Book: Россия собирает своих евреев



Россия собирает своих евреев

Дж. Д. Клиер

Россия собирает своих евреев

(происхождение еврейского вопроса в россии: 1772-1825)

Моим родителям, Юджину и Фрэнсис Клиер, с любовью и благодарностью

Предисловие

Несколько лет назад М.Гринберг, глава издательства «Гешарим», обратился ко мне за разрешением на издание в переводе на русский язык моей первой книги, «Russia Gathers Her Jews: The Origins of the Jewish Question in Russia, 1772—1825», вышедшей в свет в 1986 г. в издательстве Northern Illinois University Press. Я согласился, но с одним условием. Книга, о которой шла речь; основана на моей докторской диссертации, завершенной в 1976 г. в Университете Иллинойса (в Урбана-Шампейн) под руководством профессора Бенджамина Юроффа. Диссертация основывалась почти исключительно на опубликованных материалах – они, к счастью, имелись в изобилии. Исследование велось в те времена, когда двери советских архивов были крепко заперты перед учеными, изучавшими еврейский вопрос в России, как иностранными, так и советскими.

С тех пор многое изменилось. Двери архивов распахнулись Ученые Восточной Европы получили доступ к документам практически во всех архивах, исчезла цензура, и проблема публикации стала зависеть только от наличия финансовой поддержки. Это привело к настоящему прорыву в области изучения истории евреев и еврейского вопроса как в России, так и на Западе. Историография евреев в России обогатилась не только количественно, но и качественно. В свет одна за другой стали выходить монографии и статьи, содержащие новый подход и новые концепции многовековой истории пребывания евреев на территории бывшей Российской империи. Приняв все это во внимание, я согласился на русский перевод своей книги, при условии существенной ее переработки и дополнения теми документами и материалами, которые мне довелось отыскать в архивах Москвы, Санкт-Петербурга, Киева и Минска в период моих научных командировок в 1989—1998 гг. Настоящее издание и является результатом этого решения.

Необходимо напомнить, насколько бесследно исчезли евреи из советской историографии за период 30-80-х гг. XX в. Ведь даже в качестве объектов советского антисемитизма они выступали не как евреи, а как «сионисты». Отмечу, что историческая наука на Западе тоже внесла свой вклад в «нивелирование» истории евреев в России. Пропаганда времен холодной войны превратила всех евреев в некую монолитную массу – «советское еврейство», единственным желанием которого было «спасение», ожидаемое с Запада. Трактовка статуса евреев как жертв советской тирании распространялась и на историческое прошлое, в результате чего евреи царской России, по сути дела, воспринимались лишь как пассивные страдальцы. Эта концепция очень удачно вписывалась в ту модель историографии русского еврейства, которая была впервые выработана историками на рубеже XIX и XX вв.

Первые историки российского еврейства не были лишь тихими скромными учеными, скрывающимися в архивах и библиотеках. Они, как правило, являлись активными общественными деятелями, для которых наука служила оружием в борьбе за человеческие и политические права евреев. Их новаторские труды основывались на здравой методологии, на архивных разысканиях и на современном им социально-экономическом материале. Кроме того, многие из них привносили в свои научные труды личный опыт.

И. Г.Оршанский, которого по праву считают первым крупным историком русского еврейства, в свое время был прославленным публицистом и ученым. Два труда, на которые опирается его научная репутация, – «Евреи в России» (СПб., 1872) и «Русское законодательство о евреях» (СПб., 1877) – представляют собой собрание статей, первоначально опубликованных им в периодической печати. Выдающиеся историки русского еврейства начала XX в., С.М.Дубнов и Ю.И.Гессен, активно участвовали в борьбе за гражданские права евреев. Даже работа такого ведущего нееврейского историка, как Н.Н.Голицын, подходившего к этой теме в основном с антисемитских позиций, была вызвана его участием в деятельности очередной правительственной комиссии по еврейскому вопросу. Естественно, что ни один из этих ученых не стоял в стороне от политической борьбы своего времени.

Историческим исследованиям редко идет на пользу, когда их привлекают на службу злободневной политике. Зато горячность, которую историки проявляли в полемике по еврейскому вопросу, позволяет выявить их симпатии и антипатии. Классификация их работ затруднена из-за политической ангажированности авторов. Например, с точки зрения такого антиеврейски настроенного историка, как Н.Н.Голицын, появление ограничительного законодательства было вызвано пороками, присущими евреям. Напротив, еврейские историки конца XIX в. совершенно не сомневались в том, что и власть, и народ России ненавидели евреев. Они были современниками погромов 1881—1884 и 1903—1906 гг… а также «законодательных погромов» (по определению С.М.Дубнова), продолжавшихся до 1917 г. Оглядываясь на XIX в., они нимало не сомневались в том, что политические, социальные, экономические условия жизни евреев постоянно ухудшались. Эти историки ставили перед собой задачу установить и выявить те принципы, которые опирались на казавшуюся неистребимой ненависть русских к евреям.

Названные ученые жили в стране, где государственной религией было православие, пронизывавшее всю жизнь общества. Церковь ревниво оберегала свои привилегии и далеко не симпатизировала принципам веротерпимости. Уже в 1911 г. современники стали свидетелями страшного эпизода, процесса о ритуальном убийстве – дела Бейлиса, которое было использовано властями в политических целях. Стоит ли удивляться, что ученые того времени видели ключевые факторы эволюции российской юдофобии в XIX-XX вв. в «традиции русской православной религиозной нетерпимости» и в «старомосковской ксенофобии».

Религиозный принцип доминировал в работах И.Г.Оршанского. Он изображал российское законодательство в отношении евреев продуктом исторической борьбы между религиозными суевериями, страхом перед еврейским прозелитизмом, с одной стороны, и прагматическим желанием использовать экономические ресурсы и энергию еврейства в интересах государства – с другой. В этой неравной борьбе перевес всегда был на стороне религиозной нетерпимости, что отразилось в запретительном характере большинства российских законов о евреях. Конечно, Оршанский осознавал и существование политических интересов более общего порядка, таких как русско-польское соперничество из-за гегемонии в пограничных районах или социально-экономические проблемы, но считал, что главное – это борьба между религиозными и прагматическими факторами.

Самые сильные и убедительные аргументы в пользу религиозной основы русской политики содержатся в трудах С.М.Дубнова, одного из основателей историографии русского еврейства. Благодаря широте познаний Дубнова его взгляды преобладают в исследовательской литературе по еврейскому вопросу. Это можно с еще большей справедливостью отнести к литературе на английском языке. Когда я еще только начинал заниматься историей еврейства в 1970 г., любая библиография по теме открывалась книгой Дубнова «History of the Jews in Russia and Poland», представлявшей собой английский перевод сочинения, законченного этим автором в конце XIX в.

Дубнов подчеркивал издавна существовавшую традицию религиозной антипатии к евреям в России, зародившуюся в Киевской Руси и разросшуюся до чудовищных размеров в Московском государстве. Дубнову было важно доказать, что эта традиция ненависти на религиозной почве дожила и до имперского периода истории России. По его мнению, религиозные предрассудки превалировали и лишь подкреплялись социально-экономическими соображениями при создании и дальнейшей эволюции законодательства в отношении евреев. Всякий поворот политики, который ему казался вредным для евреев, приписывался этой «религиозной традиции». Он считал, что даже добрые намерения просвещенных властителей – Екатерины II и Александра I – могли лишь ослабить эту реальность, но не в силах были полностью ее устранить. Дубнов всегда полагал, что за европейской маской Санкт-Петербурга всегда скрывается истинное «московское» лицо.

Главным недостатком работ всех историков, приверженных теме религиозной нетерпимости, была неспособность исследовать взаимосвязь между московской традицией и практической реальностью жизни в Польско-Литовском государстве и на Украине, с их различными культурными и религиозными традициями и многовековым опытом сосуществования с евреями. Сторонники мнения о «традиционном русском религиозном антисемитизме» также игнорировали тот факт, что русские чиновники, которым поручалось заниматься делами евреев, являлись не средневековыми «московитами», а уже с начала XVIII в. – бюрократами, частью имперской системы, основанной Петром I, людьми с совершенно новыми идеалами и культурными ценностями. Риторика этих официальных лиц уже не изображала евреев «врагами Христа», а представляла собой дискурс эпохи Просвещения, с его идеей о необходимости решения проблемы еврейства.

Единственным соперником С. М. Дубнова как ведущего историка русского еврейства был Ю.И.Гессен, чья «История еврейского народа в России» (Л., 1925—1927) стала последним комплексным исследованием царского законодательства о евреях. Особенно сильной стороной Дубнова было его знакомство с традиционной еврейской культурой и внутренними пружинами еврейского общества, основанное на прекрасном владении источниками на древнееврейском языке и идиш. Гессен был первым еврейским историком, получившим доступ в государственные архивы. Вследствие этого он смог опереться на более прочный фундамент источников, а его интерпретация политики русских властей в еврейском вопросе оказалась более продуманной и взвешенной. По мнению Гессена, создателями русского законодательства двигало ошибочное мнение о том, что евреи своей экономической («эксплуататорской») деятельностью создавали серьезную угрозу хозяйству населения России, главным образом, крестьянства. Эту научную проблему затрагивал еще Н.Н.Голицын в своем труде «Русское законодательство о евреях». Разница между двумя интерпретациями состояла в том, что Голицын действительно искренне считал евреев виновниками инкриминируемого им разорения крестьянства. Гессен же утверждал, что русские власти раз за разом делали из евреев единственных виновников всех бед крестьянства, оставляя в стороне бесспорную роль в его обнищании дворян-землевладельцев, как и общие пороки феодальной экономики. Эти неверные исходные положения оказались закрепленными в законодательстве. В результате в России неоднократно предпринимались неподготовленные и поэтому обреченные на провал попытки изменить сам характер жизни евреев. Гессен не отрицал необходимости внутренних реформ в еврейской общине. В особенности в работе, изданной в уже в советское время, он подчеркивал тиранию олигархии кагала в отношении еврейских масс. В некоторых аспектах это была первая попытка рассмотреть историю еврейства сквозь призму классовой борьбы, хотя Гессен критиковал кагальное руководство не столько за экономическую эксплуатацию своих единоверцев, сколько за сопротивление культурному обновлению народа.

Позднее некоторые советские историки дали более явную марксистскую интерпретацию истории русских евреев, но этот подход едва набирал силу, когда культурные чистки, вторая мировая война, Холокост, антисемитизм последних лет сталинского правления практически уничтожили науку о российских евреях в СССР. В результате труды этого направления в исторической науке – работы С.М.Дубнова, И.Г.Оршанского, Ю.И.Гессена – превратились в канон и застыли во времени.

За пределами СССР, в Израиле и Соединенных Штатах их работу продолжали немногочисленные еврейские ученые – эмигранты из Восточной Европы, такие как Шауль Гинзбург, Шмуэль Эттингер, Ицхак Маор, Элиаху Чериковер. В США выходили некоторые работы, содержавшие попытку более широкой интерпретации проблемы (Greenberg L. The Jews in Russia. New Haven, 1944—1951; Baron S.W. The Russian Jew under Tsars and Soviets. N.Y. – L., 2nd ed., 1976), но их недостатком являлась узость источниковой базы, а также следование устаревшим концепциям. Ценность книг И.Левитаца (Levitats I. The Jewish Community in Russia, 1772—1844. New York, 1943 и The Jewish Community in Russia, 1844—1917. Jerusalem, 1981) заключается, в первую очередь, в их фактографии и в меньшей степени – в аналитической глубине.

70–80-е гг. XX столетия, когда на Западе выросло послевоенное поколение историков, стали золотым веком изучения Российской империи. Этот ренессанс, наконец, коснулся и историографии русского еврейства. Он начался с публикацией двух исследований по истории Бунда, принадлежащих перу Э.Мендельсона (Mendelsohn E. Class Struggle in the Pale. Cambridge, 1970) и Х.Тобиаса (Tobias H. The Jewish Bund in Russia. Stanford, 1972), которые можно относить как к теме истории русской революции, так и к истории еврейства. Настоящим поворотным моментом стал выход в свет в 1971 г. небольшой статьи Х.Роггера (Rogger H. The Jewish Policy of Late Tsarism: A Reappraisal//The Wiener Library Bulletin. 1971. Vol.XXV. No. 1-2. P. 42—51). Роггер подверг сомнению большинство устоявшихся взглядов на мотивы имперской политики в отношении евреев и дал толчок процессу пересмотра стереотипов в изучении русского еврейства.

Это новое направление отражено в работах американских ученых М.Аронсона (Aronson M. Troubled Waters. Pittsburgh, 1990), А.Орбаха (Orbach A. New Voices of Russian Jewry. Leiden, 1980), А.Шпрингера (Springer A. Derzhavin's Reform Project of 1800 // Canadian American Slavic Studies. 1976. Vol.X. No.1. P. 1—24), М.Станиславского (Stanislawski M. Tsar Nicholas I and the Jews. Philadelphia, 1983), С.Ципперштейна (Zipperstein S. The Jews of Odessa. Stanford, 1985). Немецкие ученые в лице М.Реста (Rest M. Die russische Judengesetzgebung von der ersten polnischen Teilung bis zum «Polozenie dlia Evreev» [1804]. Wiesbaden, 1975) и Х. – Д.Леве (Lowe H. – D. The Tsars and the Jews. Chur, 1993) работали в рамках тех же концепций. Более узкая область изучения российской политики в отношении евреев получила развитие в монографии Дж.Френкеля (Frank el J. Prophecy and Politics. Cambridge, 1981), в работах Э.Ледерхендлера (Lederhendler E. The Road to Modem Jewish Politics. Oxford, 1989) и Э.Хаберера (Haberer E. Jews and Revolution in Nineteenth-Century Russia. Cambridge, 1995). Еще внушительнее оказался поток научных исследований и публикаций по истории польского еврейства. Это явление можно проследить по двум специальным ежегодникам: Gal-Ed:

On the History of Jews in Poland. Tel Aviv, 1973 и Polin: A Journal of Polish-Jewish Studies. Oxford-L., 1986. В постсоветское время появились интересные, основанные на новых архивных разысканиях, труды Е.К.Анищенко и Д.З.Фельдмана (Анищенко Е.К. Черта оседлости. Минск, 1998; Фельдман Д. Московское изгнание евреев 1790 года // ВЕУМ. 1996. T.I. No. 11. С. 170—195).

Цель настоящего исследования – рассказать о том, как Россия приобрела значительное еврейское население в конце XVIII – начале XIX вв. и как управляла им. Обращаясь к истории русско-еврейских отношений, я ставлю три важные проблемы: что означал для русских «еврейский вопрос»? Как в России осознавали его существование? Как собирались его решать?

Открытие архивов позволило с большей полнотой, чем прежде, выявить роль еврейской стороны в становлении и развитии русско-еврейских отношений. В прошлом на еврейские общины в России смотрели как на инертную массу, безропотно претерпевающую все эксперименты имперского социального строительства. Считалось, что политическая активность евреев ограничивалась усилиями нескольких лиц, самостоятельно взявших на себя выражение общих интересов, или общинных представителей – штадланов, которые действовали, сообразуясь с конкретными условиями. Это соответствовало традиционному представлению о еврейской политической пассивности в диаспоре. В своей книге Д.Бяли (Biale D. Power and Powerlessness in Jewish History. N.Y., 1986) оспаривает этот стереотип, привлекая примеры из опыта польского еврейства. Я в своей работе стараюсь взглянуть с этой точки зрения на русское еврейство.

В настоящей книге присутствует также одна важная тема, сопутствующая основной. В рассматриваемый период русская юдофобия преобразилась из простого, примитивного религиозного предрассудка, гласившего, что евреи – богоубийцы и «враги Христа», в комплекс более изощренных современных мифов, основанных на мнении, будто евреи – религиозные фанатики и эксплуататоры русских крестьян. К концу XIX в. эти стержневые мифы дополнились легендами о мировом еврейском заговоре, направленном против самих основ христианской цивилизации и власти. России предстояло внести собственный вклад в развитие этих мифов в виде «Книги кагала» Я.Брафмана (Вильна, 1869; 3-е изд.: СПб., 1882—1888) и «Протоколов сионских мудрецов».

Отправным пунктом эволюции этих мифов были концепции, пришедшие в Россию с Запада. В статье М.Раева говорится, что «потребуется большая работа, прежде чем мы сможем с уверенностью восстановить и оценить тот процесс, посредством которого западные нормы, ценности, идеи и обычаи переносились в Россию начиная с XVIII в.» (Raeff M. Seventeenth-Century Europe in Eighteenth-Century Russia? // Slavic Review. 1982. Vol.XLI. No.4. P.619). Моя книга и является вкладом в эту текущую работу. Она послужит также напоминанием (если оно требуется) о том, что западные заимствования в русской культуре могли иметь и темную, зловещую сторону. Таким образом, я прослеживаю, как эти новые, пришедшие извне подходы пережили период первоначального вызревания, и выделяю те элементы, которые стали неотъемлемой частью русской юдофобии, в том виде, в котором она существовала в XIX в. и позднее.



Подготовка русского издания этой книги дала мне редкую возможность переработать и дополнить ее текст. Благодаря этому я смог включить в работу значительный объем нового исследовательского материала, основанного на моих недавних архивных разысканиях. Кроме того, я использовал новые труды коллег, появившиеся с наступлением теперешнего подъема в изучении европейского еврейства нового времени.

При создании этой работы я прибегал к услугам многих библиотек – это университетские библиотеки Беркли (Калифорния), Hebrew Union College, Хельсинки, Гарварда, Иллинойса, Еврейской теологической семинарии, Юниверсити Колледж в Лондоне, а также Библиотека Академии наук Российской Федерации (Санкт-Петербург), Британская библиотека. Библиотека Конгресса Нью-йоркская публичная библиотека, Российская государственная библиотека, Российская национальная библиотека, Центральная научная библиотека им. В.И.Вернадского в Киеве.

Я хотел бы также поблагодарить руководство и сотрудников ряда архивов, в первую очередь – Центрального государственного исторического архива Украины в Киеве, Национального архива республики Беларусь в Минске, московских Государственного архива Российской Федерации и Российского государственного военного архива, Бодлеанской библиотеки в Оксфорде, библиотеки Института еврейских исследований в Нью-Йорке.

Мне удалось осуществить свои поездки для работы в архивных собраниях Восточной Европы с помощью грантов, предоставленных Британской академией (в рамках ее программы научного обмена с Российской академией наук), Юниверсити Колледж (Лондон), Институтом еврейских исследований, Национальным Фондом гуманитарных исследований, Канадским институтом Украины при Университете Альберты.

Карты к этому изданию подготовила К.Пайк из Чертежного бюро Юниверсити Колледж в Лондоне. Иллюстрации предоставлены Центром фотографии, иллюстраций, аудио-и видеоматериалов того же учреждения.

Я особенно признателен Н.Лужецкой, которая перевела мою книгу на русский язык, и моему доброму другу и коллеге, Д-ру В.Кельнеру, взявшему на себя труд по научному редактированию русского издания.

Идея русского издания, как уже сказано выше, была предложена мне М.Гринбергом, директором издательства «Гешарим», которого я благодарю за усилия по ее воплощению в жизнь. Права на русский перевод моей книги получены благодаря любезности директора издательства «Northern Illinois University Press» M.Линкольн.

Издание осуществляется при финансовой поддержке двух организаций: European Jewish Publication Society и American Academy for Jewish Research. Их упорное стремление сделать западные исследования о проблемах еврейства доступными русскому читателю вызывает глубокое уважение.

Как всегда, самым лучшим редактором и откровенным критиком моей работы была моя жена Хелен, и, как всегда, я благодарю ее в первую очередь. Наши дети, Себастиан и София, вносили приятное разнообразие в мои занятия царскими указами и законодательными положениями.

Эту книгу, как и ее английское издание, я посвящаю моим родителям, Фрэнсис и Юджину Клиер.

Глава 1

Речь Посполита – «рай для евреев»

Характерная особенность еврейского вопроса в дореволюционной России состояла в том, что ни по существу, ни по происхождению он вовсе не был «русским». Немногочисленные евреи, жившие в России, были изгнаны из страны в 1742 г., и с тех пор им не разрешалось ни проживать здесь постоянно, ни приезжать хотя бы ненадолго. Это положение изменилось в результате трех разделов Польши, после которых в Российской империи постепенно образовалась самая большая в мире еврейская община. Поэтому русским властям пришлось ознакомиться с социально-экономическим и политическим положением польского еврейства и заняться выработкой формулы, которая позволила бы каким-то образом вписать евреев в систему российского законодательства.

Именно в этот период в России сложились важнейшие представления о евреях. Разумеется, еврейский вопрос не имел первостепенного значения для русских властей, но осознание его постепенно созревало и оформлялось в чиновной среде. В течение ста лет после 1825 г. буквально невозможно обнаружить у русских чиновников или образованной публики таких взглядов на евреев, которые бы не зародились в рассматриваемый нами период. И все извечные рецепты разрешения еврейского вопроса тоже появились на свет до 1825 г.

Одновременно развивалась законодательная база, на которую опиралось русское правительство на протяжении XIX в. при решении вопросов, связанных с евреями. Российские законодатели были склонны отнести евреев к особым четко ограниченным социальным и юридическим категориям, в рамках которых те располагали бы собственными правовыми институтами (что противоречило первоначальной готовности интегрировать евреев в экономическую жизнь России). Эта тенденция, порожденная прагматическими соображениями, была закреплена в законодательной традиции России. Законодательство, поначалу нейтральное к евреям, постепенно пропиталось представлениями об их негативном влиянии на жизнь крестьянства. Эти идеи породили корпус дискриминационных законов, квинтэссенцией которых стала система запретов на проживание и занятия, известная как черта оседлости евреев. Значительная часть правовых установлений, принятых между 1772 и 1825 гг., все еще оставалась в силе в последние годы существования российской монархии. Для правильного понимания судьбы евреев в Российской империи до 1917 г. необходимо знать, как формировались взгляды на них у русских властей, и какие законы вырабатывались на основе сложившихся представлений.

Надо отметить, что евреи не были пассивными наблюдателями этого процесса. Они занимали прочное положение в экономической жизни Речи Посполитой и понимали, что любые изменения в стране непременно должны отражаться на этом положении. Евреи в лице своих представителей, избиравшихся общиной, издавна научились отстаивать свои интересы перед польской бюрократией и не без успеха продолжали делать это, когда на смену полякам пришли русские. Несмотря на то, что русские власти разработали множество различных реформ (как общегосударственного, так и местного масштаба), направленных на изменение социально-экономической жизни евреев, лишь немногие из них увенчались успехом. И если к такому результату приводил чаще всего слишком умозрительный или поспешный характер задуманных преобразований, то отчасти заслуга предотвращения этих перемен принадлежит и самой еврейской общине с ее способностью отстаивать и продвигать свои интересы. Хотя за первые пятьдесят лет русского подданства евреи и не полностью добились того, чтобы, сообразно их всеобщему желанию, правительство не вводило у них никаких новшеств, им все-таки удалось избежать радикальных изменений в повседневной жизни, на которых настаивали некоторые реформаторы[1].

В Киевской Руси еврейские поселения появились задолго до распространения еврейских колоний в Польше. Но если после монгольского завоевания в большинстве русских княжеств еврейское население со временем исчезло (хотя очень важное исключение в этом смысле составляло Великое княжество Литовское), то на польских землях оно очень сильно выросло. О том, как и когда евреи появились в Польше, не существует единого мнения – это событие окутано легендами, мифами и вымыслами. Раввинские респонсы свидетельствуют о присутствии отдельных евреев в Кракове уже в первой половине XI в., а существование самых старых общин восходит к середине XII в.[2] К концу XIII в. и к XV в. относятся две миграции евреев из Германии в Польшу. Эти два потока пришли в результате сложного переплетения различных обстоятельств, связанных с тем, что в Польше евреям предоставлялись некоторые преимущества в коммерческой деятельности, а в Западной Европе они подвергались религиозным гонениям. Польские государи в своем горячем стремлении заселить пустынные пограничные территории принимали всех переселенцев. Выходцы из Германии особенно приветствовались, так как они способствовали зарождению в стране торгового сословия, не получившего развития у самих поляков. В этом смысле экономическая деятельность еврея – выходца из Германии была столь же желанна, как если бы он был христианином[3]. Христианская церковь, уже проявлявшая здесь к евреям известную антипатию, пока еще не добилась существенных успехов на пути введения законодательных ограничений для евреев. В народе ненависть к евреям также еще не была заметным явлением[4].

Еврейские переселенцы, как и приезжие немецкие бюргеры, привезли с собой те традиции отношений с властями, которые связывали их с западными правителями. На Западе евреи, способные оказывать различные услуги или поставлять товары, пользовались известной формой протекции со стороны государя, благодаря которой их рассматривали как его личных слуг, «рабов казны» (servi camerae). Эта правовая категория была известна в Польше, однако слабость польских государей не позволяла ей приобрести формальный законный статус[5]. Истинной связью между польскими королями и евреями служила взаимная выгода. Короли по мере сил защищали евреев от их врагов и соперников, а те, в свою очередь, выполняли особые поручения, оказывали государям услуги и приносили доходы. И хотя налоги с евреев в разные годы и в разных местах могли сильно различаться по величине, они неизменно служили важным источником пополнения королевской казны.

Этот дух королевской терпимости прочно коренился в представлении о финансовых выгодах, получаемых от евреев, и было очевидно, что ослабление власти короля или уменьшение количества налогов, собираемых с евреев, принесет им бедственные последствия. Еврейские общины Польши прекрасно осознавали эту постоянную угрозу и всегда проявляли усердие в уплате налогов или хотя бы для проформы делали вид, что платят по всем денежным обязательствам, которые они несли перед короной. Действия польских королей в изобилии дают доказательства того, что их интересы были чисто практическими и финансовыми. В Германии даже те евреи, что жили не на королевских землях, подлежали юрисдикции верховного правителя. В Польше же короли не интересовались судьбой евреев, которые по разным причинам оказывались вынуждены жить во владениях магнатов. Конституция Сейма 1539 г. и Статут Сигизмунда Августа от 28 января 1549 г. отчетливо гласили, что такие евреи – это забота землевладельца. К концу XVI в. евреи получали протекцию короля исключительно в том случае, если жили на коронных землях[6].

Находясь под защитой польской короны, евреи в Польше получали все свои права и привилегии в форме особых милостей короля (это лишний раз говорит о том, что поляки восприняли систему взаимоотношений с евреями, существовавшую в Германии). Фактически первые польские привилегии евреям, исходившие от двора, буквально воспроизводили западную модель. Самая знаменитая польская хартия о евреях, данная Болеславом Благочестивым 16 августа 1264 г. и гарантировавшая особые льготы некоторым еврейским общинам в Польше, была списана с «Привилегии» Оттокара Богемского от 29 марта 1254 г.[7] Эта хартия Болеслава представляла собой взаимовыгодное соглашение. Она обеспечивала евреям неприкосновенность личности и имущества, гарантировала защиту их публичных и частных религиозных отправлений и передавала судебные тяжбы между христианами и евреями под юрисдикцию самого короля или его представителя и наместника – воеводы (палатина)[8].

Несомненно, евреи сознавали важность этих пожалований. Любые привилегии, данные им каким-либо королем, должны были подтверждаться его преемниками, чтобы оставаться в силе и дальше. При этом не существовало никаких гарантий, что новый правитель подтвердит прежние льготы или не отменит те, что сам же и дал. (Такой случай произошел в 1454 г., когда король Казимир IV поддался давлению церковников и на краткое время аннулировал пожалования, дарованные им евреям за год до этого). Как было свойственно подобной практике в средневековье, все эти льготы не имели единообразного универсального применения: часто они даровались лишь определенной области или отдельной общине, так что в сумме имели вид некоего правового лоскутного одеяла. И если казалось маловероятным, чтобы король когда-нибудь допустил крах всей общегосударственной системы отношений с евреями, то неподтверждение конкретного пожалования, особенно касающегося торговых концессий, все же могло иметь для них сокрушительные последствия. Поэтому каждая община тщательно берегла документы об общих и частных пожалованиях и неукоснительно обращалась с просьбой об их подтверждении при каждой новой коронации[9]. Евреям было жизненно необходимо не только добиваться гарантии привилегий, но и сохранять оригиналы документов о ранее полученных льготах, чтобы предъявлять их в доказательство своих прав. В случае повреждения общинных архивов неизменно следовала просьба данной общины к королю об издании нового патента[10].

Дарование статутов о привилегиях польским евреям сопутствовало и помогало складыванию автономной еврейской общины – института, которому предстояло сыграть важную роль в жизни евреев на польских землях и до, и после разделов. В жизни польского еврейства тесно переплетались светское и религиозное начала, так что оно нуждалось в обособленных общинах и создавало их всюду, где только позволяли власти страны. Евреям были нужны отдельные кладбища, ритуальные бассейны, особый надзор за приготовлением пищевых продуктов, организованное богослужение, обучение детей, и, наконец, им было присуще понятное человеческое желание жить среди людей своей культуры. Все эти потребности обеспечивались общинами. Помимо этого, выполнение финансовых обязательств, возложенных на польское еврейство, лучше всего осуществлялось именно посредством таких организаций. Общая оценка, данная С.Бароном развитию еврейских общин, вполне применима к Польше:

«Несомненно, эволюцию еврейской общины во многом можно объяснить такими факторами, как корыстная заинтересованность государства в эффективной фискальной и религиозной организации его еврейских подданных; влияние политического и экономического соперничества между организованным сообществом евреев и подобными же группами их соседей, в первую очередь, бюргерством; уровень развития органов самоуправления в том или ином обществе; стремление подражать организационным и законодательным образцам, выработанным другими народами; и вообще те тонкие и часто неуловимые социальные и культурные взаимовлияния, которые связывали евреев с их окружением»[11].

И польские евреи, со своей стороны, выработали особые общинные структуры, отвечающие как нуждам самой общины, так и специфике внешнего давления со стороны государства. Организация общины была хорошо приспособлена для борьбы за подтверждение привилегий. Например, в 1549 г., в ответ на требования старейшин великопольских евреев, последовал конфирмационный декрет Сигизмунда Августа[12]. Нужда в эффективном средстве обеспечения привилегий, конечно же, укрепляла разраставшуюся общинную структуру, являвшуюся удобным инструментом и для борьбы за королевские привилегии, и для переговоров с чиновниками по поводу размеров причитающихся с общины налогов[13].

Польскую корону, которой поначалу подчинялось напрямую большинство евреев, не слишком заботили проблемы внутреннего самоуправления польского еврейства. Это безразличие сохранялось до тех пор, пока евреи исправно платили налоги и несли повинности. Более того, власти охотно проявляли уступчивость в отношении роста широкомасштабной общинной автономии наподобие той, которой пользовались многие нееврейские общинные структуры в рамках децентрализованного польского государства. Уже в Привилегии Казимира Великого от 1367 г., подтвержденной в 1456 г., четко значилось, что решение судебных дел, в которых тяжущимися сторонами выступают евреи, является прерогативой старейшин еврейских общин. Судебные дела передавались под юрисдикцию воеводского суда лишь в том случае, если руководители общины отказывались принять его к рассмотрению, что случалось крайне редко. Судебным решениям еврейских старейшин придавалась сила закона[14]. Однако, хотя привилегии гарантировали подобные уступки, в них никак не оговаривался выбор этих пресловутых старейшин, поскольку подразумевалось, что он предоставляется усмотрению воеводы[15]. Типичный пример такого устройства представляет собой привилегия, которую гарантировал евреям Кракова воевода Тещчиньский 9 апреля 1527 г. Это великодушное пожалование предусматривало, что тяжбы между евреями и христианами впредь будут разрешаться судом воеводы при участии еврейских старейшин, которых он назначит. Разногласия же между самими евреями предстояло улаживать их раввинам сообразно тому, как велит в таких случаях Закон Моисея. Наконец, евреев могли судить только в их собственном квартале города и содержать в заключении только в их особых тюрьмах[16]. В декрете, последовавшем в 1532 г., король еще более убедительно признал права раввинов, когда облек их «властью управлять и руководить синагогой, а также наказывать, исправлять и порицать иудеев за нарушения и проступки в их установлениях и вере, и принимать решения по всем другим вопросам, советуясь со старейшинами…»[17].



При Сигизмунде Августе, в 1551 г., община начала кристаллизоваться в окончательной своей форме. В это время община, или «кехила» («кахал» в польском варианте и «кагал» в русском), получила больше власти на местном уровне, и была признана ее автономия[18]. Король сам сложил с себя полномочия назначать раввинов – этим правом короли пользовались едва ли не с тех самых пор, как начались отношения между поляками и евреями – и отныне эту прерогативу получили местные евреи. В общине нередко ощущалась известная напряженность в отношениях религиозной и светской власти (то есть между раввином и старейшинами), и вскоре раввин как фактический глава общины был замещен выборными старейшинами. Принятый в Познани в 1571 г. декрет обозначает новые функции старейшин:

«Во– первых, если обнаружатся какие-нибудь нерадивые иудеи, преступившие иудейские законы, то сами же иудеи, в лице своих старейшин, должны осудить, покарать и наказать их за все преступления, согласно своим установлениям, или даже изгнать из города, а то и лишить жизни, дабы никакие затруднения и тяготы не ложились на палатина»[19].

Теоретически с ростом автономии общин юрисдикция воеводы сокращалась. Однако на деле воевода лишился немногих по-настоящему важных прерогатив в сфере отношений еврейской общины с миром иноверцев. В частности, примером таких утраченных полномочий служит отказ воеводы от права заставлять евреев являться в суд по субботам и по еврейским праздникам. Фактически же, по мере ослабления королевской власти, воевода все больше и больше становился единственным официальным защитником евреев от нападок враждебных им соседей.

И все же как власть короля, так и власть его представителей со временем все меньше распространялась на евреев, по мере того как они переселялись в частные польские владения – личную собственность крупных магнатов, лежавшие вне сферы королевской юрисдикции. К началу XVIII в., согласно оценке Г.Хундерта, примерно три четверти польских евреев проживали в частных имениях и местечках. И для этих евреев были важны лишь их отношения с магнатом-землевладельцем[20].

Общинные институты евреев в конце XVI в. делались все сложнее, разветвленное и постепенно развились в общинные органы в масштабах страны. Вершиной их развития стало образование общееврейского конгресса, или Ваада. Причины возникновения этого совета представителей всех кагалов Польши и Литвы крылись в том, что корона испытывала большие трудности со сбором налогов как с отдельных евреев, так и с общин. Поэтому в 1580 г. обязанность собирать налоги, причитающиеся с польских евреев, была возложена на «глав и руководителей Четырех Земель»[21]. Возникшие таким образом Совет Четырех Земель (Ваад Арба Арацот) в Польше и Совет Литовской Земли (Ваад Мединат Лита)[22]далеко не ограничивались одним только сбором налогов. Даже без особых на то санкций польских властей они превратились в органы, на ежегодных собраниях которых обсуждались и решались важные вопросы внутренней жизни и внешних контактов еврейского сообщества[23]. Эти органы достойным образом просуществовали до 1764 г., пока польские власти их официально не упразднили – на фоне общего экономического кризиса, охватившего в тот период еврейство, было сочтено, что эти институты больше не справляются со сбором налогов[24].

В ретроспективе период с 1580 по 1648 г. предстает как время расцвета институтов еврейской автономии в Польше, когда их статус породил поговорку о том, что Польша – это «рай для евреев»[25]. Времена после 1648 г., когда вспыхнуло восстание казаков под началом Богдана Хмельницкого, вошли в польскую историю как период «Потопа» (по-польски – «Potop», или иначе «Ruina»). За этим восстанием, в ходе которого евреи не раз становились объектом насилия, последовала иноземная интервенция в Польшу и война, прямым результатом которой стал экономический упадок многих кагалов[26]. Экономическое ослабление сопровождалось усилением вмешательства землевладельцев в дела кагала, что наносило ущерб самостоятельности и престижу раввината, а самоуправство богатой общинной элиты обостряло социальную напряженность внутри общины[27]. Все эти проблемы еще больше обострились с появлением в XVIII в. внутриобщинных религиозных противоречий, связанных с возникновением хасидского движения.

Экономический упадок у евреев Речи Посполитой либо предварялся, либо сопровождался снижением их статуса в обществе. Средневековая Польша заметно выделялась своей религиозной терпимостью – не только к евреям, но и к мусульманам и вообще к иноверцам. Эта терпимость обусловливала относительную прочность положения евреев[28]. Обвинения в ритуальных убийствах и в осквернении причастия, служившие главной причиной насилия в отношении евреев в Западной Европе, иногда провоцировали также нападения на польских евреев, но всегда в ограниченных масштабах. По оценкам Б.Вайнриба, в XIV-XV вв. каждому поколению евреев выпадало на долю пережить две-три вспышки насилия или преследований[29]. Но если польские традиции терпимости выстояли перед натиском протестантской Реформации, то в ходе католической контрреформации они начали ослабевать. Иезуиты, стоявшие во главе контрреформации, принесли с собой традиционные антиеврейские настроения христианского Запада. Опасным для евреев являлось и то, что их связывали с самым радикальным течением протестантизма, отрицавшим догмат Святой Троицы[30]. Свидетельством усиления религиозных антипатий может служить растущее стремление католического духовенства законодательно закрепить более низкое по сравнению с коренным населением социальное положение евреев. Церковники выступали за введение явных и унизительных отличий в одежде для евреев. Особенно ярко это отразилось в требовании, выдвинутом Петрковским Сеймом 1538 г. под влиянием духовенства: о ношении евреями отличительных желтых головных повязок. Это была одна из многочисленных неудачных попыток затруднить жизнь евреев при помощи позорных меток и знаков. В 1566 и 1588 гг. Литовские статуты запрещали евреям «рядиться напоказ»[31]. Церковь призывала и к физической сегрегации евреев.

Эти нападки наносили ущерб престижу евреев в глазах коренного населения. Д.Тейманас отмечает, что до начала XVII столетия в юридических документах в отношении евреев применялись стандартные обороты, несшие позитивное содержание: providus, honestus, generosus (предусмотрительный, честный, щедрый) – словом те, что обыкновенно относились именно к членам городского торгового сословия. К этому же раннему периоду восходит народная легенда об Абраме-Прохувнике [Пороховщике?] – мудром еврее, которого выбрали польским королем, но на другой день он благоразумно уступил престол претенденту-христианину. Однако к середине XVII в. в сводах законов и других юридических документах евреи уже упоминаются почти неизменно в уничижительном тоне: infidus, perfidus, incredulus (неверный, вероломный, недостойный доверия)[32]. Кроме того, Польша стала сценой ряда обвинений в ритуальном убийстве. Даже перед лицом папского запрета на подобные процессы духовенство продолжало их раздувать и выдумывать с «благими» целями обвинения против евреев, которые приводили к пыткам и казням обвиненных. Если в предыдущие века евреям жилось в Польше сравнительно безопасно, то на протяжении XVI-XVII вв. случаи преследования и насилия происходили в среднем дважды в год[33]. Подобная метаморфоза в подходе к евреям в Польше сопоставима с отношением к туркам – к ним поляки также относились с известной терпимостью до начала польско-турецких войн[34].

Однако не менее существенными, чем религиозная ненависть церкви, были трения, возникавшие из-за экономического соперничества евреев, сосредоточенных в торговых сословиях, с их конкурентами-христианами. (Следует отметить, что основная масса упомянутых выше нападок на евреев исходила от ученого духовенства и горожан.) Разумеется, ничего нового в этом соперничестве не было: экономическое соревнование между евреями и неевреями, в котором первых часто поддерживали воеводы – это неиссякаемая тема в истории развития польского города. Причем подобная борьба происходила не только между христианами и евреями: пришлые армяне и шотландцы также выдвигали претензии на законные городские права наравне с местными жителями[35]. И все же борьба с евреями приобрела особенную остроту за сто лет до разделов Польши. Экономические функции евреев в предыдущие века были скорее «дополнительными», то есть теми, которых не могло нести коренное население. С ростом городов и развитием национальной экономики некоторые из этих дополнительных функций изменили свой характер и стали сферой конкуренции[36]. Польское население теперь стремилось возродить старинные ограничения для евреев или учредить новые.

Самой желанной привилегией, которую мог получить город, являлся полный запрет на торговлю и проживание в нем евреев (правило «de non tolerandis Judaeis»). Варшава, например, получила такую привилегию от Сигизмунда I в 1525 г.[37]Но и те города, которые располагали подобными прерогативами, должны были остерегаться посягательств на них, особенно в форме сговора между евреями и богатыми магнатами, которые сдавали им в аренду дома в городах. Те евреи, которым не удавалось поселиться в городе, часто договаривались с местной шляхтой – мелким дворянством, позволявшим им обосноваться на землях, на которые не распространялись ограничительные городские законы[38].

На самом деле пример Варшавы не столь типичен, так как евреи успешно добивались прав проживания в большинстве других городских центров. Обыкновенно требовалось, чтобы евреи получили разрешение жить в определенном квартале. В таких разрешениях тщательно оговаривались все детали жизни евреев в данном месте. В них предусматривалось сооружение синагог и ритуальных бассейнов («миква»), перечислялись разрешенные евреям профессии, их обязанности перед короной и перед городом. В некоторых городах, таких как Львов и Краков, евреям отводились специальные улицы. И это была не дискриминационная мера, а настоящая привилегия. У еврейского квартала имелись свои особые прерогативы внутри города, и иногда приходилось принимать меры, чтобы удержать христиан за его пределами. Лишь позднее эти районы превратились в гетто – места дискриминации и бесправия, причем повсюду этот процесс шел очень медленно[39].

Евреи добивались заметных успехов в конкуренции с христианскими купцами и ремесленниками. Например, в тех городах, где ремесленное производство контролировали цехи, евреи часто основывали свои собственные конкурирующие цехи, как было в Кракове, где в 1613 г. возник цех еврейских меховщиков, а в 1639 г. – цех цирюльников. Но успешнее всего шли дела у евреев вне цехов и гильдий. Сами по себе гильдии, и христианские, и еврейские, никогда не были в Польше так сильны, как в Западной Европе, особенно потому, что влиятельные представители христианского общества, в частности крупные землевладельцы, выступали здесь противниками ограничительного начала цеховой системы. В принадлежащих им городках нередко вообще не существовало гильдий, а в коронных городах и дворянство, и духовенство пользовались полной свободой от цехового контроля[40].

В конечном счете в Польше существование гильдий было проявлением экономической отсталости, а евреи, состоявшие в гильдиях, всегда были немногочисленны. Бурные успехи еврейской коммерции в городах можно скорее искать в ремесленном производстве вне цехов или в посреднической деятельности. Задетые успехами евреев, их современники-неевреи прибегали к всяческим обвинениям, чтобы объяснить их явное превосходство в этих областях. Так, в этих обвинениях обязательно упоминается, что евреи нечестны, коварны, бессовестны и безнравственны, а значит, ни одному честному христианину нечего и надеяться одолеть их в экономическом соперничестве. Подобные утверждения современников не столько свидетельствовали о том, что евреям была свойственна бесчестная коммерция, сколько в миниатюре изображали приемы зарождающегося капитализма. Евреи продавали дешевле, чем их конкуренты, торговали вразнос на улицах, открыто и назойливо нахваливая товар, изо всех сил старались залучить покупателей в свои лавки, торговали оптом, монополизировали рынок, скупая товар[41]. Их польские конкуренты воспринимали эту тактику как козни против христиан с намерением их разорить. Предприниматели-неевреи не в силах понять, как это еврей может дешево продавать и при этом все-таки держаться на рынке, искали ответа в религиозной нетерпимости евреев, будто бы такой сильной, что ради нее они способны пойти на экономическое самоубийство, лишь бы навредить христианам. Гораздо позднее, уже в 1788 г., один разгневанный купец так подытожил эти обиды:

«Неудивительно, что евреи разоряют торговое сословие; правда, они при этом и сами разоряются, ведь нельзя отрицать, что евреи бедны несмотря на свой товарооборот. Объясняется же это тем, что еврей, в злостном стремлении разорить торговое сословие, разоряет и сам себя, так как отдает товар почти задаром, навлекая на себя гнев конкурентов; но покупатель поддерживает евреев, а кредиторы их защищают»[42].

Существовали также и другие факторы. Временами государственные ограничения на еврейскую торговлю вынуждали евреев продавать дешевле, чем их конкуренты-неевреи. Внутри самой еврейской общины практиковалась система фиксации цен и монополии на продажу того или иного товара, что сдерживало внутреннее соперничество между возможными конкурентами-евреями в деловых контактах с христианами[43]. В итоге прогрессивная технология сбыта и хороший товар, как, например, в отраслях, производивших одежду, где польские евреи наладили выпуск качественной продукции методами массового производства, приводили к взаимному ожесточению между христианином и евреем, торговавшими на рыночной площади[44].

Возникавшее таким образом еврейско-христианское соперничество порождало недовольство евреями со стороны бюргеров, которые нередко подавали на них в суд, а те в ответ всячески старались обойти ограничения, налагаемые на их деятельность и проживание. Городские власти постоянно оказывали на евреев давление с целью изгнать их в сельскую местность, и время от времени им это удавалось. Евреи в свою очередь часто вступали в экономические союзы с магнатами или шляхтой против городского мещанства.

Эта напряженность вне еврейского сообщества являлась постоянным импульсом дальнейшего укрепления и развития руководящей структуры кагала, которая приобрела огромную власть в Польше накануне разделов. Руководство кагалов не только контролировало внутреннюю жизнь общины как в светской, так и в религиозной сфере, но и выступало в роли посредника между общиной и властями, особенно в вопросах уплаты налогов. Сбор налогов был важной прерогативой, так как позволял старейшинам кагала устанавливать величину налогообложения отдельных членов общины[45]. Когда же на человека таким образом возлагалась выплата какой-то суммы налога, ему было почти неоткуда ждать помощи. Он мог опротестовать решение в местном еврейском суде, подконтрольном старейшинам, но это была для него высшая апелляционная инстанция. Более того, власти поддерживали местную общину, когда она изгоняла из числа своих членов редкого смельчака, который отказывался платить свою долю. Как уже отмечалось, старейшины заменили раввина в роли главы общины, И в правлении этой могущественной группы стали появляться злоупотребления.

Исходно еврейская община была, по всей вероятности, примитивной демократией, управлявшейся общим собранием всех взрослых мужчин. С ростом кагалов такие собрания стали на практике неосуществимыми, поэтому власть перешла в руки представительных органов и постоянных должностных лиц. В то же время демократические рычаги управления в значительной мере утратили эффективность[46]. Старшины общины, как правило, принадлежали к состоятельным слоям общества. Обычно это были люди, располагавшие свободным временем и склонностью к подобной деятельности, наряду с финансовыми возможностями – ведь они несли личную ответственность за долги общины, сделанные в их правление. Неудивительно, что руководство кагалов стало обходить запреты на семейственность и многократное повторное избрание на должность. Оно постепенно превратилось в прочно укоренившуюся олигархию. Жалобы воеводам на фальсификацию итогов выборов редко приносили какие-либо результаты[47]. После того как верхушка окончательно утвердилась у власти в общине, она стала проявлять нежелание облагать налогами себя и часто перекладывала это бремя на тех, кто победнее, а значит – на политически бесправных людей. Конечно, старейшины кагала шли на риск ради интересов общины, а их положение буфера между алчностью правительства и естественным нежеланием населения платить налоги далеко не всегда было приятным. Тем не менее ко времени разделов Польши система налогообложения, как представляется, была совершенно несправедливой. И прусские, и российские чиновники особо подчеркивали, что массы еврейского населения Польши находятся на грани полного изнеможения, стонут под бременем крайней нищеты, а при этом общинные богатей живут в неподобающей роскоши. Эти обвинения иногда оказывались преувеличенными, но к XVIII в. в них присутствовала немалая доля истины[48].

Необходимо, чтобы у читателя сложилось достаточно сбалансированное представление о роли руководства общины, особенно накануне разделов Польши. Новые хозяева страны – русские, прусские и австрийские власти – осуждали верхушку кагала за приписываемую ей эксплуатацию рядовых членов, в особенности за махинации при сборе налогов. С точки зрения критериев французского Просвещения «кагальники» были распространителями суеверий и религиозного фанатизма, тем более что они боролись против зарождавшегося еврейского просветительского движения – Гаскалы. Однако кажется более справедливым судить общинное руководство по его собственным критериям, отвлекаясь от посторонней критики. Помимо бесчисленных обязанностей по сбору налогов и посредничеству между евреями и официальными властями, главы каждой отдельной общины издавна были обязаны заботиться о благосостоянии ее членов и свято блюсти законы Торы в управлении кагалом[49]. Историки расходятся в оценке того, насколько хорошо они справлялись со своей ролью. Однако несомненно, что несмотря на влияние правовых, социальных, политических и экономических факторов, подрывавших еврейскую автономию в Польше, преданность ее идеалам сохранялась, и на защиту их не жалели сил.

На протяжении всего XVIII столетия на польское еврейство воздействовали самые разнообразные разрушительные силы. Церковь и бюргерство не прекращали совместные атаки, но до тех пор, пока король в лице своего наместника-воеводы выступал могущественным защитником евреев, их положение оставалось надежным. Однако упадок королевской власти вел к усилению анархии в стране, причем евреи теряли традиционного покровителя. В этой функции государя постепенно все больше замещали магнаты и шляхта (крупные и мелкие землевладельцы). Их взаимосвязь с евреями подкреплялась благодаря практике, которая была введена еще королевскими декретами 1556 и 1569 гг., разрешавшими представителям местной шляхты занимать пост воеводы[50]. Таким образом, интересы знатных землевладельцев и евреев постепенно скреплялись узами экономического сотрудничества.

Закат финансового благополучия еврейских общин был спутником внутренних потрясений, пережитых Польшей в XVII в. Восстание Богдана Хмельницкого, вспыхнувшее на Украине в 1648 г., имело катастрофические последствия для евреев – излюбленных объектов казацкой жестокости и грабежа; смертью и разорением евреи расплачивались за свою посредническую роль в системе феодальной эксплуатации в польских пограничных землях. Общины северной Польши, которых не коснулось это социальное потрясение, пали жертвой военных операций Первой Северной войны (1655—1660) и Русско-польской войны (1654—1667). Если еврейские общины Польши в прежние времена щедро откликались на любые призывы о помощи со стороны нуждающихся евреев, то теперь для них самих собирали средства по всем общинам Европы[51].

Физическое уничтожение еврейского населения в ходе всех этих конфликтов обостряло финансовые проблемы, которые начали формироваться еще до 1648 г. Еще тогда под усиленным финансовым давлением со стороны короны и алчных до взяток чиновников отдельные общины превратились в хронических должников. Институтом же, с готовностью дававшим эти займы, оказалась католическая церковь, в особенности ее монашеские ордена, рассматривавшие займы как выгодное вложение излишков капитала. Эти заимодавцы предпочитали, чтобы долг оставался невыплаченным, так как ссудный процент, выплачивавшийся в соответствии с принятыми нормами, приносил постоянный и, как правило, надежный годовой доход. Имеются многочисленные примеры таких сделок. Например, евреи Луцка в 1676 г. взяли у местного монастыря в долг сумму в шестьсот польских злотых, процент на которую составлял сорок восемь злотых в год. В качестве залога было выставлено все движимое и недвижимое имущество общины, включая синагогу. Всем жившим там евреям запрещено было переезжать в другое место до тех пор, пока долг не будет выплачен. То, что в качестве дополнительного обеспечения была названа синагога, служит явным доказательством плачевного состояния, в котором очутились подобные еврейские общины[52]. В 1773 г. Виленской общине пришлось заложить всю утварь из синагоги, чтобы не дать монахам завладеть Большой синагогой за долги[53]. Центральный Витебский кагал страдал от неспособности заставить подчиненные ему общины платить налоги, и Ваад Литвы был вынужден пригрозить непокорным исключением из общины и предупредить их, что за пределами шестимильного радиуса от Витебска будут приостановлены все религиозные отправления. В 1711 г. в общинной книге Витебского кагала появилась запись, в которой излиты горести общины:

«Уже немало времени прошло с тех пор, как на нас обрушились несчастья. Мы страшно пострадали от рук польских и русских солдат, а к тому же воевода облагал нас разными налогами, например, со всех жителей брали десятину. Но и этого было мало. Очень велики наши невзгоды. Беда следует за бедой, как сказано во Второзаконии: „От трепета сердца твоего, которым ты будешь объят, и от того, что ты будешь видеть глазами твоими, утром ты скажешь: „О, если бы пришел вечер!“, а вечером скажешь: „О, если бы наступило утро!“ Нет у нас другого выхода, как ввести налог на мясо, а это тяжкое бремя, которого не несла еще ни одна община в нашей провинции“[54].

Долги общин со временем стали так значительны, что польский Сейм 1764 г. нарядил ликвидационную комиссию, чтобы навести какой-то порядок в финансовых делах евреев. Комиссия установила, что община в Вильно (3206 человек) задолжала 832 тысячи гульденов, Гродненская (2418 человек) – 448 500 гульденов, Пинская (1277 человек) – 310 тысяч гульденов и Брест-Литовская (3175 человек) – 119 700 гульденов. Большая часть долга Виленской общины приходилась на орден иезуитов, хотя доминиканцы, бернардинцы, августинцы, кармелиты, базилианцы и орден кающихся грешников Виленского монастыря также имели к ним претензии, как и отдельные светские и духовные лица. Устанавливая норму выплаты долга, ликвидационная комиссия приняла от Виленской общины заявление под присягой о том, что ее годовой доход от налогов и различных сборов составлял 34 тысячи гульденов, в то время как одни лишь проценты по долгам достигали 36 224 гульденов. В конечном итоге попытка польских властей облегчить евреям выплату долгов потерпела неудачу, особенно в связи с тем, что они отменили принятый было в 1766 г. запрет делать новые долги. В сущности, единственным конкретным достижением комиссии оказалось дальнейшее увеличение финансового бремени, лежащего на евреях – оно выросло на 20 тысяч гульденов, которые пошли на ее собственные расходы[55].

Выше уже упоминалось об оживлении и укреплении экономических связей между евреями и польскими помещиками. Евреев с их оборотистостью, способностями к предпринимательству, международными финансовыми связями охотно принимали в больших поместьях. Они селились там по двум главным причинам: их вынуждали к тому обстоятельства: например, когда их изгоняли из городов, или привлекали экономические возможности. Особенно благоприятны были эти возможности в период польской колонизации украинских земель в XVI-XVII вв.[56] В то же самое время помещики стремились максимально увеличить свои доходы в рамках традиционной системы хозяйства, наложив на крестьянство еще более тяжкое бремя – «второе крепостное право»[57]. Евреи были умелыми и энергичными посредниками и управляющими в имениях знати, требовательными арендаторами. Они брали в аренду многочисленные экономические привилегии и монополии, которые принадлежали помещикам. Так, евреи часто брали под контроль торговлю разными продуктами, например, солью и рыбой, держали мельницы. По существующим оценкам, накануне первого раздела Польши, свыше трети польских евреев были так или иначе связаны с арендаторской деятельностью[58].

Важнейшим видом аренды являлось право на производство и продажу спиртных напитков, изготовляемых из зерна. Эта привилегия – «пропинация» – была дарована польскому дворянству в 1496 г. Винокурение давало землевладельцам разнообразные преимущества. Это был удобный способ применить в дело излишки зерна, не заботясь о доставке их на рынок. Отходы винокурения шли на корм скоту. Но, как показал Х.Левин, в последующие столетия эта привилегия все чаще использовалась для получения максимальной выгоды от крепостного крестьянства[59]. Развитие производства спиртного в поместьях давало евреям возможность развернуться, и постепенно они монополизировали поставку спиртного для крестьянства. Путешественники из Европы, а потом и русские критики еврейства утверждали, что едва ли не каждый еврейский дом служил также и питейным заведением. Тем самым подкреплялось стереотипное представление о том, что евреи «спаивают крестьянство», а корчма служит местом, где «обирают» деревенских жителей. Стоит ли удивляться, что постановления центральных еврейских организационных структур, Ваадов, часто предостерегали евреев от опасностей, связанных с занятиями арендаторством вообще, и «пропинацией» в особенности[60].

Разрушительное воздействие арендаторства на отношения крестьян с евреями усиливалось из-за аренды объектов неэкономического характера. Так, польские дворяне-католики со спокойной совестью передавали евреям право взимать сборы за отправление в церквах православных религиозных обрядов – за крестины, свадьбы, похороны. Одним из традиционных образов устного народного творчества стала ненавистная фигура еврея-арендатора, сжимающего в руке ключи от церкви[61]. Но примечательно то, что от всей этой деятельности евреи получали не слишком большую выгоду – лишь скудное жалованье за службу в качестве агентов у знатных землевладельцев. По мере усиления польского дворянства росла и его власть над «собственными» евреями. Последние, будучи теоретически свободными людьми, фактически попадали в феодальную кабалу к местной шляхте. Так что понятно, почему все дворянство – как крупное, так и мелкое – выступало в польском обществе как элемент, постоянно противящийся любому изменению статуса евреев, независимо от позитивного или негативного характера задуманных преобразований[62]. По словам Г.Хундерта, «успешная политическая стратегия евреев начала нового времени превратилась в помеху с изменением политических и экономических условий, и с тех пор их средства к существованию и безопасность зависели от сохранения ветшающих старых порядков»[63].

Ко времени начала разделов стала ослабевать даже былая внутренняя сплоченность кагалов. Во внутриобщинных раздорах не было ничего нового, но в прошлом редко случалось, чтобы общины нарушали основное правило самосохранения – все разногласия должны были разрешаться внутри общины и ни в коем случае не подлежали вмешательству центральных властей. Рост численности евреев, проживавших на частных землях, давал польским помещикам все новые и новые поводы вмешиваться в дела общины[64]. Самый знаменитый случай нарушения внутренней дисциплины – это история борьбы членов виленского кагала в 1785 г. за смещение их прославленного раввина, Шмуэля бен Авигдора. Прежде чем разрешился этот конфликт, вся община раскололась, причем виленский воевода Радзивилл и католический епископ Массальский оказались в противоположных политических лагерях. И хотя кагал (а точнее, его старейшины) в конце концов добился своего, «в этой борьбе он нанес сам себе непоправимый урон, причем престиж и раввината, и кагала во всех остальных общинах страны [Литвы. – Авт.] также сильно пострадал»[65]. Еще раньше, в 1749 г., возник конфликт по экономическим причинам между общинами в Шклове и Копыле, за разрешением которого обратились к литовскому канцлеру, что являлось неслыханным нарушением принятых порядков[66].

Единство общины было подорвано еще сильнее с подъемом хасидского движения, основателем которого был Исраэль Баал Шем Тов (ок. 1700—1760), харизматический лидер, чья жизнь окутана легендами. Хасидизм представлял собой реформу некоторых еврейских традиций, в частности, он придавал сравнительно меньшее значение схоластическому изучению Торы. Это учение больше тяготело к мистицизму (оно имело связи с Каббалой), чем официальный иудаизм[67]. Но в хасидизме нередко видели и движение, борющееся с авторитаризмом, направленное против традиционного руководства общины. Например, глава хасидов – «цадик», служил посредником между общиной и Богом, и для верующих хасидов он обладал большим авторитетом, чем раввин. Официальный иудаизм быстро распознал опасность хасидизма, и к 1772 г. течение оказалось под запретом. Но если в Литве запрет возымел действие, то в Польше и на Украине он не смог пресечь бурный рост хасидизма. Борьба приобрела такую остроту, что во многих общинах вспыхнула своего рода религиозная война между хасидами и их противниками-традиционалистами, известными как «миснагдим». В ходе этого конфликта обе стороны нарушали былые основополагающие правила самосохранения и использовали в этом противостоянии светскую, христианскую власть[68].

Таким образом, накануне периода разделов Польши евреи составляли неотъемлемую часть социально-экономического устройства страны и располагали значительной степенью политической автономии. Однако роль их была незавидна: в городах они служили предметом ненависти по коммерческим и религиозным причинам, в сельской местности их притесняли помещики, а крестьяне питали к ним религиозную вражду и социальную ненависть. Одновременно самой еврейской общине постоянно угрожали внутренние экономические и религиозные потрясения.

Разрушение Речи Посполитой и переход еврейских общин под новую власть происходили в три этапа. Первый раздел Польши (1772 г.) был своего рода моральной компенсацией в отношении Австрии и Пруссии, так как Россия в результате русско-турецкой войны 1768—1772 гг. сделала крупные территориальные приобретения. Польша лишилась почти трети своих земель и немногим больше трети населения. Россия получила бедные и малонаселенные районы Полоцка, Витебска и Могилева. Австрия приобрела богатые и плодородные земли в Галиции. Пруссии досталась Вармия и Западная Пруссия, благодаря чему Польша оказалась полностью отрезана от моря.

Второй раздел (1793 г.) должен был воспрепятствовать Польше превратиться в сильное, реформированное, враждебное России государство в результате принятия новой конституции 3 мая 1791 г. К России отошли территории к востоку от линии Друя-Пинск-Хотин, включавшие значительную часть Украины и остаток Белоруссии. Пруссия получила районы Ченстохова-Рава-Дзялдово (Сольдау), т. е. всю Великую Польшу с городами Гданьск, Торунь, Познань, Гнезно, Калиш и Серадз. Россия приобрела свыше трех миллионов новых подданных, а Пруссия немногим больше миллиона.

