставал Джейни дома. Он не выносил мысли о том, что она будет тесно общаться с симпатичными игроками в поло. Он помнил, как она в первый раз брала у него интервью. Он просто слышал, как она говорит:

– Последнее ваше выступление, это было так здорово! Ты просто чудо. А какие у тебя бицепсы! Можно потрогать? Нужно быть очень смелым человеком, чтобы играть в поло.

Он и Руперт добрались до Пенскомба, когда огромное красное сентябрьское солнце садилось за лесом. Деревья едва только начали желтеть, но шелковица посреди двора уже вся была лимонно-желтой, и в воздухе стоял осенний запах влажной палой листвы. Билли присмотрел за разгрузкой и размещением своих лошадей, и решил пройти полмили до дома в сумерках. Ему нужно было время, чтобы подготовиться к встрече с Джейни. В каком она будет настроении? Скучала ли она по нему? Или обшарила все его полки в поисках обличающего свидетельства? Он боялся предстоящего на следующей неделе Уэмбли, потому что присутствие Фен вызовет новые ссоры и оскорбления.

Роса уже покрыла траву; голубоватый дым от сотен костров смешивался с сырыми испарениями от ручья, протекающего по дну долины. Когда Билли подходил к коттеджу, его выбранил черный дрозд; золотые далии в саду уже поблекли в меркнущем свете. Болезненное ощущение тревоги снова овладело Билли. В коттедже не горел свет.

О боже, где она? Она знала, что он возвращается сегодня вечером. Билли бросился бежать, поскальзываясь на влажных листьях. Он с громким треском распахнул калитку. Это даст игроку в поло возможность надеть брюки. Нет, он не должен так думать! В слдующий миг ему навстречу вылетела Мэвис, восторженно приветствуя его. Дверь коттеджа была открыта. Джейни, должно быть, выбежала в спешке. Билли отчаянно швырнул чемодан на желтые плитки холла, чтобы обе руки были свободны, и запустил их в шерсть Мэвис, которая извивалась всем телом от радости.

– Билли, дорогой, это ты? – позвала Джейни.

Охваченный облегчением, Билли смог только хрипло крикнуть:

– Да.

– Я в гостиной.

Он обнаружил ее за пишущей машинкой. На ней были только футболка без рукавов и красные трусики.

– Я подумал, что тебя нет дома, – пробормотал Билли.

Она вскочиа с места и подбежала к нему.

– О, дорогой, прости. Статья так хорошо шла, я не хотела отвлекаться, чтобы включить свет.

– Ты испортишь глаза, – сказал Билли. – Извини, что я тебя прервал. Будешь продолжать?

– Конечно нет, раз ты вернулся. Как успехи?

Билли расстегнул вещевой мешок, достал пригоршню розочек и высыпал их на стол.

– Прекрасно! – сказала Джейни, разбирая розочки. – Две первых, три вторых, третья, четвертая и две пятых.

– Одна из первых – это Гран При. Я получил уйму призов – красивые кухонные часы, и телевизор, и совершенно неприличного фарфорового быка с огромным членом. Я оставил все у Реперта. Заберу завтра утром.

Глядя на Джейни, склонившуюся над розочками, на ее полные груди и выбивающиеся из трусиков прядки волос, Билли почувствовал, как встает его собственный член и пожелал, всегда хотеть Джейни так сильно. В последнее время у них было не очень хорошо с сексом, потому что Джейни часто засыпала пьяной. Но если сегодня им удастся не поскандалить прежде, чем они лягут в постель, то он ее трахнет.

Джейни подняла глаза, неправильно истолковав его взгляд.

– Извини, что я так ужасно выгляжу, но я выводила Мэвис на прогулку в лес после обеда и промочила брюки, а потом не хотела отвлекаться на то, чтобы найти другие.

– Ты выглядишь прелестно.

– Я была образцовой маленькой женушкой, – продолжала Джейни. – В духовке булькает кастрюля; я погладила все твои рубашки – боюсь, правда, это мне не очень удалось, некоторые воротнички закручиваются хуже, чем хвост Мэвис; и я забрала твою куртку из чистки.

Билли обрадовался, что она в хорошем настроении, но потом вдруг испугался. Последний раз, когда он видел ее такой увлеченной, словно порхающей по воздуху, озаренной внутреннин светом, который не имел никакого отношения к его возвращению домой, это было начало ее романа с Кевом. Билли отчаянно захотел выпить чего-нибудь крепкого, чтобы заглушить страхи.

Джейни прочла его мысли.

– Давай выпьем.

Он последовал за ней в кухню, которая выглядела на диво опрятной. Джейни вынула два бокала и, вместо того, чтобы налить себе водки, достала из холодильника пакет апельсинового сока. Наполнив стаканы, она протянула один ему.

– Ты не будешь водку?

– Нет. Я должна кое-что отпраздновать.

– Ты продала книгу в Америку?

– Нет. Я бросила пить на несколько месяцев. – Она чокнулась с ним бокалами. В глазах ее сверкал тот самый огонек. Билли больше не мог смотреть на нее. Он подошел к шкафчику и стал перебирать пришедшую на его имя почту.

– Если говорить точно, то на семь с половиной месяцев, – сказбла Джейни.

– О чем ты?

– О сроке, на который я бросила пить.

– Почему? – устало спросил Билли.

– У меня будет ребенок.

Билли уронил письма.

– Твой ребенок, – мягко сказала Джейни. – Наш ребенок.

– Откуда ты знаешь? – пробормотал он. Уже было так много ложных тревог.

– Джеймс Бенсон сегодня подтвердил это.

– Он уверен?

– Абсолютно.

Билли обернулся к ней, все еще не веря.

Джейни бросилась к нему, обвила его руками и спрятала лицо у него на груди.

– О господи, – сказал Билли, – какое счастье! Господи боже мой, какое счастье. Где можно тебя обнять, чтобы не повредить ребенку?

– Где хочешь. Ему пока только шесть недель.

– Почему ты мне не сказала, что идешь на прием к Бенсону?

– Я не хотела, чтобы ты волновался раньше времени. И еще я сказала себе, что если не проболтаюсь до того, как будут результаты анализов, то все будет хорошо. Вроде того, как ты не пьешь, пока не оплачены все счета.

– Они оплачены. Лисбон покрыл почти все. О ангел мой, как я счастлив!

– Ты уверен? – спросила она дрожащим голосом. – Ты не д-думаешь, – она запнулась на этом слове, – что я сделала это, чтобы привязать тебя к себе?

Она взяла его лицо в свои ладони и обнаружила, что! оно мокро от слез.

– Я так переживал из-за низкого содержания спермы, – пробормотал он. – Я чувствовал себя таким дерьмом из-за того, что не способен дать тебе ребенка. Дорогая, я так счастлив. Это лучшая новость за всю мою жизнь. Ты не против, если мы позвоним моей маме и расскажем ей? Она будет вне себя от восторга.

– Ты думаешь? – с сомнением спросила Джейни. – Она уже давно не увлечена мной.

– Конечно будет.

– Ой, и я еще рассказала Элен, – сказала Джейни. – Она позвонила сегодня днем, а я была так взволнована, что просто должна была кому-нибудь рассказать.

– Она обрадовалась?

– А, ты же знаешь Элен, – сказала Джейни. – «Это будет положительным переживанием для тебя, Джейни. В конце концов, ты еще находишься в наилучшем возрасте для того, чтобы завести ребенка». Глупая корова.

Билли усмехнулся.

– Все еще не могу поверить. О господи, это прекрасно!

Зазвонил телефон. Билли одним прыжком оказался около него.

– Привет. Знаешь, какая у нас новость? Ну да, – сказал он слегка сконфуженно, – Элен тебе наверняка сказала. Правда? Я еще не спустился с небес на землю.

– Руперт ужасно рад, – сказал Билли, кладя телефонную трубку. – Он хотел принести двухквартовую бутыль «Крюга», но я сказал, что это не для нас. Тогда он предложил отличную траву, которую ему продал Гай.

Джейни хихикнула.

– Это нам тоже теперь не подходит. Мы – будущие родители, и должны проявлять ответственность. Вместо этого всего давай пойдем трахаться.

Фен и Сара прибыли в Уэмбли в полночь воскресенья. Фен была в ужасном состоянии. Она толком не спала и не ела уже несколько недель. Джейк не мог ей особенно помочь на расстоянии. Вчера Фен неудачно упала с Харди, и спина у нее болела до сих пор. Сама только мысль о том, чтобы всю неделю участвовать в скачках – на четырех лошадях, в категориях соревнований, которые длятся до самого вечера – пугала ее.

На следующее утро, когда она собиралась идти регистрироваться, Фен глянула в окно мимо розовых занавесок и увидела Билли, лошадь которого шла шагом по кругу для категории новичков. На нем были старые зеленые плисовые брюки и твидовый пиджак, и он смеялся над какой-то остротой Руперта. Он выглядел таким счастливым, таким беспечным и молодым – гораздо моложе, чем прежде. Сердце Фен сжалось от тоски по нему. Я не излечилась, панически подумала она. В административной палатке она обнаружила Хампти и Гризельду. Оба повернулись к ней спиной. О господи, как долго еще будет продолжаться эта глупая пантомима?

Ранним вечером, когда Фен меньше всего этого ожидала, она наткнулась на Билли. Он был очень дружелюбен с ней, но какой-то странный, что-то в нем изменилось. Он избегал встретиться с ней взглядом и один за другим выпаливал вопросы про Джейка, про ее лошадей и успехи. Он дважды спросила ее про Лорел и принес Фен свои поздравления сердечным тоном, абсолюуно ему не свойственным. Казалось, он почти торопится поскорее расстаться с Фен, что вызвало у нее гораздо большую депрессию и дискомфорт, чем поведение всех остальных жокеев, вместе взятых.

Фен побрела в конюшни. Окошко в стойле Маколея было закрыто, чтобы обожатели из публики не кормили его и не выдергивали на память волоски из его гривы. Фен скользнула в стойло и быстро закрыла за собой дверь. Маколей радостно пошевелился, но не встал. Она села на солому рядом с ним, гладя его гриву, все еще завитую после дневных косичек.

В этот вечер было два состязания – костюмированная парная смена, а потом – кубок «Санди Таймс» с призом десять тысяч фунтов. Фен не приняла участие в парном состязании, потому что побоялась, что никто не захочет быть ее партнером. До нее донеслись снаружи взрыгы хохота. Она поднялась и выглянула в щель. Мимо шли Руперт и Билли, одетые в ажурные чулки, туфли на каблуках, юбки и рубашки с подложенными кокосовыми орехами, которые должны были изображать груди. Руперт, неотразимый в блондинистом парике, представлял миссис Тэтчер, а Билли с копной волос на голове изображал Ширли Вильямс. Они прошли мимо, и стало слышно, как в соседнем стойле Сара готовит Харди к скачкам на приз «Санди Таймс». Фен вздохнула и снова опустилась на солому рядом с Маколеем. Она почти задремала, когда снаружи простучали копыта и послышался возбужденный голос:

– Знаешь, что? Слухи, слухи.

Это был Диззи.

– Что? – спросила Сара, подходя к двери.

– Где Фен? – поинтересовался Диззи.

– По-моему, в грузовике. Я ее давно не видела. Ну, давай, выкладывай.

– Джейни Ллойд-Фокс беременна.

Рука Фен судорожно вцепилась в гриву Маколея.

– Господи боже, – сказала Сара. – А ты откуда знаешь?

– Ну, я был в палатке, когда Каунт Гай, Билли, Руперт и Дрифф реистрировались. Каунт Гай хлопнул Билли по спине и сказал, что до него дошли слухи, tres interessant, и Билли весь покраснел, и был доволен, и признал, что у Джейни будет ребенок. Каунт Гай, конечно, нброчно щекотал самолюбие Билли. Ему не понравилось, когда Билли и Джейни! расстались – это могло помешать ему ухаживать за Лавинией. Как бы там ни было, они все стали поздравлять Билли, и хлопать его по плечу, и тут чертов Дриффилд спросил: «А кто отец? Кевин Коли?» В следующий момент Билли врезал ему в челюсть. Шмяк – и Дрифф пролетел через всю палатку. Потом Билли прыгнул на Дриффа, взял его за горло, вопя: «Возьми свои слова обратно, ублюдок!» и прочие приятные словечки.

– Ох ты господи! – сказала Сара.

– Руперт и Каунт Гай отташили Билли, а Дриффилд сказал, что он добьется того, чтобы Билли отстранили. «Не добьешся», – сказал Руперт. – «В правилах BSJA нет ничего по поводу отстранения участника до начала состязаний, уолько во время них».

Оба конюха захихикали.

– Как бы там ни было, – продолал Диззи, – Мелис заставил Дриффилда извиниться. Дрифф слазал, что! он просто пошутил, тогда Билли, Руперт и Гай развернулись и вышли, не зарегистрировашись, и вернулись в палатку через пять минут, когда Дриффилд уже вышел. Так что похоже, что следующий кандидат на бойкот – это Дрифф, а не твоя бедняжка Фен.

– Господи, – сказала Сара. – Фен просто с ума сойдет, когда узнает. Билли, должно быть, в восторге от Джейни, раз так набросился на Дриффа. Я рада, что наконец кто-то его отделал, Дрифф – такая ядовитая жаба.

– А я думал, что Билли не может иметь детей, – сказал Диззи. – Как ты думаешь, это ребенок Кева?

Двигаясь как лунатик, Фен вышла из стойла Маколея.

– Фен! – задохнулся Диззи и попятился к терпеливо ожидающему Арктуру. – Мы не знали, что ты здесь.

– Наверняка, – сказала Фен. – Иначе вы бы не держали лошадь Руперта на ветру. Все, что вы способны делать – это целыми днями сплетничать.

Не позаботившись даже закрыть дверь в стойло Маколея, Фен нетвердыми шагами направилась прочь. «У Билли будт ребенок», – снова и снова повторяла она дрожащими губами. Она сама не знала, куда идет, но в результате оказалась в грузовике и заперла за собой дверь.

Через несколько минут раздался стук в дверь.

– Фен, это Сара. Начинаются скачки.

– Мне плевать, – всхлипнула Фен. – Оставь меня.

