Book: Будь моей



Будь моей

Джоанна Линдсей


Будь моей

Купить книгу "Будь моей" Линдсей Джоанна

Глава 1

Российская империя,

Малороссия, 1836 год


Заложив руки за спину, Константин Русинов стоял у окна и с неудовольствием смотрел на приближающееся облако пыли. Фасадом дом выходил на дорогу, огибающую усадьбу и уходящую на восток, к Днепру. В ясный день со второго этажа хорошо просматривалась река, а отсюда, из гостиной, можно было наблюдать за дорогой, ведущей на запад, и именно оттуда надвигалось, клубясь, облако пыли.

Даже если бы Русинов не знал, что сегодня проходят скачки, об этом можно было легко догадаться по людям, толпящимся вдоль обочин неподалеку от особняка: их поведение было верным признаком приближающегося праздника. Его казаки любили добрые скачки не меньше, чем славную сечу, и эти сильные, смелые люди были безгранично преданы барону и его семье.

Русинов привык считать их своими, ибо казаки давно и прочно были связаны с его семьей, но при этом не мог сказать, что они – его собственность. Слово «казак» означает «вольный воин», и русиновские казаки были именно вольными воинами, но с тех пор, как прапрадед Константина разрешил им селиться на своей земле и в мире и в покое растить детей, они охотно работали на Русиновых в качестве слуг, конюхов, а в основном – телохранителей.

Казачье поселение, основанное много лет назад, давно уже превратилось в процветающий городок, расположенный менее чем в полуверсте от поместья, а семейство Разиных, долгое время поставляющее городу начальников всех мастей, было едва ли не богаче русиновского. Население городка на три четверти состояло из многочисленных отпрысков различных ответвлений этой фамилии.

Заручившись их помощью, Константин разводил лошадей, которых поставлял царской армии, а чистокровных породистых скакунов продавал аристократам, способным выдержать такие траты. Рынки Киева и прилежащих сел были завалены сахарной свеклой с его полей, а его пшеница высоко ценилась по всему побережью Черного моря. Константин потихоньку богател, и, после того как десять лет назад умерла его жена, он, по примеру большинства русских дворян, окончательно обосновался в своем имении. Московским домом Русинова и особняком в Санкт-Петербурге теперь владела его сестра.

– Тебе это не понравится, дорогой.

Анна Верейская стояла у соседнего окна и смотрела туда же, куда и он. Она принадлежала к тому редкому типу женщин, которые, кажется, никогда не стареют. Ее каштановые волосы, всегда тщательно причесанные, карие глаза и тонкие черты лица производили впечатление нетленной красоты, и никому бы и в голову не пришло, что ей уже тридцать пять.

Ее тон насторожил Константина. Наклонившись вперед, он оперся на раму и внимательно вгляделся в приближающихся лошадей.

Это случалось уже не в первый раз и, судя по всему, не в последний, и в глубине души барон знал, что увидит. Но внутри пыльного облака, уже почти достигшего дома, он разглядел лишь неясные очертания шести измученных лошадей, теснивших друг друга на узкой дороге. Мелькали меховые шапки, развевались длинные одежды, точеные лошадиные ноги вытягивались в последнем порыве к уже недалекому финишу – на окраине ближайшего села. Большая белая овчарка бежала по обочине, еще больше возбуждая коней своим лаем.

– Алин будет первой, – удовлетворенно сказала Анна.

– Конечно, первой, – проворчал Константин, не сводя глаз со всадника впереди: тот сначала вжался в седло, а теперь медленно выпрямлялся во весь рост. Вдруг, привстав в стременах, он со смехом сбросил меховую шапку, и остальные всадники последовали его примеру.

Барон в ужасе закрыл глаза и прошептал:

– Она всегда выигрывает, но я не хочу, чтобы ты постоянно напоминала ей об этом: она тогда вообще потеряет голову и станет настоящим сорванцом.

Анна только прищелкнула языком, и Константин почувствовал, как ее грудь уперлась ему в спину, а руки сомкнулись на талии.

– Ты можешь открыть глаза, дорогой, – она не сломала себе шею.

– Слава Богу! – выдохнул он, и тут же пережитый страх уступил место гневу:

– Клянусь, на этот раз она будет как шелковая. Я ее в бараний рог согну.

Анна хмыкнула:

– Ты всегда так говоришь, но никогда не делаешь. Кроме того, тебе не позволят братья Разины.

– Я поговорю с их отцом. Ерофей сделает все, о чем я попрошу.

– Но он не даст и волоску упасть с головки этого очаровательного ребенка. Ерофей обожает ее не меньше, чем ты.

Константин вздохнул и, повернувшись, обнял ее.

– Анна, любимая, этому «очаровательному ребенку» двадцать пять, и она уже слишком взрослая для таких глупостей. Ей давно пора выйти замуж и нянчить детей. Лида уже подарила мне пятерых внуков, Лиза успела родить троих до того, как овдовела, так почему же не выдать замуж и младшую дочь?

Анна решила не упоминать о той возмутительной выходке, после которой царь Николай неофициально изгнал Александру из столицы: всякий раз воспоминание об этом вызывало у нее неудержимый смех. Однажды на масленице, во время званого обеда у Романовских, княгиня Ольга громогласно пожаловалась, что, несмотря на все свои усилия, она за минувший год еще больше прибавила в весе.

В ответ на ее жалобы Александра вполне невинно и искренне предложила:

– Тогда почему бы вам не перестать набивать рот блинами со сметаной? Вы бы сразу сбросили фунт-другой.

Так как княгиня в этот момент как раз-таки занималась тем, что набивала рот блинами, то ничего удивительного, что многие гости внезапно начали кашлять в салфетки и искать под столом якобы оброненные предметы. Анна, присутствовавшая на этом обеде в качестве старшей подруги и покровительницы Александры, нашла это происшествие забавным, но Ольга Романовская была иного мнения и пожаловалась царю, требуя немедленной расправы с обидчицей. Анна считала, что Александре еще повезло, и царь всего лишь вежливо намекнул Константину, чтобы тот увез свою дочь подальше от столицы – туда, где ее острый и своевольный язычок не смог бы жалить никого, кроме крестьян.

К сожалению, этот печальный опыт ничему не научил Александру, и во время следующего сезона в Москве, а потом и в Харькове, не говоря уже о Киеве, до которого было рукой подать, она вела себя точно так же и приложила все усилия, чтобы стать парией в высшем свете. Анна подозревала, что поведение Алин вовсе не случайно: уж чего-чего, а ума ей было не занимать. Дело в том, что вскоре после этого злополучного сезона девушка призналась, что влюблена в благородного Кристофера Лейтона, с которым познакомилась в Петербурге, и объявила, что выйдет замуж только за него и ни за кого другого, а есть ли лучше и надежнее способ оградить себя от многочисленных претендентов на ее руку, пока она будет дожидаться медлительного англичанина? Впрочем, хотела этого Александра или нет, но случилось именно так.

Что же касается вопроса Константина, то Анна напомнила ему о человеке, все эти годы владевшем сердцем его дочери:

– А ты не думаешь, что она до сих пор еще ждет этого английского дипломата? Нет? Константин фыркнул:

– Через семь-то лет? Что за чепуха!

– Но ведь из России он уехал всего лишь три года назад, – заметила Анна.

– После того как я запретил ей ездить в Англию, Александра ни разу не упомянула его имени, – возразил Русинов.

– А разве не тогда она объявила, что никогда не выйдет замуж?

Константин вспыхнул, вспомнив эту баталию – ссора, которая произошла у него с дочерью, была одной из самых ожесточенных.

– Она просто погорячилась. Анна вскинула брови:

– Кого ты хочешь обмануть – меня или себя? Или, может быть, ты не заметил, что Алин игнорирует всех кавалеров, с которыми ты пытаешься ее познакомить, и уже три года не ездит никуда, кроме Киева, да и то лишь за покупками, ухитряясь и тут находить всякие отговорки, чтобы не покидать дома и сидеть взаперти.

Услышав собственные подозрения, высказанные Анной, Константин испытал облегчение, и чувство вины, мучавшее его всю последнюю неделю, казалось, ослабло. Действительно бесконечные отговорки Александры всегда звучали вполне обоснованно и искренне, но все же это были не более, чем отговорки. И, когда на прошлой неделе она Придумала очередную убедительную причину, чтобы не ехать с отцом в Васильков в гости к своей сестре и племянницам, Русинов пришел к тем же выводам, что и Анна, и в гневе оттого, что младшая дочь губит свою молодость из-за этого чертова иностранца, выпил лишнего и решился на то, чего никогда бы не позволил себе на трезвую голову.

По тому, как напряглось его крупное тело, Анна поняла, что барона что-то мучает. Она заглянула ему в лицо, но его синие, словно полуночное небо, глаза избегали ее взгляда.

Ее муж и жена Константина умерли в один год. Все четверо были близкими друзьями, и дружба, связывавшая ее с Константином, не угасла, а восемь лет назад даже превратилась в нечто большее. Анна нежно любила барона, хотя и отказывалась променять свою вдовью независимость на положение законной супруги. Да и не было необходимости вступать в брак, ведь она и так жила с ним в качестве домоправительницы и даже хозяйки, а также компаньонки и покровительницы его младшей дочери и, когда возникала необходимость, прилежно исполняла эту свою роль – правда, в последнее время это случалось все реже. Так что Анна знала Константина слишком хорошо и, чувствуя, что он стыдится чего-то, с откровенностью, достойной его младшей дочери, спросила:

– Послушай, Русинов, что ты опять натворил? Он высвободился из ее объятий и молча направился к буфету красного дерева, где выстроились многочисленные хрустальные графины с его любимыми напитками. Анна подошла к нему и остановилась рядом, наблюдая, как он наполняет до краев водкой большую рюмку и подносит ее к губам.

– Неужели все так плохо? – мягко спросила она и, заметив его слабый кивок, сказала:

– Тогда уж налей и мне.

– Нет, – Он поставил на стол наполовину опустошенную рюмку и, не выпуская ее из пальцев, повернулся к Анне:

– Плесни водки мне в лицо, запусти рюмку в голову, а лучше всего – графином!

Должно быть, вся его семья отличалась такими бурными проявлениями своего характера, но Анна была совсем иной и не на шутку встревожилась:

– Расскажи-ка мне все.

Константин все еще не решался посмотреть ей в лицо.

– Я нашел Александре мужа.

Услышав это заявление, Анна успокоилась и перевела дыхание. В этих словах не оказалось ничего нового. За последние семь лет барон неоднократно пытался найти дочери мужа, так чем же он смущен и пристыжен сейчас?

– Мужа? – осторожно переспросила она. – Но Алин откажет ему, как отказывала всякий раз, когда ты предлагал ей очередного претендента на ее руку.

Русинов медленно покачал головой.

– Не откажет? Но… – Не закончив фразы, Анна расхохоталась:

– Только не говори мне, что на сей раз надеешься настоять на своем. С твоей дочерью, дорогой, это не пройдет: она еще упрямее тебя. Дело кончится тем, что ты опять наорешь на нее так, что весь дом задрожит, а потом все-таки уступишь, как бывало всегда.

Продолжая избегать ее взгляда. Русинов снова с самым несчастным видом покачал головой. На щеках его по-прежнему горел румянец, как у человека, искренне стыдящегося своего поступка, и Анна, теперь уже не на шутку испугавшись, повторила свой вопрос:

– Что ты натворил?

Опустив голову на грудь, он еле слышно пробормотал:

– Я не оставил своей дочери выбора.

Анна махнула рукой, словно отметая его слова:

– Выбор всегда есть.

– На этот раз нет, потому что затронута честь семьи, по крайней мере, она будет так считать, а это единственное, чем она не посмеет пренебречь.

– Что это значит?

– Это значит, что я пожертвовал собственной честью, порядочностью, принципами…

– Да в чем, черт возьми, дело?!

Анна никогда не повышала голоса. Она была воплощением скромности и благородства и даже в гневе говорила спокойно и тихо, отчего ее противник начинал чувствовать себя чудовищем, так что этот неожиданный крик заставил Константина поднять глаза, но в них читалось не удивление, а ужас. Русинов мог навсегда потерять Анну, если бы она узнала, как низко он пал в своем стремлении обеспечить своей младшей дочери счастье и полноту жизни, которые обрели ее сестры.

Он стоял перед ней, подавленный чувством собственной вины, такой поникший и несчастный, что Анна, не выдержав, со слабым криком бросилась ему на грудь и обвила его шею руками.

– Я знаю, что все не так ужасно, как ты себе представляешь, – зашептала она ему на ухо, а добраться до его уха было настоящим подвигом, потому что Русинов возвышался над ней на добрые пол-аршина. – Ну, говори же.

– Я устроил ее помолвку.

– Помолвку? – В голосе Анны прозвучало неподдельное облегчение. Не разжимая объятий, она откинула голову назад, чтобы видеть его лицо. – Слава Богу, – с чувством сказала она. – Я уж думала, ты кого-нибудь убил.

Выражение лица Константина оставалось таким же скорбным, как и раньше, но теперь по крайней мере он хотя бы смотрел ей в глаза.

– – Мне кажется, я чувствовал бы то же самое, если бы убил кого-нибудь, – проронил он.

Глаза Анны вспыхнули. В эту минуту она готова была ударить его, а ведь никогда не подозревала, что способна на такое.

– Черт возьми, да говори же толком, пока не свел меня с ума! – закричала она, и Русинов отшатнулся.

Он привык к вспыльчивости дочери и всегда был готов ответить ей тем же, но от своей маленькой Анны он этого никак не ожидал! Впрочем, он заслужил ее презрение.

Собравшись с духом, он заговорил:

– Я написал графине Петровской. Анна задумчиво нахмурилась:

– Мне кажется, я уже слышала это имя.

– Помнишь, я рассказывало ее муже, Сергее?

– Твой близкий друг, да? Он умер… Постой, лет тринадцать назад?

– Четырнадцать.

Русинов замолчал, и Анна снова нахмурилась, на этот раз от досады. Похоже, ей придется клещами вытягивать из него эту историю.

– Графиня, стало быть, его вдова, но какое от ношение это имеет к помолвке? И когда ты успел ее устроить?

– На прошлой неделе.

Несмотря на свое раздражение, Анна все-таки надеялась, что он ответит по-человечески, а не будет отделываться междометиями.

– Но на прошлой неделе ты никуда не уезжал. – заметила она, – а гостей у нас не было.

– Алин помолвлена с сыном Сергея. Я напомнил об этом Марии и намекнул, что пришло время прислать сына за невестой, хотя, конечно, и не в таких выражениях. Я проявил весь свой дипломатический талант, но суть именно такова.

Анна не верила своим ушам – ведь она никогда не слышала ни единого слова об этой помолвке.

– Почему же ты молчал об этом раньше? Ведь вы наверняка заключили этот договор еще когда Сергей был жив. Так зачем мы все это время подсовывали Алин всяких выгодных женихов, если она уже связана обещанием? Ведь он, кажется, кардинец[1], верно.

И снова Русинов ответил лишь на последний вопрос:

– Да.

Анна просияла:

– Тогда чем же ты недоволен, милый? От такой партии ты должен быть в восторге!

Она помолчала, чтобы собраться с мыслями.

– Только не говори мне, что ты вспомнил об этом только на прошлой неделе, – сказала она, Придя к определенным выводам.

– Конечно, нет. – Константин повернулся, чтобы допить водку и налить себе еще. – Дело в том, что никакой договоренности о помолвке никогда не существовало.

У Анны перехватило дыхание:

– Что ты сказал?

Он снова отвел глаза и, прежде чем ответить., сделал глоток из рюмки.

– То, что я написал графине, – сплошная ложь, за исключением того, что мы с Сергеем действительно обсуждали возможную помолвку, когда родилась Александра. Мы тщательно все взвесили и решили, что это блестящая мысль, но никогда не существовало никакой письменной договоренности. В конце концов мы считали, что в нашем распоряжении еще достаточно времени. Александре тогда не исполнилось и года, а мальчику – всего только шесть. Итак, теперь ты понимаешь, что я наделал.

Анна вздохнула. Дела обстояли не так уж плохо, и все можно было еще поправить, если, не мешкая, послать графине другое письмо, но она желала сначала удостовериться, что все поняла должным образом.

– Итак, ты вспомнил о помолвке, которой никогда не существовало, заявил претензии, не имеющие под собой никакой почвы, и сделал это лишь потому, что твой друг мертв и не может опротестовать твое заявление. Именно об этом ты так долго и не решался мне сказать.

– В тот момент, когда я писал письмо, я был пьян. Ты тогда осталась в селе, помогать роженице. Когда эта мысль пришла мне в голову, я счел ее прекрасным решением всех проблем. Собственно говоря, у меня нет ни малейшего сомнения, что, если бы Сергей был жив, наши дети обвенчались бы еще семь лет назад.

– Может быть, и так, но ведь этого не случилось, а сейчас одной твоей уверенности маловато. Ты должен написать графине правду до того, как она пришлет сюда своего сына.

– – Нет.

– Нет?

– Это по-прежнему останется прекрасным решением всех проблем. Глаза Анны сузились:

– Так вот почему у тебя такой виноватый вид! Значит, ты не собираешься исправить то, что натворил?



– Это мой крест, и мне придется его нести, – упрямо ответил Константин, – Подумай, Анна, а вдруг они идеально подходят друг другу? И тогда одна маленькая ложь…

– Маленькая?

– Ну, безобидная, – настаивал он. – Что если благодаря ей соединятся двое людей, которые иначе никогда бы не встретились, а между тем созданы друг для друга.

Анна покачала головой:

– Ты наивный мечтатель. А может, просто Принимаешь желаемое за действительное, чтобы, избавиться от чувства вины?

– Но ведь в этом нет ничего невозможного?

– Это с нашей-то Алин?

Ее скептический тон раздражал его, тем более что он лучше любого другого знал недостатки собственной дочери, но, словно забыв о них, продолжал гнуть свою линию:

– Ведь по крайней мере в одном Александре не откажешь: она красива.

– Этого никто не отрицает. Но разве от ее красоты у нее стало больше поклонников? Ты не хуже меня знаешь, что Алин отталкивает сильнее, чем пленяет, а мужчины обычно не любят преодолевать препятствия. Просто чудо, что англичанин так долго ухаживал за ней и до сих пор пишет ей письма. Хотя, быть может, у него просто хорошие манеры…

Напоминание об иностранце, завладевшем сердцем дочери и при этом не имевшем ни малейшего желания лелеять и хранить эту любовь, было неприятно барону. Если бы англичанин все еще был в России, Константину пришлось бы серьезно задуматься о том, не застрелить ли его. Но, слава Богу, теперь этот мужлан достаточно далеко отсюда!

– Мы с Сергеем были во многом схожи. Он любил прямоту, ненавидел лицемерие и уж, конечно, не был снобом. Я думаю, его сын унаследовал эти качества.

– Помнится, ты говорил, что твой друг был не прочь поволочиться за женщинами?

Ну, конечно, разве женщина может об этом забыть!

– Сергей никогда не питал особой любви к жене, – сухо пояснил барон. – Это был брак по сговору.

Анна бросила на него выразительный взгляд:

– А разве не то же самое ты пытаешься навязать ни о чем не подозревающему мальчику, да еще при этом воображаешь, что сын окажется более верным мужем, чем отец, или Алин согласится на что-то меньшее, чем полная и нерушимая супружеская верность? Ты же знаешь, как ревниво она относится ко всему, что считает своим.

Я знаю твое возражение – Если ты ставишь на эту карту все свои надежды, а между тем даже ни разу не видел этого молодого человека. Кстати, он не так уж и молод, если на шесть лет старше Алин… Ему уже тридцать один и, весьма возможно, он давно женат…

– Он не женат.

– Откуда ты знаешь?

– От Богдана: он был в Кардинии по пути из Австрии, после того как доставил австрийскому герцогу одну породистую кобылку. Богдан знал, что я буду рад получить весточку от Петровских.

Анна пожала плечами в знак того, что возражение принято:

– Хорошо, не женат, но тем не менее он все-таки достаточно взрослый, чтобы принимать решения самостоятельно. И с чего ты взял, что он согласится жениться на женщине, которую ни разу не видел, только потому, что его отец когда-то договорился о помолвке. Он уже не дитя, чтобы беспрекословно подчиняться родительской воле, даже если бы Сергей был жив. И потом: разве Петровских не удивит, что среди их бумаг нет ни единого документа, удостоверяющего, что договоренность о помолвке действительно существует? Ведь после смерти Сергея они наверняка покопались в его архивах.

– Возможно, но у меня есть копия такого документа, и я покажу ее графу, когда он приедет. Граф не усомнится в подлинности подписи своего отца.

– Ты ее подделал?

– Это нетрудно, надо только немного попрактиковаться. Что же касается вопроса о том, как молодые воспримут известие о помолвке… – Константин помолчал и добавил почти бесстрастно: , – Видишь ли, речь идет о чести. Хоть я и пожертвовал своей, для них это окажется ловушкой.

– А что если у твоего кардиица другие взгляды и для него слово чести – пустой звук?

– Он сын Сергея, – возразил Константин, словно этого было достаточно, чтобы объяснить причину его уверенности.

Анна вздохнула. Было ясно, что все ее доводы пропали втуне. Проклятое русиновское упрямство! Вся семейка этим отличалась, но отец и младшая дочь – особенно. Стоило им закусить удила, и все старания переубедить их были напрасны.

Хотя Константина и угнетало сознание собственной вины, он цепко держался за свои доводы и считал это оправданием. Русинов желал своей дочери счастья, счастья любой, ценой.

Анна понимала его и не могла винить: все родители желают своим детям счастья, но ведь его можно понимать по-разному: существует по меньшей мере сто определений счастья, но ни одно из них не похоже на другое.

После восьми лет совместной жизни, в течение которых Константин снова и снова делал Анне предложение, ему следовало бы уяснить, что не всякая женщина лелеет мечту о браке.