Третий раздел, произошедший после подавления восстания во главе с Тадеушем Костюшко, был нацелен на уничтожение самого имени Речи Посполитой. Остатки польского государства поделили между собой Россия, Австрия и Пруссия. Россия получила Курляндию, часть Литвы с городами Вильно и Гродно и оставшуюся часть Полесья и Волыни. Пруссия заполучила Краков и в довесок – куски Краковской и Сандомирской провинций, переименованные в Новую Восточную Пруссию и Новую Силезию. Австрии отошли земли, граничившие с русскими и прусскими владениями (Западная Галиция) где находились города Львов, Тернополь и Галич[69].

В разных источниках оценки общей численности еврейского населения, отошедшего к каждой из сторон – участниц разделов, разительно отличаются друг от друга. Австрийская перепись сомнительной точности зарегистрировала в 1773 г. на новоприобретенных территориях Галиции 224 981 евреев обоего пола. (В переписи 1774 г. это число сократилось до 171 851)[70]. К 1795 г. общее количество подвластных Австрии польских евреев достигало, возможно, 260 тысяч человек[71]. Пруссия в 1772 г. получила 65 тысяч евреев, а при разделах 1793 и 1795 гг. к ним прибавилось в общей сложности еще свыше ста тысяч[72]. На землях, аннексированных Россией в 1772 г., едва ли проживало больше 45 тысяч евреев, но в 1793 и 1795 гг. она приобрела земли с еврейским населением в 289 022 человека (данные польской переписи 1765 г.)[73]. По результатам русских переписей, проводившихся между 1797 и 1800 гг., было зарегистрировано 151 277 евреев-мужчин городских сословий[74]. Но сколь бы неточными ни были эти цифры, они неизбежно приводят к общему наблюдению: только Австрийская империя в 1772 г. получила внушительное еврейское население, а Пруссии и России пришлось ждать до 1793 и 1795 гг., чтобы обрести еврейских подданных в таком же количестве.

Оказавшиеся таким образом под русским владычеством евреи не были едины по своей культуре или традициям. Территории, аннексированные в 1772 г., которые стали Могилевской и Полоцкой губерниями России, составляли некогда часть земель Великого княжества Литовского. Самосознание здешних евреев сложилось в результате несколько иного исторического развития, чем у польского еврейства. В самом деле, Литовский Ваад вышел из объединенного Совета Четырех Земель в 1623 г. отчасти ради того, чтобы сберечь и укрепить уникальные черты литовских евреев. Поэтому литовские евреи под рукой России проявляли традиционное упорное неприятие центральной власти в период существования автономии кагала с 1772 по 1844 г., что в корне отличалось от поведения евреев Царства Польского. У русских евреев так и не сформировалась верховная центральная инстанция, которая решала бы проблемы общего значения, предоставляя подобные инициативы своим видным общественным деятелям или энергичным старшинам кагалов (эти люди обыкновенно и принадлежали к тем общинам, которым угрожала наиболее непосредственная опасность). Эта разобщенность проявилась особенно очевидно в нескоординированном сопротивлении движению хасидов.

Белорусское еврейство, при всем своем нежелании подчиняться единому органу управления, отличалось удивительной однородностью – чертой, которая не была свойственна общинам, присоединенным после раздела 1793 г. В целом официальному раввинизму удалось остановить, хотя и не обратить вспять бурное распространение хасидизма. Если отдельные кагалы сотрясались от дебатов между приверженцами противных сторон, то в целом евреи новых русских территорий оставались верны старым традициям. В свое время на этих землях существовала еще одна группа, караимы, с центром в Тракае близ Вильно, но к XVIII в. их центр переместился в Луцк (Волынь) и в Галич (Галиция). Волынь вошла в состав Российской империи лишь при последних разделах Речи Посполитой.

Основная масса русских евреев состояла из ашкеназов и вела свои традиции и культуру от больших средневековых общин Германии. Значительных общин сефардов, выходцев из Испании и Португалии, здесь не существовало. В повседневной жизни говорили на языке идиш, а иврит использовался в богослужебной практике и духовном творчестве. Еврейскую молодежь старательно обучали в общине, причем упор делался на изучение Торы и Талмуда. В системе образования и в поддержании традиций русско-польские евреи и тогда, и позже стремились сохранить сложившийся уклад. Опираясь на них, они хотели преградить путь идущим из Германии идеям еврейского Просвещения, возглавляемого философской школой Моисея Мендельсона.

По внешности и языку евреи представляли собой культурный анахронизм и резко отличались от своих польских соседей-неевреев. Длинные бороды и пейсы все еще пользовались ритуальным почитанием у польских евреев, и хотя они никогда специально не старались одеваться иначе, чем окружающие христиане (на чем иногда настаивало католическое духовенство), у них сохранился средневековый польский костюм, в то время как сами поляки уже переняли немецкие моды. Итак, новые российские подданные отличались от более или менее враждебного им христианского населения своей верой, речью, одеждой и к тому же были от него отделены политически. В итоге они представляли собой очевидную, хотя и не первоочередную, проблему для российских властей.

Глава 2

Евреи – загадочное приобретение России

Даже в конце XIX в. русские журналисты писали о еврейской жизни как о terra incognita, в чем ярко проявлялась неосведомленность большинства россиян о характере еврейского общества. Но если евреи оставались «неведомыми» даже по прошествии ста лет русского правления, то сколь же загадочными они казались первым русским чиновникам, приставленным к управлению евреями после первого раздела Польши в 1772 г. Опыт российской администрации не содержал ни прецедентов, ни подсказок, за исключением манифестов об изгнании евреев, принятых несколько ранее в XVIII в.

И те российские должностные лица, которые не хотели ограничиваться сохранением status quo и сознательно стремились преобразовать еврейское общество, и те, кто по должности, без особого желания, вынуждены были браться за решение проблем, связанных с евреями, находились в полном законодательном вакууме. Впрочем, они могли опереться не только на собственную находчивость, потому что к рассматриваемому времени в Европе уже успели сложиться три определенные традиции подхода к евреям – религиозная, прагматическая и реформаторская. Эти традиции возникли как результат многовекового взаимодействия между евреями и христианами Западной и Восточной Европы. При этом они не отличались достаточной четкостью и законченностью и не были строго разграничены, так что чиновники могли по своему произволу выбирать из этой путаницы разнородных нитей то, что им казалось подходящим. Для того чтобы оценить, каковы были возможные варианты построения отношений с евреями и какие из них выбирали русские власти после 1772 г., необходимо рассмотреть, что же представляли собой эти три подхода к проблеме.

Религиозная традиция

Как утверждает древнерусский летописный свод «Повесть временных лет», в 986 г. хазары-иудеи попытались обратить киевского князя-язычника Владимира в свою веру[75]. Этот эпизод не был ни началом, ни концом взаимного переплетения истории русского и еврейского народов, но такие давние контакты, как и само апокрифическое повествование о Владимире, нередко затуманены легендами и вымыслами. Несмотря на неоднозначность, как правило, свойственную ранним контактам восточных славян с евреями, в научной литературе преобладает мотив неприятия, впервые прозвучавший в исторических источниках. Историографическая традиция, начатая И.Г. Оршанским и углубленная С.М. Дубновым, изображает отношение русских к евреями в виде своего рода «ткани без швов» – как постоянное и неизменное в своей враждебности.

Но было бы ближе к истине признать, что России XVIII-XIX вв. досталось в наследство от Восточной Европы сложное и неоднозначное отношение к проблеме. В истории были потрясающие эпизоды свирепых религиозных преследований, но также и длительные периоды спокойствия. Источники позволяют предположить, что население Киевской Руси не питало к евреям неистребимой ненависти, и самым ярким доказательством тому служит то, что евреи могли мирно жить на ее землях. Но эту картину не следует распространять на положение в государствах-преемниках Киевской Руси, например, в Великом княжестве Московском.

Главное затруднение при попытке оценить положение евреев в Киевской Руси представляет неправдоподобный или неточный характер сведений источников. Б.Вайнриб, придерживающийся одной из крайних точек зрения, утверждает, что «большинство источников и гипотез, относящихся к раннему периоду истории восточноевропейского еврейства, – не более чем вымысел… Все предположения и рассуждения о том, как жили евреи на Руси в раннее средневековье, не находят объективного подтверждения в данных источников»[76].

Верно, что первое расселение евреев в Восточной Европе – колонизация северного побережья Черного моря, относящаяся к античным временам – надолго опередило эпоху гегемонии славян на этих территориях. Правда и то, что это еврейское население сохранилось далеко не везде. Тем не менее славянские поселения и возникшее позднее Киевское государство существовали в одно время и в тесном соседстве с Хазарским каганатом, контролировавшим низовья Волги и Крым. Около 740 г. хазарский правитель Булан принял иудаизм, а за ним последовала значительная часть хазарского общества. Довольно долго предполагалось, что сам Киев основали хазары, и есть свидетельства тому, что в Х в. в Киеве существовала хазарская община, исповедовавшая талмудистский иудаизм[77]. «Жидовские ворота» были общеизвестным городским ориентиром, и если это название не служит решающим доказательством существования постоянного еврейского квартала, то во всяком случае, оно говорит о торговле с евреями. В самом деле, именно в купеческом обличье неизменно появляются евреи и в древнерусских, и во всех других источниках. В частности, хазары-иудеи в Киеве Х в., несомненно, занимались торговлей[78]. Ряд хроник описывает волнения, вспыхнувшие в Киеве в 1113 г. после смерти князя Святополка. Жертвами разъяренной толпы пали как богатые бояре, так и евреи[79]. Некоторые ученые, модернизируя события, называют эти беспорядки «погромами». В действительности же они были лишь косвенно направлены против евреев, причем протест вызывала только их экономическая деятельность, точнее, по всей вероятности, то, что евреи выступали проводниками ненавистной соляной монополии, установленной Святополком[80].

Но если князья и простой народ вполне сносно сосуществовали с теми немногими евреями, что жили среди них, то утвердившаяся на Руси православная церковь отнеслась к ним не столь благодушно. Обращение Руси в христианство происходило при посредстве Византии, где бытовала давняя традиция антиееврейской идеологии[81]. Следуя этому примеру, русские проповедники, находившиеся под влиянием византийской культуры, такие как киевский митрополит Иларион в середине XI в. и русский писатель Кирилл Туровский в середине XII в., самым недвусмысленным образом вынесли на обсуждение проблему евреев. Их антиеврейская проповедь строилась на противопоставлении Ветхого Завета Новому, Закона – Благодати, еврейской синагоги – христианской церкви[82].

Антиееврейский церковный уклон можно также проследить в житиях святых, включенных в «Киево-Печерский патерик», восходящий к началу XIII в. Некоторые его тексты, в том числе житие настоятеля Феодосия, одно время считались решительным свидетельством в пользу существования в Киеве еврейской общины. Феодосии будто бы разыскивал в городе евреев, чтобы вступить с ними в богословский диспут, в надежде (так и не сбывшейся), что они предадут его мученической смерти. Эта подробность в житии могла быть и позднейшим дополнением. Тот же упрек можно обратить и к житию киевского монаха Евстафия, которого распял в Крыму еврей-работорговец за отказ принять закон Моисея[83]. Эта история, наводящая на мысль о византийском, а не русском ее происхождении, относится к повествовательному жанру и имеет мало общего с конкретными условиями Киева того времени[84]. Но эти жития отличаются одной заметной чертой, независимо оттого, проливают ли они свет на вопрос о присутствии евреев в Киеве: в них проявилась острая религиозная враждебность, которую киевское духовенство испытывало к евреям. Если жития далеко не отражают подлинные исторические реалии, то свидетельствуют о распространении византийской юдофобии среди просвещенного духовенства восточных славян. Подтверждения тому мы видим в восточно-русском переложении церковного устава Ярослава Мудрого, относящемся ко времени не позднее XIII в.[85] Содержащиеся в нем запреты на половые связи христиан с евреями говорят о сходстве этого памятника с ранними византийскими кодексами, хотя и не свидетельствуют об их прямом влиянии.

То обстоятельство, что христианская церковь на Руси была еще молода и боролась против пережитков язычества в форме так называемого двоеверия, придавало особую остроту ее нападкам на религии-соперницы. Однако ее пылкие антиеврейские настроения мало сказывались на рядовом населении. Сложные богословские сочинения таких представителей церковной элиты, как Иларион или Кирилл, не годились, да и не предназначались для широких масс, для еще не полностью обращенного в христианство народа. Одновременно, как утверждал Георгий Федотов по поводу антиеврейской идеологии, бытовавшей на Руси, отсутствие этой темы в учениях популярных проповедников свидетельствует о ее неактуальности[86].

Очень показательно сравнение с тогдашней Европой. Убийственное безумие крестовых походов никогда не охватывало Киевскую Русь. В России не было ничего подобного распространенным в Западной Европе и в Польше обвинениям, будто евреи отравляют колодцы и разносят чуму[87]. Истории про замученного Евстафия из «Киево-Печерского патерика» недоставало важнейших элементов сюжета о ритуальном убийстве, и вообще такие истории никогда не пользовались в России большой популярностью[88]. Бытовавший в Англии культ Св. Хью из Линкольна (послуживший прототипом повествования Аббатисы в «Кентерберийских рассказах» Чосера) в XIII в. распространился по всей Западной Европе, но миновал Россию[89]. (При этом, как указывает Д.Оболенский, в России были не прочь заимствовать культы других «латинских» святых.)[90] В России отсутствовало распространенное отождествление евреев с дьяволом, которое сделалось значительным культурным феноменом на Западе[91]. В России не было соответствий анти еврейским стереотипам, которые фигурировали в средневековых мираклях, либо в церковном искусстве и архитектуре. Несмотря на периодическое оживление византийской идеи взаимного противопоставления Ветхого и Нового Завета, в русских церквях не было места западному мотиву «Экклезии» и «Синагоги», обычному для средневековых европейских храмов[92].

Но все это не может служить основой для тех или иных положительных утверждений об отношении жителей Киева к евреям. При этом, не располагая такими же реальными свидетельствами отношения к евреям в Киеве, какие мы обнаруживаем в Западной Европе, вряд ли можно уверенно утверждать, что антиеврейские настроения составляли существенную и неотъемлемую часть духовной культуры Киева, или что беспокойство церковной верхушки передавалось также широким слоям населения. Наконец, следует отметить, что в нескольких народных повествованиях выражено уважительное отношение к евреям. Среди персонажей былин, русского героического эпоса, присутствует «Жидовин», то есть «Еврей» – свирепый воин, сражавшийся с рыцарственными русскими защитниками христианской веры[93]. В жизни же обыкновенный еврей был, конечно, не былинным героем, а чаще всего просто торговцем, и, вероятно, именно в таком качестве и воспринимался в народе.

Однако каковы бы ни были крайние проявления в подходе Киевской Руси к евреям, сменившие ее княжества не обязательно были к ним враждебны. Торговые функции, которые несли евреи, делали их желанными гостями в различных местах. Великий градостроитель Юго-Западной Руси, галицкий князь Даниил Романович, правивший на Волыни и Подолии в 1221—1264 гг., включил евреев в число жителей, которых он селил в новых городских центрах, а его преемники продолжали эту практику[94]. Евреи составляли важный компонент общества в Великом княжестве Литовском еще прежде его объединения с Польшей, где имелось собственное многочисленное и признанное законом еврейское население[95]. Положение дел в Московской Руси представляет разительный контраст с этой картиной. Именно здесь зародилась та ярая юдофобия, о которой думают многие комментаторы, когда говорят о «традициях русского антисемитизма». Поэтому важно четко охарактеризовать сущность юдофобии Великого княжества Московского, чтобы рассмотреть, какое влияние она могла оказать на проводников политики России после разделов Речи Посполитой, и оценить ту роль, которую она сыграла в русской истории в дальнейшем.

Евреи редко упоминались в хрониках времен татаро-монгольского ига, в периоды распада и возникновения новых объединений, в эпоху собирания русских земель под гегемонией Москвы. Однако к XVI столетию положение коренным образом изменилось. Существуют многочисленные иностранные и русские источники, захватывающие и XVII в., которые ярко свидетельствуют о бытующем предубеждении против расселения евреев на русских землях[96]. Московские войска, занимая польско-литовские города в ходе Ливонской войны, предлагали еврейским общинам, которые там обнаруживались, простой выбор – обращение в христианство или всеобщую резню. Самый знаменитый пример такой тактики относится к 1563 г., когда Иван IV взял Полоцк[97]. Уже никакие экономические выгоды не могли перевесить эту ненависть. В 1550 г. Иван IV написал ответ польскому королю Сигизмунду Августу, который просил его позволить еврейским купцам торговать, как в прежние времена – «как по старине». Иван грубо отвечал, что не подобает разрешать евреям приезжать в Россию с их товарами, так как от них много зла – они ввозят в царство ядовитые зелья и сбивают христиан с пути истинного[98]. Последнему из этих аргументов и предстояло главенствовать в отношении Москвы к евреям, в котором смешивались страх за единство православной церкви с растущей ксенофобией перед лицом мощных сил, грозивших национальному существованию Московского государства.

Многие исследователи связывали подъем явно выраженных сильных антиеврейских религиозных настроений с движением жидовствующих, которое возникло в Новгороде в 80-х гг. XV в. и успело распространиться в Москве, прежде чем церковные власти его насильственно подавили[99]. Ученые до сих спорят об истинном характере этой ереси и о действительном уровне еврейского влияния на нее[100]. По крайней мере некоторые из противников жидовствующих искренне верили, что они борются с еврейским влиянием. Дмитрий Герасимов по заданию архиепископа Новгородского Геннадия разыскивал за рубежом полемические сочинения европейских авторов, направленные против ортодоксального иудаизма, чтобы использовать их против новгородских еретиков[101]. Но независимо от того, были ли справедливы обвинения евреев в попытках обращать православных в свою веру, движение жидовствующих повлекло за собой приток иноземных и доморощенных произведений антиеврейской пропаганды, таких как знаменитый «Просветитель», авторство которого приписывается настоятелю монастыря Иосифу Волоцкому. Иосиф, выразитель идей стяжателей – сторонников монастырского землевладения в православной церкви (против которого, очевидно, также выступали еретики), в частности, обличал еретиков в переходе в иудаизм, в распространении закона Моисея, в жертвоприношениях животных и в введении обрезания[102]. Высказанные Иосифом обвинения более общего характера – в отрицании догмата Святой Троицы, в иконоборчестве, в отрицании божественной природы и воскресения Христа также могли быть вызваны проявлениями иудаистского влияния[103]. Мирские мотивы, вплетавшиеся в еретическое учение, лишь обостряли враждебность к нему православных иерархов[104].

Что касается вопроса, почему так подчеркивалось подлинное или мнимое еврейское начало в ереси, то необходимо вспомнить, что «апостасия», то есть отпадение от христианства, была преступлением куда более серьезным и непростительным, чем собственно ересь, то есть искажение христианской доктрины. Это стало поистине важно, когда движение было подавлено и обсуждалось, как надлежит наказать еретиков, часть из которых отреклась от своих идей. Высшее духовенство требовало самого сурового наказания ради того, чтобы истребить движение в корне. Такая судьба и досталась вождям еретиков – некоторых из них казнили, других подвергли пожизненному заключению[105]. С тех пор страх перед попытками обращения в другую веру прочно засел в умах россиян, и тревога из-за еврейского прозелитизма вновь и вновь возникала на протяжении русской истории как вещественное наследство дела жидовствующих.

Страх перед религиозным прозелитизмом, как еврейским, так и прочим, нужно рассматривать в более широком контексте. Шестнадцатое столетие, к которому относится отповедь Ивана Грозного польскому королю, стало свидетелем общеевропейского кризиса Реформации, который вывел на передний план вопрос о религиозной ортодоксии и породил тревогу за целостность церковного учения и сопутствующую ему антипатию ко всему чужеродному. Именно так обстояло дело в Польско-Литовском государстве, которое было ближайшим западным соседом Московского государства. Традиционная польская веротерпимость, сделавшая страну прибежищем для всякого рода богоискателей, исчезла, столкнувшись с пылом католической контрреформации и воинствующей церкви[106]. В Польше начали появляться и расти черты бытовавшей в средневековой Европе ненависти к евреям. Священники одно за другим поднимали дела о святотатстве и осквернении причастия – эта «ложь во благо» была подходящим средством подогреть религиозный энтузиазм в массах. Время от времени такие обвинения приводили к выступлениям против евреев и казням невиновных. Католическая церковь в Польше начала открывать своих собственных мучеников – младенцев, замученных евреями. В Польше раздавались отголоски средневековых и ренессансных гонений на Талмуд[107]. В 1648 г. восстание Богдана Хмельницкого на Украине дало толчок катастрофическим по масштабам еврейским погромам и уничтожило последние остатки материального благополучия многих еврейских общин на Украине[108].

В атмосфере всеобщей тревоги и обостренного религиозного чувства всякое проявление иноверия и ереси вызывало немедленную реакцию властей, хотя поначалу, столкнувшись с новыми и незнакомыми учениями, власти упустили момент, когда идейное противостояние между христианством и иудаизмом несколько сгладилось. Ереси, отрицавшие догмат Святой Троицы, издавна распространенные в Польше под именем социнианства, могли рассматриваться, и иногда действительно рассматривались, как род жидовствования, ведь было известно, что иудаизм тоже не воспринимал этот догмат. Вспышка «обращений в иудаизм» вызывала всеобщую озабоченность, кульминацией которой стал в 1539 г. арест и казнь Катажины Вайгель, вдовы видного краковского бюргера. Эти события, много нашумевшие в свое время, сопровождались волной слухов о том, что будто бы евреи обращают поляков в иудаизм и укрывают их в Турции и Палестине. Это было обвинение двойной силы, так как связывало евреев еще и с Османской империей – извечным противником Речи Посполитой. Слухи об этих обращениях были восприняты столь серьезно, что в Литву отправился специальный королевский комиссар, который должен был выявить в еврейских общинах таких «новообращенных»[109].

То, что происходило в Польше, зачастую имело косвенную связь с Россией. Беглый холоп и монах, философ Феодосии Косой, перешел в 1540 г. из России в Литву, где стал известен своими радикальными богословскими теориями, в которых усматривались элементы жидовствования[110]. Под влиянием подобных известий на Руси с ее тогдашними традициями богословской полемики усиливалось ощущение идеологической опасности. А поскольку такой религиозный противник, как иудаизм, был более знаком и привычен по библейским стереотипам, чем, например, непонятный и туманный протестантизм, это вело к усилению антииудейских тенденций. Это можно заметить в богословском споре, который вел Иван IV с протестантами. В религиозных дебатах с Яном Рокитой, представителем протестантской Общины чешских и моравских братьев, Иван возражал:

«Что касается других слов Второзакония, то если есть необходимость их придерживаться, то необходимо быть обрезанным и все законы Моисеевы соблюдать. И поэтому вы являетесь жидовствующими, а не истинными христианами. Их же [законы Моисеевы. – Авт.] Христос своим божественного телесного явления таинством отменил и Новый Завет установил»[111].

Стоит заметить, что в Москве все чаще отождествляли евреев с Польшей, которая была не только домом евреев, но и прибежищем всех жидовствующих ересей. Эта связь нашла свое подтверждение во время Смуты, тяжелого династического и социального кризиса в Московском государстве. Как ни боялись его власти вполне реального католического, «латинского» влияния, в это время проникавшего в страну из Польши, не меньше заботило их и распространение иудаизма. Поэтому, когда велись переговоры о возведении на московский престол польского королевича Владислава, было специально оговорено, что евреям не будет дозволено появляться в русском государстве[112]. Московские публицисты пытались опорочить Лжедмитрия II тем, что он «родом жидовин», живущий в окружении еретиков и «богоубийц-жидов»[113]. И для этих волнений по поводу евреев имелись реальные основания. Евреи служили при польской армии, вторгшейся в Москву после избрания на трон первого представителя династии Романовых[114]. Число польско-еврейских военнопленных было достаточно для того, чтобы их судьба нашла отражение в специальных статьях мирного договора[115]. Таким образом, когда религиозная и политическая целостность России оказалась под угрозой, евреи, сколь бы мало их ни было, находились во враждебном ей лагере. Поэтому в представлении современников защита русской земли стала тождественна в том числе и защите от «богоубийц-жидов».

Страх «московитов» перед иноземным политическим или религиозным игом несколько ослабел после того, как военная удача стала изменять полякам. Столетие спустя это наглядно подтвердилось вмешательством Петра Великого в избрание польских королей и триумфами России в Северной войне. Вопрос о евреях, при всей его религиозной значимости, во времена Петра I не относился к числу важных. Этому способствовало и известное бесцеремонное отношение Петра к религии вообще. Несмотря на то, что существуют апокрифические рассказы о контактах Петра I с евреями[116] (причем буквально все эти истории посвящены нерелигиозным, а экономическим сюжетам), в его правление не было принято ни одного указа, их касающегося. Между тем еще в XVII в. Россия присоединила часть польской Украины, где имелось еврейское население.

Зато непосредственные преемники Петра I проявляли в отношении евреев как религиозную, так и социальную нетерпимость. Время от времени они выражали озабоченность по поводу деятельности евреев-корчмарей и налоговых откупщиков и, начиная с 1727 г., периодически пытались выселить евреев с Украины[117]. Тем не менее евреи все же допускались в Россию на ярмарки. А поскольку властям регулярно приходилось подтверждать распоряжения об их изгнании, становится ясно, что эти приказы, по существу, не выполнялись.

Когда Российское государство в следующий раз принялось энергично бороться с евреями, побудил его к этому именно страх перед прозелитизмом. В 1738 г. власти расследовали дело отставного капитана русского флота Александра Возницына, который принял иудаизм под влиянием смоленского еврея Боруха Лейбова. Дело завершилось публичным сожжением обоих – и Возницына, и Лейбова – в Санкт-Петербурге, при большом стечении народа, 15 июля 1738 г. В технике следствия проявилась большая целеустремленность властей. Лейбов, сверх прочего, обвинялся в ритуальных пытках православной девочки-служанки с целью извлечения крови и в убийстве православного священника. Сенат доложил императрице Анне, что эти обвинения не удастся расследовать должным образом, если Лейбова казнят слишком поспешно. И тем не менее с казнью поторопились[118]. Только это происшествие заставило Анну подтвердить указ об изгнании евреев, подписанный Екатериной I в 1727 г., согласно которому все евреи должны были покинуть Украину[119].

Но всякая снисходительность кончилась раз и навсегда в 1741 г., с приходом к власти дочери Петра I, императрицы Елизаветы. Она отличалась большой набожностью и ярой нетерпимостью к иноверцам. В годы ее правления власти энергично взялись за насильственное обращение иноверцев в православие. В первую очередь это коснулось мусульман и евреев. 2 декабря 1742 г., возрождая указы своих предшественников, Елизавета провозгласила изгнание евреев – «этих ненавистников имени Христа Спасителя», на том основании, что их деятельность может принести лишь вред благочестивым христианам[120]. Но это вошло в явное противоречие с экономическими реалиями. В Сенат поступили петиции от властей Риги и Малороссии с просьбой позволить евреям хотя бы временно проживать в городах и участвовать в ярмарках, игравших такую важную роль в хозяйственной жизни страны. Однако невзирая на то, что Сенат не рекомендовал налагать полный и безоговорочный запрет на присутствие евреев в России, императрица осталась непреклонной. Она ответила следующей резолюцией: «От врагов Христовых не желаю интересной прибыли». Многие исследователи, не принимая во внимание те петиции, которые вызвали эту отповедь со стороны Елизаветы, видели в этом проявлении «московской» нетерпимости полное и законченное выражение позиции русского государства в отношении евреев[121]. Дополнительно возникло одно непредвиденное последствие от установления «санитарного кордона» против евреев. Пока в России не было польских евреев, ее религиозная культура оставалась свободной от польских антиеврейских предубеждений. До присоединения польских земель в самой России не случалось процессов о святотатстве и ритуальном убийстве. И даже после разделов Русская православная церковь не торопилась признавать почитание жертв ритуальных убийств, включенных в православный церковный календарь на польских территориях[122]. Что же касается Талмуда, то сомнительно, чтобы многие русские церковники вообще знали о его существовании. Для русского православного духовенства и для его паствы преступления евреев состояли в распятии Христа и упорном отрицании его божественной природы, чего казалось вполне достаточно, чтобы не впускать евреев в страну. Польские и западноевропейские приемы юдофобии – более изощренные и причудливые – здесь просто не понадобились.

Это положение отразилось в русской народной культуре, где полностью отсутствовала еврейская тема. Усиленные поиски исследователей XIX в. не помогли обнаружить созданных ранее XVIII в. народных пословиц или песен на русском языке, в которых плохо или хорошо говорилось бы о евреях[123]. (Лишь постепенно, после разделов, начали появляться первые заимствования из богатой кладовой украинского юдофобского фольклора. Причем эти пословицы часто были сколь антиеврейскими, столь же и антипольскими.) В своей магистерской диссертации по русскому лубку, или народной гравюре, Д.А. Ровинский четко подытожил ситуацию: «В прежние времена о евреях в Москве и не слыхивали, поэтому не существует никаких смешных картинок, их изображающих». Единственное найденное им исключение для XVIII в. представляет собой гравюра на дереве, изданная в Киеве Адамом Гошемским, с надписями на польском языке[124].

Религиозная традиция, доставшаяся русским государственным деятелям после 1772 г., была неоднородной. Местная московская традиция смотрела на евреев как на абстракцию в виде смутной угрозы целостности христианской веры. Методы, которые такой взгляд предполагал в обращении с евреями, были грубы и примитивны: насильственное обращение, массовое изгнание, избиение. Режим Екатерины II осознавал существование этой традиционной враждебности. В 1763 г. это побудило Екатерину отказать евреям в праве въезжать в империю с торговыми целями. Для России проблема кардинально изменилась после первого раздела Польши в 1772 г. Люди, стоявшие у руля государства, не располагали навыками в отношениях с еврейскими массами. С.М.Дубнов и И.Г. Оршанский считали, что религиозная нетерпимость уже тогда служила важнейшим фактором, определявшим отношение русских властей к евреям. Если бы это было так, то восторжествовал бы «старомосковский» подход к евреям, и за разделами последовало бы их полное изгнание с новоприобретенных территорий. Но практические соображения, мнение Европы, а больше всего – собственные представления чиновников об интересах государства не позволяли сделать это.

В то же самое время русским властям приходилось учитывать религиозную вражду другого рода: коллективные социальные установки населения присоединенных земель. Здесь враждебность к евреям носила более реальный характер, так как не выросла из абстракций, как ее русский вариант, но взошла на повседневных контактах христиан с евреями. Другая трудность заключалась в том, что религиозные соображения часто служили маскировкой какого-то экономического недовольства. Эти воззрения подразумевали более образное представление о евреях как об активной антихристианской силе, вооруженной заповедями Талмуда и ножом для ритуальных убийств, норовящей нанести вред и телу, и душе благочестивого христианина. Наконец, всем этим предрассудкам сопутствовало и вполне прагматичное признание присутствия и роли евреев в местной христианской среде.

Эта религиозная традиция, которую ни в коем случае нельзя считать проявлением «московитской религиозной нетерпимости», оказала двойное воздействие на русских администраторов, которые с ней столкнулись. С одной стороны, она заставляла их ограничивать даже положенные евреям по закону права, чтобы поддерживать порядок в обществе и послушание новых христианских подданных. С другой стороны, некоторые из религиозных предрассудков начали просачиваться в бюрократическое сознание, участвуя в формировании складывающихся русских концепций еврейского вопроса.

Власть и традиция прагматизма в отношении евреев

Противоположностью рассмотренной выше религиозной традиции были распространенные во всей Европе идеи терпимости к присутствию евреев. Они в первую очередь диктовались практическими соображениями. В силу запрета на владение землей и вообще на занятия сельским хозяйством евреи являлись городскими жителями, в основном занятыми в торговле. При этом окружающее их общество было, по преимуществу, деревенским и земледельческим. Поэтому в экономике средневековья евреи занимали собственное место, выполняя особые функции. Одним из следствий этого положения стала известная «терпимость» в отношении евреев, правда, она была непоследовательной и преходящей.

Самым разительным примером действенности прагматической традиции служила Польша, где евреи пользовались известной автономией в культурной и общественной жизни. Несмотря ни на что, евреи в незначительном числе все же селились и на территории России, и даже в самой Москве. (При этом в России, пожалуй, было даже больше случаев обращения евреев в христианство, чем в Польше, но поскольку обращение автоматически уничтожало их «еврейство» в глазах государства, о них здесь речь не идет.) Московские правители, например, великий князь Иван III, время от времени использовали евреев как дипломатических агентов или врачей[125]. В уже упоминавшемся письме Ивану IV, написанном в 1550 г., король Сигизмунд Август просил допустить своих еврейских подданных в Московию «как по старине». Эта фраза могла появиться просто по дипломатическому обычаю, но могла и подразумевать существование давних экономических связей между польскими евреями и Московским государством.

XVII столетие прошло под знаком целой череды войн между Московским государством и Польшей, которые с неизбежностью повлекли за собой появление на русских землях беженцев, заложников и военнопленных из польских евреев. И если генеральная политическая установка по-прежнему препятствовала приезду в Москву евреев из Польши, что запрещалось им по русско-польскому торговому договору 1678 г., то мирные договоры, которыми завершались военные действия между двумя соперниками, были в этом вопросе мягче. Пленные, взятые в войне за Смоленск в 1632—1634 гг., получили позволение остаться в России после окончания войны. Среди них были и приверженцы иудаизма[126]. В 1655 г., когда началась русско-польская война за Украину, в Москве и Нижнем Новгороде отвели особые кварталы для пленных евреев, чтобы воспрепятствовать их контактам с православными горожанами. Впоследствии те из евреев, кто отказался принять православие, были сосланы в Сибирь на поселение[127]. В Андрусовском мирном договоре 1667 г., которым завершилась русско-польская война, специально оговаривалось освобождение еврейских пленных и разрешение им остаться в России.

Внутрицерковные разногласия, охватившие православное население страны, не обошли и «еврейский вопрос». Оба вождя противоборствующих сторон церковного раскола, по свидетельствам источников, имели контакты с евреями. Лидер приверженцев старой веры, протопоп Аввакум, участвовал в дискуссии в доме Ф.М.Ртищева, на которой присутствовал некий «еврей Бацка», позднее обвиненный в пропаганде ереси жидовствующих. А низложенного патриарха Никона, находившегося в заключении в Воскресенском монастыре, с разрешения русских властей посещали «иноземцы, поляки, черкесы, белоруссы и крещеные немцы с евреями»[128]. Даже в самой Москве евреи нелегально образовали маленькую общину, сплотившись вокруг Даниеля фон Гадена (Данилы Ильича Фунгаданова), еврея, принявшего христианство, который состоял доктором на русской службе. Положение этих евреев всегда было неопределенным и ненадежным, что и показала участь их покровителя фон Гадена, павшего жертвой стрелецкого бунта в 1682 г.[129]

И на землях Украины, отданных России Польшей, евреи фактически продолжали жить, хотя это и было противозаконно. Среди купцов, посещавших ежегодные ярмарки в Киеве, Нежине и других городах, тоже встречались евреи. На основе доказательств, собранных для процесса о ритуальном убийстве, состоявшегося в Чернигове в апреле 1702 г., можно ясно заключить, что евреи владели частной собственностью, нанимали слуг-христиан и время от времени собирались вместе для отправления своих ритуалов[130]. Но Чернигов находился далеко от сердца России и не слишком заботил центральные власти. Так, когда о черниговском деле доложили Петру Великому, он отнесся к этому скорее скептически и, видимо, не был особенно встревожен[131].

Но более набожные преемники Петра смотрели на дело иначе и принялись изгонять евреев даже из пограничных районов своих владений. Город Смоленск служил важным центром ввоза товаров из Польши в Россию, и там в качестве сборщиков акцизов и таможенных пошлин жила небольшая группа евреев. Один из них, Борух Лейбов – тот самый, которого сожгли на костре за совращение в иудейство христианина в 1738 г., – построил синагогу для евреев в местной деревне Зверовичи. Но протесты со стороны православного духовенства привели к изгнанию Боруха из Смоленска в Польшу, а затем и к официальному изгнанию всех евреев с Украины[132].

Столь решительные меры вскоре вызвали ответную реакцию. Гетман Малороссии Данила Апостол обратился к государыне за разрешением допускать евреев на ежегодные ярмарки в его края. Ответ правительства в лице Верховного Тайного Совета очень показателен, так как демонстрирует, что практические соображения могли смягчить даже российскую нетерпимость. В 1728 г. верховники разрешили евреям приезжать на украинские ярмарки для оптовой торговли[133]. В 1731 г. к числу разрешенных для въезда территорий прибавилась Смоленская провинция, а в 1734 г., в ответ на петиции из Харькова, к ним присоединился и этот район. В Харькове евреям дозволили торговать как оптом, так и в розницу, и скоро это право распространилось на всю Украину[134].

Впрочем, там, где затрагивалась неприкосновенность христианской веры, всякий прагматизм заканчивался. По следам суда и казни Боруха Лейбова власти издали новый указ об изгнании, направленный против евреев, приехавших на Украину якобы поторговать на ярмарке, но осевших во владениях местных помещиков. Война на год задержала исполнение указа, но в 1740 г. он был осуществлен. С Украины выгнали в общей сложности 573 еврея, проживавших в 130 частных поместьях[135].

Однако благодаря тайному противодействию местного дворянства указ 1740 г. об изгнании евреев оказался не слишком действенным. Не прошло и года, как неспособность властей полностью очистить Украину от евреев привлекла внимание императрицы Елизаветы Петровны, только что взошедшей на престол в результате дворцового переворота. Она подтвердила указ об изгнании евреев от 1727 г., сделав исключение только для тех, кто готов был принять православие.

Столь решительные меры вновь вызвали противодействие. Раздались призывы подумать о возможном ущербе для экономики. Генеральная военная канцелярия Малороссии от имени местных греческих купцов просила Сенат хотя бы временно впускать евреев в страну, на ярмарки, так как они выступали главными посредниками в торговле с Польшей. Подобные ходатайства также поступили от администрации Лифляндии, которая старалась внушить Сенату, что полное изгнание евреев из Риги угрожает серьезно нарушить коммерческие связи. Жалобы шли из мест, достаточно отдаленных от центров российской политики, но представленные в них доводы оказались убедительными для членов Правительствующего Сената. Он напомнил императрице, что в прошлых указах все же делалось исключение для евреев, которые желали прибыть в Россию ненадолго, только на ярмарку. Сенат просил императрицу подумать, не стоит ли, приняв это во внимание, подойти к делу немного снисходительнее. Эта петиция Сената и вызвала знаменитую реплику Елизаветы, приведенную выше. И на следующий год в очередном указе об изгнании евреев, вопреки мнению некоторых сенаторов, подчеркивалось, что даже временный въезд евреев в Россию отныне строго запрещен. Более того, Сенат объявил, что более не намерен даже принимать петиции по поводу допущения евреев в страну[136]. Хотя этот эпизод представляет собой явный триумф религиозной нетерпимости, он одновременно показывает, что практический подход к проблеме можно было обнаружить не только на Украине и Риге, где экономические последствия нетерпимости ощущались особенно остро, но среди членов самого Правительствующего Сената.

В самодержавном государстве воля государя решает все, и в эпоху, когда верховная власть находилась в руках нетерпимой к евреям Елизаветы, экономические аргументы, как правило, оказывались бесполезными. Можно было ожидать, что при восшествии на трон правителя менее нетерпимого политика в отношении евреев была бы иной. Но подобные перемены произошли не сразу и по причинам, как ни странно, вполне практическим.

28 июня 1762 г. Екатерина, супруга императора Петра III, низложила своего мужа и в результате государственного переворота взошла на престол. Эту немку, в прошлом лютеранку, покровительницу философов, сторонницу реформ законодательства, провозгласившую веротерпимость в империи, вряд ли можно причислить к носителям старомосковской юдофобии, а тем более представить ее столь же набожной, как и покойная императрица Елизавета. Но между тем под скипетром Екатерины участь евреев если и улучшалась, то очень медленно, хотя ей и представился особенно удобный случай, чтобы изменить политику своей предшественницы. Некий голландский коммерсант из Гааги, еврей по имени Кальмар, обратился к русскому правительству с предложением финансировать план создания еврейских колоний в России[137]. Проект его встретил сочувственный прием и был включен в повестку заседаний Сената для рассмотрения. В отрывке из рассказов о Екатерине так изложен этот эпизод:

«На пятый или шестой день по вступлении на престол Екатерины II она прибыла в Сенат, который повелено было перевести в Летний дворец для того, чтобы все дела шли бы скорее… Так как все дела в Сенате производятся по журналу, за исключением дел крайне спешных как нарочно оказалось, что в это заседание проект разрешения евреям приезда в Россию находился первым в списке. Покамест записывали решение по предыдущему делу, Екатерина, будучи в затруднении, ввиду обстоятельств, дать свое согласие этому предложению, признанному единогласно полезным, была выведена из этого положения сенатором князем Одоевским, который встал и сказал ей:

«Не угодно ли Вашему Величеству, прежде чем решиться, посмотреть то, что императрица Елисавета собственноручно начертала на полях подобного предложения?» Екатерина приказала принести себе доклады и нашла, что Елисавета, по набожности, написала на поле: «Я не желаю выгоды от врагов Иисуса Христа». Не прошло еще недели, как Екатерина вступила на престол; она возведена была на него, чтобы защищать православную веру, она имела дело с набожным народом, с духовенством, которому не возвратили еще его имений [секуляризованных Петром III. – Авт.] и которое нуждалось в необходимом чрез эту дурно направленную меру; умы были в сильном возбуждении, как всегда это бывает после столь важного события. Начать царствование таким проектом не могло быть средством для успокоения, признать его вредным – было невозможно. Екатерина просто повернулась к генерал-прокурору, когда он, после отбора голосов, подошел принять ее решение, и сказала ему: «Я желаю, чтобы это дело было отложено до другого времени». И вот как часто недостаточно быть просвещенным, иметь наилучшие намерения и власть привести их в исполнение, и однако, часто выражают смелые суждения о разумном поведении»[138].

Это решение императрицы весьма красноречиво, так как доказывает, что прагматизм мог работать столько же против евреев, как и в их пользу. Ведь хотя предложенный план и мог быть «признан единогласно полезным», для узурпаторши, едва вступившей на престол, было важнее сохранить доверие общества. Между прочим, можно почти не сомневаться, что Екатерина, признавая существование нелюбви к евреям в среде духовенства и населения вообще, сама этого не одобряла. Она подчеркнула, что Елизавета действовала «из набожности» (par devotion), в то время как она сама просто осознавала необходимость умиротворить «верующий народ» (un people devot). В XVIII в. понятие devotion имело несколько значений, включая как благочестие верующего, так и набожность, доведенную до крайности, до грани всеми презираемого «фанатизма». Именно последнее значение обыкновенно и подразумевала Екатерина в своих написанных по-французски произведениях[139]

Хотя императрица держалась в стороне от всяких антиеврейских религиозных настроений, она проявляла озабоченность иного рода по поводу присутствия евреев в России, охладившую ее стремление к немедленным переменам в «еврейской» политике. В письме к Дидро в 1773 г. Екатерина писала о евреях, что «вся Белоруссия кишит ими», – выражение довольно неожиданное, учитывая малочисленность белорусского еврейства. И в том же письме она по поводу допущения евреев в страну заметила, что «возвращение их в Россию могло бы сделать большой вред нашим мелким торговцам, так как эти люди все захватывают в свои руки, и легко может статься, что было бы более жалоб, чем выгод от их возвращения»[140].

Так или иначе, поначалу Екатерина поддерживала русский кордон против евреев, точно так же, как она продолжала, в слегка смягченном виде, и елизаветинскую политику мелочных преследований и обращения в православие мусульман. Так, издавая указ о приглашении иностранцев селиться в Российской империи, она специально исключила евреев из числа приглашенных – и снова это было сделано в угоду общественным настроениям. Однако вскоре Екатерина осознала, что ей следует ублаготворить также группы, представляющие другие интересы. В 1764 г. она получила обращение по поводу прав Малороссии от шляхты, старейшин и гетмана, в котором имелась и просьба разрешить хотя бы краткосрочно впускать евреев на земли Украины. В марте того же года городской совет Риги эхом повторил малороссийскую петицию, подчеркнув экономические трудности, которые переживал город после изгнания евреев[141]. Одновременно правительство приступило к активному привлечению иностранных переселенцев в Новороссию, так как Россия укрепила к этому времени свое положение хозяйки Черноморского побережья. Вскоре русские агенты уже обшаривали Европу в поисках желающих переселиться на свободные земли. Руководившие ими чиновники не оговаривали специально национальности этих новоселов. Как позже скажет князь Потемкин, он готов был заселять эти земли «хоть евреями»[142]. И действительно, управлявший Новороссией в 1764 г. А.П. Мельгунов нанимал французских эмиссаров, чтобы привлечь еврейских колонистов из Пруссии и Польши[143].

Эти отдельные элементы складывались в замысел, осуществлявшийся под покровительством самой императрицы – сделать потихоньку то, что она не отваживалась делать открыто. Была заключена секретная договоренность, согласно которой избранным еврейским купцам даровалось разрешение жить и заниматься предпринимательством в Риге, а те взамен брались финансировать переселение своих единоверцев в Новороссию. По-видимому, обе стороны выполнили свои обязательства[144]. Чтобы ускорить и упростить эти тайные шаги, Канцелярия опеки над иностранцами, которой было поручено развивать иностранную колонизацию в России, направила следующее распоряжение властям Новороссии: «Люди любой национальности и вероисповедания, пересекающие границу с намерением вступить в службу или поселиться в Новороссийской губернии, должны немедленно допускаться в названную губернию. У них не следует ни спрашивать об их нации и вере, ни просить предъявить паспорт»[145]. Вот так Екатерина придумала уникальный способ обойти законы империи, которой она правила – пограничные чиновники попросту перестали заглядывать в паспорта!

Когда таким образом табу на поселение евреев в России было нарушено, екатерининские власти постепенно сделались менее осмотрительны. В 1768 г. разразилась война между Россией и многонациональной Османской империей. Военнопленным, по обычаю, разрешалось селиться в России. Теперь в законе о них специально упоминались и евреи, с оговоркой, что они могут обосноваться только в Новороссии. Тем не менее евреи рассеялись по всей империи, причем иногда их можно было видеть в самых неожиданных местах. В переписке с Дидро Екатерина упоминала, что почти десять лет несколько евреев проживали прямо в столице – в доме ее собственного духовника.

Именно прагматизм определял поведение русских властей после раздела Польши в 1772 г. Евреи все еще оставались малоизвестным народом для русских политиков. А так как главной заботой правительства Екатерины в это время было поддержание порядка, то это достигалось сохранением status quo

Но постепенно, все ближе знакомясь со своими еврейскими подданными, русские власти осознавали существование и еще одного подхода к «еврейскому вопросу», а именно, реформаторской традиции.

Власть и традиция реформирования еврейской жизни

Необходимо проводить четкое различие между прагматической и реформаторской традициями. Прагматическая традиция, как описано выше, состояла в стремлении по возможности получать от евреев пользу в рамках существующих систем и институтов. Реформаторская же традиция была нацелена на основательное преобразование отношений между евреями и неевреями в рамках государств и сообществ. Существовало множество интерпретаций идей реформирования. При этом если источником преобразований были идеи общеевропейского Просвещения, то реальная политика формировалась под влиянием многочисленных конкретных просветительских течений, из которых французское движение «Люмьер» и германское «Ауфклерунг» являлись самыми известными. Вследствие этого реформаторская традиция была значительно более разнородной и пестрой, чем прагматическая.

Просвещение не питало религиозных предрассудков в отношении евреев или, точнее, все проблемы, связанные с еврейством, рассматривались на светском уровне. В целом просветители не считали, что евреи от природы обладают определенным набором недостатков, которые можно искоренить лишь силой. Они были убеждены в том, что избавиться от этих отрицательных качеств евреи смогут лишь при изменении условий их экономического, социального и общественного быта. Преобразования такого рода должны были превратить евреев в «достойных» граждан, безвредных для соседей и полезных государству.

Для просветителей было характерно ослабление религиозной антипатии к евреям, наметившееся еще у их предшественников. Как провозгласил Джон Локк в «Письме о веротерпимости»: «…если мы вправе говорить истину, как подобает людям, то следует признать, что ни язычник, ни магометанин, ни еврей не могут быть лишены гражданских прав государства из-за религии. Евангелие ничего подобного не предписывает. Церковь, „которая не судит тех, кто вне ее“, не желает этого. И государство, которое включает без различия всех, кто честен, миролюбив и трудолюбив, не требует этого»[146].

К 1781 г. общественное мнение Европы созрело до такой степени, что была предпринята попытка воплотить эти абстрактные ощущения в политическую и социальную реальность. В этом году чиновник прусского двора Христиан Вильгельм Дом опубликовал трактат «О гражданском совершенствовании евреев» («Ober die biirgerliche Verbesserung der Juden»), представляющее собой ярко выраженную просвещенческую декларацию, сочинение, богатое плодотворными идеями, в котором многим реформаторам предстояло черпать вдохновение. (В какой степени Дом выразил идеи, носившиеся в воздухе, можно заключить из того обстоятельства, что знаменитый эдикт Иосифа II «О веротерпимости» был провозглашен еще накануне публикации книги Дома.)[147]

В своем трактате Х. Дом четко проводил главную мысль, что с его точки зрения явные признаки упадка еврейской расы не являются прирожденными, но сложились за столетия, в течение которых евреи подвергались дурному обращению и угнетению[148]. Дом предлагал объяснить такой парадокс: почему все государства Европы, стремящиеся увеличить свое население, в то же самое время постоянно стараются избавиться от евреев? Он утверждал, что такая дискриминация опирается на распространенное среди христиан неправильное мнение о том, что евреи их ненавидят, а к тому же являются морально испорченным народом. Первое из этих обвинений опровергалось тем обстоятельством, что доктрины иудаизма открыто отрицали всякую нелюбовь к христианам[149]. Дом утверждал, что комментаторы приняли причину за следствие: все, что было в жизни евреев неправильного и порочного, исходило не из их природы, а было результатом вековых преследований[150]. Мало того, этот процесс являлся обратимым: «Если угнетенное положение, в котором он [еврей. – Авт.] находился в течение многих веков, разложило его душу и нравственность, то более благоприятное обращение его исправит», – писал Дом[151].

Исходя из таких принципов, Дом разработал курс реформ в отношении евреев, положения которого заслуживают внимания, так как они отражают начала, лежавшие в основе подобных реформ во всей Западной Европе. Прежде всего евреям следовало предоставить равные права со всеми остальными гражданами. Это означало прекращение дискриминации евреев в сельском хозяйстве, в торговле, в ремеслах, что само по себе было бы достаточно для огромной перемены в их экономическом положении. Дом выражал мнение школы физиократов о том, что многие негативные, «порочные» стороны еврейской жизни проистекали от их приверженности занятиям мелкой торговлей, которая считалась экономически регрессивной, так как будто бы не вносила никакого положительного вклада в национальную экономику. Он предполагал, что как только представится возможность, евреи хлынут в другие профессии, особенно в сельское хозяйство. При этом следовало поощрять их к занятиям земледелием путем предоставления налоговых льгот и субсидий. Дабы исключить возможность мошенничества со стороны тех немногих, кто станет упорно цепляться за свою торговлю, еврейским купцам с этих пор полагалось вести свои бухгалтерские книги на языке страны, где они живут. Это привело Дома к логическому выводу о крайней необходимости сделать доступной для евреев систему народного образования, причем он подкреплял свою мысль торжественным обязательством, что в школах иудейская вера новых учащихся не будет подвергаться никаким угрозам и нападкам.

Реформа Х. Дома касалась также и сложной проблемы еврейского кагала. Он справедливо признавал, что поскольку община несет груз тесно переплетенных религиозных и светских функций, государству будет очень трудно ее вытеснить. Поэтому Дом склонен был предоставить еврейской общине широкие свободы. Община должна была остаться самоуправляемым институтом, в котором евреи жили бы, соблюдая собственные законы и традиции. Точно так же обстояло дело с современными им городскими и сельскими общинами, традиционно пользовавшимися своими привилегиями. Суд первой инстанции должен был вершиться, по возможности, еврейскими судьями, хотя обращаться с апелляциями следовало уже в христианские суды. Дом выступал за сохранение обширных полномочий раввината внутри общины, в том числе и права раввина изгонять из общины евреев-преступников[152].

Рецепты Дома были порождены германским Просвещением (Aufklarung), предусматривавшим то, что современный американский историк М. Раев назвал «хорошо упорядоченным полицейским государством», где власть является выражением «сознательного желания общества максимально развивать все свои ресурсы и энергично использовать этот новый потенциал для повышения уровня и совершенствования образа жизни»[153]. При достижении этой цели надлежало восстанавливать традиционные институты там, где они рухнули. Там же, где они выстояли и, по-видимому, служили на благо общества, как обстояло дело с еврейской общиной, их следовало сохранять и дальше. Проект Дома явился шагом вперед в русле германской традиции, подчеркивая необходимость свободы для евреев в целом, в противоположность традициям французского Просвещения – Lumiere – отводившим главную роль стремлению к частному материальному интересу, а не к благоденствию общества[154]. Достоинство концепции Дома в том, что она позволяла проводить реформы в отношении евреев не только в развитых европейских странах, но и в государствах с ограниченным пониманием идей Просвещения.

Здесь уместно привести еще одно наблюдение над природой Просвещения. Роль присущего этому течению рационализма как движущей силы в постепенной эмансипации евреев Европы казалась историкам столь очевидной, что появилась тенденция не обращать внимания на отрицательные стороны, также ему свойственные. Например, те нападки, с которыми обрушивались философы-просветители на консервативных христианских священнослужителей, можно было направить также и против иудаизма. В глазах многих представителей просвещенного европейского общества этот народ представал опасным или неблагонадежным, так как он применял специфические методы экономической и профессиональной деятельности, жил в замкнутом мире и в сфере интеллектуального развития опирался на схоластическую сущность Талмуда.

Таким образом, Просвещение выработало два различных взгляда на евреев. С одной стороны, отдельно взятый еврей признавался человеческим существом, способным к исправлению и совершенствованию, как и всякий другой человек. С другой же стороны, евреи как общность казались развращенными многовековой изоляцией и деятельностью в области мелкой торговли, арендаторства и ростовщичества[155]. Оба эти направления в объединенном виде присутствовали как в политике представителей просвещенного абсолютизма, подобных Иосифу II, так и в установках французских революционеров. Сливаясь вместе, эти взгляды порождали веру в то, что евреев можно переделать, но только путем насилия, направленного против их регрессивной экономической деятельности. Предполагалось, что экономические преобразования приведут к их гражданскому оздоровлению или хотя бы увеличат полезную отдачу государству. Но все подобные размышления были скорее абстрактны и далеки от социальной действительности. Кроме того, первые попытки реформ в Европе предпринимались обычно там, где евреи были представлены в ограниченных количествах или где не могли считаться полноценными представителями еврейства в целом. Так, самые первые шаги европейских правительств к реформам затрагивали незначительное еврейское население Бордо, Берлина или Вены. Когда же реформа распространялась на более крупные общины, она неизменно теряла большую часть своего идеализма и приобретала более прагматический характер. Но так или иначе, в атмосфере царивших повсюду идей Просвещения, реформы в отношении евреев были неизбежны, особенно когда их подстегивали политические потрясения наподобие разделов Польши или французской революции. Впрочем, если сами преобразования представляли собой генеральную цель для всей Европы, то конкретные меры их осуществления отражали национальные условия и особенности проводивших их государств[156].

Так, австрийский император Иосиф II готов был не замечать культурных или религиозных изъянов у людей, которые могли быть полезны для государства. Правление Иосифа ознаменовалось сопутствующими друг другу стремлениями сделать евреев «полезными» государству и «безвредными» для населения. Его знаменитый указ о веротерпимости (Toleranzpatent), изданный в 1782 г., был чрезвычайно благоприятен для богатых или процветающих еврейских предпринимателей. Но Иосиф вовсе не торопился распространить ту же терпимость на еврея-коробейника, ростовщика, арендатора. Эти занятия считались непродуктивными, эксплуататорскими, особенно в том виде, как они практиковались крупным еврейским сообществом Галиции. Этот аспект реформы Иосифа напоминал о Polizeistaaten – полицейских государствах предыдущего столетия, многие из которых налагали ограничения на мелких еврейских торговцев в розницу и купцов[157]. В 1764 г. евреям Галиции запретили арендовать трактиры, гостиницы или корчмы и заниматься винокурением в интересах крупных феодалов. Правительство рассматривало изгнание евреев из частных владений как средство избавления от конкуренции, которую они составляли столь же бедным слоям ремесленников и мастеровых-христиан. В 1785 г. последовали указы, запрещающие евреям Галиции аренду поместий, мельниц и прав сбора пошлин. Инертность галицийской администрации, наряду с противодействием самих землевладельцев, в значительной мере притупили эффективность этих мер[158]. Впрочем, эта попытка преобразовать структуру экономической жизни евреев представляет для нас особый интерес, потому что она была весьма близка к тем шагам, которые в то же самое время предпринимало и российское правительство.

Но австрийские власти не ограничивались лишь запретительными мерами. В конце концов сделаны были и некоторые попытки в целом изменить экономику еврейского общества. Еще в 1781 г. император Иосиф понемногу примеривался к идее устройства сельскохозяйственных поселений для гали-цийских евреев, а к 1785 г., когда многие их традиционные занятия оказались под запретом, этот план был приведен в действие. Распоряжением от 16 июля 1785 г. император повелел властям Галиции начинать мероприятия по переселению евреев в сельскую местность. Время для осуществления этой программы выбрали не слишком удачно, так как правительство уже столкнулось с проблемами германских колонистов в тех же самых местах. Однако в 1786 г. в деревне Домбрувка близ городка Новый Сонч появилось первое еврейское сельскохозяйственное поселение. Успех организации этой колонии побудил многие еврейские общины просить помощи для того, чтобы осесть на землю. Но как ни желал Иосиф продолжения начатого, из этого в конце концов так ничего и не вышло из-за нежелания местных властей поддерживать планы правительства – им и так хватало хлопот и трудностей и с немецкими колонистами[159]. Тем не менее австрийский опыт послужил прецедентом для сходных российских планов, осуществлявшихся между 1806 и 1812 гг., которые, впрочем, постигла та же участь.

Однако Иосиф II был твердо намерен преобразовать не только экономическую, но и политическую и социальную жизнь своих подданных, и евреи не составляли исключения. Император не мог мириться с традиционной автономностью, которой пользовались евреи под властью Польши, так как она противоречила его концепции государственного строительства. Его мать, императрица Мария Терезия, видела в евреях только источник доходов, которые извлекались посредством не регулируемой государством внутренней деятельности общины. Но изданный Иосифом в 1789 г. указ о веротерпимости в отношении галицийских евреев серьезно изменил это положение. Раввины лишились своих юридических полномочий и права изгонять из общины ее членов. С этих пор евреям следовало обращаться со своими тяжбами прямо в государственные суды. Власть общинных старейшин (которые отныне избирались под наблюдением официальных властей) была строго ограничена. Так что в процессе уравнивания евреев в глазах закона община в значительной мере лишилась своих прерогатив[160].

Особенную важность для масс еврейского населения имели попытки Иосифа II ассимилировать, то есть онемечить евреев. Эта цель достигалась двумя способами. Во-первых, ассимилировать евреев старались, ограничивая их права пользоваться родным языком, получать традиционное образование, придерживаться еврейского костюма и обычаев. Указ о галицийских евреях предписывал учредить в каждой общине специальные школы для обучения немецкому языку. (Австрийские власти очень беспокоило то, что идиш служит «щитом для правонарушений».)[161] Законы 1785 и 1787 гг. были направлены против других черт исключительности евреев. Например, всем им ведено было принять немецкие фамилии. Сверх того, взамен новообретенного равенства от евреев требовалось нести те же самые обязанности, что возлагались на прочих жителей империи. Указом от 18 февраля 1788 г. император Иосиф разъяснил, что в эти обязанности входит и военная служба.

У галицийских евреев этот указ энтузиазма не вызвал. На призыв в армию они смотрели не как на шаг к будущей эмансипации и возможность проявить патриотизм, но как на угрозу важным еврейским ритуальным запретам, касающимся пищи, одежды и соблюдения субботнего дня. Рекруты толпами дезертировали из армии, а громадные премии за добровольное поступление на службу оставались невостребованными[162]. Вся эта история подтвердила бытовавшее тогда мнение о непригодности евреев к военной службе. (Во всяком случае, русские реформаторы наверняка пришли к такому же выводу.) Подобно многим задуманным на благо реформам Иосифа II, эти преобразования встречали яростное сопротивление у тех, ради кого они затевались.