– Ну пожалуйста. Мне жаль, что ты все услышала, но Харди готов, и я знаю, что ты хотела выступить на нем в этой категории.

– Бога ради, уйди.

– Впусти меня. Я не хочу оставлять тебя одну.

Фен не ответила. Она лежала на своей постели, судорожно всхлипывая, дрожа, как параличная собака. Она больше не могла терпеть. У нее впереди не было ничего, ничего. В конце туннеля погас свет; оба выхода были замурованы; надежды не осталось. «Ох, Билли, Билли», – простонала она.

Потом она услышала, как кто-то дергает ручку. Послышались голоса, на ручку нажали посильнее, дверь подалась, и всю жилую загородку залило светом.

– Уйдите! – крикнула Фен. – Я просто не могу больше. Не могу!

Она увидла силуэт мужчины на фоне дверного проема.

– Билли! – хрипло вскрикнула Фен, поддавшись безумной надежде. – О Билли!

– Увы! Нет, крошка, – протянул тот. – Тебе придется удовольствоваться вторым из лучших.

Это был Дино Ферранти.

Фен снова скорчилась на кровати.

– Оставьте меня в покое все! Могу я побыть в… ном одиночестве?

– Нельзя… ться в одиночестве. Это физически невозможно, – сказал Дино, садясь на кровать и привлекая Фен к себе. – Успокойся, детка. Ну все уже, все. – Он гладил ее мокрые от слез волосы. Ее рубашка промокла насквозь. Дино пришел в ужас от того, каким хрупким было прижатое к нему тело Фен.

– Я так сильно люблю его, то просто не знаю, как мне быть.

– Тихо. Помолчи пока.

Постепенно она затихла.

– Что мне делать? – повторила она с дрпжью в голосе.

Дино вытащил бумажную салфетку, промокнул Фен глаза и дал ей еще одну салфетку, чтобы высморкаться.

– Перед тобой должны выступать еще двенадцать жокеев. Ты должна одеться и участвовать в этом состязании.

– Нет. Будь все проклято!

– Еще как да. Представь себе, что это случилось бы Лос-Анджелесе. Ты не можешь просто так взять и не выступить. Каждое состязание – это тренировка перед Олимпиадой, верно?

– До Лос-Анджелеса еще десять месяцев, – буркнула Фен. – А я не знаю, как прожить хотя бы пять минут.

Теперь ее била дрожь.

Дино налил в стакан бренди.

– Выпей вот это.

– Не хочу.

– Хочешь. Открой рот.

Он почти насильно влил в нее бренди.

– Скотина, – сказала Фен, но выпила.

– Теперь снимай эту одежду.

Он по-отцовски снял с нее рубашку и жокейскую куртку, перпачканые помадой и тушью.

– Это мои счастливые рубашка и куртка, – простонала Фен, закрывая грудь руками.

– Сегодня они не принесли тебе удачи, – сказал Дино. – Попробуй друой вариант. – Он протянул ей чистую рубашку.

– Я не буду выступать! – строптиво сказала Фен. – Только не на Харди. Он – просто кошмар. И я не видела дорожку.

– У тебя будет время посмотреть последние три круга, – сказал Дино. – Пойдем. Надевай куртку. Возьмешь мои темные очки.

– Я тебя ненавижу, – сказала Фен. – Самым настоящим образом ненавижу.

На мгновение, когда она глянула на себя в зеркало, а Дино стоял позади, Фен была поражена контрастом между своей призрачной фигуркой, бледным лицом и опухшими глазами, и Дино – орехово-загорелым и странно-элегантным в черной шелковой рубашке и светло-сером костюме. С тех пор, как Фен последний раз его видела, Дино покрасил себе седые пряди в волосах.

– Красотка и Чудовище, – сказала она.

Новости о беременности Джейни и о том, что Билли побил Дриффилда, разлетелись мгновенно.

Фен выбралась из грузовика и обнаружила, что вокруг кишат репортеры. Дино безжалостно разогнал их. Нет, Фен ни с кем не будет разговаривать. И автографы давать тоже не будет. Загораживая ее своими руками, он пробился сквозь толпу.

– Кто это с ней? – спросил репортер из «Экспресса». – Знакомое лицо.

– По-моему, он актер, – сказала девушка из «Миррор».

Каким-то чудом они еще успели посмотреть пару кругов.

– Обрати внимание на стенку, – предупредила Сара. – На ней было много ошибок. А комбинация рассчитана на странное число шагов лошади. Все начинали делать три шага, потом меняли решение, слишком рано придерживали лошадей и сбивали третье препятствие.

– Ты-то уж про это все знаешь! – рявкнула Фен на Сару.

– Мне очень жаль, Фен, – приглушенно сказала Сара. – И я так рада, что ты собралась с силами, чтобы выступить.

– Я бы этого не сделала, – сказала Фен, бросая ядовитый взгляд на Дино, – если бы этот Муссолини в сапогах по колено не явился сюда. Почему я не могу спокойно умереть?

На дорожке как раз была Мери Джо Уилсон, «номер один» среди американских женщин-жоккев, с золотисто-рыжими волосами, невероятно привлекательная. Она выбила кирпич из стены, сбила перекладину со второго препятствия и врезалась в третье. Толпа сочувственно замычала.

– Что я тебе говорил? – сказал Дино. – Привет, Мери Джо! – крикнул он возвращающейся с круга наезднице.

– Дино! – Ее лицо просветлело. – Я не знала, что ты в Европе.

– Сколько прошли чисто? – спросила Фен у Сары.

– Только четверо.

Дино снял с протестующей Фен свои темные очки.

– Но у меня все еще красные глаза!

– Просто представь себе, что ты – белая крыса.

Фен верхом на Харди выехала из-за вишневых занавесей на ярко освещенную арену.

– И вот мы видим Фенеллу Максвелл! – восторженно завопил Дадли Диплок. – Фенелла Максвелл, недавно с таким блеском занявшее второе место в скачках на Золотой кубок Криттлдена, верхом на Харди!

Зрители, которые были страшно разочарованы, когда Фен не появилась на своем назначенном месте в классе, и уже решили, что она не участвует, разразились воплями удивления и восторга.

– Чертовски несправедливо, – буркнула Гризл. – Почему ради нее нарушают правила?

– Она теперь звезда, – сказал Билли. – Эти ребята пришли посмотреть на нее.

Настоящего спортсмена отличает способность забывать о горе, включаясь в работу, и выступать несмотря ни на что. Фен так неуверенно взяла два препятствия, что едва не сбила перекладины – у ее поклонников перехватило дух – но потом переключилась на автопилот. Харди, которому предоставилась возможность показать себя и свои истинные качества, прошел дистанцию без ошибок. Публика буйствовала в восторге. Их идол не подкачал. Криттлден не был всего лишь случайной удачей.

– Слава богу, что я не осмотрела дорожку до начала, – сказала Фен, сойдя с круга. – Я бы так перепугалась, что не смогла бы перейти стартовую черту.

– Ты чуть не сбила первые два барьера, – сказал Дино.

– Не начинай себя вести как Джейк, – ледяным тоном ответила Фен. – Я возвращаюсь в грузовик.

– Ничего подобного, – сказал Дино, ловя ее за шиворот. – Ты должна выступить еще раз.

Он отвел ее в жокейскую ложу, чтобы посмотреть на первые круги. Его приветствовали со всех сторон.

– Где твои лошади? – спросил Ганс Шмидт.

– Прибудут послезавтра. Я мог бы участвовать в Виктор Льюдорум – на Мэнни.

Тут объявили номер Билли. Позади Фен и Дино Джейни Ллойд-Фокс вела светскую беседу. Она была восхитительна в красном шерстяном комбинезоне Лаура Эшли.

– Можно подумать, что она на восьмом месяце, – яростно буркнула Фен.

Джейни разговаривала с Дорин Хэмилтон. Она разговаривала медленнее, чем обычно, так что Фен слышала каждое слово.

– О да, Билли просто вне себя от счастья. В ту ночь, когда я ему об этом сказала, он до утра не мог заснуть от восторга. Это должно потрясающе подействовать на его карьеру. Он говорит, что теперь скачет за двоих. А со мной он обращается так, словно я фарфоровая. Пыль мне вытирать не позволяет.

– Она этим никогда особенно не занималась, – сказала Фен себе под нос. Костяшки ее пальцев побелели, с такой силой она сжимала кнут.

– Когда срок? – спросила Дорин.

– В июне. Билли должен как раз участвовать в Ройял и Интернэшнл, но он говорит, что, возможно, откажется от обоих.

Скаковое поле закружилось у Фен перед глазами.

– О, вот он, мой дорогой Билли! – воскликнула Джейни, когда Билли, который должен был выступать первым, появился на арене. Он широко усмехался. – Не правда ли, перспектива отцовства ему к лицу?

Дино положил руку Фен на колено.

– Не обращай на нее внимания, – сказал он. – Она специально старается довести тебя.

Багль прошел дистанцию за невероятно короткое время. Джейни впала в шумный экстаз.

– Я никогда раньше не видел, как выступает Билли, – сказал Дино. – Он чертовски хорош. Его никто не переплюнет.

Он оказался прав. И Людвиг, и Вишбоун показали большее время. На арене появился Руперт под обычные восторженые вопли школьниц. Вся трибуна девочек из пони-клубов, преисполненных надежды потерять девственность по такой прославленной причине, вскочила на ноги с приветственными криками.

– Просто невероятно, что кто-то с такой красивой внешностью может быть таким ублюдком, – сказал Дино. – Как черный дрозд, который поет самую изысканную песню и одновременно срет на тебя. О господи, ты посмотри, какой разгон! Ему нужны были бы стартовые ворота.

Снейкпит рванулся по дорожке. Препятствий словно и не существовало. Он перепрыгивал их без малейшего усилия, как камешек, запущенный по воде.

– Он сильно повысил класс со времени мирового чемпионата, – сказал Дино, когда Руперт прошел дистанцию на две секунды быстрее Билли. – Я просто не могу им! не восхищаться.

– А я могу, – сказала Фен. – И даже слишком легко.

Довольно погрузив руку в заплетенную косичками серо-стальную гриву Снейкпита, Руперт вынырнул из-за красных занавесей, испугав Харди.

– Ты чего не смотришь, куда едешь, дубина неуклюжая? – рявкнула Фен.

– Потому что мне не нравится то, что я перед собой вижу, – огрызнулся Руперт. – И если кудесник Лоуэлл может тебя научить, как побить это время, то я – китайский мандарин.

– Не оскорбляй мандаринов, – бросила Фен через плечо. – Среди них могут быть хорошие люди.

– Помни: если взяла высокий темп, разгоняйся еще сильней! – крикнул ей вслед Дино.

Фен вдруг вспомнила, как Руперт в Риме издевался над ужасными выступлениями ее и Гризельды в соревнованиях на Национальный кубок. Он сказал тогда, что женщины всегда ломаются под давлением.

«К черту Руперта», – сказала она себе. – «К черту Джейни Ллойд-Фокс и ее поганого ребенка. Если я собралась покончить жизнь самоубийством, то этот способ ничем не хуже других».

Поклонившись принцессе в королевской ложе, Фен повернула Харди и с самого старта взяла в галоп. Харди, который привык к тому, что его постоянно сдерживают, был на мгновение озадачен, а потом принял вызов. У первого барьера она была за то же время, что и Руперт. Прыжок! Она чуть не коснулась руками носа Харди. Прыжок над параллельными перекладинами. Пришла необыкновенная легкость, и ворота Фен перелетела почти небрежно.

О господи, подумал Дино с внезапным ужасом. Она восприняла мои слова буквально! Перемахивая барьеры, перелетая стенки, Фен смотрела вперед, на комбинацию. Фен приближалась к ней слишком быстро; она разобьется. Фен познала миг ужасного страха, затем Харди увесенно взял инициативу на себя. Он выполнил три безупречных прыжка, и доставил Фен к финишу. По оглушительным воплям зрителей, которые вскочили с мест, она поняла, что побила время Руперта. Теперь проблема была том, чтобы остановиться. Им навстречу рванулась насыпь. Харди рванулся вправо и секунд пять скользил на задних ногах, прежде чем остановиться.

Фен шагом покинула круг. Ей польстило то, что даже Дино на этот раз потерял свое обычное спокойствие.

В следующий момент Людвиг хлопнул ее по спине.

– Отлично. Я никогда еще не видел такого круга.

Его примеру последовал Каунт Гай, и вот уже все британские жокеи, кроме Руперта и Гризельды, обнимали ее и трясли ей руку. Фен наконец вышла из бойкота.

Стоит ли это всего пережитого? Так думала Фен, принимая от принцессы красную розочку и огромный серебряный кубок, засверкавший еще ослепительнее в свете фоотвспышек. Стоит ли этот миг славы стольких недоспанных ночей, неудач, сердечных ран? Фен мимолетно восхитилась безупречнымилодыжками принцессы в телесных кологотках, когда та возвращалась обратно в королевскую ложу. Затем раздался жуткий грохот барабанов, который чуть не отправил Снейкпита и Руперта на орбиту, оставив тем самым пустое место меду Фен и Билли, который был третьим. Повернувшись, Фен глянула ему прямо в глаза. С огромным усилием, куда большим, чем то, которым она выиграла кубок, Фен удалось улыбнуться.

– Я очень рада, что у тебя будет ребенок, – сказала она.

Потом, прежде чем он успел ответить, арена погрузилась во тьму, и луч прожектора высветил только Фен и серого в яблоках Харди. Фен знала, что никто из зрителей не уходит: никто не хлопал сиденьями и дверями, не было слышно топота ног по бетону. Только долгая тишина, за которой последовал оглушительный взрыв приветствий, и, когда музыкальная группа заиграла «Мне нужны красные розы для голубой леди», все принялись подпевать и хлопать в такт. Потом другие жокеи ушли с арены, и Фен осталась одна, освещенная прожектором, и послала Харди в присущий ему великолепный легкий галоп. Толпа приветствовала ее так радостно, что Фен объехала еще один круг. Быть может, Билли меня не любит, подумала она, зато они юбят. Ну почему я не могу скакать по этой арене всю жизнь?