Решив по крайней мере попытаться втолковать это барону, она нежно коснулась его руки:

– Мне кажется, Алин вовсе не чувствует себя несчастной. Ты предоставил ей свободу, и она наслаждается ею. Ей нравится возиться с лошадьми, а муж никогда бы ей этого не позволил. У нее здесь друзья, и потом… она обожает тебя – конечно, когда вы не ссоритесь… Хотя, откровенно говоря, я думаю, ей нравятся даже ваши баталии. Тебе никогда не приходило в голову, что Алин вообще не создана для семейной жизни? Брак скорее всего стеснял бы ее, чтобы не сказать, душил… Конечно, если она встретит человека, столь же равнодушного К условностям, как и сама… Но это маловероятно.

– Или такого, который полюбит ее достаточно сильно, чтобы предоставить ей некоторую свободу, – перебил барон, – но будет способен отучить of всяких опасных выходок – ведь она то и дело рискует свернуть себе шею…

Барон, казалось, приходит в ярость от собственных слов, и Анна рассмеялась.

– Так, стало быть, ты хочешь убить сразу двух зайцев? – Она просияла, довольная своей догадкой. – И ты всерьез считаешь, что муж способен справиться с ее бесшабашностью, если даже тебе это не удалось?

– В любом случае беременность, положит этому конец.

Это был серьезный аргумент. Материнство в корне бы изменило образ жизни Алин и уж по крайней мере удержало ее от участия в бешеных скачках. К тому же Александра от природы умела обращаться с детьми, и хотя никогда не говорила об этом, но, возможно, мечтала о собственных. И ведь собиралась же она замуж за англичанина, и даже страстно этого желала. Значит, в принципе не имела ничего против брака.

Анна вздохнула. Надо взять себя в руки, а то она, того и гляди, наградит Константина аплодисментами за его безумную затею.

– Мы отвлеклись от главного, – решительно сказала она. – Ты вообще понимаешь, что происходит? Ты толкаешь Длин и сына своего друга на брак, которого ни тот, ни другой не ожидают, и весьма вероятно, что они возмутятся – по крайней мере Алин-то уж наверняка. А вдруг они не подойдут друг другу? В такой ситуации их знакомство принесет больше вреда, чем пользы. Все может кончиться тем, что Алин просто возненавидит мужа, а это едва ли обещает ей ту счастливую жизнь, которую ты предвкушаешь.

– Все это лишь досужие рассуждения!

– Но они более разумны, чем твои.

– Все станет ясно, когда они встретятся, – упрямо возразил Константин.

– Но если я окажусь права?

– Если станет очевидно, что они друг другу не подходят, я, разумеется, освобожу их от всяких обязательств и возмещу графу все затраты на поездку.

– Слава Богу, ты хоть не собираешься упорствовать в своем самодурстве, – саркастически сказала Анна, и Русинов, стараясь взять реванш, возразил:

– Сказать по правде, после того как я успешно отвел твои возражения, которые, кстати, приходили мне в голову и самому, я чувствую себя гораздо увереннее!

Анна уже собиралась сказать в ответ что-нибудь язвительное, как хлопнула входная дверь, минутой позже появилась Александра, на ходу отряхивая рукава такой же насквозь пропыленной меховой шапкой. Пыль мягким облачком оседала на пол, а любимец Александры, пес по кличке Терзай, разбрасывал ее своим длинным лохматым хвостом. Из прически девушки выбился длинный пепельный локон, упал на плечо и, наконец, спустился до самой талии. Ни отца, ни Анну Александра не замечала.

В мешковатых штанах, заправленных в высокие сапоги, Александра смахивала на молодого казака. Свою тонкую талию она туго перетянула красным кушаком, а под камзол надела белую рубаху с синей вышивкой на груди. Это был ее обычный костюм для верховой езды, как всегда, мятый и грязный.

– Гораздо, гораздо увереннее, – тихо прошептал Константин, так, чтобы не услышала дочь. – И я надеюсь, что новобрачный с первых дней семейной жизни установит определенные правила и будет следить за Тем, чтобы они неукоснительно соблюдались.

Стиснув зубы, Анна, не смея достойным образом возразить в присутствии воспитанницы, не долго думая, вырвала из рук Константина недопитую рюмку и без малейших колебаний опрокинула ему на голову.

Обернувшись на шум, Александра увидела яростно отфыркивающегося отца с мокрой головой и залилась радостным смехом:

– Анна? И ты не выдержала? Я ведь предупреждала, что окажу на тебя скверное влияние, разве не так?

– Так, так, дорогая! Ты ведь знаешь, где найти ведро и швабру, да?

Поглядев на оставленный ею пыльный след, который потянулся за ней в холл, Александра спросила, все еще улыбаясь:

– До или после того, как мы с Терзаем вымоемся?

Предвидя неизбежный разгром, который учинит в ванной южнорусская овчарка, Анна вздохнула:

– Не думаю, что это имеет значение. Лицо Александры озарилось улыбкой, которая с легкостью могла бы превратить любого мужчину в кисель, если бы она только знала, как это делается, и девушка отправилась на кухню, а собака, как обычно, потрусила за ней по пятам. О ведре и швабре можно было бы и не упоминать: Алин всегда убирала за собой и своим огромным любимцем, и будь рядом хоть дюжина слуг, готовых по первому ее знаку броситься ей на помощь, Александра редко прибегала к их услугам.

– Анна?

Голос барона был тих, но похож на рычание. О, если бы она могла навсегда забыть этого разъяренного мужчину, стоящего у нее за спиной и источающего запах водки! Анна содрогнулась от отвращения к самой себе. Никогда, никогда еще она не унижалась до такого.

– Налить тебе еще рюмку? – предложила она, не оглядываясь.

За спиной послышалось фырканье:

– И мне удастся ее выпить?

После минутного раздумья Анна ответила:

– Может быть, и нет. – И вышла из комнаты.

Глава 2


Штефан Барони, правящий король Кардинии, не мог удержаться от смеха. Здесь, в цыганском таборе, он нашел наконец того, кого искал: своего двоюродного брата – тот лежал под деревом в обществе очаровательной девушки. Собственно говоря, девушек было три, чего Штефан не ожидал, но и это не вызвало у него удивления. Обеими руками Василий облапил двоих, а третья пристроилась у него за спиной, подставив ему под золотистую голову свою роскошную грудь в качестве подушки.

Ночной табор представлял собой шумное и пестрое зрелище: голые детишки играли и боролись, а их матери отплясывали дикие танцы; у каждого костра пели и рассказывали байки, а в котлах дымилось варево из украденных днем кроликов и кур. Эти цыгане были весьма искусны в краже и торговле лошадьми, но среди них попадались и другие – мастера кузнечного дела, специалисты по всякого рода починке. Многие из них занимались дрессировкой карпатских медведей или заклинали змей, но все без исключения были отличными музыкантами и танцорами.

Однако в большинстве своем кардинские цыгане занимались скотоводством: они кочевали по стране, перегоняя с пастбища на пастбище обширные стада водяных буйволов и просто коров. Кроме того, для них было обычным делом сдавать своих женщин напрокат, заниматься знахарством, вызывая возмущение городских лекарей, а также предсказывать судьбу и торговать приворотным зельем.

– Ну, что я тебе говорил? – победно спросил Лазарь, стоявший по правую руку короля. – Он все еще жаждет вольности.

Симон, стоявший слева, насмешливо фыркнул:

– Он жаждет женщин и чем больше, тем лучше, а цыгане всегда готовы поставлять их в любом количестве.

Штефану было нечего возразить, ибо он, будучи еще наследным принцем, сам провел немало времени в цыганских таборах и хорошо знал их обычаи. Но теперь гарцевать перед юными цыганками и танцевать при свете костра было недостойно его королевского сана. Да это его больше и не прельщало: сейчас Штефан гарцевал только перед своей королевой. Но вид табора вызвал у него приятные воспоминания.

– Думаю, вы, двое, захотите остаться с ним здесь, – шутливым тоном сказал Штефан: несмотря на свои презрительные отзывы, его друзья тоже хранили нежные воспоминания о таборе.

– Ты хочешь сказать, что нам не удастся заманить твоего кузена в город? – спросил Лазарь.

– Тетка просила всего лишь найти Василия. Когда бы он ни появился, она всегда будет рада. Теперь уже ухмыльнулся Симон;

– Хорошо, что старый Макс не требует, чтобы мы, все трое тебя охраняли, а то бы пришлось тащиться с тобой в город.

Старый Макс, Максимилиан Данев, был премьер-министром Кардинии, а для Штефана вторым отцом. Обе свои обязанности он выполнял крайне ревностно и, если Штефану случалось покидать дворец, всегда настаивал на том, чтобы короля повсюду сопровождал соответствующий эскорт.

Свою охрану Штефан оставил неподалеку от табора, чтобы не возникло ненужных недоразумений, и все же его появление вызвало некоторое волнение, потому что цыгане узнали короля. Хотя в последний раз, когда табор кочевал по землям Кардинии, Штефан еще не принял сан, цыгане, перейдя границу, немедленно навели справки обо всех переменах в королевстве: необходимая предосторожность, чтобы не подвергнуться внезапным гонениям на этой земле.

"Бульбаши» уже топтался с нерешительным видом перед своим шатром в окружении старейшин. Но Штефану не хотелось тратить время на бесконечные приветствия и изъявления почестей, потому что эта процедура грозила затянуться на несколько часов, а Таня, ждавшая его во дворце, подзадорила короля обещанием исполнить для него нынче вечером свой танец. Поэтому Штефан повернулся к Симону и сказал:

– Передай предводителю, что это не официальный визит, а всего лишь семейное дело. – И, почтительно поклонившись «бульбаши» в знак своих добрых намерений, поспешно направился к своему кузену.

Его поклон успокоил весь табор, и пение и пляски сразу же возобновились, а вокруг Штефана мгновенно образовалась целая толпа женщин, молодых и старых, готовых выцарапать друг другу глаза за честь услужить королю, ибо щедрость его была хорошо известна и столь велика, что семья из десяти человек могла не работать и не воровать целый год за счет его даров.

Краем глаза Штефан заметил, что Лазарь бросает женщинам пригоршни монет и отмахивается от них, чтобы оградить своего короля от их назойливого внимания. Сам же он был целиком поглощен Василием и, как зачарованный, наблюдал за доблестными усилиями кузена оделить своими милостями сразу троих дам и уже готов был расхохотаться, видя, как тот ухитрялся справиться с этой задачей: своих бабенок он целовал по очереди, а руки его ласкали всех троих одновременно. Правда, против ожидания, женщины и не пытались соперничать друг с другом; вероятно, они уже сообразили, что даже если их кавалер и не сумеет ублажить всех троих за раз, то до исхода ночи все, равно уделит достаточно внимания каждой из них по очереди.

Вероятно, все они имели в таборе мужей, но Василий мог не опасаться, что ему всадят нож в спину, когда он будет покидать табор. Для цыганок было в порядке вещей отдаваться за деньги, в этом заключалась их профессия, и, если партнер не был цыганом, никто не возражал. Но стоило какой-нибудь из них бросить неосторожный взгляд на своего соплеменника, как муж готов был уже убить ее. Цыгане жили и умирали по своим особым законам, за исполнением которых ревностно следил их «бульбаши».

Василий был так поглощен своим занятием, что даже не заметил, как табор внезапно затих, а потом так же внезапно ожил, не слышал он и того, как подъехали его друзья. Поэтому Штефан с Лазарем некоторое время просто сидели на некотором расстоянии и наслаждались спектаклем. Для Штефана это зрелище было тем более захватывающим, что он никогда еще не видел, как его кузен раскидывает сети своей любовной магии: ведь Штефан сам бывал занят точно тем же, когда с тремя ближайшими друзьями отправлялся на поиски наслаждений.

Василий тем временем стремительно продвигался вперед: одежда летела во все стороны, и, судя по всему, он уже забыл, что обычно делами такого рода занимаются в некотором уединении. А может, просто достиг такой точки, когда уже ничто не имеет значения.

. Одна из его поклонниц заметила зрителей, но, как видно, для нее это было неважно, ибо она была очень занята тем, что ласкала могучую мужскую грудь, только что бесстыдно обнаженную ее подругой. Ничего удивительного – таково уж было воздействие Василия на женщин. Его общество заставляло их забыть о скромности, морали и общественном мнении на всю оставшуюся жизнь. Где бы он ни появлялся и что бы ни делал, женщины тут же начинали искать с ним встречи, а встретившись, рвались к нему в постель. В то время как другим приходится долго и мучительно добиваться благосклонности женщин, Василию достаточно было войти в комнату и поманить пальцем любую. Собственно говоря, хватало только его присутствия – женщины сами тянулись к нему.



Его мужественная красота всегда манила слабый пол, но его друзьям от этого тоже немало перепадало, и потому они не завидовали его удаче. И хотя на первый взгляд могло показаться, что успех у женщин – самое главное для Василия, впечатление это было обманчивым. Не всю свою жизнь он посвятил погоне за любовными утехами – по крайней мере большую ее часть проводил совсем иначе.

Василий был отлично сведущ во всех четырех воинских искусствах и во время коронации Штефана исполнял многочисленные обязанности. Но особенно серьезно он относился к своей обязанности члена королевской гвардии – Василий был личным телохранителем Штефана и ни в коем случае не оказался бы здесь, если бы знал, что вечером король собирается покинуть дворец, а вот приехал бы сюда Штефан, если бы не Василий, – спорный вопрос. Прежде чем заняться собственными делами, Василий неизменно справлялся у короля, не нужен ли он.

В этот момент ублажавшие Василия гурии решили наконец потребовать удовлетворения собственных взбудораженных желаний, и, чтобы сохранить мир и спокойствие, Штефан звучно кашлянул: он не мог позволить Лазарю поддаться искушению поддразнить Василия, упрекнув того в нескромности. Штефан знал, что дело кончится потасовкой, хотя потом они оба лишь посмеялись бы над этим.

Уловка не сработала – Василий не услышал кашля. Вторая попытка привлечь его внимание тоже не увенчалась успехом.

Тогда Лазарь довольно громко заметил:

– Цыгане давно бы уже разбогатели, если бы догадались продавать билеты на это представление. А потерявший терпение Симон добавил – Похоже, что Василию все равно. А зрелище, черт побери, будет почище, чем новая пьеса, которую уже вторую неделю играют в театре «Гранд».

Василий встрепенулся и со стоном уставился на них; но стон был вызван не замешательством, а тем, что его прервали.

– Как вы, черт возьми, нашли меня?

– Ты ведь сказал Фатиме, куда собрался, – пояснил Штефан и, бросив взгляд на женщин, даже не попытавшихся привести в порядок одежду, которой на них оставалось не так уж много, добавил:

– Кстати, она не возражает?

– У Фатимы на меня не больше прав, чем у меня на нее. Она получила свободу, чего же еще ей надо?

– Мужа.

– Всякий раз, когда я заговариваю об этом, она плачет, – сказал Василий с таким отвращением, что вся троица дружно расхохоталась. Фатиму подарил Василию Великий Визирь Турции, и она была красивой и чувственной девушкой, обученной всем женским ухищрениям, позволяющим доставить мужчине удовольствие. Возможно, Василий и подарил ей свободу, но слабо верилось, что он достаточно часто предлагал Фатиме найти ей мужа.

Василий не обиделся на насмешку, но был чрезвычайно раздосадован тем, что их неожиданное появление помешало ему должным образом распорядиться тремя парами великолепных обнаженных грудей.

– А ты как здесь очутился, Штефан? И почему мне никто не сказал, что сегодня вечером ты собираешься куда-то поехать?

Усмехнувшись, Штефан внимательно поглядел на кузена:

– Если бы ты не поленился принять гонца от матери в любой из трех минувших дней вместо того, чтобы делать вид, что тебя нет дома, ей не пришлось бы обращаться ко мне с вопросом, куда это я тебя услал. Кстати, а как ты ухитряешься не встречаться с ней во дворце.

Василий нетерпеливо провел рукой по золотистой шевелюре:

– Это нелегко. И ты, значит, объяснил ей, что никуда меня не отсылал?

– Нет, я только пообещал найти тебя и прислать к ней как можно скорее. Почему ты ее избегаешь, кузен?

– Потому что всякий раз, получив от матери официальное приглашение, я готов биться об заклад, что мне это будет не по душе. Она опять начнет меня пилить и убеждать, что пора жениться, как три месяца назад, или отчитает за мою последнюю интрижку.

– Какую? – полюбопытствовал Штефан.

– Ту, о которой ей удалось прознать. Так как у Василия в столице была не одна любовница, а сразу три, не считая Фатимы, обосновавшейся у него дома, а также несметного количества других женщин, постоянно вешавшихся ему на шею, то комфорт, с которым он расположился в таборе, был достоин всяческого удивления. Как и любой другой мужчина, по крайней мере свободный от любви к определенной женщине, Василий, в отличие от Штефана, любил разнообразие, но вкусил его уже столько, что любой другой на его месте давно бы уже пресытился.

– Может, ты пошлешь меня куда-нибудь? – с надеждой спросил Василий. Штефан рассмеялся:

– Только не сейчас – ведь я обещал тетке доставить тебя даже лично, если потребуется. На этот раз, дружок, тебе придется смириться с нравоучениями, пилежкой и язвительными упреками. А в следующий раз предупреди заранее, и я пошлю тебя хоть в Австрию, хоть во Францию, и даже на несколько месяцев, хоть и не вижу в этом большого смысла, потому что, когда ты вернешься, твоя мать будет тут как тут. Ты бы лучше подумал над тем, чего она от тебя добивается.

– Чтобы я женился? – фыркнул Василий. – Да это просто смешно. Меня никогда бы не удовлетворила только одна женщина.

– А кто сказал, что ты должен ограничивать себя?

Василий бросил на Штефана кислый взгляд:

– У твоей королевы старомодные представления о верности, говорю это на случай, если ты сам еще не заметил. Господи, да если я женюсь, мне придется скрывать это от Тани, иначе она возьмет с меня клятву, чтобы в мою постель допускалась только графиня и никакая другая женщина.

Симон с Лазарем рассмеялись еще до того, как он, закончил свою тираду, но Штефану было не до смеха.

– Таня тебе что-нибудь об этом говорила?

– Только то, что мне следовало бы посвятить как можно больше времени поискам настоящей женщины, то есть столько же, сколько я трачу на погоню за недостойными. Уж не знаю почему, но она вбила себе в голову, что я несчастлив. Ты можешь такое вообразить? Да я и помыслить не могу о том, чтобы стать счастливее!

– Она влюбленная женщина, – заметил Лазарь, – а влюбленным женщинам хочется, чтобы все вокруг тоже были влюблены.

– Может, и так, но скорее всего ей накапала моя мамаша, ведь она готова жаловаться любому, кто согласится ее выслушать, – ответил Василий. – Это прямо божеское наказание – быть единственным ребенком, у которого мать к тому же озабочена продолжением рода.

– Скажи «спасибо», что у тебя нет царственного отца, который пекся бы о том же, – сухо заметил Штефан.

Все рассмеялись, но в прошлом году, когда Штефана отправили в Америку на поиски своей суженой, им было совсем не до смеха.

Штефан был вне себя от ярости и с ужасом думал о браке. Но, к счастью, внезапная любовь к царственной наследнице поразила его в самое сердце, и, что еще удачнее, княжна тоже полюбила Штефана.

Внезапно Василия осенила счастливая мысль:

– Я придумал! Почему бы тебе, Штефан, не приказать моей матери снова выйти замуж? Тогда бы ей не Пришлось думать только о внуках, нашлись бы и другие заботы.

Продолжая улыбаться, Штефан покачал головой:

– Я слишком люблю свою тетку, чтобы приказывать ей делать то, чего ей самой не хочется. Лучше скажи, как это ты оказался тут один? Ведь обычно ваша троица неразлучна.

Наконец улыбнулся и Василий:

– Собственно говоря, я приехал сюда за новой лошадью. Динику прислал парня сказать мне, что у него есть отличный жеребец.

При этих словах Лазарь, такой же страстный любитель породистых лошадей, как и Василий, оживился:

– И ты купил его?

– Он оказался хуже, чем я думал.

– Ну да, – понимающе кивнул Лазарь. – И ты решил вознаградить себя за бесплодную поездку?

– Разумеется. Конечно, я буду только рад, если вы с Симоном составите мне компанию, но к "тебе, Штефан, это не относится.

– Да я бы и не принял твоего приглашения, – усмехнулся Штефан.

– И все же не буду рисковать, – заверил его Василий. – Королева снизошла до того, чтобы простить меня, и теперь я на ее стороне.

Штефан насмешливо приподнял бровь:

– А ты уверен? Она по-прежнему называет тебя павлином. Ты это знаешь?

– Да, – самодовольно ответил Василий. – Но теперь она произносит это слово с нежностью и не добавляет эпитета «безмозглый», который так хорошо с ним сочетается.

Штефан хмыкнул. Его жена не отличалась излишней тактичностью, и даже то, что она была королевой Кардинии и почти всегда находилась на людях, не могло обуздать ее острого язычка. Впрочем, двор уже начал привыкать к ее американским манерам и полному отсутствию дипломатических способностей.

Слова Василия напомнили королю, что Таня дожидается его, чтобы выполнить свое обещание.

– Мы забыли о твоей матери.

– Я пытался забыть, – проворчал Василий, и его руки обвили талии двух цыганочек. – Имей сострадание, кузен. Скажи ей, что не сумел меня найти.

– И не надейся! Через два часа ты должен явиться в отчий дом. Лазарь и Симон позаботятся о том, чтобы ты пришел вовремя. А пока что, наслаждайтесь, друзья мои!

Лазарь и Симон уже спешивались, предвкушая приятные минуты, но, когда Штефан направил коня в сторону от табора, Василий вдруг вскочил и закричал ему вслед: «Погоди!», стремительно выхватив свою рубашку из-под прелестного бедра. Женщины громко запротестовали, и Лазарь, поняв, что Василий, как всегда, ставит дело превыше удовольствий, тоже попытался возразить:

– Не будь глупцом, Василий. Там двадцать человек охраны.