У прусских властей не было и таких благих намерений в отношении евреев, как у Иосифа: их реформы представляли собой классический случай, когда вынужденные шаги впоследствии ставят себе в заслугу. До 1772 г. еврейское население королевства Пруссия было минимально и в целом сводилось к немногим терпимым официально Schutzjuden – евреям, платившим за защиту со стороны властей – жившим в городских центрах, например в Берлине. Но при этом Пруссия служила также своего рода мастерской реформ, связанных с жизнью евреев. Великий борец за просвещение евреев, Моисей Мендельсон, был жителем Берлина. В конце XVIII – начале XIX в. Берлин являлся центром еврейского просветительского движения и именно с ним связаны имена таких реформаторов, как Хартвиг Вессели и Давид Фридлендер.

Численность Schutzjuden всегда была незначительной, а их жизнь строго контролировалась правительством. С первым разделом Польши прусское государство аннексировало Нисский район Великой Польши, где проживало около десяти тысяч евреев. Фридрих II попробовал распространить на них те же критерии гражданства, что и на собственно прусских евреев. В 1772 г. Королевская палата приказала изгнать из страны всех евреев с состоянием меньше тысячи талеров. С приобретением же Пруссией в 1793 и 1795 гг. польских территорий с почти двухсоттысячным еврейским населением такие примитивные меры стали неосуществимыми. Теперь уже не осталось и того огрызка польского государства, куда можно было бы депортировать евреев, как в 1772 г. Поэтому 17 апреля 1797 г. Пруссия совершила важный шаг к упорядочиванию положения своих новых еврейских подданных – это была последняя подобная реформа в Пруссии до наполеоновских войн и эмансипации евреев, которую они принесли с собой в 1812 г. Принятый закон носил название «Генеральный регламент о евреях для Южной и Новой Восточной Пруссии».

Появление «Регламента о евреях» положило начало процессу, который Р. Малер определял как «манию регламентации». Но эти меры как раз вписывались в традицию организованного полицейского государства[163]. Еврейская община лишилась своей автономии, а регулирование всех сторон жизни каждого еврея перешло в компетенцию прусской бюрократии. Были выработаны правила, касающиеся жительства евреев, их занятий и даже вступления в брак. Для каждого из обычных житейских шагов теперь требовалось разрешение властей. Правительство явно решило руководить евреями ради максимальной пользы для государства. Те занятия, что, подобно торговле спиртным, казались властям нежелательными, были попросту запрещены. Ограничили и торговлю вразнос. Условия, при которых евреи могли заниматься другими профессиями, были четко определены. Конечной целью «Регламента» было свести занятия всех евреев к одной из четырех категорий: коммерция и предпринимательство, ремесла, сельское хозяйство и обслуживание связанных с ним перевозок, труд по найму. Зажиточных евреев поощряли к строительству фабрик с тем, чтобы на них нанимать еврейских рабочих[164]. «Регламент», особенно в части предписания занятий для евреев, предвосхитил проект российского реформатора, губернатора соседней с Пруссией Лифляндии – И.Г. Фризеля, который вполне мог быть знаком с «Регламентом».

Интересно, что те русские, кто был связан с решением проблем еврейского населения, никогда не упоминали французский опыт. Именно во Франции рационалистический порыв к преобразованиям был доведен до своего логического завершения – прихода полной эмансипации и, по крайней мере, в теории, полного равенства евреев с остальными гражданами. Под властью королей династии Бурбонов Франция вовсе не находилась на переднем крае реформ положения евреев, хотя потенциальная способность евреев к совершенствованию составляла постоянный предмет споров среди французских интеллектуалов. Тем не менее эмансипация французского еврейства не последовала немедленно за революционным взрывом и созданием Национального собрания, хотя евреи и воображали, будто бы Декларация прав человека касается еврея точно так же, как и христианина. Сама эмансипация происходила в два этапа – сначала, 28 января 1790 г., «права дееспособных граждан» были дарованы португальским, испанским и авиньонским евреям (сефардам), а затем, 27 сентября 1791 г. – остальным, евреям-ашкеназам Эльзаса и Лотарингии. Эта хронологическая последовательность важна. Первым актом эмансипировали евреев уже в значительной степени ассимилированных. В своей роли богатых купцов и зажиточных торговцев они почти не отличались от французов – представителей среднего класса по языку, культуре и системе ценностей. При наличии веротерпимости они могли бы считаться социально равными французской буржуазии. С другой стороны, евреи-ашкеназы, сосредоточенные в Эльзасе, были бедными ремесленниками, мелкими торговцами и ростовщиками, а культура и вера прочно отделяли их от христиан. Эта группа получила эмансипацию только после длительных и острых дебатов, при отчаянном сопротивлении клерикального блока и христиан Эльзаса[165].

Эмансипация евреев во Франции, остававшаяся самой прогрессивной в Европе на протяжении почти полувека, особенно примечательна теми способами, которыми осуществлялась. Различные корпорации, такие, как гильдии, составлявшие основу экономической структуры общества в феодальной Франции, были ликвидированы. В их числе оказалась и еврейская община, несмотря на протесты еврейской верхушки Эльзаса и Лотарингии, которая предпочитала и в дальнейшем сохранять автономное существование. От других корпораций правительство унаследовало наряду с их наличными финансовыми средствами и все долги и обязательства, накопившиеся к моменту роспуска. Единственное исключение представляло еврейское сообщество. Хотя общины, со всеми своими бесчисленными функциями, постами и должностями, были распущены, на их членов по отдельности возложили индивидуальную ответственность за долги, которую раньше они несли коллективно[166].

Мы привели здесь краткий обзор всех этих действий и шагов, так как они предвосхищали некоторые меры, предложенные русскими реформаторами, в первую очередь – поэтом и сенатором Г.Р.Державиным. В проекте, написанном в 1800 г., Державин не ссылался на революционную Францию как на образец для подражания, но некоторые его предложения относительно финансовой реформы свидетельствуют о французском влиянии. Впрочем, следующие два десятка лет политика Франции в отношении евреев все сильнее подчинялась амбициям Наполеона Бонапарта, который вообще не любил евреев и частично отменил законы о полной их эмансипации, принятые в 1790 и 1791 гг. Некоторые из наполеоновских приемов, направленных на установление контроля и манипулирование еврейским населением своей империи, вроде созыва Ассамблеи еврейских нотаблей и Великого Синедриона в 1806—1807 гг., внушали остальной Европе не столько желание подражать, сколько страх, как бы подобные меры не снискали Наполеону симпатии евреев даже вне пределов, ему подвластных. В России из-за этих опасений было отсрочено проведение в жизнь статей «Положения» 1804 г.

Польша как отчизна значительного большинства евреев Европы и как страна, восприимчивая к европейскому культурному влиянию, не осталась равнодушной к преобразовательному брожению. Однако самые радикальные взгляды не получили здесь немедленного рассмотрения, даже после того как раздел страны в 1772 г. обострил необходимость внутренних реформ. Например, в 1778 г. польский придворный чиновник и влиятельный магнат, Анджей Замойский, составил набросок проекта реформы для короля Станислава Понятовского. Этот проект дает возможность оценить все последующие польские проекты преобразований. План Замойского мог всего лишь сохранить status quo, хотя в нем отразилось влияние городского купеческого сословия, проявившееся в предложениях ограничить для евреев свободу торговли. Реформа ратовала за включение всех евреев в число категорий, занятых полезными профессиями – торговлей, ремеслами, сельским хозяйством. Это положение предполагали внедрять путем отказа в выдаче брачных свидетельств евреям, посвящавшим себя занятиям, не подпадавшим под. эти категории. Равенство для евреев означало, что они будут нести все обязанности каждого сословия поляков, а вот соответствующих прав и привилегий им не полагалось. Предрассудки духовенства были удовлетворены тем, что появилось правило, по которому евреям запрещалось нанимать в слуги христиан. Таким образом, в этой реформе звучали лишь слабые отголоски поиска тех сложных и тонких путей решения еврейского вопроса, которые обсуждались тогда в Западной Европе[167].

Тем не менее, по мере того как по всей Европе разгорался спор о евреях, поляки все активнее участвовали в нем. Уже в 1780 г. общая неудовлетворенность существующим положением была сформулирована в брошюре под названием «Разговор в Гданьске между польским шляхтичем, швейцарцем и евреем». В ней критиковались недостатки управления в шляхетской Польше в целом, и в частности, недостатки еврейской автономии[168].

Средства, применявшиеся другими европейскими государствами, привлекали в Польше пристальное внимание. Начиная с 1782 г. здесь неоднократно переиздавался памфлет «О необходимости реформирования жизни евреев», который был предназначен познакомить поляков с решением еврейского вопроса на новый, французский, лад. Поляков призывали прекратить смотреть на евреев как на «особенное явление природы», предмет насмешек и преследований, и признать, что какие бы недостатки ни обнаруживались у евреев, они были не врожденными, но сформировались под влиянием религии, законов, воспитания. «Человек не родится ни злым, ни добрым, ни умным, ни глупым; он скорее рождается с теми или иными задатками»[169]. Саму по себе религию евреев автор памфлета характеризовал как основанную на любви к ближнему. Следовать же этой заповеди евреям до сих пор мешали лишь преследования со стороны христиан. Поскольку на евреев во многом не распространялись законы, защищавшие занятия большинства горожан, то они были вынуждены браться за мелочную торговлю, чтобы прожить, отчего только росло презрение, которым дарили их соотечественники-поляки. Автор утверждал, что прежде чем станет возможным нравственное перерождение евреев, необходимо будет изменить влияющие на них условия жизни в Польше. Например, заметил он, наконец-то евреи после 1775 г. получили право заниматься сельским хозяйством, но так поступили всего лишь четырнадцать семей – вероятно, оттого, что евреям так и не позволено было владеть землей.

«Наши законы в отношении евреев дурны. Их положение вне всяких сословий несправедливо. Неправильно отдавать власть над ними в руки частных лиц или собственных еврейских бюрократов. Неверно рассматривать их как дурной народ и не предлагать им отечества. Но хуже всего, что мы даем им жить по особым законам и обычаям. Благодаря этому они выступают как новый corpus in corpore, как государство в государстве; принимая во внимание, что еврейские законы и обряды отличаются от наших, такое положение вещей порождает конфликты, путаницу, взаимное недоверие, презрение и ненависть»[170].

Реформы, предлагаемые автором памфлета, выглядели широкими, но должны были обойтись евреям недешево. Предполагалось допустить евреев в городское сословие, ослабить над ними власть воеводы, разрешить евреям голосовать на выборах магистратов и самим состоять в них, а также пользоваться другими правами и обязанностями торговых сословий. Взамен евреи должны были отказаться от своей уникальной политической и культурной автономии. Организационную структуру кагала следовало разрушить. Евреям предлагалось отказаться и от своего особого платья, и от «жаргона» (т. е. языка идиш). Но если этот анонимный реформатор дальше всех зашел в стремлении предоставить евреям самые широкие права, то почти всех его последователей в первую очередь привлекала в его проекте уверенность в необходимости ассимилировать евреев.

Эти идеи через печать распространялись среди все более широких кругов. Прогрессивная газета «Историко-политический дневник» (Pamietnik historyczno-polityczny), которую издавал Петр Свитковский, уделяла особое внимание проблеме еврейской реформы. Газета представила своим читателям достоверный портрет еврейского философа и реформатора из Берлина, Моисея Мендельсона, и начала конструктивную дискуссию по поводу идей Х.Дома. В своих передовицах газета давала отклики – причем не всегда сочувственные – на каждый нюанс в дискуссии, развернувшейся в обществе по еврейскому вопросу[171].

Как только эту проблему поставили, она сделалась предметом усиленного обсуждения на все последнее десятилетие XVIII в. Особенной остроты обсуждение достигло в период Четырехлетнего сейма (1788—1792), и это была последняя попытка внутриполитических преобразований в стране, прежде чем Польша исчезла с географической карты. Реформаторов побуждала к действию необходимость спасать Польшу от нависшего над ней несчастья, а революционные события во Франции служили им источником вдохновения и конкретным примером. Для противников консервации существующего положения вещей уже сама величина еврейского населения, достигавшего, по оценкам, свыше миллиона человек, являлась основанием для того, чтобы упорядочить его положение в обществе.

Публицисты сознавали, какие сложности проистекали, с одной стороны, от значительной автономности существования евреев в стране, а с другой – от целого громадного корпуса ограничительных законов, затруднявших евреям каждый шаг в повседневной жизни. Существовало и дополнительное соображение – как полагали, евреи обладали существенной экономической мощью, особенно выступая в обличье арендаторов и корчмарей. Следуя предписаниям экономистов-реформаторов эпохи Просвещения, известных как физиократы и считавших землю важнейшим источником национального богатства, польские реформаторы никогда не уставали отыскивать способы сделать евреев более «полезными», превратив их в крестьян или ремесленников[172]. Впрочем, глубокие перемены в положении евреев были проблематичны. Всякое их «гражданское совершенствование» в духе идей Дома входило в противоречие с осознанными интересами самого главного их соперника, городского христианского населения.

Прогрессисты, направлявшие реформаторские усилия сейма, понимали, что нужно укреплять экономическое благосостояние городов с самоуправлением и собирать бюргеров в новую политическую коалицию в противовес узким сословным интересам магнатов. Их идеологи, такие, как трое прогрессивных священников, Гуго Коллонтай, Станислав Сташиц и Франтишек Езерский, строили планы, стремясь добиться поддержки со стороны городского населения[173]. На эти старания их вдохновляла растущая активность самих муниципалитетов, символом которой стала так называемая Черная процессия, состоявшаяся в Варшаве в ноябре 1789 г. – политическая демонстрация представителей 141 королевского города, которых прислали местные муниципалитеты наблюдать за работой сейма. Интересы этих бюргеров-христиан были прямо противоположны интересам евреев. Так, в польских провинциях Речи Посполитой из 301 города на королевских и церковных землях двести, включая Варшаву и Краков, пользовались правом de non tolerandis Judaeis – запрета на проживание евреев, что надежно защищало их от появления еврейских колоний[174]. И если евреи искали для себя «свободного гражданства и занятий», то города стремились к дальнейшему ограничению городских профессий евреев, действуя согласно распространенному изречению, гласившему, что «евреи разоряют город».

В этих условиях оказалось невозможно придумать такой компромисс, который мог бы одновременно удовлетворить хотя бы минимальные требования как со стороны христиан, так и со стороны евреев. Те же шаги, которые были предприняты, лишь возбуждали антиеврейские настроения, что привело 16 мая 1790 г. (по н. ст.) к беспорядкам в Варшаве, вызвавшим широкий общественный резонанс[175]. Несмотря на длительные переговоры с участием делегатов от королевских городов, полномочных представителей более сотни еврейских общин, королевского представителя Пьяттоли и ряда ведущих деятелей сейма, в первую очередь – Гуго Коллонтая, не удалось прийти ни к какому компромиссу. (А между тем королю Станиславу Августу было чрезвычайно важно, чтобы нашелся законный выход из положения – еврейские общины предложили заплатить пять миллионов злотых на нужды государства и королевского дома.) Но даже такой законопроект, который мог бы всего лишь гарантировать уже существующие права евреев, как его ни проталкивали, все-таки остался без обсуждения на последнем заседании сейма 29 мая 1792 г. (по н. ст.)[176].

Однако, несмотря на отсутствие практических результатов, период работы Четырехлетнего сейма важен как этап широкого обсуждения еврейского вопроса, как время, породившее целый поток предложений по еврейской реформе, которые отчасти повлияли потом на русских реформаторов, столкнувшихся со сходными проблемами ровно десятью годами позже. Эти дебаты развивались в двух основных направлениях – экономическом и социальном.

Обсуждение экономических вопросов носило куда более откровенный характер, чем дискуссия по социальным проблемам. Представители городских сословий, которым евреи составляли конкуренцию, не могли придумать ничего остроумнее прямой дискриминации и изгнания. И хотя прогрессивные деятели нуждались в политической поддержке бюргерского сословия, они не могли согласиться с программой, столь противоположной господствовавшим современным доктринам, особенно доктрине свободной торговли. Реформаторы из сейма намеревались использовать евреев на благо государства, а не изгонять их. Авторов большинства предложений заботила необходимость наладить «извлечение пользы» из присутствия евреев. Это приводило к появлению неопределенных планов превращения евреев в крестьян. Все реформаторы были единодушны в своем стремлении отлучить польское еврейство от сельского арендаторства вообще, и от торговли спиртным, в частности. Эта проблема напрямую перешла по наследству от польских реформаторов к их русским коллегам.

Социальная проблема была гораздо сложнее, так как она влекла за собой далеко идущие последствия. В самом упрощенном виде она сводилась к задаче включения евреев в структуру польского общества, которое все еще оставалось сословным. Простейший выход – сделать евреев полноправными членами городских сословий, встречал отчаянное сопротивление как раз тех элементов, которые реформаторы пытались вовлечь в свою политическую коалицию. Преодолеть это фундаментальное противоречие между правами и ограничениями реформаторам так и не удалось.

В одном из первых вариантов законопроекта еврейской реформы, составленном Матеушем Бутрымовичем, предлагалось предоставить всем евреям «государственное гражданство» – кроме тех, кто проживал на территориях, где это запрещалось[177]. Его коллега и главный инициатор еврейской реформы, Гуго Коллонтай, требовал для евреев права заниматься торговлей, ремеслами и сельским хозяйством, но так, чтобы не нарушать уже существующих прав городов[178]. Пожалуй, изобретательнее других оказался Тадеуш Чацкий, председатель Финансового комитета сейма. Его план приписать евреев к новым социальным сословиям еврейских торговцев, ремесленников или крестьян (причем для тех, кто избрал бы последнее, предусматривались особые налоговые льготы), имел то преимущество, что расширял для них поле экономической деятельности[179].

Неудача в попытке реформаторов надежно закрепить за евреями место в социальной системе Польши выбивало почву из-под другого их важнейшего постулата – о жестком ограничении, если не полном запрещении, еврейской автономии. Могло ли быть приемлемо для евреев подчинение «общегородской администрации» (как рекомендовали Чацкий, Свитковский, Сташиц и Коллонтай), когда именно эти органы до сих пор обладали неограниченной властью изгонять и дискриминировать их? Последствия такой политики стали очевидны всем в 1792 г., когда евреи были изгнаны из Варшавы на основании неблагоприятного для них истолкования нового полицейского устава, причем в это время еще не истек срок полномочий сейма[180]. Даже некоторые бюргеры нехотя признавали явную несправедливость такого обращения со стороны властей. В плане «еврейской реформы», поданном представителями королевских городов, направленными в Варшаву, чтобы оказывать влияние на решения членов сейма осенью 1791 г., признавалось, что евреи ограничены в правах, а потому следует разрешить им вместо военной службы вносить денежное возмещение[181].

Польские реформаторы понимали, что только урезание прав кагала позволит осуществить конечную цель их варианта решения еврейского вопроса – культурную ассимиляцию евреев. Как продемонстрировал А. Айзенбах, польские реформаторы, в свете ценностей эпохи Просвещения, рассматривали евреев как «примитивное простонародье», находившееся на низшей ступени цивилизации по сравнению с христианским населением. «В общепринятом представлении евреи были расчетливы, лукавы, вероломны, алчны, трусливы, нечестны в коммерческих сделках, неискренни в нормальных человеческих отношениях и ненадежны в любых связях вне их собственного круга»[182]. Стоит ли удивляться, что было принято думать, что евреи наносят ущерб остальному населению. Поэтому всем казалось, что «цивилизовать» евреев можно, только заставив их воспринять польские культурные традиции и ценности – в одежде, образе жизни, воспитании детей, в пище, причем особенная важность придавалась знанию польского языка. «Цивилизация» евреев должна была повысить их экономическое благосостояние, как и культурный уровень, и принести явные выгоды их соседям-христианам. Очевидно, что подобный процесс был бы длительным, и тем не менее никакого расширения прав евреев до завершения этого процесса не предвиделось. Польские реформаторы с полным единодушием отвергали тот довод, что расширение прав само по себе уже послужило бы первым шагом к исправлению нравов и поступков евреев.

Конечно, реформа не могла бы развиваться до тех пор, пока евреи существовали отдельно от остального общества, сосредоточенные в собственном узком мире, представляя собой «государство в государстве». Однако найти справедливые основания для запрета кагалов было невозможно. Реформаторы не смогли найти квадратуру круга, решить задачу, в которой евреи, лишенные своей автономной системы самоуправления, в возмещение за это были бы провозглашены равноправными членами городского сословия, а при этом оставались бы под гнетом ограничений на проживание и род деятельности в тех самых городских центрах, где им полагалось жить. И эта головоломка тоже досталась русским реформаторам в наследство от польских коллег.

Было бы большим заблуждением считать, что польское еврейство было изолировано от этих дебатов. У него издавна существовала традиция активной политической деятельности, направленной на обретение и защиту прав и привилегий. Вполне естественно, что еврейские общины активно участвовали в событиях, столь важных для их политического и экономического благополучия. Представители общин прибегали к самой изощренной в те времена тактике. Речь идет о публицистических выступлениях в противовес антиеврейским выпадам, об открытом изложении своих позиций по той или иной проблеме, о закулисном воздействии на членов сейма, да и на самого короля с его советниками, даже о прямом использовании денежных стимулов, пусть и под видом патриотических начинаний[183].

Еще в самом начале дискуссий Четырехлетнего сейма группа варшавских евреев, обладавших влиятельными знакомствами, направила письменные обращения королю и сейму. Они действовали из своекорыстных побуждений, стремясь лишь добиться прав на постоянное проживание в столице для ограниченного числа евреев, в дополнение к праву на временное пребывание там в период заседаний сейма[184]. Но и это скромное желание вызвало немедленную враждебную отповедь со стороны уверовавших в свои силы варшавских бюргеров. Тут, в свою очередь, осмелели и евреи. В январе 1789 г. они выступили в печати с пылким, энергичным словом в защиту своих позиций. Это было «Разъяснение прав евреев свободно жить и торговать в Варшаве», в котором содержался обзор истории признанных законом привилегий. С высоты своего сравнительно привилегированного положения авторы признавали, что простые еврейские массы нуждаются в реформах. Однако они утверждали, что для достижения этой цели следует включить евреев в особое сословие и предоставить им полную свободу торговли и коммерции. Это, как они обещали, дало бы государству преданных ему еврейских верноподданных[185].

К концу 1789 г. в Варшаву начали съезжаться полномочные представители провинциальных еврейских общин, чтобы вместе со своими единоверцами из больших городов оказывать влияние на решения сейма. В ноябре они подали в сейм «Нижайшее прошение», в котором говорилось об ослаблении ограничения на проживание в городах, о свободе приобретения прав гражданства и торговли. Стремясь продемонстрировать свой экономический потенциал, делегаты обещали деятельное участие в развитии польской промышленности. Кроме того, евреи показали, что владеют новой, патриотической риторикой, когда заявили о своем желании, чтобы Польша стала их отечеством[186]. Бюргеры снова пошли в контратаку в декабре 1789 г. В «Газете Варшавской» появилась статья от имени муниципальных властей, в которой оспаривались все утверждения о том, что евреи положительно повлияли на хозяйственную жизнь тех городов, где они селились[187].

Борьба за расширение прав евреев, которая велась с помощью петиций и памфлетов, перешла в следующую стадию, когда 3 мая 1791 г. (по н. ст.) через сейм была проведена новая конституция, по сути дела, представлявшая собой переворот в пользу короля. В августе 1791 г. муниципальные советы и дворянские сеймики избрали делегатов в сейм. Вскоре за ними последовали в Варшаву делегаты от ста с небольшим еврейских кагалов. В столице эти полномочные представители примкнули к влиятельным еврейским предпринимателям. (Точно так же поступили их собратья в Петербурге в 1802 г.) Новые делегаты от еврейских общин разделяли с представителями муниципалитетов самые радикальные настроения. В отличие от скромных предложений варшавских евреев, высказанных двумя годами раньше, на этот раз они 4 июня 1791 г. (по н.с.) подали в сейм пакет из восемнадцати требований. Среди них было требование гражданских прав для евреев всех без исключения городов Польши, наряду с правами собственности. Существенно при этом, что они выступали от имени всего еврейства Речи Посполитой, а не только от лица привилегированных варшавских евреев[188].

С ноября 1791 г. по май 1792 г. в Варшаве шли усиленные закулисные переговоры, направленные на поиски компромисса по поводу законопроекта о положении евреев. В них участвовали представители муниципальных властей, ведущие члены сейма, например, Коллонтай, еврейские делегаты и личный секретарь короля, итальянец С.Пьяттоли. Однако по вышеназванным причинам компромисс был невозможен, а потому сейм так и не рассматривал никакого законопроекта. Не следует винить в этом еврейских делегатов, проявивших немалую изощренность в политике. Самым действенным из их тактических приемов было использование финансовых приманок под соусом идеалистической риторики. Так, делегаты заявили о своей готовности ежегодно передавать внутриобщинные налоги (судебные сборы и налог на кошерное мясо) в сумме пяти миллионов злотых королю (1,5 миллиона), государственному казначейству (2,5 миллиона), и по пятьсот тысяч на нужды армии и в уплату долгов еврейских общин. Но если это подогрело стремление короля к желанному компромиссу, то городские представители непоколебимо стояли на своем[189]. Но и тогда, когда усилия евреев в сейме оказались тщетны, делегаты все равно продолжали политическую борьбу, рассылая меморандумы и призывы в комитеты сейма и в Королевский совет, где их подвергали серьезному рассмотрению[190].

Но представители общин и финансовые тузы Варшавы были не единственными участниками публичных дебатов по еврейскому вопросу, кипевших вокруг сейма. В период Четырехлетнего сейма вышли в свет по крайней мере восемь изданий на польском или на французском языке, которые принадлежали перу передовых образованных польских евреев и специально были предназначены участникам дебатов. Кроме того, было опубликовано на польском языке резюме известного очерка по еврейскому вопросу во Франции, написанного Залкиндом Гурвитцем для Королевского общества в Меце. Сам Гурвитц, посылая экземпляр очерка философу Шарлю Мальзербу, дополнил его материалами о польском еврействе. В Берлине философ польско-еврейского происхождения Соломон Маймон посвятил философское сочинение королю Станиславу Августу, который, как считали, хорошо относился к евреям[191].

Все сочинения прогрессивных еврейских авторов призывали к расширению прав польского еврейства, но при этом признавали необходимость преобразовать жизнь евреев и повысить их отдачу обществу. Все авторы без исключения предвидели, что евреи будут постепенно усваивать культуру большинства населения – поляков. В этом они следовали за реформаторской школой, связанной с именем берлинского еврейского философа Моисея Мендельсона.

В своем роде еще более ярким явлением был меморандум на польском языке, который представил в феврале 1789 г. Гершель Юзефович, раввин из Хелма. Он энергично выступил в защиту евреев от столь частых обвинений в экономических злодеяниях и отстаивал еврейские обычаи и образ жизни от посягательств потенциальных реформаторов. Это вмешательство в спор раввина Юзефовича красноречиво показало, что и традиционалисты в еврейской общине тоже способны постоять за себя перед польской аудиторией, пользуясь теми же приемами, что и их братья-прогрессисты[192].

Как уже упоминалось, важнейшим источником вдохновения как для еврейских передовых мыслителей, так и для реформаторов-христиан служила карьера Моисея Мендельсона. Самого его едва ли можно назвать радикальным реформатором. Он стал символом еврея, добившегося успеха в христианском обществе, сохранив при этом верность своей религии и народу. В век Просвещения и рационализма Мендельсон снискал признание тем, что выявил все лучшее в давней традиции еврейского рационализма, воплощенной в фигуре великого средневекового еврейского мыслителя Моисея Маймонида. Достижение Мендельсона состояло в том, что он показал, что иудаизм отмечен многими признаками «естественной религии», столь милой сердцу философов-просветителей. Неудивительно, что последователи Мендельсона говорили: «от Моисея до Моисея нет равного Моисею». Мендельсон прославился как духовный вдохновитель Гаскалы, еврейского варианта общеевропейского просветительского движения[193].

Сам Мендельсон никогда не пытался выйти за пределы создания рационального иудаизма, опиравшегося на основополагающие принципы естественной религии. В глубине души Мендельсон был консерватором и не хотел отказываться от ритуального закона евреев – хотя именно к этому вело логическое развитие его мысли. Он намеревался использовать его как средство сохранения самобытности своего народа. Таким образом, Мендельсон проводил различие между христианством как богооткровенной религией и иудаизмом как «богооткровенным законом» – различие, позволявшее ему сохранять, к своему удовлетворению, и идеальное представление об иудаизме как о естественной религии, и моральные запреты Закона Моисея. Он считал, что откровение на горе Синай было историческим фактом, надежно засвидетельствованным всем народом, то есть иудаизм не был религией, явленной крохотной горстке людей, и не опирался, подобно христианству, на чудеса сомнительной достоверности. Закон был дан Богом, по одному Ему известным причинам, и следовало покоряться ему, даже если цели его уже стали непонятны. А за то, что на еврейский народ была возложена эта особая миссия, его ожидала в будущем какая-то награда, одному Господу ведомая. Таким образом, в иудаизме сутью откровения был «закон», а не «религия», и его задачей было руководство повседневными поступками человека, но не его глубинными верованиями[194]. Труды Мендельсона, хотя их потом и превзошли более радикальные реформаторы, такие как Хартвиг Вессели и Давид Фридлендер, явились переворотом, новаторской попыткой привести иудаизм в соответствие с идеями Просвещения, сохранив при этом его неповторимость.

Ради того, чтобы ввести верующих евреев в русло европейской культуры, Мендельсон был вынужден идти на уступки. Так, одной из его главных целей было обеспечить обширные полномочия общинных и религиозных лидеров. В своем выдающемся труде «Иерусалим» Мендельсон ополчился на союз еврейского духовенства с государством, характеризуя как явное зло право раввинов изгонять или отлучать людей от общины. Он горячо призывал к созданию нейтрального общества, в котором могли бы на равных правах существовать и христиане, и евреи[195]. В его увещевании «Дому Иакова», призывавшем «принять нравы и устройство той страны, в которой вы оказались, но при этом стойко хранить веру своих отцов», можно ясно видеть прообраз знаменитой формулы: «Дома будь евреем, а на улице человеком»[196].

Для того чтобы осуществить свою цель – ассимиляцию евреев во внешних проявлениях культуры, Мендельсон взялся за свой знаменитый перевод Ветхого Завета с древнееврейского на немецкий язык. Мендельсон презирал еврейско-немецкий «жаргон» и открыто признавал, что его перевод призван познакомить евреев с немецким языком и немецкой культурой. Некоторые его противники-раввины составили мощную оппозицию Мендельсону, но это лишь укрепляло в глазах христиан его образ искреннего реформатора своего народа. Это для них подтверждалось как критическим мнением Мендельсона о роли евреев в экономике, так и его явным желанием, чтобы евреи выбирали более почетные занятия, чем ростовщичество и торговля вразнос. Имя Мендельсона было неразрывно связано с берлинской Гаскалой, даже тогда, когда это движение пошло в своих уступках навстречу христианскому обществу гораздо дальше, чем это задумывал его основатель. «Берлинцы» особенно склонны были прибегать к имени Мендельсона, когда старались распространить Гаскалу в Восточной Европе. Главным пропагандистом идей Гаскалы был ее ежемесячник «Меасеф», или «Собиратель», который с 1784 г. издавался в Кенигсберге, а позднее в Берлине и в других городах Германии. Следует отметить, что даже это умереннейшее издание практически не находило читателей в Восточной Европе.

Существовало и восточное направление Гаскалы, но оно в важных вопросах расходилось с берлинскими «маскилим», или маскилами, как называли сторонников Гаскалы. За мотивами деятельности «берлинцев» часто можно было проследить экономические соображения, особенно их желание ликвидировать ограничения на свою коммерческую деятельность – следствие религиозных предрассудков. Ради этого они были готовы пойти на многие уступки в сторону ассимиляции. В противоположность «берлинцам», всегда вызывавшим подозрения у традиционалистов, евреи Восточной Европы сохраняли неизменной свою экономическую и культурную среду. Протест против угнетения как внутри, так и вне общины проявился в подъеме хасидизма, направленного против застоя в раввинском иудаизме. Хасидизм, мистическое учение, сражался с раввинской «партией» в Польше и России, разжигая в этих общинах религиозную гражданскую войну. Другая ветвь оппозиции раввинизму – Восточная Гаскала. Ее представители, в отличие от «берлинцев», действовали в контексте традиционной культуры. Если они и выступали против чего-то в жизни еврейства, не жалея язвительного юмора и колкой сатиры, так это против застывшей еврейской учености с присущей ей казуистикой – «пилпул» и беспочвенными препирательствами, а также маниакальной тягой к руководствам на все случаи жизни – «мицвот». Эти реформаторы смотрели на Маймонида, вдохновителя Мендельсона, как на животворящий источник рационализма и практицизма внутри иудаизма. Их критика никогда не выходила за рамки традиционной схемы еврейских ценностей: она целиком опиралась на симпатии к идеалам экономической и культурной реформации.

XIX век был отмечен «войной культур» между «маскилим» и их оппонентами-традиционалистами. В первой половине столетия борьба была неравной, так как Гаскалу в России вряд ли можно было считать настоящим идейным движением. Впоследствии в науке самый ранний период ее существования, когда она не казалась опасной, недооценивался или отбрасывался как некая «протогаскала», умершая преждевременной смертью[197]. Однако пример с дебатами вокруг Четырехлетнего сейма наводит на мысль, что эти «одиночки» были гораздо более многочисленными, чем считалось. Д.Фишман в работе о еврейской общине Шклова утверждает, что идеи Гаскалы значительно легче усваивались в консервативных религиозных кругах, чем признавалось раньше[198]. Поэтому неудивительно, что «берлинцы», как уничижительно прозвали сторонников Гаскалы их противники, обладали достаточной уверенностью в себе и энергией, чтобы сыграть значительную роль в разработке реформ положения евреев как в Польше, так и России.

Еврейские сторонники этих реформ в России, такие как Илья Франк и Иехуда-Лейб Невахович, располагали некоторыми благоприятными качествами для продвижения своих реформаторских программ. Они не стеснялись обращаться к высшим должностным лицам в государстве, так как считали, что преобразования должны исходить сверху, и верили, что правители осуществят их из лучших побуждений, по примеру австрийского императора Иосифа II. Быть может, главное их преимущество состояло в том, что они говорили реформаторам-христианам, уже настроенным на мотивы риторики Просвещения, именно то, что те хотели услышать.

Глава 3

Россия и евреи: первые впечатления

(1772—1796)

Налаженная по собственным правилам внутренняя жизнь еврейских общин для российской администрации представляла собой совершенно незнакомое явление, ибо те немногие евреи, которые жили в России до 1772 г., находились здесь в роли нелегальных жителей Санкт-Петербурга или обитали на землях Новороссии в качестве поселенцев «неопределенной» национальности. Согласно императорскому указу присутствие евреев, а тем более автономных еврейских общин, в границах империи не допускалось. Задачей русской бюрократии после 1772 г. стала интеграция евреев в законодательно оформленную социальную и экономическую структуру страны. Российское государство в это время как раз находилось в стадии бурного территориального роста и превращения в империю. Разделы Польши были лишь одним из эпизодов истории столетнего периода, отмеченного приобретением обширных новых территорий. Несмотря на разрозненные попытки властей заняться их интегрированием, большинство этих земель все еще состояло из крупных неинтегрированных единиц, обладавших собственными устоявшимися правовыми традициями и населенных народами, которые продолжали жить как прежде, сохраняя исконную социально-экономическую структуру общества.

Екатерина с ее четко выраженными взглядами на то, как должно быть устроено хорошо управляемое государство, находила такое положение вещей недопустимым. Она стремилась установить полное единообразие имперской системы управления в масштабах всей страны, что на местном уровне сопровождалось отменой прежних прав политической автономии[199]. Такой подход со стороны императрицы сулил конец и дворянским привилегиям немецких «балтийских баронов» в Лифляндии и Эстляндии, и свободам украинских казаков[200]. В такой же опасности оказались и самоуправляемые институты польско-литовского еврейства.

Кроме того, у Екатерины были твердые представления о том, каким должно быть правильное социальное устройство подвластного ей царства. Ее идеал основывался на «статичной модели, в которой каждая определенная законом категория населения располагала собственными четко обозначенными правами, привилегиями и обязанностями»[201]. Пестрота населения новоприобретенных территорий и его полное несоответствие российским образцам причиняли бесконечные затруднения тем, кто добивался внедрения в обществе четко определенных категорий. Закрепленная законом русская система сословий представляла собой достаточно упрощенную структуру и включала дворянство, крепостных крестьян, государственных крестьян, мещан и духовенство. Как могли поместиться в ней вольные украинские казаки, ливонские «ландзассен», татарские мурзы Крыма?[202] Точно такая же проблема возникала и при попытке государства включить евреев в какое-нибудь сословие.

Тяжелой заботой была для императрицы и экономическая сторона вопроса. Расширение Российского государства проводилось посредством разорительных для казны войн, за которые надо было платить. Русская казна могла ожидать роста поступлений в результате усовершенствования системы управления новых территорий. Введя здесь четко определенную сословную структуру, можно было бы гораздо эффективнее облагать население налогами и повинностями. При существующем же положении даже Украина, прославленная своими несметными богатствами, стоила государству больше, чем приносила ему доходов[203]. Исходя из интересов государства, планы возможного реформирования жизни евреев в Российской империи всегда тесно соотносились с экономическими расчетами.

Все эти проблемы государственного строительства не могли не привлекать к себе внимания императрицы, столь склонной к реформаторской деятельности. В 1772 г. положение Екатерины на русском престоле все еще было ненадежно – многие смотрели на нее не как на самодержавную властительницу, а как на регентшу при сыне Павле, который в этом году достиг совершеннолетия. Опыт знаменитой Комиссии о сочинении нового Уложения 1767 г. предостерегал от поспешных реформаторских начинаний внутри самой России. Зато новоприобретенные территории, после их первоначального замирения, предоставляли исключительные возможности для экспериментов. Тут, на окраинах империи, императрица могла меньше считаться с оппозицией корпоративных групп, стремящихся обеспечить свои особые права, в том числе с недовольством дворянства или местной верхушки. Весьма существенно, что Екатерина в качестве опытного полигона для своих знаменитых административных реформ 1775 г. выбрала Белоруссию, недавно отнятую у Польши[204]. Белоруссия же была одним из мест расселения евреев, так что они, вместе с другим населением, испытывали на себе опыты по реформированию государственных и социальных структур.

Реформы Екатерины обычно отличались неторопливостью, что особенно заметно проявлялось, когда дело касалось евреев. Еврейское население Белоруссии было немногочисленно и однородно, и мало чем могло привлечь к себе внимание. Это важное обстоятельство комментаторы часто оставляли незамеченным, так как склонны были рассматривать включение еврейских общин в состав империи как драматический поворотный момент. При этом нередко забывали об истинных размерах этих общин. По существующим оценкам, Второй и Третий разделы Польши привели под власть России больше 800 тысяч евреев[205]. Численность же еврейского населения земель, присоединенных по Первому разделу, была гораздо меньше.

Надежных статистических данных о численности населения России до конца XIX в. очень мало, а сведения о евреях всегда носили особенно условный характер. Так, С.М. Дубнов, сославшись на анонимное «свидетельство современника», определил, что численность евреев, приобретенных Россией после Первого раздела, составляла «свыше сорока тысяч семей, около двухсот тысяч душ»[206]. И хотя из слов Дубнова не явствует, имел ли он в виду всю Белоруссию или только ее отошедшие к России территории, другие исследователи были склонны согласиться с этими цифрами[207].

Оценки, говорящие о сотнях тысяч еврейского населения, чрезмерно завышены, особенно если рассматривать их на фоне статистических данных, извлеченных из материалов первой официальной переписи населения, по которым все мужское население русской части Белоруссии достигало 613 тысяч человек[208]. Примерно за десять лет до первого раздела польские переписчики насчитали в Витебской, Полоцкой и Мстиславской провинциях всего лишь 21 263 еврея старше одного года от роду. Даже учитывая справедливое мнение Рафаэля Малера о том, что эти данные нужно увеличить на двадцать процентов, все равно вряд ли в 1764 г. на территориях, составивших белорусские губернии России, численность евреев могла превышать 50 тысяч человек[209].

Это утверждение подкрепляют статистические данные, собранные здесь первыми российскими администраторами. Перепись населения Витебской губернии, проведенная в 1772 г. в целях налогообложения (а потому, надо полагать, показавшая куда более низкий результат, чем было в действительности), дала сведения всего о 14 155 евреях обоего пола. Это составляло лишь 2,76 процента от общей численности населения провинции[210]. Лишь в нескольких небольших городах численно преобладали евреи, а в большинстве своем они жили в сельской местности, в местечках, принадлежащих польским магнатам. В 1773 г. могилевский губернатор определил, что в его губернии численность евреев мужского пола достигает 15 935, а женщин-евреек – 16 689. В июне 1773 г. в результате обследования для установления норм подушного налогообложения на новых территориях насчитали 25 579 евреев и 26 633 еврейки[211]. Таким образом, независимо от того, сколько на самом деле насчитывалось евреев в этом регионе, вся статистика, которой располагало русское правительство, говорила о том, что еврейское население здесь совсем невелико. Данные русских властей явно уступают результатам австрийской переписи 1774 г., когда на подвластных Австрии польских землях насчитали 224 981 еврея, как и вышеприведенной оценке Малера, согласно которой после 1795 г. в русском подданстве оказалось 800 тысяч евреев[212].

Незначительность еврейского населения, проживавшего на русских территориях в период между 1772 и 1793 г., позволяла правительству не слишком спешить с выработкой линии поведения в отношении его. Сравнительное безразличие политиков в этот период связано и с тем обстоятельством, что еврейские общины Белоруссии (в отличие от общин, которые прибавились после 1793 и 1795 гг.), были однородны в религиозном отношении, а потому не привлекали к себе внимания бурными столкновениями хасидов с «миснагдим». Определенную роль играло и рассеянное, а не компактное, проживание евреев на территории Белоруссии. По всем этим причинам евреи были малозаметны, и если временами коренное население проявляло к ним враждебность, то это не вызывало особенного беспокойства властей. Кроме того, правительству нетрудно было идти навстречу желаниям численно превосходящего евреев христианского населения городов в вопросах экономической политики. Самое большее, что могло извлечь русское правительство из такой демографической ситуации – это использовать белорусское еврейство в качестве подопытной группы, на которой можно было испытывать политику в отношении евреев, не опасаясь с их стороны противодействия и не ожидая возникновения сколько-нибудь масштабного кризиса.

Экономическая деятельность белорусского еврейства отличалась большим разнообразием, но особенно много евреев было сосредоточено в арендаторстве – по оценке М. Вишницера, этим занималось больше трети польских евреев – ив мелком ремесленном производстве и торговле[213]. Евреи-ремесленники занимались преимущественно портняжным делом, приготовлением пищи и напитков, но кроме того, они чинили обувь, столярничали, слесарничали, делали мыло и свечи, работали цирюльниками и брадобреями, изготовляли щетки и гребни. Трудно в точности определить все профессии евреев, так как они нередко совмещались. Ремесленники могли торговать собственными изделиями и продукцией чужого производства, торговцы в свободное время подрабатывали различным ремонтом, а лавочники физическим трудом. Еврею-корчмарю часто приходилось искать дополнительные занятия, чтобы свести концы с концами. Существовал также довольно обширный слой попрошаек и бродяг, которые жили за счет общинных благотворительных организаций. На другом полюсе общества находилась элита – зажиточные торговцы и предприниматели, выделявшиеся богатством. Были также члены профессиональных групп – врачи, учителя, религиозные деятели, занимавшие разные ступени социальной лестницы в общине[214]. Это социальное разнообразие, хотя оно нередко и фиксировалось в докладах чиновников-христиан, изучавших положение евреев, в значительной мере игнорировалось законодателями екатерининской России. Из всех возможных сословных вариаций они неизменно видели в евреях либо купцов, либо мещан, несмотря на то, что, как будет показано ниже, значительная часть евреев никак не отвечала критериям занятий и проживания, предъявляемым к членам этих сословий.

Стиль жизни еврейской общины зависел от природных условий и жизненного уклада людей, среди которых жили евреи. Новые владения России по Первому разделу достигали площади в 103 тысяч кв. км (в то время как по Второму разделу она получила 260 тысяч, а по Третьему – еще 116 тысяч кв. км). Эти территории отличались особой непродуктивностью: почвы здесь были бедны, основной зерновой культурой являлась рожь, которая и служила главным продуктом питания крестьян. В отсутствие развитой дорожной сети рожь часто приходилось не отправлять на рынок, а пускать на производство водки. И если некоторые специалисты высказывали мнение о том, что не следует преувеличивать царившую там нищету, то большинство современников настойчиво твердило о жалком положении крестьянства, тем более что в период, последовавший за присоединением к России, именно здесь выпало несколько неурожайных и голодных лет кряду. Не считая нескольких городов, таких как Витебск и Могилев, это были преимущественно сельскохозяйственные районы[215].

Отношение местного населения к евреям служило важным фактором при разработке российской политики, и необходимо подчеркнуть, что оно едва ли могло именоваться «русским». Правящий слой состоял из поляков или полонизированных литовцев и белорусов, как правило, исповедовавших католичество. У крестьянства, отрезанного от великорусских земель с XIII в., выработалась своя, отличная от великорусской, речь и культура. Здесь на долю православных крестьян выпали превратности, которых не испытали в других местах, так что их исторические судьбы были не такими, как в средневековой России. Православная церковь Белоруссии после краха церковной унии в 1448 г. ненадолго признала главенство митрополита Московского, но к 1596 г. там уже существовал собственный униатский «митрополит Киевский и Всея Руси», подконтрольный Риму. Поэтому каковы бы ни были взгляды великороссов на евреев, было бы глубоким заблуждением автоматически приписывать их православному населению земель Речи Посполитой. Важнейшее различие между обеими странами состояло в том, что если великорусские взгляды на евреев носили преимущественно теоретический характер и сложились при отсутствии еврейского населения, то белорусские воззрения выросли из еврейско-христианского симбиоза, веками существовавшего на этих территориях, и опирались не на абстракции, а на подлинные культурные и экономические взаимосвязи.

Самой первой заботой русских властей в 1772 г. было сохранение порядка на вновь присоединенных землях. Этой озабоченностью проникнуты инструкции, данные Екатериной новому генерал-губернатору Белоруссии, графу З.Г. Чернышеву. Территории, подвластные Чернышеву, разделили на две губернии – Могилевскую и Псковскую. В Псковскую губернию вошли провинции Псковская, Великолуцкая, Витебская, Полоцкая, Двинская; в Могилевскую губернию – провинции Могилевская, Оршанская, Мстиславская, Рогачевская. Во главе каждой из этих губерний стоял военный губернатор. Согласно договору, контроль России над этими областями вступил в силу 1 сентября 1772 г., и Чернышев получил приказ занять всю территорию к 8 сентября и «поддерживать порядок и спокойствие». Предстояло провести демаркацию новых границ, направить поток местных налогов в распоряжение соответствующих русских властей и установить контроль над всеми судебными органами. Центральное правительство вполне ясно сознавало, как относится местное население к русской оккупации. Чернышеву приказали немедленно потребовать формальной присяги императрице, которую должны были принести все сословия. Тем, кто не согласится присягать, следовало разрешить покинуть страну.

Чтобы ослабить предполагаемую враждебность к русскому правлению, особенно со стороны польской знати, правительство поспешило уверить все слои общества в своих добрых намерениях. Как только началась оккупация, Чернышев распространил прокламацию, адресованную местному населению (известную как «Плакат»). В ней содержалось обещание свободы вероисповедания, очевидно, нацеленное на то, чтобы успокоить католическое дворянство. Кроме того, всем подданным гарантировались их имущественные права. Для всех сословий сохранялись не только прерогативы и привилегии, данные польскими властями, но на них также распространялись все права подданных Российской империи. Взамен новым подданным было ведено проявлять «истинную и несомненную преданность» своей новой государыне, как того требовала от них присяга.

В прокламации Чернышева были особо выделены не только гарантии благорасположения правительства к дворянству и духовенству Белоруссии, но целый раздел посвящался еврейскому населению. Вероятно, это было сделано для того, чтобы рассеять его страхи перед угрозой изгнания и продемонстрировать местным жителям, что к евреям власти намерены относиться терпимо.

«Чрез торжественное выше сего обнадежение всем и каждому свободного отправления веры и неприкосновенной в имуществах целости, собою разумеется, что и еврейские общества, жительствующие в присоединенных к Империи Российской городах и землях будут оставлены и сохранены при всех тех свободах, коими они ныне в рассуждении закона и имуществ своих пользуются: ибо человеколюбие Ее Императорского Величества не позволяет их одних исключить из общей всем милости и будущего благосостояния под благословенною ея державою, доколе они со своей стороны с надлежащим повиновением, яко верноподданные, жить и в настоящих торгах и промыслах по званиям своим обращаться будут. Суд и расправа да будут продолжаться в настоящих их местах именем и властью Ее Императорского Величества, с наблюдением строжайшего правосудия»[216].

Эта прокламация в качестве первого эдикта, признавшего законное присутствие евреев в России, привлекла к себе должное внимание исследователей своими формулировками и содержанием. Н.Н.Голицын, толкуя ее в духе юдофобии 80-х гг. XIX в., пытался при помощи этого документа обосновать справедливость обвинения евреев в будущих российских неустройствах. Он утверждал, что прокламация представляла собой род контракта между евреями и русским правительством, но евреи потом нарушили предписание жить «как верные подданные», что и дало властям все основания ограничить их правоспособность. Голицын отрицал, что в прокламации было обещано очень многое сверх уважения к вере и имущественным правам евреев. По его мнению, Екатерина, «зная евреев, руководствуясь примерами прошлого, допуская в них существование антигосударственных стремлении и непокорность закону», оставила в силе старые указы, ограничивающие продвижение евреев в глубь России, и сделала их в правовом отношении подданными второго сорта, о чем говорит зафиксированное в этом документе выражение «по званиям»[217]. Термин «звание» можно было понять как относящийся к роду занятий, либо к принадлежности к определенной социальной группе или сословию. Голицын избрал последнее значение. Из рассуждений Голицына логически вытекает, что русские евреи с самого начала были отягощены неправоспособностью и что корни законов о запрете на проживание, которые сложились впоследствии в систему черты оседлости, нужно искать скорее в 1772 г., чем в более поздний период. Однако, как справедливо отметил Ю.Гессен, русские власти в Белоруссии никогда не истолковывали прокламацию таким образом. Они явно понимали, что выражение «по званиям своим» означает «согласно профессиям, которыми обычно занимались евреи», а не «в числе группы неправоспособных подданных»[218]. Кстати, власти в будущем, налагая на еврейское население ограничения или запреты, никогда не ссылались на «Плакат» Чернышева или на какое-то нарушенное евреями контрактное соглашение.

Подобной же двойственностью был отмечен использованный Чернышевым термин «общества». Следовало ли понимать его как обозначение населения вообще, или отдельного социального института, например кагала?[219] Если содержавшееся в «Плакате» одобрение еврейской судебной системы означало сохранение хотя бы некоторых прав автономии, которыми пользовался кагал под властью Польши, то весьма существенно и то, что кагал как таковой в прокламации нигде не был упомянут. Словом, нельзя рассматривать прокламацию Чернышева как четкое заявление русского правительства по поводу правового положения евреев. Это было лишь временное средство, призванное успокоить взбудораженные умы. Вскоре события показали, что российские власти склонны выполнять свои неопределенные обещания, данные евреям, не больше, чем те, что они давали полякам. Однако в 1772 г. режим с легкостью мог для видимости пообещать широкую автономию, тем более что русские администраторы едва ли имели понятие о том, в чем, собственно, состояла сущность еврейской автономии под властью Польши[220].

Любопытно, что упоминание «еврейских обществ» в прокламации Чернышева представляет собой один из первых случаев использования слова «еврейские» вместо более распространенного выражения «жидовские»[221] Иногда утверждают, что этот термин был выбран потому, что слово «жид» имеет в русском языке уничижительный смысл, и С. Дубнов саркастически называет эту перемену «единственной „реформой“ того времени»[222]. Фактически же термин еще не устоялся, так что и Чернышев, и Сенат в документах примерно до 1783 г. постоянно использовали оба слова – «еврейский» и «жидовский» – как синонимы. Д. Фишман приводит современное свидетельство гамбургской газеты «Staats und Gelehrte Zeitung» о том, что во время посещения императрицей Шклова в 1787 г. десять старшин еврейской общины обратились к ней с прошением. Они хотели, чтобы в официальных документах их не называли «жидами», так как это обидное наименование, а применяли бы «более возвышенное библейское слово» – евреи. Екатерина якобы издала соответствующее постановление, но в законодательных актах ее правления нет и следа такого документа. В 1790 г. поступила жалоба от белорусских евреев, занятых коммерцией в Москве, на то, что недоброжелатели называют их «жидами» «в поругание», в то время как власти вежливо именуют их «евреями»[223]. Так или иначе, термин «еврей» постепенно приобрел нормативный характер благодаря его официальному употреблению, а слово «жид» позднее получило оскорбительное значение во многом в результате его использования в литературе и публицистике в течение XIX в.[224]Непоследовательность в употреблении терминов «еврей» и «жид», между прочим, вызывает сомнения в правильности одного предположения Р.Пайпса. Этот исследователь считает, что имперские власти прибегали к термину «евреи», чтобы подчеркнуть их статус как «обыкновенного религиозного меньшинства, а не особой нации-касты»[225]. Такая изощренность подразумевала бы существование столь тонкой словесной «настройки», которую едва ли можно обнаружить в языке официальных постановлений.

Стоит также отметить, что евреям, в отличие от прочего населения, не было специально приказано являться к присяге. Это могло быть простым упущением, но, возможно, за этим стояло и нечто большее. Христианское сообщество Западной Европы традиционно не слишком доверяло клятвам евреев, как в личных, так и в общественных делах, так что в подобном упущении могли отразиться сходные же русские взгляды. (Впоследствии, в 1808 г., вопрос о присяге евреев сделался предметом разногласий в Правительствующем Сенате, о чем будет рассказано ниже.) Кстати, другой социальной группой, которую обычно не призывали к присяге новому государю, были крепостные[226].

Недавно опубликованное исследование Е.К. Анищенко вносит важный вклад в изучение того, как власти готовились к первому разделу Польши, и как это сказывалось на евреях. Еще прежде, чем произошло само присоединение, власти склонялись к тому, чтобы подходить к евреям в целом как к торгашескому народу. В одной официальной записке рекомендовалось оставить евреев «в прежнем управлении» (т. е. сохранить систему кагалов) и отнести их к той же категории налогоплательщиков, что и русское купечество. Рассчитывая использовать экономический потенциал еврейства, правительство в то же время намеревалось не позволить евреям с их деловыми талантами подорвать доходность соляной и водочной монополий на внутрироссийском рынке. Именно это имел в виду Чернышев, когда 4 декабря 1772 г. потребовал от подчиненных ему губернаторов, чтобы евреи торговали «только в Белорусских губерниях, а в Россию бы с товарами не входили»[227]. Эта формула, провозглашенная сразу, как только Россия начала иметь дело с евреями, имела далеко идущие последствия для русского еврейства.

Итак, какие бы правовые ограничения ни ожидали евреев в будущем, первоначально их причислили к городскому торговому населению, что неизбежно вовлекало их в сферу воздействия екатерининской политики развития городов, которая нашла выражение в законодательном акте, носившем название «Учреждения для управления губерний Всероссийской империи» от 7-го ноября 1775 г. и в Жалованной грамоте городам («Грамота на права и выгоды городам Российской империи»), изданной 21-го апреля 1785 г. Когда в будущем евреи оказались причисленными к городской элите, купечеству, то это означало, что они получили вожделенный статус принадлежности к городскому сословию, который, как отмечалось выше, ранее был недоступен им во всех городах Речи Посполитой. В самом деле, одним из первых шагов в рамках законодательного положения 1775 г. было преобразование шестнадцати частновладельческих белорусских местечек с значительным еврейским населением в «уездные города», призванные служить административными центрами, как предусматривала начатая губернская реформа[228].

Обновление сословной структуры создавало практические затруднения, но одновременно открывало новые возможности, причем не только для евреев. Представители сельского населения, в том числе даже крестьяне, вдруг оказывались горожанами, в то время как многие «мещане» по-прежнему жили и работали в деревне. Для устранения этих несообразностей требовались законы. Поэтому последовала серия указов, направленных на пресечение попыток крестьян выйти из крепостного состояния, записавшись в купечество[229]. С другой стороны, постановление 1782 г. предписывало мещанам и купцам проживать только в пределах городских территорий[230].

Одной из важных причин, по которым законодатели стремились более четко структурировать общество, было то, что принадлежности к определенным сословиям сопутствовали значительные права и привилегии. Поэтому самое привилегированное российское сословие, дворянство, весьма энергично боролось за ограничение доступа к этим правам. В частности, они стремились запретить горожанам приобретать крепостных крестьян (эта борьба продолжалась до конца XVIII в)[231]. При этом, защищая собственные интересы, дворянство не упускало случая нарушить права других сословий, например, посылая своих крепостных торговать в города.

В Белоруссии жители городов и сельской местности отчаянно боролись за обладание правом производить и продавать алкоголь (так называемую пропинацию). Однако что бы ни предписывали традиционные правила винокурением и виноторговлей занимались самые различные сословия общества. Дворянство стремилось ограничить город в осуществлении его законных прав на пропинацию. Многие города располагали земельными владениями вне пределов городской черты, где могли продавать водку крестьянам. Евреи, будучи активными участниками виноторговли как в городе, так и в сельской местности, оказались в самой гуще этой борьбы.

Целью реформ 1775 и 1785 гг. было оживление городских центров. Для этого создавалась широкая система местной власти для управления на местах и контроля со стороны государства. В процессе создания этих институтов статус евреев оставался неясным. Казалось бы, включение евреев в городские сословия должно привести к распространению на них прав и обязанностей горожан, в том числе и в отношении налогообложения. Но этому противоречило решение властей сохранить существующие органы еврейской общины. В распоряжении от 13 сентября 1772 г. Чернышев приказал переписать всех евреев в целях налогообложения и велел «приписать их к кагалам, которые и учредить по рассмотрению губернаторов и по надобности». Евреев обложили поголовным сбором величиной в один рубль (с русских купцов взималось по 1 руб. 20 коп.)[232]

Понимание государственными властями термина «кагал» порождало некоторые проблемы. Если подразумевалась еврейская община со всеми ее институтами, то она непременно должна была бы дублировать многие функции, возложенные на органы городского управления – на городское собрание, или думу, и на исполнительный орган, магистрат, отвечавший за отправление правосудия и за сбор налогов. Это грозило превратить каждого еврея в «слугу двух господ». Поэтому для разрешения всех этих противоречий государству предстояло сначала точно определить сущность и функции кагала. Естественно, что ведущее место в этом процессе досталось губернаторам двух новых губерний, Могилевской и Псковской – М.В. Каховскому и М.Н. Кречетникову.

Губернатору Каховскому «его» евреи не понравились: «Народ хотя и трезвый, но ленивый, обманчивый, сонливый, суеверный, к нечистоте приобыклый, в домостроительстве неискусный; все они – пришельцы и умножаются в тех местах, где правление слабое и не наблюдающее правосудия»[233]. Описывая деятельность евреев, Каховский дал первый набросок того, что стало впоследствии стереотипом образа еврея в русской культуре – фигуры мелкого торгаша. По утверждению Каховского, евреи были повинны в продаже негодных товаров по завышенным ценам, они придумывали хитрые торговые операции, основанные на кредите, которые часто кончались неудачей, причем все потери несли их кредиторы-христиане. Сами же евреи, как он полагал, обладали невероятным умением избежать наказания за обман и за злостное банкротство, а судиться с ними было бесполезно. Они или скрывались, или использовали все свои еврейские связи, чтобы поколебать правосудие. Но мало того, что они отличались нечестностью в торговле, они занимались и явно преступной деятельностью – контрабандой, подлогами, вывозом за границу драгоценных металлов. Словом, как писал Каховский: «Евреин – то новый вид обмана, ибо, сколько ни случилось их дел разбирать, то при всяком деле новые виды обманов показывались»[234].

В этом обвинительном акте Каховского содержались знакомые жалобы на евреев, раздававшиеся еще в городах Речи Посполитой. Вряд ли стоит сомневаться в том, что его главными информаторами были христиане, конкурировавшие с евреями, тем более что его доклад пестрит специфическими ивритскими терминами (например, «хазах» – ивр-hazaqah – то есть, общинная торговая монополия), знания которых трудно было бы ожидать от представителя высшей русской бюрократии. Другое свидетельство в пользу того, что информаторы Каховского происходили из купеческой среды – содержащаяся в его докладе резкая критика экономических союзов, нередко заключавшихся между евреями и шляхтой и позволявших обходить городские торговые правила[235].

Не менее критически смотрел Каховский и на роль евреев в жизни деревни. Он отметил их место в системе арендаторства, в торговле спиртным, в ростовщичестве. Результатом экономической деятельности евреев, по его мнению, являлось то, что они «…крестьян же и помещиков в крайнее разорение приводят; итак можно сказать, что помещики были приказчиками, а крестьяне невольными работниками, а евреи их господами»[236].