Дадли поймал ее на площадке сбора, размахивая микрофоном, словно странным черным леденцом на палочке.

– Победа, абсолютная победа! Ты сегодня доказала, что женщины могут выступать великолепно! – взревел он со смехом. Он явно перебрал виски в палатке со спиртным. – И Харви бежал отлично. Ты должна быть счастлива!

– Да, отлично. Да, счастлива.

– Ты наврняка теперь поедешь в Лос-Анджелес!

– С лошадьми нельзя загадывать дальше, чем послезавтра, – сказала Фен.

– Тебе, должно быть, будет трудно выбирать меду ним и Эсмеральдой.

Некотрое время Фен смотрела на Дадли в раздумии.

– Ее зовут Дездемона, а его – Харди, и почему ты не снимешь свою дурацкую шляпу, когда разговариваешь с дамой? А, Дадли, зная тебя, я почти убеждена, что ты считаешь меня джентльменом.

О господи, подумала она, не надо было этого говорить.

Краем глаза позади шетландских пони и знаменитых бывших скаковых лошадей, которых выстраивали для парада персоналий, Фен увидела банду репортеров.

– Прекрасное выступление, Фен, просто волшебное! Надо выпить по этому поводу на неделе, – взревел зычный женский голос и, почти отпихнув Дадли, мимо прошла Моника Карлтон со своими уэльскими лошадьми.

– Не везет в любви, повезет в чем-нибудь другом, – сказала Фен, бледно улыбнувшись Монике.

Дадли вертелся вокруг и молол языком, прощаясь с обозревателями и напоминая им завтра посмотреть «Пьюисенс». Фен попыталась нырнуть за вагончик передвижной лавки, но репотреры были стреляные воробьи. В следующий миг они захлестнулись вокруг нее, как петля лассо, преградив ей путь к бегству со всех сторон.

– Что вы думаете о том, что жена Билли Ллойд-Фокса ждет ребенка?

– Я очень рада за него.

– Вам больше нечего сказать?

– Если ребенок вырастет таким, как Билли, то будет очень хорошим человеком.

– А если таким, как Джейни, то нет?

– Я этого не говорила. – Фен отчаянно озиралась в поисках подмоги. – Я почти не знаю Джейни.

– Вам ведь очень нрбвился Билли?

– Как может быть иначе? – сказала Фен и расплакалась. – Его любят все.

Она видела вокруг только жадные, любопытные взгляды репортеров и бешено строчащие в блокнотах ручки.

– Оставьте меня в покое, – всхлипнула она.

На блокноты легла тень.

– Сворачивайтесь, – холодно сказал Дино. Он взял двух ближайших к Фен репортеров за шивороты и одним рывком убрал их с дороги. – Проваливайте отсюда и разложите костер из своих статеек на своих же пишущих машинках. Вы слышали, что сказала леди: оставьте ее в покое.

44

Когда они вернулись в грузовик, Дино скептически обследовал холодильник.

– Один порченый авокадо, полбанки бобов и пирог с мясом, которому пора дать увольнение по выслуге лет. У тебя есть два варианта, – сказал он Фен. – Можешь выплакаться и заснуть или пойти поужинать вместе со мной. Я умираю от голода.

– Я не хочу есть. И еще я должна позвонить Джейку.

– Сара уже позвонила. Он сказал, какого черта ты рисковала Харди, он мог свернуть шею. А потом еще вымотала его этим двойным кругом почета.

Фен скорчила гримасу.

– И это вся похвала, которую я заслужила.

Дино повел ее в итальянский ресторан недалеко от Хай-стрит в Кенсингтоне, который работал допоздна. За окном Фен видела пыльные желтеющие платаны, закапанные дождем, и влюбленных под зонтиками, спешащих на последний поезд метро. Запертая в жаре, духоте и напряжении Уэмбли, Фен позабыла о существовании внешнего мира. За соседним столиком пара держалась за руки. Оживленный шум, бутылки кьянти, фотография Колизея на стенке, заботливые официанты напомнили Фен ночь в Риме с Билли, когда у нее было разбито все лицо, и он кормил ее ризотто с ложечки. Ей так мучительно захотелось быть рядом с ним, что у нее перехватило дыхание.

– О чем ты думаешь? – настойчиво спросил Дино.

– Я думаю, что меня нужно отправить в психбольницу, а не тратить на меня твои деньги.

– Мои деньги; куда хочу – туда и трачу, – сказал Дино, потянувшись за меню. – Я закажу для тебя.

– Для меня сойдет грейпфрут болоньеза, – сказала Фен, залпом опустошая полстакана вина.

– Как ты научился так хорошо говорить по-итальянски? – спросила она, когда Дино кончил заказывать.

– Я думаю, потому что я итальянец.

– Ты же американец.

– Это всего лишь приемная родина. В душе я простой немытый любовник-латинянин.

– Зачем ты сделал себе седые пряди в волосах?

– Ну, я услышал, что тебе нравятся мужчины постарше, вроде Билли, и решил, что так у меня будет больше шансов. Кроме того, – он ухмыльнулся, – мне кажется, мне это идет.

– Идет, – признала Фен. – Ты выгядишь сногсшибательно, просто не поддаешься описанию. Но еще слишком рано шутить по поводу моей сердечной драмы.

Дино накрыл ее руку своей загорелой, с ухоженными ногтями рукой.

– Как так вышло, что ты не получила мою телеграму?

– Я не была уверена, что она от тебя.

– Но я же написал, что это я!

– Ты ничего не знаешь про гадость, которую сделал со мной Руперт в Риме?

На миг его рука сильно сжала руку Фен.

– Нет, ничего такого, – сказала Фен. – Я рано пошла спать и валялась, умирая от скуки. Руперт позвонил мне, сделал вид, что это ты звонишь, и пригласил меня поужинать.

– Ты согласилась?

– Смеешься? Да мне никогда в жизни не случалось принять душ, вымыть голову и одеться за такой короткий срок. А потом я обнаружила на лестнице Руперта и Дриффилда, которые помирали со смеху.

Дино был наполовину польщен, наполовину сочувствовал Фен.

– Гнусная шутка. Ты была разочарована?

– Просто убита. Так что я решила, что телеграмма – это еще одна из милых шуточек Руперта. Поэтому не написала тебе и не поблагодарила.

– Если бы ты это сделала, я бы! выкарабкался куда быстрее.

– А я могла бы никогда не связаться с Билли. Как ты думаешь, я когда-нибудь смогу его забыть? – скорбно спросила она.

– Конечно. Только оглянись вокруг.

Прибыл официант с первой переменой блюд. Две порции средиземноморских креветок, по полдюжины в каждой порции, и огромнбя чаша майонеза с чесноком.

Дино заказал еще вина и принялся невероятно искусно чистить креветки, окунать в майонез и передавать Фен.

– Мм, как вкусно! Ты и женщин раздеваешь так умело?

– Еще лучше. И я не отрываю им ноги и голову.

Фен замерла на миг, думая о том, какой Дино потрясающе привлекательный – для тех, кому нравится этот тип, торопливо подумала она.

– Ты когда-нибудь был в постели с Элен Кэмпбелл-Блэк?

Дино усмехнулся.

– Мы несколько раз завтракали вместе, но она никогда не дожидалась второй перемены блюд, и даже первую не доедала – всегда тащила меня на какую-нибудь художественную выставку. Я говорил ей: «Милая, меня не интересует культура. Меня интересует только секс».

– Так тебе не удалось завлечь ее в какую-нибудь широкую двуспальную кровать?

Он покачал головой.

– Она ужасно боялась. Если я придерживал ее за талию, чтобы перевести через дорогу, она шарахалась и чуть не влетала под машину. При попытке сделать что-нибудь еще включается охранная сигнализация.

– У Руперта в грузовике?

– Нет, у нее в мозгах. Она такая красивая, что хочется смотреть и смотреть, но я пришел к выводу, что она похожа на вазу эпохи Мин: пркрасная, но пустая.

– О господи, я съела все креветки, – сказала Фен.

– Хорошая девочка. – Он ласково погладил ее по ладони, почти безлично, как гладят животное. – Забавно, я тобой увлечен. И уже давно.

Фен отдернула руку.

– Не говори таких вещей. Я еще не готова принимать предложения.

– Я ничего не предлагал. Только констатировал факт.

– Даже хотя я не такая красивая, как Элен?

Дино задумчиво оглядел ее.

– Тебе бы не помешало немного поправиться, – сказал он, – но сойдет и так.

Фен заметила, что он начал слегка косить. Он, должно быть, ужасно устал.

– Как Мэнни?

– Восхитительно. Гораздо лучше меня. Он сильно вырос. В начале года я взял с ним много призов. А потом моего отца положили в больницу: сердце. Сейчас он лучше, но на несколько недель я был в стороне от скачек.

– Почему ты вдруг приехал сюда в конце сезона?

– Чтобы поработать с человеком, которого я считаю лучшим тренером в мире. Я намерен на несколько месяцев поместить своих лошадей в его конюшню, поучаствовать в нескольких европейский состязаниях, а в апреле попытаться выиграть состязания на мировой кубок. Потом вернусь в Штаты и буду готовиться к олимпиаде. Я так полагаю, что хочу добиться золота не меньше, чем ты.

– Кто этот тренер? Я его знаю?

– Его никто не знает по-настоящему. Он из тех людей, к которым невозможно подойти слишком близко. – Дино доверительно улыбнулся. – Знаешь, я увлечен одной девушкой, которую он тренирует. Я решил, что если я буду постоянно рядом с ней, у меня будет больше шансов.

Фен скорчилась на стуле, совершенно убитая. Она опустила взгляд на бараньи котлетки, которые им отлько что подали, и машинально убрала потемневшую веточку розмарина, которая лежала поверх котлет. Фен искренне горевала по Билли, но никакой девушке не понравится, если у нее из-под носа уведут привлекательного молодого человека, прежде чем она совершит хотя бы мимолетную попытку привлечь его сама. Она была бы не против, чтобы Дино некоторое время пожил в Англии. Ей было бы кого взять в качестве кавалера, если бы ее пригласили на вечеринку или официальный обед. Фен угрюмо насыпала слишком много соли на край тарелки и наблюдала за тем, как соль становится зеленой от мятного соуса.

– Я больше не хочу пить, – мрачно сказала она. – Мне завтра выступать в девять утра.

Дино не обратил внимания на ее слова и наполнил ее стакан.

– Ты встретил эту девушку на скачках? – спросила Фен.

– На состязаниях на мировой кубок чемпионов в прошлом году.

Фен бросила на него взгляд и с изумлением обнаружила, что он едва сдерживает смех.

– О господи, Максвелл! Ну ты и толстокожая. Берешь призы на скачках, а чутье у тебя – как у слепозмейки.

– Не п-понимаю, – запнулась Фен.

Дино снова взял ее за руку, перевернул ее ладонью вверх и нежно провел большим пальцем по линии сердца.

– Я виделся сегодня с Джейком. Он говорит, что ты работаешь просто фантастически, но не помешало бы иметь еще одного жокея. Взамен он пообещал помочь мне с Мэнни, когда выйдет из госпиталя.

Фен вдруг снова почувствовала, как слезы подступают к горлу.

– Так он считает, что я не справляюсь?

– Совсем наоборот. Он считает, что ты слишком хороша, чтобы тебя перенагружать. Он хочет, чтобы ты привезла золото с олимпиады. Он помогает мне только потому, что уверен: я не смогу тебя обойти.

Через две недели Фен сидела на больничной кровати Джейка.

– Это просто невыносимо, – ворчала она. – Весь дом – Тори, дети, конюхи, лошади, даже Вольф – все безумно влюблены в Дино Ферранти. Хорошо, что ты возвращаешься домой на следующй неделе и вернешь всех в норму, пока они не сбежали с ним в Америку.

Она встала и принялась беспокойно расхаживать по комнате, перебирая отлрытки с пожеланиями выздоровления, жуя виноград и стараясь не огорчаться, слыша, как Джейк шипит от боли. Он, с искаженным вспотевшим лицпм, со стиснутыми зубами, продолжал без конца сгибать и разгибать ноги, которые были солманы, а потом мышцы их подверглись истощению от долгой неподвижности. Фен не могла не заметить, какими худыми, лишенными мышц, выглядели ноги Джейка. Она задумалась над тем, сможет ли он когда-нибудь снова сесть в седло, не говоря уж о том, чтобы показать рекордное время.

– Физиотерапевт предупредил тебя не переутруждать ноги, – укоряюще сказала она.

– Его не волнуют медали, – сказал Джейк, отбрасывая мокрые волосы со лба.

– Тори задумала устроить сюрпризом обед в День Благодарения в честь Дино, чтобы он не чувствовал себя на чужбине, – продолжала фен. – Сара первый раз в своей жизни первым делом поутру красится. Дездемона вот-вот начнет завивать себе ресницы. Не знаю, почему он так чертовски очарователен все время. «Малышка, ты получила карточку из рук принцессы, ты теперь звезда». Ты очень ждешь следующей недели, чтобы вернуться домой?

– Конечно, – пропыхтел Джейк, на краткий миг откидываясь на спинку кровати.

– Мы очень соскучились по тебе, – сказала Фен.

Ни его, ни ее слова не были чистой правдой. Джейк, который пять месяцев мечтал только о том, чтобы выбраться из больницы, теперь был охвачен слепой паникой при мысли о том, что придется столкнуться лицом к лицу со внешним миром. То, что ему приходилось заново учиться ходить, совершенно обессиливало его. Он постоянно падал, с трудом поднимался и преодолевал черное отчаяние, которое твердило ему, что ноги никогда больше не станут достаточно сильными, чтобы служить ему, и ужас сомнения, что у него хватит воли когда-нибудь снова сесть на лошадь.