– Этого недостаточно, – возразил Василий и заметался в поисках своего плаща.

Симон разочарованно заморгал, но доказывать, что Штефан возмутится тем, что Василий считает его неспособным позаботиться о собственной персоне за время короткого путешествия во дворец, было бессмысленно: короля скорее всего только позабавит, что Василий готов оставить таких покладистых бабенок, когда в этом нет решительно никакой необходимости.

Симон со вздохом поставил ногу в стремя, но Василий остановил его:

– Одного из нас будет вполне достаточно. Вы оба можете остаться, тем более что дамы уже разогрелись.

– Да, но ведь распалил-то их ты!

– Так скажите «спасибо»! У меня нет ни малейшего желания выслушивать материнские нотации, но раз уж вы непременно хотите ехать вместе, то я, в свою очередь, позабочусь, чтобы и вы испили чашу сию.

– В таком случае – до завтра.

Глава 3


Тем же вечером графиня Петровская встречала сына в гостиной. Выражение ее лица было куда менее светским, чем обычно, и сильно отличалось от того, с каким она всегда потчевала сына своими нравоучениями. Графиня казалась такой довольной и счастливой, что Василий засомневался, верно ли он догадался о причинах этого приглашения.

На собственном опыте он убедился, что добрые вести всегда сближали его с матерью, и в таких случаях она, как правило, старалась первая обрадовать сына. Так это, возможно, он сделал ошибку, избегая матери и скрываясь от ее гонцов. В конце концов Василий по-настоящему любил мать и старался, по мере возможности, не огорчать ее понапрасну.

Правда, у нее уже вошло в привычку здесь, на собственной территории, в доме, где Василий родился и вырос, только бранить и распекать сына, заранее ожидая от него отпора. То, что двенадцать лет назад он переселился отсюда сначала во дворец, чтобы быть всегда под рукой у Штефана, а потом и в свой собственный городской дом, не имело ни малейшего значения. Его мать по-прежнему пребывала в уверенности, что в стенах родного дома, и в особенности, в гостиной, у нее есть полное право проявлять свою власть над сыном.

"Как бы не так», – подумал про себя Василий.

Ему удалось застать графиню до ее отъезда на прием, и он рассчитывал поскорее покончить с делами и провести остаток ночи по своему вкусу. Василий надеялся, что общество, к которому собиралась присоединиться мать, достаточно представительное, чтобы решиться на опоздание, а это давало основание полагать, что их беседа не затянется. Впрочем, ее пышное платье и несметное количество драгоценностей, которыми она себя украсила, еще не свидетельствовали о важности предстоящего вечера, ибо графиня никогда не появлялась в обществе, не будучи одетой богато, пышно и модно.

Мария Петровская была красивой пожилой женщиной, ставшей с годами, пожалуй, еще очаровательнее, чем в молодости. Ее выдающийся подбородок и патрицианский нос, лишенные всяких признаков женственности, придавали ей сходство с братом Шандором, покойным Королем, а фигура ее и в юности была крепко сбитой и плотной, но теперь, принимая во внимание ее возраст, это можно было бы любезно назвать приметой зрелости.

Сын всегда служил для нее одновременно источником изумления и неистовой гордости. Внешностью, правда, он пошел в отца, а от матери унаследовал лишь свои замечательные глаза Барони, глаза столь светлого коричневого оттенка, что, когда он волновался, они казались золотыми.

У молодого короля, кстати, были такие же глаза, но у того в сочетании с черными как вороново крыло волосами и смуглой кожей они выглядели довольно жутковато, а при золотистых волосах и бледной коже Василия лишь служили прекрасным дополнением к его тонким чертам и изящной фигуре, делая их владельца еще красивее.

– У тебя недостойный вид, – первое, что сказала мать Василию, едва увидев сына.

Он не дал себе труда зайти домой и переодеться, и, естественно, одежда его была слегка помята, а волосы всклокочены многочисленными руками, жаждавшими этим вечером ощутить их шелковистость. Правда, Василий в любой одежде имел слегка плутоватый вид, но женщины считали, что это невероятно эротично.

Услышав замечание матери, он немного занервничал: она улыбается – значит, что-то тут наверняка не так!

Его глаза сузились, и он подозрительно поинтересовался:

– А у тебя чересчур злорадный! С чего бы это, мама.

Она рассмеялась:

– Честное слово, ты несносен! Разумеется, я никогда не стала бы злорадствовать. – И добавила с улыбкой:

– Может быть, нальешь нам по бокалу вина.

Решив до поры до времени подыгрывать ей, Василий улыбнулся в ответ:

– Великолепная мысль. – И направился к буфету, где держали разнообразные напитки для гостей, по пути пробормотав; – Судя по всему, мне это пригодится.

Он потянулся было к графину с вином, но мать остановила его:

– Пожалуй, я тоже выпью немного твоей великолепной водки.

Василий замер с протянутой рукой и нахмурился:

– Ты ведь не любишь водку.

– Верно, – пожала плечами Мария. – Но мне кажется, сегодня это уместно.

Она снова улыбнулась и опустилась на диван. Василий налил ей небольшую стопочку и вернулся к буфету за бутылкой, после чего уселся на стул напротив матери. Дважды он наполнял свой стакан, прежде чем почувствовал себя достаточно уверенным, чтобы сказать:

– Ну что ж, приступим к беседе. Я вижу, ты чем-то отвратительно взволнована?

– В ближайшую неделю ты должен будешь поехать в Россию.

– И от этого ты в таком восторге? Она кивнула, и улыбка ее стала еще шире и ослепительнее:

– Именно так, потому что там тебе предстоит познакомиться со своей невестой и привезти ее сюда.

Единственное, что пришло в голову Василию, так это сказать:

– Я не Штефан, мама. Это он ездил к черту на рога за своей невестой, но у меня, слава Богу, невесты нет.

– Теперь есть.

Вскочив со стула, он навис над Марией словно разъяренный тигр. Впервые в жизни мать до такой степени вывела его из себя. Василий ненавидел любые попытки вмешаться в его собственную жизнь, и мать об этом знала и всегда относилась с уважением к его принципам. Ей разрешалось читать сыну нотации, беспокоиться о нем и волноваться за его судьбу, но такое!..

И неужели она воображает, что это ей сойдет с рук?!

– Не знаю, что ты там задумала, но тебе придется идти на попятный и немедленно! Мне все равно, как ты это сделаешь, ты заварила кашу, ты и расхлебывай, но я больше не хочу слышать об этом ни единого слова!

Невероятно, но графиня по-прежнему улыбалась и, по-видимому, вовсе не собиралась скрывать от сына причину своего хорошего настроения.

– Пару слов тебе все-таки придется услышать, мой золотой…

– Мама… – угрожающим тоном начал он.

– Видишь ли, я ничего не сделала, и мне не придется ничего улаживать.

– Что за чушь! Конечно, ты…

– Нет, не я. Дело в том, что своей невестой, которая тебя ждет не дождется, ты целиком и полностью обязан своему отцу.

Усилием воли Василий ваял себя в руки. Столь неуклюжие шутки были не в характере его матери, и он подумал, что за всем этим наверняка что-то скрывается.

– И как же он сумел организовать мою помолвку? Из могилы?

Она задохнулась от гнева:

– Побойся Бога, Василий!

– Значит, это твоя шутка, – возразил он.

– Жутка? Да ты оскорбляешь меня, считая, что я стала бы шутить подобными вещами…

– Но ведь прошло уже четырнадцать лет…

– Я не хуже тебя знаю, когда умер твой отец. – Ее тон был колючим, она все еще сердилась. – Но, судя по тому, что говорится в полученном мной письме, договор о помолвке был заключен пятнадцать лет назад – видимо, когда твой отец в последний раз ездил в Россию.

– То есть он чуть ли не женил меня и даже не обмолвился об этом ни тебе, ни мне? Что за чушь!

– Не знаю, почему он никогда об этом не упоминал, но, без сомнения, дело обстоит именно так. Может быть, отец считал, что впереди еще достаточно времени. В конце концов ты ведь был еще так молод…

– В то время мне, должно быть, было шестнадцать, и едва ли я лежал в колыбели, – огрызнулся Василий.

Словно не слыша, графиня продолжала:

– Но в следующем году он умер.

Глаза Василия сверкнули. Положение было слишком серьезным, чтобы ограничиться одним возмущением.

– Это ложь, – с чувством заявил он. – У него не было никаких причин, чтобы сделать такое.

На этот раз ее улыбка говорила, что сыну предстоит услышать нечто малоприятное.

– Причина есть. Твоя нареченная – дочь лучшего друга Сергея, барона Русинова. Ты должен помнить, как часто отец говорил о нем и как высоко его ценил. Каждый год он на несколько месяцев уезжал в Россию, чтобы погостить у друга.

Василий все отлично помнил, в том числе и то, сколько времени проводил вдали от дома, а когда Василий с друзьями отправились в большое путешествие, оно включало посещение России и императорского дворца, и он узнал не по наслышке, чем привлекала отца эта страна. Тамошние аристократки были неслыханно смелы и крайне неразборчивы в связях и не ждали брака, чтобы обзавестись любовниками. Судя по всему, добродетель и девственность не имели там большой ценности, как во всем цивилизованном мире.

– Так что я легко могу представить твоего отца подписывающим договор, – продолжала графиня. – В конце концов, даже в Кардинии у него не было такого друга, и, если бы наши семьи породнились, он был бы в восторге.

Слово «договор» привело Василий в ярость, и одновременно с тем его охватила паника.

– Но барон-то почему молчал пятнадцать лет?! Мария пожала плечами:

– По тону письма я поняла, что он не считал, что сообщает нам нечто неизвестное.

– Но почему именно сейчас? Она, что, школьница и он ждал, пока она вырастет.

– Барон не говорит о ее возрасте, но, видимо, она не так уж молода, раз он пишет, что девушка не спешила с замужеством, и поэтому он до сих пор не поднимал вопрос о помолвке. Кстати, он упоминает, что ждал письма от тебя, но раз ты сам не пишешь…

– Дай-ка, я взгляну на это чертово письмо. По-видимому, графиня ожидала этой просьбы и тотчас же извлекла письмо из кармана юбки. Василий рывком развернул его и пробежал глазами изящные строчки. Барон писал по-французски, а Василий рассчитывал, что письмо будет по-русски – тогда оставалась еще слабая надежда, что мать могла не правильно понять его смысл, потому что, хотя оба они говорили по-русски бегло, никто из них не умел свободно читать и писать на этом языке. Но французский язык был весьма распространен при дворе Кардинии, так что письмо не допускало возможности иного истолкования. При всей дипломатичности изложения было ясно, что оно содержит требование оказать уважение к договоренности о помолвке, согласно которой Василий Петровский должен был жениться на Александре Русиновой.

Василий скомкал письмо и швырнул его через всю комнату. По пути оно сшибло вазу с цветами и скатилось на пол. Едва удержавшись, чтобы не втоптать его в ковер, Василий схватил недопитую бутылку и поднес ее к губам, плюнув на то, что мать сочтет подобное поведение верхом грубости и невоспитанности. Она осуждающе кашлянула, но Василий, как ни в чем не бывало, сделал несколько внушительных глотков и, обернувшись, ответил на ее неодобрительный взгляд насмешливым поклоном, а потом, напустив на себя равнодушный вид, хотя внутри у него все кипело, сказал:

– Ну что ж, придется ответить на это письмо, мама. Ты можешь написать, что я уже женат. Или что я умер. Мне все равно, что ты там придумаешь, но барон должен понять, что я не могу жениться на его дочери.

Графиня выпрямилась и, поджав губы, приготовилась к бою.

– Конечно, ты можешь.

– Могу, но не сделаю. – Он снова поднес бутылку к губам.

– Сделаешь!

– Нет!

Василий закричал так громко, что оба удивились. Ни разу в жизни сын, как бы ни был раздражен, не повышал голоса на мать. Но сейчас в нем кипела ярость, вполне понятная для человека, который угодил в ловушку.

Тоном ниже, но не менее выразительно молодой человек добавил:

– Когда я буду готов к браку, я женюсь, но это будет мое решение и мой выбор.

Решив поставить на этом точку, Василий уже направился к выходу, не забыв прихватить и бутылку водки, но ушел недалеко: слова матери впились ему в спину тысячью острых осколков:

– Даже такой отпетый негодяй, как ты, не опозорит имя своего отца.

Глава 4


Таня слегка приподняла вуаль, ровно настолько, чтобы, поддразнивая, провести язычком по обнаженной груди Штефана, по его едва выступающим соскам. Он застонал и потянулся к ней, но она издала предупреждающее восклицание, и его руки снова легли на спинку шезлонга и вцепились в нее мертвой хваткой.

Штефан был уже на грани безумия, ибо не имел права даже дотронуться до своей жены, сидящей у него на коленях, особенно, если учесть, что на нее такое ограничение не распространялось. Но они заключили сделку. Таня обещала станцевать сегодня для него при условии, что он будет держать свои чувства под контролем. Штефан дал слово, и Таня уже начала свой танец, а он испытывал дьявольские муки, стараясь сдержать клятву, а эта маленькая ведьмочка решила вдобавок еще и подразнить его, раз уж ей выпала такая удача.

В ту ночь, когда они впервые встретились в таверне в штате Миссисипи, Таня отплясывала зажигательный танец, танец одалиски – во всяком случае, как она его понимала, – а на нее глазела ватага алчных речных крыс-шкиперов. Штефан решил купить ее за пару монет и попытался это сделать.

Правда, тогда он не знал, как не знала этого и Таня, что она как раз и есть та самая исчезнувшая принцесса, на поиски которой он был послан, та самая нареченная невеста, с которой он был обручен со дня рождения.

Однажды вскоре после свадьбы он попросил ее еще раз исполнить этот танец. Ее соблазнительный, хотя и довольно скромный костюмчик остался в Америке, и она решила использовать одно из своих шелковых неглиже.

Штефан среагировал на танец весьма неожиданно: он так воспламенился, что их объятия, и без того неимоверно сладостные, с его стороны были в тот раз, пожалуй, чересчур бурными и грубыми.

Но Таня не сетовала и даже смеялась потом, восхищенная тем, что смогла добиться от мужа полного самозабвения. Любовницы Штефана имели обыкновение жаловаться, что его ласки оставляют на их теле синяки и царапины, но страсть королевы всегда была равна по силе его собственной. Ей нравилось дразнить мужа и доводить до безумия, и Таня даже смастерила новый костюм, специально для этой цели.

Однако на сей раз данное им обещание не имело ничего общего с ее собственными наклонностями, зато было непосредственно связано с ее новым состоянием, не так давно окончательно подтвердившимся. К восторгу своих подданных, королева Кардинии носила под сердцем царственного наследника и неукоснительно соблюдала все советы придворных врачей, а значит, Штефан больше не имел права терять над собой контроль, вместо того чтобы давать обещания, которые был не в силах выполнить.

– Ничего ничего, я тебе еще отомщу, – произнес он, изо всех сил стараясь, чтобы его голос звучал буднично, но чувства его при этом были далеко не будничными.

Таня подняла голову, и за прозрачной тканью, почти такой же бледно-зеленой, как ее глаза, Штефан разглядел улыбку.

– Интересно, как?

– Я знаю купца, который торгует тонкими шелковыми шнурками, – ответил он.

– Ты привяжешь меня шнурком и будешь заниматься со мной любовью? – В ее голосе послышалось любопытство, свидетельствующее о том, что в глубине души она ему поверила.

– Я еще подумаю. – Теперь голос Штефана звучал как рычание, смешанное со стоном. Ее улыбка стала шаловливой:

– Когда надумаешь, скажешь!

Отклонившись назад, Таня сделала легкое движение головой, ее язык прошелся по его груди вниз, к пупку. Штефан судорожно втянул воздух, и его бедра сами собой резко поднялись так, что он едва не сбросил ее с колен.

– Таня, я не-могу-этого-больше-выносить, – задыхаясь, пробормотал он.

Она тотчас сжалилась над ним.

– Ну и не выноси, – сказала она нежно и села, чтобы отбросить двойное покрывало, закрывавшее нижнюю часть лица и длинные черные волосы. Ее костюм состоял из двух частей, и верхняя часть была настолько прозрачна, что не хватало слов. Штефан был готов сорвать с нее все, был готов целовать ее прямо сквозь покрывало. Но данное слово не позволяло ему этого. Он был целиком во власти своей королевы и зависел от ее милости. К счастью, это его ничуть не тревожило.

С улыбкой, обещавшей скорое наслаждение, Таня потянула за шнурки его домашних шаровар, но тут же замерла, услышав за дверью подозрительный шум: сначала возбужденные голоса, потом звуки потасовки и, наконец, явственный глухой удар.

– Что зз… – начал было Штефан, но на его невысказанный вопрос тут же последовал немедленный ответ – дверь с грохотом распахнулась, и в комнату пулей влетел его кузен.

С приглушенным криком Таня скатилась с колен Штефана и уселась на корточках на полу, чтобы скрыться из вида, пока доставала свое платье с шезлонга, куда бросила его перед тем, как начать танец. Следя поверх королевского живота за нарушителем спокойствия, она стремительно набросила на себя одежду.

Василий ничего не заметил, ибо королевская спальня была так велика, что он, находясь всего лишь на полпути, произнес еще не видя Штефана:

– Приношу свои извинения, что нарушил твой покой, но у меня затруднения, и я в ярости. Боюсь, я убью кого-нибудь, если не найду решение.

– Но, надеюсь, ты еще не убил моего стража? – холодно спросил Штефан, и Василий повернулся на звук его голоса.

– Что? Нет, конечно, нет. Я только сбил его с ног. Проклятый дурак не давал мне войти.

– Возможно, потому, что я приказал, чтобы мне не мешали, и у меня были к тому основания.

Штефан уселся на шезлонге, и к нему присоединилась Таня. Обняв жену за талию, Штефан притянул ее к себе. По их виду любой бы догадался, что это были за основания.

Но, осознав увиденное, Василий лишь снова извинился:

– Прошу прощения, но мое дело не терпит отлагательств, Штефан. Это хуже всякого кошмара, такое безумие, что ты и не поверишь. Мне самому до сих пор не верится.

– Как ты думаешь, он пьян? – шепнула Таня на ухо Штефану.

– Шш, – ответил он и повернулся к Василию. – Я полагаю, ты только что от матери?

– О, да! Она вне себя от радости, но если бы мне только намекнули, в чем тут дело, я бы давно уже был на полпути к границе и сделал бы все, чтобы меня никогда никто больше не нашел. Разве она тебе не говорила? Черт возьми, Штефан, если ты знал и ничего мне не сказал…

– Успокойся же, кузен…

Василий взял себя в руки и сказал в третий раз:

– Прошу меня простить. У меня голова идет кругом, а скоро, глядишь, и жизнь пойдет ко всем чертям, если мы не придумаем что-нибудь радикальное…

– Было бы неплохо, если бы ты сначала рассказал мне, в чем дело. Василий оторопел:

– А разве я не говорил? – И не успел Штефан ответить, пояснил:

– Я только что узнал, что пятнадцать лет назад мой отец подписал бумагу о моей помолвке. На ней стоит мое имя. Это документ! Моя мать об этом даже не подозревала, и все эти годы о существовании его знали только девушка и ее отец и только теперь, когда она, по-видимому, рвется замуж, побеспокоились сообщить и нам.

– А кто она?

– И это все, что ты можешь сказать? – Василий уже почти кричал:

– Да какое, черт возьми, дело, кто она, если я не имею ни малейшего желания на ней жениться.

– Но ты же знал, что когда-нибудь тебе так или иначе придется жениться, – рассудительно заметил Штефан.

– Но уж по крайней мере не в ближайшие десять лет! Впрочем, дело не в этом. Теперь вдруг оказывается, что я обручен с девицей, которую и в глаза не видел, и не говори мне, что в свое время ты оказался в таких же ужасных обстоятельствах, потому что ты с детства знал о своей помолвке, а я рос в уверенности, что право решать принадлежит мне.

– Видя замечательный результат моей помолвки, ты вряд ли дождешься от меня сочувствия, кузен.

– Черта с два, не дождусь! – огрызнулся Василий. – Будь любезен, вспомни, что ты чувствовал до того, как встретил свою распрекрасную супругу.

Крепко сжав в объятиях вышеупомянутую жену в знак того, что «тогда» и «теперь» – вещи разные, Штефан заметил:

– Твоя точка зрения принята.

– Наследники короны вообще редко имеют выбор в вопросах брака, – продолжал Василий горячо. – Но я-то всего лишь твой кузен, и никто, кроме меня самого, не может указывать мне, на ком жениться, а я чертовски хорошо знаю, что никогда бы не взял в жены русскую.

– Так она русская? – удивленно воскликнул Штефан.

– И к тому же баронесса, а ты прекрасно знаешь, какие нравы у этих дам. У нее, вероятно, перебывала уже дюжина любовников, и я нисколько не удивлюсь, если такая поспешность вызвана исключительно тем, что бедняжка ждет ребенка!

– Будем надеяться, что так оно и есть, а ты не торопись жениться, пока не привезешь ее сюда, – предложил Штефан. – К тому времени ты все выяснишь, а если окажется, что она беременна, у тебя будет законное основание расторгнуть помолвку.

Улыбка на губах Василия, возникшая при этих словах, увяла столь же стремительно, как и распустилась.

– А если эта надежда не оправдается и я окажусь связанным? Я предпочел бы вообще не ехать в Россию, поэтому-то я к тебе и пришел. Ты уже сталкивался с такими затруднениями, Штефан. Какие варианты приходили тебе в голову, когда ты хотел отделаться от помолвки.

– И ты рассчитываешь, что я тебе отвечу? Впервые за весь разговор Василий бросил взгляд на Таню.

– Для тебя это важно? Ты возражаешь?

– Да ради Бога!