Сознавая, что все евреи, независимо от того, жили они в местечках или в сельской местности, подчинялись власти кагалов, Каховский счел нужным ознакомиться с их внутренней организацией. Он выяснил, что старшины кагала (обычно четыре – шесть человек, в зависимости от величины общины) избирались благодаря своему богатству, знаниям Талмуда и деловым способностям. Они распределяли налоги, собирали деньги на помощь беднякам общины и на взятки чиновникам, необходимые в тех случаях, когда надо было защищать свои интересы.

Главной функцией кагалов, с точки зрения Каховского, было отправление правосудия. Все евреи подлежали юрисдикции кагала не только по вопросам религии, но и по гражданским и уголовным делам. Эти суды имели право лишать свободы нарушителей законов и назначать им телесные наказания. Всякому, кто отказывался подчиниться их распоряжениям или приговору, грозило изгнание из общины. Система правосудия носила иерархический характер: кагалы обслуживали свою собственную общину, а также при необходимости могли выступать апелляционными инстанциями для раввинских судов мелких общин. Кагалы ведали и духовными, и светскими делами, а верховные раввины в Бресте или в Вильно разбирали дела чисто религиозного содержания. Каховский понял суть этой независимой и автономной еврейской системы правосудия и перечислил обстоятельства, при которых евреи могли подлежать юрисдикции нееврейских судов – магистратских в городах или земских в частных владениях. Что касается других обязанностей, входивших в круг деятельности органов еврейского самоуправления, то о них ему было известно немного[237].

Коллеге Каховского в Псковской губернии, М.Н.Кречетникову, не пришлось самому изучать функции кагала, так как он получил нужные сведения прямо из Санкт-Петербурга. Могилевский купец, Беньямин Шпеер, впоследствии сыгравший важную роль как правительственный подрядчик, в 1770 г. сумел заступиться перед Екатериной II за евреев Риги и Курляндии. Местные власти грозились поголовно изгнать евреев, обвиняя их в контрабанде оружия и в распространении «морового поветрия». Кроме того, Шпеер был активным противником движения франкистов как в Речи Посполитой, так и в Российской империи[238]. В начале 1773 г. Шпеер находился в Петербурге, где подал Екатерине специальную «записку» о евреях. В ней он защищал евреев от различных попыток очернить их национальные традиции и предлагал реформу еврейской общины, которая все еще страдала от недостатков, порожденных польским правлением. К ним он относил передачу «на откуп» должности раввинов, унижавшую их достоинство, и пропитанную коррупцией и семейственностью власть кагальной верхушки. Ее деспотизм не позволял бедноте участвовать в управлении общинными делами, приводил к несправедливому распределению податей, а также к неправомерному использованию «херема» для борьбы со «здравыми и честными мыслями». Шпеер предложил подробный план реформы.

В своей записке он представил русским властям гораздо более полный портрет кагала. Он в значительной степени отличался от краткого и карикатурного описания, данного Каховским, который сводил всю власть кагала лишь к судебным функциям. Шпеер описал развитое сообщество, ведавшее налогообложением, заботившееся о благосостоянии и образовании своих членов, выступавшее как кредитоспособная общественная организация. Кроме того, в записке Шпеера община представала как институт, терзаемый социальными противоречиями – антагонизмом между богатыми и бедными. Автор явно стоял на стороне последних и одной из его целей было добиться демократизации кагала. Например, руководство реформированного по Шпееру кагала должно было избираться демократическим путем, с участием гласных, избранных ремесленниками и рядовыми членами общин. Распределение налогов предлагалось проводить под контролем представителей выборщиков, с помощью которых Шпеер рассчитывал искоренить финансовые злоупотребления. Долги кагалов он рассчитывал ликвидировать с помощью особых средств общины. Он отстаивал необходимость образования, считая его непременным условием всякой коммерческой деятельности. Далее, Шпеер предлагал более эффективную организацию еврейской благотворительности, чтобы нуждающиеся и бедняки впредь не обременяли общину. Надзор за осуществлением этих преобразований должны были взять на себя «примасы из еврейского закона» – некие лидеры, которым, в воображении передовых представителей народа, предстояло возглавить реформы. Предложения Шпеера вызвали интерес у российских властей, рекомендовавших его псковскому губернатору Кречетникову, с просьбой покровительствовать ему[239].

Кречетников воспользовался этим случаем, чтобы собрать сведения о злоупотреблениях кагалов, и 23 июня приказал своей канцелярии приступить к сбору соответствующей информации. Недостатка в жалобах и петициях от бесправных членов еврейских общин не было. Кроме того, губернатор распорядился вызвать в Полоцк для консультаций по четыре выборных депутата от каждого кагала. Встреча этих представителей, на которой обсуждалось положение дел в еврейских общинах, происходила в присутствии губернатора Кречетникова с 26 августа по 6 сентября 1773 г.

К началу совещания Кречетников, основываясь на материалах, собранных его подчиненными, составил приказ, осуждавший общинные порядки. Он обвинял раввинат в жадности и своекорыстии, бранил раввинов за то, что они прибегали к анафеме, чтобы добиться своего в делах, не имеющих отношения к религии. Он укорял кагальников за процветающую в делах управления семейственность и за фискальные злоупотребления, при помощи которых обогащалась небольшая группа людей, в то время как на бедноту взваливались все новые обязательства.

Губернатор предложил ряд мер по улучшению ситуации, явно говоривших о влиянии Шпеера, присутствовавшего на совещании. От раввинов потребовали, чтобы они не смешивали религиозные дела со светскими и прибегали бы к анафеме только в исключительных случаях. Кагалам следовало уважать свои собственные правила, запрещавшие избрание на должности родственников тех людей, которые уже занимали посты в общинном управлении. Для контроля за финансовыми делами предписывалось завести и аккуратно заполнять приходно-расходные книги.

Влияние Шпеера было очевидно в пунктах плана, касающихся экономической жизни кагала. Конкуренция между ремесленниками подлежала контролю общины. Для пользы купечества предусматривалось создание при всех общинах специальных банков, дающих займы под низкие проценты. Собственные деловые интересы Шпеера отразились в предложении, чтобы еврейские купцы содержали в Риге своих поверенных для защиты интересов белорусского еврейства. Все займы членов общины должны были совершаться с разрешения кагала, гарантировавшего дополнительное обеспечение. Контракты евреев с помещиками следовало заключать по стандартному образцу. Чтобы справиться с проблемой массового обнищания надо было позаботиться об отведении сельскохозяйственных земель для еврейских поселенцев.

Кречетников привлек внимание делегатов и к социальным нуждам. Каждой общине вменялось в обязанность учредить школу под присмотром раввина. Подобным же образом надлежало устроить больницы и содержать их на благотворительные пожертвования. Все погребальные общества, давно уже

вызывавшие жалобы своим произволом, должны были ввести систему отчетности.

Итак, собранию депутатов от кагалов Псковской губернии было ведено составить «Учреждение о кагалах». Шпеер выступал в качестве переводчика этого документа на русский язык, при этом, как он сам утверждал, стараясь ограничить своеволие раввинов. В основном, в ходе обсуждения лишь подтверждалась правильность уже существующих установлении, то есть стандартная практика деятельности кагала. Представители власти кагала – шестеро старшин, трое их помощников, судьи и ответственные за сбор податей – избирались на срок в один год выборщиками, представлявшими интересы налогоплательщиков. Предусматривались ограничения, призванные пресечь широко распространенное использование родственных связей. Общинного раввина признали членом правления кагала и наделили его очень важными арбитражными полномочиями (что также соответствовало традициям евреев). Как было в иерархической системе управления польских евреев до 1764 г., в проекте предусматривалось создание «губернского кагала» в роли апелляционной судебной инстанции для судов местных кагалов (или раввинского «бет дин»).

Кагал получил власть контролировать как экономическую деятельность, так и частную жизнь своих членов. Кагал сам заключал договоры об аренде (например, на торговлю спиртным в пределах, где действовали его административные полномочия). Точно так же все частные контракты полагалось официально зарегистрировать у правления кагала. Еврейским семьям приходилось платить сборы при отправлении каждого религиозного обряда, особенно крупные по случаю свадеб и похорон. Регламентировалась даже одежда, причем запрещались броские, привлекающие внимание наряды. И это тоже являлось одним из обычаев кагала, который старался не позволять евреям наряжаться напоказ, чтобы не возбуждать зависть и возмущение соседей-христиан.

Некоторые положения выработанного в Полоцке проекта были введены в апреле 1744 г. в Могилевской губернии приказом губернатора Каховского. Он приказал учредить кагалы губернского, провинциального и уездного уровня. Главной их задачей стало отправление правосудия. Однако теперь Каховский пошел дальше тех довольно ограниченных функций, которые он приписал кагалу в 1772 г. На еврейскую общину ныне возлагались функции полицейского контроля за передвижением всех ее членов с помощью паспортной системы[240]. Интересно, что Каховский попытался также «улучшить» нравы, запретив выбирать в судьи раввинов, которые пользовались должностями в корыстных целях. Тем раввинам, которые приобрели свои должности у помещиков, планировалось компенсировать их потери за счет общины. Эта неожиданная «заботливость», возможно, объясняется стремлением Каховского обеспечить целостность системы правосудия, поскольку раввинский суд, «бет дин», представлял собой первую ступень юридической организации общины[241].

1 июля 1774 г., под присмотром властей, состоялись выборы в кагалы Могилевской губернии, а 10 декабря того же года прошли выборы в кагалы Псковской губернии. В 1777 г., когда, согласно Уложению 1775 г., было ликвидировано административное деление Российской империи на провинции, это автоматически означало и отмену провинциальных кагалов. Новые территориальные единицы, губернии, подразделялись на уезды, которых в Могилевской губернии насчитывалось 12, а в Псковской (Полоцкой) – 11. Уездный кагал, располагавшийся в административном центре, стал основой общинной организации[242].

Как же функционировали эти одобренные властями кагалы и каково было значение их официального утверждения? На первый вопрос помогают ответить два источника. В 1777 г., не сумев разрешить ряд споров в общине, представители маленького местечка Петровичи в Могилевской губернии обратились к представителям губернского кагала, заседавшего в Могилеве, с просьбой помочь в восстановлении порядка и согласия. (Любопытно, что это обращение поддержал и помещик – владелец местечка.) Могилевский областной съезд назначил троих своих членов составителями кагального устава для этой общины. Мы можем быть уверенными, что в нем отразились «лучшие обычаи» (т. е. традиционные порядки) белорусских евреев. Новый устав явно учитывал и новые порядки, так как в нескольких его пунктах устанавливаются правила поведения представителей общины при контактах с владельцем местечка и с русскими властями (то есть, как сказано в документе, явившись «ко двору» или «к Явану»). Здесь описана полноценная традиционная еврейская община во главе с избранными по древним обычаям старшинами, носящими старинные титулы (такие, как «парнас», «рашим»). Многие из положений устава относятся к работе системы правосудия, осуществляемой раввинами и опирающейся на Галаху – религиозное право. Представлены также правила, регулирующие расклад и сбор податей, включая как общегосударственные (подушную и налог на винокурение), так и те, что взимались специально на нужды еврейской общины, в первую очередь – коробочный сбор на кошерное мясо. Судя по содержанию устава община считалась автономной, поскольку в нем даже предусматривались наказания для обращавшихся в правительственные учреждения и к помещикам для решения своих проблем. В уставе прямо говорилось об иерархической структуре общин, подразумевавшей процедуру обжалования решений местных кагалов в вышестоящей инстанции – губернском кагале[243].

В 1782 г. Правительствующий Сенат признал, что не имеет никакого представления о том, как на самом деле работают еврейские суды[244]. В ответ 18 июля 1782 г. могилевский кагал представил Сенату пояснения. В них говорилось, что 1774 г. во всех уездах были учреждены кагалы и прикагалки «с объявлением протестов либо в городской магистрат, либо в нижние расправы и с апелляцией в губернский кагал». Это явно были те самые институты, которые предусматривались декретами Каховского и Кречетникова. Могилевский кагал упомянул и еще одно учреждение, не предусмотренное русскими властями в 1774 г. Речь идет о совете из пяти участников, избранных от губернского и уездных кагалов, расследовавшем сложные случаи апелляций, поданных в губернский кагал. Новый генерал-губернатор Белоруссии П.Пассек в докладе Сенату описывал, как губернский кагал «споры по духовным делам отсылал на русском языке в губернский магистрат, который производил следствие „по их закону“[245]. По предположению Ю.Гессена, этот орган, составленный из членов кагалов местного и губернского уровня, представляет собой какой-то загадочный съезд делегатов, «назначенных из среды именитых людей и славных предводителей всего края, выборных от пяти общин», то есть тот самый орган, члены которого разработали кагальный устав для местечка Петровичи в 1777 г.[246] Что же это был за орган, обладавший, по-видимому, большей властью, чем сам губернский кагал? Д. Фишман считает, что фактически он представлял собой «Ваад мединат Русия», упраздненный польскими властями в 1764 г.[247] Иными словами, белорусские евреи воспользовались возможностями, возникшими при установлении нового режима, чтобы возродить одну из славных страниц своей былой, существовавшей до разделов, политической автономии – «общенациональный» центральный представительный орган. Еще удивительнее то, что благодаря путанице между функциями этого органа и официально учрежденного губернского кагала, он мог работать буквально на глазах у русских властей.

Не все историки рассматривают восстановление иерархических учреждений еврейской автономии как положительное историческое явление. Ю.Гессен, чья двухтомная «История еврейского народа в России» увенчала собой его многолетние труды по изучению русского еврейства, явно находился под воздействием господствовавших в историографии того периода идей «классовой борьбы», когда писал, что «…кагал в союзе с раввинатом обладал полнотою власти, и этой властью он нередко злоупотреблял: расхищал общественные средства, попирал права бедных людей, неправильно налагал подати, мстил личным недругам, преследовал хасидов, обрушивался на тех, кто стремился к светскому образованию»[248]. По мнению Е. Анищенко, «вмешательство царской власти… завершилось ко взаимной выгоде участников: кагальная олигархия сохраняла свое господство над единоверцами, а царизм обрел в кагальном всевластии надежного финансового данника и агента»[249].

Эти оценки казались бы более весомыми, если бы кагал продолжал существовать лишь как институт, отгораживавший евреев от остального населения, препятствовал бы всякому изменению или приобщению к новой культуре и стоял бы на службе узкого круга олигархов, а не всего сообщества. Однако неустанные старания государства преобразовывать и развивать жизнь городов империи обещали, что такое положение не сохранится надолго. По мере того как перед евреями открывались новые возможности, руководство кагала все больше сил отдавало тому, чтобы помочь евреям в полной мере ими воспользоваться.

После разделов Польши российская администрация поначалу следовала польскому примеру, подходя к евреям как к отдельной категории населения. Подушная подать, наложенная на них в 1772 г., также как и налоги, введенные в 1776 и 1779 гг., были одинаковы для всех евреев[250]. На положении евреев сильно сказались попытки властей развивать российские города, в ходе которых потребовалось четко разграничить городские сословия. Так реальность поколебала представление о единстве евреев как определенной социальной группы.

Почему на евреев стали смотреть как на членов городских сословий, понять нетрудно. Они занимались торговлей и коммерцией, ремесленным производством, т. е., деятельностью, связанной с городами. Уложение 1775 г. предусматривало две категории горожан. Первую составляло купечество – торговое сословие, ведущее местную, региональную и международную торговлю и разделенное на гильдии в зависимости от размеров заявленной собственности. Всех прочих жителей города свели в огромное и аморфное мещанское сословие. По идее, члены этих двух сословий жили в городах. Фактически же многие, в том числе и евреи, проживали вне городской черты. Екатерининская реформа 1775 г. стремилась подчеркнуть именно городской характер обоих сословий. Их члены были внесены в переписные листы и списки жителей больших и малых городов (хотя не следует забывать, что многие из этих жалких медвежьих углов едва ли заслуживали пышного титула городов), и закон не поощрял их проживания в сельской местности или в частновладельческих местечках. Почти с самого начала, даже когда их рассматривали как единую группу, закон подразумевал, что евреи – это городское сословие. Так, указ 1776 г., обещавший особые привилегии евреям, перешедшим в христианство, также предписывал им регистрироваться в городах. В итоге даже те евреи, что жили в деревне, были записаны городскими жителями. Эта тенденция усилилась после 1775 г., когда, как было сказано выше, ряд местечек преобразовали в уездные города.

Процесс «урбанизации» евреев законодательным путем особенно усилился после 1780 г. В этом году, в ответ на просьбы, обращенные евреями к Чернышеву, Екатерина разрешила приписывать евреев двух белорусских губерний к мещанству[251]. Указ, изданный в марте 1781 г., гласил, что еврейские купцы должны платить такие же подати, как купцы-христиане, в зависимости от принадлежности к гильдии[252]. Это уже был существенный отход от привычного отношения к евреям как к однородному податному сословию. Из дальнейших указов стало ясно, что еврейские купцы получили не только все обязанности купцов-христиан в части налогообложения, но также их избирательные права, возможность избираться на должности в своей гильдии и освобождение от воинской повинности.

Вступая в эти сословия, евреи пытались участвовать в соответствующей избирательной деятельности. В этих попытках их поддерживало правительство: в письме на имя нового генерал-губернатора Белоруссии, П.В. Пассека, генерал-прокурор Сената А.А. Вяземский объяснял, что «если евреи, в купечество записавшиеся, по добровольному согласию общества, выбраны будут к каким-либо должностям в сходственность высочайшего учреждения [т. е., Положения о губерниях 1775 г. – Авт.], то и не могут они удержаны быть от вступления в действительное возложенных на них должностей отправление»[253]. Однако вскоре стало очевидно, что даже тогда, когда центральное правительство, казалось, было искренне расположено в пользу участия евреев в деятельности существующих сословий, оно сквозь пальцы смотрело на действия, подрывавшие избирательные права евреев.

Эта первоначальная попытка к интегрированию евреев в конце концов пошла прахом, так как основывалась на мнении, что евреи в первую очередь являются торговцами и горожанами – это было ложное представление, порожденное экономическими иллюзиями властей. Несмотря на законодательную политику Екатерины, русские города и центры торговли по-прежнему нуждались в гражданах, которые на деле могли бы взять на себя функции городского среднего сословия. Включение евреев в структуру русского общества рассматривалось как мера, направленная на удовлетворение этой потребности. В итоге российское право было склонно иметь дело лишь с тем меньшинством еврейского населения, которое и вправду по роду занятий относилось к купечеству и мещанству, игнорируя тот факт – отмеченный еще Каховским – что большинство евреев попросту не отвечало даже самым мягким критериям принадлежности к этим группам. Не так много было евреев, способных выполнить серьезные финансовые требования, предъявляемые к трем купеческим гильдиям – их члены должны были располагать состоянием от одной до пятидесяти тысяч рублей. Остальное городское население, в том числе и евреев, можно было отнести к мещанству – обширной категории, включавшей ремесленников, мелких торговцев, лавочников, да почти и всех прочих, кроме дворян и крестьян, живших по каким-либо причинам в городе. Таким образом, теоретически все евреи оказались включены в тот или иной из этих классов и приписаны к какому-нибудь городу[254].

Но это была одна видимость. Основная масса евреев жила вовсе не в городах, а в поместьях шляхты, и особенно в местечках, или штетлах – мелких «еврейских городишках» (они возникали, когда помещик разрешал евреям селиться на своей земле в указанном месте) – и поддерживала тесные экономические связи с окрестными сельскими районами. Иными словами, евреи обитали именно в сельских местностях, где городскому сословию жить запрещалось. В результате появились «мещане», приписанные к городам, но живущие в деревнях и занятые типичной арендаторской деятельностью: они держали корчмы или брали в аренду права на винокурение, работали менялами или служили управляющими имений. Ни одно из этих занятий не имело отношения к обыкновенным профессиям городских сословий. Если бы правительство допустило дальнейшее существование этого иллюзорного городского сословия, то сложившееся положение, пусть и ненадежное, можно было бы сохранить. Но иллюзия эта рассеялась в ту самую минуту, как правительство попыталось претворить в жизнь предначертания законов, касающихся сословий. Вот так и получилось, что старания нового генерал-губернатора Белоруссии П.В. Пассека силой внедрить эти неисполнимые законы привели к кризису.

В 1782 г., согласно упорному желанию Екатерины добиться того, чтобы члены городских сословий в действительности жили в городах, началось переселение купцов и горожан в Олонецкой губернии (где, между прочим, евреев не имелось)[255]. Тогда и власти двух белорусских губерний под началом Пассека принялись за такое же переселение. Поначалу закон применялся как к христианину, так и к еврею, но вскоре все начинание свелось к попытке переселить, главным образом, евреев. Эти мнимые горожане были оторваны от своих сельских дел и водворены в городские центры, слишком маленькие, чтобы вместить их физически или позволить войти в экономическую жизнь. В то же время помещики лишились своих традиционных агентов и посредников, что грозило тяжелыми последствиями для экономики сельских районов.

Пассек руководил и проведением в жизнь других законов, касающихся евреев. 3 мая 1783 г. в Белоруссии вступила в силу инструкция о винокурении, целью.которой было установление хоть какого-то контроля за производством спиртного. Им занимались все слои общества, и даже духовенство не составляло исключения. Инструкция разрешала винокурение в сельской местности только помещикам. В крупных и мелких городах разрешение распространялось на городские сословия при наличии контроля со стороны муниципальных властей, чтобы доходы поступали как на нужды города в целом, так и на потребности магистратуры[256]. Таким образом, в поместьях только их владельцы могли производить спиртное, что в таких местах, как Белоруссия, где рынок был недостаточно развит для реализации излишков зерна, служило желанным и весомым финансовым подспорьем. При этом в инструкции ничем не ограничивалась свобода землевладельцев использовать это право по своему усмотрению. Поэтому шляхта и магнаты как и прежде сдавали свои права в аренду евреям, тем самым поддерживая их занятия винокурением и розничной торговлей алкоголем. Пассек же, напротив, понял этот закон таким образом, что члены сословий, не получивших прав на винокурение, не могли заниматься им даже в качестве арендаторов, и принял меры для пресечения подобной деятельности. В итоге подобного истолкования закона те евреи, которых еще не успели переселить в города, – а начинание такого рода и не могло осуществиться достаточно быстро, – оказались лишены средств к существованию. Польские помещики Белоруссии с радостью встретили подтверждение своей торговой монополии, данное им инструкцией 3 мая, но негодовали из-за потери своих еврейских факторов – мастеров на все руки. Так что когда евреи обратились в Сенат с жалобой на действия Пассека, они, вероятно, опирались, по крайней мере, на молчаливую поддержку польского дворянства.

У евреев был и еще один повод жаловаться на Пассека: он сквозь пальцы смотрел на начавшиеся нарушения их политических прав. В белорусских городах участие евреев в выборах городских должностных лиц – бургомистров, ратманов (членов муниципальных советов), судей сословных судов – вызвало неудовольствие и протест со стороны христианского купечества и мещанства. Это противостояние вполне понятно, если учесть давнюю традицию экономического соперничества христиан с евреями, обостренного религиозными и социальными предрассудками. Провинциальные власти, стремясь сохранить спокойствие в обществе, самостоятельно ввели особую формулу для таких выборов: в городках, где евреи составляли большинство населения, вводился институт выборщиков для участия в избрании городских должностных лиц, а в тех городах, где евреи большинства не имели, не было и выборщиков. Это, как и следовало ожидать, привело к неравному представительству евреев в выборных органах. В таких городах, как Витебск, где большинство жителей были евреями, ни один еврей не прошел на муниципальную должность[257].

В ответ на эти нарушения еврейские общины Белоруссии направили в Санкт-Петербург делегацию во главе с влиятельным витебским купцом Цалкой Фаибишовичем. В делегацию входили еще двое купцов, Абрам Йоселевич и Ицка Мовшович, а также секретарь полоцкого кагала Израэль Бейнашович. Они привезли с собой верительные письма от 18 кагалов, которые подписали 388 человек. Этот шаг оказался очень удачным, Файбишовича и Йоселевича даже пригласили предстать перед Сенатом на заседании 11 ноября 1785 г., где рассматривалась петиция белорусских евреев[258].

Обращаясь с этим ходатайством, руководство кагалов имело в виду три мотива. Во-первых, они желали прекращения переселений, явно шедших вразрез с интересами евреев сельских районов и угрожавших благополучию евреев, уже живших в городах. Во-вторых, они надеялись защитить экономические позиции евреев и даже по возможности их укрепить. Представители евреев просили в Санкт-Петербурге не только разрешить их соплеменникам брать в аренду права на винокурение, но и приобретать их. За эту привилегию они предлагали принести государству большие доходы. В-третьих, общинная верхушка стремилась улучшить положение евреев, приписанных к городским сословиям, добившись представительства для тех, кто не имел своих представителей в выборных органах. Было признано, что лишь получив представительство в сословных судах, евреи смогут рассчитывать на справедливость в своих торговых конфликтах с христианами. Стремление евреев участвовать в этой деятельности имело чисто экономическую подоплеку, а вовсе не отражало желание установить более тесные связи с христианским большинством. По сути, руководство кагалов твердо намеревалось отстаивать свою традиционную власть, и потому просило Сенат о сохранении особых еврейских судов для решения гражданских дел между евреями – ведь эти суды некогда были важной составной частью автономии еврейских общин в Польше[259].

Общинное руководство хотело также получить гарантии сохранения одного из главных рычагов власти в кагале – права раскладывать подати на всех членов общины. Еще петиция преследовала давнюю цель еврейских купцов – добиться равного с русскими торговцами права проживания и торговли в Риге, крупном портовом городе. И наконец, Файбишович выдвинул персональные финансовые претензии к витебским властям, не выполнявшим свои обязательства с 1773 г.[260].

Петиция еврейских общин против Пассека привлекла более пристальное внимание к рассмотрению жалоб евреев. 26 февраля и 10 марта 1785 г. Екатерина предложила Сенату рассмотреть эти накопившиеся жалобы, напомнив при этом, что на основании ранее принятых законов к евреям следует относиться «без различия расы или веры». Сенат изучил материалы по делу, для чего ознакомился с петициями, адресованными евреями императрице, с докладом Пассека о предпринятых им шагах, с мнением губернаторов Могилева и Полоцка и с информацией, сообщенной еврейской депутацией. Таким образом, были полностью представлены все стороны конфликта. В результате последовал пересмотр ряда принципиальных законов о евреях, хотя в них затрагивались только специфические проблемы, вставшие перед администрацией Белоруссии, а не весь корпус русского законодательства в отношении евреев. И все же постановления Сената обеспечили дальнейшее упорядочение статуса евреев перед законом. Они могут рассматриваться как неотъемлемая часть того течения законодательной мысли, которое стремилось к созданию в России правового государства. Правовое государство представлялось политической системой, основанной на письменном своде законов, дарованных монархией разным сословиям[261]. В то же самое время некоторые из заключений, выработанных Сенатом, препятствовали формулированию ясного и четкого определения статуса российского еврейства.

Неудивительно, что для начала Сенат отверг предложение выкупать личные права на винокурение. Сославшись на постановление от 3 мая 1783 г… Сенат объявил, что в сельских районах только землевладельцы обладают правами на производство спиртного. При этом Сенат напомнил евреям, что все подданные, приписанные к городам (как, предположительно, и обстояло с евреями), наравне с горожанами-христианами пользуются финансовыми благами, поступающими в города от доходов с торговли спиртным. Но если было сочтено, что Пассек прав, запрещая евреям самостоятельно заниматься производством и продажей водки, то, как признал Сенат, ему не следовало ни препятствовать помещикам отдавать в аренду их права, ни пытаться регулировать эти действия. Евреям, располагавшим законной арендой, даже если они были зарегистрированы как горожане, нельзя было мешать заниматься своим делом. Поскольку инструкция от 3 мая была составлена во вполне ясных выражениях, то Сенату оказалось не так уж трудно прийти к такому заключению. Само по себе это решение было, вероятно, нацелено не столько на умиротворение евреев, сколько на успокоение тех встревоженных помещиков, которые лишились бы доходов, оставшись без помощи энергичных посредников-евреев. Но хотя в этом случае, как и позднее, российское правительство было вынуждено терпеть такое положение, оно все равно всегда неодобрительно смотрело на то, какое множество евреев занято в торговле спиртным. Большинство проектов реформирования в будущем было направлено на перемещение евреев в другие, более «полезные» профессии.

Вопрос о переселении евреев нельзя было решить столь же просто, потому что здесь Пассек явно оказался в полном согласии с духом и буквой закона в том виде, в каком он претворялся в жизнь в других губерниях. Тем не менее Сенат признал необходимость какого-то компромисса, ведь было вполне очевидно, что в большинстве городов евреи скорее всего не смогли бы найти ни жилье, ни работу. И тут Сенат нашел новаторское решение, никогда еще не применявшееся в отношении христиан, которых также ожидало переселение. Вовсе не нужно, сказали в Сенате, чтобы власти переселяли евреев «без времени». Вместо этого надо разрешить евреям – обладателям законно действующих паспортов, выданных кагалом, «временное проживание» в сельской местности при условии, что они будут и дальше платить все причитающиеся с них налоги. Но если это решение и позволило на какое-то время снять проблему, то в будущем оно оказалось неудовлетворительным. Несколько раз центральные власти приходили к заключению, что переселение евреев уже больше не является преждевременным (нередко это решение принималось в качестве карательной меры), хотя все обстоятельства, препятствовавшие их переселениям в 1785 г., сохранялись и впоследствии.

Решимость правительства продолжать линию на интеграцию общества видна по тому, как подошел Сенат к системе самостоятельных еврейских судов, на сохранении которой настаивало руководство кагалов. Такие суды дали бы старейшинам мощные рычаги контроля над общиной и способствовали бы укреплению автономии еврейства. Сенат отказался пойти на эту уступку, опровергнув тем самым обещания, косвенно выраженные в указах 1772 и 1776 гг. Сенат счел, что евреи не нуждаются в отдельных судах, поскольку на них распространяется действие Городового уложения 21 апреля

1785 г. Из этого следовало, что евреи вправе избираться в бургомистры и советники магистрата (коллективный орган, наделенный обширными полицейскими полномочиями), в городские комитеты, или думы, «в равной пропорции со всеми другими группами». Итак, в решении Сената 1785 г. открыто провозглашалось то, что лишь подразумевалось в Городовом уложении. Евреи как отдельная группа ни разу не упоминались в Городовом уложении, но в этом документе особо оговаривались права нерусского населения христианского вероисповедания (католиков и др.) – там шла речь о полной веротерпимости в отношении к этим людям, об их праве присягать по своим обычаям и т. п. Сенат отмел все сомнения в том, могут ли евреи пользоваться такими же правами и нести те же обязанности. Согласно мнению Сената, особые еврейские суды являлись излишними, потому что евреи получили возможность обращаться в обычные суды, где их должны были судить на их собственном языке, согласно статье 127 Городового уложения.

Последнее решение вызывает некоторое недоумение. Статья 127 полностью звучит так:

«Буде в городе 500 семей или более поселившихся иногородних или иностранных, то Городовой магистрат дозволяется составить половину из российских, а другую из иностранных, то есть: число российских бургомистров и ратманов остается как ныне, а иногородним и иностранным дозволяется избрать столько же, и сих последних присовокупить к первым, и судить им всякие дела, вступающие в Городовой магистрат, российским по-российски, а иностранным на своем языке, (то же самое разумеется и о цехах)»[262].

Ссылаясь на эту статью. Сенат явно имел в виду последнее ее положение, по которому евреи могли рассчитывать на судопроизводство на родном языке. Но на каком основании статья 127 вообще могла быть приложима к евреям? Выше, в статье 124, Городовое уложение гласило, что свободное отправление религиозного культа «дозволяется иноверным, иногородним и иностранным». Эти категории, по-видимому, обозначали: неправославных, уже проживавших в определенных городах, местных уроженцев, не принявших православие; нерусских, которые переселились из одного русского города в другой (хотя термин «иногородний» сам по себе не имел ни религиозного, ни национального значения); иностранцев. То обстоятельство, что в положения статьи 127, в отличие от статьи 124, термин «иноверные» не включен, является не только вопросом семантики. Отсутствие этого слова предполагало, что положения статьи 127 распространялись на евреев потому, что в правовом отношении они рассматривались в качестве иностранцев, а не потому, что они и так обладали предусмотренными статьей 127 правами наряду с православными подданными нерусского происхождения, на которых распространялось действие статьи 124. Это наблюдение над содержанием Городового уложения приобретает решающее значение, если взглянуть на него в комплексе с другим постановлением Сената того времени – об отказе евреям в разрешении записываться в купечество в Риге, так как на это «особого Высочайшего повеления нет, без коего Сенат поступить на сие не может»[263]. Иными словами, несмотря на все заверения в противном, евреев все еще можно было рассматривать коллективно, как отдельное сословие. Если бы каждый из них числился «купцом» или «мещанином», а не «евреем», тогда такое понимание было бы невозможно: в этом случае он обладал бы законным правом регистрироваться в любом городе империи, получив внутренний паспорт, необходимый для переезда.

Именно такая двусмысленность, присущая некоторым статьям Городового уложения, и позволяла русским администраторам как тогда, так и впоследствии неправильно толковать права, данные евреям законом[264]. Так, в петиции, направленной в Сенат в 1802 г. евреями Каменец-Подольска, говорилось, что бывший военный губернатор Волыни и Подолии, И.В.Гудович, однажды разрешил местным евреям занять половину выборных должностей в местечках, где они проживали. Сделал он это на том основании, что по статье 127 Городового уложения такое представительство было позволено иностранцам[265]. Таким образом двусмысленность закона породила «ложный прецедент» – вполне законный с виду правовой прецедент, который позже был опровергнут как основанный на неверном прочтении исходного намерения законодателей. Сенат в 1786 г. ввел это постановление, а Гудович его «развил» – либо идя по стопам Сената, либо в свою очередь неверно поняв статью 127. После 1802 г. этот прецедент более не учитывался, и в правление Александра I евреев определенно уже не считали иностранцами[266].

Мысль о том, что евреи – это иностранцы, никогда не выражалась прямо, однако связанный с ней законодательный подход к евреям как к особой группе населения, которой все запрещено, если специально не разрешено, был реальностью, что подтвердила сама Екатерина в 1791 г. Это положение прочно вошло в российское законодательство. Некоторые историки увидели в нем исходную точку для появления целого свода дискриминационного законодательства, обрушенного на евреев в XIX в.[267]

Однако в России рассматриваемого времени положение евреев не являлось чем-то особенным. Западные концепции сословных привилегий, не говоря уже о «естественных правах», не были отражены в законодательной традиции России, где существование государства зависело от усиленной эксплуатации всех ресурсов страны и населения. Государством устанавливались как привилегии, так и обязанности всех сословий, и переход подданных из одного сословия в другое не поощрялся. На перемену места проживания индивидуальных членов того или иного сословия также смотрели с неудовольствием. Отдельная группа населения могла заниматься каким-либо видом хозяйственной деятельности только по предписанию государства, и наоборот, все, что не было официально разрешено, воспринималось как запрещенное[268]. Поэтому избранный Сенатом подход к евреям был направлен на прочное закрепление их в системе русского законодательства. Отрицательная сторона подобного подхода проявилась лишь со временем, а остальные решения Сената по поводу евреев можно рассматривать как сознательное стремление удовлетворить их требования и поощрить их постепенное вхождение в российское общество.

Если Сенат постановил, что городские общинные суды должны взять на себя светские функции религиозных судов еврейских общин – «бет дин», то одновременно он позволил продолжать деятельность «бет дин» в вопросах обрядности и ритуала. Учитывая характер еврейского общества, в котором религиозные предписания часто оказывали воздействие на различные сферы мирской жизни, это было все-таки лучше, чем ничего, с точки зрения интересов верхушки кагала. В будущем враждебные к евреям русские публицисты даже сетовали на то, что «бет дин» продолжает без помех осуществлять все свои прежние функции. Сенат еще больше укрепил власть старшин кагала, позволив им самостоятельно, как было раньше, раскладывать все подати на членов общины, за исключением твердого однопроцентного налога с объявленного дохода купечества. С точки зрения Сената такая уступка являлась лишь очередной попыткой привести управление евреями в соответствие с положением других общин. Соглашаясь на просьбу евреев. Сенат отметил, что сходная система распределения налогов была разрешена казакам, мещанам и государственным крестьянам на Украине. Благодаря этому главы кагала сохранили важное экономическое орудие воздействия на непокорных членов общины.

Для того чтобы поощрить евреев к вхождению в жизнь России, Сенат также провозгласил отмену всех польских законов, проводивших различие между христианами и евреями, чем в известном смысле нарушил обещания, данные польскому обществу в 1772 г. (о том, что все существующие привилегии сохранятся в полной мере). Таким образом, в постановлении Сената 1786 г. мы видим переплетение разнородных тенденций, отражающее неустойчивую позицию правительства в делах, касающихся евреев, свойственную всему царствованию Екатерины II.

В годы после выхода этого постановления Сената евреи продолжали добиваться преимуществ, обещанных им Городовым уложением 1785 г. Оптимистические заверения Сената в том, что евреи могут участвовать в жизни своих сословий наравне с христианами, мало-помалу стихали перед лицом традиционной враждебности коммерсантов-поляков к евреям, особенно острой потому, что экономическое соперничество подхлестывалось религиозным противостоянием. Всего заметнее это проявилось на местных выборах. Например, в 1786 г. канцелярии генерал-губернатора Белоруссии пришлось вмешаться в ход выборов магистратов белорусских городов, чтобы обеспечить избрание евреев. В июне того же года, когда было объявлено постановление Сената, представители кагалов жаловались, что в Витебске не только отказывают евреям в избрании, но даже силой прогоняют еврейских выборщиков с избирательных собраний[269]. Пытаясь успокоить христианское большинство, генерал-губернаторы раз за разом сокращали еврейское представительство в выборных органах своими административными распоряжениями[270].

Хотя все это происходило в далеких от столицы провинциях, но отражало постепенную перемену в отношении русских властей к евреям. В 70-е гг. XVIII в. существовала еще определенная терпимость в отношении евреев. В то время правительство занималось, в основном, наведением порядка внутри страны и пополнением казны. В 80-е гг. делались неоднократные попытки соединить евреев с существующими русскими сословиями. В 90-е гг., в период второго и третьего разделов Польши, в состав империи вошло гораздо более многочисленное и разнородное еврейское население. В то же самое время российские власти начали разочаровываться в значимости экономической деятельности еврейских купцов из Белоруссии. На этом фоне, как только появилась возможность, чиновники не замедлили вспомнить прецедент, согласно которому евреи купеческого сословия пользовались сословными привилегиями только там, где они имели право проживать согласно предписанию властей[271].

В начале 1790 г. руководство московского купечества развернуло кампанию против еврейских купцов, ведших дела в городе. Представители купечества в прошении на имя московского главнокомандующего генерал-аншефа П.Д. Еропкина подчеркивали, что они поступают так «…не из какого-либо к ним в рассуждении их религии отвращения и ненависти», но потому, что «…по хитрым их во всем предприимчивостям, и известным всему свету сродным им лжам и обманам, не могли понесть от них всеобщего здешней торговли расстроения и совершенного упадка»[272]. Обратившись к прошлым постановлениям о евреях, в том числе к сенатскому указу 21 января 1786 г. и к последовавшему в 1789 г. решению о запрете на проживание евреев в Смоленской губернии, купечество заявило, что закон не дает им никаких оснований жить в Москве. А раз так, то всякий еврей, приписавшийся к московскому купечеству, мог это сделать только с помощью незаконных ухищрений.

Далее, в документе евреи обвинялись в том, что, записавшись в купечество, они нарушали все правила, регулирующие коммерческую деятельность: по всему городу незаконно торговали в розницу, вели дела в неразрешенных местах, славились умением надувать кредиторов, и русские люди, павшие жертвой обмана, разорялись и не могли прокормить семьи. Мало того, еврейские купцы тайком привозили с собой своих соплеменников, из-за чего их становилось в городе все больше и больше. Русские купцы жаловались на то, что евреи были опасными конкурентами, так как продавали дешевле свой, якобы контрабандный, товар. Они представляли угрозу для денежного обращения в стране, так как портили монету или незаконно вывозили ее за границу. В прошении особенно злокозненным и ловким из евреев назван Нота Хаимов, который «… введя себя у публики разными ухищрениями и подлогами в знатный кредит и выманя чрез то у многих здешних купцов в долг товаров ценою до пятисот тысяч рублев все оные выпроводил в разные, им только одним известные места, а потом и сам со всем тем явно похищенным столь важным капиталом из Москвы скрылся за границу, оставя по себе следы жалостного многих купеческих домов разорения; из которых некоторые с печали померли, оставя бедных жен и детей без всякого пропитания, а прочие, пишась всего собранного многолетними трудами имения и кредита, сделались банкротами и лишились невинно честного имени гражданина»[273].

Эти обвинения были столь серьезны, что встревоженные московские власти приняли меры. 14 февраля 1790 г. губернская администрация запросила сведения о численности евреев в Москве и об обстоятельствах их включения в купечество, а также рапорт о деятельности Ноты Хаимова и сводку действующих правовых постановлений, включая те, которые запрещали евреям приписываться к рижскому и смоленскому купечеству[274].

Как ив 1784 г., евреи поспешили защитить себя. Одним из тех, кто занялся этим, был Цалка Файбишович, в 1785 г. возглавлявший депутацию евреев Белоруссии, направленную в Сенат. В петиции, подписанной шестью еврейскими купцами, шла речь в защиту евреев в целом и, в частности, их экономической деятельности в России. Подписавшие этот документ твердо отстаивали свою честь и осуждали своих русских соперников за применение оскорбительного термина «жиды» и за утверждение о наличии у евреев «развращенных нравов». Они писали, что евреям стыдиться нечего: «…святой наш закон и предание суть явны и всему свету известны, яко они основаны на любови к Богу и к ближнему, по правилам десятери заповедям Господним; и поелику Старый Завет есть предзнаменование, свидетельство и основание святости Нового Завета…»[275]. Авторы петиции предлагали собственное толкование сенатских постановлений, утверждая, что содержащиеся в одном из них слова: «без различия закона и народа» позволяют евреям жить и торговать по всей Российской империи. Если московские купцы заявляли, что в порядочных государствах не терпят евреев, то их оппоненты утверждали как раз обратное. Так, писали они, процветание Голландии доказывает, какие выгоды приобретает государство, проявляющее терпимость к евреям. Что же до якобы свойственного им стремления к закулисным маневрам, то евреям прятать нечего, а потому они и записались в московское купечество открыто и без обмана: «…невзирая, что бороды, одеяние, даже и имена наши ощутительно доказывают каждому наш род и закон». С другой стороны, говорилось в петиции, в случае изгнания евреев российская торговля и финансы могут понести серьезный ущерб[276].

Задача сделать выбор между этими двумя противоположными точками зрения выпала на долю президента Коммерц-коллегии графа А.Р.Воронцова. В конце 1790 г. он представил в Сенат записку по вопросу о еврейских купцах. В своих рассуждениях Воронцов исходил из двух основных идей – о законности и о пользе. Он попытался дать обзор законов, регулирующих проживание евреев в России, и оценить с точки зрения государственных интересов выгодно ли будет разрешить евреям вступать в купеческое сословие внутренних губерний. Воронцов был согласен с тем, что Плакат 1772 г. разрешил евреям жить в границах империи. Но вспомнил он и роковой прецедент, согласно которому евреи могли проживать и вести дела только на специально разрешенных территориях. Это, напротив, исключало допуск евреев во внутренние российские губернии.

Как гласит пословица, «закон что дышло…» – если бы Воронцов нашел полезным продвижение евреев в глубь страны, то можно было бы ожидать и «специального разрешения» на это. В своем окончательном решении Воронцов опирался на аргументы обеих спорящих сторон. Он согласился с мнением еврейских истцов, утверждавших, что опыт Голландии свидетельствует о пользе, приносимой евреями принявшему их государству. Однако граф разделил евреев на две группы, существенно отличающиеся друг от друга. Он писал, что в Лиссабоне, в Амстердаме и в Лондоне живут так называемые португальские евреи. «Но такие евреи, какие известны под названием польских, прусских и немецких жидов, из числа которых состоят все живущие в Белоруссии и выезжающие из Польши и Кенигсберга, совсем другого роду и производят торги свои, так сказать, как цыганы – со лжею и обманом, который и есть единым их упражнением, чтоб простой народ проводить». В итоге, Воронцов целиком и полностью согласился с негативной оценкой экономической деятельности евреев. Он принял известные доводы дворянства западных пограничных земель, которое, борясь за монополию на винокурение, сваливали вину за крестьянскую нищету и пьянство на еврейскую торговлю спиртным. Воронцов согласился с тем, что евреи стоят за спиной всех контрабандистов и фальшивомонетчиков Российской империи. И потому, конечно, не могло быть и речи о том, чтобы допустить подобный народ в сердце российского государства[277].

Располагая таким обвинительным актом. Совет при Высочайшем дворе 7 октября 1790 г., естественно, пришел к заключению, что закон не позволяет этому народу селиться во внутренних губерниях. В императорском указе, последовавшем 23 декабря 1791 г., была опущена отрицательная оценка коммерческой деятельности евреев как основание для запрета на их расселение во внутренних губерниях. Указ просто ссылался на уже известный прецедент сенатского решения 1786 г. Правда, пилюлю подсластили, включив Екатеринославское наместничество и Таврическую область в число территорий, где евреи могли проживать и пользоваться всеми правами российских подданных согласно сословной принадлежности[278].

Указ 1791 г. стал краеугольным камнем системы еврейской черты оседлости. По мере своей эволюции в XIX в. черта оседлости становилась откровенно дискриминационным сводом законов, ограничивавших места проживания евреев теми провинциями России, которые были в свое время захвачены у Польши, и Новороссией. (Царство Польское, где действовало иное законодательство о евреях, никогда не входило в черту оседлости). Тем самым были приняты меры по сохранению внутренних губернии России свободными от еврейского населения. Но и в рамках черты оседлости евреев ждали впереди новые и новые ограничения. В разные периоды им запрещали селиться ближе пятидесяти верст от границы, заниматься определенными профессиями, владеть землей. В 80-е гг. XIX в. в результате очередных правовых модификаций черты оседлости евреи должны были покинуть сельскую местность. Черта оседлости, несомненно, представляла собой самую репрессивную и тягостную составную часть всего корпуса российских законов, направленных на ограничение прав евреев[279]. Указ 1791 г. имел громадные последствия, поэтому для нас чрезвычайно важно выяснить, какими мотивами руководствовалось правительство, издавая его.

Необходимо подчеркнуть, что намерения Екатерины и ее советников, как доказывает обсуждение этого вопроса в высших государственных учреждениях, не были продиктованы недоброжелательностью к евреям. Екатерина усиленно поощряла и поддерживала зарождающееся сословие российских коммерсантов, чему примером служит ее закон 1785 г., предусматривающий для них многочисленные привилегии и льготы. Как раз такое купеческое сообщество, какое хотели видеть власти, и существовало в Москве, так что едва ли власти могли бы допустить здесь конкуренцию со стороны еврейских купцов, способную расшатать позиции московского купечества. Уже сами законы, направленные на регулирование экономической жизни страны, доказывали веру Екатерины в способность государства развивать и контролировать экономику. Недопущение еврейских купцов в Москву и было таким регулирующим актом. Их деятельность оказалась под запретом не потому, что они евреи, а в силу нежелательности конкуренции[280]. С другой стороны, экономические соображения, вызвавшие этот запрет, облекались в привычные формы – обвинения евреев в недобросовестности, торговле контрабандными товарами и в изготовлении фальшивых денег. Так предрассудки переплелись с практическими интересами.

Нельзя не упомянуть и о том, что существовала правовая традиция запрета на переезд членов городских сословий с места на место, восходящая, по меньшей мере, к Соборному уложению 1649 г.[281] Даже в правление Павла I эта традиция все еще до того прочно сидела в умах, что Сенату приходилось внушать властям Могилевской и Новгород-Северской губерний, что купцам, независимо от их национальной принадлежности, позволено перемещаться из одной губернии в другую на основании Городового уложения 1785 г. Впрочем, при этом было снова подчеркнуто, что на мещан это право не распространяется[282]. Кроме того, изредка евреям разрешалось (как было в 1794 г.) селиться в некоторых запретных для них губерниях, если удавалось доказать, что они проживали там раньше. Лучший пример тому – окрестности Киева[283]. Лишь после второго и третьего разделов, когда быстро растущее еврейское население было заперто в черте оседлости, ограничения на разъезды стали причинять евреям серьезные неудобства, но и тогда правительство продолжало щедро делать исключения, благодаря которым торговцы могли по коммерческим делам наведываться в глубь России. Система формальных исключений была учтена в Положении 1804 г.

Если ранее ограничения на перемещение евреев не вводились специально с целью их дискриминации, то нельзя сказать того же о новом Налоговом уставе, распространенном на евреев 23 июня 1794 г. Согласно ему выросло число территорий, где евреи могли вступать в городские сословия, но зато при этом на них возлагалось двойное налоговое бремя:

«Позволив евреям отправлять мещанские и купеческие промыслы их в губерниях: Минской, Изъяславской, Брацлавской, Полоцкой, Могилевской, Киевской, Черниговской, Новгород-Северской, Екатеринославской и Области Таврической, записываться по городам в мещанство и купечество, повелеваем с тех из упомянутых евреев, которые таковым дозволением пользоваться желают, собирать с 1 числа следующего июля установленные подати вдвое противу положенных с мещан и купцов христианского закона разных исповеданий; которые же не похотят остаться, таковым дать свободу, на основании Положения о городах, по заплате трехлетней двойной подати, выехать из империи нашей»[284].

В отличие от решения не допускать евреев в Москву, вызванного их экономическим соперничеством с русскими купцами, а не принадлежностью к иноверцам, этот новый указ, по сути дела, означал наказание за веру. И даже если закон был, в основном, мотивирован экономическими соображениями, как утверждает большинство комментаторов, при этом он, предоставляя особые исключения для караимов, являлся дискриминационным в отношении численно превосходившего их традиционного еврейства.

Российские законодатели и раньше, прибегая к двойному налогообложению, сочетали фискальные цели с религиозными. При Петре I был введен такой налог со староверов, чтобы увеличить их бремя, а заодно и пополнить казну государства (последней цели служили многие петровские начинания)[285]. Екатерининское постановление преследовало те же цели. Сам по себе двойной налог не являлся наказанием за иноверчество. Однако 8 июня 1795 г. власти отменили налог с караимов, оговорив при этом, что ни традиционные евреи, ни хасиды от него не освобождаются.

К караимам, первоначально расселенным в Крыму, российское законодательство часто относилось по-особому, что становилось заметнее со временем, когда основная масса русского еврейства подвергалась все более суровой правовой дискриминации. Согласно караимским легендам, они появились в России еще во времена дохристианской диаспоры, что позволяло им отстаивать свою непричастность к «убийству Христа евреями». К счастью для этой секты, она отвергала также и Талмуд, который чем дальше, тем больше казался русским властям сводом вредных для общества суеверий, средоточием фанатизма и невежества[286]. Впрочем, при освобождении караимов от налога в 1795 г. ни один из этих факторов не учитывался. Скорее всего, здесь сыграло роль ходатайство генерал-губернатора Новороссии, влиятельного фаворита императрицы графа Платона Зубова, к которому обратилась с прошением депутация караимов, прибывшая из Крыма. Поскольку освобождение караимов от двойного налогообложения последовало почти через год после выхода указа, дело выглядело так, как будто власти внезапно спохватились[287]. Вряд ли здесь были иные причины, кроме удачного стечения обстоятельств. Благосклонный прием, оказанный караимской делегации в Петербурге, наводит на мысль о том, что их удача во многом объясняется кстати поднесенными щедрыми «подарками». К тому же, учитывая малочисленность караимов, их освобождение от двойных налогов было позволительной роскошью (по данным Министерства внутренних дел, в 1790 г. караимов в России насчитывалось не более пяти тысяч человек)[288]. То, что все дело носило характер частного случая, подтверждается и другими льготами, дарованными караимам: они получили подтверждение своих прав на собственность в Крыму и освобождение от постоя при расквартировании армии[289]. Стоит подчеркнуть, что от двойного налога освободили только крымских караимов, а не караимские общины в Луцке на Волыни и в Троках в Литве. Крымские собратья по вере посоветовали обеим этим общинам также ходатайствовать об отмене двойного налога, и те в конце концов добились своего[290].

Несмотря на то, что закон о двойном налогообложении был все же дискриминационным в отношении евреев, экономические интересы государства стояли на первом плане. Одно из свидетельств в пользу этого привел современник событий, Нота Ноткин (упомянутый выше как Нота Хаимов) – еврей-подрядчик, который сообщал русским властям важную информацию о своем народе и был связан с некоторыми представителями высшей бюрократии. По словам Ноткина, власти рассчитывали поощрить евреев к массовым переселениям в районы Новороссии, недавно отнятые у Османской империи, потому что после второго раздела Польши численность евреев в западных губерниях России резко возросла[291]. Перебравшись в Новороссию, они якобы получили бы те послабления, – в том числе и освобождение от налогов, – которые правительство давало всем переселенцам. Ю.И.Гессен подтверждает эту мысль Ноткина, сопоставляя ее с распоряжением центральных властей, поступившим в адрес минского губернатора в 1795 г. В нем говорилось, что пришло время переселять евреев – жителей сельских местностей, которых временно решили не трогать согласно сенатскому декрету 1785 г. Теперь же надлежало расселить их по городам губернии, «дабы сии люди не скитались во вред обществу, но производя торги и размножая рукоделия и ремесла, и себе прибыль, и обществу пользу приносили»[292]. Поскольку города Минской губернии были не более способны справиться с притоком евреев, чем могилевские и полоцкие города десятью годами раньше, то, по мнению Гессена, названное распоряжение и было задумано как средство принудить евреев перебираться в Новороссию[293].

Действительно, правительство стремилось к колонизации пустынного юга, особенно Крыма, который официально вошел в состав России в 1783 г. Но все же при ближайшем рассмотрении доводы Гессена не кажутся достаточно убедительными. Если правительство в самом деле хотело поощрять переселенцев, то почему тогда оно вело себя настолько неопределенно в этом вопросе? Ведь в указе об установлении двойного обложения ни словом не упоминалось о том, что для кого-то (например, для добровольных переселенцев на южные земли) возможны исключения, или о том, как их добиться. Далее, инструкции губернатору Минска по поводу переселения евреев поступили почти через целый год после введения двойного налога и касались только одной из всех губерний, где разрешалось селиться евреям. Наконец, в указе об освобождении караимов от двойного обложения говорилось, что местные власти должны специально проследить за тем, чтобы другие евреи не выдавали себя за членов этой привилегированной общины. Таким образом, согласно положениям указа от 8 июня 1795 г., евреи, переселившиеся на юг, никоим образом не освобождались от двойного налогообложения. Эти факты, как будто, опровергают мысль Ноткина и Гессена о том, что переселение евреев в Новороссию было вызвано желанием избежать двойного налогообложения. Но в таком случае, в чем же на самом деле заключалась причина введения особого «еврейского» налога?

Маттиас Реет высказал убедительные аргументы в пользу того, что истинные причины были чисто экономическими. Он считает, что этот указ являлся составной частью системы налоговых мер, нацеленных на упорядочивание финансового положения России после многолетних войн с Османской империей и Польшей[294]. Указ о двойном обложении входил в состав группы из семи указов, одновременно представленных Екатериной в Сенат. Их взаимосвязь очевидна, поскольку в некоторых из этих документов содержатся ссылки на другие указы той же серии. Первым указом провозглашалось проведение новой подушной ревизии с целью более справедливого начисления податей и унификации обложения. Следующие указы касались, во-первых, крестьянства, затем купечества и, наконец, евреев, причем их сочетание наводит на мысль о логическом движении от общего к частному[295]. Экономическая мотивация очевидна, недостает только объяснения, почему именно евреи оказались удостоены сомнительной чести помочь пополнению казенных сундуков. Можно лишь предполагать, что Екатерине не хотелось публично и откровенно признать, что прогрессивное положение о «безразличии к расе и религии» впредь не будет свойственно ее законодательству. Сам по себе налог время от времени приводил в замешательство даже финансовых чиновников. Власти раз за разом обещали отменить этот налог в следующем десятилетии (при условии хорошего поведения евреев). Но при этом определенная дата никогда не назначалась. Однако когда в 1812 г. евреи обратились к властям с петицией об отмене налога, то из Министерства финансов им смогли лишь ответить, что не знали, что этот налог взимается до сих пор![296]

Но каковы бы ни были мотивы двойного налогообложения, оно, вне всяких сомнений, тяготило евреев. Это ставило их в неблагоприятное положение не только по сравнению с христианами всех исповеданий, но и с другими группами нехристианского населения, потому что евреи оказались единственным иноверческим меньшинством, обремененным этим налогом. Современные наблюдатели, как евреи, так и христиане, единодушно признавали, сколь тяжким было этот бремя. Эффективность закона определялась тем, что его действие распространялось на все новоприсоединенные еврейские общины в Виленской и Минской губерниях, в Волыни и Подолии[297].

Двойное обложение легко было превратить в репрессивную меру против евреев, продлевая его действие. Совет министров на совещании 15 марта 1824 г. постановил запретить поселение в России евреям – подданным других государств на том основании, что те иммигрируют в Россию, чтобы избежать военной службы у себя дома и воспользоваться привилегиями, даруемыми переселенцам русским правительством. Въехав в Россию, эти иностранные подданные будто бы устраивались поближе к границе, чтобы заняться контрабандой. Поэтому тем из них, кто уже успел обосноваться в России, пригрозили отселением от границы и двойным налогом[298].

Наконец, есть еще одна проблема, возникающая при попытке определить правовой статус евреев в правление Екатерины II. Выше было отмечено, что генеральная линия интеграции, которой следовало правительство, лишь со временем обрела правомочность благодаря специальным законодательным постановлениям. Так же обстояло дело с проблемой воинской службы. Насколько можно судить, после 1772 г. евреев никогда не призывали на военную службу, хотя никаких определенных законов по этому поводу не существовало до 1794 г. Такое положение вещей совпадало с практикой Западной Европы, где евреев считали бесполезными с точки зрения военного дела. Существовало убеждение, что евреи трусливы по натуре, что по субботам они воевать ни за что не станут и что их специфические обычаи невозможно успешно сочетать с воинской службой[299]. Правда, были некоторые важные исключения. Евреев призывали в армию Австрийской империи при Иосифе II, но и там их сначала не брали на строевую службу[300]. В период Четырехлетнего сейма польские реформаторы вели широкое обсуждение возможности призыва евреев в армию. И хотя некоторые выступали в поддержку этого начинания, большинство реформаторов предпочитало позволить евреям откупаться от военной службы путем уплаты специального налога[301].

На решение русских властей освободить евреев от службы в армии могло повлиять и то, что все они были приписаны к городским сословиям. Члены русского торгового сословия освобождались от личной службы при уплате особого налога в пятьсот рублей за каждого рекрута, за который должны были нести ответственность местные общины. Вместе с тем российские мещане не были освобождены от военной службы, а большинство евреев состояло именно в этом сословии[302].

Так или иначе, в указах от 7 сентября 1794 г. и 21 января 1796 г. было официально провозглашено, что евреи должны вместо воинской службы платить по пятьсот рублей. Эти указы внесли новый оттенок двусмысленности в определение правового статуса евреев. По указу 1794 г. евреям, как и купечеству, полагалось платить налог за освобождение от воинской службы, однако не уточнялось, имеются ли в виду только евреи, приписанные к купечеству, или евреи вообще. В указе просто говорилось, что этот налог будет взиматься «с купечества… и с евреев»[303]. Указ явно причинял затруднения чиновникам при его толковании, так как 21 января 1796 г. в новом законе было уточнено, что на евреев-мещан также распространяется его действие[304]. Подобное исключение вводило различие между еврейскими и христианскими членами мещанского сословия, потому что последние в армии служили. И при императоре Павле I, и при Александре I правительство сознательно воздерживалось от попыток заставить евреев служить в армии в каком бы то ни было качестве, кроме вспомогательных сил. И хотя само освобождение от военной службы было с точки зрения российских евреев ценным послаблением, основывалось оно на весьма нелестном представлении о них русских властей, что в будущем привело к тяжелым последствиям. Таким образом, в исключении евреев из рекрутских наборов можно проследить действие двух тенденций: во-первых, евреи по-прежнему рассматривались как единое целое, как особая группа, и потому исключение касалось их всех; во-вторых, власти не оставили попыток отрегулировать статус евреев в обществе, четко определяя их повинности.

В период с 1772 по 1796 гг. попытки установить правовой статус евреев в России так и не привели к успеху. Поначалу русское законодательство усвоило польскую концепцию о евреях как об отдельном разряде населения, отличном от христианского большинства, но эта точка зрения не продержалась и десяти лет. Последовали меры по интегрированию евреев в существующие в России сословия (или подразделения сословий), но этому препятствовали некоторые факторы: стремление еврейской верхушки сохранить как можно больше былой автономии кагала (в чем их поддерживала вся община в целом), враждебное отношение местных христиан к участию евреев в гражданской жизни городов и то, что многие евреи не отвечали требованиям ценза по профессиональному и имущественному состоянию и месту проживания, необходимым для принадлежности к двум городским сословиям России. Поэтому усилия властей «классифицировать» евреев продолжались и при преемниках Екатерины, императорах Павле I и Александре I[305]. В то же самое время власти продолжали изучать их жизнь, и представления русских о евреях становились все разнообразнее.