Ночь за ночью ему снилось, что он сшибает перекладины и чудовищно огромные лошади падают с большой высоты ему на ноги, дробя кости на мелкие осколки. Джейк просыпался с криками и всхлипываниями, пока не появлялась ночная няня, чтобы успокоить его. После своей первичной враждебности он испытывал почти рабскую благодарность к няням и главной медсестре, которая считала дело своей личной чести поставить его на ноги. Когда они не были слишком заняты на дежурству, особенно по ноам, нянечки проводили целые часы в разговорах с ним, и Джейк чувствовал, что он расслабляется, как никогда не расслабялся в общении с другими жокеями или дома. Была одна нянечка-блондинка, которая ему собенно нравилась, сестра Ватерспун, которая привозила ему свежие древенские яйца и всегда забегала показаться ему, сияющая и пахнущая духами, прежде чем отправляться на свидание. Джейк подавлял слабое подозрение, что она отвечает ему взаимностью. Симпатичные нянечки не могут увлечься калеками с плохим характером вроде него.

Джейк чувствовал себя не в силах справиться со всеми обязанностями – управлять конским двором, проводить мили за рулем в дороге на очередные состязания, разыскивать новых лошадей. Он тосковал по детям, но не знал, сможт ли вынести уровень шума, свойственный их звонким требованиям, а также с собачьей преданностью доброй, круглолицей, улыбчивой Тори, тяжело передвигбющей свое массивное тело по Миллу, стараясь угодить всем.

Единственное, чего ему по-настоящему хотелось – это провести два месяца, впитывая солнце на гавайском пляже вместе с сестрой Ватерспун, одетой лишь в юбочку из травы и исполняющей все его пожелания. Юбочки из травы нельзя носить в Уорвикшире; Маколей их съест. Джейк был рад, что появился Дино, который разделит с ним часть ответственности.

Фен, со своей стороны, была в смятении. Пять месяцев она вела хозяйство на конском дворе практически в одиночку, и уже находилась на грни истощения. Но ее поддерживала надежда на возвращение Билли, а также ощущение того, что она незаменима и великолепно справляется. Теперь Дино забрал у нее по меньшей мере половину поводьев. Все казались счастливее от этой перемены, и Фен не могла избавиться от ревности. Она чувствовала себя переведенной из выпускного класса в четвертый, а на следующей неделе, когда вернется Джейк, она окажется опять в детском садике.

Ее раздражало то, как все склониилсь перед Дино. Но она не могла не отдать должное тому, как он работает. Несмотря на то, что ложился Дино поздно, он вставал вместе со всеми в шесть утра и проводил не меньше семи-восьми часов в конюшне, обихаживая не только своих собствнных лошадей, но и всех новых лошадй Джейка. У него были своеобразные идеи насчет того, как кормить своих лошадей, он пичкал их витаминами и добавками, но если вдруг нужно было ночью встать к занемогшей лошади, Дино вылетал из постели в мгновение ока.

И, несмотря на свой имидж томного плейбоя, он был потрясающе умелым в домашнем хозяйстве. Фен чуть в обморок не упала, когда однажды вечером вернулась домой из Бирмингема после интервью для ATV и обнаружила, что Дино гладит свои рубашки.

– Что ты делаешь? – потрясенно спросила она. – Это может сделать Тори!

– Какого черта? Она и без того устала.

Фен некоторое время наблюдала, как умело он водит утюгом по синему шелковому рукаву.

– Где ты этому научился?

– В колледже. Все мои деньги уходили на лошадей. Я не мог их тратить на то, чтобы отдавать вещи в прачечную. И я терпеть не могу мятые рубашки, так что мне оставалось только выучиться гладить.

– Из тебя получится прекрасная жена, – сказала Фен.

В этот момент в дверях появилась Дарклис в розовой ночной сорочке. Вид у нее был неодобрительный.

– Привет, Фен. Мы видели тебя по телику. Ты идешь, Дино? Ты обещал мне почитать «Зеленые яйца и ветчина». – Обращаясь к Фен, она добавила: – Дино возьмет меня в Диснейленд. Ну пойдем, Дино!

– Я приду, когда доглажу это все, – ответил Дино, не поддаваясь на провокацию.

В холле Фен встретила Тори в халате, розовую после ванны.

– Я только что покинула Диану Ферранти, которая трудится с утюгом в руках, – сказала Фен.

– Ну разве он не чудо? – вздохнула Тори. – У меня невыносимо болела голова, и он просто взял и отобрал у меня утюг. И ужин он приготовил. Как вкусно пахнет! Просто потрясающе, когда в доме есть мужчина, способный отличить розмарин от базилика. Джейки не заметил бы разницы, даже если бы ему подали «Педигри Пал».

– Я начинаю думать, что Дино больше интересуется Базилями, чем Роз-Мари, – резко сказала Фен.

Он вышла во двор проверить лошадей. Ночь была холодной и звездной. Ранний заморозок покрыл инеей булыжники двора и заставил осыпаться желтые узкие листочки ив, которые шуршали под ногами и уже набились в желобы стойл. Поправляя подстилку одной лошади, проверяя, есть ли вода у другой, Фен хмуро размышляла над недостатками Дино. Он чем-то напоминал ей Билли, и это было больно. Но Билли походил на собаку – привязчивый, зависимый, восторженный, а Дино был кошкой – холодной и незаисимой. Он был гораздо сильнее духом, чем Билли, и намного критичнее. Ему слишком хорошо были видны ошибки Фен. Но там, где Джейк откусил бы ей голову, Дино старался ее утихомирить.

Вот хотя бы на прошлой неделе, когда он поймал Фен на том, что она кричала на Сару, которая неправильно накормила Харди – предполагалось, что тот на диете. Когда Дино велел ей свернуться, Фен набросилась на него. Тогда он молча взял ее в охапку, отнес в пустое стойло и закрыл обе двери и не выпускал, пока она не угомонилась.

– Как я могу пользоваться авторитетом у конюхов, если ты все время выставляешь меня на посмешище? – яростно жаловалась Фен потом.

– Им приходится нянчиться с тобой и сосдавать тебе хорошее настроение на больших скачках, так будь любезна дома обращаться с ними как следует.

Но самым возмутительным было то, что после того обеда в день состязаний на кубок «Санди Таймс», когда Дино сказал, что он давно ей увлечен, он ни разу пальцем не пошевелил в ее направлении. За все то время, что жил в Милле. Возможно, жизнь под одной крышей заставила его изменить мнение о Фен. Не то, чтобы ее это волновало; она по-прежнему была безнадежно влюблена в Билли. Но ее задевало то, что Дино все время просят к телефону девушки с мягким американским акцентом, а еще он дважды исчезал после окончания работы в своей машине и возвращался лишь на рассвете. Время от времени Фен плакала в подушку перед сном и думала о том, слышал ли когда-нибудь ее плач Дино, пробираясь на цыпочках в свою комнату в конце коридора.

Как бы то ни было, для мужчины, который якобы приехал в Англию ради нее, он вел себя странно. Стоя в стойле Дездемоны, гладя ее по шерсти, густой от чистки, Фен отдала ей последний мятный леденец.

Выглянув через приоткрытую дверь, Фен увидела бледный серебряный серпик молодого месяца. Она нашла в кармане пятидесятипенсовую монетку и вздохнула, осознав, что больше нет смысла тратить желание на Билли.

– Месяц, месяц, – сказала она. – Пожалуйста, пусть я получу золотую медаль.

Спустя неделю Джейк прибыл домой. Это был прекрасный октябрьский день, и деревья четко рисовались на фоне темно-синего, грозящего дождями неба. Во дворе не было ни пылинки, все было вычищено и отполировано до последнего гвоздика. Только лошади Дино и четыре новых, которые еще участвовали в состязаниях, были у себя в стоялах. Остальные лошади были на лугах на холме позади в конюшни.

Но они почуяли, что что-то готовится. Всь день они были беспокойны, фыркали и скалились друг на друга, толком не паслись, а норовили держаться поближе к воротам. Только сейчас, перед самым прибытием Джейка, лошади умчались прочь – пообщаться с Маколеем, Африкой и жеребенком Африки, которые паслись на верхушке холма. Дарклис и Ира еще не вернулись из школы, но огромный лозунг «Добро пожаловать домой, папочка!», который они нарисовали с помощью Дино и Фен, свисал с двух больших ив поперек аллеи. Поверх шума мельничного ручья Фен расслышала шум машины на мосту. Сара рванулась вперед, чтобы подобрать пару опавших листочков. Тут Вольф, который тоже весь день нервничал, огласил двор возбужденным лаем. Когда машина въехала во двор, он прыгнул к ней, истерически царапая дверцу когтями.

– С возвращением! – крйкнула Фен, подбегая. – Тихо, парень. – Она ухватила Вольфа за ошейник, прежде чем открыть дверцу. – Ты е не хочешь сбить хозяина с ног.

Но когда Вольф понял, что это действительно Джейк, он на несколько секунд замер, будто оглушенный. Потом он опустил голову и завыл так, что у всех мурашки по спине побежали. Джейк увидел, что из глаз пса текут слезы.

– Иди сюда, мальчик, – нежно сказал Джейк, и пес подполз к нему, зажав хвост между дрожащим ногами, как будто не мог поверить в такое чудо. Все молчали, пока Джейк гладил Вольфа по голове, стирая слезы. Затем, когда Джейк стал выбираться из машины, Дино шагнул вперед, чтобы подать ему руку.

– Привет, – сказал он. – как здорово, что ты вернулся. Даже солнце выглянуло, чтобы тебя встретить.

Джейк молча кивнул, не меняя выражения лица. Он боялся заговорить, чтобы чувства не выплеснулись наружу.

– Войди в дом и отдохни, дорогой, – сказала Тори.

– Я хочу посмотреть на лошадей.

– Ты должен все делать постепенно, – взмолилась она. – Сегодня у тебя и так была большая нагрузка.

– Дайте мне костыли! – рявкнул Джейк.

– Вот они, – сказала Фен.

Джейк с трудом поковылял по двору, поскальзываясь на булыжниках. Один раз он упал на колени. Фен чуть не бросилась помочь ему.

– Нет, – резко сказал Дино, схватив ее за локоть.

Он постарался не показать, как его потряс вид Джейка при ярком солнечном свете. Серый от изнеможения, отчаянно худой. Джеку пришлось проделать две дырки в поясе, чтобы не сваливались брюки.

– О господи, – сказала Фен, когда он снова споткнулся.

– Ему нужно сделать это самостоятельно, – сказал Дино.

Всем показалось, что прошла вечность, пока Джейк добрался до ворот и прислонился к ним, чтобы отдышаться. Ему удалось открыть ворота и, шатаясь, войти внутрь. Тут он снова прислонился к воротам, ища опоры. Луг уходил вверх к горизонту. Он был пуст, если не считать нескольких каштанов с порыжевшей листвой и лимонно-желтых ясеней. Лошадей не было видно. Джейк приложил руку ко рту и свистнул. Долго ничего не происходило. Он уже собирался свистнуть еще раз, когда они показались из-за холма: черная лошадь, темно-коричневая, гнедая, каурая, серая и чалая. Они перепрыгнули через заборы, отделяющие соседние луга, они вихрем мчались вниз по склону, гривы и хвосты развевались по ветру. Они ринулись к Джейку стремительным фарлонгом, как на последнем участке дерби. Харди вырвался вперед, расталкивая прочих с ревниым ржанием. Отдохнувшие после состязаний, они в лучшие свои минуты не мчались так быстро, как сейчас, устремившись к воротам.

– Они его убьют! – прошептала Сара.

– Они затопчут его насмерть! – в ужасе вскричала Тори.

– Забери его оттуда! – крикнула Фен. – О Дино, сделай же что-нибудь!

Но каким-то чудом в десяти футах от Джейка лошади затормозили. И, хотя задние налетели на передних, они все остановились, не коснувшись даже носков его ботинок. И какое-то время стояли, глупо глядя на него. Потом с оглушительным ржанием они шагнули вперед и принялись нежно тыкаться мордами в его лицо, руки и куртку – иногда вдруг ревнуя друг к другу, прядая ушами и фыркая на соседа. Харди, в соответствии со своим характером, облизал Джейка всего, а потом куснул за воротник, давая понять, что он здесь главный.

– Никогда ничего подобного не видел, – сказал Дино, посмотрев на Фен, и увидел, что у нее по щекам текут слезы. Он обнаружил ее руку в своей и мягко пожал ее. Фен глянула на него, вздрогнула, покрснела и выдернула руку, чтобы вытереть слезы.

– Кого-то не хватает, – сказала Сара.

– Большого парня, – сказал Дино.

Минуту спустя они увидели Маколея. Тот стоял на гребне холма, как отец Бемби. Джейк свистнул еще раз, и Маколей рванулся вниз, как оголтелый мотоциклист, так что остальные лошади отпрянули, чтобы он не врезался в них. Добежав до Джейка, он разогнал остальных сердитым ржанием и тотчас повернулся к Джейку, чтобы прикоснуться к его лицу своей мохнатой белой мордой. Джейк обвил рукой шею Маколея, опираясь на него всей тяжестью. Плечи у него тряслись.

– Как ты думаешь, он в порядке? – тревожно спросила Фен.

– Оставим его, – сказал Дино. – Пусть побудет наедине с лошадьми.

45

Фен боялась возвращения Джейка, но когда оно произошло, все оказалось не так страшно, потому что Дино удивительно хорошо поладил с Джейком. Спокойствия Дино не нарушали приступы скврного настроения Джейка и его желчный сарказм. Дино просто не принимал такие вещи на свой счет.

– Джейку очень больно и трудно, – повторял он Фен. – Он должен заново собрать все в кучу. Чтобы восстановить свое самоуважение, он просто обязан немного поскандалить.

Мужчины вдвоем работали с лошадьми, особенно с Харди и Мэнни. Джейк отдавал указания, без устали ковыляя по двору – сначала при помощи двух костылей, потом при помощи одного, а к концу ноября – с палочкой. Еще он беспрстанно упражнялся. Мистер Баченен был восхищен его прогрессом и сказал, что если все пойдет удачно, в феврале Джейк сможет сесть на лошадь.

Вечером после ужина, вместо того, чтобы заснуть перед телевизором, Джейк и Дино допоздна разговаривали за бутылкой вина. Вопросы преимущественно задавал Дино, и Джейк рассказывал ему свои профессиональные приемы и хитрости. Но Дино в свою очередь мог поделиться сведениями о последних штатовских достижениях в области лечния и диеты. Вскоре все лошади Джейка получали дополнительные витамины.