Поймав его кислый взгляд, она притворилась, будто ничего не заметила. «Интересно, – подумала Таня, – что он предпримет, если я вдруг рассмеюсь?» И ей захотелось провести небольшой эксперимент: затруднения Василия не вызывали у нее ни малейшего сочувствия. Но Штефан не позволил бы ей потешаться над кузеном, и поэтому Таня всего лишь слушала, как мужчины обсуждают различные возможности, и убедилась, что в конце концов они приходят к мысли, что выбора нет. Василий все больше и больше грустнел.

Таня считала, что ее муж исключительно красив, но совсем иной красотой, чем Василий. В смысле привлекательности Василию не было равных: его внешность гипнотизировала. Но Таня никогда еще не видела его таким опустошенным и разгневанным, и никогда еще глаза его не сверкали так, как сейчас.

Василий мерил комнату шагами, а точнее, метался по ней, как разъяренный золотистый лев, пойманный в ловушку.

Это было завораживающее зрелище – три аршина мужественной грации вдруг обнаружили свою изменчивую и почти дикую природу. Из всех четверых Василий больше других был наделен способностью без промаха разить словом, а не действовать грубой силой. Но, похоже, и он так же склонен к насилию, как и его друзья.

Однажды Тане рассказали, что она должна была выйти замуж именно за Василия, потому что Штефан хотел без лишней суеты увезти ее в Кардинию, а там уж Таня, как и любая другая женщина, конечно же, предпочла бы Василия.

Но тогда она презирала Василия, потому что, встретив Таню в таверне, он оскорбил ее, приняв за обычную шлюху, и отнесся к ней с полным пренебрежением. Кроме того, несмотря на его шрамы и «дьявольские» глаза, с самого начала Таню привлек Штефан, с самой первой ночи очаровал именно он, а не этот прекрасный золотистый Адонис.

– Что же ты собираешься делать? – спросил наконец Штефан.

– Не знаю.

– Нет, знаешь, – спокойно отозвался Штефан.

– Да, знаю, – вздохнул Василий. – Но если это только будет зависеть от меня, свадьба не состоится. Кто-то из них – девушка или ее отец – пойдет на попятный и откажется от этой нелепой и смехотворной помолвки, даже если мне придется показать им, какой я на самом деле.

– А какой ты на самом деле? – подала голос Таня, содрогнувшись от этих слов. – Лучше скажи, что покажешь им, каким ты можешь быть, когда захочешь не понравиться?

Она говорила, опираясь на собственный опыт, и ему пришлось согласиться.

– Как скажете. Ваше Величество. Теперь наступила очередь Тани бросить на него кислый взгляд. Подавив смешок, Штефан сказал:

– Отправляйся домой, Василий. Утро вечера мудренее. В конце концов, даже если тебе и придется жениться, ты не должен…

– Как бы не так, не должен, – негодующе вмешалась Таня.

– Я же говорил, что она возвела супружескую верность в ранг верноподданнической обязанности, – проворчал Василий и, стуча сапогами, вышел из комнаты.

Едва за ним закрылась дверь, Таня гневно выпалила:

– Черт возьми, мне это нравится! Наконец-то с этого павлина полетят пух и перья!

– Я думал, ты простила его за то, что он так себя вел на пути в Кардинию.

– Простила, – заверила она мужа. – Я знаю, что он всего лишь пытался помешать мне влюбиться в него. Но ему следовало бы сразу понять, что этого не случится, а не строить из себя осла в течение всего путешествия; И все-таки он остался таким же павлином, каким был, и слава Богу, если найдется женщина, которая заставит его на пару ступенек спуститься со своего насеста. Надеюсь, эта русская покажет ему, где раки зимуют. Его несчастье в том, что женщины никогда не говорят ему «нет». Они не тра-, тяг время на то, чтобы узнать его получше, а просто моментально влюбляются, взглянув ему в лицо, и воображают, что и с ним происходит то же самое. Неудивительно, что он неизлечимо высокомерен. Он и дня не может прожить, чтобы какая-нибудь девчонка не пыталась его соблазнить.

Заметив гримаску отвращения на его лице, Штефан рассмеялся:

– Ты бы удивилась, моя Таня, узнав, насколько это раздражает его самого. Она фыркнула:

– О, конечно, так же, как меня – беременность!

Все знали, что Таня в восторге от своей беременности, и Штефан только покачал головой.

– Но это правда, – настаивал он, и его золотистые глаза заискрились смехом. – В конце концов, за один день мужчина может совершить только один подвиг – соблазнить женщину.

Теперь она и не пыталась сдерживать сарказм:

– Ну, тогда понятно. Несчастье в том, что он не может облагодетельствовать сразу всех страждущих. Не могу тебе выразить, как я опечалена. Вероятно, я единственная, кто по-настоящему серьезно невзлюбила его, но это не считается, потому что он сам стремился вызвать во мне неприязнь. И все же я искренне считаю, что ему нужно встретить женщину, которая останется к нему равнодушной. К сожалению, сомневаюсь, что нам доведется это увидеть.

– А еще говоришь, что простила его! Таня вздохнула:

– Извини, Штефан. Боюсь, мне еще трудно отделить того Василия, которого я узнала, от того, каким он стал теперь. Безусловно, он очарователен, а иногда бывает очень милым. И, конечно, я знаю, как отчаянно Василий тебе предан, и люблю его за это. Но его надменность и обидная снисходительность, его насмешки и презрение – это ведь тоже он. Они присущи ему с рождения, хотя согласна, и в меньшей степени, чем я думала вначале.

– Я знаю, что он высокомерен, – откликнулся Штефан и добавил, проявляя лояльность к кузену:

– Но не более того.

Таня уже была готова возразить, но осеклась, увидев, как Штефан поднял бровь. В конце концов Василий был не только единственным кузеном ее мужа, они были близки, как братья.

– Ну хорошо, – согласилась она. – Но сейчас он озабочен тем, чтобы расторгнуть помолвку, а ведь эта русская влюбится в него вне зависимости от его поведения, ты же знаешь. И как бы отвратительно он себя ни вел, в конечном итоге это неважно. Он разобьет ей сердце, и все-таки она будет стремиться к нему.

Таня вздохнула:

– Мне жаль эту бедную девушку, честное слово, жаль.

Глава 5


Между тем бедная девушка, которую Тане было так жаль, еще пребывала в блаженном неведении относительно своей помолвки и не подозревала о грядущем приезде своего нареченного жениха.

Когда Богдан принес известие о том, что кардинец всего в нескольких часах пути, Анна была у Константина. Чтобы не быть застигнутым врасплох, барон расставил по дорогам множество людей и, невзирая на уговоры Анны, решил до последней минуты не сообщать дочери о готовящейся свадьбе.

– Да, не очень-то он спешил. Он должен был приехать сразу вслед за письмом, – пробормотал Константин, не упуская повода лишний раз поворчать. – Судя потому, что писала графиня, он выехал уже больше месяца назад. Я ждал его гораздо раньше.

– И о чем это говорит? – спросила Анна. Ответом ей было только хмурое лицо барона.

– Верно. Это говорит о том, что он не хочет жениться.

Константин очень сильно нервничал и не только из-за приезда графа, но и потому, что он до сих пор не сообщил Александре, что у нее есть жених.

Анна догадалась, о чем он думает:

– Когда ты собираешься ей сказать?

– Может, лучше дать им сначала встретиться?

– Да ты в своем уме? Он заговорит о помолвке, а она рассмеется ему в лицо – вот уж прекрасное начало отношений! Ну?

Константин еще больше нахмурился. Анна не давала ему житья с того самого момента, когда он рассказал ей о своем плане. Но, как ни странно, чем больше она его пилила и чем острее он чувствовал свою вину, тем больше упорствовал.

Вот и сейчас он не двинулся с места, чтобы позвать Александру, и Анна вздохнула, не в силах побороть раздражение.

– Пусть она, по крайней мере, переоденется, или ты хочешь, чтобы она предстала перед женихом в штанах для верховой езды.

Она была права, а он даже не подумал об этом.

Александре понадобится в лучшем случае час, чтобы избавиться от запаха конюшни и привести себя в приличный вид, а неизвестно еще, сколько продлится их спор. Не раз он прикидывал в уме вероятность того, что спора вообще не будет. Но барон слишком хорошо знал свою дочь.

Он тотчас вышел из столовой, где они с Анной сидели за поздним завтраком, и послал в конюшню за Алин, а сам удалился в свой кабинет.

Анна заглянула в дверь и, несмотря на их размолвку за завтраком, одарила его нежной улыбкой:

– Удачи, дорогой.

Напряжение барона слегка ослабло. Все-таки, если взглянуть на вещи с другой стороны, он очень удачливый человек. У него есть трое здоровых детей, целый выводок внуков и Анна.

– Теперь, когда мы останемся в доме одни, ты выйдешь за меня?

Ее улыбка стала немного шире:

– Нет.

Анна удалилась в другую часть дома, а Константин хмыкнул. В скором времени ей придется удивить его, дав долгожданный ответ, до тех пор вовсе не обременительно оставаться любовником.

Через несколько минут в кабинет вошла Александра, как всегда, веселая и энергичная.

" – Это ведь не надолго? Мне надо выезжать Князя Мишу. – Алин имела в виду одного из своих собственных жеребцов, одного из своих «деток», как она называла всех отпрысков своего личного табуна.

– Лучше поручи это кому-нибудь из Разиных. Она подняла красиво изогнутую бровь:

– Наш разговор грозит затянуться?

– Вполне возможно.

Она сняла шапку, сунула ее в карман плаща и со вздохом плюхнулась на стул.

– Ладно. Что я на этот раз натворила?

– Ты могла бы показать мне, что знаешь, как усаживаются дамы, а не…

– – Скверно, что ты прибегаешь к уверткам. Поймав ее притворно-удивленный взгляд, Константин нахмурился. Когда Александра занималась тем, что ей не нравилось, она считала своим долгом дать понять, что люди впустую тратят ее драгоценное время. «Что ж, – решил Константин, – возьмем быка за рога».

– Ты не сделала ничего зазорного, Александра, а предстоит тебе вот что; ты выйдешь замуж и притом в самое ближайшее время, в ближайшие дни. Твой жених будет здесь меньше, чем через два часа, и я был бы рад, если бы ты выглядела наилучшим образом.

– На этом, папа, можно поставить точку. Что бы ты ни обещал этому человеку, дай ему обещанное и отправь туда, откуда он явился: с тех пор, как мы в последний раз обсуждали этот вопрос, я не изменила своего решения.

Она не повысила голоса и говорила без малейшего раздражения. Конечно, до нее еще не полностью дошел смысл его слов.

Барон не имел обыкновения лгать своей дочери, и то, что он собирался сделать это сейчас, вызвало у него легкий румянец, который Александра ошибочно приняла за обычный признак надвигающейся бури.

– Это не имеет ничего общего с нашим последним разговором, – сказал он. – Речь идет о помолвке, которую мы с Сергеем Петровским подписали незадолго до его смерти пятнадцать лет назад. В нашем договоре говорится, что ты обещаешь выйти замуж за сына Сергея, графа Василия Петровского.

Она вскочила со стула и подалась вперед, нагнувшись над столом. Не было никакого сомнения, что румянец на ее щеках был вызван исключительно гневом.

– – Это ложь!

Его нерешительное движение разъярило ее еще больше.

– Ты! Знаешь, кто ты? Оказывается, я помолвлена чуть ли не с рождения, и до сегодняшнего дня ты даже ни разу не удосужился сообщись мне об этом. Это же против всякой логики. Что же ты не заткнул мне рот этой помолвкой, когда я сообщила тебе о Кристофере? Как же ты разрешил мне ждать его целых семь лет, если я обещана другому? А Как насчет тех мужчин, которыми ты надеялся меня заинтересовать?

– Если ты на минутку успокоишься, я смогу тебе все объяснить.

Она не успокоилась, но замолчала, что было нелегко, учитывая ее вспыльчивый характер. Впрочем, у Константина было достаточно времени, чтобы придумать правдоподобное объяснение своего так называемого «молчания» в течение всех этих лет.

– Не могу отрицать, что мне хотелось видеть тебя женой сына своего лучшего друга, так же, как и Сергей хотел этого. Ты знаешь, он был самым близким моим другом. Но ты была тогда такой молодой, такой послушной. Как я мог предположить, что ты превратишься в своевольную, напористую и упрямую спорщицу…

– У меня есть вопрос, папа, – почти прорычала Алин.

И он, фыркнув, пояснил:

– После твоего первого выезда в свет я понял, что ты слишком упряма, чтобы принять избранного для тебя мужа. Поэтому, думая больше о твоем счастье, чем о своей чести, я решил дать тебе время выбрать кого-нибудь самостоятельно и надеялся, что граф Петровский окажется не таким уж щепетильным и женится на ком-нибудь другом, и таким образом помолвка будет расторгнута.

– А если бы я вышла замуж? Барон был хорошо подготовлен, чтобы ответить на, этот вопрос.

– Прежде всего тебе следует знать, что молодой Василий никогда не писал мне, поэтому я решил, что Сергей не успел или не счел нужным сообщить своей семье о помолвке. Конечно, надежда была очень слабая, но все же я готов был на это рассчитывать, особенно, когда ты проявила такой интерес н этому англичанину.

– На что рассчитывать? Ты же презирал Кристофера!

– Но если бы он сделал тебя счастливой…

– Ладно, неважно, – нетерпеливо вставила она. – Если семья твоего друга так и не знала…

– Я этого не говорил, – перебил он, – просто была такая вероятность. Однако в любом случае, если бы ты приняла чье-нибудь предложение, мне пришлось бы написать графу Петровскому и сообщить ему об этом, и я был вполне готов просить его отказаться от своих прав.

Когда Константин мысленно репетировал свою речь, он решил, что слово «просить» выбрано блестяще, потому что должно показать дочери, что он целиком на ее стороне, пока она окончательно не вышла из себя. Но выражение лица Алин ясно говорило о том, что на объяснения отца ей в высшей степени наплевать.

– Итак, когда же ты получил письмо? – спросила Алин.

Этого вопроса он боялся больше всего и надеялся, что он не придет ей в голову. Теперь ее ярость обрушится на него в полной мере, потому что тут барон уже не мог солгать дочери – не дай Бог, она захочет узнать правду от графа Петровского.

– Я не получал письма.

– Значит, написал ты?

– У меня не было выбора, – сказал он, защищаясь. – Тебе двадцать пять лет, а у тебя все еще нет мужа. Если бы у меня была хоть малейшая надежда…

– Мне не нужен муж!

– Муж, нужен каждой женщине!

– С чего ты взял?

– Так говорит Господь в своей мудрости.

– Стало быть, Константин Русинов в роли всевышнего?

Итак, начиналась обычная перепалка, а на этой почве барон чувствовал себя значительно увереннее.

– Тебе нужен муж, чтобы иметь детей.

– Мне не нужны дети!

Ложь была настолько явной и вопиющей, что он почти машинально ответил:

– Ты знаешь, что это не правда, Алин. В своей ярости Александра была готова уже разразиться слезами, по крайней мере, говорила себе, что причиной этому – именно гнев, а вовсе не напоминание о том, что она уже далеко за пределами брачного возраста. В такие моменты она искренне ненавидела человека, которому поклялась в верности и обещала ждать. Хотя Кристофер покинул Россию три года назад, он все еще часто писал ей, но ни одно из его писем не содержало даже намека на брак, которого так жаждала Александра. Она была уже почти на грани того, чтобы выкинуть из головы мечты о Кристофере, хотя и не говорила об этом отцу. Наверное, ей следовало бы признаться, но, сама не зная почему, она делала как раз противоположное. Впрочем, даже если бы Александра и не была влюблена, она ни за что бы не согласилась выйти замуж за незнакомого человека. Помолвка – это ведь так старомодно, и то, что отец устроил ее, было не только нестерпимо, но и чудовищно.

Она попыталась сдержаться, но у нее не получилось:

– Когда этот человек приедет, принеси ему извинения и избавься от него. Можешь отдать ему Гордость Султана за то, что он взял на себя труд приехать сюда.

Изумлению Константина не было предела:

– Ты готова отдать ему своего призового жеребца?

– Теперь ты наконец понимаешь, что я не желаю выходить замуж за незнакомца? – парировала она, хотя слова застревали у нее в горле. Она сама вырастила Гордость Султана и страстно любила его.

– Как только ты с ним познакомишься, он перестанет быть незнакомцем. Ради Бога, Александра, граф Петровский – двоюродный брат короля Кардинии. Неужели ты не понимаешь, какая это замечательная партия.

– Ты думаешь, для меня это важно? Барон поднялся на ноги и сердито посмотрел на дочь.

– Да. И, безусловно, имеет большое значение для меня. Кроме того, ты намеренно игнорируешь тот факт, что помолвка обязывает почти так же, как таинство брака. А ваша помолвка была организована с наилучшими намерениями и искренней верой в успех, и мы с Сергеем принесли клятвы должным образом. Кроме того, девочка моя, по прошествии всех этих лет Василий Петровский все еще не женат. Поэтому, по совести говоря, мы не можем дальше тянуть с браком.

– Ты мог бы, по крайней мере, попросить его расторгнуть этот чертов контракт, – воскликнула она.

– А ты, по крайней мере, могла бы дать молодому человеку шанс. Он едет сюда, чтобы жениться и проявить таким образом уважение к воле и слову своего отца. Неужели ты не можешь сделать тоже самое?

– Честь. – Алин задохнулась от ярости. – Так ты рассматриваешь это как дело чести?

Константин заколебался. Она была готова разрыдаться, а он не мог видеть ее слез. «Это все проклятый англичанин, – подумал он свирепо. – Она до сих пор надеется, что он сделает ей предложение. Такая неуместная верность. Но обязанность отца – защитить свою дочь от ее собственной глупости».

Он должен довести дело с помолвкой до конца, даже если бы ему пришлось признаться во всем, если бы не было надежды, что Петровский сделает Алин счастливой. Он не отступится до тех пор, пока не получит заверений в благополучном исходе.

– Да, теперь это уже вопрос чести. Подписав этот документ о помолвке, я дал слово.

Сжав кулаки, Александра изо всех сил ударила по крышке стола и, повернувшись к отцу спиной, лягнула и стул, на котором только что сидела, так, что тот опрокинулся.

– Незачем крушить мой кабинет, – скованно сказал барон.

– Ты сокрушаешь мою жизнь, – с горечью ответила она.

– Какую жизнь?! Ты думаешь только о лошадях. Если ты не спишь, то торчишь в конюшне, и мне кажется, даже и не вспоминаешь, что ты все-таки женщина.

Так долго сдерживаемые слезы брызнули у нее из глаз. Но девушка поклялась, что отец не увидит их. Он ее предал, и неважно, что сделал это пятнадцать лет назад и с самыми лучшими намерениями. Но именно то, что он так презирал в дочери – отсутствие женственности, – и дало ему возможность одержать победу. Многие ли женщины думают о чести семьи? Но для Алин это был не пустой звук, и отец знал об этом.

– Прекрасно, я не буду отказываться вступить в брак с этим твоим драгоценным кардинцем…"

И прошептала себе самой: «Но обещаю тебе что он откажется на мне жениться».

– Значит, ты приведешь себя в порядок? По крайней мере, переоденешься?

– Ну уж нет! Если он хочет на мне жениться, пусть видит меня такой, какая я есть, а я так выгляжу нередко.

Пунцовый от гнева Константин кричал ей, чтобы она вернулась, но девушка выбежала из комнаты, хлопнув дверью. Он рухнул на стул, размышляя о том, удалось ли взять верх, и встревоженный тем, что она спорила менее ожесточенно, чем он ожидал. Когда Александра так легко сдается – жди подвоха.

Глава 6


Александра промчалась мимо села, мимо городка и дальше за поля, к пастбищам, и только там наконец взялась за повод, указывая Князю Мише направление. Как всегда, ее сопровождал один из братьев Разиных, но Алин не обратила внимания кто именно, да она и не оглядывалась назад.

Возможно, это был Федька, самый старший и самый серьезный, ему миновало уже тридцать. Тимофей и Никишка, близнецы, обычно ограничивались упреками, если ей случалось умчаться куда-нибудь, не предупредив никого, но Федька устраивал настоящую бурю, и девушка его даже слегка побаивалась.

Они выросли вместе, и Алин проводила у Разиных не меньше времени, чем в собственном доме. Они заменили ей братьев, которых у нее никогда не было.

Их единственная сестра, Дарья, была горничной Алин, а на самом деле, скорее, ее подругой. На год младше Александры, она уже побывала замужем – но ее муж умер два года назад.

Брак.

Прохладный осенний ветер осушил ее слезы – это была слабость, которую она редко себе позволяла, и сейчас ей не хотелось больше плакать, а хотелось ехать и ехать все дальше и дальше и никогда больше не возвращаться. Конечно, Федька бы этого не позволил. Даже, если бы он узнал, что сделал ее отец, он счел бы это трусостью. Он разгневался бы не меньше ее, но для казака позорно уклоняться от битвы, а Федор отнесся бы к этой помолвке как к самой настоящей битве. Да, пожалуй, так оно и есть, если забыть свои обиды и это гнусное ощущение предательства.

Брак.

Черт бы побрал Кристофера Лейтона! Почему, почему он так усердно ухаживал за ней после этого первого бала в Санкт-Петербурге и утверждал, что любит ее? Он был помощником английского посла, такой утонченный и интеллектуальный, такой красивый. Он вскружил ей голову.

Алин полюбила его, да, наверное, полюбила, если ждала целых семь лет, но даже ей было ясно, что это нелепость. И бессмысленно оставаться верной человеку, который даже не сделал ей предложение и чье лицо она уже не могла как следует вспомнить, но его письма были полны страсти и глубокого чувства, в том числе и последнее, полученное совсем недавно.