Глава 4

В России осознают еврейский вопрос

1796-1801

Среди проблем, оставленных Екатериной II в наследство сыну, императору Павлу I, была и необходимость наладить управление многочисленным еврейским населением, собранным под властью Российской империи в результате последних разделов Польши. (Согласно неполным данным Ю.Гессена, по всей России с 1797 по 1800 гг. к купечеству и мещанству было приписано 151 277 мужчин-евреев[306].) Перед Павлом стояла нелегкая задача. Бывшие земли Речи Посполитой, где жили эти евреи, свыше трех лет терзала война, и теперь там царили разруха и беспорядок. К России отошли районы, сильно отличавшиеся друг от друга: часть Белоруссии, Литвы, Украина и Курляндия, а также собственно польские области. Многие из этих пестрых в культурном отношении территорий некогда принадлежали Великому княжеству Литовскому. Несмотря на то, что население этих новых владений Российской империи получило гарантии свободы вероисповедания после 1772 г., евреи не упоминались ни в одном указе о присоединении новых земель. К тому времени уже прочно укоренился принцип, согласно которому все, не разрешенное евреям особыми постановлениями, было им запрещено. Поэтому представляется знаменательным, что их обошли вниманием в указах 1772 г. – тем более что правовую систему Великого княжества Литовского, в которой евреи рассматривались как особая категория населения, формально оставили в силе. Это привело к правовым разногласиям между христианами и евреями, которые, впрочем, обратили на себя внимание центральных властей только в начале царствования преемника Павла I, императора Александра I. Другой причиной, заставившей правительство заинтересоваться евреями, стало обострение конфликта между миснагдим и их противниками – хасидами.

Правительство Екатерины II проводило довольно путаную политику в отношении польских евреев, оказавшихся под властью России. Главным намерением правительства, особенно когда речь шла о сравнительно малочисленном еврейском населении Белоруссии, была интеграция, направленная на то, чтобы включить евреев в существующие категории экономической жизни России, оставив им культурную и религиозную автономию. Достижению этой цели препятствовали различные факторы: в Белоруссии на местном уровне бытовали антиеврейские настроения; христиане с евреями соперничали в экономике. На территориях, захваченных после 1772 г., находились крупные еврейские общины, на которые русское правительство не распространило автоматически права, дарованные евреям Белоруссии. Консервативное еврейское общество пыталось сопротивляться ограничениям своей традиционной политической автономии и всячески их обходило. Это положение осложнялось еще и тем, что правительство непременно старалось загнать евреев в рамки уже существующих социальных категорий. К концу екатерининского правления власти, невзирая на собственную непоследовательность, проводили, в сущности, сразу две политические линии в отношении евреев. Следуя первой, они продолжали открыто провозглашать обещания уравнять евреев в правах перед законом с остальным населением. Вторая линия представляла собой прагматическую политику неравноправного подхода к евреям, если того требовали обстоятельства. Этой линии были свойственны уступки интересам влиятельных слоев христианского населения, будь то купцы или землевладельцы. Царствование Павла принесло два важных нововведения. Власти наконец-то предприняли серьезные усилия для того, чтобы получить некоторые познания о жизни евреев, и, отчасти вследствие этого, попытались выработать новые социальные категории, к которым можно было бы их отнести.

В начале павловского правления сохранялась прежняя двойственная политика, при которой порывы к интеграции сменялись или сопровождались дискриминационными запретами. При Павле сохранялось двойное налогообложение евреев[307], причем правительство уже больше не вступалось за них при нарушении избирательных прав. С другой стороны, павловская администрация обычно следила за тем, чтобы на евреев не возлагались дополнительные денежные обязательства. Было несколько случаев, когда центральное правительство строго предупреждало местные власти о необходимости обращаться с евреями согласно букве закона. В 1796 г. могилевскому и новгород-северскому губернаторам было ведено прекратить ограничения еврейских купцов в праве переезжать из одной губернии в другую. (В указе, впрочем, подчеркивалось, что мещане – как христиане, так и евреи – этим правом не располагали[308].) В 1797 г. губернатор Подолии получил приказ не высылать из Каменец-Подольска самовольно обосновавшихся там евреев, приписанных к мещанству, хотя, если точно следовать закону, то это надлежало бы сделать[309]. В 1800 г. Сенат, во исполнение воли самого Павла, постановил, что помещики не вправе судить и карать евреев, живущих в их владениях[310]. Характер этих постановлений свидетельствовал о желании поступать с евреями более взвешенно и справедливо.

Тем не менее отсутствие в распоряжении властей сколько-нибудь удовлетворительной информации о жизни евреев продолжало препятствовать эффективному управлению. Например, в царствование Павла губернатор Курляндии запросил у Сената указания по поводу политики в отношении местных евреев, которые издавна, хотя и незаконно, там жили. С них трудно было собирать налоги, так как они были чрезвычайно мобильны. В ответ Сенат потребовал у властей Курляндии всесторонние данные о жизни евреев, продемонстрировав полную неосведомленность центральных властей в этом вопросе.

Власти Курляндии представили Сенату доклад, полный негативных оценок евреев и их деятельности. В нем говорилось, что они не имеют законных прав селиться нигде, кроме окрестностей города Газенпорта (Хазенпот, Айзпуте), где они имели особые привилегии. (И это невзирая на то, что евреи фактически жили в Курляндии уже больше двухсот лет!)[311] Власти жаловались, что взимать налоги с евреев затруднительно из-за их склонности переселяться с места на место. Далее, они отрицали, что евреи приносят губернии экономическую выгоду, так как сосредоточены в мелкой торговле, в первую очередь, конечно, в торговле спиртным, а также занимаются сбытом подержанных товаров. Подобные занятия, гласил доклад, евреи избирают потому, что чураются честного ручного труда или работы в сельском хозяйстве[312].

Группа курляндских евреев, чьи имена остались неизвестными, откликнулась на этот доклад, послав петицию в сенатский Департамент государственных налогов. В ней, в первую очередь, высказывалось предложение создать общинную структуру для евреев Курляндии и возложить на нее ответственность за сбор налогов, разрешение мелких споров и исполнение законов еврейской общины. Таким образом, в петиции шла речь об учреждении кагалов там, где они никогда не существовали. Неясно, выражала ли эта петиция мнение всего курляндского еврейства, которое как единая группа было слишком аморфно и неорганизованно, чтобы стремиться к столь явным политическим целям. Далее, в петиции содержалась просьба предоставить курляндским евреям – купцам и мещанам – те же самые права, которыми пользовались их единоверцы в Белоруссии[313]. Все это позволяет предположить, что авторы петиции, вероятно, принадлежали именно к еврейским торговцам и ремесленникам Курляндии, которые очень выиграли бы от учреждения такой системы. Эта же самая социальная группа и возглавила кагалы, когда они были созданы в Курляндии. Так или иначе, петиция служит еще одним подтверждением развития навыков политической жизни у евреев Российской империи.

Сенат ответил разрешением создавать кагалы в Курляндии, предусмотрев при этом, что юрисдикция общин будет распространяться только на религиозные дела. Как и в Белоруссии, евреев здесь причислили к городскому сословию. Им было ведено записаться в городские реестры, благодаря чему они поступили в ведение городских административных и судебных органов, одновременно получив разрешение участвовать в сословных выборах. Как и в Белоруссии в 1785 г… Сенат остановил выселение курляндских евреев, нелегально проживавших в сельской местности, и им разрешили получать паспорта для «временного» поселения за пределами городов. Но курляндские евреи приобрели не только права, сходные с теми, которыми обладали их собратья в Белоруссии, но и те же самые ограничения. На них возложили двойную ставку налога, а если они хотели покинуть страну, с них взимался двойной налог за три года. Было сделано одно особое исключение: те, кто мог доказать, что не в силах заплатить такую сумму, получали разрешение выехать бесплатно[314]. На будущий год это освобождение было отменено, когда правительство лучше осознало, какую выгоду для экономики страны можно получать с евреев, даже с бедных. Этот эпизод с Курляндией показывает, что власть, в лице Сената, все еще пыталась подходить ко всем евреям империи одинаково, намеренно игнорируя региональные различия в культурной и хозяйственной жизни еврейских сообществ, или поступала так именно вследствие неосведомленности о таких различиях.

Новоявленный интерес Сената к евреям не ограничивался Курляндией и распространялся также на общины Белоруссии и Польши. Следует отметить, что Сенат при этом не проявил излишней инициативы. Вернуться к «еврейскому вопросу» ему пришлось в рамках решения более широкого и сложного «крестьянского вопроса», существовавшего в тех районах, где разрешалось жить и евреям.

Закат Речи Посполитой был отмечен хаосом, охватившим, наряду со всей страной, и белорусские провинции. По всей стране шли военные действия, перемещались большие массы войск, разоряя крестьянство, которое и без того издавна терпело жестокое угнетение со стороны помещиков. Эти факторы, в соединении с примитивной техникой обработки неплодородных земель, приводили на протяжении всего XVIII в. к чередованию кратких периодов относительного благополучия с временами всеобщего обнищания. Большинство современников отмечало, что на их памяти в основном преобладали периоды экономического спада[315]. На последнее десятилетие XVIII в. пришелся особенно глубокий упадок сельского хозяйства. Страна разорилась из-за военных операций, связанных с двумя последними разделами. К этим несчастьям в 1795 г. прибавился падеж скота, и крестьянство обнищало еще сильнее[316]. В 1797 г. в некоторых районах начался голод, и в мае того же года Павел I приказал минскому губернатору Захару Карнееву собрать предводителей дворянства – так называемых маршалов, чтобы разобраться, в чем причины голода и как с ним справиться. Первый доклад комиссии Карнеев направил императору 13 июля 1797 г.

Этот документ, написанный по-русски и по-польски, содержит анализ ряда факторов, вызвавших кризис в сельском хозяйстве. По мнению его авторов, отчасти причины крылись в характере местного крестьянства:

«Злощастным жребием сего края крестьяне малое обретая знание в земледелии, не могут быть в хорошем состоянии, а простолюдинство их есть причиною неспособности к заведению порядочного хозяйства. Потому, не познавая о несущественной с хлебопашества пользы и проживая без старательства, не могут достигнуть хорошего состояния. За всем тем, однако ж, при каком бы то ни было знании могли бы довольствоваться приобретаемым ими, если бы случающиеся из разных обстоятельств другие тягости не прерывали их упражнения и не ввергали в отчаяние прийти к хорошему состоянию. Перемены и революции в крае, постои и переходы войск и все то, требуя разного иждивения и услуг, удаляет крестьян от попечения о доме и земледелии и лишает запасов, обеспечивающих доброе состояние. Неурожай во многих местах по причине песчаных и низких земель, ежечасно случающийся, а к тому и падеж скота истребляет в людях поощрение к трудолюбию. Неспособность во многих местах к торговле, а в некоторых трудное сухим путем доставление продуктов, не усугубляют помощи крестьянам к исправлению их состояния»[317].

Эти несчастья, дополняя собой бедствия русской деревни, предвосхищали «кризис крепостничества»[318]. Однако, ради полноты картины, предводители дворянства должны были бы упомянуть и о тех обязанностях, которые сами помещики возлагали на своих крестьян. Это бремя могло иметь самый различный характер, от денежных выплат до разнообразных повинностей – полевых работ или еще более обременительных перевозок грузов. Кроме того, землевладельцы располагали многочисленными монополиями в своих имениях. Поэтому крестьянам приходилось платить особые сборы, чтобы избежать всеобъемлющих запретов, налагаемых этими монополиями. Например, имея крохотный ручной жернов, надо было платить хозяину монополии на помол зерна[319]. Крестьяне были обязаны покупать монопольные продукты, такие, как водка и соль, независимо от того, нужны они им или нет, причем по цене, установленной помещиком. Этот прием обирания крестьян мог иметь варианты: у них, например, не было иного выхода, кроме продажи своей продукции помещику, и опять-таки по его цене. Самые большие поборы ждали крестьян, если имение отдавалось в аренду, – мимо этой проблемы не смогли пройти даже минские предводители дворянства. Аренды в большинстве своем были по закону краткосрочными, вследствие чего арендаторы частенько старались как можно быстрее извлечь максимум выгоды, что в скором будущем приводило к разорению всего имения. Если же помещик в одностороннем порядке поднимал арендную плату (а так поступали многие помещики), то новые расходы на выплату аренды перекладывались на крестьян. С точки зрения сиюминутной выгоды даже разорение крестьян шло на пользу помещикам или арендаторам, потому что они могли по дешевке скупать зерно, скот и другие продукты, отдаваемые крестьянами за долги. Не раз бывало, что крестьяне предлагали помещику деньги за то, чтобы тот освободил их от своего же агента – арендатора[320]. Далеко не все арендаторы были евреями, но их концентрация в мелком арендаторстве, особенно в торговле спиртным, слишком бросалась в глаза. Потому помещикам, на которых они работали, легко было делать из них козлов отпущения.

Минские маршалы сосредоточили внимание как раз на этой стороне вопроса о причинах разорения крестьянства. Помимо бедности, порожденной невежеством и скудостью природных ресурсов, они выделяли и еще одну проблему: «При сих несовершенствах вящею причиною суть евреи на арендах и в шинках владельцами удерживаемые, в противность повелений от начальства, предназначающих им жительство по городам, которые, без собственного труда проживая с немалыми семействами в селениях, и последнее с крестьян разными сведомыми им средствами высасывают, а именно: дачею вина крестьянам в долг, приводящего их к пьянству, ложными напастями и разными поступками, чем крестьян приводят в убожество и неспособными делают к хозяйствованию»[321].

Впрочем, не только евреи занимались эксплуатацией крестьян. Авторы рассматриваемого документа жаловались также на переизбыток священников, которым положенные доходы от крестин, свадеб и похорон не приносили достаточных средств, что заставляло их заламывать невероятные цены за свои услуги. Наконец, в докладе разъяснялось, какие злоупотребления сопутствуют сдаче в аренду имений. Таким образом, в докладе роль евреев отмечалась, по сути дела, лишь в ряду многих других факторов, приведших к обнищанию деревни. Но в столице рассмотрение этого оригинального документа приняло иной оборот: на первый план выступила тема «еврейской эксплуатации»[322].

Получив доклад, император Павел на стал медлить. Уже 28 июля 1797 г. материалы из Белоруссии поступили к генерал-прокурору Сената А.Б.Куракину на расследование. Тогда же Павел приказал Куракину известить губернатора Карнеева о том, «чтобы он по должности своей принял меры, сходные с расположением маршалов об ограничении права евреев, разоряющих крестьян[выделено Ю.Гессеном], и духовенства, притесняющего их неумеренными поборами, так как и о продолжении срока арендам»[323]. 3 августа 1797 г. Сенат, в свою очередь, затребовал из Минска более обстоятельные сведения о положении крестьянства. Маршалы, уже разобравшись, чего хочет центральное правительство, основательно пересмотрели свою первоначальную оценку деятельности евреев. Они доносили, что «Минской губернии поселяне находятся в крайней бедности не только от ежечасных там неурожаев, сколько от того, что владельцы держат в селениях своих евреев на арендах и шинках, которые дачею крестьянам в долг вина под заклад необходимо нужных им вещей, приводят их в убожество и неспособными их делают к хозяйствованию». Во исправление этой ситуации маршалы просили возобновить указ от 31 марта 1755 г., по их мнению, запрещавший евреям винокурение[324].

Далее Сенат расширил поле своих исследований. В апреле 1798 г. у губернаторов остальных бывших «польских губерний» запросили рекомендации по улучшению жизни крестьян. Ответы на запрос укрепили то мнение, которое начало складываться под влиянием минского доклада, а именно – что евреи являются главной причиной обнищания деревни. При этом если доклады маршалов разных губерний сообщали очень мало сверх уже известного, то сопровождающие их донесения русских чиновников подходили к «еврейской проблеме» гораздо радикальнее[325].

Например, маршалы Подолии, как и их минские коллеги, обвиняли евреев в разорении крестьян с помощью винной торговли. Они, впрочем, не рекомендовали никак ограничить эту деятельность. Почему – становится понятно, если вспомнить, что евреи на них же и работали. Вместо этого маршалы просто поблагодарили правительство за то, что контроль за винокурением остался в руках дворянства, причем заявили, что только их бдительный надзор за этой отраслью спасает крестьянство от полного уничтожения, к которому ведут его евреи. В докладе констатировалась общая роль евреев в экономике края и содержалось предложение поощрять евреев к земледелию. Может быть, помещики искали возможность формально закрепостить евреев, чему русское правительство постоянно противилось.

В комментарии подольского вице-губернатора Алексея Юзефовича доклад маршалов получил ряд уточнений. Автор предложил правительству не ограничивать еврейскую международную торговлю, а поощрять к ней самих помещиков. Юзефович сознавал, какой отклик вызвала бы попытка превратить евреев в крестьян, и отмечал, что подобный план явно противоречит указу от 3 мая 1795 г., в котором евреи рассматриваются как горожане. Этот указ гласил, что они должны подчиняться городской магистратуре (а не помещикам) и селиться в городах. Русские власти все еще были убеждены в том, что евреи могут быть только горожанами и никем другим[326]. И лишь после появления доклада литовских маршалов это мнение стало меняться.

Все опрошенные губернаторы поспешили сразу же выполнить приказ Сената. Это заставляет подозревать, что губернские предводители дворянства на своих съездах не слишком глубоко вникали в проблемы, связанные с экономической деятельностью евреев. Единственным исключением оказалась Литовская губерния[327], маршалов которой Сенату 23 ноября 1799 г. пришлось поторопить с ответом. Губернатор И.Г.Фризель объяснил задержку тем, что маршалы слишком долго трудились над заданием, а потом пришлось переводить их записку с польского языка на русский. Позднее оказалось, что сам Фризель увлекся тщательным изучением жизни евреев бывших польских земель, и именно он заставил литовских маршалов предложить более широкомасштабные решения проблемы евреев, чем те, что выдвинули все остальные губернии. Фризель сопроводил доклад маршалов собственным обзором ситуации. По сути дела, это была первая серьезная программа преобразования жизни российских евреев[328].

На запрос Сената отвечали пятнадцать литовских маршалов. Трое их них полагали, что реформа невозможна, так как евреи слишком тесно связаны с хозяйственной жизнью сельских районов. Однако все пятнадцать были согласны в том, что желательно как-нибудь изменить положение евреев в торговле водкой, например лишив их возможности обходить все существующие правила, действуя в сговоре с помещиками. Маршалы советовали запретить евреям заниматься винокурением и содержать корчмы не только самостоятельно, но даже от имени местной шляхты. Впрочем, они признавали, что в случае введения такого порядка возникли бы серьезные проблемы, потому что пришлось бы переселять евреев, оставшихся без средств к существованию, в города, слишком маленькие, чтобы вместить их и обеспечить заработком. В результате появился бы целый слой еврейской бедноты. Поэтому маршалы предложили позволить тем евреям, которые были не в состоянии переселиться в города, проживание на государственных и частных землях в качестве свободных сельскохозяйственных рабочих, не прикрепленных к земле. (В Белоруссии уже существовали аналогичные группы сельских жителей, занятых в земледелии и мелкой торговле. В их число входили беглые, переселенцы, бродяги и мелкая шляхта. После аннексии Белоруссии те из них, кого нельзя было признать крепостными, вошли в особую категорию «вольных людей». Численность этой группы была невелика.)[329]

Маршалы высказались и против культурной и политической автономии евреев. Они рекомендовали принудить евреев отказаться от ношения «неряшливого» платья, которое якобы отвращало от них православное крестьянство. Советовали они и отменить кагалы, так как они, организационно сплачивая евреев, позволяли им сопротивляться политике властей. Вместо этого следовало разделить евреев на самостоятельные и четко разграниченные законом категории[330]. Точка зрения литовских маршалов по глубине критики и по направленности на радикальные преобразования превосходила все решения, предлагавшиеся ранее центральным властям. Губернатор Фризель в своем докладе, приложенном к записке маршалов, пошел еще дальше.

В этом документе Фризель не объяснял, отчего он так заинтересовался положением евреев в России, но в его рекомендациях заметно знакомство и с историческими, и с современными ему идеями по «еврейскому вопросу». И.Г. Фризель родился в 1740 г. в семье эстляндского немецкого дворянина. В пятнадцать лет он уже оказался в армии, в чине сержанта. Служил сначала в пехоте, потом в мушкетерах, гусарах, нередко занимал командные посты. В 24 года был произведен в адъютанты при штабе генерал-майора Пютлинга. В 1790 г. входил в состав комиссии, наблюдавшей за ходом мирных переговоров со Швецией. Фризель вступил в гражданскую службу в 1794 г. и именно тогда познакомился с жизнью евреев бывших польских земель. В 1796 г. он стал вице-губернатором Виленской губернии, а в 1798 г. его назначили гражданским губернатором Литовской губернии. Его успешное продвижение по службе при императоре Павле I, по-видимому, прекратилось при Александре, так как последнее упоминание о нем за 1802 г. гласит, что он – бывший литовский губернатор[331].

Начинается доклад Фризеля с общего этнографического и исторического обзора. Он пишет, что евреи, по-видимому, живут в Польше более пятисот лет, но тем не менее сохраняют унаследованный от азиатских предков «образ жизни, одеяние и обыкновения», а также «азиатскую леность, присоединяя к ней отвратительную неопрятность». Эти-то свойства и заставляют их заниматься эксплуатацией других людей, мошенничеством или такой работой, которая не требует особенных физических усилий. Польские власти, сообщает Фризель, в прошлом смотрели на деятельность евреев сквозь пальцы, чем те в полной мере и воспользовались. Польские евреи были свободными людьми, не ограниченными никакими законами, и имели право выбирать любое занятие, какое пожелают. Так они приобрели контроль над торговлей продовольствием и буквально полностью завладели сферой денежного обращения. Это привлекало в страну все больше евреев, которые обретали там «другой земной рай». Руководство евреями попало в руки религиозных лидеров, старейшин и раввинов, чьи «нелепые толкования» доминировали в сфере образования и морали. Фризель сетовал на то влияние, которое имели они на своих простых единоверцев, обращая его к своей низкой выгоде. Но столь велик был страх верующих перед их проклятиями, что никто не протестовал против мошенничества и злоупотреблений верхушки. При этом угнетение простых евреев со стороны религиозного руководства общины усугубляла и превосходила эксплуататорская деятельность светской власти кагала – общинных старшин. По мнению Фризеля, кагал возник исключительно как средство выгодного для богачей перераспределения налогового бремени. Следовательно, требовались широкие преобразования, чтобы пресечь воровство старейшин, спасти простых евреев от их гнета и обеспечить полезную отдачу государству от еврейских подданных. Фризель и предлагал такую реформу. Его предложение включало в себя критический очерк религиозной и светской жизни русского еврейства, анализ его экономической роли в обществе, а также конкретные идеи реформирования.

Фризель нарисовал суровую картину религиозной жизни евреев. Он был свидетелем распада их религиозного единства под влиянием хасидизма. На его точку зрения явно повлияло это религиозное противостояние. Согласно Фризелю, еврейское религиозное право основывалось на толкованиях Священного Писания. При этом еврейские вероучители понимали и толковали его по-разному. Поскольку кагал являлся автономным институтом, а еврейское духовенство не имело иерархической структуры подчинения, то нередко разные общины придерживались противоречащих друг другу толкований. При таком положении не было недостатка в шарлатанах и лжепророках, пользовавшихся доверчивостью простых людей, как правило – к своей материальной выгоде. Фризель не называл какой-то определенной секты или религиозного лидера, но он явно подразумевал движение хасидов и его руководителей – цадиков, часть которых действительно благоденствовала благодаря подношениям и пожертвованиям своих преданных последователей. По словам Фризеля, в результате этого в религиозной жизни евреев царил хаос, смятение и беспорядок. «Рассматривая таким образом евреев, нельзя сказать, чтобы всякий, кто только носит еврейское платье и не приступает к вере христианской, был одного исповедания», – заключил он[332].

Но, продолжал Фризель, несмотря на всю распространенность религиозной полемики, в каждой местности, где жили евреи, имелся хотя бы один уважаемый всеми раввин, способный сотрудничать с руководством общины. Если раввин являлся главным авторитетом в духовной сфере, то выборные старшины кагала распоряжались светскими делами. Негативные стороны их деятельности поразили Фризеля, поэтому он выражал особенную озабоченность судьбой рядовых членов общины. В его изображении простой еврей, полностью порабощенный – и морально, и физически – руководством кагала, представал человеком, «содержимым в страхе и невежестве, не имея способа избавиться от такового угнетения, без всякой нравственности, без благородного честолюбия, без воспитания»[333]. Все сферы общественной жизни входили в компетенцию кагала, от уголовного права и судебных тяжб до экономических вопросов, таких, как контроль и надзор за всеми деловыми соглашениями между членами общины и чужаками. Евреи существовали в изоляции от окружающего христианского общества не только из-за своих особых обычаев и веры, но и благодаря совершенно непонятному их соседям языку. Еврейская община заботилась о том, чтобы держать каждого молодого еврея в этом заколдованном круге, с малых лет приобщая его к законам религии и к традиционному образованию. Фризель, как и последующие русские комментаторы, с презрением смотрел на то образование, которое евреи получали в общине. Игнорируя то обстоятельство, что взрослые евреи, в большинстве своем обученные в начальной школе, или хедере, как правило, умели читать и писать, он осуждал эту систему образования за приверженность заучиванию Талмуда и тщательному анализу библейских текстов. По мнению Фризеля, эта подготовка была бесполезна для общества, так как при ней учащимся не внушались добродетели и нравственность, – прежде всего, «любовь к порядку». Он был типичным представителем культурно-интеграционного направления, главенствовавшего в российских взглядах на евреев до второй половины XIX в. Согласно этим взглядам, еврейское образование не имело никакой ценности, еврейский язык был всего лишь жаргоном, а то и хуже – культурной стеной, ограждавшей их от всего мира, костюм же евреев был негигиеничным и служил лишь отчуждению между евреем и христианином. Поэтому предполагалось, что еврейский вопрос удастся разрешить лишь тогда, когда евреи полностью воспримут культуру великороссов.

Разумеется, первое место в перечне доказательств необходимости реформирования занимала та роль, которую играли евреи в хозяйственной жизни России. Фризель исследовал экономическую роль каждой группы еврейского общества. Он разделил всех евреев на четыре категории по роду занятий: купцы, ремесленники, шинкари, или корчмари, и все прочие.

По мнению Фризеля, только еврейские купцы были безусловно полезны для российского государства. Он понимал, что они являлись важнейшими посредниками в экспортно-импортной торговле в регионе, и не видел ничего плохого в том, чтобы предоставить им и дальше ею заниматься. Впрочем, Фризель сделал одну оговорку: учитывая свойственные еврейской торговле мошенничество и сутяжничество, в делах с евреями следовало остерегаться обмана. Особенно тревожили Фризеля частые банкротства, поражавшие еврейские торговые дома, занятые в спекулятивной импортной торговле.

Что касается еврейских ремесленников, то тут мнение Фризеля было не столь однозначным. Уже отмечалось, что некоторые ремесла привлекали многих евреев, хотя эти профессии часто не приносили им достатка, а в местностях с концентрированным еврейским населением возникала чрезмерно острая конкуренция. Фризель выдвинул ряд объяснений этого явления. Во-первых, евреи были слишком широко представлены в тех ремеслах, которые требовали минимального труда и затраты физических усилий (в другом месте он заметил, что евреи – «прирожденные лентяи»). Он заметил, что они работали портными, сапожниками, резчиками по камню и ювелирами – словом, занимались «легкими рукоделиями». Тяжелые же ремесла – кузнечное, плотницкое, слесарное, столярное и т. п. – «между евреями неупотребительны». К тому же почти все еврейские ремесленники были недостаточно хорошо обучены. Не пройдя такого обучения, как подмастерья в христианских ремесленных цехах, евреи, как правило, начинали работать, располагая минимальными навыками. Причину он видел в такой особенности еврейского общества, как традиция ранних браков, вынуждавшая человека чуть ли не в детском возрасте заботиться о пропитании семьи. Фризель осуждал ремесленное еврейское сословие не столько за мошенничество и нечестность в делах, сколько за некачественную работу. Впрочем, этих евреев он уважал за то, что они, по крайней мере, пытаются честно работать, как бы скромен ни был результат их усилий.

О третьей и самой многочисленной группе – о еврейских шинкарях – никак нельзя было сказать то же самое. Тут Фризель повторил обвинения минских маршалов: евреи захватили всю виноторговлю, разоряют крестьянство продажей водки в кредит, и ни один человек, угодивший в долговую кабалу к евреям, не в силах из нее выбраться. Одновременно он сделал важное наблюдение: как ни скверно евреи влияли на крестьян, не заметно было, чтобы сами они жили лучше. Еврейская корчма и убогое еврейское местечко были неряшливы и грязны, а его обитатели прозябали на грани нищеты. Он отметил, что дохода, получаемого от корчмы, редко хватало на семью, а потому многие из них содержали женщины, а их мужья уходили на другие промыслы. И хотя прямо Фризель об этом не сказал, он подразумевал, что в таком положении виновата система, частью которой являлся каждый еврей, а не какое-то особое их свойство.

Фризель не смог найти никакого применения последнему «классу» – сброду всяческих бездельников, получателей благотворительных пособий, менял и факторов (что в польской традиции обозначало людей, готовых за деньги на любые услуги). При этом Фризель отметил (хотя едва ли это их оправдывало), что подобные занятия – единственная надежда для многих людей заработать деньги на уплату податей, и прежде всего, двойного налога. Он полагал, что этот «класс» исчезнет, а евреи займутся каким-нибудь делом, полезным для государства, лишь тогда, когда их нравственность в целом станет выше, как и материальное благосостояние. Одновременно он утверждал, что «…не встречалось почти случая, чтобы когда-либо еврей донес на любого еврея, что он обманул, украл, убил или другое какое подобное преступление учинил». После этого Фризель высказал предложения как добиться улучшения нравственности еврейского населения.

Рассуждая в духе Мендельсона, он настаивал на том, что просвещение евреев надо начинать с реформирования их веры. Власти, писал он, должны и дальше проявлять веротерпимость и позволять евреям иметь все законные привилегии в религиозной жизни. Одновременно правительству надлежало быть настороже в отношении любой их религиозной деятельности, идущей вразрез с его интересами. Следовало прекратить религиозное противостояние в еврейском обществе. Российские власти должны были каким-то образом (как именно, Фризель не объяснял) оберегать традиционную еврейскую веру и строго запрещать всякие новшества, способные породить волнения, невежество или обман. Учитывая все это, властям предстояло уничтожить языковой барьер, позволявший еврейским лидерам вести свои дела. Отныне вся официальная внутриобщинная деятельность должна была осуществляться на польском языке (это напоминало о том, что Белоруссия и Украина оставались еще далеко не русифицированными).

Фризель признавал, что сами по себе эти меры недостаточны, чтобы поднять уровень нравственности евреев. Подобно многим реформаторам, он возлагал надежды на следующее поколение, должным образом подготовленное к роли преобразователей. Властям предстояло добиться обучения еврейской молодежи в средних школах, программа которых не ограничивалась бы лишь религиозным воспитанием. «Когда получат они некоторое просвещение и нравственность их образуется, тогда они, без сомнения, станут гнушаться теми пороками, которые им вообще приписываются»[334].

Другую проблему религиозного свойства представляли собой ранние браки у евреев, иногда заключавшиеся между семилетними детьми или даже младше. Этот обычай порождал ряд затруднений. Молодые люди женились так рано, что не успевали овладеть какой-нибудь профессией, прежде чем взять на себя содержание семьи. И хотя ранние браки способствовали увеличению численности населения (впрочем, Фризель, как и его современники, не приветствовал бурный рост численности евреев), раннее и частое деторождение неблагоприятно сказывалось на здоровье женщин, которые нередко к тридцати годам становились «совсем уже дряхлы». Быстро умножавшуюся семью было очень трудно прокормить. Поэтому Фризель, вслед за австрийскими властями, высказался в пользу ограничения брачного возраста, желательно – двадцатью годами, причем человек обязан был доказать, что уже может содержать семью. Однако, в отличие от австрийского закона, эта мера не преследовала прямую цель сокращения роста численности евреев[335].

Фризель отдавал себе отчет в том, что эти культурные реформы должны сопровождаться улучшением социально-экономического положения народа, и потому предусматривал расширение области его экономической деятельности. Поэтому доклад Фризеля особенно важен как ступень в развитии отношения к евреям в России. С одной стороны, этот документ способствовал ознакомлению центральных властей с условиями жизни евреев: известно, что в дальнейшем его рассматривал и изучал Еврейский комитет в 1802 г. С другой – он помог правительству яснее осознать неудовлетворительность существующего статуса евреев как «городского торгового сословия». Более того, в докладе предлагалось отнести их к новым социальным разрядам.

По плану Фризеля, евреев следовало разделить на три класса: купцов, ремесленников и хлебопашцев. Еврейские купцы полностью уравнивались в правах с христианами, принадлежавшими к купеческому сословию. Это означало уничтожение всякого фактического неравноправия еврейских купцов, которое существовало, несмотря на то, Екатерина II уже давно гарантировала им равенство. Фризель не развил это положение, так что остается гадать, как он собирался поступить с ограничениями на права евреев участвовать в выборах и занимать должности, а между тем такие ограничения широко использовались местными властями для поддержания спокойствия в обществе. Подобным же образом Фризель думал уравнять в правах с христианами всех евреев, приписанных к мещанству, и дать им право вступать в ремесленные цеха. В целом, в подходе Фризеля к проблеме еврейских торговцев и ремесленников было не так уж много нового, за исключением открытого призыва к более справедливому применению к ним всех законов, общих для членов этих сословий[336].

Зато его предложение превратить часть еврейского населения в крестьян было ново, хотя подобные мысли уже содержались в ответах предводителей дворянства на запрос властей. В Польше евреям традиционно запрещалось покупать землю и владеть ей, но они при этом оставались свободными людьми и никогда не были закрепощены. Вековую традицию было трудно преодолеть, так что даже тогда, когда в последние годы существования независимого польского государства евреям разрешили приобретать землю в личное пользование, почти никто из них не решился на это. Да и первым русским администраторам бывших польских земель никогда не приходило в голову, что евреи могут не принадлежать к городским сословиям. Поэтому им не полагалось покупать землю в русской деревне и владеть ею, а точнее – владеть крепостными крестьянами. Тем не менее Фризель считал, что все евреи, не входившие в первые два разряда не только по названию, но и в действительности, должны были сделаться членами нового, специально созданного «класса» свободных крестьян-евреев. Фризель указывал, что в Российской империи нет недостатка в землях, пригодных для обработки, так что евреи, поселившись на них, смогут избежать излишней скученности и разорвать привычную налоговую зависимость от польских помещиков. Он специально оговорил, что евреи, поселившиеся как наемные сельскохозяйственные работники в частных владениях, сохранят право переселиться в другое место, уладив все денежные дела (после того как пройдет перепись населения). И наконец, чтобы поощрить будущих еврейских земледельцев и поддержать их материально, Фризель предложил на десять лет освободить их от государственных налогов[337]. Но в его планах создания этого нового сословия оставалось много недосказанного. Казалось, он забыл или просто не учел то обстоятельство, что в 1795 г. власти уже приглашали евреев селиться в Новороссии. Он не назвал те районы, где считал целесообразным расселить евреев, и не высказал никаких рекомендаций по обучению еврейского крестьянства и контролю над ним.

Более основательно подошел Фризель к проблеме кагала. Поскольку он предлагал ввести полное гражданское и налоговое равноправие евреев с христианами, то кагал как институт сбора налогов становился ненужным. Кроме того, все гражданские иски и уголовные дела теперь должны были рассматривать соответствующие сословные суды. Лишенный, таким образом, своих функций кагал следовало упразднить, а вместе с ним «уничтожились бы… тысячи несправедливостей». При этом Фризель уточнил, что долги, оставшиеся за кагалами, надо будет с них все-таки взыскать. Для этого он рекомендовал сохранить кагальный «коробочный сбор» – акцизный налог на кошерное мясо и другие предметы первой необходимости. Таким способом в течение нескольких лет, по его мнению, были бы выполнены все фискальные обязательства евреев.

Как ни уверен был Фризель в правильности своего плана, он понимал, что выполнить его будет непросто. Например, он просил двухлетней отсрочки, чтобы евреи, занятые в виноторговле, смогли, не торопясь, закончить все расчеты со шляхтой и распродать имущество. Кроме того, он предложил ввести некоторые чисто внешние меры, например, запретить характерное платье польских евреев – дорогое, неудобное для работы, нечистое и неопрятное («чрез что наиболее усиливается презрение, которому… сей народ подвержен»). Несмотря на то, что столь радикальные перемены, конечно, вызвали бы потрясения, автор не сомневался в осуществимости этого плана под руководством опытных людей, особенно если бы внутри общины им помогали «ученейшие и просвещеннейшие» евреи[338]. Уповая на это, Фризель представил свой проект на рассмотрение правительства. Вскоре появился и еще один проект, автором которого выступил Гавриил Романович Державин.

В отличие от «тевтона» Фризеля, Державин родился в 1743 г. в Казани, в семье, имевшей давнюю примесь татарской крови. О жизни и карьере Державина известно больше, чем о судьбе Фризеля, потому что он прославился как литератор и к тому же оставил мемуары. Его «Записки» представляют собой предвзятый, но увлекательный рассказ о жизни этого государственного деятеля, любимца Екатерины, Павла и Александра. Как и Фризель, он имел опыт в управлении, служил губернатором Олонецкой (1784 г.) и Тамбовской (1786 г.) губерний (кстати, ни в одной из них не было еврейского населения). Как явствует из его «Мнения», Державин питал некоторые религиозные предрассудки против евреев. В «Записках» приводятся эпизоды, как будто свидетельствующие о его юдофобии, правда, скорее на бытовом уровне. В тех немногих случаях, когда в своих «Записках» Державин говорил о евреях – а впервые он столкнулся с ними, кажется, только в 1799 т., – он изображал отдельных их представителей в очень неблагоприятном свете, как людей, почти постоянно замешанных в темных или преступных делах. Например, первое упоминание о евреях в «Записках» связано с порицанием в адрес князя Потемкина, смотревшего сквозь пальцы на то, как князь Вяземский продал две тысячи душ на запорожских землях некому «Штиглицу, еврею», хотя законность такой сделки была сомнительна[339].

В 1799 г. Державин был направлен Сенатом расследовать жалобы шкловских евреев на Семена Зорича, хозяина Шклова и бывшего фаворита Екатерины II. Державин утверждал, что это был заговор с двойной целью – временно удалить его из столицы и дать возможность другому фавориту императрицы дешево приобрести имение Зорича после конфискации. Но Державин оправдал Зорича, постановив, что евреи нанесли ему не меньший вред, чем он им. Надо сказать, что сначала Державин пытался вообще не выносить суждения о Зориче. В 1799 г. несколько евреев Сенненского уезда в Белоруссии были арестованы по обвинению в ритуальном убийстве. Державин написал императору Павлу, чтобы узнать, следует ли ему продолжать расследование по делу Зорича: оно зависело от показаний евреев, и появились сомнения в их объективности из-за выдвинутого против них обвинения. Державин полагал, что если их обвинение в ритуальном убийстве справедливо, то евреи находятся за гранью цивилизации и не заслуживают доверия как свидетели по делу Зорича[340]. (Независимо от расследования Державина против Зорича были выдвинуты обвинения в участии в деятельности сети контрабандистов и фальшивомонетчиков с центром в Шклове.) После второй поездки в Белоруссию Державин заявил, что он сам и его предложения еврейской реформы, находившиеся на рассмотрении в Сенате, подверглись попытке дискредитации: был распущен слух, будто бы он в какой-то винокурне избил беременную еврейку, отчего у той случился выкидыш[341]. И наконец, он утверждал, что евреи пытались его подкупить, но он устоял, а другие члены комитета, в первую очередь Сперанский, поддались этому искушению[342]. Державин не любил евреев и не доверял им – всем вместе и каждому в отдельности.

Впервые он познакомился с организованной еврейской общиной в 1799 г., во время поездки в Белоруссию. В этом путешествии и зародилось его горячее стремление разрешить «еврейский вопрос». В его понимании это значило – защитить христианское население от эксплуататорских происков евреев и одновременно сделать евреев полезными для государства. Толчком к сочинению проекта реформы для него послужил очередной голод в Белоруссии, наступивший в 1800 г. 16 июня этого года Державин получил письмо от императора, в котором, в частности, говорилось:

«По дошедшему до Нас сведению, что в Белорусской губернии недостаток в хлебе и некоторые помещики из безмерного корыстолюбия оставляют крестьян своих без помощи к прокормлению, поручаем вам изыскать о таковых помещиках, где нуждающиеся в пропитании крестьяне остаются без помощи от них и оных имения отобрав отдать под опеку и распоряжением оной снабжать крестьян из господского хлеба, а в случае недостатка заимствовать оной для них на счет помещиков из сельских магазинов».[343]

О евреях здесь речь не идет. Скорее, власти сначала склонны были считать, что в отчаянном положении крестьянства виноваты помещики. Распоряжение Павла I было передано Державину через генерал-прокурора Сената П.И. Обольянинова, перечислившего меры, которые надлежало принять во исполнение императорского приказа. К этим инструкциям Обольянинов сделал любопытную приписку:

«…а как по сведениям немалою причиною истощения белорусских крестьян суть жиды, по оборотам их в извлечении из них своей корысти, то высочайшая воля есть, чтобы ваше превосходительство обратили особливое внимание и примечание на промысел их в том, и к отвращению такого общего от них вреда подали свое мнение по надлежащем всех местных обстоятельств соображении»[344].

Исходная причина и мотивы появления этой приписки неизвестны, хотя некоторые историки высказывали предположение, что она возникла в результате сговора между Обольяниновым и Державиным, чтобы у последнего были официальные основания заняться исследованием еврейского вопроса.

Так или иначе, она послужила предлогом для того, чтобы внимание следствия сконцентрировалось не столько на помещиках, сколько на евреях. Правда, Державин в нескольких случаях все же принял энергичные меры против помещиков, но главной заботой его было выявить роль евреев и изложить свои мысли во «Мнении»[345].

Державин располагал весьма скудными сведениями о евреях, а потому ему спешно пришлось самостоятельно разбираться в их жизни при помощи расспросов, чтения исторических документов, личных наблюдений. В своем повествовании, написанном от третьего лица, он так описывал этот сбор информации:

«Также во время сего объезда своего, собрал сведения от благоразумнейших обывателей, и Иезуитской академии, всех присутственных мест, дворянства и купечества и с самих казаков, относительно образа жизни жидов, их промыслов, обманов и всех ухищрений и уловок, коими они уловляют и оголожают глупых и бедных поселян, и какими средствами можно оборонить от них несмысленную чернь, а им доставить честное и незазорное пропитание, водворя их в собственные свои города и селения, учинить полезными гражданами»[346].

Державин был удивительно неразборчив в отношении материала, на котором строил свой обзор истории польских евреев. Он изучил случайный набор польских законов о евреях, учел доклад губернатора Каховского за 1773 г. и кое-какие указы графа Чернышева. Кроме того, Державин поместил в приложении ряд параграфов фантастического содержания о еврейских ритуалах и верованиях, в том числе такие, которые должны были подтвердить виновность евреев в нескольких свежих историях с ритуальными убийствами. Приложен был и перевод еврейской книги под названием «Шевет Егуда», якобы прославлявшей хитрые уловки, при помощи которых евреи, виновные в ритуальных убийствах, опровергали обвинения. (Весь этот материал Державин раздобыл во время поездки 1799 г., в разгар процесса по делу о ритуальном убийстве в Сенно.)

Временами «Мнение» Державина приобретало характер сурового обличения, когда автор, пылая справедливым негодованием, один за другим «разоблачал» происки вероломных евреев. «Мнение» имело одно важное отличие от доклада Фризеля: Державин во многом полагался на предложения и советы самих евреев. Он даже запросил у кагальных старшин их мнение о необходимых мерах по улучшению жизни евреев, однако получил в ответ очень многословную и учтивую рекомендацию не вмешиваться не в свое дело. Большая часть реформаторских предложений Державина опиралась на советы двух польских евреев. Первым был уже известный нам Нота Хаимович Ноткин (известный также как Нота Ноткин или Натан Шкловер) – предприниматель, имевший связи в кругах высшей бюрократии, и неутомимый сторонник еврейской реформы. Его идея о том, что из евреев могут получиться хорошие фабричные рабочие, вошла в «Мнение» Державина, а оттуда попала в «Положение о евреях» 1804 г.[347].

Второй советчик был более экзотической фигурой для Белоруссии того времени – доктор Илья Франк из Креславки, польский еврей, последователь Мендельсона. Узнав, как и Ноткин, что Державин разрабатывает проект реформы. Франк в сентябре 1800 г. послал сенатору свою программу, выдержанную в духе учения Мендельсона. Влияние идей Просвещения в преломлении Берлинской школы явно прослеживается в его анализе еврейской общины:

«Все согласны в том, что только хороший человек может быть хорошим подданным, что только добрые нравственные убеждения создают гражданские добродетели. И так как общее мнение таково, что нравственный характер евреев изменился к худшему и что вследствие этого они являются дурными и вредными подданными, то возникает вопрос: можно ли их нравственно, а следовательно, и политически исправить?»[348]

При помощи обзора истории евреев Франк показал, почему в новое время на евреев стали смотреть как на плохих граждан. Вслед за Мендельсоном он утверждал, что «еврейская религия в своей первоначальной чистоте покоится на простом деизме и на требованиях чистой морали», но ее извратили ранние еврейские богословы, которые были попросту шарлатанами и действовали в личных интересах. Они исказили истинный дух еврейского вероучения «мистико-талмудическими» ложными толкованиями Священного Писания и,

«…вместо практической и общежительной добродетели, они установили нелепые бессмысленные формулы молитвы и пустой обряд богомоления и, руководимые личными выгодами, привели таким образом ослепленный народ сквозь священный мрак суеверия туда, куда хотели. Чтобы держать народ в стороне от просветительных стремлений, они ввели строгие законы, которые обособляли евреев от остальных народов, внушили евреям глубокую ненависть ко всякой другой религии и из суеверных представлений возвели высокую стену, отделившую еврея от другого человека»[349].

Евреи страдали из-за своей исключительности, навлекавшей на них ненависть христиан. Им приходилось дорого платить за всякое проявление терпимости со стороны христиан, вследствие чего между ними сложились отношения, основанные лишь на соображениях фискальных выгод. Чтобы платить налоги, евреи вынуждены были изо всех сил стараться добыть деньги, и брались за любую деятельность, сулящую доход, пусть даже низкую и постыдную в глазах общества. «Торговля и ростовщичество питали мелкие эгоистические страсти и низменные, неблагородные побуждения и убивали всякий порыв к великим деяниям и нравственному усовершенствованию», – писал Франк.

Путь к освобождению от всех этих недостатков лежал через возвращение человека к первоначальной чистоте еврейской религии, возвращение, облегчаемое переходом к древнееврейскому языку, когда «с его глаз падает повязка, он ясно видит тогда глупости Талмуда, спешит неудержимо к нравственному возрождению». Франк имел в виду библейский древнееврейский язык, которым надеялся заменить идиш – «жаргон» польских евреев. Но одного лишь изучения языка было недостаточно, так что Франк обращался к примеру своего кумира, Моисея Мендельсона:

«Именно таким путем просветил себя Мендельсон, и впоследствии он прибег к этому же средству, чтобы просветить своих немецких единоверцев, и счастливейший успех увенчал его стремление. Он призывал к изучению еврейского и немецкого языков, издал весьма точный перевод Ветхого Завета, и чем более этот перевод читался – тем все выше поднимались немецкие евреи в своем нравственном развитии»[350].

Франк видел выход в учреждении средних школ для еврейского юношества, в которых преподавание велось бы на русском, немецком и древнееврейском языках, а для особо одаренных выпускников был бы открыт доступ на государственную службу.

Итак, материалы источников, которые привлек Державин для работы над своим «Мнением», были весьма эклектичны – он опирался на опыт и законодательство Древнего Рима и Византии, а также современной ему Пруссии, Австрии и даже революционной Франции. Но главные положения документа основаны на мендельсоновских заповедях в изложении доктора Франка. Особенно проникся сенатор мыслью Франка о том, что улучшение наступит лишь в далеком будущем[351].

Сначала Державин получил поручение расследовать причины голода в Белоруссии, и уже в июле был на месте и принимал энергичные меры. Кроме того, он начал собирать отчеты и сведения, положенные затем в основу его «Мнения», и к 1 сентября 1800 г. сосредоточил все эти материалы в Витебске. В столицу Державин вернулся в октябре с уже готовым «Мнением» (хотя вероятно, что оно еще подвергалось переработке), а это значит, что работа была выполнена весьма поспешно даже для такого плодовитого автора, как он[352]. В «Мнении» Державина рассматривалось положение в Белоруссии, причины голода, история польского еврейства и содержалось весьма подробное предложение о реформе. В собрании сочинений Державина «Мнение» с приложениями занимает больше ста страниц большого формата. Полное название этой работы весьма красноречиво: «Мнение сенатора Державина об отвращении в Белоруссии недостатка хлебного обузданием корыстных помыслов евреев, о их преобразовании и о прочем».

Хотя сенатор винил евреев во многих бедах белорусского крестьянства и в неудачах сельского хозяйства, он был недоволен и всеми остальными слоями общества. Он судил и белорусского крестьянина, и польского магната с позиций дворянина-великоросса. Обнаруженное им положение дел шло вразрез с собственными представлениями Державина об экономической роли, которую должны были играть обе эти группы, и об их взаимоотношениях. Его возмущала «леность», представлявшаяся ему главной чертой крестьянства, удручала также явная безответственность магнатов, свидетельством которой служило их равнодушие к благосостоянию крестьян. Державин был горячим приверженцем дворянского владения крепостными по русскому образцу, а Белоруссия не отвечала этой его умозрительной идиллической модели. Кроме того, он всегда оставался врагом российской придворной аристократии, которую обвинял в своекорыстном манипулировании властями, а заодно и в кознях против него самого. А польская знать как раз являла собой хрестоматийную картину аристократического легкомыслия[353].

Державин резко противопоставил белорусского крестьянина тому образу русского крепостного, который рисовался его воображению, – трудолюбивого и одаренного земледельца. Этот русский крестьянин никогда не склонялся перед превратностями судьбы, в нужде обращался к полезным рукоделиям ради дополнительного заработка и редко не выполнял своих обязанностей. Белорусский же крестьянин был ленив, не способен к сельскому хозяйству и не мог поддержать себя никаким ремеслом, поэтому ему часто приходилось просить у помещика зерна даже не для посева, а на пропитание. Отталкивающее впечатление произвели на Державина грубость и бескультурье, свойственные повседневной жизни белорусских крестьян. Назвать русского крепостного образцом трезвости не мог даже Державин, но все-таки он осуждал белорусов за «беспорядочность» их жизни, а особенно за пьянство. Например, во время жатвы они веселились и бражничали, покупая вино в долг у евреев. По праздникам творилось то же самое, поэтому крестьянин был не только кругом в долгах, но нередко болен от пьянства и не в состоянии работать. (Текст «Мнения» местами предвосхищает лекции о воздержании от спиртного, появившиеся к концу XIX в.) Отчего же белорусские крестьяне так отличались от своих великорусских собратьев? Державину ответ был совершенно ясен: из-за слишком большой свободы. Он преувеличивал число «вольных людей» (то есть тех, кто имел право менять место жительства) в Белоруссии и при этом резко осуждал всякое отклонение от своего идеала полного закрепощения крестьянства. Ему казалось, что крестьяне в Белоруссии могут свободно ходить из одного имения в другое и наниматься то к одному, то к другому арендатору, чтобы заработать на уплату податей. Это были почти бродяги, которые не гордились налаженной жизнью, не проявляли стремления прочно где-то обосноваться и существовали бесцельно, «со дня на день»[354].

Но если белорусский крестьянин был так бестолков и беспомощен, то причину этого Державин видел в беззаботности польских магнатов. Он делал различие между мелкой шляхтой, владевшей небольшими имениями, и магнатами – аристократией с громадными поместьями. Последние составляли накануне разделов доминирующую экономическую и социальную группу польского общества и сохраняли эту роль в Белоруссии после разделов. Шляхта тоже дурно обращалась с крестьянством, но, по мнению Державина, она в этом лишь следовала за магнатами, которые, со своей стороны, обязаны были подавать добрый пример. Однако, в отличие от русской знати, польские магнаты не заботились о благосостоянии своих имений и крестьян. Державин считал их виновными в пренебрежении важнейшим долгом и обязанностью поддерживать порядок и благополучие в сельской местности. Вместо того чтобы жить в своих имениях и управлять ими или, по крайней мере, доверять управление кому-то из членов семьи, магнаты сдавали имения в краткосрочную аренду (на эту практику жаловались в своих записках и другие чиновники, изучавшие положение дел в Белоруссии). Оставляя крестьянина на милость арендатора, помещики тем самым избегали своих прямых обязанностей. Они всегда были готовы пожертвовать крестьянским благополучием ради немедленной финансовой выгоды, чему типичным примером и служила готовность терпеть деятельность евреев-винокуров и корчмарей, несмотря на то, что они губили крестьян, приучая их к пьянству. Магнаты находили и другие способы извлечения доходов из поместий, например рассмотренные выше торговые монополии, которые они нередко вводили у себя во владениях.

Державин недолго сомневался в определении источника всех неустройств и бед сельской жизни: он полагал, что исходили они от класса чужаков – польских аристократов, которых он не любил. Его реформаторские идеи никогда не выходили за рамки приверженности крепостному праву. Поэтому если причина упадка сельского хозяйства заключалась в беспечности и безответственности помещиков, то, по мнению Державина, надо было дать этому классу еще больше власти и тем самым принудить его выполнять свой долг.

«Поправление крестьянского характера и состояния должно также отнести к попечению владельцев. Им известны их подданных качества, склонности, поведение, хозяйство без урядицы, имущество, недостатки и всякие потребности. Они могут в них злое исправлять, доброе поддерживать благоразумным наставлением, прилежным надзиранием, деятельным в нуждах пособием и должным взысканием»[355].

Державин достаточно реально смотрел на вещи, чтобы понять, что одними увещеваниями нельзя добиться желаемых изменений. Поэтому он решил строить политику на таких строгостях и ограничениях, которые сам же счел бы невыносимыми в применении к русской знати. (Тенденция к дискриминации польских дворян-помещиков сохранилась и в следующем столетии и проявилась в «Положении» 1804 г.) Державин рекомендовал установить контроль над торговлей спиртным, для чего разрешить винокурение только магнатам и запретить им отдавать его в аренду кому бы то ни было, а особенно евреям. Нарушителей следовало навсегда лишать этого права. Интересно, что Державин обратился к проблеме виноторговли, которую он связывал с евреями, прежде всех других вопросов, даже более существенных, – например, арендаторства. Эту озабоченность разделяли и составители «Положения» 1804 г. Что же касается арендаторства, то Державин намеревался прекратить усиленную эксплуатацию имений, ведшую к их разорению, полностью ликвидировав арендаторское сословие. Для этого он потребовал, чтобы магнаты могли сдавать собственность в аренду только друг другу, причем на срок не меньше девяти лет. Но и тогда надлежало заключать договор об аренде, согласно которому съемщик обязывался заботиться о процветании имения, а перед началом и окончанием срока аренды полагалось составлять опись всего имущества. Другие способы эксплуатации крестьянства со стороны магнатов также запрещались: каждое поместье, хозяин которого силой брал под свой контроль продажу крестьянской продукции, подлежало, по плану Державина, конфискации сроком на три года. Крестьянам на это время разрешалось обосноваться в каком-нибудь другом месте.

Но проблема благополучия белорусской деревни затрагивалась в «Мнении» лишь мимоходом, как и установление разумных социально-экономических отношений между крестьянином и помещиком. Главной заботой Державина оставались евреи, для которых он задумал глубокие социальные, экономические и культурные преобразования. В качестве преамбулы он включил в свое сочинение развернутую критическую картину религиозной, гражданской и экономической жизни евреев.

Позднее в исторической литературе существовала тенденция, представленная И.Г.Оршанским и С.М.Дубновым, попросту игнорировать Державина как религиозного юдофоба. Однако характер антипатии Державина к евреям был сложнее, чем предполагает такая характеристика. Его идеи представляют собой переход от старой, в основном религиозной традиции неприятия евреев, к ее варианту, основанному на культурных различиях, который в течение XIX в. складывался в России (да и в других странах). Религиозные предрассудки Державина часто стояли за его осуждением несовершенств повседневной мирской жизни евреев, но это осуждение может рассматриваться и независимо от соображений веры. Например, к Талмуду он подходил как к документу и религиозному, и светскому. Толкования Библии у него переплетались с экономическими антипатиями польского торгового сословия и с идеалами доктора И.Франка. Русские юдофобы следующего столетия, носители более однородной идеологии, как правило, ссылались на державинские выпады против экономических и культурных особенностей жизни евреев, отбрасывая его высказывания по поводу религии.

Раздел «Мнения», посвященный реформам, Державин начал с определения характера еврейского народа, представлявшегося ему весьма противоречивым: Богом предназначенные для власти, евреи подверглись рассеянию и унижению под властью иноземных правителей, но все равно верховодили теми народами, среди которых жили. В характере евреев всегда проявлялась двойственность: «С одной стороны называется избранным от Бога; с другой родом неблагодарным, строптивым, лукавым, неверным и развращенным». Иногда ими руководила лишь враждебность к другим людям, ненависть, питаемая раввинскими толкованиями Талмуда, причем эти идеи были укрыты от христиан за стеной непонятного им еврейского языка[356]. Да и могло ли быть иначе, спрашивал Державин, когда в Талмуде им было обещано властвовать над всеми народами? Потому-то евреи, в ожидании своего Мессии, и строили повседневную жизнь на эксплуатации окружающего христианского общества. В отличие от Бога христиан, который, «соединив земное с небесным, учинил человека, по блаженству его души, царем мира. Божеству подобным… они думают, что их Мессия, покорением под свою державу вещественно всех земнеродных, будет над ними плотски владычествовать, возвратит им прежнее их царство, славу, великолепие, и воздвигнув материально вновь храм Соломонов, вознесет их имя паче всякого имени»[357].

Если во «Мнении» Державин постоянно подчеркивал исключительность евреев, проявлявшуюся в их ненависти к христианам, то он никогда не оставлял опасений, что евреи своим религиозным влиянием разлагают христианство – это обвинение прочно коренилось в русской религиозной традиции. Ссылаясь на подобные же узаконения Византийской империи, Державин готов был запретить евреям нанимать христианскую прислугу, требовал не позволять сосланным в Сибирь преступникам из евреев брать с собой жен, «дабы не размноживалися и не развращали сердце Империи…». В оправдание этих драконовских мер он напоминал о еретиках-стригольниках и о московских и новгородских жидовствующих как о доказательстве угрозы православию со стороны еврейского прозелитизма. Не преминул он и использовать яростное антиеврейское сочинение епископа Иосифа Волоколамского, «Просветитель»[358].

Подход Державина к иудаистскому религиозному образованию представлял собой странную смесь христианских религиозных предрассудков с просвещенными взглядами сторонника Мендельсона, доктора Франка. Буквально передавая мысль Франка, он жаловался, что в еврейских школах, при помощи системы толкований Талмуда и навязывания бесплодных законов и обычаев, простых людей приучают следовать «одним пустым обрядам и ненависти других народов». При этом, писал он, своих детей «они воспитывают с наивеличайшим тщанием относительно только религии их и суеверств», не внушая им ни правила хорошего поведения, ни понятия о личной чести. Державин, как и все другие русские наблюдатели, сокрушался по поводу еврейской системы образования, а особенно – усиленного затверживания толкований Талмуда. «За изучение талмудов платят они дорого и ничего не жалея. Я видел от восхождения до захождения солнца стариков и юношей, кривляющихся и трясущихся с воплем над сими книгами». Другие формы обучения выглядели не лучше в изображении Державина. Так, деятельность каббалистов он отвергал как «чародейство и изуверство»[359].

Особенно не нравилось ему еврейское почитание закона Моисея и связанных с ним традиций. Результат строгого и буквального следования его предписаниям Державин видел в таких явлениях, как частые посты, причиняющие ущерб здоровью, и ранние браки. Иудейский закон якобы мог порождать и еще более пагубные обычаи. И хотя Державин никогда не заходил так далеко, чтобы обвинять в ритуальных убийствах еврейское общество в целом, он верил, что отдельные фанатики виновны в этих убийствах и что община их защищает. Но те различия, которые он проводил в основном тексте «Мнения» между отдельными личностями и еврейством вообще, в приложениях с лихвой уравновешивались такими откровениями, от которых кровь стыла в жилах. Как утверждал Державин, эти свидетельства были почерпнуты из еврейского предания и недавнего исторического прошлого и доказывали, что некоторые евреи традиционно практикуют человеческие жертвоприношения[360]. (Фактически это были характерные образцы польской и европейской религиозной юдофобии.)