– Они просто грохочут на бегу, – сердито сказала Фен.

Дино вдохновил Джейка сменить собственный рацион питания, чтобы поскорее врнуться в форму. Фен чуть не упала, когда увидела, как Джейк, который вместо завтрака обычно выпивал чашку чернейшего сладчайшего кофе, самым настоящим образом ест яблоки, курагу, чернослив и морковку, и запивает это одним из мультивитаминных коктейлей Дино.

– Все равно, Дино просто выпытывает у Джейка его секреты, – негодующе сказала Фен однажды вечером, вытирая посуду. – Погодите, пока Америка не получит золотую медаль в командном состязании, а Дино – в личном. Тогда вы пожалеете.

– Не говори гадостей, Фен, – мягко сказала Тори. – Дино делает это в такой же мере ради Джейка, в какой ради себя. Джейк выглядит гораздо лучше и лучше себя чувтует, зная, что он нужен.

Фен, в довершение всего, с трудом переносила постоянную критику Джейка. В конце концов, она за последний год выиграла больше денег, чем он за всю жизнь. И она была по горло сыта тем, что Дино заступается за Тори. Вот и сейчас она занималась посудой именно потому, что Дино снова обвинил ее в том, что она обращается с Тори, как с рабыней.

– Вы все просто бросаете посуду на нее. Какого черта Джейк не купит посудомоечную машину?

– Но Тори совсем не жалуется, – запротестовала Фен.

– Ты говоришь так, словно она – умственно отсталый ребенок в лечебном заведении.

Дино был особенно тронут обедом в День Благодарения, который Тори устроила в качестве сюрприза в гео честь.

– Где вы достали рецепт тыквенного пирога? – спросил он. – Он вкуснее, чем делают у нас.

Тори сильно покраснела.

– Я позвонила Элен Кэмпбелл-Блэк, – пробормотала она.

Фен и Джейк изумленно уставились на нее. Тори, должно быть, просто обожала Дино, раз пошла на то, чтобы спрашивать совета во вражеском лагере.

Единственное, что радовало Фен в течение этих недель, были ее собственные растущие успехи. Она дважды одержала хорошие победы на соревнованиях дома. Все азеты писали о ней, как о верном кандидате на поездку в Лос-Анджелес. Почта от ее поклонников росла. От нее все время ждали мнений по всем вопросам; корреспонденты журналов каждый день спрашивали, что она думает о каких-нибудь мужчинах, предметах одежды, диетах, продуктах питания. Почти ни дня не проходило без того, чтобы кто-то из журналистов не приехал в Уорвикшир, чтобы взять у нее интервью. Нельзя было пройти мимо журнальной раскладки и не увидеть ее фотографию. Фен по натуре не была тщеславной, но не могла не задуматься над постоянным восхищением со стороны внешнего мира по сравнению с явной нехваткой почтения к ней со стороны домашних. Джейк и Дино считали, что работа есть работа, ее нужно делать, и Фен тоже должна этим заниматься, только и всего.

Однажды в послеполуденное время днем в конце ноября Фен и Сара трудились, готовя Дездемону и Маколея к олимпийским играм, которые должны были состояться в следующем месяце. Когда они въехали во двор, то обнаружили та Дино, который только что провел изнурительное занятие с Мэнни во дворе.

В следующий миг из дверей кухни показалась Тори. руки у нее были в муке.

– Ой, Дино, тебе звонила девушка по имени Мери Джо. Она сейчас в Дорчестере. Ты можешь ей позвонить?

– Конечно. Прямо сейчас. – Он передал Мэнни своему конюху Луису и вошел в дом.

– Счастливица Мери Джо, – вздохнула Сара.

– Кто она? – спросила Тори. – Она спрашивала, как нога Джейка и вообще говорила очнь мило.

– Мери Джо Уилсон, я полагаю, – сказала Фен, соскальзывая с Дездемоны. – Американская чудо-наездница. Такая себе пышка с рыжими волосами, хорошего рпоисхождения и с хорошим придяным. С бриллиантовой булавкой в галстуке и белой гвоздикой в петлице. Цаца из цац. Я уверена, что она ездит на дамском седле.

– Но она прелестна и привлекательна в том же типе привлекательности, что и Элен Кэмпбелл-Блэк, – сказала Сара не без ехидства. – Дино явно нравятся рыжие.

– Ну, судя по разговору, она очень милая, – сказала Тори без тени ехидства.

Дино вернулся во двор.

– Прошу прощения, что предупредаю не загодя, – обратился он к Тори, – но я сегодня вчером не буду на обеде.

– Тебе оставить что-нибудь горячее? – спросила Тори.

– Я уверена, что Мэри Джо этим уже занимается, – рявкнула Фен, и тут же пожалела, что она это сделала.

Дино бросил на нее угрюмый взгляд.

– Это будет приятной перменой, – спокойно сказал он и отправился присмотреть за тем, как накормят Мэнни.

– Почему ты так скверно с ним обращаешься, Фен? – с упреком спросила Тори.

– Потому что он – проклятый надутый индюк!

– А когда он увидит Мери Джо, то кое-что у него надуется еще сильнее, – хихикнула Сара.

– Прекрати говорить мерзости, – гаркнула Фен.

Она пребывала в невыносимо отвратительном настроении, особенно когда Дино вернулся только к завтраку на следующее утро, весь день зевал и был таким рассеянным, что Харди три раза его сбросил.

Неделю спустя Дино вместе со всеми своими лошадьми отправился на состязания в Вене, которые были отборочными на мировой кубок. Фен была настолько уверена, что Мери поехала вместе с ним, что без опаски позвонила в Дорчестер. Ей сообщили, что мисс Уилсон уехала в то самое утро, когда Дино уехал из Милла, и ожидается не раньше 12 декабря – день, когда Дино должен был вернуться. Фен провела следующие несколько дней, воображая Дино, вальсирующего по венской бальной зале с Мери Джо в объятиях.

Дино вернулся, как и оидалось, двенадцатого, после очень удачного выступления. Было очевидно, что Мэнни улучшился до невероятного в результате тренировок у Джейка. Его квалифицировали для участия в мировом кубке; он пришел первым в скачках на третий день и вторым в скачках на Гран При. Джейк был счастлив. Это то, что по-настоящему вдохновляет его, подумала Фен. Ему больше нравится совершенствовать лошадей дома, чем выступать на них в состязаниях.

Дино привез игрушки для детей, шелковые шарфы для конюхов, красивый объемный черный свитер для Тори, который скрывал ее полноту, а для Джейка – удила новой разновидности, по которым все жокеи просто с ума сходили. И ничего для Фен. Это потому, что я так ужасно вела себя перед го отъездом, несчастно подумала Фен, сбежав во двор. Ночь была очень холодной. Вода в желобе уже замерзла, и тонкий слой льда покрывал булыжники двора. В конюшне она обнаружила понурого Луиса, который развешивал по местам сбрую лошадей Дино.

– Ты, должно быть, адски устал, бедняжка.

Луис кивнул.

– Еще бы. Но это были отличные скачки. Всегда чувствуешь себя не таким вымотанным, если выигрываешь.

Распутывая завязки щетки, Фен спросила небрежным тоном:

– А как выступала Мери Джо?

– Неплохо, – сказал Луис так, словно присутствие среди них Мери Джо было самым естестгенным делом. – У нее проблемы с Мельхиором. Он продолжает опрокидывать барьеры. Но Бальтазар бежал превосходно, и был квалифицирован для участия в скачках на мировой кубок. Мери Джо волновалась, что не попадет в олимпийскую команду, особенно теперь, когда Дино практически наверняка обеспечил себе место в команде. Соперничество такое интенсивное, а ей уже двадцать шесть лет, и к следующей Олимпиаде она, скорее всего, будет связана детьми. Жаль, что она не может приехать сюда на недельку-другую, чтобы поработать с Джейком. Американски тренеры хороши, но у Джейка действительно талант обращаться с трудными лошадьми.

– Я вообще не понимаю, почему бы ему не наняться тренером американской олимпийской команды, – буркнула Фен.

Она швырнула щетку и, высоко подняв голову, вышла в пронзительно холодную ночь. И отправилась бродить, нечувствительная к холоду, хотя на ней были только куртка и джинсы. Голос Тори вернул ее к действительности. Фен обнаружила в кухне Дино, переодевшегося в серую кашмировую рубашку и серые брюки. С большой порцией виски с содовой в руке он рассказывал Тори про Вену. Розочки и фотографии занимали весь стол.

– Там так красиво. Мы посетиили одно кладбище, где похоронены все великие музыканты: Моцарт, Брамс, Бетховен, Гайдн. Самой трогательной оказалась могила Шуберта. Взгляни. – Он протянул Тори фотографию. – На надгробном камне высекли сцену, изображающую его прибытие в рай. Ангел возлагает на него лавровый венок – потому что на земле никто не распознал его гений.

– Ты на это пожаловаться не можешь, – едко сказала Фен. – Тебя-то все обожают.

– Не все.

Лицо Дино оставалось бесстрастным, но он быстро собрал фотографии.

– Детка, ты выглядишь совсем замерзшей, – сказала Тори. – Прими горячую ванну. Я ухожу вместе с Изой, чтобы посмотреть, как играет Дарклис. Обед в духовке. Гуляш и печеная картошка. Если захотите яблочный пирог, то он в кладовке.

Джейка не было дома, он на два дня уехал в Ирландию посмотреть на каких-то лошадей. Все рассматривали то, что он чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы поехать, как большой прогресс. Фен, однако, привела в ужас перспектива обеда втроем с Дино и Луисом.

– Спасибо. – Она прошла через кухню. – Я пока не хочу есть. Желаю Дарклис море удачи.

Очутившись в своей спальне, Фен скорчилась на кровати. Борясь с усталостью и горем, она задернула сине-белые полотняные занавески. Шампунь, которым она мыла голову к приезду Дино, все еще был на виду; на кровати лежало влажное полотенце; сушилка для волос была включена. Фен включила отопление, но все равно не могла перестать дрожать и решила принять ванну. Она как раз разделась, когда в дверь постучали.

– Кто там?

Она схватилась за мокрое полотенце.

– Я.

Дино вошел в комнату и закрыл за собой дверь.

Фен отвернулась к зеркалу.

– Я собиралась принять ванну.

– Я принес тебе выпить.

Он поставил большой стакан водки с тоником на туалетный столик. Возникла пауза. Дино взял с книжной полки Миссис Тигги-Винкль, которая стояла позади множества фарфоровых лошадей. У нее были тряпичное лицо, домашний чепец и розовое платье.

– Симпатичная.

– Джейк сделал ее для меня много лет назад.

Фен присела на стул перед зеркалом. Худые обнаженные плечи торчали из темнокрасного полотенца, во взгляде сверкала подозрительность.

Дино заметил включенную в сеть сушилку для волос.

– Собираешься на выход?

Фен покачала головой.

– У меня были грязные волосы.

В комнате уже было довольно тепло. Почему же она стучит зубами?

– Я привез тебе подарок, – сказал Дино, доставая из кармана черную квадратную коробку и открывая ее. У Фен перехватило дыхание, когды он вынул золотую цепочку с кулоном в виде буквы «Ф», украшенной жемчугом и изумрудами. Он надел цепочку ей на шею и долго возился с застежкой, потому что руки его не вполне слушались.

– Ну вот, – сказал он.

Глянув в зеркало на отражение Дино, Фен заметила, что его загар побледнел, а глаза, похожие на глаза сиамской кошки, слегка косили, как всегда, когда он был сильно уставшим.

– Прекрасная вещь, – прошептала Фен, гладя пальцем букву «Ф». – Это самый-самый замечательный подарок, который я получила в своей жизни. Я никогда не буду ее снимать. Огромное спасибо. А я думала, – ее голос задрожал, – что ты ничего не привез мне, потому что я вела себя как последняя сука.

Она встала, чтобы повернуться к нему, но Дино сжал ее нагие плечи и поцеловал ее в левую ключицу бесконечно долгим, сдержанно-неторопливым поцелуем. У Фен вдруг все внутри перевернулось, и она ощутила настойчивое биение пульса внизу живота.

– Как я мог позабыть о тебе? – печально сказал Дино. – Я ведь только о тебе и думаю. – Он водил губами по ее шее, нежно целовал мочки ушей. – И, говоря начистоту, если я в ближайшее время не окажусь у тебя внутри, то я просто рехнусь.

– Правда? Ты это не из вежливости говоришь?

– Из вежливости? Господи боже, да я уже столько раз давал задний ход!

Он повернул ее к себе. Фен глянула ему в лицо, взволнованая, дрожащая.

– Я не уверена, Дино. Я так страдала. У меня от сердца остался только маленький кусочек.

– У меня хватит сердца на нас обоих. Я не обижу тебя, милая. Я сделаю так, что тебе станет лучше.

Он медленно разжал ее руки, судорожно вцепившиеся в полотенце, и положил их себе на плечи. Фен почувствовала под пальцами его сильные мускулы.

– Поцелуй же меня, – шепнул Дино.

Фен робко подняла к нему губы. Он поцеловал ее так нежно, что ей показалось, что она потеряет сознание от наслаждения. Он поцеловал сначала ее верхнюю губу, потом нижнюю, потом проскользнул языком между зубов. Одной рукой он теперь ласкал ее левую грудь, нежно и медленно, пседвещая дивные восторги.

– Любимая малышка Фен, расскажи мне, что тебя возбуждает?

– Ты, – простонала она. – О, продолжай, прошу тебя!

Но когда Дино уложил ее на кровать и начал целовать по-настоящему, лаская все ее тело, взгляд Фен упал на фотографию Билли рядом с кроватью. Она подумала о Джейни, а потом о Мери Джо, которая прошлой ночью лежала рядом с Дино и, надо полагать, восторженно отдавалась таким же нежным умелым ласкам. Фен не могла выдержать этой мысли. На этот раз она хотела иметь мужчину, который бы принадлежал ей целиком, безраздельно.

Она яростно вырвалась из объятий Дино.

– Ты что? В чем дело?