С тех пор как Кристофер вернулся в Англию, он не уставал писать ей о своей любви и о том, как скучает по ней, и не переставал твердить, что делает все возможное, чтобы снова получить назначение в Россию и оказаться с ней рядом. Но ни в одном из своих писем он ни разу не обмолвился о браке, и, несмотря на всю свою отвагу, Алин так и не решалась написать ему в такой форме, чтобы получить ответ, который бы или укрепил ее надежды или покончил с ними навсегда, – это было выше ее сил.

Теперь Алин понимала, что совершила ошибку. Ей нужно было сразу же последовать за ним, а не покорно смириться с запретом отца. Если бы только она могла увидеться с Кристофером еще раз…

И Александра решилась. Так или иначе она поедет в Англию, как только избавится от кардинца и покончит с этим «делом чести». В конце концов у нее достаточно денег, скопленных на продаже лошадей, и единственное, что придется хорошенько обдумать, – это, как устроить так, чтобы отец не смог ей помешать. Но ведь в Англию ведет множество путей, а как только она покинет Россию, никто не сможет ее остановить, даже сам дьявол.

Приняв решение, Алин почувствовала, что с души у нее словно свалился камень, и она придержала коня, позволив Федьке поравняться с ней, но неожиданно рядом оказался Никишка, в изумлении глядевший на нее: он не мог взять в толк, зачем эта бешеная скачка.

– Ты хочешь угробить нас обоих? Или только лошадей?

– За мной гнались демоны, если ты понимаешь, о чем я говорю, – ответила она.

– Кого-нибудь из них я знаю?

– Ну, самый главный – это мой отец.

– А, очередное сражение, – с понимающей ухмылкой сказал Никишка.

Среди своих братьев Никита был самым легкомысленным. Он любил жизнь во всех ее проявлениях, и как бы ни была разгневана или обижена Александра, ему всегда удавалось ее развеселить. Но на сей раз она опасалась, что даже он бессилен это сделать.

Его брат Тимофей был немного серьезнее, но все равно близнецы были так похожи, что порой Александре становилось жутко. Обоим было по двадцать семь лет, у обоих – черные волосы и синие "глаза, характерные вообще для Разиных, и даже вкусы у них были одинаковы, включая и женщин. В результате они постоянно соперничали и то и дело дрались. Раззадорить их было проще простого, и оба частенько ходили с подбитым глазом или рассеченной губой – результатом их героических потасовок.

– Не понимаю, почему ваши споры так тебя огорчают, ведь ты всегда одерживаешь победу, – заметил Никишка.

– На этот раз я проиграла, – пробормотала она.

– Да ну?

Его откровенно недоверчивый взгляд не вызвал у нее ожидаемой улыбки.

– Да, проиграла!

– Что ж, и на старушку бывает прорушка! – вздохнул Никишка. – А из-за чего вы сражались?

– Оказывается, я обручена с кардинцем. Теперь в недоуменном взгляде Никишки не было никакого наигрыша:

– Это невозможно!

– Отец заключил эту сделку пятнадцать лет назад – Ну да, ты была еще младенцем, – кивнул он, словно это все объясняло.

– Десятилетним младенцем? Никита махнул рукой в знак того, что это – не возражение.

– И что же ты собираешься делать?

– Честность – лучшее оружие, я полагаю, – сказала Алин самым обыденным тоном. – Я просто скажу кардинцу, что не хочу за него замуж.

Никишка смерил ее оценивающим взглядом:

– Да будь он самым большим простаком на свете, достаточно ему один раз взглянуть на тебя, и он решит, что умер и попал на небеса. В этом случае честность ничего не даст.

Александра аж застонала, представив такой поворот.

– Никакого проку от тебя, Никишка.

– А что я должен делать?

– Ну хоть что-нибудь, только не болтать языком! ком!

– Ну, тогда, – бодро заявил он, – мы с Тимофеем можем подкараулить его, отлупить как следует и сказать, чтобы он сюда не совался.

– Пока мы тут болтали, он уже прибыл, – заметила Алин и на случай, если Никишка вообразил, что она согласилась на такое решение вопроса, добавила:

– Кроме того, не стоит бить кузена короля, даже если это последняя возможность избавиться от него.

Никишка тихонько присвистнул:

– Кузен короля? Тогда почему бы тебе не выйти за него?

Когда Александра сердилась, ее синие, как полночь, глаза лиловели – вот как сейчас.

– Потому что случилось так, что я люблю Кристофера.

– Его-то! – Никишка сказал это так едко, что она содрогнулась. Все братья знали об англичанине и радовались за нее, пока не прошли годы, а на ее пальце так и не появилось кольцо. – Никчемный увалень!

– Я не желаю этого слышать!

– Ты уверена?

– Да.

– А я, пожалуй, был бы рад, если бы ты от него избавилась.

Лицо Никишки было таким серьезным, что Алин не смогла удержаться от смеха. Он тоже улыбнулся, радуясь, что наконец-то развеселил ее.

– Лучше поедем встретим твоего жениха, – предложил Никита. – Почем ты знаешь, может быть, он тебе и понравится.

Алин презрительно фыркнула, и Никишка добавил:

– Кстати, тут нет ничего невозможного.

– Это не имеет значения.

Никишка не стал уточнять почему, но внезапно испытал странную смесь отвращения, жалости и негодования. Их Алин была такой верной, такой чертовски верной, но эта ее верность оказалась неуместной. И отец ее прав. Собственный папаша Никишки, Ерофей, много раз говорил с бароном об этом, и все Разины были полностью с ним согласны. Этого англичанина следовало пристрелить еще много лет назад.

Александра с Никитой возвращались домой лениво, не торопясь, так что, когда они подъехали, прошло уже гораздо больше тех двух часов, в течение которых, по словам барона, должен был приехать граф. Жених скорее всего уже расположился в отведенной ему комнате и сейчас, наверное, беседует с отцом. В любом случае Александра решила пока не встречаться с ним, предпочитая дать отцу возможность составить о молодом графе свое мнение, а потом попросить его честно сказать, что он о нем думает Поэтому ее план был таков: войти в дом с черного хода. Алин считала, что это удачная мысль; ведь всегда оставалась надежда, что отец сам невзлюбит новоиспеченного жениха до такой степени, что отошлет его обратно, и таким образом все решится само собой. Но Алин упустила из виду, что жених и сам не очень спешил. Увидев, как восемь человек спешиваются у входа в дом, она поняла, что так оно и было.

Однако Алин не торопилась менять свои планы. Она по-прежнему надеялась, что личное свидание отца с графом Петровским может принести большую пользу, а кроме того, была убеждена, что если застать человека врасплох, можно многого достичь. С другой стороны, возможно, было бы вернее поговорить с графом до того, как отец предупредит его о ее, как он называл их, «вопиющих» привычках. В общем, в личной встрече есть свои плюсы, и Алин прекрасно понимала, что в своей привычной одежде она выглядит далеко не лучшим образом.

На кого ей, черт возьми, производить впечатление в конюшнях?

Хотя, по правде говоря, девушка не думала, что кардинец прибудет со всей своей свитой, да еще и с дюжиной лошадей, навьюченных всякой поклажей. Судя по виду, ее нареченный не имел обыкновения путешествовать налегке, а это говорило о том, что он – один из тех испорченных и избалованных аристократов, которые приходят в ужас от одной лишь мысли, что придется, возможно, заночевать под открытым небом, и всегда имеют наготове слуг, удовлетворяющих их самые пустячные нужды.

Сама Александра ни разу в жизни не просила никого сделать для нее что-нибудь такое, что не могла бы сделать сама. Дарье дозволялось следить за чистотой гардероба хозяйки, но на этом все ее обязанности горничной заканчивались.

Никем не замеченные, Александра и Никишка подъехали к гостям.

Кардинцы не посчитали нужным отвести лошадей в конюшни, и поэтому двое слуг вышли из дома, чтобы позаботиться о них, но не слишком в том преуспели: среди лошадей было несколько чистокровных породистых животных, но не слишком хорошо выезженных; они нервничали и беспокоили других, более смирных лошадей.

Среди них оказался и жеребец, и Князь Миша тут же зафыркал на него, мотая головой, но Александра успокоила его нежными словами и, спешившись, уже не обращала на него внимания, так как была уверена, что Князь будет вести себя смирно. Ее взгляд остановился на человеке, которого сразу же выделила из числа остальных. Судя по виду, он-то и был ее женихом. Его выдавало изысканное платье. Честно говоря, Алин не ожидала, что он окажется таким красивым. Темно-каштановые волосы, ярко-синие, как у младенца, глаза и бороздки на щеках, обещавшие ямочки, когда он улыбнется. Алин удивилась, отметив открытое выражение его лица, благодаря которому он казался таким простым, доступным и даже внушающим симпатию. Он был единственным, кто услышал их приближение и повернул голову, но не успел взглянуть на баронессу: его внимание целиком приковал Князь Миша.

К такой реакции Александра привыкла, она ждала ее и, естественно, преисполнилась немалой гордости: оба ее лучших жеребца, Князь Миша и его отец Гордость Султана, были чистокровными породистыми конями, белоснежными, с роскошными длинными гривами, глубокими синими глазами, и ни у одного из них сквозь густую и гладкую шерсть не пробивалось ни единого пятнышка розовой кожи.

Потомство этих прекрасных представителей лошадиного племени пользовалось колоссальным спросом, и цены на жеребят были баснословно высоки. Но Александра никогда не продавала своих «деток» тому, кого не считала знатоком по части породистых лошадей, и, если понимала, что будущий владелец не способен холить их так, как она, у того не было ни Малейшей надежды заполучить лошадей из ее личного табуна.

Но, судя по всему, ее нареченный был настоящим знатоком. Он любовался конем, и, образно выражаясь, у него буквально текли слюнки. Это позабавило Александру, и, хотя лишиться коня было для нее равносильно смерти, она согласилась бы откупиться от жениха Князем Мишей. Конечно, для начала она предложила бы ему одну из своих кобыл или какого-нибудь мерина, ведь все лошади и жеребята были отменного качества. Впрочем, невооруженным глазом было видно, что этот человек уже влюбился в Князя Мишу.

Александра спешилась и, желая проверить свою догадку, спросила достаточно громко, чтобы услышала вся компания:

– Кто из вас Василий Петровский? – Василий, разглядывавший в этот момент большую помещичью усадьбу, обернулся и увидел перед собой существо неопределенного пола. Он терялся в догадках до тех пор, пока его взгляд не уперся в пару замечательных грудей, выступавших из выреза старого шерстяного кафтана. Конечно, бриджи ее были слегка мешковаты, но зато сапоги облегали ногу, как вторая кожа, обрисовывая красивой формы икры.

Вне всякого сомнения, девушка ему понравилась. Такой бюст всегда оказывал на него сильное воздействие, но у нее было нечто более ценное – красивые черты лица и гладкая, без единого изъяна кожа, еще хранившая следы летнего загара, что говорило о крестьянском происхождении. Аристократки боялись загара как огня. Кроме того, у девушки были высокие скулы, слегка порозовевшие от ветра, и тонкий прямой носик, пожалуй, чересчур изысканный для крестьянки, почти аристократичный. Ее полный чувственный рот, не менее пленительный, чем грудь, будил игривые мысли. Правда, сбивал с толку маленький, но упрямый подбородок; однако на него можно было не обращать внимания. Из-под меховой шапки выбивались волосы, казавшиеся светлее ее загорелой кожи, однако красиво изогнутые брови были светло-каштановыми, а длинные густые ресницы, оттенявшие миндалевидные глаза, были почти черные, и все вместе производило впечатление чего-то необычного, экзотического и чрезвычайно привлекательного.

Что ж, возможно, его краткое пребывание здесь не будет, в конце концов, таким уж неприятным, подумал Василий и, улыбнувшись, поклонился девушке.

– Я перед вами, любовь моя. А с кем имею честь?

Александра тут же забыла о темноволосом, по-прежнему поглощенном созерцанием Князя Миши, и круто повернулась к заговорившему. Значит, она все-таки ошиблась…

Но эта мысль тут же вылетела у нее из головы, впрочем, как и все остальные. Кажется, она даже перестала дышать, чувствуя, как желудок ее словно покатился куда-то вниз, к ногам.

Увидев эту знакомую реакцию на свою внешность, Василий заулыбался еще шире. Едва не задохнувшись, Александра наконец жадно втянула воздух, и щеки ее покрылись жарким ярко-малиновым румянцем: ей показалось даже, что они дымятся. Черт возьми, что это: шок или он просто выставил ее полной дурой и она до сих пор не может собраться с силами, чтобы найти достойный ответ? Нет, наверное, это все-таки шок, потому что никто никогда не предупреждал ее, что мужчины могут выглядеть так!

Он был весь золотистый: мягкие локоны цвета расплавленного золота на висках и за ушами, у него была золотисто-смуглая кожа и глаза Цвета свежего меда. Он был невероятно красив, но типично мужской красотой: черты лица безупречно правильные, чуть запавшие щеки, прямой орлиный нос, густые, четко очерченные брови и красивой формы губы, возможно, слишком чувственные. Это сочетание завораживало.

Усилием воли Александре удалось взять под контроль взбаламученные чувства. Так вот он какой, Василий Петровский! И предполагается, что она выйдет за него замуж? Боже, ну и шутка! Выйти замуж за мужчину, более красивого, чем она сама?

Да ни за что на свете!

Теперь, когда в голова у нее слегка прояснилось, Алин вспомнила о своем плане и подошла к Василию ближе, с опозданием заметив, что он высок, добрых три аршина ростом. Его длинный камзол, туго стянутый в талии, обнаруживал военную выправку и крепкое сложение, талия же была тонкой, и девушка нашла это тоже обескураживающим. Ее отец был выше его и гораздо плотнее, но сила этого человека, прямого, как струна, производила несколько даже пугающее впечатление.

Александра была не робкого десятка и умела скрывать свой страх, да, собственно говоря, она и не боялась его. В конце концов он ведь не ее муж, а только обручен с нею, а скоро она сумеет устранить и эту угрозу.

– Боюсь, я показалась вам дурочкой, – сказала она самым обыденным тоном, – но я была несколько изумлена. В конце концов, не каждый день случается видеть мужчину красивее меня самой.

Его спутники захихикали, засмеялся и синеглазый, которого она поначалу приняла за своего жениха. Алин была крайне разочарована, что не он оказался графом Петровским, потому что с ним поладить было бы куда проще. Она бросила на синеглазого короткий задумчивый взгляд, и насмешливое выражение исчезло с его лица.

Вновь переключившись на золотистого Адониса, Александра заметила, что тот покраснел. Просто поразительно, как однообразно мужчины реагируют на ее откровенность – во всяком случае, незнакомые. Она вовсе не собиралась смутить его своей прямотой, но ощутила безотчетное удовольствие оттого, что ей это удалось. Когда он перестал улыбаться, Александра почувствовала себя увереннее и уже собралась было представиться, но вдруг неожиданно вспомнила, что он назвал ее… как? «Любовь моя»? Даже не зная, кто она такая? Она едва не рассмеялась оттого, что этот человек пытался любезничать с ней, точнее, с первой попавшейся особой женского пола у порога своей нареченной невесты. Это говорит о его характере больше, чем любая личная беседа!

Алин запретила себе смеяться, но не смогла скрыть довольной улыбки. Какая удача! Она с нетерпением предвкушала, как расскажет отцу о том, как этот образец чести и добродетели пытался с ней заигрывать.

Алин прикинула, не стоит ли еще немного поморочить ему голову – просто, чтобы посмотреть, насколько далеко он зайдет, прежде чем узнает, кто она такая. По правде говоря, это было весьма соблазнительно, а уж она-то великолепно умела играть в такие игры. С другой стороны, зачем прибегать к хитрости, если и честное поведение может помочь добиться цели.

Продолжая улыбаться, она произнесла:

– Разрешите представиться, граф. Я – Алин Русинова.

– Алин – это Александра?

– Да.

Поведение Василия мгновенно изменилось. Его глаза цвета меда оглядели ее с головы до ног, но на этот раз они были полны невыразимого презрения, граничащего с отвращением, и ничто не могло быть Александре более приятно!

Она одарила графа ослепительной улыбкой, от которой у того захватило дух, хоть Александра этого и не заметила.

– Я вижу, мы оба обманулись в своих ожиданиях, но не отчаивайтесь. Дело в том, что я не хочу выходить за вас замуж.

Василий чуть не лишился дара речи: у него на языке вертелись те же самые слова.

– Не хотите?

– Ни в малейшей степени, – заверила она. – Сожалею, но вы напрасно потратили время на поездку сюда. Вы должны настоять, чтобы мой отец как-то компенсировал вам это, когда вы расторгни-, те нашу помолвку. И на случай, если до вашего отъезда мы не увидимся, хочу сказать, что встретиться с вами было весьма любопытно.

С этими словами она повернулась и, словно, взлетела в седло своего белого жеребца, настолько плавно и легко было ее движение.

Она дала коню шпоры, и скоро оба они – конь и всадница – скрылись за углом, а негодяй-казак последовал за ними.

Нечасто графу Василию Петровскому случалось терять дар речи, особенно из-за женщины. Она даже не бросила на него прощального взгляда, а лишь произнесла свою маленькую речь и, казалось, тут же выбросила его из головы. Нет, женщины никогда с ним так не обращались!

Подошел Лазарь и тоже посмотрел туда, куда скрылась Александра Русинова. Не поворачивая головы, Василий сказал:

– Если ты засмеешься, получишь в зубы. Лазарь не смеялся, но, вне всякого сомнения, улыбался.

– Ты думаешь, это меня остановит? Было известно, что эти двое готовы сцепиться по самому ничтожному поводу. Штефан отправил Лазаря с Василием в качестве телохранителя и напутствовал друзей шутливой просьбой не поубивать друг друга хотя бы до возвращения в Кардинию. И шесть воинов, выделенных для сопровождения Штефаном, должны были не допустить этого, равно как и предательского нападения разбойников, кишмя кишевших на горных перевалах.

– Во всяком случае, продолжать тебе будет значительно труднее! – пообещал Василий.

– Безусловно, но чем ты недоволен! Ты должен плясать от радости! Тебе уже не нужно выставлять себя подонком, она и без того совершенно прямо сказала именно то, что ты хотел услышать, и при том без всяких усилий с твоей стороны.

– Совершенно прямо! – передразнил Василий. – Ты все прослушал, как всегда. Эта маленькая крестьяночка тоже не хочет выходить за меня замуж, но желает, чтобы инициатива исходила от меня, а ты знаешь, что я не могу разорвать помолвку, как бы мне ни хотелось – Да, но благодаря ее неожиданной откровенности ты уже гораздо ближе к цели и наполовину выиграл битву, не сделав ни единого выстрела. Может, объяснить ей твое положение и она сама расторгнет помолвку? Она на твоей стороне, мой друг. Ты ей не нужен.

Выпалив это, Лазарь наконец не удержался и разразился смехом. Ей-богу, ситуация была ужасно смешной, а гнев Василия еще забавнее. Ну разве можно представить себе, что женщина, у которой оказалась возможность выйти замуж за Василия – или по крайней мере вообразившая, что такая возможность у нее имеется, – не воспользовалась удобным случаем в то время, как сотни других готовы были чуть ли не на убийство, лишь бы оказаться на ее месте.

– Кстати, – Лазарь решил подлить масла в огонь, – по-моему, твое великолепное презрение не произвело на нее никакого впечатления, да оно и понятно: я ведь видел, как ты на нее смотрел, пока не узнал, кто она на самом деле!

Лазарь замолк, потому что его душил смех.

– Господи, представляю, какие физиономии будут у Штефана и Симона! Да они просто мне не поверят!

Глава 7


– Прошу вас, Василий. Вы ведь разрешите мне называть вас так?

Не дожидаясь ответа, Константин грузно уселся за свой письменный стол. Его кабинет как нельзя более соответствовал образу хозяина – немолодого, степенного и не любящего пышности человека – и напомнил Василию кабинет собственного отца до того, как после смерти мужа Мария превратила его в швейную комнату.

– Хотя мы никогда не встречались, мне кажется, я знаю вас всю жизнь, – начал Константин, – ведь ваш отец только о вас и говорил. Он так гордился вашими успехами и очень переживал, что не имеет возможности брать вас с собой в путешествия и на охоту, но ваше образование было важнее, особенно, если учесть, что вы обучались у тех же наставников, что и крон-принц. Он гордился вами еще и потому, что сам не мог воспользоваться такими преимуществами, ибо до женитьбы не имел Связей с королевской фамилией. Я знаю, что он собирался взять вас с собою в Россию после того, как вам исполнится восемнадцать. Я вспоминаю его, когда…

Константин предавался воспоминаниям еще более часа. От Василия требовалось только время от времени вставить пару реплик, а в основном слушать, и он слушал жадно, узнавая о своем отце такие вещи, о которых и не подозревал, и раздражение, которое он поначалу испытывал к барону, постепенно ослабевало, а когда Константин окончил свою речь словами: «Мне, знаете ли, до сих пор не хватает его», – прошло совсем.

Смешно сказать, но Василий чувствовал, что чертовски близок к тому, чтобы расплакаться, а ведь он не плакал с тех пор, как перестал быть маленьким ребенком, и теперь эти подступавшие к глазам слезы буквально; душили его. Ему тоже недоставало отца, но только сейчас он понял, до какой степени. Он был в ярости оттого, что отец умер так рано, но, когда гнев прошел, Василий ощутил угрызения совести, в особенности потому, что ему так и не удалось подружиться с Сергеем так, как Штефан подружился со своим отцом Шандором, став уже взрослым мужчиной.

Василий представлял себе встречу с бароном совсем иначе, и конечно, все его предположения пошли прахом, не говоря уж о встрече с невестой, которая оказалась довольно неожиданной.

Сказать, что он ожидал увидеть совсем другую женщину, было бы еще преуменьшением. Василий рисовал в своем воображении избалованную и пустую аристократку, которую можно легко запугать. Но как, скажите на милость, запугать эту дерзкую бабенку? Она говорила, что хотела, с бесстыдным пренебрежением к приличиям. Она одевалась как крестьянка, вернее, как крестьянин. И ездила на лошади так, словно была рождена в седле. Казалось, в ее натуре нет ни робости, ни застенчивости. И, кроме того, она, черт возьми, не хотела выходить за него.