Хасидизма Державин коснулся лишь кратко и поверхностно, причем назвал хасидов тем же словом, которым называли православных русских диссидентов – «раскольниками». Он полагал, что отличие хасидов от ортодоксальных евреев состоит только в ритуале. При всех своих осуждениях по адресу раввинов и их роли в обществе, он совершенно не учитывал, что эта роль служила главным яблоком раздора между двумя религиозными группами. Поэтому Державин ошибочно ставил знак равенства между раввином и хасидским духовным наставником – цадиком, которого именовал «патриархом». Точно так же он неправильно понял и разногласия сторонников обоих течений по другим вопросам. Игнорируя присущие этому конфликту явные элементы социальных противоречий, Державин объяснял его остроту успехами хасидов в привлечении к себе детей ортодоксальных евреев, в первую очередь богатых, чтобы использовать полученные от них деньги для осуществления «тайных замыслов» в Палестине[361].

То, что Державин не сумел представить полные и точные сведения о хасидизме, кажется странным, так как именно это движение особенно интересовало петербургские официальные круги[362]. Этот интерес был вызван событиями в Литве и в Белоруссии, где борьба между хасидами и миснагдим, подогреваемая обличениями влиятельного ученого противника хасидов, виленского гаона Элияху, вступила в новую, еще более ожесточенную фазу. Каждая из спорящих сторон доносила на соперников русским властям. Жалобщики быстро поняли, что обвинения политического характера гораздо действеннее, чем упреки противников в религиозном сектантстве. Так, суть обвинений против Шнеура Залмана – лидера одной из ветвей хасидизма, сводилась к его политической неблагонадежности. Дважды – в 1798 и 1800 гг. – его арестовывали и привозили в Петербург на следствие. И хотя оба раза он был признан невиновным, эти случаи убедили власти в том, что конфликт требует их вмешательства. Вследствие этого «Положением о евреях» 1804 г. было разрешено еврейским сектам (под которыми явно подразумевался хасидизм) иметь в общинах отдельные синагоги[363].

В своем критическом обзоре культуры евреев Державин тоже выделил те политические и экономические особенности, которые считал направленными против общего блага и наносящими ущерб как самим евреям, так и христианскому обществу. Эти оценки ранее уже прозвучали в работах Каховского и Фризеля.

Державин считал, что руководство кагала господствует над еврейскими массами, вооружившись такими средствами устрашения, как право отлучения от общины. Старшины кагала держали общину в суеверном страхе, а тем временем сами эксплуатировали ее при помощи многочисленных несправедливо начисляемых налогов. Кроме того, кагал руководил экономическими связями между евреями и христианами, главным образом – через систему назначаемых общиной единых цен на тот или иной товар. Поэтому, с точки зрения Державина, было необходимо сломить власть кагала, чтобы евреи могли с пользой участвовать в экономической жизни общества в целом и исправлять свой нрав. Для этого он предусматривал проведение всеобъемлющей реформы, способной изменить политическое, социально-экономическое и культурное положение российского еврейства. Центральным проводником этих преобразований предстояло стать разветвленной бюрократической структуре во главе с особым чиновником-христианином, «протектором» евреев, ответственным напрямую перед самим царем.

Помимо детального описания этой будущей чиновной структуры, Державин привел и тщательно продуманные доводы в пользу уничтожения старой системы общинного самоуправления. Этот раздел «Мнения» особенно интересен, так как в нем сформулированы зачатки тех идей, которые в XIX в. сделались оплотом русской юдофобии: речь идет об образе замкнутого еврейского общества, «государства в государстве», которое, благодаря своим контактам и связям с зарубежными евреями, носило международный характер, а также препятствовало всем попыткам властей сделать из евреев хороших подданных. Именно это представление и легло позднее в основу вышедшей в 1869 г. «Книги кагала» Якова Брафмана[364].

Как утверждал Державин, манифест о присоединении польских земель 1772 г. оставил кагал в силе, в первую очередь, как орган для сбора налогов. Он описывал полномочия кагала в гражданских и духовных делах, таких, как присмотр за кладбищами, образование, браки и разводы, ритуальный забой скота, религиозные обряды, а также судебные иски, завещания, полицейские функции, сбор общинных и государственных налогов. С точки зрения сенатора, совокупная власть старшин кагала была вдвойне опасна. Кагал был «государством в государстве» и служил средством сохранения еврейской исключительности, а под его прикрытием религиозная верхушка могла разжигать в евреях ненависть и подозрительность к другим народам. Кроме того, кагал представлял собой инструмент подавления и эксплуатации бедных евреев богатыми. При помощи налогообложения и давления общины людей держали в руках, а редких вольнодумцев или непокорных легко было приструнить под угрозой изгнания из общины. Державин был удивлен тем, насколько эффективно выполнял кагал все свои функции, и внес свою лепту в миф о всесилии этого еврейского общинного института: «Из сих же кагалов или их правительств истекают по их народу всякие приказания, налог податей, наряды и прочие распоряжения, которые исполняются с такою точностью и скоростью, что удивляться должно. Живущие по городам, местечкам и деревням тотчас сообщают все друг другу». Очевидно, что если бы недостало религиозных соображений, чтобы убедить Державина в необходимости упразднения кагала, то вполне хватило бы светских. Именно упразднение кагала он и положил в основу своего проекта еврейской реформы, тем самым дезавуировав всю систему российского законодательства о евреях, оставшуюся от правления Екатерины II.

Помимо отмены кагала, он настаивал и на отмене прерогатив автономной общины, в том числе всех внутренних налогов, сборов и штрафов. В будущем налогообложение должно было зависеть от сословной принадлежности каждого еврея. Но в этом не следует усматривать очередную попытку интеграции евреев, поскольку в то самое время, как Державин требовал передать все гражданское и уголовное судопроизводство по делам евреев в сословные суды, он призывал прекратить выбирать евреев в сословные органы и в магистратуру.[365] Получалось, что все проблемы евреев с законом следовало разрешать в судах, в которых они не имели никакого представительства. Кроме того, он намечал провести физическое отделение евреев от христиан. Запретом на въезд евреев (за редким исключением) в великорусские губернии он хотел возродить указ об изгнании 1727 г. и последующие подобные постановления. Там же, где, по плану Державина, им позволялось селиться, следовало внимательно присматривать за евреями, чтобы они вели себя как следует. Так, на жандармерию, сельскую полицию и землевладельцев возлагалось наблюдение за религиозными верованиями евреев, чтобы не возникали и не расцветали пагубные поверья. Они же должны были добиваться от евреев чистоты в быту, потому что те слыли «неряхами и грязнулями». Державин настаивал на отказе евреев от их характерного костюма, в котором он видел знак их исключительности и который всегда казался русским негигиеничным. Словом, Державин хотел всю гражданскую жизнь евреев окружить различными запретами и приставить к ним надзирателей. Понимая, что кагал выполняет двойную функцию, религиозную и светскую, он намеревался распространить контроль властей и на еврейскую веру, для чего использовать сеть агентов как внутри, так и вне общины[366].

Религиозная реформа Державина создала бы жесткую иерархию в религиозной жизни евреев, со строгой системой подчинения и с богатым арсеналом средств для постоянного надзора со стороны представителей гражданских властей России. Нижнюю ступень пирамиды образовывали «школы», которые фактически напоминали старые местные общины, учреждаемые в тех случаях, когда следующая ступень, губернская «синагога», находила в этом необходимость. Все «школы» губернии подчинялись бы этой губернской «синагоге». «Школьный» штат составляли раввины и их помощники, избранные голосованием «еврейской общины» и утвержденные губернатором или местным предводителем (для местечек и имений соответственно). «Школы» несли ответственность за отправление религиозных обрядов, молитв, за образование, за регистрацию рождений, смертей, браков. Религиозные споры следовало сначала рассматривать в «школах», а с апелляцией обращаться в губернскую «синагогу». «Школа» была задумана как организация наподобие кагала, лишенная всякой гражданской автономии, однако по-прежнему несущая некоторые светские обязанности перед правительством, а также выполняющая функции религиозной общины[367].

Губернская «синагога» должна была служить не только апелляционным судом, но и наделялась обширными контрольными полномочиями. Она состояла из пяти судей, избранных «школами» и утвержденных «протектором» евреев, и отвечала также за состояние дел в «школах». Это была инстанция надзора при губернских властях.

Во главе этой строго централизованной системы Державин задумал поставить высший орган, «Сендарин». Очевидно, предполагалось, что он станет современным воплощением Великого Иерусалимского Синедриона, о котором автор проекта читал в Священном Писании. Существование этого органа придало бы всей системе историческую солидность, однако предусмотренные для него функции имели мало общего с бытовавшими тогда у русских евреев институтами. По замыслу Державина, «Сендарин» составляли пятеро «писцов», которых назначал протектор. Из их числа «школы» и «синагоги» выбирали главного раввина, а царь утверждал этот выбор. Вот как Державин объяснял, что заставило его предусмотреть пост верховного духовного главы, чуждый традициям польского еврейства: «Для магометанского закона учреждены у нас муфтии; для чего же не быть главе иудейской религии?» Точнее, он частично имитировал созданное Екатериной в 1788—1789 гг. Собрание мусульманского духовенства[368]. «Сендарин» выполнял бы роль религиозного суда высшей инстанции и являлся бы высшим руководящим органом, состоящим из евреев. Заседать ему предстояло под бдительным присмотром властей[369].

Выше отмечалось, что Державин задумал создать пост протектора для руководства всеми сторонами жизни евреев. Возможно, на это решение повлиял созданный незадолго до этого, в 1795 г., аналогичный пост «опекуна новых поселенцев», отвечавшего за дела иностранных колонистов в Новороссии[370]. Именно туда он предполагал переселить и значительную часть русских евреев. Но хотя обязанности протектора были весьма внушительны, Державин не указал, на каком должностном уровне он должен находиться. Так, ничего не было сказано о том, какой коллегии или какому отделению Сената может подчиняться такой чиновник. В некоторых отношениях протектор выступал бы как своего рода «прокурор Святейшего Синода» по делам иудейской религии, в других – как генерал-губернатор, полномочия которого распространялись бы на всех евреев, где бы они ни жили, не ограничиваясь границами одной губернии[371]. Некоторые историки высказывали предположение, что этот пост Державин предназначал для самого себя[372]Конечно, задумав сосредоточить огромную власть в руках одного человека, он, вероятно, надеялся, что протектор будет избавлен от бесчисленных споров по поводу юрисдикции, которые так часто омрачали его собственную служебную карьеру[373].

Наметив новую систему управления евреями, Державин перешел к исследованию тех перемен, которые потребуется ввести в их социальной и экономической организации. Подобно Фризелю, он попытался добиться более точного, чем в екатерининский век, понимания того, что же представляют собой евреи. Он признал, что Фризель был прав, когда нашел, что евреи – не просто один из компонентов традиционной городской сословной структуры. Однако Державин пошел гораздо дальше Фризеля в разработке радикального преобразования жизни российских евреев. Он предложил более широкие изменения в социальной «классификации» евреев и поголовное переселение на новые места большинства еврейских общин Белоруссии.

Державин внимательно изучил, в каких профессиональных занятиях евреи занимают ведущее место. Стоит ли говорить, что почти вся эта их деятельность получила у Державина негативную оценку. В его осуждении еврейской виноторговли не было ничего нового, но сенатор осудил также и все прочие занятия евреев. Как и Фризель, он решил, что евреи тяготеют к самым легким ремесленным работам, а к тому же отбросил как ненужные все те еврейские торговые и коммерческие предприятия, которые даже не расположенные к евреям комментаторы признавали полезными. С точки зрения Державина, вся польза от их деятельности сводилась на нет из-за склонности евреев устанавливать выгодные им цены и монополизировать рынок, что приводило к повышению цен. Державин счел, что евреям следует искать себе другие занятия. Находясь в Белоруссии, он с определенной целью запросил уездные и провинциальные кагалы, не лучше ли будет, если евреи станут кормиться земледелием, скотоводством и ремеслом вместо того, чтобы обирать крестьян. Неудивительно, что полученные ответы ему не понравились. Все кагалы в один голос отвергли обвинения в том, что евреи сидят на шее у крестьянства, и заявили, что закон разрешает им жить так, как у них принято. Короче говоря, их устраивало существующее экономическое положение. Кроме того, они отметили, что Державину стоило бы поискать причины обнищания крестьян в безответственности помещиков[374].

Но было одно исключение. Уже упоминавшийся Нота Хаимович Ноткин направил Державину экземпляр своего собственного реформаторского проекта, который он уже представил императору в 1797 г. и который позже, с похвальным упорством, послал Виктору Кочубею для рассмотрения Еврейским комитетом в 1802 г. Поскольку идеи Державина восходили к И.Франку, то проект Ноты Ноткина, естественно, укрепил, а то и вдохновил его в намерении переселить евреев и найти им новое место в структуре общества. Если кратко передать смысл проекта Ноткина, то он сводился к расселению евреев в колониях на Черноморском побережье, что сулило большие выгоды благодаря плодородию земель и близости портов. Он предполагал создать ткацкие, прядильные, канатные мастерские и парусинные фабрики, где могли бы работать евреи. Это, вероятно, было первое предложение использовать евреев как промышленных рабочих (хотя слово «мануфактура» в это время все еще означало большую мастерскую, а не механизированное фабричное предприятие). Идея Ноткина была своевременна: владельцы мануфактур остро нуждались в рабочих руках, а правительство неохотно разрешало недворянам (к числу которых принадлежали многие хозяева таких предприятий) покупать крепостных для фабричных работ, так что в этой мысли, казалось, содержалось возможное решение проблемы. Мысль превратить евреев в фабричных рабочих, ставшая неотъемлемой частью «Положения» 1804 г., придала российской политике в отношении евреев новое направление и сдвинула ее с мертвой точки[375]. Но Державин использовал идею Ноткина, исказив замысел ее автора: предложенные им меры строились на принуждении и означали насильственное массовое переселение.

Согласно проекту Державина, в Белоруссии следовало создать специальную комиссию по переселению под началом протектора евреев для урегулирования всех их долговых обязательств перед христианами. Это несколько напоминало меры, применявшиеся в революционной Франции, когда делались первые шаги эмансипации евреев[376]. Комиссии также предстояло решать, кого из евреев, в силу их занятий доходными и общественно полезными профессиями, можно оставить в Белоруссии, а кого надо переселить в другое место, главным образом – на Черноморское побережье, которое российские власти спешили заселить своими подданными. Все приведенные Державиным соображения и примеры основывались на имевшихся у него сведениях о белорусских евреях, и оставалось неясно, намерен ли он применять те же меры ко всем остальным еврейским общинам на землях Польши, отошедших к России после разделов, хотя, по логике вещей, скорее всего, так оно и было. Он не считал нужным тянуть с переселением, пока решались дела с взаимными финансовыми претензиями: в тех случаях, если христиане больше задолжали евреям, чем евреи христианам, можно было начинать переселение, а если наоборот – необходимо было сначала удовлетворить требования христиан, взяв деньги из традиционных взносов и сборов, накопившихся к этому времени у руководства кагала.

План Державина должен был одним ударом уничтожить права евреев на занятия виноторговлей и арендаторством. Вследствие этого к началу переселения из них образовался бы обширный резерв рабочей силы, так что можно было бы «…выслать таковых голодных жидов зимою в селения, на трепку льну и пеньки, отправляемых в Ригу, а по вскрытии водяного ходу весною, к сплавливанию оных и других произрастений по судоходным рекам к портам Черного и Балтийского моря; летом же для вырытая Мариинского и прочих каналов, сделав наперед через старшин их с подрядчиками за сходные цены контракты, чтобы с одной стороны сии неимущие евреи не остались без нужного пропитания, а с другой не обратились бы на разбои и на другие шалости вящще прежнего, в чем также распоряжением своим и ходатайством протектор их вспомоществовать не оставит…»[377]. Державин понимал, что, временно приставив безработных евреев к делу, нужно будет провести новую, более точную перепись еврейского населения. Он далеко не первым из современников заметил, что существующие официальные данные были занижены, потому что общины скрывали от переписи нищих и пришлых, чтобы уменьшить налоговое бремя. Ради обеспечения точности подсчетов Державин предлагал, с одной стороны, сурово наказывать старшин, уличенных в подделке цифр, а с другой стороны – обещать навеки снять двойной налог после окончания переписи и освободить переселенцев от всех налогов на три года или на шесть лет. В ходе переписи каждый еврей должен был получить русскую фамилию или прозвище. Это было явным подражанием мерам Иосифа II в Австрии, что признавал и сам Державин[378].

Для русского еврейства имело большие последствия создание Державиным новых социальных категорий, наряду с сохранением прежнего деления на купечество и мещанство. Все евреи должны были выбрать для себя одну из четырех групп (имевших более мелкие внутренние подразделения) с особыми финансовыми и профессиональными критериями. В их число входили «купцы», «городовые мещане», «сельские мещане», «поселяне и их работники».

Еврейское купечество, как представлял себе Державин, ничем не отличалось бы от соответствующего русского сословия, с тем же делением на три гильдии в зависимости от размеров заявленного состояния. Но это было не простое подтверждение прежних постановлений – не следует забывать, что Державин выступал за отмену права евреев не только занимать выборные сословные гражданские и судебные должности, но даже участвовать в выборах. Однако в результате, как подсказывал опыт, еврейский купец наверняка оказался бы во власти своих соперников-христиан[379].

Евреи, попавшие в число городовых мещан, более-менее соответствовали бы традиционному русскому мещанскому сословию, к которому и так уже было формально приписано большинство евреев. Численность этих людей в каждом городе, по замыслу реформатора, строго ограничивалась, причем одной половине евреев из городовых мещан полагалось заниматься ремеслами, а другой – мелкой торговлей местного масштаба, а также на ярмарках и в других городах. Официально их приписывали к ремесленным цехам, но им, как и евреям-купцам, запрещалось участвовать в судебных и гражданских выборных органах.

Предлагая узаконить существование особого сословия еврейских сельских мещан, Державин отступал от норм российского права. Правда, он отметил, что раньше евреи незаконно проживали в сельской местности, нарушая постановления Сената, но все же явно признавал, что там они выполняли определенные обязанности, и вознамерился определить их статус. По-прежнему рассматривая евреев как торгово-ремесленное сословие, он ввел важное новшество, предложив разделить их на две группы – городскую и сельскую. Сельские евреи не должны были заниматься своей традиционной эксплуататорской деятельностью, которую Державин так презирал. Он рассчитывал, что вместо этого они станут заводить мастерские и мануфактуры и начнут выпускать полотно, парусину, займутся ткацким и красильным делом, производством веревок и канатов и т. п. Сельским мещанам позволят строить свои мастерские на государственных землях или, если они того пожелают, на помещичьих землях по контракту с владельцами. Эти рекомендации Державина отмечены явным влиянием Ноты Ноткина, но важно было при этом, что их высказывал уважаемый государственный деятель[380].

То же относится и к четвертому сословию, к «поселянам-хозяевам». В концепции этого сословия отразились столетней давности идеи Просвещения о необходимости возвратить евреев к их библейским пастушеским занятиям. По-прежнему не желая разрешать евреям покупать землю, Державин думал создать из них сословие зажиточных земельных арендаторов. Для вступления в него необходимо было располагать суммой не меньше пятидесяти рублей (на приобретение сельскохозяйственного инвентаря) и четырьмя работниками либо из членов семьи, либо наемными. Землю они должны были нанимать на контрактной основе у помещиков, обязанных присматривать за своими еврейскими съемщиками и направлять их деятельность – очевидно, дабы приучать их к усердию и для предотвращения всяких сомнительных экономических предприятий. Некоторые комментаторы предполагали, что осуществление планов Державина привело бы к закрепощению евреев[381]. Эта тенденция прослеживается, например, в требовании о том, чтобы помещик платил за евреев государственные налоги. Но во что бы ни вылились потом эти начинания, у Державина подобных намерений не было. В контракте должны были оговариваться взаимные обязательства еврея и помещика на определенный срок (правда, длительный – не менее десяти лет). Евреев следовало считать свободными людьми, а не крепостными, и сохранять за ними право переселиться на другое место по истечении срока действия контракта. Но все же в применении этих правил к евреям на юге проявилась бы некоторая двусмысленность, так как многие из обязанностей еврейского поселянина-хозяина явно определялись условиями Белоруссии. Так, в Новороссии, вероятно, не хватило бы помещиков-христиан, чтобы предоставить евреям крупные земельные наделы внаем, и еще меньше было городов, в которые мог бы направляться приток мещан. Эти детали наводят на мысль, что еврейские переселенцы могли бы все-таки приобретать собственную землю, но Державин так и не прояснил, каков будет их статус и к какой именно категории они будут принадлежать[382].

Едва ли план Державина, по которому тысячи евреев должны были осесть по берегам Черного моря и превратиться в фермеров или фабричных рабочих, мог бы когда-нибудь осуществиться. Об этом говорят неудачи более поздних экспериментов с переселениями, тем более что власти обычно не хотели или не могли выделить обещанные средства на выполнение этих замыслов. Но все же грандиозное «Мнение» Державина сыграло важную роль как источник информации, пусть и неточной, для реформаторов последующих правлений. Державин первым выразил мысль о том, что евреев можно переделать в сельских хозяев или в фабричных рабочих. Тем самым его «Мнение» послужило катализатором важной попытки преобразований при Александре I.

Реформаторские идеи Державина затрагивали большинство граней политической, социальной, экономической жизни евреев, но, в русле рекомендаций Франка, он придерживался того принципа, что никакие фундаментальные изменения невозможны до тех пор, пока евреи не будут «нравственно образованы». А без этой трансформации все сложные гражданские и экономические реформы окажутся бесполезными. Поэтому самой важной частью «Мнения» – по крайней мере, в демагогическом смысле – была статья десятая, «О нравственном образовании евреев и просвещении». Как было отмечено выше, она представляла собой бесхитростное повторение принципов Мендельсона в передаче доктора Франка. И все же рассмотреть эту статью необходимо, потому что и ее идейная направленность, и многие конкретные предложения перешли прямо из «Мнения» в «Положение» 1804 г.

Излагая письмо Франка, Державин обратился к примеру Мендельсона и постарался объяснить, в чем значение его труда для России, приводя Пруссию как пример страны, где «реформа нравственности» уже произошла. Державин был склонен разрешить еврейской молодежи, от которой зависело все будущее реформ, до двенадцатилетнего возраста обучаться в хедерах. Здесь следовало преподавать на «чистом еврейском языке» основы иудейской религии, «удаляя елико возможно вредные толки». После этого евреи должны были переходить в средние школы и там учиться русскому, немецкому и польскому языку, чтению, письму, арифметике «и другим умениям, каких требует их положение». Это было необходимо для их будущих деловых успехов, так как Державин требовал, чтобы в дальнейшем все сделки между евреями и христианами заключались на одном из этих трех языков. Тем, кто мог предъявить существенные доказательства своей нравственной просвещенности, предлагались разные вознаграждения, вроде освобождения от налога на свадьбу или денежных поощрений. Через десять лет образцово честного поведения они получали бы право заниматься ремеслами или коммерцией за предела ми зоны разрешенного проживания (которую Державин хотел бы неофициально все-таки соблюдать) и даже занимать низшие ступени в местном управлении – служить почтальонами, фельдшерами, охраной на таможне и т. п. Несмотря на то, что он обычно следовал примеру Австрии или Пруссии, Державин никогда не рассматривал возможности брать евреев в армию – он считал, что, за редким исключением, история доказывает их трусость и что в субботу даже угроза поражения не заставит их идти в бой. Но он предполагал использовать их на нестроевой службе, в роли медицинского персонала, музыкантов. Наконец, для немногих евреев выдающихся заслуг и одаренности Державин предполагал сделать доступным – с особого разрешения императора – обучение в университете.

Поскольку Державин не слишком верил в скорый приход нового просвещенного поколения евреев, то неудивительно, что вдвойне сомневался он в старом, морально возродить которое было бы уж совсем нелегко. Для этого он планировал создать еврейское издательство, которое под бдительным надзором властей и цензуры выпускало бы в свет книги высоконравственного и религиозного содержания. Вся его духовная и интеллектуальная деятельность велась бы под руководством просвещенных евреев и осведомленных в проблеме христиан. Однако, при всем своем реформаторском пыле, Державин никогда не предполагал отменить или ослабить строгий надзор над ними.

В отличие от Фризеля или последователей Мендельсона, он видел цель реформы в сегрегации, а не в интеграции евреев в русское общество. Этому должна была способствовать не только разная вера, но и физическое отделение евреев от христиан посредством массовых переселений. С точки зрения Державина, окончательное нравственное усовершенствование евреев было недостижимо. Если школа Мендельсона утверждала, что еврею, как и любому человеку, присуще внутреннее стремление к совершенству, то Державин обладал достаточно сильным религиозным пессимизмом, чтобы держаться противоположного взгляда. Согласно этому взгляду, в лучшем случае можно было рассчитывать на то, что евреи, очистившись от фанатизма и ненависти к христианам, смогут сделаться «полезными» для государства. «А Павлу Первому предоставится в род и род незабвенная слава, что он первый из монархов российских исполнил сию великую заповедь: “Любите враги ваша, добро творите ненавидящим вас”»[383].

Все историки русского еврейства согласны в том, что доклады Фризеля и Державина оказали важнейшее влияние на дальнейшие судьбы евреев в империи. Однако в оценках характера этого влияния такого единства уже обнаружить нельзя[384]. Удивляться этим научным разногласиям на следует: на редкость трудно точно определить место, которое занимают взгляды Фризеля или Державина на шкале идей между расположением и враждебностью к евреям. Те, кто пытался это сделать, неизменно были вынуждены прибегать к сильному упрощению их взглядов. Точнее будет сказать, что оба реформатора создали некий идеологический симбиоз, составными частями которого были разные традиции подхода к евреям, рассмотренные во 2-й главе этой книги. В их сочинениях отчетливо отразилась внутренняя противоречивость русской политики в отношении евреев[385].

Но если можно не соглашаться по поводу целей и мотивов, руководивших Фризелем и Державиным, одно несомненно – вдвоем они сформулировали «еврейский вопрос» в России. Прежде государство, обращаясь к проблеме евреев, старалось установить, к какому из сословий лучше всего их отнести и как извлечь максимум выгоды из их экономического потенциала. Это была та же самая позиция, с которой подходили и к другим группам русского общества. Труды же Фризеля и Державина, напротив, продемонстрировали правящим кругам, что евреи представляют собой особую категорию, что их жизнь в России не укладывается ни в какие нормы и что для управления ими требуется специальная политика. Евреи не вписывались в «правильно» устроенное государство, так как образ их жизни был несовместим ни с «хорошим управлением», ни с «общественным благом».

Таков был взгляд на евреев, который преобладал в официальном подходе и в общественном мнении в течение всего XIX столетия. Во-первых и в главных, евреи рассматривались как паразиты и эксплуататоры, от которых следовало защищать население, в первую очередь – сельское[386]. Два примера, относящиеся к началу века, показывают, как евреи становились козлами отпущения, виновными в бедственном положении города и деревни. В марте 1800 г. Сенат вновь был озабочен положением в хозяйстве Белоруссии, на этот раз – из-за нехватки соли. Сенатору Ильинскому поручили составить доклад по этому вопросу. Рассматривая в своем докладе проблемы местного населения, Ильинский вдруг отклонился от темы и ни с того ни с сего обрушился с критикой на белорусских евреев. Вслед за Державиным он жаловался, что евреи занимаются предосудительной винной торговлей, что они незаконно расселились в сельских районах и живут эксплуатацией крестьянства. Ильинский настаивал на запрете евреям занятий виноторговлей и на их переселении в города[387]. В 1804 г. митрополит Московский Платон посетил православные святыни Малороссии и составил описание своего путешествия. Его особенно поразила деятельность евреев в западных губерниях, и он привел их уничтожающий портрет. Не вдаваясь в религиозные соображения, Платон обвинил евреев во всех экономических бедах украинского крестьянства[388]. Эти эпизоды говорят о том, что еврейский вопрос в России, во мнении как государственных деятелей, так и высших церковных иерархов, представал как проблема светского, социально-экономического характера.

Описав и осудив типичного еврея-эксплуататора и его ненормальную уродливую роль в экономике страны, Фризель и Державин, кроме того, выступили как проводники самых разнообразных реформаторских течений, в том числе идей французской революции и еврейской Гаскалы. Впрочем, главным образцом и источником вдохновения служил им просвещенный абсолютизм Австрии и Пруссии, переживавших расцвет хорошо налаженной полицейской государственности. Как Фризеля, так и Державина критиковали за их склонность к «правлению силой регламентов». Однако правильнее было бы помнить о том, что такой подход отражал тогдашние новейшие политические теории и резко отличался от царившей в предыдущем столетии политики в отношении евреев, основанной на религиозных принципах. Но ирония судьбы заключалась в том, что, как мы увидим далее, предложения Фризе-ля и Державина – эти классические образцы германской просветительской традиции (Aufklarung) – попали для переработки в руки людей, больше тяготевших (по крайней мере, на словах) к традициям французского просвещения (Lumiere).

Эти реформаторские предложения, особенно «Мнение» Державина, имели и более мрачные последствия. Абстрактные, библейские, «русские» религиозные предрассудки, привнесенные Державиным в его сочинение, были отброшены, когда за обработку его идей взялись люди более светского склада ума. Точно так же, когда будущие поколения юдофобов открывали для себя Державина, они видели в нем автора пророческой критики светской власти кагала, а не религиозного фанатика. У Державина они черпали религиозные представления другого рода: самую изощренную польскую юдофобию с ее историями про ритуальные убийства и про то, как Талмуд внушает евреям ненависть к христианам. Люди просвещенные не обращали внимания на эти его идеи, но они все равно подспудно продолжали существовать, просто благодаря тому, что их подтвердило такое авторитетное лицо, как Державин. И в будущем, при всяком удобном случае, они вновь выходили на поверхность и расцветали пышным цветом. Когда павловское правление подошло к своему насильственному концу, то преемникам императора досталась задача, по мере сил извлечь из наследия Фризеля и Державина рациональное зерно[389]

Глава 5

Призраки успехов: «Положение о евреях»

1804 г.

Царь Александр I вступил на престол в марте 1801 г., после убийства императора Павла. Он был молод и преисполнен реформаторского пыла. Ранние годы его царствования, прежде чем молодого императора отвлекли внешнеполитические события, были отмечены горячим стремлением к внутренним преобразованиям, в том числе к разработке конституции и к смягчению тягот крепостного права. Большинство широкомасштабных социально-политических замыслов Александра не выдержало столкновения с русской действительностью, но попытка преобразовать жизнь евреев все-таки состоялась в 1804 г. Принятое в этом году «Положение о евреях» важно не только как веха в истории судеб русского еврейства, но и как пример для изучения методов александровских реформ.

К 1801 г. российская администрация уже не могла игнорировать существование еврейского вопроса, даже если бы хотела. Получение городскими евреями избирательных прав после второго и третьего разделов Польши постоянно вызывало инциденты, требовавшие вмешательства властей. Выборы, проходившие согласно статьям Жалованной грамоты городам, нередко сопровождались нарушениями и даже беспорядками, поскольку христиане-избиратели противились участию евреев в выборах. Чтобы удовлетворить, хотя бы частично, оскорбленные чувства христиан, русские губернаторы старались сохранить спокойствие в обществе при помощи административных распоряжений, регулировавших ход выборов. Такие шаги подлежали утверждению Третьего департамента Сената, куда поступали и протесты евреев против нарушения их законных прав.

Так, 20 августа 1802 г. Сенат заслушал рапорт губернатора Волыни и Подолии, генерала А.Г.Розенберга, о муниципальных выборах. Он писал, что его предшественник, И.Г.Гудович, вмешивался в выборы в ответ на жалобы евреев, которых ущемляли в избирательных правах. Гудович, на основании статьи 127 Городового уложения, согласно которой иностранцам позволялось занимать половину выборных муниципальных должностей, разрешил равное представительство христиан и евреев. Возглавлять же выборные органы (т. е. суды, магистраты) могли только христиане[390]. (Это тот самый «ложный прецедент», который рассмотрен нами в третьей главе этой книги.) Но Розенберг видел недостатки в системе Гудовича. Он утверждал, что евреи, благодаря своей организованности, имеют перевес в голосах и стараются выбирать христиан, не знающих ни судопроизводства, ни даже грамоты, так что фактически магистраты управляются евреями. Во избежание этого власти Подольской губернии распорядились, чтобы впредь евреи занимали в магистратах не более трети должностей. Розенберг пошел дальше и предложил проводить выборы в двух раздельных куриях – христианской и еврейской, лишив тем самым евреев возможности влиять на избрание христианских членов магистрата[391].

7 октября 1802 г. Сенат утвердил это распоряжение Розенберга и разослал указы, устанавливающие такой же порядок выборов в Могилевской, Витебской, Киевской, Минской, Гродненской и Виленской губерниях[392]. (Но вскоре, уже в ноябре 1802 г., эта мера вызвала жалобы со стороны евреев Каменец-Подольска. Они утверждали что христиане нарушают новую систему, причем даже избирают на должности людей, не принадлежащих к купечеству, и используют свое численное преимущество, чтобы безжалостно выколачивать из евреев налоговые недоимки, не трогая при этом должников из христиан. Евреи просили Сенат ответить им, почему позволяется эта дискриминация, – ведь даже преступники вправе знать, в чем их обвиняют[393].) Наконец, 9 декабря 1802 г… Сенат уточнил, что названные правила распространяются только на города Гродненской и Виленской губерний, составлявших Литовское генерал-губернаторство[394].

Эти решения Сената вызвали новый кризис. Генерал-губернатор Литвы барон Л.Л. Беннигсен запросил разъяснения к сенатскому распоряжению от 9 декабря. Городовое уложение не было автоматически распространено на все земли, присоединенные в результате последних разделов Польши, и поэтому, как писал Беннигсен, в литовских городах сохранялась двойная судебная система, основанная на старинном магдебургском праве. Для рассмотрения гражданских дел существовала магистратура, уголовными же делами ведал «войтовско-лавничий суд». Поскольку Сенат в своем указе не упомянул эти судебные инстанции, то значит ли это, спрашивал Беннигсен, что они отменены, а если нет, то следует ли допускать евреев к участию в войтовско-лавничьих судах?[395] Этот запрос сопровождался возмущенными протестами из Вильно и Гродно, в которых говорилось, что Сенат нарушил традиционные привилегии литовских городов, подтвержденные русской короной. В петиции виленского мещанства подчеркивалось, что евреи никогда не имели избирательных прав в этом городе и что они станут источником пагубного влияния, так как «не имеют они никакой идеи о морали». Далее в петиции говорилось, что общество утратит доверие к институтам самоуправления, как только они окажутся в руках иноверцев, стоящих ниже христиан по общественному положению. Иностранцы потеряют всякую охоту селиться в городе, где всем заправляют евреи, и кончится тем, что в Вильно только они и останутся[396].

Но на Сенат подействовала не столько мрачная картина будущей гибели Вильно, сколько ссылка на закон, по которому евреи в Литве никогда не пользовались правом заседать в муниципальных органах. Беннигсен подтвердил, что магдебургское право действовало на литовских землях задолго до их присоединения к России, а евреям, согласно ему, не позволялось участвовать в выборах. Тогда Сенату не осталось ничего другого, как ввести постановлением 25 августа 1803 г. порядок, при котором правило о замещении евреями трети выборных мест осталось в силе только там, где они и в прошлом имели избирательные права. Воспринимать же его как закон, дающий всем литовским евреям избирательное право, не следовало. В ответ на это поступила новая петиция от еврейских общин Виленской и Гродненской губерний от 31 августа 1803 г. Ссылаясь на екатерининские указы 1794 и 1795 гг., дозволявшие избрание евреев на муниципальные должности на основании Городового уложения, авторы петиции просили распространить эти права на всех евреев Российской империи[397].

Жалобы по поводу положения евреев поступали и с Украины. В 1802 г., в донесении центральным властям, киевский губернатор П. Панкратьев писал о неудовлетворительных результатах прежних мер по выдворению евреев из сельской местности. В растущем обнищании евреев он видел следствие взимания с них двойного налога и необходимости арендовать землю и жилье у польских помещиков. (Эта причина обнищания евреев была названа впервые[398].)

Этот калейдоскоп постановлений и петиций заставил министра внутренних дел, В.Кочубея, просить царя Александра распорядиться, чтобы Сенат наконец разобрался с избирательными правами евреев. 15 декабря 1803 г. Сенат получил соответствующее повеление императора и приступил к его исполнению. Был тщательно изучен ход событий и объяснена ошибочность предположений, приведших к появлению указа от 9 декабря 1802 г., который следовало отменить. В итоговом докладе Сенат выражал согласие с законодательным принципом, следуя которому надлежало отказать евреям во всех правах и привилегиях, если они не были им специально пожалованы в той или иной конкретной местности. Сенат признал, что на основании законов от 8 декабря 1792 г. и 3 мая 1795 г. евреи получили равные права с другими мещанами Белоруссии (точнее, белорусских земель, полученных по второму разделу). Литвы это не касалось, так как там оставалась в силе традиционная местная правовая система, отрицавшая представительство евреев в выборных органах[399].

Возможно, это было правомерное решение на основе законодательного прецедента, но оно породило множество дополнительных проблем. Литовские евреи оказались во власти своих христианских конкурентов: закон признавал их купцами и мещанами, несущими «равномерно все государственные и гражданские повинности с прочими их собратьями, в польских же других губерниях живущими», но от участия в стоящих над ними судебных и административных органах они были отстранены. В старой Польше это неравноправие компенсировалось существованием разрешенного властями самоуправляемого кагала, но в России екатерининский указ 3 мая 1795 г. ограничил сферу деятельности кагала лишь религиозными вопросами. Не было никаких оснований думать, что ограничение власти кагала не касалось литовских евреев, и так бесправных. Вопрос явно требовал дальнейших уточнений.

Проводником еврейской реформы стал особый орган, учрежденный Александром I 9 ноября 1802 г., – «Комитет для организации жизни евреев», или Еврейский комитет. Остается не совсем ясно, как именно возникла идея его создания и какие полномочия на него возлагались. Преамбула к «Положению о евреях» 1804 г. гласила:

«По жалобам, многократно к Нам в Правительствующий Сенат доходившим, на разные злоупотребления и беспорядки во вред земледелия и промышленности обывателей в тех губерниях, где евреи обитают, происходящие, признали Мы нужным указом, в день 9 ноября 1802 года Правительствующему Сенату данным, составить особенный комитет для рассмотрения дел к сему относящихся, и для избрания средств к исправлению настоящего евреев положения»[400].

Упомянутые здесь жалобы – это, вероятно, известные донесения предводителей дворянства либо обращения в Сенат по поводу избирательных прав евреев. Возможно также, что в преамбуле просто выражено общее ощущение необходимости еврейской реформы. Мотивация вполне могла исходить и от Г.Р.Державина, назначенного первым александровским министром юстиции в 1802 г., когда учреждалась система министерств. Как описывал дело сам Державин, Еврейский комитет был образован специально для того, чтобы осуществить его проект реформы, и должен был действовать через его же министерство[401]. Но следует с осторожностью относиться к свидетельству Державина, потому что он написал это уже после всех событий, стремясь доказать, что комитет не выполнил свой долг – не сумел поставить евреев под необходимый контроль.

Но, что бы ни утверждал Державин, совершенно очевидно, что Комитет с самого начала рассматривал несколько различных планов и, нимало не смущаясь, переделывал или отбрасывал существенные элементы державинского проекта. Комитет изучал даже такие особенности хозяйственной жизни Белоруссии, которые совсем не имели отношения к «Мнению» Державина. Так, рассматривался вопрос о чиншевой шляхте – группе обедневших дворян, не располагавших ничем, кроме родословной, которую русские власти хотели приписать к крестьянству[402]. Это показывает, насколько сложнее и многограннее была стоявшая перед Комитетом задача, чем представлялось Державину.

Если бы главной целью властей и вправду было претворение в жизнь державинского проекта, то едва ли царь мог бы собрать Комитет, менее пригодный к сотрудничеству с Державиным. За единственным исключением, он состоял из людей, неприятных Гавриилу Романовичу, олицетворявших, в его глазах, все дурное в окружении царя. Исключением был граф В.А.Зубов, брат последнего фаворита Екатерины II. Однако Зубов умер 21 июня 1804 г., раньше, чем государю был представлен окончательный вариант доклада Комитета, и не успел сыграть заметную роль в его деятельности. Прямым же идейным соперником Державина в составе Комитета был министр внутренних дел В.П.Кочубей. Отношения с Кочубеем и его министерством омрачала целая череда конфликтов из-за превышения Державиным должностных полномочий[403]. Но если Кочубея Державин просто не любил, то к его сотруднику и помощнику М.М.Сперанскому, делавшему блестящую карьеру в российской администрации, он пылал настоящей ненавистью. По словам Державина, Сперанский «водил Кочубея за нос». Хуже того, он будто бы продался евреям – в своих мемуарах Державин обвинил Сперанского в получении громадной взятки от еврейских общин за подрыв реформаторской деятельности Комитета[404]. Особенно раздражало Державина то, что Кочубей полностью полагался на Сперанского как в работе Комитета, так и во многих других делах.

Кроме названных лиц, в Еврейский комитет входили князь А.Чарторыйский и граф С.Потоцкий – оба поляки, а потому для Державина люди особенно неприятные. Как выходец из глубокой русской провинции, он был полон неприязни к «лукавым полякам», считал их предателями, норовившими сохранить благосостояние своей расчлененной страны в ущерб интересам России. Участие обоих поляков в Комитете дало Державину повод впоследствии заявить, что его «Мнение» оказалось совершенно выхолощенным в результате «польского заговора». «Заговорщики», при попустительстве русских членов Комитета, якобы намеревались сохранить в неизменном виде экономическую жизнь русско-польских пограничных земель, основанную на финансовой эксплуатации крестьянства магнатами при помощи евреев-посредников. И Чарторыйский, и Потоцкий как раз входили в число таких магнатов – оба имели крупные земельные владения и принадлежали к польской аристократии. Но сомнительно, чтобы они так или иначе выступали сторонниками сохранения существующего статуса евреев. Отношения между Державиным и Потоцким еще больше осложнились из-за произошедшего в 1803 г. знаменитого конфликта по поводу привилегий в Сенате – яростной публичной перепалки, после которой Державин несколько раз позволил себе вслух выразить сомнения в патриотизме Потоцкого[405]. При столь явной взаимной несовместимости участников, заседания Комитета нередко проходили очень бурно, так что его члены вряд ли опечалились, когда 8 октября 1803 г. Державин оставил государственную службу и пост в Комитете – впрочем, по причинам, не относящимся к последнему[406]. Его место занял новый министр юстиции, П.В.Лопухин, не сыгравший, впрочем, заметной роди в работе Комитета.

Хотя Державин невысоко ставил своих оппонентов, на самом деле это были люди весьма опытные, способные, облеченные доверием царя. Широко образованные, повидавшие мир, они, в отличие от Державина, были свободны от национальных предрассудков. Виктор Кочубей (1768—1834) учился в Швеции, Франции и Швейцарии, объехал всю Европу. До смерти императора Павла он занимал непростой и ответственный пост русского посла в Константинополе, а 8 сентября 1802 г. был назначен министром внутренних дел. Более того, он входил в Негласный комитет ближайших конфидентов Александра (вместе с Н.Н.Новосильцевым, графом П.А.Строгановым и коллегой по Еврейскому комитету А.Чарторыйским). Этот кружок молодых реформаторов тайно разрабатывал преобразования, к которым стремился недавно взошедший на престол император[407].

Князь Адам Чарторыйский (1770—1861) – потомок старинного литовского рода и один из ближайших сподвижников молодого Александра, особенно в сфере внешней политики. Блестяще образованный, учтивый молодой человек впервые попал в Россию в качестве заложника во время разделов и решил продолжать здесь свою карьеру, чтобы помогать восстановлению Царства Польского под русским протекторатом. Поскольку же Чарторыйский был далек от тайных происков и от желания сорвать планы государя, он был включен в Еврейский комитет как знаток польских дел[408]. Император Александр надеялся, что реформа получит поддержку и содействие со стороны поляков, – он был слишком умен, чтобы разделять державинские бредовые взгляды на этот народ. Так или иначе, Чарторыйский и Потоцкий, независимо от их политических пристрастий, все же были лучше подготовлены к обсуждению проблем Польши, пусть и с позиции заинтересованных польских магнатов, нежели Державин[409].

Граф Северин Потоцкий (1762—1829) получил образование за границей, в Люцерне и Женеве. В юности он был пылким польским патриотом и играл заметную роль в деятельности реформаторского Четырехлетнего сейма. Он был знаком с Тадеушем Чацким, энергично отстаивавшим в Сейме необходимость еврейской реформы. Затем Потоцкий примкнул к тем полякам, которые надеялись, что национальное возрождение настанет в их стране благодаря русскому трону, и в 1793 г. начал службу в России. Он был дружен с царевичем Александром Павловичем, что впоследствии привело его на высшие государственные должности. Среди них был и пост члена российского Сената, на котором Потоцкий деятельно прослужил много лет.

Кочубей, Чарторыйский и Потоцкий имели много общего. Все они были завзятыми либералами, каких множество появилось в начале александровского царствования. Они были приверженцами французского рационализма с его постулатом об образовании и «просвещении» как исходных двигателях совершенствования общества. Потоцкий и вошел в историю России, главным образом, благодаря своим трудам на ниве просвещения. В 1802 г. он был назначен главой Особого школьного комитета при Министерстве народного просвещения. Потом, в 1803—1817 гг., он служил начальником Харьковского учебного округа, где, прежде всего, пытался вывести Харьковский университет на европейский уровень. В Сенате он работал в Третьем департаменте, ведавшем наукой, образованием, искусствами, а также вопросами, связанными со статусом евреев[410].

К деятельности в сфере народного просвещения был в значительной мере причастен и Чарторыйский – в 1803 г. его назначили руководить образованием в польских губерниях. Он весьма целенаправленно использовал учебные заведения, а особенно – Виленскии университет, для распространения польского национализма. По воспоминаниям Чарторыйского,

«Виленский университет был чисто польским, и в четыре года вся русская Польша покрылась школами, в которых процветало польское национальное чувство. Университет, в который я назначил самых выдающихся литераторов и ученых в стране, наряду с заслуженными иностранными профессорами, руководил этим движением необыкновенно усердно и разумно. Последствия этого, о которых русские потом глубоко сожалели, в то время, казалось, естественно проистекали из благородных намерений императора в отношении поляков»[411].

Из этих слов Чарторыйского вытекают важные выводы: если школы можно использовать для того, чтобы сделать поляков хорошими гражданами Польши, то отчего бы не попытаться при их помощи сделать из евреев хороших российских верноподданных? Именно это и предусматривалось статьями об образовании в «Положении о евреях» 1804 г., особенно в части преподавания европейских языков.

Кочубей также занимался вопросами народного образования, а в 1801 г. был назначен членом Комиссии народного просвещения в Новороссийской и Астраханской губерниях. Поскольку и Державин признавал важность образования, то, по крайней мере, в этом вопросе в Комитете царило единодушие. В том же году, когда появилось «Положение о евреях», Александр дал ход глубинной реформе университетского образования, имевшей много схожих черт с еврейской реформой. Неудивительно поэтому, что первые десять статей «Положения» касались различных аспектов образования и просвещения евреев.

В деятельности Еврейского комитета играли важную роль и другие его сотрудники, но их участие хуже отражено в документах. Многие историки предполагали, что каждый член Комитета был уполномочен привлечь себе в помощь собственного «эксперта по еврейским делам». Сам Державин в свое время намеревался собрать несколько старейшин и прославленных раввинов для сотрудничества в практическом воплощении идей его «Мнения». В частности, он особо рекомендовал назначить консультантом Комитета Ноту Хаимовича Ноткина[412]. Ноткин являлся естественным кандидатом на этот пост, так как обладал одновременно важными экономическими связями с высшей русской бюрократией и явно выраженным стремлением преобразовать жизнь евреев. Он уже подавал проекты реформы генерал-прокурору Алексею Куракину в 1797 г. и Державину в 1800 г. По мнению Ю.Гессена, под влиянием того варианта реформы, который Ноткин представил в Еврейский комитет, удалось смягчить многие крайности державинского проекта[413].

Богатый купец и подрядчик из Белоруссии Абрам Перетц также был связан с Комитетом. Д.Фишман назвал его «еврейским помощником Сперанского»[414]. Перетц занимался налоговыми откупами, подрядами в кораблестроении, соляной торговлей и был в Петербурге человеком известным; первоначально же прочность его положения гарантировалась связями с фаворитом императрицы, Григорием Потемкиным. Он был близок с Михаилом Сперанским и другими русскими государственными деятелями. Родной дом Перетца в Могилеве являлся центром для финансовой и экономической верхушки белорусского еврейства, среди которой были и первые последователи берлинской Гаскалы. Поэтому вполне естественно, что в числе петербургских домашних Перетца оказался писатель Лейб Невахович, считающийся основоположником еврейской литературы на русском языке. Перебравшись в северную столицу, Перетц оторвался от еврейских корней – он даже не входил в правление Еврейского погребального общества в Санкт-Петербурге, единственного общинного института в городе, которой неизменно возглавляла элита общины[415]. В конце концов семья Перетца после 1813 г. перешла в православие. О степени их ассимилированности в русском обществе говорит то, что сын Перетца, Григорий, был замешан в восстании декабристов 1825 г. Неудивительно поэтому, что Перетц не проявлял такого же энтузиазма по поводу еврейской реформы, как Ноткин, и не соперничал с ним за влияние в Комитете.

Ноткин и Перетц принадлежали к старому, традиционному типу еврейского политика – штадлана, или высокопоставленного посредника. А Иегуда Лейб бен Hoax (или Лейб Невахович), живший в петербургском доме Перетца, воплощал совершенно новый для России тип политического деятеля – еврейского публициста[416]. Подобные публицисты, представленные во Франции Исааком де Пинто и Залкиндом Гурвитцем. использовали свое литературное дарование и виртуозное владение языком страны, чтобы занять место рядом с христианскими авторами, такими, как Х. – В.Дом, в борьбе за «гражданское совершенствование» евреев[417].

Неваховича часто считают одним из первых, если не самым первым, русским маскилом. По мнению Д.Фишмана, вариант его сочинения «Вопль дщери иудейской» на иврите «являлся сколь апологетическим произведением, столь и трактатом в русле Гаскалы»[418]. Следует отметить, что, даже порвав связь с иудаизмом и перейдя в христианство, Невахович сохранил интерес к Гаскале. Так, его имя значится среди подписчиков первоначального печатного органа берлинской Гаскалы, «Га-Меасеф», на 1809 г.[419]. Каковы бы ни были его идейные связи с маскилами, ничто в начале карьеры Неваховича не предвещало неизбежного разрыва между традиционалистами и Гаскалой. Совсем наоборот: Невахович выступал как официальный переводчик с еврейского на русский в знаменитом деле Шнеура Залмана и упомянул об освобождении главы хасидов в оде на восшествие Александра I на престол в 1801 г.[420].

Невахович первым из русских евреев попытался воздействовать на их восприятие русским обществом, издав в Санкт-Петербурге в 1803 г. свое произведение «Вопль дщери иудейской» на русском языке. На появление книги, несомненно, повлияла деятельность Еврейского комитета, так как автор посвятил ее министру внутренних дел Виктору Кочубею. Исправленный и дополненный перевод на иврите вышел в Шклове в 1804 г. под названием «Кол шаават бат иехуда» и был посвящен двум главным еврейским участникам Комитета, Ноте Ноткину и Абраму Перетцу. Сверх того, русская версия «Вопля» включала в себя риторическое обращение, озаглавленное «Чувства верноподданного по случаю учреждения Комитета для Устроения евреев к пользе государства и их самих», и драматическую сцену между Религиозной Нерепимостью, Правдой и Терпимостью, которая заканчивалась тем, что буйная Нетерпимость обращалась в бегство.

Невахович не просил для евреев никаких особых прав перед законом, а обращался к общечеловеческим идеалам, призывая к фундаментальному изменению в отношении православных к евреям. Сочинение написано в сентиментальном стиле своей эпохи и отражает различные течения мысли французских просветителей. Невахович воплотил многострадальный еврейский народ в образе «Дщери Иакова», преследуемой и гонимой из земли в землю и наконец обретающей убежище в веротерпимой александровской России. Он обращался к русскому народу с просьбой подтвердить истинность тех упований, которые возлагал на него еврейский народ. Ведь, как писал Невахович, у русских уже нет причин ненавидеть евреев, так как сама Природа вопиет против религиозной нетерпимости. «Невинные младенцы, сколь бы различна ни была вера их родителей, играют друг с другом без неприязни, любя друг друга без малейшей ненависти; но, о ужас! – они начинают говорить и родители разлучают их, разлучают навеки»[421]. Вслед за Джоном Локком, Невахович утверждал, что именно неправильное воспитание и предрассудки превращают товарищей детских игр в смертельных врагов. Бессмысленной ненависти, порождаемой религиозным фанатизмом, он противопоставил ценности, выраженные в произведениях, легших в основу взглядов французских просветителей, – в трактате Мендельсона «Иерусалим» и в драме Лессинга «Натан Мудрый». Невахович напомнил читателям, что старые суеверия несут людям лишь ненужные страдания[422].

Далее автор призывал христиан осознать прирожденные дарования евреев: «Вы ищете в человеке еврея – нет, ищите в еврее человека, и будьте уверены, что найдете его». Он писал, что многих христиан уже связывают с евреями дружественные отношения, а если случается, что отдельные евреи совершают дурные поступки, то это результат многовековых религиозных преследований. Евреи, сохранившие веру в чистоте, не могли не быть хорошими людьми и хорошими гражданами, ибо, как показал Мендельсон, в иудаизме есть все, что должно быть в человечном и гуманистическом учении[423].

Стремясь помочь работе Еврейского комитета, Невахович обращался к принципам знаменитого екатерининского «Наказа» Уложенной комиссии 1767 г. В этом документе говорится о тщетности стремления исправить недостатки целого народа лишь устрашением и наказаниями. С другой стороны, в таких странах, как Англия, Голландия и Дания, гражданские права сделали евреев полезной составной частью общества[424]. В заключение Невахович обращался к русскому народу:

«Благородные россияне! – деяния ваши чрезвычайны; величие подвигов ваших уменьшает, или со временем уничтожает уныние побежденных вами народов. Никому не постыдно быть вам покоренным, вам, превышающим самый Рок.

Когда вы повелеваете Року, – и Рок опускает долу тяжкий и страшный свой жезл: то повелите ему, да престанет он гнать народ иудейский! – Ведаю, что переменить сердца и мысли есть дело труднейшее в свете и требующее, может быть, столетнего труда: но ведаю и то, что предприятия россиян имеют всегда быстрейшие и почти неимоверные успехи. Дух Севера взыскует великих дел, и так да утвердит он новую и блистательную эпоху, переменив образ мыслей об уничиженной и слезящей дщери Израиля!»[425]

Еврейские общины Российской империи максимально использовали присутствие своих влиятельных представителей в Петербурге. По-видимому, Державин не ошибался, утверждая, что евреи собирают крупные денежные суммы на «подарки» членам Еврейского комитета и что посредником в этих делах выступает не кто иной, как Нота Ноткин[426]. Такова была обычная еврейская практика ведения дел с христианскими властями, и такие «подарки» редко не принимались, несмотря на праведный гнев Державина.

Общинная книга записей минского кагала, или «пинкас», содержит красноречивые свидетельства подобного рода. 31 октября 1800 г. старшины кагала ассигновали средства на поездку делегации в Витебск «для изучения тамошних учреждений»[427]. Это постановление выглядит странно. Чему могла научиться крупная и гордившаяся собой община Минска у своей скромной витебской «младшей сестры»? Чтобы понять это, надо вспомнить даты: Витебск входил в состав Российской империи с 1772 г., Минск же – только с 1793 г. Поэтому минские кагальники хотели узнать, «как это делали в Витебске», чтобы овладеть тонкостями обращения с новыми русскими хозяевами.

Книга минского кагала показывает, насколько серьезно общинное руководство относилось к поддержанию хороших отношений с христианскими властями. Они прекрасно изучили календарь своих соседей и преподносили им подарки к Пасхе, Рождеству, Новому году. Например, на Рождество 1802 г. кагал раздал в подарок 82 фунта сахара-рафинада. В 1803 г. минский городничий получил 15 рублей как свадебный подарок. В 1797 г. представителю кагала выделили деньги «на устройство в ратуше закуски и попойки для судей, занимающихся ныне в ратуше делом еврейских ремесленников, которое поступило в магистрат». В 1802 г. кагал внес 100 рублей в городскую казну «в счет иллюминации при случае визита Императора Александра 1-го в Минск»[428].

Петербургские штадланы, как хорошо понимали провинциальные общины, попали «в случай» и получили доступ к высшим лицам в государстве лишь благодаря своему богатству и капризу фортуны. Польское еврейство выработало иные, более изощренные методы защиты своих интересов, воплощенные в общегосударственных еврейских советах, или ваадах. Эти органы официально признавались польским государством. В них входили представители, которые, в отличие от штадланов, по всей форме назначались своими общинами. И хотя польское государство упразднило ваады в 1764 г., традиции и приемы их деятельности продолжали существовать. Нередко фактическое наличие ваадов заставляло власти считаться с ними, как было в 1789 г., когда полномочные представители кагалов отправились в Варшаву для защиты еврейских интересов на Четырехлетнем сейме[429]. В России подобным примером была еврейская депутация с обширными полномочиями, явившаяся в 1785 г. из Белоруссии в Петербург, чтобы просить Сенат гарантировать права евреев, данные им Городовым уложением[430]. Всякий раз, как евреям представлялся случай выступить советниками официальных властей, они проявляли полную готовность к сотрудничеству, как, например, в августе 1773 г., когда еврейские делегаты собрались в Полоцке по приглашению властей[431].

Неудивительно, что, впервые услыхав о создании Еврейского комитета, евреи откликнулись на это известие традиционным образом, освященным временем. Император Александр назначил членов Комитета в ноябре 1802 г., а шесть недель спустя собралось руководство минского кагала, чтобы избрать представителей в столицу:

«Вследствие распространившихся неблагоприятных слухов из столицы, Петербурга, о том, что дела, касающиеся всех евреев вообще, переданы ныне в руки пяти сановников, с тем, чтобы они распоряжались ими по своему усмотрению, необходимо поехать в столицу С. – Петербург, и просить Государя нашего, да возвысится слава Его, чтобы они не делали у нас никаких нововведений»[432].

Когда правительство, предупрежденное Нотой Ноткиным, узнало о тревоге и волнении в еврейских общинах, оно решило использовать ситуацию, чтобы получить нужные Комитету сведения от самих евреев. 21 января 1803 г. министр внутренних дел Кочубей разослал циркуляр губернаторам западных губерний, в котором велел им внушить еврейским общинам, что

«…при учреждении комитета о евреях никак не было в намерении стеснять их состояние или умалить существенные их выгоды; напротив того, предполагается им лучшее устройство и спокойствие, а потому оставались бы они в твердой уверенности к правительству, пользу их надзирающему»[433].

Одновременно Кочубей распорядился, чтобы каждый губернский кагал выбрал депутатов и направил их в столицу «для личного объяснения, открыв способы самим кагалам, чрез посредство начальников губернии, изъяснить мысли их о лучшем устройстве, и таким образом удостоверив заключения свои всеми сведениями и сравнив их со всеми местными уважениями»[434]. По предположению Ю.Гессена, из-за финансовых трудностей лишь общины Минска, Каменец-Подольска, Могилева и Киева смогли направить представителей в столицу, причем многие их них были купцами первой гильдии[435]. Первые еврейские делегаты начали прибывать летом 1803 г.

Существует мало документальных свидетельств об их роли как информаторов или консультантов в период разработки первого варианта «Положения». В официальном обзоре деятельности Комитета просто говорится, что еврейским депутатам был представлен проект «Положения» на предмет исправлений и дополнений. После долгой проволочки депутаты ответили, что не могут дать свои замечания, не посоветовавшись с общинами, и попросили шесть месяцев на консультации. Комитет не согласился, так как предвидел, что «по опыту медлительности в объяснениях депутатов» консультации эти окажутся бесполезными. Мало того, «по неопределенности и разнообразию мнений» они лишь вызовут распространение вредоносных слухов среди евреев. Тем не менее твердо придерживаясь того принципа, что евреи должны участвовать в преобразовании своей собственной жизни, комитет приказал губернаторам передать проект «Положения» в кагалы, чтобы «не делая в статьях сих никакой отмены, представили они виды свои к дополнению их новыми средствами, кои бы пользе их, по местными уважениям, принять было можно»[436].

Комитет был весьма разочарован ответами, полученными из общин. Главное требование кагалов состояло в том, чтобы вступление в силу различных статей нового «Положения» было отсрочено на пятнадцать-двадцать лет. В первую очередь это касалось статей, относящихся к виноторговле и арендаторству. Утомленный несговорчивостью евреев. Комитет отверг эти просьбы и подал окончательный проект «Положения» на утверждение императору.