– К тебе. Ты везде успеваешь, да? Только что увивался вокруг меня, а в следующую минуту уже мчишься в Лондон по звонку Мери Джо, чтобы поехать с ней в Вену. Кто это хочет видеть красавчика Дино? Ну конечно, наша милашка Мери Джо!

На миг рука Дино судорожно сжалась на ее плече. Затем он обвел взглядом комнату: плакаты со Снупи, фарфоровые лошадки, плюшевый медвежонол Лестер, шкафчик для пижамы в виде фигурки верблюда, и потрепанная фотография Билли Ллойд-Фокса в рамочке.

– Ты все еще ребенок, да? – резко сказал Дино. – Однако ты оказалась достаточно взрослой, чтобы спасть с таким старым плюшевым мишкой, как Билли Ллойд-Фокс.

– Сволочь! – прошипела Фен, и изо всех сил ударила Дино по лицу. – Не смей ничего говорить про Билли!

Дино пожал плечами.

– А в качестве последнего аргумента ты прибегаешь к драке, как ребенок. К несчастью, я давно уже вырос. Мне двадцать шесть лет, и у меня нормальные привычки взрослого человека. если ты думаешь, что я буду хранить целомудрие, пока ты заряжаешь новую батарейку в дурацкий маяк, на свет которого ты надеешься приманить Билли, тебе еще много о чем есть подумать.

– Никакой не дурацкий маяк! – вскричала Фен. – Ты такой же, как Руперт и Джейк. Никто из вас не способен понять, что такое любовь.

– Все, в чем я могу тебя уверить, – сказал Дино, – это что я хочу тебя больше, чем любую из девушек, которых я когда-либо встречал. Но я жизнелюб, а не средневековый рыцарь, хранящий себя для любви недостижимой прекрасной дамы. Мне не навится спать одному. Качество центрального отопления в этом доме оставляет желать лучшего. Так что, если ты не составишь мне компанию, я поищу развлечений в другом месте.

С этими словами он ушел. Фен услышала, как хлопнули дверцы его автомобиля, и колеса завизжали по гравию. Разрыдавшись, она бросилась на кровать и зарылась лицом в подушку, которая уже была влажной.

46

Следующие несколько дней были ужасными. Фен и Дино почти не разговаривали. Фен вставала до рассвета. Дино переменил свой распорядок дня. Он вставал, когда время завтрака уже было позади, и проводил вечера, занимаясь с лошадьми. В таком маленьком доме они никак не могли избежать встреч. Дино был вежлив, но сумрачен; он больше не занимался воспитанием Фен.

В пятницу утром Фен, Дино, Луис и Сара должны были встать в три тридцать утра, чтобы в четыре тридцать выезжать в Амстердам на состязания. В предшествующий четверг в Милл прибыли фотограф и репортер из «Санди Экспресс», чтобы взять у Фен интервью. Вечером ей пришлось пойти на ужин в «Савой», где ее назвали в числе кандидатов на «Первую спортивную персону года». Организаторы прислали за ней машину, которая после уина отвезет ее назад Уорвикшир, чтобы Фен смогла урвать три часа сна перед отъездом в Амстердам.

Репортер «Санди Экспресс» оказался обаятельным повесой средних лет. Он нашел Фен вликолепной и засыпал ее комплиментами, превознося до небес в надежде на возможную нескромность с ее стороны. После ланча, приготовленного Тори, фотограф сделал снимки Дездемоны и Маколея в странных ракурсах. Лошади все еще были толстоваты после шестинедельного отдыха. Потом он сфотографировал двор, дом и кухню, где Тори занималась готовкой, и Фен на фоне множества розочек.

– Я подумываю о том, чтобы нанять секретаря, который будет разбираться с письмами от поклонников, – сказала Фен. Она успела выпить три стакана вина за ланчем.

– Неудивительно, – сказал репортер «Экспрсса». – Все девочки Англии мечтают о том, чтобы стать такими, как вы.

– Ради всего святого надеюсь, что они ведут себя не так, как она, – раздался голос, и появился Дино – небритый, зевающий, с мешками под глазами. Он налил себе большую порцию виски.

– Это твой завтрак? – зло фыркнула Фен.

– Нет. На завтрак была первая порция, – сказал Дино. – Привет, – бросил он репортеру и ушел в направлении конюшни.

– Это Дино Ферранти? – спросил репортер, снова наполняя стакан Фен. – Эффектный парень, даже несмотря на щетину. Больше похож на рок-звезду. Ваш последний.?

– Ничего подобного, – рявкнула Фен. – Он работает с Джейком. Честно говоря, если бы мы с ним оказались вдвоем на необитаемом острове, я предпочла бы, чтобы ко мне подъезжали гориллы.

– И совершенно впустую, – сказал Дино, вновь входя в комнату. – Гориллы в основном гомики. Кто-нибудь видел последний еженедельник «Лошади и собаки»?

– Проклятье! Не подсушивай! – сказала Фен. – Пойдемте в гостиную, там нам не будут мешать.

Уже темнело, когда она проводила их. Снаружи уже ждал грузовик, заправленный бензином, водой и припасами для людей и мотора. Фен подумала, что пора поторопиться. Машина должна была захать за ней в пол-шестого. В кухне она обнаружила Дино, Тори и Сару, склонившихся над списком вещей, которые нужно взять в Амстердам. Фен глянула в свой блокнот для сообщений: звонили из ATV, из «Женского права», и Мелис Гордон. Берясь за телефон, Фен вдруг заметила, что ее бледнорозовый вязаный жакет из ангоры, котрый сушился на полотенце, весь покрыт черной шерстью.

– А, черт побери! – сказала она и бросила трубку на рычаг.

Тори встревоженно подняла голову.

– Что случилось?

– Мой розовый жакет. Он мне завтра нужен, а ты не могла уже не пускать к нему проклятых кошек!

Дино оторвался от бумаг с информаций о лошадях.

– Ну так уложи его заранее, – спокойно сказал он. – Тори приготовила ланч для твоих обожателей из прессы, за что у тебя даже не хватило воспитания ее поблагодарить. Она погладила все, что ы берем с собой завтра, и забрала все из чистки, и обеспечила нам еды на месяц. У нее не было времени сторожить твой бледнорозовый свитер, – он четко выделял слова, – от вторжения котов.

Фен потеряла терпение.

– Я пять месяцев работала как проклятая, занимаясь лошадьми в одиночку, а теперь на меня можно наплевать! – крикнула она и вырвалась из кухни. Через пять минут она вернулась. С волос ее капала вода.

– Кто пользовался моей сушилкой для волос?

– Я, – извиняющимся тоном сказала Тори. – Сушила волосы Дарклис.

– Ну так ты ее сожгла. И как я теперь должна сушить волосы?

– Почему бы тебе не сунуть голову в духовку? – сказал Дино. – Газ лучше не включать. Ты уже выросла из своих сапог по пятьсот фунтов каждый. Мы все знаем, что ты – английский гений верхового искусства и образец для подражания для всех девочек школьного возраста. И мы уже сыты этим по горло! Ты отлично знаешь, что не посмела бы так разоваривать с Тори, будь бы здесь Джейк!

– «Был бы»! – рявкнула Фен. – Правильно говорить «был бы»! – и она снова выбежала из кухни.

– О господи, – сказала огорченная Тори, глядя на последние оранжевые лучи заката. – О господи.

Фен была в таком бешенстве, что уехала в Лондон, ни с кем не попрощавшись. Она надела изысканное черное платье с открытой спиной, которое купила в Париже прошлым летом и ни разу не надевала, а к нему – черные туфли на высоких каблуках, черные чулки и кулон – подарок Дино. Когда она вошла в зал, где происходила предобеденная выпивка, битком набитый спортивными знаменитостями, коментаторами и журналистами – там были все, кого только можно себе вообразить – в ее сторону повернулись только несколько голов. Фен направилась погоорить с Дадли Диплоком, который стоял, прислонившись к камину, и предоставила обществу обозреть свою спину. Вырез на платье был таким низким, что платье чуть не расходилось. Когда Фен спустя пять минут обернулась, все пялились на нее. Это был один из тех вечеров, когда ее обаяние по-настоящему действовало – может быть, потому что от нее исходило какое-то распутное обещание, потому что она всей душой стремилась забыть Дино и все, что произошло дома.

– Что значит «Ф»? – спросил знаменитый теннисист.

– Фифочка с финтифлюшкой, – мило ответила Фен. – И это начертано изумрудами и жемчугом. Каждый может проверить самолично.

– Скажите это еще раз, – сказал теннисист, когда все рассмеялись.

Вскоре журналисты так и роились вокруг нее. Они пытались расспросить ее про Билли и Дино, но Фен отвечала, что она замужем за своей карьерой и не намерена разводиться. Она много выпила и с некоторым трудом добралась до обеденной залы, хотя идти было недалеко. Она обнаружила, что ее место за столом – между знаменитым футболистом, у которого были свтлые волосы с искусственной завивкой и искусственый же загар, а звали его Гарри, и олимпийским толкателем ядра, у которого мышцы рук грозили разорвать пиджак, а живот нависал над столом. Толкатель ядра, к общему восторгу, поднял Фен над головой, когда она пожаловалась, что ей не видно принцессу.

Поскольку многие из присутствующих были ограничены в своем рационе той или иной диетой, первой перменой блюд были ветчина и дыня. Футболист Гарри нашел это из ряда вон экстравагантным.

– У тебя есть приятель? – спросил он Фен.

– Нет.

– Понятно. Скачки как заменитель секса.

– Какое оригинальное мнение, – вежливо сказала Фен, делая из несъеденного рулета шарики и швыряя их в Дадли.

– Так оно и есть на самом деле. Странно, наездницы обычно и сами – как лошади, а ты нет.

– Что за чушь ты несешь, – сказал толкатель ядра.

– Почему бы тебе не поехать ко мне? – сказал футболист Гарри. – Жена сейчас у матери. Я тебе понравлюсь больше, чем лошади.

– Ты так думаешь? – спросила Фен.

Вдруг зала взорвалась фотовспышками. Фотографы сгрудились вокруг опоздавшего – высокого, загорелого, очень широкоплечего мужчины. На нем была грязня куртка, темносиня рубашка, джинсы и спортивные тапочки. Он был невероятно привлекателен грубой, естественной привлекательностью и явно не был смущен те, что единственный из присутствующих одет неподходяще для обеда. Самолет из Рима опоздал; у него не было времени переодеться.

При виде его толпа официанток, синхронно встрепенувшись, как в какой-нибудь музыкальной комди, чуть не выронили массивные продолговатые серебряные подносы с мясом, которое они разносили. Одна миловидная брюнетка была так зачарована, что положила толкателю ядра пять ломтей бифштекса, продолжая глязеть на новоприбывшего, словно в трансе. Другие наперебой рванулись в кухню, и через несколько секунд новоприбывшему со всех сторон протягивали подносы с ветчиной и дыней, общим чисолм шесть штук, а также большие стаканы с ромом и «Бакарди». Стаканы он выстроил перед собой в линию, хохоча без устали и демонстрируя прекрасные белые большие зубы с несколькими золотыми коронками. На густую черную шерсть у него на груди свисала золотая иконка со Святым Кристофером.

– Кто это? – спросил толкатель ядра.

– Энрико Манчини, – сказала Фен. – Самый быстрый человке на Земле.

– Да, ведет он себя именно так, – сказал Гарри с неодобрением. – Мне не нравятся гонщики. Задирают нос, кук будто это невесть что – ездить и ездить по кругу по той же самой дорожке.

Он выглядит грубее Руперта, подумала Фен, глядя как Энрико Манчини перебрасывается шутками с парой телекомментаторов, но делает все с той же самой уверенностью, что мир принадлежит ему. Теперь он быстро расправлялся с ветчиной, рыская вокруг взглядом в поисках девочек-милашек или закадычных приятелей.

– Отличный бифштекс, – сказала Фен. – И как им удатся так хорошо приготовить мясо в таких количествах.

Она сделала большой глоток красного вина и, глянув через стол на Энрико Манчини, обнаружили, что он смотрит на нее. О господи, да он на ней дырки взглядом просверлит. Фен торопливо отвела взгляд, а через пять секунд глянула снова. Он продолжал смотреть на нее невероятно пристально, из-за вазы с желтыми хризантемами. Бифштекс потерял для Фен всю свою привлекательность. Она снова хлебнула вина и поставила локоть на стол, но он сосклознул, словно смазаный жиром. Когда Фен опять посмотрела на Энрико Манчини, он отставил в сторону цветы и улыбался ей, лениво откинувшись на спинку стула. Затем он послал ей воздушный поцелуй. Фен зардлась и поймала себя на том, что улыбается в ответ.

– Ешь мясо, Фенелла, – сказал футболист, – иначе не попадешь в Лос Анджелес.

– Спасибо, я наеась, – сказала Фен, откладывая ножи вилку.

– Жалко, если пропадет, – замеитил толкатель ядра, накалывая ломтики бифштекса на вилку. Дадли Диплок нагнулся к Фен через стол, чтобы поболтать, и принялся рассказывать длинную историю про полковника Роксборо.

– Как замечательно, – сказала Фен через пять минут, когда ей стало ясно, что нужно что-нибудь ответить.

– Я говорил, что с ним случился удар, – сказал Дадли.

– О господи, прошу прощения. Я не расслышала. С кем?

– С полковником Роксборо. Но врачи говорят, что он выкарабкается.

Фен смотрела, как Энрико Манчини пишет записку на обороте карточки со своей фамилией, указывающей место за столом.

– По-моему, у тебя есть все шансы быть выбранной мисс вечера сегодня, – сказал Дадли.

– Какое несчастье для семьи, – отозвалась Фен, думая, что они продолжают обсуждать болезнь полковника Роксборо.

– Мисс вечера, Фен! Если так, то мы с тобой непременно должны будем поговорить перед камерой сразу после. Удачи.

– Спасибо, Дадли, – сказала Фен.

Ее стакан снова был полон, кто-то поставил перед ней еще один, с бренди, а брюнетка-официантка, с некоторым разочарованием, как показалось Фен, протягивала ей карточку.

На обороте карточки с имнем Энрико Манчини он написал: «Вы уйдете со мной после ужина?»