Василий сам не мог понять свои чувства, но уж облегчением, как решил было Лазарь, там и не пахло. Его отвергли. Отвергли! Это был особый, точнее сказать, единственный в своем роде опыт в его жизни.

Впрочем, нет, не совсем так. Таня ведь тоже отвергла его, когда ей сказали, что он тот самый король, за которого ей предстоит выйти замуж.

– За вашего короля я не выйду даже, если мне за это заплатят, – она заявила тогда и только смеялась, когда ей говорили, что она – принцесса Татьяна Яначек и с младенчества обручена с будущим королем Кардинии. Хотя, даже если бы Таня этому и поверила, ничего бы не изменилось, ибо ее презрение к Василию было равно его презрению к ней.

Впрочем, тогда он не чувствовал себя отвергнутым. И такой досады, как сейчас, не испытывал тоже. А больше всего Василия бесила собственная неспособность точно понять, что его тревожит. Однако граф был достаточно осмотрителен, чтобы скрыть свои чувства от барона.

Первоначально он собирался предстать перед Константином Русиновым в облике совершенно неприемлемого зятя. Основываясь на своем опыте общения с женщинами, он полагал, что невеста будет счастлива заполучить такого мужа, и значит – заставить девушку отказаться от мысли о браке будет гораздо труднее, чем вывести из терпения и отвратить от себя ее отца. Но после того, как Василий услышал, с какой искренней любовью и уважением барон отзывался о его отце, он понял, что не сможет этого сделать, по крайней мере, тем очевидным и грубым способом, как собирался.

Ему уже пришлось солгать, объяснив свою задержку тем, что один из его спутников заболел, в то время как на самом деле медлил сознательно, по несколько дней задерживаясь в каждом городишке, а в одном – так даже на целую неделю из-за хорошенькой рыженькой бабенки, хотя любое промедление в известном смысле затрудняло путешествие, потому что приближалась зима, а с нею – и холода. Он надеялся, что если все-таки придется везти в Кардинию Александру Русинову, то погода будет лишним поводом этого не делать. Конечно, граф собирался подать невесте еще много куда более серьезных поводов покончить с этой нелепой помолвкой, но готов был использовать и любые средства, включая погоду.

Но теперь планы его кампании пришлось пересмотреть, во всяком случае, в той части, которая касалась барона. Василий не желал обесчестить своего отца недостойным поведением в глазах этого человека.

С другой стороны, он вовсе не обязан вести себя наилучшим образом, и, возможно, ему удастся разочаровать Константина, если тот просто не найдет в будущем зяте некоторых, нужных качеств или ему не понравится его взгляды и манеры. Василий был готов притвориться кем угодно, но кем именно, он мог только гадать.

– О вашей дочери, господин Русинов.

– Да, я видел из окна, как вы встретились. Константин был на вершине счастья, когда собственными глазами увидел, какое впечатление молодой граф произвел на Алин. Теперь ему оставалось только не выдать своей радости раньше времени. Это было нелегко, но барон справился.

– Я сожалею, – продолжал он, – что моя дочь выглядела не самым лучшим образом. Но, видите ли, большую часть дня она проводит с лошадьми и потому так одевается, имея в виду скорее удобство, а не…

– Так она возится с лошадьми, работает с ними? Изумление Василия было столь велико, что ему даже не хватило времени на то, чтобы высказать одобрение или порицание, но его тона оказалось достаточно, чтобы настроиться на воинственный лад.

– В конце концов у нас конный завод, – , пояснил тот. – И Александра – единственная из всех моих дочерей, кто проявляет к лошадям хоть какой-то интерес. Вероятно, мне не следовало бы ее в этом поощрять, но сделанного не воротишь.

Его голос звучал раздраженно, и Василий с облегчением понял, что он на верном пути. Значит, отец вполне допускал такие необычные занятия для своей дочери, и, стало быть, не будет ошибкой высказать неодобрение, а то, как воинственно отозвался барон на его замечание, подсказало Василию, что тот, вероятно, предвидел такой ход событий.

И чтобы Константин не заблуждался относительно его реакции – а Василий был скандализован! – он мягко переспросил:

– Вы и в самом деле ей позволили? «Попробуй-ка ей не позволить!» – подумал Константин, но вслух ничего не сказал. В его интересах было по крайней мере до свадьбы не дать Василию выяснить, насколько своевольна и упряма его невеста.

– Я не видел в этом большого вреда, тем более что у нее есть талант и она умеет прекрасно общаться с животными, – ответил он. – Александра их лечит, объезжает и разводит.

– Прошу прощения.

Константин покраснел, и в голосе его вновь послышались воинственные нотки:

– Послушайте, моя дочь не какая-нибудь столичная белоручка! Она выросла в деревне и…

Константин умолк, ибо выражение лица Василия было более чем красноречивым. С таким же успехом он мог бы сказать: «Это все объясняет» – и при этом самым сухим тоном.

Вздох барона не менее красноречиво выразил чувства отца, попавшего в безвыходное положение.

– Я не против, чтобы моя дочь несколько переменила занятия. А у молодой жены будет такая возможность: муж и дети заставят ее сделать это быстрее всяких уговоров.

Василий застонал про себя, соображая, уж не ляпнул ли он именно то, на что рассчитывал барон, и, тщательно подбирая слова, ответил:

– Надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, что я живу в столице, в непосредственной близости от дворца? Принимая во внимание ее будущие обязанности при дворе, вам должно быть ясно, что образ жизни вашей дочери будет в корне отличаться от, того, к которому она привыкла.


– Это будет ей только на пользу, хотя, предупреждаю вас, она не откажется от своих ежедневных прогулок верхом.

– Большинство благородных дам катаются верхом ради удовольствия.

– А как насчет скачек?

– Абсурд! Ни одна дама в них не участвует. А ваша дочь разве?..

– Иногда.

– Больше этого не будет, – сказал Василий деревянным тоном.

– Прекрасно.

Василий слегка осел на стуле. Он считал, что делает все возможное, чтобы вызвать неудовольствие барона, а оказалось, что на самом деле помогает тому найти идеальный выход из трудной ситуации с ненормальной дочерью.

Отчаянно пытаясь спасти лицо, Василий поспешно поправился:

– Конечно, я владею несколькими загородными имениями не слишком далеко от столицы. Я думаю, что не стану препятствовать ей, если она пожелает предаваться там своему излюбленному занятию…

Константин улыбнулся:

– Александра будет счастлива услышать это. Сдаваясь, Василий стиснул зубы. Оставалась еще последняя надежда на то, что все рассказы барона о своей дочери – сплошная ложь. Но вероятность этого была ничтожно мала, и Василий снова почувствовал приступ отчаяния.

– Мне хотелось бы увидеть копию договора об обручении. По-видимому, копия моего отца где-то затерялась, потому что ее нигде не удалось найти.

– Разумеется.

Василий вспыхнул, заметив, что бумага все это время лежала на столе, разделявшем их. Константин с готовностью подал ее Василию. Прочесть этот краткий документ, а также заметить на нем подпись своего отца было для того делом одной минуты, после чего все хрупкие надежды растаяли как дым.

– Смею ли я спросить, почему вы так долго медлили? – поинтересовался Василий, возвращая документ. – Ведь ваша дочь уже не в том возрасте, когда большинство девушек выходят замуж.

– Чистый эгоизм с моей стороны – я хотел удержать ее при себе как можно дольше, – ответил Константин. – Кроме того, она была довольна своей жизнью здесь.

– В этом « не сомневаюсь. Вам известно, что она не желает выходить за меня замуж?

– Она вам это сказала?

– Сказала.

С минуту Константин лихорадочно соображал, а потом махнул рукой, будто отметая эти слова:

– Всего лишь нервы и боязнь перемен! Такое случается со многими невестами и женихами.

– Обычно такие чувства держат при себе, – ответил Василий с интонациями старого брюзги. Константин хмыкнул:

– Так вы уже заметили склонность моей дочери к откровенным высказываниям? Частенько это бывает неудобно, но иногда, напротив, вносит свежую струю. Будьте уверены, Александра никогда не станет тратить ваше время, заводя разговор издалека. Но не принимайте ее слова близко к сердцу. В этом нет ничего личного. Дело в том, что она вообще не желает выходить замуж. Как я уже сказал, она была бы вполне счастлива, продолжая жить так, как живет сейчас, по Александра выйдет за вас замуж. Она дала мне слово.

Это было не совсем то, что Василий надеялся услышать.

– Со всем уважением к вам, господин Русинов, все же спрошу: уверены ли вы, что хотите заставить свою дочь выйти замуж за человека, которого она не хочет иметь своим мужем?

– Да бросьте вы! Не хочет? Константин улыбнулся с таким понимающим видом, что Василий чуть не залился краской.

– Я заметил, что произошло перед домом, и смею вас уверить, ни одному мужчине не удавалось заставить ее лишиться дара речи. – «Даже этому проклятому англичанину», – добавил он про себя.

Василий невольно покраснел, потому что не мог сказать о себе, что не привык к тому, чтобы женщины при встрече с ним немели.

– Она утверждает, что я удивил ее. Впрочем, удивление было обоюдным.

– Не сомневаюсь: моя младшая дочь – это нечто исключительное. – Константин произнес это с изрядной долей отцовской гордости. – Но не сомневаюсь также и в том, что человеку ваших лет и вашего опыта будет проще простого добиться ее любви и рассеять ее страхи.

"Ну уж дудки, – подумал Василий, – мы что-нибудь придумаем!» Итак, с бароном ничего не вышло. Этот человек принял его от всего сердца и, по-видимому, считает, что с зятем ему повезло. Василий знал, что теперь ему придется сосредоточиться на Александре и тут уж надо было не жалеть ни времени, ни сил.

– Я сделаю все возможное, – уверил он барона, и это заявление можно было трактовать весьма широко.

Василий поднялся, давая понять, что беседа окончена.

– Из-за нашей задержки в пути, боюсь, мы вынуждены поспешить с отъездом. Честно говоря, нам лучше отбыть завтра же, пока погода не сделала наше путешествие слишком опасным.

Наконец-то ему удалось удивить старика!

– Но приготовления к свадьбе еще не окончены. Василий изобразил раскаяние:

– Весьма сожалею, но, видимо, я забыл упомянуть, что мой кузен настаивает, чтобы свадебная церемония состоялась в Кардинии, в королевском дворце. Таково желание королевы, а ее желания для Штефана – закон.

Константину нечего было возразить, и он задумался над дилеммой, порожденной этим неожиданным обстоятельством.

– Но я не сделал никаких распоряжений на случай путешествия в это время года.

– В таком случае весной вы можете сами привезти ее в Кардинию, – поспешно предложил Василий.

Эта поспешность не укрылась от барона, поэтому он сказал:

– Впрочем, мне нет необходимости присутствовать на свадьбе, ведь помолвка – все равно, что брак. Я подожду и навещу вас, когда родится первый ребенок.

"Иисусе, – с ужасом подумал Василий, – этот человек еще не женил меня, а уже делает отцом».

– Но ведь ваша дочь, наверное, – расстроится? Когда она так сердита на отца? Константин едва удержался, чтобы не фыркнуть.

– Не думаю. Уж чего она на самом деле хочет, так это упорхнуть из-под моей власти.

"И вместо этого оказаться в моей». – Василий чувствовал комизм ситуации, но мысль о последствиях его ужасала. Возможность соблазнить эту маленькую мерзавку отпала, да, по правде говоря, это было строжайше запрещено. Но, пожалуй, станет гораздо легче склонить ее к тому, чтобы она расторгла помолвку, когда ее отца не будет рядом и можно будет строить из себя какого угодно негодяя – а Василий намеревался действовать именно таким образом, если, конечно, не удастся отказаться от помолвки еще до завтрашнего утра.

Глава 8


Проводив графа, Константин снова уселся за свой стол и погрузился в ожидание: он был почти уверен, что Александра прибежит сразу же, как только убедится, что он один. И действительно, она явилась не более чем через две минуты – должно быть, следила и ждала, когда граф покинет его кабинет. Алин решила избегать Василия, но Константину в этом смысле не повезло.

Она так и не переоделась и по-прежнему была совсем не похожа на даму. После рассказов Василия об их беседе, Константин опасался, что это не случайная оплошность, а намеренный вызов. Видимо, таким образом она выражала свой протест, а Константин по опыту знал, что в этих случаях его дочь чрезвычайно упряма. Он почти жалел, что не может присоединиться к ним в этом путешествии, просто чтобы посмотреть, как этот человек, умевший, судя по его манерам, обращаться с женщинами, ухитрится справиться с ее колючим характером.

Поразмыслив, Константин решил, что изменение обстоятельств благоприятно скажется на дочери. Если бы его планы осуществились, молодые обвенчались бы меньше чем через неделю, а это не слишком большой срок, чтобы жених с невестой сумели узнать друг друга.

Но путешествие в Кардинию займет месяц, а то и больше, в зависимости от погоды, и Василий получит достаточно времени, чтобы поухаживать за Александрой и полностью завоевать ее до того, как они поженятся.

Но, зная свою дочь, Константин понимал, что та не будет в восторге от такого поворота событий, во всяком случае, до поры до времени. Как он и ожидал, девушка сразу же заговорила о деле.

– Когда он уезжает? – спросила она.

– Вы оба уезжаете завтра.

– Оба? Так он не расторг помолвку?

– Да почему ты вообразила, что он это сделает? Что ты ему сказала? Я разочарован тобой, Александра. Я думал, честь для тебя значит больше, чем…

– Хватит! – огрызнулась она. – Я пыталась покончить с этим фарсом, сказав ему правду, Но если он желает в жены женщину, которая не хочет иметь с ним ничего общего, пусть сам расхлебывает эту кашу, а я умываю руки.

Она умолкла, и Константин неуверенно спросил:

– Так ты выйдешь за него замуж?

– Я не буду расторгать помолвку, – сказала Алин, и горечь, прозвучавшая в ее голосе, не укрылась от барона.

– Но ты рассчитываешь, что это сделает он?

– Когда он узнает меня…

– Черт возьми, Алин! Я знаю, что он привлекает тебя – я сам это видел.

Она пожала плечами, изображая равнодушие, но тон ее был выразителен:

– Ну да, он прибыл в красивой упаковке, не отрицаю, такой красивой, что больше, чем нужно, похож на тщеславного павлина, но с натурой червя, похотливого червя…

– И у тебя есть основания выражаться таким образом? – сурово спросил барон.

– Только то, что он пытался заигрывать со мной, даже не зная, кто я такая.

– А у тебя столь богатый опыт общения с мужчинами, что ты умеешь отличить заигрывание от дружелюбия?

Александра фыркнула:

– Причем тут дружелюбие, если он называл меня «любовь моя».

Константин улыбнулся, не выказывая ни малейших признаков того отеческого возмущения, на которое рассчитывала Александра.

– Что ж, я счастлив слышать, что моя дочь привлекательна даже в таком наряде. А так как мы установили, что и он тебе понравился…

– Мы этого не установили, – яростно перебила Алин, но Константин пропустил ее замечание мимо ушей.

– По крайней мере ты могла бы попытаться полюбить его.

Повисла долгая томительная пауза. Наконец Алин заговорила:

– Очень хорошо, я попытаюсь. Константин удивленно заморгал:

– Ты попытаешься?

Это было такой наглой ложью, что Александра не решилась ее повторить, и спросила:

– Так что там насчет завтрашнего отъезда?

– Да, возникло неожиданное осложнение. Я рассчитывал, что вы обвенчаетесь здесь, но вам, судя по всему, предстоит торжественная церемония в королевском дворце Кардинии – таково настоятельное пожелание короля.

– Ничего, я успею упаковаться! – произнесла Алин тоном, явно показывающим ее отношение к этому предприятию.

В конце концов всем известно, что женщинам требуются дни и даже недели, чтобы подготовиться к поездке. И хотя обычно Александра путешествовала налегке, даже она начинала упаковывать вещи за несколько дней до отъезда.

– Ты ошибаешься, Алин. Он вовсе не пытается доставить тебе неудобство. Просто сейчас осень, и его задержка по пути сюда делает необходимым ваш скоропалительный отъезд, чтобы избежать суровых снежных буранов в горах.

Внезапно ее брови поднялись, а лицо стало заинтересованным.

– По правде говоря, я люблю снег. А он не любит?

Ее лукавая улыбка вызвала у Константина тяжелый вздох.

– Надеюсь, ты не станешь намеренно тянуть и откладывать ваш отъезд?

– Откладывать свадьбу? – Ее улыбка стала еще шире. – А как ты думаешь? Кроме того, будет только справедливо, если он узнает, что ему сулит жизнь со мной.

– Александра, я настаиваю на том, чтобы ты вела себя прилично…

– Ты уже добился от меня одного обещания и будь доволен.

Барон пал духом, лицо его раскраснелось.

– Но ты же сказала, что попробуешь полюбить его?

– Ну, конечно, конечно! У меня для этого будет уйма времени. Однако нынче вечером тебе придется самому занимать нашего гостя: у меня много дел – я должна уложить вещи и уверена, что мне понадобится целая повозка для моих сундуков.

– Черт возьми, поедешь налегке, как ездишь всегда. Я не хочу, чтобы из-за твоего упрямства вы попали в буран. Остальные вещи я отправлю сразу же, как только…

– Приготовь две повозки, – бросила Александра, направляясь к дверям.

Она спокойно закрыла за собой дверь, хотя с радостью хлопнула бы ею, швырнула что-нибудь, закричала… но это было бессмысленно, ведь она уже проиграла эту схватку, по крайней мере со своим отцом. Алин по-прежнему чувствовала себя оскорбленной и преданной и сомневалась, что когда-нибудь сможет простить отца.

Подумать только, а ведь утром она проснулась, считая, что ей предстоит обычный день. И вот весь ее мир перевернут с ног на голову, и Алин понимала, что будет непросто вернуть его в нужное положение.

Но она это сделает. Конечно, известие, что свадьба не отменена, было для нее ударом, но все же она не чувствовала себя побежденной и надеялась, что переговоры с кардинцем пройдут более удачно. Все еще горевший в ней гнев уже был направлен не только на отца. Теперь ее ярость обратилась и на этого херувимоподобного щеголя. Как он смеет жениться на ней после всего, что она ему сказала? И как он смел так тянуть со своим приездом? Ведь теперь ей придется собираться в такой спешке!

Сжав кулаки, Алин поднялась по лестнице и постучала в дверь комнаты для гостей, где, как она полагала, был сейчас граф. В конце коридора маячили неясные фигуры горничных с верхнего этажа, но Алин не придала этому значение, ибо еще не была знакома со свойством своего жениха оказывать на женщин такое же действие, как пламя на бабочек. Лично она предпочла бы самое тяжкое испытание необходимости снова иметь с ним дело.

Однако насчет комнаты она не ошиблась. Дверь распахнулась, и перед ней возник граф Петровский без камзола и сапог в распахнутой белой рубашке, торчащей из брюк. Его грудь и живот были обнажены, и Алин не могла оторвать глаз от обнаженного тела, но взгляд ее не опустился ниже его груди, слабо опушенной волосами, столь светлыми, что они были едва заметны. Действительно, он был весь золотистый, как лев, и, подобно льву, хищен и очень, очень опасен. Алин инстинктивно чувствовала это.

– А вот и наша маленькая проказница!

Его тон был снисходителен и полон презрения. Нетрудно догадаться почему: Алин все еще была в своей рабочей одежде, она сняла только шапку и плащ – и даже не позаботилась поправить прическу, вернувшись с верховой прогулки. Тщательно уложенные с утра волосы теперь растрепались, и многочисленные шелковистые пряди струились по ее спине и плечам. В доме привыкли к такому ее виду – Алин обращала мало внимания на свою внешность – но гости замечали все.

Девушка посмотрела графу в лицо и вздрогнула, заметив его улыбку. И что за улыбку! Ей показалось, что внутри у нее что-то оборвалось, и это ощущение было настолько забавным, что ей захотелось хихикнуть. Александра никогда не хихикала и никогда не теряла дара речи, но уже второй раз за сегодняшний день не находила слов.

Невероятно, но за эти несколько часов она успела забыть, как он выглядит. Красота графа ослепляла, и трудно было смотреть на него, сохраняя хотя бы спокойствие, не говоря уж о четкости мысли.

Боже милостивый, неужели каждый раз при виде этого человека ей придется делать над собой усилие, чтобы собраться с мыслями!

Резкий рывок и звук захлопнувшейся двери привели ее в чувство. Алин вскинула бровь и с убийственным презрением спросила:

– Так вот как вы пытаетесь меня соблазнить? Не отвечая, он внимательно изучал ее с головы до ног и с некоторым удивлением заметил:

– Да у вас такой вид, как будто вы только что встали с постели.

Это замечание и в основном его тон окончательно вывели ее из себя и напомнили о том гневе, который этот человек вызвал в ней.

– Этой ночью я вряд ли смогу хотя бы прилечь! По вашей милости мне придется до утра укладывать вещи.

Василий перестал пялиться на нее жадным взглядом самца и, равнодушно пожав плечами, сказал:

– Если вас это утешит, могу сказать, что я на вашей стороне. У меня нет ни малейшего желания жениться, точно так же как и у вас выходить замуж, и если вы сообщите вашему отцу, что вы против, я завтра уеду без вас, и вам не придется проводить бессонную ночь за сборами.

– Так вы хотите, чтобы я расторгла помолвку?

– Само собой, – покровительственным тоном ответил он. – Всем известно, что женщины чудовищно непостоянны.

– Не сказала бы. Впрочем, речь идет о чести и клятвах, а эти слова значат для меня, пожалуй, больше, чем хотелось бы. Поэтому в нашем случае непостоянство придется проявить вам, и я была бы весьма признательна, если бы вы покончили с этим делом до того, как я потрачу кучу времени на поездку в Кардинию.