И современники, и позднейшие историки критиковали политику общинного руководства и его представителей в столице как бессмысленное упрямство. Безымянный комментатор – определенно, еврей – в 1807 г. писал о представителях общин в Петербурге, что «выбор их руководим был одним суеверием и страстью богачей». Он привел нелестное для них сравнение с просвещенными петербургскими штадланами, впрочем сожалея о том, что последние не сумели воспользоваться своей образованностью и просвещенностью, чтобы критически осмыслить истинное положение вещей[437]. Эту тему развил Ю.Гессен, описавший кагальную верхушку как богатых плутократов, хозяев общины и врагов всяких перемен, пусть даже выгодных для общины в целом, но грозящих их полновластию[438]. Эта политика привела к неудаче: «Таким образом, надо думать, что влияние депутатов отразилось на „Положении“ в самом ничтожном размере»[439].

Но столь строгие оценки опровергаются данными из архивов. В них сохранились документы минского и киевского губернских кагалов, говорящие о хитроумных – и до известной степени успешных – шагах, предпринятых в связи с разработкой проекта «Положения»[440]. В частности, есть сведения о том, что кагалы пытались защитить интересы всех слоев общества, а не только общинной аристократии. Так, минский кагал внес предложение разрешить богатым евреям покупать деревни, чтобы строить в них мануфактуры и нанимать на работу бедных евреев[441]. Конечно, здесь явно отразились интересы элиты кагала, тем более что затем следует рекомендация разрешить евреям – владельцам таких деревень, заводить в них винокурни. Но одновременно кагалы горячо предостерегали от последствии поспешных переселений, утверждая, что главными жертвами окажутся еврейские бедняки.

Язык ответов еврейских общин был взвешенным и четким. Киевский кагал, в духе правительственной риторики, писал о «священном долге» евреев следовать указаниям властей ради собственного экономического преображения[442]. Авторы рекомендаций явно понимали, что прямое сопротивление принесет нежелательный результат, и старались облечь свои возражения в мягкие формулировки. Труднее всего было кагальным старшинам проникнуть в суть высокопарных слов «Положения», и объяснить его составителям реалии экономической жизни сельских евреев. Из Минска предупреждали о возможных экономических последствиях «Положения», верно предвидя, что скоропалительное выселение евреев из сельской местности и перемещение их в города подорвет силы общины и приведет к всеобщему краху еврейства[443].

Киев, со своей стороны, напоминал о последствиях для крестьянского хозяйства. После отъезда еврейских корчмарей (численность которых оценивалась в 30 тысяч человек) такому же числу трудоспособного крестьянства пришлось бы оторваться от хозяйства и занять их место. Деревенская корчма являлась не просто источником «отравления крестьянства». Она выступала как главный канал связи с рынком. Еврей-посредник скупал небольшие излишки крестьянской продукции и удовлетворял потребности сельского населения в товарах, не производившихся в деревне. Разрушение еврейской коммерческой сети в селе привело бы к обеднению и деревни, и самих евреев. Оба кагала соглашались, что экономическое преобразование жизни евреев желательно и необходимо, но лишь при условии его постепенного осуществления на протяжении десятилетий. Поспешность же могла привести к катастрофическим последствиям, что и подтвердили дальнейшие события[444].

И Киев, и Минск выделили сферу, в которой жизнь евреев особенно остро нуждалась в изменениях. Многие евреи проживали в частных имениях, где полностью зависели от прихотей и капризов хозяев-магнатов. Переход крупных коронных владений в частные руки ухудшил положение дел. Поэтому, если правительство действительно желает защитить и исправить евреев, писали из кагалов, следует установить законодательные преграды помещичьему произволу в отношении евреев. Стоит ли удивляться, что этот разумный совет, поддержанный киевским и минским губернаторами, не отразился в «Положении», составленном при участии польских магнатов. Единственный его отзвук слышался в неопределенных словах «Положения» о том, что евреи – народ свободный и не подлежат закрепощению. Отношения между евреями и владельцами их местечек – «штетлов» со временем не улучшались, служа постоянным поводом для еврейских прошений и жалоб[445].

Неспособность кагалов отсрочить или изменить план катастрофической перекройки общества, приведенный в действие «Положением», заставляла историков расценивать их тактику как полное поражение. Но в этих оценках не учитывается один явный успех политики кагалов – в основном из-за того, что он никак не отразился в окончательном варианте «Положения». Из ответов общин вытекает, что, до предпоследнего варианта включительно, в проекте «Положения» присутствовала идея учреждения Синедриона, как задумал его Державин и, отчасти, Нота Ноткин. Раньше высказывалось предположение, что грандиозные планы установления особой должности «протектора» евреев были отброшены на ранней стадии деятельности комитета, возможно – когда его покинул Державин. Киевский и минский кагалы потратили на борьбу с этим планом не меньше сил, чем на сопротивление замыслу запретить евреям виноторговлю. По мнению минского кагала. Синедрион принадлежал истории евреев и не имел аналогов в современности. Никакой верховной еврейской власти не существовало, и было бы крайне нереалистично воображать, будто какой-то орган окажется способен установить единые правила пестрой и причудливой ритуальной практики евреев, в частности, в вопросах кошерности и трефности[446]. Киевские кагальники, полностью соглашаясь с мнением об искусственности идеи возрождения Синедриона, попытались придать замыслу такой поворот, чтобы он соответствовал традиционной практике. Они объясняли, что никакой съезд раввинов не сможет претендовать на верховный авторитет среди евреев. Более того, неизбежные при этом разногласия посеют среди евреев лишь разлад и смятение. Однако, говорилось далее, у раввинов имеются свои методы, которые можно использовать на благо реформ. Так, раввинские суды могли служить для рассмотрения мелких, в пределах ста рублей, исков бедных евреев. Можно было и разрешить раввинам назначать телесные наказания нарушителям еврейских религиозных законов[447]. Но оба эти конкретные предложения были отвергнуты Комитетом, а заодно и сам принцип введения еврейского центрального института власти. Так что надо воздать должное представителям русского еврейства за то, что они спасли своих единоверцев от появления «Святейшего Синода для евреев» во главе с обер-прокурором – христианином. Такой исход дела нельзя было считать совершенно невозможным – ведь существовала же тогда во Франции подконтрольная государству Еврейская консистория.

Обсуждения в Комитете не сводились к шедшим за закрытыми дверями дебатам с участием сановников и евреев-консультантов. Целый ряд частных лиц направил в Комитет составленные по собственной инициативе предложения реформы. В этом отразился растущий интерес общества к еврейскому вопросу[448]. И наконец, чиновники из Комитета обратились к разработкам своих коллег и предшественников. Они хорошо знали о таких проектах, как тот, что подготовил Тадеуш Чацкий для Четырехлетнего сейма[449], или более скромные доморощенные сочинения Державина, Фризеля и Ноты Ноткина.

Нам легко оценить те исходные принципы, с которыми члены Комитета приходили на его заседания, потому что на каждом заседании фиксировались принципиальные положения и общие установки. Комитет явно подходил к проблеме с позиций реформизма в духе Просвещения. Твердо веря в способность власти решать социальные проблемы, члены Комитета руководствовались принципом, согласно которому евреи должны были согласиться терпеть временные ограничения или неурядицы взамен на обещания лучшей жизни в будущем. (Представители киевского и минского кагалов проявили себя ловкими политиками, прибегнув к этому риторическому приему, чтобы, с одной стороны, продемонстрировать верность и поддержку правительству, а с другой, постараться отсрочить грядущие трудности и переселения.) Во всех декларациях Комитета звучала вера в возможность исправить человеческую природу воспитанием и просвещением. Это иллюстрируют многие документы, распространявшиеся среди членов Комитета.

Первый их этих документов представлял собой анонимный меморандум, озаглавленный «Предварительный взгляд на евреев,» который Ю.Гессен приписывает перу графа Потоцкого[450]. Автор документа писал о громадной ответственности за судьбу шести или семи сотен тысяч человек, которую брал на себя Комитет перед Богом и обществом. Он напомнил, что свыше восемнадцати веков евреи подвергались гонениям, не допускались ни к каким почтенным занятиям, несли бремя непосильных налогов, терпели ненависть окружения. Это неизбежно развращало их, порождая пороки, которые многим казались свойственными евреям от природы. Поэтому, по мнению автора. Комитету надлежало различать недостатки, которые развились у евреев из-за вековых преследований, и слабости, присущие им, как и всем другим людям. Например, евреев обычно считали хитрыми и бесчестными, но именно хитрость помогала им справляться с трудностями. Традиционно евреи были ростовщиками, потому что нормальные, уважаемые занятия были им недоступны, как и право владеть землей. Если евреи, без сомнения, мошенничали в сделках, то следовало признать, что двойное обложение невыносимой ношей лежало на их плечах, делая их не слишком разборчивыми в средствах добычи денег. Необходимо было отвратить евреев от вредных занятий, таких, как корчемство, и приставить их к полезным хозяйственным делам, особенно к земледелию. Автор признавал, что евреи питают неприязнь к христианам, но видел в этом естественную реакцию народа, живущего под игом рабства и тирании. А если временами уровень рождаемости у этого беспокойного народа бывал слишком высок, то могла ли жаловаться на это Россия с ее необъятными просторами?

Словом, как полагал анонимный автор документа, евреев можно было переделать в достойных членов общества, ограничивая их «вредоносную» деятельность и поощряя полезную. Следовало обязательно разрешить осторожное и постепенное переселение евреев, а также дать их торговцам и ремесленникам право на большую мобильность, хотя эта мера не исключала неукоснительного соблюдения действующих городских и региональных привилегий. (Это была важная мысль, ведь в Сенате как раз шли слушания по поводу литовских губерний.) Предстояло добиться культурного сближения евреев с христианами. Средством достижения всех этих целей выступала традиционная панацея эпохи Просвещения – образование. Предполагалось, что осознание превосходства христианской культуры заставит евреев отказаться от собственной культурной обособленности[451].

Одной из распространенных идей Просвещения была теория о решающем влиянии климата и окружения на характер народа (к таким факторам должны бы относиться и связи между евреями и христианами). Некоторые философы, например Гольбах, заключали из этого, что евреи – народ безнадежно и непоправимо чуждый Европе. Впрочем, анонимный комментатор следовал за Монтескье в своей уверенности, что будущие реформы осуществятся не путем принуждения, а в результате постепенных шагов[452]. Этот подход оказал весьма важное влияние на дискуссии в Комитете.

Второй документ – запись в журнале протоколов Комитета за 20 сентября 1803 г. В ней сведены вместе разные формулы идей Просвещения, а постоянно повторяющийся призыв к постепенности и умеренности вообще присущ всем дошедшим до нас материалам Комитета.

«Что преобразования, производимые властью правительства, вообще не прочны, и особенно в тех случаях малонадежны, когда власть сия должна бороться со столетними навыками, с закоренелыми заблуждениями, с суеверием неумолимым; что посему лучше и надежнее вести евреев к совершенству, отворяя только пути к собственной их пользе, надзирая издалека за движением их и удаляя все, что с дороги сей совратить их может, не употребляя, впрочем, никакой власти, не назначая никаких особенных заведений, не действуя вместо их, но раскрывая только собственную их деятельность. Сколь можно менее запрещения, сколь можно более свободы. Вот (изъяснял комитет) простые стихии всякого устройства в обществе!

В исчислении вероятностей, определяющих действие человека, первым основанием (изъяснял комитет) должно всегда полагать частный прибыток, сие внутреннее начало, нигде и никогда не престающее и от всех законов ускользающее, когда сии законы для него стеснительны. Что правительства, кои в учреждениях политических забывали или пренебрегали сию истину, не редко принуждены бывали, после великих издержек, оставлять свои предприятия. Что можно было бы представить множество примеров бесплодных в сем роде попыток, в торговле, в ународовании, в просвещении: везде, где правительства мнили приказывать, везде являлись одни только призраки успехов, кои, подержась несколько времени на воздухе, исчезали вместе с началами, их родившими. Что, напротив, во всех учреждениях, кои заводились нечувствительно, образовались частным прибытком, поддерживались свободою и были только покровительствуемы правительством, была видима внутренняя сила, их утверждающая, существовало непоколебимое основание, временем и личною пользою положенное.

Все сии уважения (изъяснял комитет) заставляют и в образовании евреев предпочесть средства тихого ободрения, возбуждения собственной их деятельности и пресечения только тех препятствий, кои зависят непосредственно от правительства и сами собою пресечься не могут»[453].

Завершая свои труды, члены Комитета испытывали удовлетворение от того, что неукоснительно следовали этим предначертаниям. В докладе, приложенном к законопроекту, представленному государю. Комитет с гордостью отмечал, что «по всем сим рассуждениям и по сравнению настоящего „Положения о евреях“ со всеми теми, кои в других государствах для них были сделаны. Комитет остается уверенным, что, судя по местным обстоятельствам, нигде не было употреблено к сему средств более умеренных, более снисходительных и с пользами их теснее соединенных»[454].

Именно такие ощущения царили в обществе, и о популярности их можно судить по материалу из журнала «Вестник Европы», касающемуся работы Еврейского комитета. В статье анализировались распространенные обвинения и предрассудки, связанные с евреями, которые приписывались «глубоко коренящемуся гнету, переносимому ими в течение столетий». Комитет же, по мнению автора статьи, нашел нужное лекарство в образовании, которое и превратит евреев в хороших подданных, точно так же, как Петр в свое время делал русских хорошими подданными.

«Можно ли сомневаться в том, что мы со временем будем иметь своих Мендельзонов? Александр повелел отворить двери университетов и гимназий для молодых евреев и позволил им без всякого различия воспитываться и учиться наравне с природными жителями, позволил отработывать природные способности к изящным художествам в Императорской Академии; представил право достигать до высших степеней по части ученой. Сими статьями начинается высочайше одобренное учреждение о евреях. Правительству нужно образовать полезных граждан, а воспитание есть единственное к тому средство»[455].

Евреи, со своей стороны, должны были подчиниться новому закону и найти себе достойное место в обществе. Настало время евреям забыть виновников их несчастий – римских императоров-воинов Тита и Адриана (а заодно, вероятно, забыть и предполагаемую еврейскую тягу к Палестине), и искать защиты под сенью крыл Северного Орла. Теперь евреи могли, не кривя душой, сказать: «Я – сын отечества»[456].

Если и Еврейский комитет, и его критики гордились либеральностью нового закона, то не менее важны были и высказанные им мысли об экономической роли евреев в обществе. Они представляли собой объединенное наследие Каховского, Фризеля и особенно Державина: веру в то, что евреи угрожают благополучию западных губерний. Отразить эту угрозу можно было, лишь «обезвредив евреев». Важнейшей задачей властей была защита крестьянства. Благополучие же самих евреев – второстепенной. И если Комитету случалось отступать от своей обычной умеренности и взвешенности, то именно по этому вопросу[457]. При всех добрых намерениях его авторов, «Положение» 1804 г. содержало не только привилегии, но и ограничения и отличалось непоследовательностью и двойственностью, столь характерными для российского законодательства о евреях с самого 1772 г. Это становится ясно при ближайшем рассмотрении нового кодекса.

«Положение» 1804 г. важно не только тем, что в нем предусмотрено, но и тем, что в нем не предусмотрено. Концепция реформы в целом сложилась под воздействием важного упущения: авторы не предусмотрели упразднение кагала. Конечно, сохранение кагала устраивало наиболее заинтересованную в нем категорию – самих евреев, но оно о многом говорит и относительно конечных намерений Еврейского комитета.

Несмотря на то, что российской государственности не чужды были разные формы автономии и особого статуса, сложившееся отношение к кагалу, казалось бы, означало, что власти всерьез задумаются над его упразднением. Похоже было, что весь корпус сведений о статусе кагала, собранных русскими властями с 1772 г., убеждает в необходимости его отмены. Существовал и пример иностранных государств: Державин в своем «Мнении» писал, что в Австрийской империи и в Пруссии кагалы уже запрещены. Наконец, самым убедительным и знаменитым был пример эмансипации евреев во Франции в 1792 г. Этим политическим актом была демонстративно отменена общинная структура, невзирая на сопротивление самих еврейских общин. Прием, выработанный французами – отмена общины при сохранении ответственности евреев за ее долги, – убеждал в том, что упразднение кагала не сулит крупных финансовых неприятностей, если правительство решится переступить через правовые тонкости.

С тех пор как установилась власть России над присоединенными польскими землями, донесения чиновников постоянно говорили о необходимости упразднить кагалы. В докладе Каховского в 1773 г. это, несомненно, подразумевалось, а Фризель, Державин и Франк прямо ставили успех своих проектов в зависимость от замены кагалов другими политическими и социальными институтами. Еврейский комитет был прекрасно знаком с этими взглядами и разделял их. Это мнение ярко отразилось и в докладе, которым Комитет сопроводил проект «Положения», представленный царю. В четырех разделах этого доклада рассматривались пагубные последствия существования кагалов. Первый раздел под названием «Главные сведения, собранные о положении евреев», содержал язвительную критику кагала и власти раввинов:

«Невзирая на… связи, законом положенные, они составляли всегда особенное свое управление. Уединяясь, так сказать, от всех общих установлении, они всегда старались все дела свои гражданские вместить в кагалах, а духовные – в синагогах… Все, что принадлежит до внутренней их полиции, до сбора податей, до сборов по имениям, по содержанию аренд и по всем делам их экономическим, всегда разбирается и определяется в кагалах. Влияние раббинов на дела духовные – почти неограниченно. Не имея никакой открытой и законом уполномоченной власти к исполнению своих определений, они, силою предубеждений, суеверий, навыков, клятвами и запрещением, вознаграждают, часто с избытком, недостаток сей законной силы. Сборы, под видом подаяний для бедных и другими предлогами взимаемые, доставляя в распоряжение их довольно значащие суммы, дают им новое орудие власти»[458].

В докладе не только не делалось попыток смягчить эти обвинения, но дальше, в разделе «Порядок, коему Комитет признал лучшим следовать», приводился пример еврейской несговорчивости – обструкционизм еврейских депутатов и самих кагалов в ответ на усилия Комитета. В третьем разделе выделялись главные черты, отличающие евреев от христиан и нуждающиеся в исправлении, прежде чем можно будет проводить реформы. Первым значилось «отделение евреев от общего управления», благодаря которому им всегда удавалось сохранять замкнутость жизни общин, свои законы и обряды. Сферами же, в которых, по мнению Комитета, реформы были нужнее всего, являлась отмена еврейского самоуправления и уравнивание евреев с остальным населением под началом единой администрации[459].

Но после этого пространного обвинительного заключения Еврейский комитет все же оставил в силе функции тех самых должностных лиц, которые составляли автономное еврейское управление. Согласно 50-й статье «Положения», каждая еврейская община имела право раз в три года избирать одного раввина и троих кагальных старшин. И хотя раввинат подвергся некоторым ограничениям, у раввинов оставалось достаточно власти и авторитета, чтобы содействовать контролю кагала над общиной в целом, особенно если старшины намеревались прибегнуть к незаконным действиям, вроде наложения проклятия или изгнания из общины. В прошлом они, несомненно, к этому тяготели.

В «Положении» почти ничего не говорилось о том, что может и чего не может делать сам кагал, но такое умолчание означало, что большинство привилегий осталось за кагалом. Фактически же если в указе 3 мая 1795 г. говорилось, что власть кагала должна касаться только религиозных дел, то среди специально оговоренных «Положением» его полномочий вновь появилась одна из светских функций. Речь идет об основе принудительной власти кагала – распределении налогов. Статья 54 «Положения» гласила:

«54. Кагалы должны наблюдать, чтобы казенные сборы, доколе они пребудут в настоящем их положении, были исправно и бездоимочно вносимы; они должны распоряжать вверяемыми им от общества суммами, давая в употреблении их отчет обществу и представляя таковой же на русском и польском языке, в городах городничим, в казенных селениях исправникам, в помещичьих местечках помещикам, и во всех сих случаях подвергаются суду и наказанию по всей строгости законов, если отчеты, даваемые ими начальству, в чем-либо найдутся не сходны с подлинными, даваемыми обществу. Впрочем, ни под каким предлогом не должны они, без ведома начальства, налагать новых податей, под страхом не только взыскания лично с них всего ими вновь положенного, но и законного суда и наказания»[460].

Возвращение русским правительством еврейской общине ее самоуправления имело и дополнительное значение. Как было отмечено. Сенат как раз в это время отменил равное, или пропорциональное, представительство евреев в городском самоуправлении, в противоположность екатерининской политике. Сенат был прекрасно осведомлен о дискуссиях в Комитете, а тот, со своей стороны, был информирован о новейших ограничениях, наложенных на литовское еврейство. (Направляя Кочубею экземпляр последнего доклада о конфликте в Литве, Сенат указал, что это постановление не должно повлиять на ход рассуждений Комитета, тем самым молчаливо приглашая Комитет навести порядок в этой ситуации, если он того пожелает[461].) Но Комитет не откликнулся на это приглашение корпусом единых политических прав для еврейского мещанства и купечества. Зато одновременно он подтвердил и даже укрепил важные привилегии кагалов, явно продемонстрировав тем самым, что его не слишком сильно заботит интеграция евреев в российское общество.

Какие же еще мотивы стояли за решением сохранить кагал? Возможно, например, что Комитет последовал собственным многочисленным советам по поводу умеренности, постепенности и терпимости и, поддавшись этим абстрактным принципам, отошел от прежних четких суждений. При этом выяснилось, что, напротив, в других случаях умеренность не так уж необходима. Так, либеральные положения о реформе образования были настолько густо обставлены всевозможными ограничениями и условиями, что в итоге не имели почти никакой силы. И в вопросе о виноторговле, в котором немедленные бескомпромиссные шаги грозили повлечь за собой экономические потрясения и хаос в обществе. Комитет отказался изменить или исправить свои поспешные решения. Однако, судя по риторическим высказываниям Комитета, противодействие со стороны кагалов являлось, по меньшей мере, такой же серьезной проблемой для реформаторов, как и виноторговля.

Быть может. Комитет растерялся, не имея опыта в делах, связанных с еврейством, и потому был вынужден оставить кагал в качестве некоего консультативного института[462]. Подобная осторожность вполне могла бы объясняться страхом перед трудностями, к которым вело упразднение кагала – единственной организационной структуры еврейского общества. Но эти аргументы выглядели бы правдоподобными, если бы не некоторые взгляды Комитета, отразившиеся в его документах. Весь смысл «Положения» заключался в том, что следование принципам личной заинтересованности, просвещения и образования непременно приведет к появлению нового, «исправленного» еврея, достойного и доверия, и места в русском обществе. И Фризель, и Державин, и Франк, и даже Ноткин настаивали на фундаментальных преобразованиях. Ведь для чего понадобится евреям кагал, если их экономические интересы будут обслуживаться и оформляться вне его, в городском управлении или в гильдиях? Для чего нужна будет им школьная система кагала, если образование они станут получать за его пределами, в широком христианском мире? Центральная идея реформы состояла в том, что евреи, «просветившись», сами с отвращением отбросят прежний образ жизни, что и устранит всякую потребность в кагале. Или, может быть, план был таков: позволить кагалу существовать в роли «живого ископаемого», пока просвещенные евреи сами его с легкостью не отринут.

Эти парадоксы легче разрешить, если вспомнить, что существовало два разных мотива, толкавших правительство на реорганизацию еврейского общества. Первый – стремление улучшить судьбу евреев, превратив их в просвещенных, полезных членов общества, наравне со всеми россиянами участвующих в его жизни. Второй – желание защитить крестьянство от злоупотреблений, в которых прямо или косвенно обвинялись евреи. При ближайшем рассмотрении становится ясно, что первый мотив всегда подчиняли второму, сознательно или неосознанно. Если было признано, что евреи эксплуатируют крестьян, то следовало предпринять незамедлительные жесткие шаги: переселения, ограничения, строгий надзор. Неудобства, которые несли эти меры еврейскому обществу, искупались ожидаемыми преимуществами для христанского общества. Существовало также понимание, что «просвещение» евреев, как и их включение в новые профессиональные категории, вызовет упорное сопротивление еврейского общества, которое центральным властям придется преодолевать с трудом. Вот тут-то и окажутся уместны и необходимы «сдержанность и терпимость».

Вопрос об аннулировании кагала рассмотрен нами так детально из-за его отдаленных последствий для русского еврейства. Упразднение этого института произошло только через сорок лет, в 1844 г., и осуществил его император Николай I, гораздо меньше расположенный к евреям, чем Александр или любой из его советников. Но политика Николая I была ближе к насильственной ассимиляции, чем к интеграции. А в 1804 г. упразднение кагала значительно способствовало бы именно процессу интеграции. На всем протяжении русской истории до 1917 г. это был едва ли не самый удобный момент, когда евреи, свободные от неправоспособности и от особого статуса (впрочем, последнее, пожалуй, все же сомнительно), могли бы начать трудный путь к сознательной интеграции в российское общество. В 1804 г., с учетом политической реальности, было больше шансов объявить и осуществить такие реформы в Белоруссии и в Литве, чем в великорусских губерниях. (Можно было бы возразить, что решение властей задобрить литовских поляков, оставив им все прежние привилегии, в конце концов свело бы на нет эту программу. Но власти готовы были к столкновению с могущественным сословием землевладельцев по вопросу о еврейской виноторговле.) Пример богатых татарских купцов юга России при Екатерине свидетельствовал о готовности режима терпимо воспринимать и интегрировать представителей чуждой культуры и веры, если это было экономически выгодно[463]. Возможно, что евреи, законодатель но вынужденные к интеграции в русское общество, прошли бы этот путь не хуже татар. Но так или иначе, кагал продолжал существовать – как мощная заинтересованная инстанция, как препятствие любым правительственным реформам, плохим или хорошим, как знак особого статуса евреев, – пока окончательно не изжил себя и не был официально упразднен при Николае I[464]. При таком положении вещей никогда не было особых шансов на успех ни у культурных преобразований, ни тем более у интеграции, даже если бы власти стремились проводить их более решительно.

Теперь остается рассмотреть те реформы, которые «Положением» предусматривались. Поскольку Комитет заявлял о приверженности образованию и просвещению как средствам совершенствования общества, то естественно, что в первом разделе «Положения», включавшем десять статей, речь шла именно о «просвещении» евреев. Этот раздел служит безошибочным показателем соотношения риторики с реальностью в деятельности Комитета. В первых пяти статьях отразилось интеграционное течение: они гласили, что евреям позволено без всякой дискриминации учиться в начальных, средних и высших учебных заведениях России, и ни на одной из стадий обучения никто не имел права вмешиваться в их религиозные убеждения. Эти шаги можно было бы считать подходящим средством еврейской интеграции или даже ассимиляции, но при ближайшем рассмотрении обнаруживается весь их безмерный идеализм. Например, при том положении российского образования, в котором оно находилось в 1804 г., нельзя было рассчитывать, что имеющиеся учебные заведения смогут вместить сколько-нибудь значительное число евреев, если бы они устремились в такие школы. В то время режим провозгласил глубокую реформу системы просвещения, но она, в первую очередь, касалась высшего университетского образования, а не начальных школ, необходимых для того, чтобы дать исходный толчок интеграции евреев[465]. Достойно внимания и то, что в течение последующих лет, когда шли дебаты по этим проблемам, власти больше никогда не возвращались к данным статьям «Положения» и, конечно, не выделяли средств на их осуществление. Ключ к пониманию проблемы представляла собой статья 6:

«б. Если, невзирая на все сии побуждения, евреи не захотят отдавать детей своих в общие народные училища, тогда установить на счет их особенные школы, где бы дети их были обучаемы, определив на сие, по рассмотрению правительства, нужную подать. Между предметами их учения необходимо должен быть один из языков: русский, польский или немецкий».

Членам Комитета следовало понять, что евреи никогда не пойдут в христианские учебные заведения, если у них будет другая возможность. Правительственных заверений в том, что вера еврейского юношества не подвергнется никаким посягательствам, было недостаточно, чтобы успокоить страхи перед прозелитизмом. В еврейской общине ничто не побуждало людей искать светского образования за ее пределами: разве там научат чему-нибудь хорошему? Так что налицо было совпадение взглядов – еврейская община не желала обучать своих детей в подобных училищах, а русское правительство не собиралось платить за их обучение. На самом деле власти хотели только одного: чтобы евреи научились изъясняться на каком-нибудь языке, кроме своего «жаргона». Требованием ввести в еврейских школах преподавание того или иного дополнительного языка Комитет, по сути дела, пытался привить обучение языкам уже существующей и прекрасно работающей системе общинных еврейских школ – хедеров. Впрочем, несправедливо было бы обвинять правительство в лицемерии, в стремлении, не приложив никаких усилий, получить новую школьную программу. Нельзя забывать, что базовым принципом учения Мендельсона была идея о том, что, усвоив современные языки, массы евреев освободятся от пут религиозного обскурантизма, в которых держат их раввины, и сумеют войти в христианское общество. Придерживаясь таких взглядов, русские реформаторы, возможно, ждали, что статьи «Положения» дадут толчок переменам в контексте обещанных «умеренности и постепенности». Киевский и минский кагалы отнеслись к этим проектам достаточно безразлично, – вероятно, они не казались им реальными. Времена, когда еврейские студенты появились в стенах Императорской Академии художеств, в Московском университете, были еще далеки.

Но в разделе о просвещении были и статьи, не вызывавшие особого оптимизма. Так, статьи 7 и 8 требовали, чтобы по истечении шестилетнего периода все делопроизводство и оформление имущественной и коммерческой документации у евреев перешло на употребление одного из трех вышеназванных языков. Далее, в статье 10 говорилось, что с 1812 г. ни один человек, не умеющий читать и писать на одном из названных языков, не будет избран в руководство кагала и не сможет занимать должность раввина. По замыслу разработчиков, эти меры должны были подтолкнуть евреев к усвоению новых языков, но одновременно в них заметно и желание «вывести на свет Божий» различные сомнительные еврейские деловые приемы. Кроме того, с переходом на европейские языки старейшины и раввины оказались бы лишены той завесы иврита, за которой они будто бы прятали от простого народа свои махинации. Было в «Положении» и еще одно требование, несколько ущемлявшее права евреев: те из них, кто избирался в органы городского управления, также обязывались владеть или русским, или польским, или немецким языками. При этом, в отличие от евреев, их коллегам-христианам позволялось не владеть грамотой, да так оно нередко и бывало. Так, в Литве евреев обвиняли в том, что они способствуют избранию неграмотных людей в магистраты, чтобы с легкостью ими манипулировать. Помимо нескольких мелких ограничений еврейского платья – запрещалось появляться в нем за пределами западных губерний и на заседаниях магистратов – к этому, по сути дела, и свелись все российские попытки просвещения евреев[466].

Усилия комиссии в сфере экономических и социальных преобразований были существеннее. Вооружившись проектами реформаторов-предшественников и их тридцатидвухлетним опытом, комитет взялся за выработку четкой «классификации» евреев. Все они должны были войти в один из четырех классов: хлебопашцы, фабричные рабочие и ремесленники, купечество, мещанство. Однако, взявшись за прояснение статуса евреев. Комитет проявил неопределенность и нерешительность, не предвещавшие удачного практического воплощения его теоретических построений. Например, описание функций и привилегий купечества и мещанства просто подтверждало их традиционную экономическую роль. Авторы не предприняли никаких усилий к устранению неясностей, возникших еще в царствование Екатерины, вроде статуса «мещан», приписанных к городам, но живших в деревне. В новом положении просто говорилось, что купцы могут заниматься любого рода внутренней и внешней торговлей, а мещанам разрешалась мелкая торговля. Функции фабричных работников были действительно новыми, что же до ремесленников, то их занятия раньше всегда ассоциировались с принадлежностью к мещанскому сословию. Серьезной причиной для выделения ремесленников из числа остальных мещан могло быть желание дать им особые привилегии. В известном смысле так и было: вводились правила для поездок внутрь России и даже в столицу для рабочих мануфактур, ремесленников, артистов и купцов, и это означало, что не упомянутые в списке хлебопашцы и мещане таким правом не располагали. Но оставался неясным вопрос об «артистах», не являвшихся самостоятельным сословием и нигде более не упомянутых в тексте «Положения».

Важнее было одно ограничение, наложенное на ремесленников. В статье 23 говорилось, что они могут избирать любые ремесла, дозволенные законом, а также вступать в ремесленные цехи, «если то не будет противно привилегиям, особенно некоторым городам присвоенным». Это был явный намек на города Литвы и их существовавшее до разделов право не допускать евреев в городское самоуправление, которое незадолго до этого изучал Сенат. В процессе подготовки нового свода законов правительство могло бы аннулировать эти старинные привилегии. Не сделав этого, оно поставило значительную группу евреев в ненормальное положение, при котором Городовое уложение частично распространялось на них, а частично – нет. Едва ли такое решение вопроса раз и навсегда могло прояснить статус евреев перед законом.

Краткость и расплывчатость постановлений Комитета о еврейских торгово-ремесленных сословиях объясняется, возможно, его повышенным интересом к двум новым группам. Они были очень важны не только как источник ожидаемых выгод для государства, но и потому, что им предстояло вобрать в себя то множество евреев, которое, согласно «Положению», должно было вот-вот покинуть привычную нишу виноторговли.

Идею превращения в основном занятого в различных сферах торговли еврейства в земледельцев, впервые выдвинутую французскими просветителями. Комитет почерпнул из проектов Фризеля и Державина. Теперь эта идея получила законное утверждение, и тем самым было положено начало вековой борьбе русского правительства за превращение евреев в крестьян. Статья 12 «Положения» гласила: «Земледельцы из евреев все свободны и ни под каким видом никому укрепляемы, ни во владение отдаваемы быть не могут». Правительству не хотелось создавать новых крепостных в России. Помещики, может быть, рассчитывали на это, как полагает историк И. Г. Оршанский, но Комитет принял специальные меры, чтобы не допустить закрепощения евреев[467]. (Напомню, что даже консерватор Державин не стремился ограничивать права евреев как свободных людей.) Статья 12 звучала вполне четко, но Комитет совершил дополнительные шаги, чтобы исключить возможность их тайного закрепощения. Статья 47 уточняет, что евреи не подлежат юрисдикции помещиков по уголовным делам. Правда, статья 46 как будто противоречит этому – в ней значится, что для переезда с места на место евреи должны представлять свидетельства от помещиков о выполнении ими всех обязательств. Но факт остается фактом – в «Положении» неоднократно и прямо утверждалось, что евреи вправе свободно менять место жительства. Особенно неуместно было создавать новую категорию крепостных именно на бывших польских землях – ведь 20 февраля 1803 г. правительство уже обнародовало «Устав о вольных хлебопашцах», предназначенный дать исходный толчок освобождению части русских крепостных крестьян. Следует отметить также, что наступление на крепостничество в первую очередь началось именно на окраинах империи: властям всегда было проще наложить ограничения на права польских или прибалтийских землевладельцев, чем затронуть привилегии русских помещиков. По всем этим причинам можно верить в искренность выраженного в «Положении» намерения создать класс свободных еврейских земледельцев.

Еврейским хлебопашцам разрешили покупать землю, распространив на них действие указа 12 декабря 1802 г., даровавшего городским сословиям и государственным крестьянам право приобретать пустующие сельскохозяйственные земли. Купленная земля отходила в полную собственность евреев, и они даже могли нанимать работников для ее возделывания. Кроме того, евреи могли временно арендовать землю у помещиков. Им также предоставлялась налоговая скидка на пять лет – дополнительный стимул к поселению в сельскохозяйственных районах. Конечно, многие евреи не в состоянии были купить землю или добыть деньги на уплату аренды, поэтому государство предлагало им другие варианты, в которых можно проследить отголоски державинских планов принудительного переселения. Если евреи хотели сделаться земледельцами, но не могли купить землю где-то в другом месте, то они приглашались перебраться на государственные земли в Литве, Минской, Волынской, Подольской, Астраханской, Екатеринославской. Херсонской губерниях, на Кавказе или в Крыму – в тех областях империи, где разрешалось проживание евреев. Было объявлено, что в ряде районов государство выделило для этих целей почти тридцать тысяч десятин земли. Хотя прямо об этом Комитет не говорил, но можно предполагать, что, поскольку большинство этих земель располагалось на южных окраинах империи, правительство по-прежнему было заинтересовано в их заселении своими подданными. Привилегии, которыми сопровождалось переселение туда, – как сказано в «Положении», строго добровольное, – в целом совпадали с льготами иностранным поселенцам: бесплатная земля, десятилетний период налоговых скидок, предоставление займов. Переселенцам обещали также освобождение от двойного налога. Эти меры достойны особого внимания, так как давали право евреям владеть землей и при желании стать крестьянами. Тем самым прекращалась традиционная еврейская безземельность, в целом сохранявшаяся по всей Центральной и Восточной Европе.

Власти явно надеялись извлечь существенную выгоду, также и создавая второй «новый» класс евреев – «фабричных работников и ремесленников». Из всех активных мер, предусмотренных «Положением», эта проводилась правительством с наибольшим постоянством, хотя словесный энтузиазм редко подкреплялся достаточно солидными финансовыми вливаниями. Идея нового класса опиралась в основном на проекты, выдвинутые Нотой Ноткиным. Державин включил в свое «Мнение» некоторые элементы программы Ноткина, когда предложил создавать еврейские фабричные поселения на Черноморском побережье. Но Ноткин, судя по всему, представил в Комитет новый вариант проекта. Именно в это время Министерство внутренних дел было особенно озабочено поставкой сукна на шитье военного обмундирования. Воображаемая картина множества еврейских мануфактур, растущих как грибы в благоприятных экономических условиях, была слишком заманчива, чтобы не воспользоваться удобным случаем. Поэтому 20-я статья «Положения» гласила: «Все роды фабрик дозволяется заводить евреям в губерниях, где им жить дозволено, на том же основании и с тою же свободою, как и всем подданным российским». Правительство обещало выделить каждой польской губернии по двадцать тысяч рублей на займы для тех евреев, которые возьмутся за фабричное производство, подчеркивая, что в первую очередь требовались суконные, холстинные, красильные фабрики. Обещание подкреплялось налоговыми льготами для евреев, занятых фабричным делом, и займами для помещиков, разрешивших строить фабрики на своих землях. В «Положении» явно имелось в виду, что еврейские работники будут трудиться только на еврейских фабриках, хотя и русских фабрикантов весьма обрадовал бы доступ к такому резервуару наемной рабочей силы.

Всем евреям было приказано записаться в одну из четырех названных категорий, с правом менять сословие при необходимости. Как именно должна была происходить приписка к новым сословиям, не объяснялось, хотя в «Положении» неопределенно упоминалось о переписи евреев в течение ближайших двух лет. В ходе переписи каждому еврею полагалось принять наследственную фамилию или прозвище, для того чтобы облегчить участие евреев в решении судебных дел. Само собой разумеется, что прежде всего перепись была нужна для более полного взимания налогов[468].

Проблема налогов в том виде, как она отразилась в «Положении», содержит множество неясностей и двусмысленностей. Самой мучительной тяготой для самих евреев был двойной налог, вредные следствия которого бросались в глаза всем, в том числе и христианским авторам, писавшим о евреях. Комитет, очевидно, собирался отменить двойной налог, но слишком многое в этом вопросе оставил недосказанным. В статье 29 значилось: «Когда вообще все евреи в земледелии, мануфактурах и купечестве окажут постоянное направление и прилежание, правительство примет тогда меры уравнять их подати со всеми другими подданными». Из этого, казалось бы, следовало, что правительство намечает в какое-то определенное время, когда евреи проявят желание содействовать властям в проведении реформы, отменить двойной налог. При этом, если за переселение или перемену рода занятий евреям были обещаны различные преимущества, то отмена двойного налога выступала в качестве немедленного поощрения, как в статье 19, относившейся к земледельцам. Статья 21 обещала такое освобождение евреям, работавшим на фабриках, а статья 24 распространяла отмену двойного налога на ремесленников, хотя и выглядела несколько неопределенной. На практике двойной налог отменялся от случая к случаю, так что нельзя назвать точной даты, после которой перестали его взимать, но похоже, что к 1807 г. он фактически перестал существовать[469].

Зато другая проблема, отраженная в «Положении», не отличалась подобной нечеткостью – речь идет об официальном утверждении черты оседлости. Черта всегда носила достаточно неформальный характер, была результатом проб и ошибок, административных постановлений, а не продуктом определенного замысла или политической линии. Черта оседлости все еще была временным явлением, и Комитет мог с легкостью вообще ее отменить, поощрив расселение евреев в Великороссии. Но Комитет избрал противоположный подход к проблеме и подтвердил политику отделения евреев от русского общества. Перечислив те губернии и территории, где евреи могли селиться и торговать, и ограничив их проживание во внутренних губерниях, «Положение» придало черте законный статус, который за ней и сохранялся до гибели Российской империи в 1917 г. Бывали исключения, позволявшие еврейским купцам, ремесленникам и фабрикантам ездить во внутренние губернии по делу, но принцип сохранялся – даже просвещенных евреев не следовало допускать к излишне тесным контактам с великорусским населением. Поначалу черта оседлости не очень тяготила евреев, но по мере постепенного ужесточения в ее пределах антиеврейских законов она превратилась в важнейшую причину бедности и разорения евреев, несла им неисчислимые страдания и порождала несбыточные мечты о свободе.

Выше отмечалось, что перед реформой стояли две основные задачи: первая – улучшение материального благосостояния евреев, и вторая, более важная – защита христиан от «еврейской эксплуатации». Последнее лучше всего иллюстрируется отношением Комитета к евреям-виноторговцам. В некотором смысле статьи, касающиеся этой проблемы, являются ключевыми для «Положения» в целом. Они показывают, что там, где дело обстояло не совсем ясно. Комитет прежде всего заботился об интересах христианского населения, а уж потом о евреях. Учитывая громадный размах крестьянского пьянства и масштабы долгов за спиртное. Комитет потратил необычайно много времени на попытки решить проблему, саму по себе не разрешимую: помещики ни за что не прекратили бы производство и продажу спиртного, кто бы ни был у них посредниками, христиане или евреи. Правительство хотело, не ограничивая существующие права дворянства, лишь отстранить евреев от этого занятия. Но это были тщетные мечтания, хотя членам Комитета они казались достижимыми.

Озабоченность правительства проблемой виноторговли ясно видна по непропорционально большому числу статей «Положения», посвященных различным ее аспектам. В то время как кагалу отводилась одна статья, купечеству и мещанству – четыре, с производством и продажей спиртного было так или иначе связано целых десять статей, т. е. почти пятая часть от общего числа[470]. Но хотя эта проблема и занимала особое место в «Положении», многие важные ее аспекты рассматривались в нем весьма расплывчато. Статьей 37 предусматривалось, что все контракты евреев в сельской местности, так или иначе касающиеся винной торговли, истекали «после даты окончания» (то есть не подлежали возобновлению). В статье 38 говорилось, что «все долги поселян и другого рода людей в шинках, евреями содержимых, на том же основании ничтожны и взыскания по ним нет». Объяснялась ли эта ликвидация долгов введением «Положения» или восходила к статье 37 и предусмотренному в ней истечению срока контрактов? В отсутствие четкого административного указания, надо предполагать, что временами евреи вынуждены были рассчитывать на благородство своих должников и ждать, когда те расплатятся с долгами. Позже перед чиновниками, проводившими в жизнь «Положение», возникали и иные трудности. Так, неясным оставалось точное содержание понятия «аренда».

Самой важной среди статей, касающихся торговли спиртным, была статья 34:

«Никто из евреев, начиная с 1 генваря 1807 года, в губерниях: Астраханской и Кавказской, Малороссийских и Новороссийских, а в прочих начиная с 1 генваря 1808 года, ни в какой деревне и селе не может содержать никаких аренд, шинков, кабаков и постоялых дворов ни под своим, ни под чужим именем, ни продавать в них вина и даже жить в них, под каким бы то видом ни было, разве проездом. Запрещение сие распространяется также на все шинки, постоялые дворы, или другие заведения, на большой дороге состоящие, кому бы они не принадлежали, обществам, или частным людям».

Это значило, что еврейские семьи, хотя бы отчасти жившие за счет какой-то из сторон виноторговли, лишатся средств к существованию. Правительство скоро осознало, что количество еврейских семей, которых это касается, довольно значительно. Теоретически, конечно, это были те самые евреи, которым предстояло составить новый класс хлебопашцев и поставить рабочую силу для новых еврейских фабрик. То, что выглядело привлекательно, оставаясь в сфере теории общественного строительства, обернулось катастрофой, осуществленной на практике, при минимальной подготовке и финансировании. Чистым результатом этой реформы оказался повсеместный хаос и экономические бедствия.

Евреи, конечно, были главной мишенью реформы отрасли, но при этом Комитет указал – хотя и несколько туманно, – что за решение возникающих проблем в значительной мере ответственны помещики. (Тем более что упомянутые помещики были поляками.) Статья 35 предусматривала денежные штрафы и даже конфискацию имущества помещиков, норовивших обойти закон, запрещающий сдачу в аренду евреям прав на винокурение. Впрочем, сомнительно, чтобы такие наказания часто, или вообще когда-нибудь, действительно налагались[471].

В целом, именно запрещение еврейской виноторговли должно было дать толчок другим реформам. Из-за него многие сельские евреи снялись с мест и по необходимости примкнули к другим, более продуктивным экономическим сословиям. Сначала предполагалось, что эта трансформация произойдет в течение двух-трех лет и завершится примерно в 1807—1808 гг. Комитет никак не намекнул на трудности, которых можно было ожидать.

В конце «Положения», после того как в нем была теоретически решена проблема стабилизации экономического положения евреев, уделялось внимание различным преобразованиям общественной жизни. Ими регулировался допуск евреев в русское общество и определялись оставшиеся сферы их самоуправления. Как российским подданным, евреям обещали полную защиту закона наравне с другими. Им гарантировалась неприкосновенность имущества, свобода от дискриминации и ущемления прав, свобода передвижения и право юридического рассмотрения претензий, если они жили в частных владениях[472].

Как сказано выше, правительство сохранило кагал, как и многие привилегии раввината. Кроме того, были официально установлены каналы правительственного контроля. Кагальные старшины и раввины должны были избираться в общине на срок в три года с правом избрания на новый срок. Губернские власти получили право налагать запрет на то или иное избрание, так как победители на выборах подлежали их утверждению (статья 50). Власть раввината вызывала тревогу у реформаторов, прозвучавшую и в «Положении», где особый раздел посвящался определению его функций и методов контроля над ним. Раввинам строго указали на то, что их юрисдикция распространяется лишь на религиозные споры. Им запрещалось использовать характерное оружие былых времен для усмирения отступников: отлучение от общины, штрафы, проклятия, изгнания и, конечно, право налагать телесные наказания (о чем просили кагалы). Нарушителей ожидали крупные штрафы (статья 51).

Комитет попытался также покончить с шумной «сектантской» войной, в которой столкнулись хасиды и миснагдим. Статья 53 разрешала любой самостоятельной секте основать собственную синагогу и избрать своего раввина в любой общине. Однако закон оговаривал, что кагал должен быть все-таки единым. Здесь проявилась еще одна особенность взглядов Комитета. Его члены, кажется, никогда толком не понимали, каким образом в жизни евреев религиозное начало соотносится со светским. Попыткой провести между ними искусственное разделение комитет нарушил многовековые традиции и обычаи. Так, он продлил полномочия религиозного суда, «бет дин», совершенно не учитывая, что очень часто те дела, которые власти воспринимали как светские, выносились именно на его рассмотрение. Точно так же едва ли следовало ожидать от враждующих еврейских религиозных направлений, отравленных взаимной ненавистью, успешного сотрудничества в светских делах кагала. Например, такие обязанности, как распределение налогов, буквально гарантировали неизбежные столкновения в будущем.

По мере того как правительство проводило в жизнь статьи «Положения», все очевиднее становилась их непоследовательность, и тем призрачнее надежды на их действенность. И хотя все его недостатки вскоре проявились, власти постепенно отвлеклись от дальнейших широкомасштабных реформаторских начинаний – страна пережила Отечественную войну с Наполеоном, император обратился к политическому консерватизму и религиозному обскурантизму. «Положение» осталось в силе, его то уточняли и дополняли административными постановлениями, то просто игнорировали. И если позитивные стороны преобразований, намеченных «Положением», часто отбрасывались, то его негативные аспекты, такие, как черта оседлости, все прочнее врастали в рамки общеимперского законодательства.

Глава 6

Трудная судьба реформ

(1804—1825)

Человек предполагает, а Господь располагает: одно дело – разрабатывать реформы, и совсем другое – осуществлять их. Результаты проведения в жизнь «Положения о евреях» 1804 г. представляют интерес хотя бы уже потому, что это – классический пример попытки примирить реальность с идеалом. «Положение» важно еще и как один из немногих проектов начала александровского царствования, воплощавшихся на деле. Реализация «Положения» показывает, что внешние силы и внутренние обстоятельства влияли на становление окончательного варианта этого закона не меньше, чем сами его авторы. Ярче всего судьба «Положения» 1804 г. демонстрирует, какой это был сизифов труд – воплощение в жизнь теоретических проектов решения еврейского вопроса. Впрочем, это касалось не только названного вопроса. Подобно «Положению о евреях», многие из порожденных российским просвещенным абсолютизмом законодательных постановлений по крупным проблемам при встрече с реальностью нуждались в дополнительных истолкованиях и разъяснениях.

В основе самой идеи реформы, как сказано в 5-й главе этой книги, лежали два стремления – к «истинному благу евреев» и к «благоденствию местного населения». Эти цели друг другу формально не противоречили, но добиться их слаженного сочетания в окончательном варианте «Положения» не удалось. В итоге администраторам постоянно приходилось выбирать самое важное в рамках обеих категорий или отдавать предпочтение одной из них. Достижение «истинного блага евреев» интерпретировалось в политическом смысле – как превращение их в хороших верноподданных. Для этого следовало прочно закрепить евреев на отведенном им месте в некой идеализированной модели устройства российского общества. На это и были нацелены намеченные социальные преобразования. Они носили декларативный характер, поскольку подразумевали лишь «тихое ободрение» со стороны властей при активном содействии самих евреев[473]. Преимущество подобных преобразований заключалось в том, что они не требовали от правительства никаких затрат, кроме энергии на уговоры и подбадривание. Правда, впоследствии обнаружились и их недостатки – реформы социального статуса евреев не приносили сколько-нибудь ощутимых результатов.

«Просвещенческие» статьи «Положения» оказались мертворожденными, да иначе и быть не могло. Разумеется, в нем был обещан доступ еврейским детям в начальные школы и полная неприкосновенность их веры. Но на отторгнутых у Польши территориях школьное обучение почти полностью находилось в руках католического духовенства, что вряд ли могло не внушать беспокойства верующим еврейским родителям. В отзыве минского губернского кагала о «Положении 1804 г.» явственно прозвучала тревога о том, что еврейских детей в русских школах могут склонять к обращению в христианство[474]. Статистика красноречиво свидетельствует о полном провале попытки наладить «светское» начальное обучение евреев. В 1808 г. в Витебской губернии только один еврейский ученик посещал общую школу, и еще девять таких учащихся насчитывалось в Могилевской губернии[475]. Крупная университетская реформа Александра I, предусматривавшая создание сети общеобразовательных начальных школ, еще только начиналась[476]. Пока же существующая система далеко не справлялась даже с обучением христиан, так что не могло быть и речи о приеме в школы сколько-нибудь значительного числа евреев. (Даже в 70-е гг. XIX в., когда начался внезапный приток евреев в уже гораздо лучше организованные к тому времени русские школы в черте оседлости, это вызвало среди школьной администрации лишь панику; раздались призывы ввести запрет на прием евреев)[477]. Следуя статье 6 «Положения о евреях», все еврейские начальные школы формально внесли в программу курсы русского, немецкого или польского языков. Но никакой системы инспекции и контроля при этом не учредили, что и привело к предсказуемым результатам. Даже пятьдесят лет спустя русские власти все еще периодически издавали постановления о необходимости наладить обучение языкам в еврейских начальных школах[478].

Ни один молодой еврей – выпускник традиционной школы с усиленным изучением Талмуда, не был подготовлен к поступлению в русское учебное заведение более высокой ступени, да, как правило, к этому и не стремился. С другой стороны, русские власти крайне изумлялись при виде такого поразительного явления, как русский еврей с университетским дипломом. Когда уроженец Курляндии, Симон Вульф, в 1816 г. выполнил все необходимые условия и получил степень кандидата права в Дерптском университете, совет факультета не разрешил ему добиваться степени доктора права. Решение профессоров поддержал Совет министров, нарушив тем самым статью 5 «Положения о евреях». Обе инстанции отказали Вульфу под тем предлогом, что для получения докторской степени необходимо изучать церковное право, а еврейская вера этого якобы не допускает. Вульфа ненадолго приняли на государственную службу – а это была единственная карьера, приличная выпускнику университета, – в Коллегию юстиции по делам Курляндии и Лифляндии. Впрочем, скоро отстранили от службы под тем же предлогом[479]. Неудивительно, что у Вульфа было мало последователей.

Столь же безуспешными оказались предусмотренные «Положением» меры по внедрению обязательной языковой подготовки раввинов под угрозой отстранения их от должности. (При этом было совершенно непонятно, как именно намеревается русское правительство смещать должностные лица, им не назначавшиеся, не контролируемые и ему не подчиненные.) Неосуществимы были и требования о том, чтобы еврейские купцы вели бухгалтерские книги на каком-нибудь языке, кроме еврейского. Даже вполне практичное правило о владении немецким, польским или русским языками евреями, избираемыми в городское самоуправление, выполнялось плохо. Об этом говорят бесконечные петиции о его отмене со стороны представителей еврейских общин в русских судах. «Положение» содержало и попытку устранить наиболее заметные внешние признаки чужеродности евреев для христианского окружения – лапсердаки, ермолки, пейсы. И все-таки ни одна императорская поездка по западным губерниям при Александре I и двух его преемниках не обходилась без последующего раздраженного запроса: почему на каждой рыночной площади, по всему пути следования, государю попадались на глаза толпы евреев в традиционных (и противозаконно носимых) одеяниях[480].

Сохранив кагал как полусамостоятельный орган управления еврейской общиной, составители «Положения» 1804 г. с успехом перечеркнули собственное намерение ограничить власть раввината. По замыслу, судебные полномочия раввинов сводились к вопросам ритуала и вероучения – как будто в еврейской культуре можно с легкостью разграничить религиозное и светское начало. Если добавить к этому, что никакого надзора со стороны властей и здесь предусмотрено не было, то можно всерьез сомневаться в том, что «бет дин» – раввинский суд – лишился своей традиционной юрисдикции. Вызывает сомнение и эффективность запрета на право раввинов налагать проклятие и изгонять евреев из общины. Реальность такого положения дел признало и само русское правительство, дав в 1817 г. официальное разрешение раввинам налагать проклятие на виновных в контрабанде[481]. Также нельзя сказать, чтобы хоть кто-то из раввинов принялся за изучение предписанных языков, потому что и в середине XIX столетия власти все еще пытались осуществить эту химерическую мечту[482]. Итак, по сути дела, авторы «Положения» предоставили самим евреям выбирать, с какой скоростью пойдут у них преобразования в культурной сфере, а еврейское общество предпочло вообще не реагировать на призывы к реформам.

Из двух вышеназванных целей еврейской реформы правительство обращало большее внимание на «благоденствие коренного населения» (т. е. нееврейского). Оно же было неразрывно связано с необходимостью превращения евреев в «хороших подданных» с точки зрения экономики. Путь к достижению этих целей лежал через ограничение неугодной властям экономической деятельности евреев и поощрение их к новым, полезным занятиям – сельскому хозяйству и фабричному производству. В противоположность «тихому ободрению» просвещения, в экономических делах правительство было готово не жалеть реальных сил и развернуть широкую программу социального строительства.

Но прежде чем приступить к ее осуществлению, государственная власть была вынуждена объяснить, что она, собственно говоря, имела в виду. Так, срочных разъяснений требовала статья 34, не позволявшая евреям «…содержать никаких аренд, шинков, кабаков и постоялых дворов ни под своим, ни под чужим именем, ни продавать в них вина и даже жить в них, под каким бы то видом ни было, разве проездом». Неясность возникла из-за содержания русского термина «аренда». По-польски это слово применялось специально и исключительно для обозначения аренды в виноторговле, в русском же языке оно имело более широкое значение. Вопрос о том, что именно хотело ограничить правительство этой статьей «Положения». очень важен, так как евреи арендовали также мельницы, рыбные промыслы, продуктовые монополии, которые по новому закону могли оказаться под запретом наряду с производством спиртного.

Контекст, в котором был употреблен термин «аренда» в статье 34, говорил о том, что он касается именно торговли спиртным. Но 21 декабря 1805 г. власти ясно дали понять, что указанную статью надо понимать в более широком смысле. Специальным указом евреям запретили приобретать в аренду рыбные промыслы и мельницы, хотя и было сказано, что они «…почитаются от винного откупа и продажи вина особою статьею»[483]. Нигде в материалах Первого еврейского комитета не содержится соображении о желательности отстранения евреев от всякого арендаторства. Следовательно, административное постановление, расширявшее действие статьи 34, было не менее важно, чем сама эта статья. Чем же было обусловлено такое расширенное толкование закона?

Можно предположить, что центральные власти, намеренные раз и навсегда удалить евреев из сельской местности, захотели лишить их всех средств существования, но документального подтверждения этому не имеется. Переселение ускорило бы формирование сословий землепашцев и фабричных рабочих, которые власти по-прежнему рассчитывали создать среди евреев (впрочем, не делая для этого никаких непосредственных усилий ни на местном, ни на центральном уровне). Возможно также, что эти меры были нацелены против интересов польских помещиков западных губерний[484].

В статье 35 перечислялись различной строгости наказания нарушителям закона, причем самым суровым была конфискация имений тех землевладельцев, которые разрешали евреям вести торговлю спиртным в своих владениях. Эти наказания стояли в документе даже раньше тех, что предназначались для евреев. Первый еврейский комитет в «Положении» признал, что польский помещик играл в эксплуатации крестьянства громадную роль. Отразилось в нем, без сомнения, и неверие властей в преданность польского дворянства русской короне. Расширительное толкование статьи 35 могло являться скрытым выпадом против поляков с помощью лишения их еврейских управляющих. Но такое объяснение не подтверждается никакими решительными мерами со стороны местного чиновничества в отношении непокорных магнатов или шляхты. Нет никаких данных о том, чтобы кто-то из польских землевладельцев привлекался к судебной ответственности по статье 35. Зато известно, что помещики действительно боролись за сохранение евреев у себя в имениях, высказываясь против проектов переселения и сопротивляясь реальным их перемещениям[485]. Сколь ни удобно было польским землевладельцам использовать евреев в роли козлов отпущения за дурное управление поместьями, сами по себе евреи были им еще нужнее как составная часть сельской экономики польских земель. Так что независимо от мотивировки закон в первую очередь поставил под прямую угрозу благосостояние многочисленных евреев, проживавших в сельской местности.

Но если ожидалось, что практически все еврейское население лишится средств существования, то как же следовало с ними поступить? Со временем евреи, вероятно, должны были влиться в новые сословия хлебопашцев и фабричных рабочих. Но пока правительство решило переселить их в города, к которым были приписаны все члены городских сословий, где бы они реально ни жили. Такие же переселения (и не только евреев) проводились в России и раньше. Лучшие их примеры – переселение мещан Олонецкой губернии в 1782 г. и попытка Пассека переместить евреев Могилева и Полоцка до 1785 г. Однако еще никогда переселению не подвергалась такая большая группа, как евреи западных губерний. (Согласно оценке Второго еврейского комитета, о котором речь пойдет ниже, общее число переселенных еврейских семей достигло 60 тысяч). Мелкие городки, характерные для западных земель – сами по себе в основном заселенные евреями, – не могли предоставить работу или хотя бы крышу над головой такому множеству нищих беженцев. Через некоторое время расследования, проводившиеся самим правительством, показали, что непродуманный и неудачно осуществленный план переселения, предусмотренного «Положением 1804 г.», привел к крупномасштабной гуманитарной катастрофе. Через два года после начала переселение было фактически приостановлено, хотя скорее из политических и военных соображений, чем из человеколюбия.

Русские войска активно участвовали в войнах, связанных с французской революцией, и последовавших за ней наполеоновских войнах. Русская армия понесла большие потери в сражении при Аустерлице 2 декабря 1805 г. Но, в отличие от Австрии, своего союзника по коалиции, царь Александр I не пошел на соглашение с Наполеоном и углубился в дипломатические маневры. Они привели к новой войне в 1806—1807 гг. На таком военно-дипломатическом фоне – и должно было разворачиваться переселение евреев.