Фен подняла глаза. Энрико продолжал смотреть на нее с этой всезнающей, многозначительной, очень уверенной улыбкой. Он поднял бровь. Фен покачала головой, шепча одними губами:

– Не могу.

– Черный или белый, – сказала официантка.

– Белый, то есть нет, прошу прощения, я хотела сказать черный.

– Мне надо в туалет, – сказал футболист.

Фен отломила кисть замороженного винограда, завернула в бумажную салфтку и клала в сумочку, чтобы отвезти Дарклис и Ире, когда почувствоала, что кто-то провел теплой рукой вдоль ее спины, сладострастно ощупывая позвоночник.

– Нет такого слова «не могу», – произнес хрипловатый голос с итальянским акцентом и, повернувшись, Фен увидела Энрико, который занял место футблиста.

У него были глаза цвета черной патоки и невероятно чувственный рот. Интересно, подумала Фен со смешком, меняет ли он улыбку, как шины своего гоночного автомобиля, когда она стирается от частых поцелуев?

– Почему ты смеешься? – мягко спросил он. – Я не нахожу тебя смешной.

– Я тебя тоже, – запнулась Фен. – Я просто нервничаю.

– И правильно делаешь, – сказал Энрико. – Ты от меня не уйдешь. Я слишком долго за тобой охотился.

– Почти час, – сказала Фен, бросив взгляд на часы.

– Нет, нет. Я увидел тебя по телевизору в мае, в Риме, с Дездемоной, когда ты победила моего друга Пьетро Фратинелли. Его отец – мой механик. Потом ты упала с Маколея, и по этому поводу о тебе снова упоминали. Я сказал себе, что непременно должен встретиться с этой девушкой. Она не только красивая, она храбрая. Меня в женщинах больше привлекает храбрость, чем красота. Мы с тобой будем прекрасными партнерами в постели.

– Ты видел меня в Риме? – изумленно переспросила Фен.

– Ну да. Это единственная причина, почему я сегодня здесь. Мне сказали, что ты тут будешь. так что, пойдем?

– Не получится, – сказала Фен.

У него были такие черные брови, такие густые волосы, такое сильное и властное лицо. О небо, панически подумала Фен, как я могу не пойти с ним в постель?

– Почему нет?

– Ну, это как-то невежливо, уйти до речей и наград…

– Ты получишь от меня персональную награду, – сказал Энрико, глядя на ее грудь. – Гораздо лучшую, чем какой-то дурацкий приз.

– Кроме того, я должна уехать обратно в Уорвикшир в одиннадцать часов. Я выезжаю в Амстердам в четыре тридцать.

Энрико посмотрел на свои массивные электронные часы, нажал на пару кнопок.

– Сколько это миль?

– Больше ста двадцати.

– Ночью мне на это понадобится час и десять минут, не больше. Мы выедем из Лондона в три. Это дает нам четыре часа, если мы уйдем отсюда прямо сейчас. Немного, но вполне достаточно для первого раза, который должен быть кратким, страстным, изысканным и оставить любовников в нетерпеливом ожидании следующего.

К счастью, как раз раздался барабанный бой и было объявлено, что через две минуты произойдет вручение наград. Фен встала и нетвердой походкой направилась в туалет, чтобы привести себя в порядок. Вид у нее был совершенно растрепанный. Охваченная лихорадочным возбуждением, Фен вылила на себя пол-флакона «Диориссимо» и вернулась к столу, где обнаружила Гарри, скандалящего с Энрико из-за места. Фен рухнула на свой стул, и тут померк свет. Гарри, который был пьян еще больше Фен, увели. Он громко возмущался, на него со всех сторон шикали. Энрико налил Фен еще стакан вина.

– Что такое гедонизм? – спросила она у толкателя ядра.

– Понятия не имею.

– Я тоже. Но, кажется, я нахожусь именно в этом состоянии.

Она едва ли слышала хоть слово из речей. В их углу царил полумрак, и Фен чувствовала, как Энрико гладит ее по спине: уверенные, теплые руки с уплощенными мозолистыми пальцами. Понемножку, по миллиметру эти пальцы забрались под ее платье и подбирались к груди.

– Не надо.

– Надо, – сказал Энрико и, наклонившись стряхнуть пепел с сигары, навалился на Фен всем телом.

– Ой! – вскрикнула Фен, когда он укусил ее за плечо.

Теперь его свободная рука двигалась сверху вниз, скользнув между ее ягодицами. Включили свет, и Фен отпрянула в сторону. Принцесса под громовые аплодисменты представляла премию «лучшему мужчине года» среди спортсменов еще одному знаменитому футболисту, который говорил, что он «ну абсолютно вне себя от восторга, ну совершенно», и поднял приз над головой, как футбольный кубок.

Когда принцесса начала зачитывать женские номинации, Энрико принялся целовать Фен. Фен наслаждалась безумным сражением языков и чувствовала щетину на его щеках. У него был запах зверя. Он был как жеребец. Фен потеряа всякую осторожность и ответила на поцелуй. Рука Энрико была между ее ног. Фен чувствовала, что если бы снова не вспыхнул свет, он взял бы ее прямо здесь и сейчас, в этом темном углу.

Восторженные крики становились все громче. Кто-то похлопал Фен по плечу.

– Тебя назвали в номинации, – прошептал толкатель ядра.

– На х…! – рявкнул Энрико.

Фен отпрянула от него в последний миг перед тем, как луч прожектора нашел ее.

– Вернись сюда, – сказал Энрико.

В следующий миг зал взорвался криками, среди которых прорезался голос Дадли Диплока:

– Молодец, Фен! Отлично! Ты победила!

Казалось, все стремятся помочь ей выбраться из-за стола, пока она с лихорадочной быстротой поправляла платье и вытирала косметику, размазавшуюся по лицу.

– Она плачет, благословенное дитя! – сказала какая-то толстуха. – Ей всего восемнадцать, и она так невинна!

Фен с трудом взоралась на сцену и была подхвачена Дадли Диплоком.

– Привет. Поздравляю! – со смехом сказала принцесса.

Фен вцепилась в приз, который представлял собой серебряную ручку, пишущую что-то на серебряном листе. Наконец оглушительные приветственные крики смолкли. Фен взяла микрофон, глупо улыбаясь.

– Честное слово, я не ожидала! Даже передать не могу, какая это для меня радость. Огромное спасибо всем тем, кто пишет о спорте, за эту потрясающую награду. Это все благодаря лошадям. Мне просто достались хорошие лошади, а мой талантливый зять Лейк Джоуэлл… нет, я хотела сказать Льюк Джейалл, – Фен обескураженно развела руками, – прошу прощения, я немного не в себе. Это все волнение и ваше потрясающее гостеприимство.

Все засмеялись и зааплодировали.

Дадли вымогал у нее интервью, но она не могла думать ни о чем, кроме того, что вскоре окажется в постели с Энрико. Она видела, как он нетерпеливо барабанит пальцами по столу. Энрико не из тех мужчин, которых можно заставлять ждать долго.

Уходя со сцены, Фен хлопнула по плечу одного из работников Би-Би-Си.

– Вы не могил бы сказать водителю машины, которая должна отвезти меня обратно в Уорвикшир, что машина мне не понадобится?

– Конечно, крошка.

– Я позвоню домой, ладно? Они ждут меня к часу.

– Нет, – сказал Энрико.

Его квартира была вся в белых тонах, в пушистом ковре ноги тонули, как в луговых травах. Огромная белая софа и ряд зеркал на стенах. Повсюду были фотографии Энрико: Энрико, выигрывающий гонки; Энрико вместе с президентами и королями.

– Это маленькая квартира, – сказал он, делая приглушенное освещение. – В Риме у меня по-настоящему хорошие апартаменты.

В гостиной он снял с Фен платье, затем колготки и трусики. Потом направил на нее светильники, так что она сотню раз отразилась в зеркальных стенах, словно участница какой-то странной зазеркальной оргии. Фен пожелала, чтобы ее лицо не было таким розовым и обветренным в сравнении с ее белокожим гибким телом. В первый миг она прикрыла груди и лобок рукми, но на самом деле она была слишком пьяна, чтобы ее что-либо смущало.

– Я уже забыла, как это делается, – пробормотала она. – Давай сначала разогреемся, а?

Энрико встряхнул бутылку «Ме Шандон» и открыл, облив Фен с головы до ног. Подхватив Фен на руки, он отнес ее в спальню и там, на огромной овальной кровати очень медленно и тщательно слизал с нее каждую капельку, пока Фен не превратилась в извивающийся и стонущий клубок, преисполненный экстаза. О боже, подумала она, у него член размером с салями. Говорят уйму всякой всячины про то, что размеры мужского органа не играют особенной роли в сексе. Но когда мужчина столь щедро оделен, как Энрико, и так искусен, и так неотразимо привлекателен, а рассматриваемая девушка так же отлично смазана, как его гоночная машина, результат просто обязан быть экстатическим. Для Фен это был самый потрясающий час в ее жизни.

– Невероятно! – с трудом пробормотала она после всего.

Хен лениво посмотрела на часы возле кровати, такие же, как у нее.

– Господи, четверть третьего. Нам пора, – сказала она, вскакивая с кровати.

Энрико протянул руку.

– Останься со мной. Не езди в Амстердам.

– Не могу. Грузовик загружен. Билеты куплены. Я должна ехать.

Энрико перегнулся через кровать, поцеловал ее и провел рукой по ее телу.

– Примерный первоклассник, да? В следующий раз я согрешу с тобой, как с мальчиком.

– Не уверена, – пробормотала Фен, уворачиваясь. – Я непременно должна быть дома в четыре!

Дороги были пустынны. Фен еще сильнее потянуло к Энрико, когда она увидела, как он обращается со своим «феррари». Приглушенный рев мотора напоминал драконий рык. Скорость вовсе не казалась такой уж большой. Только когда они обогнали какого-то одинокого ночного ездока, Фен глянула на спидометр и увидела, что они мчатся со скоростью больше ста двадцати миль в час. Они не разговаривали. Рука Энрико лежала меж ее бедер.

Он спросил ее, сколько она пробудет в Амстердаме, и где она там остановится. Когда она вернется, он будет в Нью-Йорке, но потом он будет в Лондоне до последнего дня предолимпийских тренировок, когда приедет, чтобы посмотреть на ее выступление. Пусть она оставит ему билеты в администрации.

Он доставил ее домой к пяти минутам пятого; эот было бы четыре часа ровно, если бы они не остановились на пять минут на мосту. Ревел мотор. Энрико томно поцеловал ее на прощание, легонько трогая языком ее небо.

– Удачной поездки, дорогая, – сказал он, высаживая ее перед воротами.

Слава богу, что Джейк еще не вернулся, подумала Фен. Когда она поднималась вверх по тропинке, скрипя высокими каблуками по покрытой инеем траве, протяжно заухали совы. Сириус как раз скрывался в свое убежище за лугом Потта.

Во дворе царила суматоха. Сара, Луис и Таня накладывали лошадям предохранительные повязки, меняли подстилки. В грузовике Тори в последний раз перепроверяла все вещи по списку.

Фен назамеченной пробралась в кухню и нарвалась прямиком на Дино. На нем были те же джинсы, рубашка и свитер, что и когда Фен уходила. Он явно не спал и был совершенно белым от гнева.

– В каком аду тебя черти носили?!

– Я была не в аду, а как раз наоборот. – Фен поняла, что она все еще сердита на него. – Я как раз выясняла, что такое гедонизм. Ты прав, это гораздо лучше целомудрия.

Мгновение она думала, что он ее ударит.

– Какого хрена ты не позвонила? Мы все смотрели, как ты поулчаешь награду – дети, Тори, конюхи. Они все были в таком восторге, что приготовили шампанское, чтобы поздравить тебя, когда ты вернешься. Хотя судя по тому, как ты чуть не свалилась с лестницы, оно тебя было бы явно лишним. А потом ты исчезла. Ни ответа, ни привета. Даже не позаботилась сказать водителю, что тебе не понадобится машина.

– Я сказала! Я сказала человеку из Би-Би-Си.

– Наверное, ему так же на все наплевать, как тебе. Во всяком случае, он не передал сообщение. Никто в доме не спал. Мы даже не знали, грузить ли твоих лошадей. Чуть с ума не сошли от беспокойства.

Энрико тоже был без ума, мечтательно подумала Фен, но по другой причине.

Старинные настенные часы пробили четверть часа.

– Мы выезжаем через пятнадцать минут, – сказал Дино.

– Я буду готова. Не волнуйся.

В этот миг появилась Тори.

– Ох, Фен! Где ты была?

– Меня украли, – сказала Фен, легкомысленно взмахивая рукой. – Это было прекрасно. Прошу прощения, что я заставила вас волноваться.

Никогда еще ей так не хотелось завалиться в постель. Но Фен успела только молниеносно принять душ и переодеться, как под окном взревел мотор грузовика. Проклятье, Дино специально это делает, чтобы ее взбесить. Смахнув все, что было на туалетном столике и полочке в ванной, в сумку, и бросив серху медвежонка Лестера, Фен бросилась вниз по лестнице.

47

Поездка не была удачной. Похмелье обрушилось на Фен, как миллионы разрядов грома, как только они добрались до Саутгемптона. Переправа была ужасной. Фен провела ее, разрываясь между встревоженным Харди, которого надо было успокаивать, и женским туалетом. Ей было плохо от выхлопных газов. На лице у нее проступили синяки от бешеных ласк Энрико.

Дино, Луис и Сара проявляли высшую степень отсутствия всякого сочувствия. Они отправились на ланч и даже не принесли ей бренди, чтобы утихмирить желудок. Грузовик, который после «феррари» Энрико казался Фен ужасно тихоходным, медленно одолевал милю за милей. Фен постепенно овладела депрессия, которая всегда сопутствут сильной усталости. Все это ей приснилось. Она не должна была позволять Энрико затащить ее в постель с первого же раза. Она его больше не увидит. Когда они добрались до Амстердама, было одиннадцать вечера; когда лошади были размещены и накормлены, а люди добрались до гостиницы, было уже за полночь. Луис должен был спать в грузовике, Сара, Фен и Дино – в гостинице. Дино демонстративно нес чемодан Сары, а не Фен. Встретить их вышел администратор, который превосходно владел английским:

– Мисс Максвелл, мистер Ферранти, вы, должно быть, очень устали. Будете ужинать? Можем предложить вам сэндвичи.