– Это невозможно, – с раздражением ответил Василий. – Просто скажите отцу, что не хотите меня в мужья. Неужели это так сложно?

– Я уже говорила, вы – болван, и без всякого результата. Но я дала отцу слово, что выйду замуж, если вы сами не откажетесь от меня.

Алин вздохнула: ругань – не лучший способ решить вопрос. Она заставила себя перейти на более спокойный тон:

– Послушайте, граф, раз уж мы так откровенны друг с другом и выяснили, что никто из нас не хочет вступать в брак, почему бы вам не воспользоваться этим и просто не сказать отцу, что я не гожусь вам в жены?

– Блестящая мысль, если забыть о том, что это заведомая ложь. К несчастью, будучи баронессой, вы вполне подходите в качестве жены, а то, что я не хочу жениться ни на вас, ни на любой другой женщине, – не достаточно веская причина пренебречь желанием моего отца, по крайней мере так уверяет моя мать.

Алин бросила на него взгляд, полный отвращения:

– И вы позволяете матери распоряжаться вашей жизнью?

Ей удалось задеть графа за живое, вспыхнув, он огрызнулся:

– Вы тоже разрешаете своему отцу указывать вам!

– Мой отец лично договаривался об этом нелепом браке, и я не посмела бы посмотреть ему в лицо, если бы не помогла сдержать слово. Но ваш отец скончался.

– Тем больше у меня оснований оставаться в этой чертовой ловушке. Моего отца уже не уговоришь, а с вашим еще можно попытаться. Так почему бы вам, сударыня, не взять это на себя? Или вы предпочитаете взглянуть, каким я буду, если мы поженимся? Даю слово, что вы всегда останетесь для меня помехой, хоть я и постараюсь не обращать на вас внимания. Ради своей матери я позабочусь о наследнике, после чего вы будете развлекаться, как вам будет угодно, – впрочем, как и я. Моя жизнь не изменится ни на йоту, но ваша, весьма вероятно, станет совсем иной. Как вам это кажется – приемлемым?

На мгновение Александра стиснула зубы, но сумела овладеть собой, даже улыбнулась:

– Вполне, если вы не имеете ничего против весьма обременительных сцен на людях.

– Прошу прощения.

– Я просто предупреждаю. Если мне придется выйти за вас замуж, вы будете принадлежать мне; а я ни с кем не делюсь тем, что считаю своим. И вам не удастся пренебрегать мною, обещаю это.

Выдержав паузу, девушка бросила графу в лицо его же собственные слова:

– Как вам это кажется – приемлемым? Василий навис над ней, стараясь подавить ее своим ростом и вызвать замешательство, но Алин не отступила.

– Я не люблю угроз, сударыня.

– Разве это угроза? Вы показали мне, каков будет наш брак, а я всего лишь объяснила, как я это восприму. На вашем месте, граф, я бы хорошенько выспалась. Вполне возможно, это последняя ночь, когда вы можете спать спокойно.

Глава 9


Александре удалось закрыть дверь так же тихо, как и выходя из кабинета отца, но своей, расположенной дальше по коридору, она хлопнула так, что задрожали стены. Девушка была в такой ярости, что готова была плеваться и кусать ногти. Эта свинья посмела угрожать ей браком без любви, любовницами – она правильно поняла его намеки – и больше того – детьми? Дети! Этот хам искушал ее, сам не понимая, что делает! Высокомерная свинья! Дети – единственное, что ей мучительно хотелось иметь! Но не от него. От кого угодно, но не от него!

В ее комнате кто-то был. Грохот, произведенный Алин, когда она вошла, напугал Дашу, склонившуюся над раскрытым чемоданом, и Терзая, с угрожающим ворчанием выскочившего на шум. Но, узнав хозяйку, пес ринулся к ней, всем своим видом выражая раскаяние.

По привычке днем Александра заперла его, потому что ожидала гостей, а пес не очень хорошо ладил с чужими. Пожалуй, не следовало этого делать. Надо было выпустить его и пусть творит с этими кардинскими выскочками, что заблагорассудится! Возможно, кусок мяса, вырванный у этого щеголя, сделал бы их беседу куда более приятной, и окончилась бы она гораздо успешнее.

Алин попыталась взять себя в руки. Она и не подозревала, что может желать мести, по крайней мере в душе. Жаль, что Терзая всегда использовали лишь для защиты, потому что мысль о кардинце, воющем от боли, доставила ей невыразимое удовольствие.

Уверив огромную овчарку, что на нее не сердятся за не слишком ласковую встречу, Алин перевела взгляд на Дашу, на сундук и на кучу одежды, разбросанной по постели.

– Так ты уже знаешь?

– Слухом земля полнится, – бесстрастно ответила Даша, – а вот чего мы не знаем, так это ваших намерений. Вот я и решила упаковать ваши вещи – вдруг вы решите выйти за этого кардинца.

Ни единым движением Даша не выдала своих чувств, не показала, какой ответ предпочла бы услышать, хотя у нее наверняка уже сложилось свое мнение.

Преданная хозяйке, она бы согласилась с любым ее решением, хотя весьма вероятно, что и поспорила бы с ней. За это Александра и любила свою подругу.

Их социальное положение было неравным, и выглядели они совершенно по-разному. Черные вьющиеся волосы Даши были пышными и непокорными, а светло-голубые глаза – огромными, отчего она немного смахивала на сову, и, когда бывала серьезной, сходство это несколько обескураживало. В остальном же Даша была этакой милой пышечкой, круглолицей, невысокой, с ямочками на щеках и грубоватым юмором. Девушки были очень близкими подругами.

Александра присела на край кровати и провела пальцем по розовато-лиловому бальному платью, вспоминая, как надевала его – первый и последний раз в жизни. В тот вечер ее впервые поцеловал Кристофер, причем именно так, как она и воображала себе любовный поцелуй.

Алин приподняла платье на растопыренных руках и спросила:

– Зачем ты его укладываешь?

– Но вам же понадобится подвенечное платье, – ответила практичная Даша.

Александра горячо надеялась, что до этого не дойдет, но, уж если брачная церемония состоится, она сумеет настоять, чтобы ее свадебное платье было роскошным и сшито на заказ, потому что это дало бы возможность выиграть время.

Хотя не исключено, что она потребовала бы черное платье.

– Выбрось из головы этот чемодан, – сказала Алин решительно. – Мне нужны сундуки, много сундуков. Пусть кто-нибудь пороется на чердаке и поищет их, а потом попроси, одолжи или даже укради еще несколько в городе. Мне нужно столько сундуков, чтобы заполнить доверху две повозки.

Даша перестала сдерживаться. Ее улыбка стала всепонимающей.

– Стало быть, вы и в самом деле будете женой королевского кузена?

Александра холодно посмотрела на подругу:

– Нет. Я дала слово, но это не значит, что свадьба состоится, если я смогу что-нибудь предпринять. Мой жених считает, что не вправе отказаться от помолвки, а я знаю, что и я в таком же положении. Уговаривать его бессмысленно. Поэтому мне остается только одно – показать ему, какой я буду ужасной женой.

– Но вы будете великолепной женой, – преданно возразила Даша.

– Нет, только не для него! Впрочем, он об этом все равно никогда не узнает, он даже думать об этом не захочет к тому времени, когда я с ним покончу.

Даша села рядом и неуверенно спросила:

– А может, проще было бы выйти за него?

– И предать Кристофера?

– Кристофера следовало бы предать, – пробормотала Даша.

Александра вздохнула, потому что не была готова опять вступать в эти бессмысленные споры о единственной в своей жизни любви. Ни у кого из Разиных не находилось больше добрых слов о Кристофере, и особенно у Даши: Александра устала выступать в его защиту, тем более что сказать ей было нечего.

– Даже не будь Кристофера, ни за что я бы не вышла за этого надменного кардинца! А чтобы мы окончательно уяснили суть дела, скажу тебе, что и он не горит желанием жениться на мне.

Даша недоверчиво, если не сказать – негодующе, уставилась на хозяйку:

– Он сам это сказал?

– Да. Но он, понимаешь ли, собирается пожертвовать и собой и мной, потому что, хотя отец его и умер, он не может его опозорить, отказавшись от этой помолвки. А хочешь узнать, как ему представляется наш брак? Сначала я рожу ему ребенка, а потом он обо мне забудет. Он сказал мне прямо в лицо, что у него куча любовниц и он не собирается с ними расставаться. Конечно, он проявит «великодушие» и позволит мне тоже иметь любовников.

– Он и это сказал?

– Сказал.

Даша вся ощетинилась:

– Ну так плюньте на эту помолвку! Я вам не позволю выйти за него! Барон тоже будет на вашей стороне, когда вы ему расскажете.

Александра фыркнула:

– И не надейся. Я уже говорила ему, что этот павлин пытался со мной заигрывать, не зная, кто я такая, и отец был в восторге. Петровский уже показал себя человеком крайне свободных нравов, а мой папочка видит в этом только то, что я ему понравилась. Разве он поверит мне? Он решит, что я все это выдумала, и заявит, что говорить об этом с графом чересчур неудобно и затруднительно. И даже если папа и заведет такой разговор, голову даю на отсечение, что этот надменный хлыщ струсит и будет все отрицать. У них была долгая беседа, и, кажется, они прекрасно поладили. Если тогда этот человек скрыл свои подлинные чувства, то теперь и подавно их не откроет – он оказал такую честь только мне.

Даша задумчиво посмотрела в пол, прежде чем ответить:

– Похоже, у вас будет настоящий аристократический брак…

Александра с хохотом рухнула на постель. Даша хмуро посмотрела на нее и заметила:

– Ничего смешного.

– Знаю. – Александра все еще улыбалась. – На этих чертовых балах я замечала все, ведь я не слепая – особенно в Санкт-Петербурге. Половина женатых людей заводит романы, а самое ужасное, что женщины как ни в чем не бывало это обсуждают, сплетничают о других и хвастаются собственными победами. То, что предложил кардинец, по-видимому, вполне обычное дело для людей его круга. Просто, видимо, он считал, что мне это неизвестно и пытался разозлить меня, чтобы я сама расторгла помолвку, вместо того чтобы предложить мне нормальный брак.

– К чертовой матери такой брак! Вы слишком собственница, чтобы… терпеть…

– Нет, вовсе нет.

– Да знаю я вас! Вы бы избили хлыстом неверного мужа!

– Да нет же! – с жаром запротестовала Александра. Она помнила, что говорила Василию прямо противоположное. Но ведь те слова предназначались для того, чтобы его оттолкнуть. На самом деле она так не думала.

Для большей убедительности Александра добавила:

– А что касается кардинца, то мне в высшей степени наплевать, с кем этот человек спит – сейчас или потом. Впрочем, это не имеет значения: я уже сказала тебе, что никакого брака не будет.

– Если вы сумеете с этим справиться, – таковы были ваши собственные слова, – но как же вы собираетесь это сделать?

Александра прикрыла глаза рукой и шумно выдохнула:

– Не знаю. Пока что мне пришло в голову только затянуть наш отъезд – вот я и придумала все эти повозки и сундуки.

– Он только разозлится, но от брака не откажется, – заметила Даша.

– Я знаю, так давай подумаем вместе. Что может заставить мужчину отказаться от брака, на который он уже дал согласие.

– Отвращение, – предположила Даша.

– Стыд, – добавила Александра.

– Омерзение…

– Подожди-ка, это хорошая мысль! – возбужденно вскочила Алин.

– Не знаю, не знаю… Вызвать у него отвращение вам не удалось, как ни старались., так как же вы хотите вызвать у него омерзение?

– Этого я уже добилась, – улыбнулась Александра. – Он высокомерен, надменен и полон презрения и уж точно находит омерзительной, по крайней мере, мою одежду. Во всяком случае, рожа у него была именно такая. И можешь не сомневаться, моя откровенность ему тоже не по вкусу. Вот так-то, милочка!

– Что так? Вы все еще обручены с ним, значит, это не сработало?

– Пока, Дашенька, пока! Он видел меня всего только раз, а у меня в запасе еще полно всяких штучек!

– Ах, немножко притворства, – кивнула Даша. – Это я понимаю.

– Бездна, бездна притворства! – воскликнула Александра, воодушевляясь. – Граф уже считает меня провинциальной, но я окажусь худшей из всех провинциалок, каких он когда-либо встречал. Я буду грубой и вульгарной, плохо воспитанной, я стану для него сущим бедствием. Он будет бояться одной только мысли, что придется представлять меня семье и друзьям, и быстро поймет, что даже его отец расторг бы помолвку, едва увидев меня.

– Это звучит как шутка, – улыбнулась Даша.

– Но ты поедешь со мной?

– А вы думали, что сможете от меня избавиться? Александра рассмеялась и обняла подругу.

– У него займет не больше недели, чтобы как следует познакомиться со мной и отослать обратно, поэтому мы уезжаем ненадолго. Но все-таки я захвачу все свое имущество.

– То есть вы все же хотите потянуть время с этими повозками?

– Я не хочу, чтобы какая-нибудь случайность спутала наши карты. А так у меня будет запас времени, чтобы убедить его, что он сваляет дурака, женившись на мне. Но не беспокойся об укладке моих вещей. Просто запихни все в сундуки – и дело с концом. Я выставлю ему счет за все, что будет испорчено, потому что у меня не было времени уложить вещи, как полагается. Как только помолвка будет аннулирована, я это сделаю.

– Это все равно, что сыпать соль на раны, – заметила Даша.

– Вот именно!

Даша отправилась на поиски сундуков, а хозяйка решила поподробнее обдумать свое решение. Но пришла Анна, и чувство обиды, которое Александра пыталась в себе подавить, вспыхнуло с новой силой.

– Твой отец сказал мне, что ты не выйдешь к нам обедать, – начала Анна.

– У меня слишком много дел – я укладываюсь.

От Анны не ускользнуло, что в голосе девушки прозвучала горечь.

– Я очень сожалею, Алин. Я понимаю твои чувства, но все же согласись, что твой отец раздобыл тебе в мужья очень красивого мужчину.

"Очень красивого и очень испорченного мужчину, – подумала Алин, – о котором и говорить-то не хочется».

– Так ты знала о помолвке, – утвердительно заметила Александра, имея в виду близкие отношения Анны и барона.

Анна вздрогнула:

– Поверь, я сделала все, что могла. Но твой отец просто не согласился с моим мнением.

– Но ты могла меня хотя бы предупредить!

– Конечно, я твой друг, дорогая, но ты же знаешь, что в первую очередь я храню верность твоему отцу.

Александра это знала и была рада за отца. Она даже надеялась, что в один прекрасный день Анна уступит и выйдет за него замуж. Но вместе с тем Алин знала и то, что Анна никогда не одобрила бы что-либо столь архаичное, как помолвка, и надеялась, что она будет на ее стороне.

– Мне кажется, он просто боялся, что ты сбежишь, если узнаешь об этом заранее, – продолжала Анна.

Алин смягчилась и даже улыбнулась Анне. Конечно, та не виновата, что обстоятельства сложились именно так.

– Ничего, не беспокойся. Я уже смирилась, – сказала Александра, и это была чистая правда, потому что она имела в виду вовсе не брак, – но ты должна позаботиться об отце.

– Не волнуйся, все будет в порядке.

– И, кстати, подготовь его к тому, что я могу и вернуться.

Анна испугалась на секунду, но тут же расхохоталась:

– Господи, ты, наверное, имеешь в виду визиты? Алин почувствовала, что прежняя горечь и боль возвращаются к ней.

– Если мне придется наносить визиты, значит, я его никогда не прощу.

– О Алин, – вздохнула Анна, – он просто хочет, чтобы тебе было хорошо.

– Жаль только, что наши мнения на этот счет не совпадают. Разве я не права? Анна печально покачала головой:

– Если ты передумаешь и захочешь пообедать с нами…

– Не передумаю.

Но Александра все же передумала: по крайней мере ей пришло в голову, что неплохо будет появиться в столовой и обнаружить некоторую грубость и вульгарность в присутствии и кардинца, и отца, возможно, это послужит для графа прекрасным предлогом разорвать помолвку. Она, конечно, не сделает ничего из ряда вон выходящего, поэтому отец не сможет сказать, что она ведет себя «вопиюще», но это даст ему возможность убедиться в том, что Василий ее презирает, и понять, что влечение, которое тот якобы испытал к ней при первой встрече, не может устоять перед отвращением и презрением.

Момент, для этого был выбран самый подходящий: шел роскошный обед, который, как надеялся барон, произведет на кардинца впечатление, и как раз подали главное блюдо. Анна была в своем самом лучшем наряде, да и Константин в торжественном вечернем костюме выглядел весьма внушительно. А граф Петровский – ей бы не следовало на него смотреть: при одном взгляде на его великолепное тело и божественное лицо Алин чуть не забыла, зачем она здесь. Конечно, граф выглядел безукоризненно; иного от этого привередливого хлыща она и не ожидала. Его спутник, тот самый, с ласковыми синими глазами, был точно так же расфуфырен. Он, кажется, первым заметил, как Алин вошла и, судя по всему, ничуть не удивился, что она не переоделась к обеду и была по-прежнему в одежде для верховой езды, а волосы специально растрепала еще больше. Впрочем, Алин явилась сюда не для того, чтобы присутствовать на обеде.

– Не обращайте на меня внимания, Я быстренько перехвачу чего-нибудь, потому что сегодня у меня нет времени обедать.

Александра рассчитывала на то, что это замечание смутит присутствующих, но не глядела по сторонам, а гордо прошествовала к столу и схватила уже намазанный маслом кусочек горячего хлеба прямо с тарелки синеглазого. Они не были представлены друг другу, и, стало быть, инцидент грозил выглядеть скандально, но неожиданно Алин поняла, что этот человек единственный, кому нет решительно никакого дела до ее поведения.

Взглянув на него, она приветливо улыбнулась, как бы в знак благодарности, а потом повернулась посмотреть, какое впечатление произвела ее выходка. Анна прикрыла рот рукой – вероятно, чтобы не расхохотаться вслух. Щеки Константина побагровели, и не только от замешательства. Несомненно, барон готов был устроить дочери невиданный доселе разнос, если бы только она оставалась в поместье. Но завтра она уезжает, и, значит, баталия не состоится…

– Александра, – придушенным голосом ухитрился сказать Константин.

Девушка одарила его вопросительным взглядом, в котором ясно читалось, что она с нетерпением ждет проявления бурного отцовского негодования. Но барон н" пошел ей навстречу. Когда он осознал это, ему пришлось проглотить свою досаду и только надеяться, что на сегодня ее фокусы окончены.

Впрочем, скоро стало ясно, что план Александры провалился. Вместо того чтобы воспользоваться удачным моментом, граф поднялся из-за стола и оказался у нее за спиной.

– Я счастлив, что вы решили, хотя и ненадолго, но все же присоединиться к нам, баронесса. Это дает мне возможность исправить свой досадный промах. Не соблаговолите ли дать мне вашу руку?

Насторожившись, Алин повернулась к нему. Руку? Если он решил хлопнуть ее по руке, как напроказившего ребенка, она даст ему сдачи! Но когда Александра нерешительно протянула ему свободную руку, он отвел ее и взял ту, в которой она сжимала похищенный рогалик. С непроницаемым выражением лица, за которым, несомненно, скрывалось отвращение, граф двумя пальцами отнял у нее рогалик, отложил в сторону и, прежде чем Алин успела отдернуть руку, надел ей на палец кольцо.

Оно налезло не без усилия и, возможно, вообще бы не подошло, если бы не масло, в котором были испачканы ее пальцы. Алин в изумлении уставилась на кольцо, смущенная тем, что оно оказалось таким красивым. Кольцо было украшено огромным сверкающим алмазом, окруженным поблескивающими и переливающимися сапфирами, изумрудами и рубинами.

– Теперь, когда я выполнил свой долг, вы можете вернуться к вашим делам и закончить приготовления к отъезду, – сказал Василий. – Я понимаю, что возложил на вас лишние заботы и приношу свои извинения, но мы действительно должны оправиться не позднее завтрашнего дня. Я выражаю надежду, что вам удастся сегодня все же немного поспать, но, тем не менее, прошу поторопиться.

Его извинения были настолько же фальшивыми, как и выраженная им надежда, что ей удастся немного поспать, по крайней мере Алин восприняла их именно так. Остальные же, вероятно, сочли эту тираду вполне искренней. Теперь этот человек вызывал у нее еще большую ярость своим лицемерием в присутствии отца – ведь Алин знала его подлинные чувства. Она пришла сюда, чтобы разыграть комедию, но, судя по всему, потратила время зря.

Алин схватила свой злосчастный рогалик, потому что действительно хотела есть, и удалилась.

Глава 10


На следующее утро Василий вскочил ни свет ни заря, но не затем, чтобы выехать пораньше, а потому, что провел на удивление беспокойную ночь и сумел уснуть всего лишь на пару часов, и, когда показались первые лучи солнца, он уже давным-давно проснулся. Граф не мог припомнить, когда в последнее время ему выпадала такая адская ночь.

Отчасти причиной тому были слова Александры насчет того, что это его последняя спокойная ночь, и Василий долго гадал, на что, черт возьми, она намекала. Неужели ему предстоят еще худшие бессонные ночи? Другая причина заключалась, как это ни удивительно, в самой Александре. Василию редко приходилось видеть столь неприбранную и растрепанную женщину, как она, разве только в собственной постели. А еще этот чертов красный кушак, так бесстыдно подчеркивающий, как хорошо она сложена! И эта белая сорочка: он никогда не видел, чтобы рубашка выглядела так привлекательно и так красиво очерчивала упругую божественную грудь.

Алин возбуждала его. И, несмотря на те сердитые слова, которыми они обменялись в его комнате, и всю эту досадную историю с помолвкой, Василий до сих пор испытывал волнение. И черт бы его побрал, если он не почувствовал дрожь, когда она появилась в столовой, такая же взлохмаченная, как и раньше.