Положение евреев в стратегически важной пограничной зоне осложнилось еще больше из-за неожиданной инициативы Наполеона – созыва Ассамблеи еврейских нотаблей, избранных еврейскими общинами всех земель, подконтрольных Наполеону. Создание Ассамблеи являлось попыткой прояснить положение французского еврейства пятнадцать лет спустя после объявления о его эмансипации революционным Национальным собранием. Между основаниями, которые привел Наполеон, собирая еврейскую Ассамблею, и резонами Александра при создании Еврейского комитета в 1802 г., усматривалась любопытная симметрия. Александром двигали «жалобы, постоянно доходящие до нас… о различных несправедливостях и непорядках в ущерб земледелию… в губерниях, где проживают евреи». Как объяснял Наполеон,

«…на полученный нами рапорт, гласящий, что во многих северных департаментах нашей империи некоторые евреи, не занятые никаким ремеслом, кроме ростовщичества, сосредоточив у себя огромнейшие прибыли, довели многих землепашцев до величайшей нищеты. Мы сочли своей обязанностью оказать помощь тем из наших подданных, кого их жадность привела в столь крайнюю нужду»[486].

Если Александр использовал избранных еврейских делегатов в роли советников русских чиновников, то Наполеон, наоборот, привлекал французских чиновников к наблюдению за заседаниями еврейских депутатов, отобранных администрацией французских провинций. Тут Наполеон превзошел Александра. 18 сентября в Ассамблее еврейских нотаблей было объявлено о его намерении созвать Великий Синедрион раввинов и духовных руководителей, чтобы решения Ассамблеи получали от них санкции духовной власти[487].

Деятельность Ассамблеи и Синедриона широко освещалась в русской прессе во главе с «Вестником Европы» и «Политическим журналом». Настороженность русских властей усилилась и от того, что 6 октября 1806 г. (н.ст.) Синедрион обнародовал открытое приглашение всем общинам Европы присылать своих представителей[488]. Приглашение относилось и к тем странам, с которыми Франция вела войну, поскольку «в интересах каждого правительства, дружественного или враждебного, согласиться с принципами, являющимися предметом внимания Ассамблеи»[489]. Обозреватели вполне сознавали, что помыслы Парижа обращены на восток: на одном из собраний Синедриона было отмечено, что в России также идет процесс реформирования жизни евреев[490].

Наполеоновский Синедрион был явно создан с целью воскресить память о древнем иерусалимском Синедрионе. Деятельность его тревожила государства, враждебные Наполеону, на территориях которых размещалось многочисленное еврейское население, чья политическая лояльность представлялась сомнительной. Власти боялись возможных симпатий европейского еврейства к Наполеону, зародившихся еще во времена Египетского похода, после того как император будто бы пообещал восстановить еврейское государство в Палестине. В России озабоченность этой проблемой была так сильна, что 20 февраля 1807 г. Министерство внутренних дел разослало циркуляр губернаторам черты оседлости с приказом выяснить, нет ли каких-нибудь сношений между парижским Синедрионом и местными евреями. В циркуляре выражался страх по поводу того, что цель создания Синедриона – «дать французскому правительству возможность политического влияния чрез посредство евреев во всех тех странах, где евреи обитают». Губернаторам советовали распространить среди еврейского населения слухи о том, что Синедрион намеревается изменить еврейскую религию[491].

Опасения русских властей по поводу влияния Синедриона ярко проявились в антинаполеоновской прокламации, изданной Святейшим Синодом 6 декабря 1806 г. В ней Наполеон изображался возмутителем мира и спокойствия всех народов и вероотступником, примкнувшим в Египте к мусульманам в борьбе против христианской церкви.

«Наконец, к вящему посрамлению оной, созвал во Франции иудейские синагоги, повелел явно воздавать раввинам их почести, и установил новый великий сан-гедрин еврейский, сей самый богопротивный собор, который некогда дерзнул осудить на распятие Господа нашего и Спасителя Иисуса Христа, – и теперь помышляет соединить иудеев, гневом Божиим рассыпанных по всему лицу, и устремить их на ниспровержение Церкви Христовой и (о дерзость ужасная, превосходящая меру всех злодеяний!) на провозглашение лжемессии в лице Наполеона»[492].

Понятно, что все эти операции Наполеона привели к пересмотру политики переселений. 24 августа 1806 г. Александр I учредил новый Еврейский комитет в составе министра иностранных дел А.Я.Будберга, Чарторыйского, Чацкого, Кочубея, Потоцкого, Лопухина и Н.Н.Новосильцева – бывшего министра юстиции и будущего царского наместника в Польше. Новому Комитету было приказано изучить вопрос о возможности защиты евреев от французского влияния и решить, не следует ли повременить с переселениями[493]. К сожалению, о деятельности этого комитета известно немногое, помимо того, что он изучал вопрос о переселении «весьма подробно». Некоторые выдержки из материалов Комитета дошли до нас благодаря включению их в доклад Третьего еврейского комитета.

Из этих выдержек явствует, что 10 февраля 1807 г. Кочубей рекомендовал царю непременно «дать отсрочку к переселению евреев из деревень в города и местечки, поставив вообще нацию сию в осторожность против намерений французского правительства»[494]. Александр, под влиянием угрозы со стороны французов или склоняясь перед экономической необходимостью, согласился остановить переселения[495]. Это решение было доложено Сенату 15 февраля 1807 г. Докладчику, сенатору Ивану Алексееву, царь сказал, что следует «принять во внимание краткость остающегося срока к переселению евреев, военные обстоятельства, настоящее положение пограничных губерний и разорение, каковое евреи понести должны, если силою понуждены будут к переселению» и что продолжить переселение можно будет лишь «по мере возможности»[496]

Вскоре после прекращения переселений, 14 июня 1807 г. (н.ст.), состоялось Фридландское сражение, которое сокрушило планы антинаполеоновской коалиции и заставило императора Александра искать сближения с Наполеоном. Эта политика привела к заключению Тильзитского мира 9 июля (н.ст.). Великий Синедрион был распущен примерно за год до этого события, и французы, казалось, уже не угрожали подорвать лояльность русского еврейства. Поэтому правительство опять вернулось к своей навязчивой идее и 19 октября 1807 г. приняло новый план переселений. На этот раз власти собирались действовать более методично, чем раньше, и решили собрать делегатов от кагалов, чтобы посоветоваться с ними, как наилучшим образом выполнить данное постановление. Еврейские делегаты указали на затруднения в финансировании переселений и попросили отсрочить их на несколько лет. В ответ власти признали, что ранее действительно встречались трудности, связанные с войной, и предложили новый план. Теперь все евреи, подлежащие переселению, делились на три группы. Предполагалось переселять по одной такой группе в год, в 1 808 1809 и 1810 гг. Губернаторам и предводителям дворянства было приказано составить списки каждой из трех групп, для чего провести перепись евреев, проживающих на их территориях. Комитеты по переселению должны были учитывать несколько факторов при отнесении евреев к той или иной категории. В этом заключалось важное отличие от предыдущих планов переселений, распространявшихся на всех сельских евреев подряд. Комитеты должны были учесть плотность еврейского населения в каждом районе, число и расположение еврейских шинков, наличие или отсутствие евреев-арендаторов в имениях. В последнем случае следовало переселять всех одновременно, чтобы ни один помещик не получил экономических преимуществ перед соседями.

Правительство еще раньше осознало, что переселение не может осуществиться без неурядиц в экономической жизни, если просто сведется к перемещению больших групп евреев. Теперь же стал очевиден центральный парадокс проблемы: как переселить евреев раньше, чем они вступят в новые сословия, задуманные в «Положении», тем более что формирование этих сословий продвигалось урывками. Новым законом о переселении власти пытались разрешить эту проблему, но успеху препятствовал тот дух экономности, которым отличалось большинство их шагов в отношении евреев. Бедняки, неспособные оплатить собственное переселение, должны были, по возможности, добывать средства в кагалах. При неудаче они подлежали расселению на землях помещиков, которым предписывалось строить предприятия для трудоустройства евреев. Или же бедные евреи могли наниматься на предприятия, построенные на средства богатых евреев. Возможно, правительство все же сознавало, что ни один из этих вариантов неосуществим, так как число переселенцев было слишком велико. Поэтому оно выдвинуло еще один вариант – переселение в Новороссию, на Кавказ, в Астрахань, финансируемое на займы у местных Комитетов по переселению, составленных из богатейших землевладельцев[497]. К несчастью, эти землевладельцы не больше стремились финансировать переселение своих потенциальных дешевых еврейских работников, чем само правительство. Неудивительно, что и это, более продуманное, переселение оказалось столь же безуспешным, как предыдущие. Не прошло и года, как переселение снова было остановлено в ответ на жалобы губернаторов из провинции[498]. Был назначен новый. Третий еврейский комитет для разработки планов очередной попытки, но теперь уже переселение евреев, намеченное «Положением» 1804 г., оказалось отсроченным на десяток лет. Тем не менее взгляд на переселение евреев как на универсальное средство, способное очистить от них сельские районы, успел прочно укорениться в умах русских бюрократов, и весь XIX век прошел во вновь и вновь возобновляемых попытках решить еврейский вопрос таким способом[499].

Переселения, даже неудачно проводимые, грозили увеличением численности евреев в городах, а это вновь привлекало внимание к проблеме участия евреев в городском самоуправлении. Противоречащие друг другу административные распоряжения, то вводившиеся, то отменявшиеся в прошлом, только запутывали проблему. Сенат открыто признал это, когда, подчинив в 1803 г. избирательные права евреев дискриминационным установлениям Литовского статута, он обратился в комитет по составлению проекта «Положения» 1804 г. с просьбой внести в него изменения, обеспечивающие евреям избирательные права. Но комитет предпочел игнорировать этот вопрос, и в «Положении о евреях» 1804 г. он никак не отразился. Христианские соперники еврейских купцов не упустили удобный момент. Исходя из традиционного представления о том, что все специально не разрешенное евреям, им запрещено, власти Киева и Таврической губернии попытались лишить избирательных прав еврейских купцов и мещан. Обосновывали они свое решение тем, что поскольку в «Положении» ничего не сказано об избирательных правах евреев, то этих прав у них нет[500].

Теперь решение вопроса об участии евреев в выборах зависело в основном от высшей губернской администрации, куда стекались петиции, порожденные всеми этими конфликтами. Ведь, несмотря на подтверждение Сенатом дискриминационного Литовского статута, евреи продолжали служить в местном самоуправлении Литвы до 1808 г., когда Министерство внутренних дел запретило эту практику впредь до окончательного исполнения «Положения» 1804 г. (т. е. до полного удаления евреев из сельской местности). Однако в 1816 г. виленский губернатор своей властью разрешил участие евреев в работе городского совета Вильно, поэтому несколько человек служили в нем с 1817 по 1820 г., к сильному неудовольствию христианских коллег (из которых семеро даже предстали перед судом за отказ работать в Городском совете вместе с евреями)[501].

Похожие затруднения были связаны с проблемой свидетельства евреев в гражданских судах, запрещенного Литовским статутом. В 1806 г. двое истцов в судебном деле, рассматривавшемся в Киеве, пожелали призвать в свидетели евреев. Высшая судебная инстанция в Киеве и губернатор П.Панкратьев были склонны разрешить евреям давать показания, но все-таки не решились, потому что существовал императорский указ, этого не допускавший. Опять сработал прецедент – что не разрешено, то запрещено. Чтобы получить такое специальное разрешение, дело было передано на рассмотрение в Петербург. Почти десять лет оно скиталось по бюрократическим инстанциям и вызвало в Сенате жаркие дебаты[502].

Защищал сторону евреев в Сенате граф Северин Потоцкий, ветеран Первого еврейского комитета, предлагавший позволить евреям выступать в суде без ограничений. Противником его являлся граф Ворцель – по утверждению Ю.Гессена, еврей по происхождению, – стоявший на том, чтобы разрешить евреям давать показания только в делах, затрагивающих их собственные интересы, да и то лишь с одобрения императора. Одним из главных его аргументов была невозможность гарантировать достоверность показаний евреев. По мнению Ворцеля, молитва «Кол Нидре», читаемая евреями в Судный день, отпускала им грех клятвопреступления и лжесвидетельства перед неевреями. Эти утверждения энергично опровергал другой сенатор. Карл Генрих Гейкинг, прибалтийский дворянин. Гейкинг разбирался в проблеме, так как исследовал ее по приказу императора Павла I еще в 1796 г. Спор между Ворцелем и Гейкингом напоминает о том, что не только через Польшу в Россию проникали антиеврейские настроения. Оба сенатора были знакомы с немецкой юдофобией, о чем говорило использование аргумента против молитвы «Кол Нидре», восходившего к классическому немецкому антиеврейскому сочинению Иоганна Айзенменгера «Entdecktes Judentum»[503].

На общем заседании Сената Гейкинг одержал верх. Большинство сенаторов, как и министр юстиции, высказалось в пользу приема свидетельских показаний евреев во всех судебных делах. Но император не утвердил это решение, и вопрос был передан для окончательного разрешения в Государственный совет. Здесь же большинство высказалось за права евреев, поэтому в 1814 г. императорским указом было предписано считать законными показания евреев в суде. Это была неполная, хотя и важная победа для евреев, но многие вопросы еще оставались нерешенными[504]. Решение Государственного совета в пользу евреев опиралось на два прецедента. Первым являлся указ Екатерины II, изданный в 1795 г. и посвященный устройству новоприсоединенной Минской провинции. Указ гласил, что евреи равны со всеми остальными подданными перед законом (этот принцип уже был нарушен сенатским постановлением 1803 г., признавшим приоритет Литовского статута). Вторым прецедентом было «Положение о евреях» 1804 г., в котором также провозглашалось равенство евреев с другими подданными перед законом[505]. Впрочем, очевидно, что это решение понималось в достаточно узком смысле, так как ни Сенат, ни Государственный совет не коснулись вечной проблемы избирательных прав евреев. Так что этот народ по-прежнему зависел от капризов местной администрации.

Оставалась еще одна неясность в правовом положении евреев – судьба двойного налогообложения, введенного Екатериной II в 1794 г. Реформенный комитет 1802 г. обещал покончить с этим обременительным налогом, когда евреи благополучно перейдут в новые социальные и профессиональные группы, но ни сроки, ни механизм отмены налога не были обозначены в «Положении». В 1812 г. представители еврейских общин все еще взывали к Третьему еврейскому комитету об устранении неравенства в налогообложении, в том числе и двойного налога. Комитет отвечал, что, согласно справке из Министерства финансов, двойной налог с них якобы уже не взимается[506]. Однако специального указа на этот предмет не издавали, поэтому надо было, очевидно, полагать, что отмена произошла явочным порядком. Известно, впрочем, что дискриминация евреев в вопросах налогообложения не прекращалась, особенно в губерниях, входивших в состав Литвы до разделов Польши, где продолжали следовать старинным законодательным установлениям. В 1811 г. в этих районах налоги были распространены как на мужское, так и на женское еврейское население. Это соответствовало польской конституции 1775 г., но не отвечало российской практике. В 1816 г. прозвучала угроза взимать двойной налог с тех евреев, кто уклонялся от обычных налогов[507].

Нежелание реформаторов 1804 г. решить проблемы, связанные с переселениями, избирательными правами, налогообложением, объясняется, по всей вероятности, их незаинтересованностью в увеличении еврейского населения городов. Если екатерининские реформаторы стремились использовать евреев для увеличения численности городского населения, то реформаторы другого периода тоже хотели использовать их в собственных целях. Уже находившиеся в городах евреи пережили бы это, как и все остальное. А тем временем евреи, изгнанные из сельской местности, могли бы влиться в два новых сословия – хлебопашцев и фабричных рабочих. К несчастью, катастрофические результаты каждой попытки переселения в александровское царствование показывали, сколь порочна идея превращения евреев-корчмарей, арендаторов и винокуров в людей более приемлемых для правительства занятий. Блистательные преобразования, обещанные «Положением», обернулись ничем из-за недостатка денег, бездействия бюрократии, местных сложностей.

Самым ярким примером преобразования, окончившегося неудачей, оказалась попытка создать класс еврейских фермеров-земледельцев. Несмотря на весь энтузиазм христианских приверженцев реформаторского течения под лозунгом «назад к земле», польское еврейство совершенно не годилось для быстрой трансформации в сельских хозяев. Эта внезапно оказавшаяся не у дел группа еврейского населения была особенно далека от земледелия, и все ее традиции, жизненный уклад и опыт лежали в сфере торговли и коммерции. Так что совершенно бессмысленно было ждать, что они добьются успехов в сельском хозяйстве, – а именно это требовалось для успешной колонизации новороссийских степей. Эта нелепая исходная позиция властей постоянно усугублялась их нежеланием оказывать проекту серьезную финансовую поддержку. «Положение» 1804 г. предлагало бесплатные земли тем, кто в них нуждался, но почти все они размещались на юге. Переселение, создание хозяйств, снабжение их оборудованием, семенами – все требовало средств и было совершенно некстати правительству в разгар войны. Поэтому власти не в состоянии были обеспечить будущие потребности новоиспеченных земледельцев, не говоря уже об их обучении новому делу, предусмотренном «Положением».

Таковы были обстоятельства печальной истории первых еврейских земледельческих поселений. До 1806 г. евреи не проявляли стремления перебираться в Новороссию, но, когда всерьез развернулось их выселение из сельских местностей, от отдельных членов общин начали поступать просьбы о размещении в новых сельскохозяйственных районах. Одна из первых таких просьб была обращена к могилевскому губернатору М.М.Бакунину. Способ решения этого конкретного вопроса весьма показателен – он продемонстрировал неспособность властей сделать что-то существенное для создания земледельческого еврейского сословия, помимо выделения земель на юге. Заметим, что уже не один десяток лет евреям было разрешено селиться в этих краях. Бакунин осведомился у министра внутренних дел, Кочубея, как поступить с полученной просьбой 36 еврейских семейств, пожелавших переселиться именно на юг. Он подчеркнул, что эти люди бедны и нуждаются в займе на переезд. (Как значилось в статье 18 «Положения», еврейские переселенцы могли не только бесплатно получить землю, но и рассчитывать на такой же заем, как иностранные колонисты, например немцы Поволжья). Вместо ответа на вопросы Бакунина Кочубей велел губернатору выяснить, чем эти евреи занимались раньше, исправно ли платили налоги, почему оказались в нищете, понимают ли что-нибудь в сельском хозяйстве, обладают ли находчивостью и деловыми качествами, можно ли рассчитывать, что они выплатят полученные подъемные деньги, и где они хотят поселиться. Такой подход заслуживает внимания. Вопросы Кочубея были бы вполне разумны в отношении иностранцев, изъявивших желание стать колонистами. Но как член Первого и Второго еврейских комитетов он должен был бы понимать все особенности и сложности поселения на землю неземледельческого народа. И все же министр больше был обеспокоен возможностью нецелевого расходования государственных средств, чем тронут или взволнован появлением у евреев интереса к земледелию. Та группа евреев, о которой идет речь, в конце концов получила средства, но лишь после того, как один из ее старшин, Нохим Финкенштейн, приехал в столицу и лично беседовал с Кочубеем. Успех этой группы, получившей в конце концов деньги от государства, дал толчок новым просьбам о помощи от потенциальных колонистов. Кочубей, как правило, отклонял их просьбы на том основании, что все равно невозможно своевременно построить для них жилье, но на самом деле его больше пугало, что множество еврейских общин принялось просить помощи у государства. И он был не одинок в противодействии этому процессу. Виленский и минский губернаторы тоже противились переселению евреев на новые сельскохозяйственные земли[508]. Со своей стороны, польские землевладельцы не без удовольствия наблюдали за неудачей замысла русских властей. Таким образом, едва ли можно утверждать, что российские власти в целом стремились честно выполнять оптимистические обещания, содержавшиеся в «Положении».

Но переселение все-таки происходило, и все новые группы желающих стать колонистами докучали властям своими требованиями. Впрочем, первых переселенцев ждали на новом месте одни разочарования. Сами они не располагали опытом хозяйствования на земле, а государство им мало помогало. Новороссийские власти, осаждаемые просьбами евреев, не приветствовали их переселения – оно осложняло им жизнь, не суля при этом особых выгод. Чаяния местных властей нашли поддержку в указе Совета министров от 6 апреля 1810 г. В нем говорилось, что финансовое бремя, связанное с еврейским переселением, оказалось слишком велико. Уже было переселено шестьсот семей (3640 человек), и еще триста семей ждали выделения средств на переезд. В документе значилось, что проект приостанавливается. Как доносил херсонский военный губернатор, «по непривычке евреев к хлебопашеству и по нечистоте в житии их смертность между ими весьма велика, и… переселять их более не должно, разве через два или три года…»[509]. С этим указом у русских властей иссякла последняя энергия, направленная на создание нового сословия хлебопашцев согласно «Положению о евреях». Но идея агонизировала еще долго. Из всех предложений, направленных на экономическое решение еврейского вопроса в XIX в., мечта посадить евреев на землю оказалась самой живучей – ее постоянно возрождали и еврейские, и христианские реформаторы[510].

Усилия русских властей по созданию второго нового сословия – «фабричных рабочих и ремесленников» – следует рассматривать на фоне замедленного развития промышленного предпринимательства в России в целом. Начиная с царствования Петра Великого российские власти с переменным успехом пытались создавать и развивать фабрики и мастерские. Этой первоначальной индустриализации мешала социальная структура феодальной, аграрной России. Существовало четыре вида разных промышленных предприятий. Первый – государственные фабрики, принадлежащие правительству и управляемые им. Они укомплектовывались государственными крестьянами и отбросами общества: беглыми солдатами, крестьянами, каторжниками и прочим незащищенным элементом, который власти могли принудить к работе[511]. (Следует вспомнить, что власти распорядились приписывать к государственным шахтам курляндских евреев, неспособных платить налоги.) Существовали также частновладельческие предприятия, принадлежавшие помещикам или, чаще, членам купеческого сословия. Помещик располагал готовым источником рабочей силы – он мог использовать на фабрике труд своих крепостных. Это была часто сезонная работа (впрочем, за исключением работы на шахтах). Членам же городского сословия было гораздо труднее приобретать рабочую силу. Почти на протяжении всего XVIII в. им запрещалось покупать крепостных – в основном из-за противодействия дворянства, стремившегося сохранить свои привилегии. Поэтому владельцам мануфактур приходилось управляться при помощи посессионных работников. Это были крепостные или государственные крестьяне, официально приписанные к определенному предприятию или мануфактуре. Они принадлежали не хозяину мануфактуры, а в каком-то смысле – самой мануфактуре. Крестьяне, оторванные от земли и приставленные к странному и непонятному им делу, конечно, оставляли желать лучшего как работники. Единственно возможный другой выход – наем «вольных работников», представлявших собой чрезвычайно пеструю группу. Главным источником ее пополнения были крестьяне, отпущенные на заработки, а также государственные крестьяне и даже мещане[512]. Этот источник рабочей силы был непостоянным и в лучшем случае сезонным. Поэтому весь XVIII в. владельцы городских мануфактур боролись за право иметь собственных крепостных – надежный постоянный источник рабочей силы. По мере того как центральная власть все сильнее ощущала необходимость в развитии промышленности, росло ее желание преодолеть сопротивление дворянства в этом вопросе. Наконец в 1798 г. Павел I позволил недворянам – владельцам текстильных мануфактур приобретать крепостных крестьян. Но и закон 1798 г., и следующий, принятый в 1808 г., были так отягощены различными оговорками и условиями, что теряли большую часть своей привлекательности для фабрикантов. В 1802 г. Александр I внес уточнения в закон 1798 г., которым запрещалось переводить в другое место крестьян, купленных для мануфактуры. В 1808 г. постановили, что после двадцатилетней работы на мануфактуре крестьян полагалось отпускать на волю. Разумеется, в сложившейся ситуации очень многое говорило в пользу создания такой свободной, мобильной рабочей силы, как евреи. И правительство все больше стремилось помочь становлению этого сословия – в своих собственных интересах.

Охватившая Европу война, в которую на рубеже XVIII-XIX вв. была вовлечена и Россия, обострила нужду в надежных военных поставках. Особенно важно было обеспечить армию собственными, российскими шерстяными тканями на обмундирование. Так, законами 1797 и 1809 гг. запрещалось суконным фабрикам продавать свою продукцию частным лицам или частным промышленникам. При этом производство хлопчатобумажных тканей, в которых армия не нуждалась, не подвергалось никаким официальным ограничениям[513]. Такая обстановка сложилась к тому времени, когда Нота Ноткин составил свой план относительно еврейских рабочих. Затем Державин включил эту идею в свои предложения. Эти замыслы вдохновили авторов «Положения» на создание особого нового сословия, для чего предусматривались специальные преимущества и поддержка как для евреев, намеренных заводить мануфактуры с применением труда своих соплеменников, так и для помещиков, позволявших и поощрявших такие начинания на своих землях. Переселения 1805—1807 и 1807—1808 гг. и предназначались для обеспечения этих будущих предприятий рабочей силой.

Основные черты плана впервые предстали в докладе министра внутренних дел, князя А.Б.Куракина, утвержденном государем в качестве закона 30 июня 1808 г.[514] (В то время руководство развитием промышленности еще не перешло от Министерства внутренних дел к Министерству финансов.) Согласно докладу, владельцы мануфактур недворянского звания получали право покупать крепостных, хотя и при вышеупомянутых ограничениях[515]. В докладе Куракина проявился новый подход к хронической нехватке рабочей силы – стремление создать сословие свободных мануфактурных рабочих. Оно должно было пополняться за счет крепостных, освобождаемых после двадцати лет работы, а также обнищавшей мелкой польской шляхты, чье положение исследовалось Первым еврейским комитетом наряду с положением евреев, и, наконец, самих евреев. Куракин предполагал, что создание этого класса будет непосредственно соотноситься с выселениями и перемещениями евреев, которыми также ведало его министерство. Теоретически евреи имели право свободно выбирать любую профессию из числа дозволенных им занятий. Тем не менее правительство намеревалось направлять их именно в те сословия, в которых оно в это время было заинтересовано. Как отметил Куракин в своем докладе, «нельзя сомневаться, чтобы хотя некоторое число сих людей не предпочли работами на фабриках обеспечить свое прокормление», но если они откажутся, то генерал-губернатору следует заставить их там оставаться[516]. В предложении Куракина царю неоднократно говорилось, что новые предприятия следует размещать в Новороссии, то есть именно там, куда теоретически переселялись евреи и где Нота Ноткин впервые предложил основать колонии с мануфактурным производством.

Всякая надежда на осуществление этого дерзновенного начинания была обречена на гибель по той же причине, которая препятствовала и другим реформам, записанным в «Положении», – из-за недостатка средств. Время было военное, и российская казна была закрыта для новаторских проектов социальных преобразований, особенно в отношении евреев. Теория же отличалась от практики. В статье 21 содержалось следующее обещание:

«При заведении фабрик нужнейших, каковы суть суконные, полотняные, кожевенные и прочие сего рода, правительство по надлежащем удостоверении может доставлять евреям особенные ободрения отводом нужной земли и доставлением им денежной ссуды. Для сего в каждой из губерний, от Польши присоединенных, назначаем будет ежегодно капитал до 20 000 рублей с тем, чтобы из сего капитала, по усмотрению начальника губернии и по сношению его с Министерством внутренних дел, производимы были ссуды тем из евреев, кои нужнейшие и полезнейшие фабрики заводить пожелают, не требуя для сего займа залогов, но ограничиваясь поручительством других евреев благонадежных»[517].

Напротив, доклад Куракина 1808 г. был проникнут стремлением экономить на всем. О заемном фонде в 20 тысяч рублей речь уже не шла, как и о деталях обеспечения займов гарантией всего кагала. Это полное нежелание правительства что-либо финансировать отнюдь не распространялось на одну лишь политику в отношении евреев. В другом месте своего проекта Куракин отметил, что было бы опрометчиво со стороны правительства предлагать такое же материальное поощрение иностранным промышленникам, как то, что выделялось для колонистов-земледельцев в прошлом, «ибо опыт показал, что эти займы редко полностью возвращаются в казну». Таким образом, власти отказывались брать на себя создание мастерских для евреев в надежде, что найдутся отчаянные смельчаки из помещиков или сами евреи займутся этим. Однако имелось одно важное исключение.

Исключение это было детищем честолюбивого Куракина. В 1809 г. он представил государю проект учреждения двух фабрик на Украине, в Чернигове и Кременчуге. Они должны были обеспечить рабочими местами евреев, а заодно помочь им приобрести необходимый опыт для работы на других фабриках или даже для основания собственного фабричного производства. 11 марта 1809 г. Александр уполномочил Куракина выбрать одно из двух названных мест и устроить там экспериментальную фабрику. Лишь в случае успеха этого начинания правительство было готово выделять новые средства. Куракин остановил выбор на Кременчуге, на юго-западе Полтавской губернии, так как там имелось многочисленное еврейское население. Он надеялся, что эта «фабрика-школа» вскоре подготовит кадры опытных рабочих-евреев, которые станут впоследствии трудиться на предприятиях, построенных их богатыми единоверцами. Рабочих приглашали приходить на фабрику вместе с семьями, чтобы поселиться в домах, построенных государством. Кроме бесплатного жилья, им полагались освобождение от налогов, казенная одежда и ссуды на питание. С государственных предприятий в Кременчуг было переведено несколько мастеров для обучения еврейских рабочих. Фабрика была оборудована сорока ткацкими станками, каждый из которых обошелся в 82 рубля. Завершив обучение и успешно проработав год на фабрике, рабочие-евреи могли выбрать любой город Украины и основать там собственную текстильную мастерскую. Государство бралось субсидировать их, пока они не встанут на ноги в текстильном деле[518].

Но правительство не ограничивалось только этими энергичными мерами. В 1811 г. Александр I отправил одного из членов Сената, Аршеневского, в Белоруссию для обследования тамошних промыслов. Аршеневскому было специально поручено исследовать пути, которыми можно применить наилучшие и надежнейшие меры для введения ткацкого производства среди евреев. Особенно важно было убеждать богатых евреев заводить собственные производства и нанимать на них еврейских рабочих, обещая даже некоторую помощь от казны[519]. Первое донесение Аршеневского свидетельствовало о том, что для таких предприятий уже имелась некоторая база. Например, еврейская община Витебской губернии уже основала суконную фабрику, на которой работали обитатели общинного приюта для бедняков. (Это была скорее мастерская, чем настоящая фабрика: там было всего два ткацких станка для изготовления шинельного сукна.) Более того, к Аршеневскому обращались владельцы уже существующих или предполагаемых прядильных мастерских Витебской и Могилевской губерний с просьбой о займах на расширение производства[520]. Его поездка показала, что правительство имеет дело с группой ответственных еврейских предпринимателей, готовых с пользой применить возможную государственную помощь.

К концу 20-х гг. XIX в. еврейские промышленные предприниматели уже играли важную роль в текстильном производстве на западе России. В 1828 г. в России насчитывалось 75 принадлежавших евреям прядильных мастерских, и, по подсчетам А.Д. Юдицкого, евреи составляли 16,95% общей численности рабочих текстильной промышленности западных губерний (2185 человек из 12 897)[521]. Историки склонны видеть здесь результат помощи и поощрения со стороны центральных властей. Фактически же, при ближайшем изучении государственной помощи суконным фабрикам, выясняется, что невозможно объяснить только поддержкой властей ту роль, которую играли еврейские промышленники в этой отрасли.

Очевидно, что, правительственная политика энергичной поддержки еврейского предпринимательства, как показал пример кременчугской фабрики, потерпела крах. Местные евреи поначалу устремились на новую фабрику, но немедленно стали возникать различные проблемы[522]. Некоторые еврейские рабочие своими способностями и усердием заслужили одобрение руководства предприятия, зато многие другие предпочитали бежать прочь с фабрики. С 1809 по 1811 гг. ее покинули 149 рабочих. (Самая большая численность одновременно занятых в производстве работников достигала 148 человек). Фабричный надзиратель докладывал об очень типичном случае – целая еврейская семья глухой ночью сбежала через окно. Тот факт, что они вынуждены были бежать, наводит на размышления: кременчугская фабрика, при всех ее новаторских чертах, представляла собой, судя по всему, яркий пример применения потогонной системы в промышленности. Уже в первые месяцы работы предприятия кременчугский кагал жаловался властям на переполненность жилья – в каждой комнате селили по нескольку семей. Дети должны были трудиться в цехах вместе с родителями, но за меньшую заработную плату. Обещанная государственная помощь поступала не полностью. В 1811 г. по инициативе генерал-губернатора Малороссии, князя Я.А. Лобанова-Ростовского, выплаты на продовольствие были прекращены. Позже Лобанов-Ростовский поспорил с кременчугским кагалом из-за сроков, на которые евреям разрешалось покидать фабрику по случаю подготовки к очередному религиозному празднику. Затем губернатор попытался вообще изменить профиль фабрики-школы и превратить ее в прядильную мастерскую, чтобы снабжать ткацкие предприятия близлежащей немецкой колонии. В общем, своими суровыми порядками кременчугская фабрика напоминала военные поселения, с которыми тогда же экспериментировали российские власти. Работа в промышленных мастерских была тяжелой, а к тому же незнакомой и чуждой людям того времени, поэтому по всей Европе крестьяне и горожане шли на нее только от безысходности, и неудивительно, что евреи тоже не стремились на кременчугскую фабрику. К 1817 г. там осталось всего девять рабочих, так что ее временно укомплектовали осужденными каторжниками. В конце концов, разочаровавшись во всей этой затее, власти в 1817 г. закрыли фабрику и списали убытки в 10 тысяч рублей[523].

Итоги политики «ободрения», выдвинутой «Положением» 1804 г. и отразившейся в миссии Аршеневского, тоже были поучительны. Хотя правительство и очень стремилось развивать производство сукна, в казне не хватало средств на достаточно солидную программу субсидий. Существует очень мало свидетельств того, что государство все-таки выделяло деньги, так опрометчиво обещанные евреям-предпринимателям «Положением» 1804 г. Наверно, этого следовало ожидать, потому что власти проявляли недоверие к предприимчивым евреям и боялись, что средства будут потрачены понапрасну и не вернутся в казну. И если правительство поощряло предпринимателей к подаче прошений о финансовой поддержке, то уж казна ни за что не хотела выдавать деньги[524].

Единственная помощь, которую правительство наделе могло предоставить прядильным мастерским, – это готовый рынок сбыта для их продукции, но и этот плюс исчез после 1822 г., когда возникло перепроизводство и выпуск продукции превысил потребности армии и флота[525]. О том, что государство практически не играло роли в развитии еврейской промышленности, говорит следующее обстоятельство: все крупные еврейские текстильные предприятия 30-х гг. XIX в., почти без исключения, представляли собой фабрики, первоначально созданные помещиками, располагавшими свободными средствами. Затем, в неустойчивых экономических условиях, после наполеоновских войн, многие из этих предприятий либо перешли в руки евреев-ростовщиков за долги, либо были сданы в аренду или проданы евреям-предпринимателям. Ни в одной из таких сделок государство не участвовало[526]. Именно эти бывшие помещичьи фабрики стали предшественниками крупных еврейских предприятий конца 20-х гг. ХIХ в., а крошечные собственно еврейские мастерские-мануфактуры в основном так и остались мелкими семейными предприятиями. С переходом фабрик от христиан к евреям стала выявляться еще одна особенность. Если евреи-владельцы были готовы нанимать рабочих-неевреев, то все же важной тенденцией на таких предприятиях было использование преимущественно еврейской рабочей силы[527]. Отчасти это объяснялось понятным стремлением рабочих иметь хозяина, понимающего особенности их социальной и религиозной жизни. В то же время хозяин-еврей, будучи нередко видным членом общины, имел широкие контакты с массами простых евреев.

Таким образом, если текстильные фабрики евреев и процветали, то вопреки, а не благодаря политике властей. Конечно, в этих условиях и речи быть не могло о создании такого множества предприятий, которое обеспечило бы работой всех сорванных со своих мест шинкарей и винокуров из черты оседлости.

В конце 1808 г. правительство решило приостановить переселения, так как осознало, что розовые мечтания авторов «Положения» неосуществимы. Столичные чиновники постоянно получали из провинции жалобы на непродуманность переселений и уверения в нереальности ожидаемых экономических перемен. В этих донесениях говорилось об отсутствии средств на организацию переезда, о невозможности разместить прибывающих многочисленных переселенцев. Эта проблема была особенно острой оттого, что некоторые города (самый яркий пример – Брест-Литовск) незадолго до этого жестоко пострадали от пожаров. В рапортах с мест сообщалось об отсутствии как готовых государственных фабрик, способных обеспечить переселенцев работой, так и надежды на их быстрое создание при помощи частных или общественных средств. Когда все эти соображения были изложены царю Куракиным, он решил приостановить переселения. Примерно в то же время он назначил очередной комитет для изучения еврейского вопроса и велел выяснить, как преодолеть препятствия, мешающие переселить евреев и приставить их к полезному делу. Комитет должен был работать при участии новой группы еврейских депутатов от кагалов. В него входили сенаторы В.И.Попов и И.А.Алексеев, товарищ министра внутренних дел О.П.Козодавлев, государственный канцлер Я.А.Дружинин, бывший минский губернатор Захар Карнеев и граф Потоцкий. Карнеев олицетворял связь деятельности нового комитета с первоначальными попытками решения еврейской проблемы – он имел отношение к проведенному Сенатом сбору мнений предводителей дворянства в 1798 г. Потоцкий же служил связующим звеном между новым комитетом, с одной стороны, и реформаторским польским Четырехлетним сеймом и Первым еврейским комитетом в России – с другой.

В некотором смысле комитет явился совершенно новаторским начинанием, так как он в своей деятельности опровергал базовые положения прежних реформ. Он не только изучил вопрос о переселениях и высказался против их проведения в обозримом будущем, но даже предложил расширить черту оседлости, включив в нее Курляндию (где запрещалось селиться приезжим евреям) и районы Белостока и Тернополя. Комитет заслушивал доклады еврейских депутатов о выполнении других пунктов «Положения», главным образом касающихся обязательного владения иностранными языками для раввинов и членов городского самоуправления. Новый, Третий комитет пересмотрел основные идеи Первого еврейского комитета, а также теоретические обоснования статей «Положения». Этот пересмотр заставил опровергнуть и отбросить некоторые из самых стойких предрассудков русских властей относительно евреев, в особенности связанных с их экономической ролью в сельской местности. Во многом он попросту перечеркнул само «Положение» 1804 г.

В историческом обзоре, непременно предпосылавшемся каждому проекту реформ. Комитет рассмотрел обстоятельства, приведшие к сосредоточению евреев-арендаторов в деревнях и имениях. Комитет проявил понимание этих обстоятельств: в Польше, где земледелие было недоступно для евреев, они оказались вынуждены к экономическому сотрудничеству с польскими помещиками. В таком положении они находились и после первого раздела 1772 г., и в 1804 г., когда сделались объектом специального правового постановления. Далее комитет представил полное оправдание еврейских занятий торговлей и коммерцией, арендаторством и даже торговлей спиртным. Комитет утверждал, что евреи – совсем не эксплуататоры, а важный элемент экономики сельской местности. Поэтому было бы безумием переселять их и направлять либо в земледелие, к которому они непригодны, либо на несуществующие фабрики, устройства которых не приходится ожидать от правительства. Оправдывая роль евреев в сельской экономике, Комитет считал польского помещика главным виновником обнищания деревни. Например, именно польские помещики – указывал Комитет – поощряли виноторговлю и получали от нее наибольшую выгоду, а евреи лишь служили их агентами. Если переселить евреев, то помещики просто передадут эту отрасль в руки христиан, по преимуществу из крестьянства. А России не пойдет на пользу превращение крестьян в шинкарей.

Другим поразительным отступлением Комитета от основополагающих идей прежней политики в отношении евреев было признание заслуг еврейских купцов и торговцев в экономике. Комитет счел полезными услуги еврейских посредников, которые скупали на месте продукцию крестьянских хозяйств и доставляли ее на рынок, высвобождая тем самым время и силы крестьянства. Сверх того, о евреях говорилось, что они поставляют товары, необходимые крестьянам, – сельскохозяйственный инвентарь, посуду, железо, соль. И наконец. Комитет охарактеризовал евреев как полезный источник финансовых займов и денежной помощи крестьянам во времена голода или обнищания деревни, так как им больше не к кому было обратиться в этом случае. (Кстати, последнее утверждение – один из редчайших случаев официального одобрения, выраженного властями в адрес злополучных еврейских корчмарей-ростовщиков, за всю историю Российской империи.)

Комитет проявил к евреям такую снисходительность, что даже оправдал их так и не прекратившиеся занятия виноторговлей. Причем оправдание строилось даже не на практических соображениях о неосуществимости переселений; авторы доклада просто отрицали, что виноторговля и есть главная причина обнищания крестьянства. Приводились в пример губернии, где проживали евреи, а крестьянство при этом не бедствовало. Что же до крайнего обнищания белорусской деревни, то оно, скорее, объяснялось неплодородностью земель и отсталой техникой их обработки. Зло же, которое несет виноторговля – говорилось в докладе, – исходит от помещиков, использующих ее как источник постоянного дохода. Учитывая же, что правительство не желало идти на ограничение прав дворянства на производство спиртного. Комитет советовал лучше не трогать евреев-шинкарей. В противном случае место шестидесяти тысяч еврейских семейств заняло бы такое же число семей православных крестьян, а продажа водки благополучно продолжалась бы. Комитет, таким образом из чисто практических соображений советовал отказаться от основных экономических воззрений «Положения о евреях» 1804 г. Это мнение приближалось к критическим оценкам еврейских комментаторов «Положения», которые высказывались с самого начала работы над ним. Поэтому логично предположить, что еврейские депутаты оказали важное влияние на ход рассуждений и выводы Третьего комитета[528].

Готовность Комитета отказаться от проводимой политики в духе «Положения» 1804 г. и его достаточно терпимый подход к экономической жизни еврейства в том виде, как она есть, отражали разочарование результатами прежних социальных преобразований. В принципе, члены Комитета разделяли приверженность ценностям Просвещения, как и их предшественники, и даже приводили обширные выдержки из протоколов Первого еврейского комитета. Примечательно, что они сочли нужным процитировать содержащееся в них предостережение от насильственных реформ и призыв к правительству «надзирать издалека». Буквально в дни своих заседаний члены Комитета могли видеть, как реформы терпят крах. Ни переселение евреев из деревни, ни превращение их в вольных хлебопашцев или в фабричных рабочих не удались. Так что до изобретения лучших средств решения проблемы разумнее всего было сохранить все в неизменном виде.

Итак, пресловутое обвинение в ответственности за бедствия деревни с евреев сняли, чтобы возложить ее на польское дворянство. До тех пор, пока польские дворяне Белоруссии и Польши будут вести хозяйство, основанное на производстве и продаже спиртного – считал Комитет, – ничто не сможет воспрепятствовать пьянству и его последствиям, и винить в этом, в сущности, нельзя ни христианина, ни еврея. Вместо того чтобы травить и преследовать корчмарей, властям лучше было бы поискать способ сделать торговлю спиртным менее выгодной. Тогда и экономику дворянских поместий их хозяевам придется строить иначе.

Рассматривая вредоносные последствия шляхетского хозяйствования, Комитет развил критические оценки, данные Первым еврейским комитетом и выраженные в 35-й статье «Положения» – в ней содержались предостережения в адрес помещиков. В повышенной резкости рекомендаций Третьего еврейского комитета прозвучало более откровенное, чем прежде, осуждение поляков и их хозяйственной практики. Возможно, дело было в появлении у русских границ возрожденного (и враждебного) польского государства – созданного Наполеоном Великого герцогства Варшавского. В результате – по крайней мере, временно – давление властей на евреев было ослаблено.

Первый ученый, исследовавший правовой статус русского еврейства, – И.Г.Оршанский, назвал доклад Третьего еврейского комитета самым важным событием в истории законодательной работы с евреями[529]. Но едва ли дело обстояло именно так, хотя этот документ был, вероятно, полезен Оршанскому для полемики по еврейскому вопросу в пореформенной России. Самой характерной чертой доклада Третьего комитета было то, что ни одну из содержащихся в нем рекомендаций так и не выполнили. Отчасти это можно приписать неудачному моменту появления доклада – он был представлен царю 17 марта 1812 г., когда у него с избытком хватало других проблем.

24 июня того же года Великая армия Наполеона перешла Неман и вступила на русскую территорию. Начались события, вошедшие в историю России как Отечественная война 1812 г. Как сказано выше, российские власти уже давно опасались за лояльность евреев в случае столкновения с Наполеоном. Но русское еврейство проявило безусловную преданность России в час военных испытаний, и этому не следует удивляться. Учреждение наполеоновской Ассамблеи еврейских нотаблей и Великого Синедриона внушило приверженному традициям еврейскому сообществу серьезнейшие опасения вместо того, чтобы привлечь его на сторону французского императора. Ортодоксальным евреям не надо было даже слушать русскую пропаганду (которая распространялась в черте оседлости в 1807 г.), чтобы убедиться в намерениях Синедриона внести изменения в еврейскую религию. Французское вторжение несло евреям, как и остальному населению России, лишь разорение и смерть, тем более что путь завоевателей лежал прямо через губернии черты оседлости. Первым же крупным российским городом, взятым французами, оказался Вильно, этот «литовский Иерусалим».

Открытые выражения преданности России исходили от всех групп русского еврейства. В 1813 г. в журнале «Сын Отечества» появился текст обращения, с которым выступил маскил Гиллель Маркович после службы в синагоге по случаю праздника Рош Хашана в 1812 г. Он назвал Наполеона «врагом человечества» и сравнил французских завоевателей с ассирийцами, разграбившими древний Израиль. В заключение он воззвал: «О Боже! Защити и огради твою верную Россию (которая заступает теперь место обетованной земли) от силы злого и святотатственного врага»[530].

И на противоположном идеологическом полюсе еврейства выдающийся лидер хасидов и основатель традиции Хабада, Шнеур Залман, тоже пылал ненавистью к Наполеону. Он предпочел покинуть свой дом в Белоруссии, в местечке Ляды, и уйти от французов вместе с отступающими русскими войсками[531]. Русские власти предоставили ему защиту и помощь, так как увидели, что его влияние укрепляет лояльность евреев. Похоже, что правительство намеревалось напечатать и распространить прокламацию Шнеура Залмана к его единоверцам. В русском варианте этого текста превозносилось положение, которое занимают евреи «в любезном отечестве нашем» наравне с другими подданными, и говорилось, что они могут избирать для себя любое дело, а при этом им гарантирована свобода вероисповедания и освобождение от военной службы. «В котором же царстве народ еврейский имеет таковые выгоды?» Затем евреи призывались оказывать всяческую помощь царским войскам. «Услуживайте Его военным начальникам всеми силами, уведомляя оных тайным и поспешнейшим образом, друг через друга, о воинских неприятельских местах, где сколько их есть, о их намерениях, словом, о всем, что к отвращению вреда нашему любезному Государю Александру Первому, Его славному царству, а нашему отечеству, может содействовать». В ход пошел даже еврейский язык: «Язык еврейский, которого письмена известны единым только нам, верности чего я не сомневаюсь, не откроет нас перед нашим врагом, алчностью своею разорившим всю Европу и наконец вторгнувшимся для того жив недра России, нашего любезного отечества»[532].

Несомненно, лояльность Шнеура Залмана была искренней. Но вряд ли он был так наивен в отношении русской политики, как это прозвучало в его преувеличенных восхвалениях, предназначенных для ушей русских покровителей. В другом приписываемом ему высказывании обнаруживается полезное уточнение:

«В первый день Рош Хашана, накануне Мусафа, мне было явлено (с небес), что если Бонапарт восторжествует, то среди евреев возрастет богатство и судьба их исправится, однако сердца детей Израиля будут отторгнуты и удалены от их Отца небесного. Если же одолеет наш царь Александр, то наверняка возрастет бедность среди евреев, и удача отвернется от них, но зато сердца детей Израиля соединятся с их Отцом небесным»[533].

Это было довольно точное предсказание будущего евреев после победы над французами.

Глава 7

«Милостивейшее расположение»

29 июня 1814 г. император Александр I принял еврейскую делегацию в ставке в Брюсселе. Время было бурное – 31 марта (по н.ст.) союзные армии вступили в Париж, а 11 апреля Наполеон, этот «враг человечества», отрекся от престола. Настало время вознаградить подданных Российской империи за все тяготы и лишения, перенесенные ради изгнания Великой армии и освобождения Европы от французского владычества. Делегатам было сказано, что «Его Величество соизволил выразить еврейским кагалам свое милостивейшее расположение и повелеть, чтобы та же депутация или подобная отправилась в С. – Петербург, дабы там, во имя проживающих в империи евреев, выждать и получить выражение высочайшей воли и определение относительно их всеподданнейших желаний и просьб касательно современного улучшения их положения»[534].

Евреи являлись лишь одной из многочисленных групп, которым посулили монаршую милость. Вернувшись в Петербург накануне своего тезоименитства 30 августа, царь приказал адмиралу А.С.Шишкову составить официальный манифест, выражающий высочайшую признательность верноподданным. В этом документе дворянам были обещаны медали, а крестьянам было сказано, что их «вознаградит Господь»[535]. Словом, не всех российских подданных ожидали равные милости.

Россия 1815 г. заметно отличалась от России 1812 г., и не только территориально, но и психологически. Эти изменения отражались на еврейской реформе, запланированной как Первым, так и Третьим еврейскими комитетами. Самой явной переменой стала все возрастающая восприимчивость государя Александра I и его ближайших советников к различным течениям христианского мистицизма. В политической жизни тоже наступили изменения: интересы Александра переместились из области внутренних преобразований в сферу, где решались судьбы Европы. Послевоенная система конгрессов привела к тому, что император часто пребывал за границей, оставляя собственное царство под присмотром солдафонов вроде графа А.Аракчеева. В последнее пятилетие своего правления Александр, напуганный призраком вольнодумства внутри страны и в Европе, перешел к более суровой внутренней политике – в 1823 г. запретил тайные общества, ужесточил цензуру. Оценивая александровское царствование, иногда пытаются разделить его на две половины: на либеральную реформаторскую фазу до 1812 г. и сменивший ее период реакции и обскурантизма. Однако при ближайшем рассмотрении такое деление не выдерживает критики. Так, и мистические, и авторитарные наклонности Александра проявлялись задолго до 1812 г., а многие реформаторские элементы первого десятилетия его царствования сохранялись также и во втором. В 1818 г. царь поручил Н.Н. Новосильцеву составить проект конституции для России, а в Финляндии, Бесарабии и Польше конституционные планы получили реальное осуществление[536]. Религиозный мистицизм александровского кружка в некоторой степени являлся реакцией на бесплодный формализм официальной церкви и включал в себя понятия религиозного братства всех христиан и широкой веротерпимости[537]. Даже самое уродливое начинание аракчеевского периода – военные поселения – планировалось как вполне разумная военная реформа, заимствованная из удачного опыта Австрийской империи[538].

Религиозное «пробуждение» Александра во всей своей противоречивости отразилось на судьбах евреев и принесло как положительные, так и отрицательные плоды. К числу последних относится шаг, который на первый взгляд мог показаться возрождением старомосковской религиозной традиции с ее страхом перед еврейским прозелитизмом, соединенным с стремлением к христианизации евреев, – в 1817 г. царь одобрил учреждение Общества израильских христиан. С.М. Дубнов, всегда проявлявший чуткость к теме религиозных обращений в истории русских евреев, не без иронии заметил в этой инициативе «…широкий план поощрения массовых крещений и организации новообращенных масс в особые привилегированные колонны, имеющие служить приманкою для коснеющих в старой вере евреев»[539].

При взгляде на Общество израильских христиан с нейтральных позиций можно увидеть, что оно было далеко от подобных намерений и вообще не было в прямом смысле нацелено на обращение евреев. Мотив его основания заключался в предоставлении помощи и средств к существованию евреям, уже крещенным или находившимся на пути к обращению в христианство. Считалось, что собратья-евреи от этих людей отвернулись, а расположения со стороны христиан они еще заслужить не успели. Общество израильских христиан не вело никакой открытой пропаганды, оно лишь объявило о своем существовании. Приманкой, и весьма существенной, служило бесплатное предоставление земли крещеным колонистам и прощение им государственных податей на двадцать лет. Эти привилегии были в общих чертах сходны с теми, которые «Положение о евреях» 1804 г. предлагало сохранившим свою веру евреям для поощрения их к занятиям сельским хозяйством на новых землях. Если царь – основатель Общества – вполне мог иметь в виду массовое крещение евреев, то он все же установил высокие требования к его потенциальным членам. Принадлежать к Обществу мог не всякий выкрест, но лишь тот, кто заслуживал этого своим поведением и благонравием. «Строптивых же, непокорных, развратных, служащих другим в соблазн, долженствует выключать из Общества… Выключаемый из Общества лишается вместе с тем всех прав и выгод, дарованных оному». Обращает на себя внимание то, что крещеным евреям запрещалось заниматься шинкарством – этим постыдным делом, от которого русские власти пытались отвратить некрещеное еврейское население. Общество даже нельзя назвать православным, так как в указе о его учреждении несколько раз сказано, что кандидаты на вступление могут быть обращены в любое из христианских вероисповеданий[540].

Последнее соображение дает ключ к пониманию сущности Общества израильских христиан. Оно являлось не случайной затеей, а результатом увлеченности царя религиозными идеями после 1812 г. Эти воззрения Александра восходили, в свою очередь, к европейским религиозно-мистическим идеям, которые олицетворяли такие течения, как английское квакерство или The British and Foreign Bible Society. Следует отметить, что глава Русского Библейского общества, князь Александр Голицын, активно участвовал в руководстве Обществом израильских христиан. Наконец, решающим свидетельством отсутствия обращенческого начала в деятельности Общества служит полная его неудача в привлечении новых членов, которые бы обладали столь высокими достоинствами, чтобы удовлетворять условиям, поставленным царем. Уже в 1824 г. князь Голицын советовал Александру отказаться от всего предприятия, но личный престиж государя не позволял просто так отменить его собственное начинание. Поэтому Общество продолжало существовать до тех пор, пока Николай не упразднил его в 1833 г., служа кормушкой для многих русских чиновников, но так и не привело сколько-нибудь значительного числа евреев в лоно христианства[541].

Царь, следуя духу экуменического братства, охотно предоставлял другим делать то, чего не мог добиться он сам. Самыми энергичными участниками деятельности по обращению евреев в России были британские миссионеры в лице Лондонского Общества распространения христианства среди евреев. Этому обществу было разрешено вести свою работу только на территории Царства Польского, причем местные власти всегда относились к нему с подозрением. Со своей стороны, Русское Библейское общество, находившееся под особым покровительством императора, ставило главной целью распространение Священного Писания. При этом оно не чуждалось и некоторых осторожных прозелитических шагов, таких, как предпринятая в 1821 г. публикация Евангелия от Матфея и Послания к иудеям в переводе на древнееврейский язык[542].

Эти усилия, направленные на обращение евреев в христианство, проливают свет на один из важных аспектов российского правового понятия «еврей». В глазах закона еврей прежде всего являлся членом особой конфессии – иудаизма. После крещения он переставал быть евреем и переходил в другое сословие, в зависимости от профессиональной принадлежности. Ведь некоторые законы и вправду позволяли евреям выбирать сословие. В крайнем случае о выкрестах иногда говорили, что они «иудейского происхождения», но та легкость, с которой русское общество ассимилировало крещеных евреев, позволяет думать, что в отношении к евреям в России почти отсутствовал расовый критерий. Лишь в конце XIX в., в иной политической и социальной обстановке, стали проявляться черты расового подхода[543]. А до тех пор обращение в христианство оставалось предпочтительным решением еврейского вопроса, хотя больших надежд на него не возлагали.

8 то время как русские бюрократы безуспешно старались привлечь евреев к христианству, в стране происходили другие обращения, совсем не столь желательные для государства. В 1814 г. православные церковные власти выразили беспокойство по поводу существования общин «субботников», в основном русских крестьян, стремившихся строить свою религиозную жизнь на предначертаниях Ветхого, а не Нового Завета. В 1818 г. группа вольных крестьян Воронежской губернии пожаловалась государю на то, что местные власти препятствуют им в попытках следовать закону Моисея. Подобные секты жидовствующих время от времени обнаруживались на протяжении всего XVIII в. Судя по всему, это происходило без прямого воздействия иудаистского прозелитизма, ведь возникали они в местностях, значительно удаленных от мест расселения евреев. Группы сектантов, скорее всего, проникались тягой к закону Моисея в результате самостоятельного чтения Священного Писания. Существовавшая у секты субботников тенденция произвольно извлекать и использовать отдельные элементы ветхозаветной традиции свидетельствует в пользу того, что они являлись христианами-еретиками, а не настоящими новообращенными иудеями. И все же правительство сознательно стремилось дискредитировать их в глазах русского крестьянства при помощи обвинения в переходе в иудаизм (т. е. в «жидовство»)[544].

Но каков бы ни был истинный источник этого движения, оно приводило правительство в панику. Каждый случай появления новых жидовствующих тщательно исследовался. Сектантов ссылали в Сибирь, а в 1825 г. вышел указ о выдворении всех евреев из каждого уезда, где появлялись субботники. Страх за целостность христианской веры, порожденный подобными открытиями, привел также к запрету на наем христианской прислуги евреями[545].

Помимо этих инцидентов, в которых проявлялась нетерпимость к евреям, возрождение религиозности в послевоенной России имело и благоприятные последствия для евреев. На самого Александра I произвели глубокое впечатление апокалиптические воззрения английского миссионера Льюиса Вэя, провозглашавшего, что мир будет спасен благодаря всеобщему массовому обращению еврейства в христианство. До наступления же этого часа следовало проявлять к евреям полную веротерпимость и даже дать им гражданские права, чтобы христианство казалось им более привлекательным. В Петербурге Вэй был удостоен встречи с императором, а в 1818 г., во время конгресса в Экс-ля-Шапель, он вручил Александру I записку о необходимости эмансипации евреев Европы. По требованию Александра этот меморандум был вынесен на обсуждение Конгресса[546].

Единомышленником в сфере религиозного мистицизма и доверенным советником Александра был князь А.Н.Голицын – обер-прокурор Святейшего Синода, ас 1810 г. также и главноуправляющий иностранными исповеданиями. Заняв эти два поста, он сосредоточил в своих руках управление делами всех конфессий Российской империи. Затем его власть возросла еще больше – 24 октября 1817 г. было учреждено Министерство духовных дел и народного просвещения во главе с Голицыным. (В этом слиянии прежних постов Голицына с руководством системой просвещения сказалась усилившаяся религиозность Александра I.) Третий еврейский комитет был распущен, и все дела, связанные с положением евреев, оказались в непосредственном ведении самого Голицына[547].

Князь проявлял живой интерес к судьбе русского еврейства. В своей деятельности он опирался на систему выборных официальных представителей от еврейских общин, известных как депутаты еврейского народа. Российские власти уже давно привыкли прибегать к компетентности еврейских советников при выработке соответствующей политики. Так, в 1 773 1802 и 1807 гг. по распоряжению правительства избирались представители от евреев. Приветствовались также и специальные делегации, прибывавшие в Петербург, как было в 1785 г., когда белорусские евреи прислали в Сенат своих представителей. Однако во всех названных случаях на делегатов возлагалось участие в решении конкретного круга проблем – о планах реорганизации кагалов, о включении евреев в число субъектов Городового уложения или о разработке и осуществлении «Положения» 1804 г. В отличие от них, депутатам еврейского народа явно предстояло служить на постоянной основе и участвовать в решении любых возможных проблем, связанных с положением евреев. Они должны были выступать в роли передатчиков информации между центральными властями и еврейским населением. Если вспомнить, сколь важен был доступ к престолу, то становится ясно, что, официально приобретя такое право, еврейские общины получили поистине ценный подарок.

На первый взгляд, депутаты еврейского народа представляли собой все тех же штадланов, евреев, «попавших в случай» у высших русских властей и пользовавшихся этим, чтобы представлять интересы своих единоверцев, как делали Нота Ноткин и Абрам Перетц. Так, первыми депутатами оказались двое видных подрядчиков, занятые поставками для армии, – Лейзер Диллон и Зундел Зонненберг[548]. Как и когда они были назначены на эти посты, и было ли их назначение официальным, неизвестно, но совершенно бесспорно то, что они очень активно выступали от лица своих собратьев по вере[549]. Так было в 1813 г., когда еврейские колонисты-хлебопашцы обратились к ним за помощью. Когда русские военные власти во время войны с французами выслали из Москвы некоторых евреев, то по просьбе витебского кагала в дело вмешался Зонненберг[550]. В 1813 г. Зонненберг направил царю записку, в которой просил о частичном прощении долгов еврейских общин, о неограниченном участии евреев в органах местного самоуправления, а также о государственной защите прав евреев, проживающих в частных владениях. Кроме того, он ходатайствовал о разрешении раввинам налагать проклятие на нарушителей еврейских религиозных законов и пытался добиться восстановления права на еврейскую виноторговлю. В этой записке затрагивались столь разнообразные проблемы, что можно смело утверждать – она представляла собой голос еврейских общин, а не выражение личных интересов еврея-подрядчика Зонненберга[551]. И Зонненберг, и Диллон совершенно свободно вели дела со ставкой верховного командования русской армии, так что логично было бы предполагать, что именно эти двое входили в еврейскую делегацию, посетившую императора Александра I в Брюсселе в 1814 г.

В мае 1816 г. в Минске собрались представители ряда белорусских кагалов с намерением избрать посланцев в Санкт-Петербург, согласно распоряжению Александра I. Но из-за отсутствия средств дело тогда дальше не пошло[552]. В ноябре 1817 г. Зонненб