– Я бы не отказался выпить, – сказал Дино, потягиваясь после длительного времени за рулем. – Мы спустимся вниз через пару минут.

Портье отвел их наверх. Сначала они дошли до номера Фен, и портье распахнул перед ней дверь. Фен чуть не сбило с ног совершенно неземным ароматом. В комнату почти невозможно было войти из-за цветов. Розы, гардении, стефании, бесчисленные фрезии и гиацинты. Это было словно прыжок из промозглой зимы в пышущее жаром лето.

– Какая роскошь, – выдохнула Фен.

– Боже мой, – сказала Сара. – Он, должно быть, выпотрошил цветочные лавки всей Европы! Кто же это постарался?

Фен вынула открытку из крошечного конверта, который лежал на кровати.

«Обожаемая Фен, ты была восхитительна! Я умру от тоски до понедельника. Люблю тебя всю – Э.»

– Ну-ка, ну-ка! – сказала Сара, выхватывая открытку.

– Не смей! – воскликнула Фен, пытаясь забрать у нее обратно открытку и одновременно согнать глупую улыбку с лица.

– Кто он? – спросила Сара. – Кто этот «Э», черт побери? Принц Эдуард, Эдгар Лустгартен, Этельред Неготовый, Эдуард Фокс, Энри Ниггинс, Эмон Эндрюс? Ну же, выкладывай! Кто?

– Я ничего тебе не скажу, – ответила Фен. – Мой рот на замке.

В дверях появился Дино.

– Если мы собираемся попасть в ресторан до закрытия… О господи.

– У Фен появился новый дружок, – хихикнула Сара. – го имя начинается на «Э».

– Что значит «экстравагантный», «эпатирующий» и «экстра-идиотский», – буркнул Дино.

– Ничего подобноо, – сказала Фен, пристроив фрезию себе за ухо и вальсируя по комнате. – Эксклюзивный, элитарный и экстраординарный!

На соревнованиях Фен выступала отвратительно. Мысли ее были заняты совершенно не лошадьми. Она не могла есть, не могла спать по ночам, вдыхая тяжелый аромат цветов, который навевал ей воспоминания о властном и будоражащем образе Энрико. Ни один мужчина не имеет права быть настолько притягательным. Он нашел у нее эрогеные зоны, о существовании которых она и не подозревала. Она смотрела на часы и с удивлением обнаруживала, что с момента прошлого взгляда на циферблат прошла всего минута.

В субботу вечером он позвонил ей из Нью-Йорка. Администратор принес телефон за столик, где она, Луис и Дино слегка перекусывали вместо обеда, собираясь пышно отметить за ужином сегодняшнюю победу Дино. Слышно было очень плохо.

– Я не могу дождаться, когда ты снова будешь в моих обьятиях, cara mia, – сказал Энрико, и принялся описывать ей все, что он собирается с ней проделать при встрече, пока Фен не стала удивляться, что телефон не посинел. Сама она покраснела и краснела все сильнее, остро чувствуя присутствие Дино, который слушал разговор в каменном молчании.

Вернувшись домой, Фен получила от Джейка по заслугам. Хотя они приехали после полуночи, на следующее утро Джейк поднял ее с рассветом и заставил проехаться на новой и очень трудной лошади по двору со сложенными на груди руками, скрещенными стременами и завязанными поводьями. Фен четыре раза падала, а в последний раз даже не встала, а принялась лежа ругаться с Джейком.

– Ты не должна сделать из себя посмешище на Олимпиаде, – сказал он.

– Надо полагать, Тори и Дино донесли на меня.

– Не было необходимости. Один из олимпийских тренеров был в Амстердаме. Он сказал, что если Иисус Христос въехал на осле в Иерусалим так же, как ты выступала верхом на Харди и Лорел в течение этой недели, то он заслуживал быть распятым.

Рождественские радости окончания сезона на тренировочных состязаниях перед Олимпиадой в этом году были потеряны для Фен. Каждый вечер в грузовиках и у киосков устраивали вечеринки. Дино не пропускал ни одной, на каждую отправлялся с другой девушкой и намеренно напивался. Фен не была ни на одной, потому что она хотела хорошо выглядеть для Энрико. Это было нелегко из-за долгих часов тренировок в душных помещениях, а когда Фен наконец добиралась до постели, то не могла заснуть из-за доносящегося снаружи шума.

Как обычно, ходили разные слухи. Руперт Кэмпбелл-Блэк достал новую чудо-лошадь из Америки по кличке Рокстар, которая якобы обошлась ему в двести тысяч долларов. Зато его брак был под угрозой. Элен на состязаниях не появлялась. Зато Ллойд-Фоксы, по контрасту, были предельно счастливы. Джейни взялась за книгу о послеродовой депрессии под названием «Блюзы рождения». Нога Джейка заживала, но все сходились во мнении, что он не сможет поехать в Лос-Анджелес. Фен демонстрировала категорическую потерю спортивной формы, то же самое – Дино Ферранти. Вишбоун, хотя был ярым завсегдатаем палатки «Виски», выступал в каждой категории.

Медленно ползли дни. Фен питалась как попало и с ужасом думала, что у нее могут опять появиться прыщи. Энрико не знал, где именно она остановилась, и посылал ей цветы на адрес административной палатки BSJA, откуда их с шутками и прибаутками доставляли Фен. Грузовик, если верить Дино, выглядел теперь как катафалк.

Наконец настал последний день соревнований, и вечером должен был приехать Энрико.

– Что скажешь? – спросила Фен, ерзая на одной из скамеек грузовика, чтобы рассмотреть нижнюю половину себя в зеркале напротив. Она примеряла новую пару брюк, специально сшитых для нее из белой «акульей шкуры».

– Великолепно, – сказала Сара, которая чистила повод Харди. – Никогда не видела ничего настолько сексуального. Такое впечатление, что ноги у тебя просто бесконечные. Но лучше все-таки надеть трусики под низ.

– Нет. Они испортят силуэт.

– Они испортят твою репутацию, если лопнут.

Фен нагнулась, устраивая брюкам серьезное испытание на прочность, и извлекла из коробки завернутый в бумагу новый пиджак для верховой езды.

– А что ты скажешь про это вместе? – торжествующе спросила она, втискиваясь в пиджак.

Он был темнофиолетовым вместо привычного черного или темносинего, с подкладкой из розового шелка, в обтяжку по фигуре и длиной едва ниже талии. Пиджак являл превосходный и весьма эффектный контраст с белыми брюками.

Сара присвистнула.

– Тебе не уйти от расправы. Все просто на уши станут. У полковника Роксборо будет еще один удар.

– Погоди, – сказала Фен. – Могу поспорить, что это станет новой модой. Через несколько месяцев так будут одеты все до единого.

– Ну, если у тебя задница как у Гризельды, так не оденешься, – сказала Сара.

– Но это ведь правда сексуально!

– Да, причем невероятно. Но ты больше похожа на картинку из «Фигаро», чем на жокея. Я не думаю, что BSJA это понравится.

Главное, чтобы это понравилось Энрико, а остальное неважно, подумала Фен.

– И я по-прежнему думаю, что тебе нужно надеть трусики, – сказала Сара. – Что ты еще купила?

Слегка смущенная экстравагантностью наряда, Фен извлекла на свет бледноголубой комбинезон с молниями повсюду и пару таких же бледноголубых кожаных сапог.

– Сплошной восторг, – завистливо ахнула Сара. – Ты, наверное, угрохала все выигранные за год деньги. О боже, мне пора пойти и подготовить Харди.

– А где Дино? – небрежно спросила Фен. Ей вдруг захотелось получить подтверждение, что ее новый костюм для верховой езды не переходит вовсе уж границы допустимого.

– Играет в покер с Людвигом, Рупертом и Билли. По-моему, прошлой ночью он вообще не ложился.

Фен напрасно волновалась. Ее новый костюм мгновенно стал сенсацией. Все репортеры защелкали фотоаппаратами, все жокеи одобрительно засвистели – кроме Дино и Гризельды, у которых был в высшей степени неодобрительный вид.

– Играешь роль мальчика-посыльного в рождественской пантомиме? – было единственное замечание, которое она услышала от Дино.

Перед самым началом последнего забега, когда Фен уже была в отчаянии, что Энрико не покажется, он приехал и устроил еще большую сенсацию. На нем была красная рубашка, черный пиджак с огромным каракулевым воротником, а щетина на его небритом подбородке была в сантиметр длиной. Его сопровождали девушка и мужчина. Девушка была блондинкой с крашеными прядями волос. Волосы ее были собраны в узел на затылке. На ней были огромные золотые серьги в виде колец и длинная меховая шуба, за которую борцы за права животных наверняка должны были бы записать ее под номером первым в список преступных лиц. Мужчина тоже был блондином. На нем были темные очки и бледноголубой комбинезон, точь-в-точь такой же, как у Фен, а в руках – бледноголубая сумка.

О черт, подумала Фен, это значит, что я не смогу сегодня надеть свой комбинезон, не то мы будем выглядеть как шерочка с машерочкой. Энрико нашел места, билеты на которые Фен оставила в администрации, и поднял много шума, усаживаясь. Все девочки из пони-клубов со свежими личиками, все присутствующие женщины и почетнные отцы семейств с бутылками виски за поясом, все смотрели на него в восхищении.

– Смотри-ка, это Энрико Манчини, – сказал Руперт. – Кто эта пташка рядом с ним?

– Анна-Фабиола Караччио, – сказал Дино. – Подруга Мери Джо. И с ними – толстый дизайнер Ральфи Уолкотт.

«Э» значит Энрико, подумал Дино. Вот оно как. Это объясняло рев мотора ночью перед поездкой в Амстердам. Дино наблюдал, как Фен покраснела, помахала Энрико рукой и показала знаками, что увидится с ним сразу после забега.

Черт, черт, черт, подумал Дино. Сердце его разрывалось от горя.

Впервые Фен была счастлива, что должна выступать первой. Хотя она плохо осмотрела дорожку предварительно, ей удалось передать довольно-таки измотанному Харди свой душевный подъем, так что он прошел дистанцию, не коснувшись ни одного препятствия, к шумному восторгу толпы. Мимоходом похлопав его по холке, Фен бросила поводья Саре и убежала. Дино из жокейской ложи наблюдал, как Фен взбежала по ступенькам. Ее светлые волосы блестели, а сверкающие белые брюки в обтяжку притягивали к себе все взгляды. Дино увидел, как Энрико встал ей навстречу, поцеловал обе ее руки, поцеловал ее в губы, а потом – так как сидящие сзади стали возмущаться, что им не видно выступающего Дриффилда – сел на место и усадил Фен к себе на колени.

– Я уже думала, что ты не приедешь, – сказала Фен.

– Carissima, – промурлыкал Энрико голосом грудным и глубоким, как ворчание мотора его машины, – дорога была ужасной, все эти глупые люди останавливались перед светофорами. Потом нам пришлось стоять в очереди перед входом. Ральфи обыскали сумку. Мы много пропустили? Ты прекрасно выступала, и ты так сексуальна в этих брюках.

Он провел рукой по внутренней стороне ее бедра снизу вверх до лобка и оставил руку лежать там.

Заметив неодобрительные взгляды со всех сторон, а особенно из королевской ложи, Фен вывернулась из-под его руки.

– Мы идем на вечеринку, – сказал Энрико. – Не вздумай переодеваться, я хочу, чтобы ты пошла так. Можешь уйти сейчас?

– Вообще-то нет, – сказала Фен, чувствуя возбуждение. – Я должна выступить еще раз, а потом участвовать в общем забеге.

– Пропусти, – сказал Энрико, возвращая руку к ней на лобок.

– Я не могу, правда, – сказала Фен, думая о том, сколько денег она потратила сегодня утром. – Слишком многое поставлено на карту.

– Не глупи, Энрико, – сказала красивая девушка. – Возьми себя в руки. В разгар борьбы за Гран При никто не покидает состязаний.

– Эти брюки просто сводят меня с ума, – пожаловался Энрико.

Вишбоун как раз финишировал, но никто из сидящих поблизости от Фен и Энрико не смотрел на него. Малиновая от смущения, Фен сбежала обратно в жокейскую ложу.

– Хо-хо! – насмешливо приветствовал ее Руперт. – Высоко метишь! У Энрико! репутация еще хуже, чем у меня. Смотри, как бы он не наградил тебя большим «Э».

Дино, нахлестывая Мэнни с несвойственной ему резкостью, выступил ужасно. Он сбил столько барьеров, что даже не получил возможности выступать во втором круге. Во второй круг попали только шестнадцать жокеев. Фен выступала первой и снова прошла чисто. Она тотчас же направилась задобрить Энрико и с ужасом обнаружила, что он снова создал вокруг себя зону беспокойства, выбираясь из ложи посреди выступления Билли и взбесив тем самым всех соседей.

– Ты уже все? – потребовал ответа он.

– Нет. Прошу прощения, но еще не все. Я освобожусь через три четверти часа. Мне обязательно нужно выступить в общем забеге, а потом переодеться.

– Только не переодевайся! – сказал Энрико, останавливаясь, чтобы одарить ее затяжным поцелуем. – Я хочу тебя такой.

– Ради господа бога, пойдем отсюда, Рико! – рявкнул Ральфи, который оказался зажат в проходе и которому со всех сторон кричали, чтобы он сел.

– Идите на вечеринку, – сказала Фен. – Встретимся там.

– Ладно, пусть так, – сказал Энрико. – Скажи ей адрес, Ральфи.

– Я точно могу прийти так? – спросила Фен. – Ты уверен, что это не слишком?

– Si, – сказал Энрико, снова скользнув рукой ей между ног. – Прийди, прийди, и прийди как есть.

В суматохе Фен вернулась на дорожку. Окончился второй круг, и служащие бросились подметать дорожку, готовя к следующему забегу. Ансамбль играл веселые песни.

– Вернулась, неверная! – пропел Руперт.

– Где Дино? – спросила Фен.

Посмотрев на дорожку, она неожиданно