Надо было что-то предпринять, хотя бы найти какую-нибудь из этих хихикающих субреток, что не давали ему вчера проходу, без конца интересуясь, не нуждается ли он в чем-нибудь. Любая из них охотно бы ублажила его, но Василий твердо решил, что ради Константина Русинова будет вести себя как подобает и исключил всякую возможность поразвлечься с какой-нибудь служанкой в то время, как его невеста спит всего через несколько комнат.

К счастью, барон не собирался сопровождать их, и, стало быть, Василий мог покончить с примерным поведением, едва выехав за ворота. Там была одна девушка, чье имя граф забыл, делившая с ним постель на придорожном постоялом дворе в одну из прошлых ночей. Сегодня ночью они снова будут ночевать в этой корчме, и, конечно, он не упустит случая пустить в ход свои чары и позаботиться о том, чтобы Александре это стало известно. Чем скорее она разобидится и попросится обратно к отцу, тем скорее он избавится от ощущения, что угодил в капкан. И раз уж Василий все равно проснулся, он решил, что пора поднимать людей и немедленно отправляться в путь. Он искренне надеялся, что Александра всю ночь, как и обещала, укладывала вещи. Ведь если дама поднимается с постели раньше, чем рассчитывала, она весь день ходит в кислом настроении, а именно этого и добивался граф.

Однако все его старания причинить своей невесте дополнительные неудобства пропали втуне. Видя, что прислуга в этот ранний час уже не спит, Василий послал одну из горничных разбудить Александру. Та вернулась с ответом, что «Алин» уже, весьма вероятно, в своей конюшне. Граф был несказанно удивлен, услышав, что служанка называет госпожу столь фамильярно, поэтому не обратил внимания на слова: «в своей конюшне».

Скверное настроение графа еще усугубилось тем, что Александра его опередила. Василий погнал ворчащего Лазаря завтракать с бароном и обнаружил, что его невеста и на сей раз не собирается составить им компанию.

Как ни странно, но после этого он решил не спешить и целый час праздно сидел за столом, не обращая внимания на многозначительные покашливания Лазаря и его осторожные кивки на дверь.

Когда же Василий наконец покинул столовую, вчерашние три горничные тут же слетелись к нему: одна – со шляпой, другая – с плащом, а третья – с перчатками. Собственный слуга графа, Борис, обязанный прислуживать ему и Лазарю, увидев эту сцену, только пожимал плечами в знак своего бессилия справиться с женщинами и пробиться сквозь этот заслон.

К счастью, Василий, считая такой интерес к своей особе совершенно нормальным, едва обратил на него внимание и преспокойно позволил радостным девушкам одеть себя, даже не замечая, как красноречиво их руки задерживаются на его теле. За этим занятием и застала графа Александра, решившая выяснить, что задержало кардинцев; Увидев служанок, вьющихся вокруг Василия "с таким видом, словно бы некие интимные отношения с графом давали им на это право, Александра истолковала эту сцену абсолютно однозначно и с едким сарказмом заметила:

– По-моему, кто-то говорил вчера, что ему не терпится вернуться в Кардинию. Конечно, мне следовало бы догадаться, что человек ваших наклонностей и Темперамента не сможет оторвать задницу от постели в нужное время.

Она вышла, прежде чем Василий успел придумать достойный ответ. Служанки испарились при первых же звуках голоса хозяйки, а Лазарь, прикрывая рот ладонью, давился смехом. Но барон, стоявший в дверях столовой, казался не на шутку огорченным и смущенным, правда, не более, чем вчера за обедом, когда извинялся за поведение своей дочери.

– Она, гм, она…

Василий сжалился над несчастным, которого господь наградил такой дочерью:

– Не нужно никаких объяснений, господин барон. Как вы уже говорили, с ней требуется обращаться… э-э… с большим вниманием.

Теперь уже он с нетерпением дожидался этой возможности. Высмеивать его?! Да будь он проклят, если еще до исхода дня не заставит эту девицу проливать слезы. В конце концов презрение в умелых руках может стать смертельным оружием, а его руки в этом смысле были не просто умелыми – совершенными!

Когда Василий со своими людьми добрался до конюшен, Александра уже восседала на своем белом жеребце. Вчера граф отказался осмотреть имение и не знал, что у Русиновых было пять просторных конюшен, расположенных на пути от усадьбы до ближайшей деревушки.

Собственно, ему было плевать на поместье Русиновых. Сейчас Василия интересовал только один, предмет, вызвавший его досаду. На Алин была точно такая же рубашка, как вчера, и те же непривычного вида штаны, правда, на сей раз чистые. Сегодня она подпоясалась синим кушаком и надела более нарядный камзол, отороченный черным мехом, таким же, как и шапка, совершенно скрывавшая волосы.

Василий по-прежнему не мог забыть ее последнее оскорбление и, тем не менее, увидев Алин, был почему-то разочарован: по какой-то необъяснимой причине он рассчитывал увидеть ее одетой более подобающим образом и с нетерпением этого ждал. Даже если она наденет костюм для верховой езды, думал он, это должен быть женский костюм. Граф предвкушал подобное зрелище: Александра в женском платье – ведь ему говорили, что эти ужасные штаны были ее рабочей одеждой, а так как по пути в королевство работать ей явно бы не пришлось, то и носить их не следовало. Тем не менее Алин сидела на коне в этом своем мужском костюме и в бледном утреннем свете казалась трепетно красивой.

Бросив взгляд на ее левую руку, Василий заметил, что кольца нет. А, собственно, что удивительного? Вне всякого сомнения, она дождется удобного момента и бросит это кольцо ему в лицо.

Графу было достаточно мгновения, чтобы охватить взглядом повозки, и его глаза подозрительно сузились. Неизвестно, чего там она с собой набрала, но они были набиты битком и выглядели чрезвычайно громоздкими и, конечна, слишком тяжелыми, чтобы их сдвинули с места всего четыре лошади.

Но Василий промолчал и, не глядя на свою невесту, весело наблюдавшую за ним, решил все-таки посмотреть, что в них такое. В одной обнаружилась дюжина сундуков, в другой – тоже сундуки, но, кроме того, огромное количество сбруи, веревок, седел и тому подобного, а также множество мешков с зерном. Неужели она считает, что он не в состоянии ее прокормить?

Александра подъехала к графу и остановилась позади, все так же молча наблюдая, поймет ли он ее намерения.

Василий обернулся и, поглядев на нее, просто и недвусмысленно сказал:

– Нет.

Алин даже не попыталась сделать вид, что не поняла его, а лишь упрямо вздернула тонкую бровь.

– Мы еще не женаты, граф. Надеюсь, вы не считаете, что можете диктовать мне свои правила, пока мы не сочетались браком?

Василий был уязвлен, но сохранил невозмутимое выражение лица. Он тоже поднял бровь – и сделал это гораздо выразительнее, чем она, и отпарировал:

– Неужто вы и вправду так думаете? Девушка одарила его принужденной улыбкой:

– Я вижу, вы хотите попробовать. Но в таком случае только зря потратите время. Я еду к вам не с кратким визитом: мы вступаем в новую жизнь, и я не собираюсь оставлять дома свои вещи. Если вы вообразили, что я это сделаю, вы заблуждаетесь.

– Никто вас об этом и не просит, – возразил он.

– Тогда и говорить больше не о чем.

– Напротив, я даю вам пятнадцать минут, чтобы выбрать из этой кучи все необходимое для путешествия – что, кстати, не включает те мешки с зерном, – а затем…

Алин перебила его:

– Это зерно высшего качества, И оно предназначено для моих «деток». Я не собираюсь кормить их соломой, поставляемой почтовыми станциями.

Василий был совсем обескуражен; слова показались ему совершенно лишенными смысла и не имеющими отношения к делу.

– Деток?

Но ей не пришлось отвечать: в эту минуту конюх вывел из конюшни трех чистокровных белых скаковых лошадей. За ними, ведомые другим конюхом, следовали еще три лошади… а затем еще три… и еще…

Когда Василий кончил считать, их оказалось шестнадцать, и эти великолепные животные заполнили весь конный двор.

– Ваши? – ровным голосом осведомился Василии.

– Все до единой, – с нескрываемой гордостью ответила она.

– Ваш отец до смешного щедр, – язвительно заметил он.

– Мой отец подарил мне Гордость Султана в день моего шестнадцатилетия. – Алин любовно похлопала животное, на котором сидела, чтобы у Василия не возникло сомнений, кого она имеет в виду. – Остальных детишек я купила, воспитала и вынянчила сама. Невероятное достижение, если знать в этом толк!

Но Василию было не до того, он видел только, что она собирается взять их с собой и тащиться с ними по горам, в то время как приближается зима и за каждым камнем прячутся разбойники, готовые за любого из этих коней продать и родную мать.

– Это просто смешно, – возразил Василий. – Вы можете, если так настаиваете, взять с собой и ваших «деток» и ваши пожитки, но я не допущу, чтобы они задерживали нас в дороге.

Девушка улыбнулась, давая понять, что ожидала от него как раз чего-нибудь подобного:

– Вы прекраснейшим образом можете отправиться и без меня. Разумеется, я обойдусь без вашего общества, и если мне случится заблудиться и я окажусь не в Кардинии, а в какой-нибудь другой стране, то не буду иметь ничего против.

Василий не мог поверить, что опять проиграл. Конечно, он с радостью бы отправился в путь и без нее, но как в таком случае убедить невесту отказаться от помолвки? Значит, он вынужден настаивать на том, чтобы ехать вместе. С другой стороны, ее отказ подчиниться был совершенно неприемлем: помолвка давала ему право руководить ею, а до нее это, по-видимому, еще не дошло. Но до тех пор, пока Александра находилась под защитой отца, Василий не мог заставить ее выполнять его требования. Ее отец. Внезапно Василий улыбнулся:

– Барон вряд ли сочтет ваш вариант приемлемым, сударыня, и вы это знаете. Пожалуй, мне стоит дать ему возможность объяснить вам, насколько мое предложение разумнее и лучше.

– Вполне типично для вас, – насмешливо фыркнула она. – Маленький мальчик не сумел настоять на своем, и вот он бежит к папе – правда, в данном случае к моему. Ну что же, если вам не жаль времени, которым вы так дорожите, обратитесь к нему, вернее сказать, попытайтесь обратиться. Но предупреждаю: вы лишь убедитесь, что я уже сделала для него все, что могла, и оказала ему все содействие, на какое только способна. Или я И впрямь показалась вам примерной и послушной дочерью? Так это ошибочное впечатление.

Василий настолько вышел из себя, что был готов смахнуть ее с седла и надавать тумаков. По-видимому, она это понимала, но всем своим видом выражала равнодушие, возможно, потому, что между ними вдруг оказалась большая овчарка. Жеребец, на котором сидела девушка, не дрогнул ни одним мускулом, будучи, по-видимому, уже знаком с этим зверем. Но Александра, должно быть, знала собаку еще лучше, потому что негромко приказала:

– Сидеть, Терзай! – И собака тотчас же подчинилась.

Голос Василия прозвучал почти как рычание:

– Вы хотите захватить и его?

– Конечно. Мой пес сопровождает меня всюду.

– Есть что-нибудь еще, о чем мне следует знать?

Тон графа был саркастическим, но Алин ответила вполне серьезно:

– Только моя горничная и мои люди.

– Ваши люди?

Алин кивнула в сторону конюшен. Молодой человек посмотрел туда и увидел у ворот трех верховых казаков, крупных мужчин с грубыми лицами, вооруженных до зубов, и все трое смотрели на него с выражением, не поддающимся определению. Эти мужчины были до того безобразны, что невозможно было понять, выражают ли их лица враждебность, насмешку или просто любопытство.

– Они будут охранять меня в пути, – сообщила Александра.

Онемев, Василий воззрился на нее:

– Я полагаю, что это моя обязанность. Она откровенно рассмеялась:

– Не говорите глупости! Судя по вашему эскорту, вы не способны обеспечить даже собственную безопасность, не говоря уже о чужой. – И добавила с презрением, которое Василий мог бы использовать в своих целях:

– Впрочем, это вполне понятно, граф. Мой опыт говорит мне, что вы, придворные щеголи, – абсолютно никчемные люди и годитесь только на то, чтобы сплетничать и распутничать.

Когда она закончила фразу, щеки Василия уже пылали гневным малиновым румянцем, и он был так рассержен, что с трудом выдавил:

– Это ваш личный опыт?

Ее щеки тоже заалели, и, бросив на графа гневный взгляд, Алин двинулась в путь, охраняемая с флангов своими головорезами. Овчарка бежала впереди, а следом катили повозки, и пятеро конюхов вели в поводу табун призовых лошадей.

Глядя на эту процессию, Василий впервые подумал, а не поехать ли ему в противоположную сторону.

Глава 11


Первый день пути выдался чрезвычайно долгим. Жеребец Василия оказался норовистым и никак не хотел приспосабливаться к размеренному движению подвод, и графу волей-неволей приходилось устремляться далеко вперед, а затем возвращаться к обозу, но Александра была уверена, что это делается с единственной целью – лишний раз показать недовольство их медлительностью.

Ее жеребцы вели себя куда спокойнее. Они тоже тосковали по движению и скорости, но, после того как им было решительно отказано в этом, смирились. И даже, когда ближе к полудню Василий подскакал к невесте, чтобы сообщить ей, что они не остановятся ни на обед, ни даже на отдых, Гордость Султана не обратил никакого внимания на лошадь Василия, в то время как графу пришлось приложить немало усилий, чтобы удержать свою чалую, то и дело норовившую укусить жеребца Александры.

Василий сообщил свою новость с таким торжеством, что Александре стало смешно, но она ухитрилась не выдать своих чувств. Иначе им не успеть добраться до первой почтовой станции, пояснил граф. По плану они должны прибыть туда на закате, но, судя по всему, будут там не раньше глубокой ночи.

Александра легко сообразила, что Василий хочет поквитаться за медленное продвижение, вызванное тем, что она захватила с собой подводы, но она предусмотрела такую задержку. Все ее люди захватили с собой то, чем можно перекусить на ходу, но у Василия и его эскорта такой еды не было. Алин не сомневалась, что его голодный желудок скоро даст о себе знать и не позволит ему выдерживать такой темп больше дня или двух.

Что же касалось Александры, то она выиграла первую схватку не пошевелив и пальцем, что вызывало у нее приятное чувство, столь необходимое, чтобы противостоять печали, тугим и плотным кольцом охватившей ее после расставания с домом. Последний взгляд, брошенный Алин на барона, был мимолетным, но образ отца крепко запечатлелся в ее памяти.

Она задержалась перед крыльцом, где он стоял, только на секунду, и то лишь затем, чтобы дать ему последнюю возможность удержать дочь. Девушка даже не подъехала к дому, и, когда стало очевидно, что отец не собирается произносить слова, которые она так хотела услышать и которые были ей столь необходимы, Александра сказала только: «Прощай, папа!» – да и то так тихо, что вряд ли он их расслышал. Таково было их расставание – ни объятий, ни поцелуя, ни просьб изменить решение.

Отец был уязвлен непреклонностью дочери и ее нежеланием простить его. Перед тем как дать коню шпоры, Алин прочла эти чувства на лице барона, и на нее навалилась такая тяжесть, что ей показалось, будто она сейчас задохнется, но ее собственная гордость не давала смягчиться и попрощаться с отцом, как полагается.

И, ведомая обидой, Александра приняла решение никогда больше не видеть его. Она покончит с этой проклятой помолвкой так, чтобы не пострадала ее честь, но домой не вернется. Вместо этого она поедет в Англию, как ей следовало сделать еще три года назад.

К тому времени, когда они наконец достигли почтовой станции, Александра смертельно устала. Была поздняя ночь, и хотя день прошел удачно, девушка не собиралась повторять завтра этот трудный путь.

Ее повозки предназначались для того, чтобы замедлить движение, но вовсе не для того, чтобы с утра до ночи торчать в седле, наверстывая упущенное. Кроме того, она опасалась, что в темноте ее «детки» могут не заметить какой-нибудь каверзной рытвины и получить увечье. Если завтра до наступления темноты они не доберутся до следующей почтовой станции, города или деревни, то, с разрешения ее жениха или без него, в его компании или нет, разобьют лагерь прямо у обочины.

Не дожидаясь графа, Алин вошла в здание почтовой станции. Она уже бывала здесь, когда ездила на запад покупать кобылу, поэтому знала хозяина и взяла на себя смелость сделать необходимые распоряжения о комнатах на ночь. Она будет спать с Дашей, остальные же четыре комнаты мужчины вольны разделить, как им угодно.

Так как платить за ночлег должен был Василий, Александра охотно заказала бы еще больше комнат, но их не было. Принимая во внимание, что ему и так придется кормить больше ртов, чем он рассчитывал, Алин взяла на себя право распорядиться и о еде для всех. Правда, тут она не проявила чрезмерного усердия, ибо терпеть не могли, когда пища пропадала. Но как было бы славно, если бы у Василия вышли все деньги еще до приезда домой!

Александра ожидала своих попутчиков в гостиной. Первой к ней присоединилась Даша. Она ехала в одной из подвод, потому что не привыкла, как хозяйка, к столь долгой езде верхом, и поэтому в течение дня у них не было возможности перекинуться словечком. Усевшись за стол, Даша обвиняющим тоном сказала:

– Вы мне не говорили, что он самый красивый мужчина, которого вы встречали. Александра подняла бровь:

– Откуда ты знаешь, что я таких никогда не видела?

– Потому что красивее быть невозможно, – убежденно заявила Даша.

Александра и сама пришла к такому же мнению, поэтому не стала вступать в пререкания.

– Ну и что, разве это меняет дело?

– Для меня изменило бы. Александра вздохнула:

– Даша, этот человек слишком красив. И если ты не поняла, какое это имеет значение, я тебе объясню. Вот ты, например, уже смотришь на него благожелательно, а ведь во время последнего нашего разговора ты была на моей стороне. Между прочим прошлой ночью он мог запросто переспать с любой горничной, а то и со всеми сразу, хотя они и знали, что он мой жених. Даша ойкнула:

– С чего вы взяли?

– Потому что утром я видела, как они обхаживали его, все трое.

– Но это еще не значит, что он с ними спал, – поспешно возразила Даша.

– Конечно нет, зато доказывает, что для женщин он неотразим, по крайней мере для большинства. Это доказывает еще и то, что вне зависимости от того, женат он или нет, женщины будут за ним охотиться. И ты считаешь, я буду с этим мириться?! Да ни за что на свете.

Ее слова не убедили Дашу:

– Ну, охотиться – еще не значит поймать.

– Все равно, будет существовать источник постоянного искушения, – ответила Александра. – А я вовсе не желаю превратиться в ревнивую фурию из-за какого-то хлыща!

Даша улыбнулась:

– Вы сказали, что могли бы полюбить его, если бы попытались.

Прибежал Никишка, плюхнулся рядом с Александрой и сразу пожаловался:

– Было бы куда проще избить его и дело с концом.

Тимофей, вошедший следом, услышал только конец этой реплики и, усевшись, поинтересовался:

– Так мы собираемся избить кардинца? Это следовало бы сделать утром – а сейчас у меня вся задница в ссадинах!

Тут вошел Федька и тоже услышал лишь последние слова:

– Мозоли и ссадины от седла? У вас? Да ваша задница должна быть крепкой, как…

– Хватит, – перебила Александра и, оглядев братьев по очереди, сказала:

– Нет, нет и нет. Я уже объяснила вам свой план, и вы с ним согласились. Так давайте попробуем сначала его, а потом уж будем искать другой. Но в любом случае насилие – это не выход!

– Позор, – со вздохом вставил Никишка. Алин сурово посмотрела на него и продолжала:

– Будьте спокойны, такого, как сегодня, больше не повторится. Он пытается навязать нам свой образ жизни, но, даже если бы он давался нам легче, чем ему, я не буду дожидаться, пока он от него откажется, и рисковать своими «детьми». Кстати, вы устроили их на ночь?

– Тут есть специальный загон для кобыл, потому что у них здесь не так уж много лошадей, – сообщил Тимофей. – На одну ночь сойдет.

Они продолжали обсуждать вопросы, связанные с поездкой, но появление Василия вместе с Лазарем Дончевым заставило их прекратить беседу, Лазарь подъезжал сегодня к Александре, чтобы представиться, и она ничуть не удивилась, увидев, что он купил одну из белых лошадей ее отца и теперь красовался на ней. Алин знала, что у этого мерина хороший покладистый характер.

Она с удовольствием обсудила бы с Лазарем достоинства животного, но Александра твердо решила не проявлять дружелюбия ни к кому из свиты-Василия, а граф Лазарь Дончев был его близким другом. Теперь девушка чувствовала себя неловко, потому что он показался Александре вполне симпатичным, и, несомненно, у них было кое-что общее, а именно: любовь к лошадям-. Поняв, что ему не удастся разговорить баронессу, Лазарь почти сразу же отъехал, но все же она соблаговолила перемолвиться с ним несколькими словами, петому что он заинтересовался Дашей.

– Кто эта маленькая нимфочка? – таков был его вопрос.

– Моя горничная Даша Разина.

– Она что, родственница этих казаков?

– Их единственная сестра, – ответила Александра, и Лазарь протяжно вздохнул:

– А я-то надеялся, что по крайней мере мое путешествие будет приятным.

Он скорчил такую забавную гримасу, что Алин чуть было не рассмеялась, но тут же взяла себя в руки и предупредила:

– Держитесь от нее подальше, если только она сама не захочет, чтобы ее беспокоили. – И больше ничего не добавила.

Теперь Александра искренне надеялась, что молодой человек рассказал о ее грубости Василию. Она хотела, чтобы граф знал, что ее презрение распространяется не только на него, но и на его друзей и семью.

Войдя, Василий быстро посмотрел на Александру. За столом рядом с ней оставалось одно незанятое место, но девушка была уверена, что он здесь не сядет; однако раз уж она готова проявить за столом чудовищное варварство, то неважно, где будет сидеть граф.

Василий закончил разговор с владельцем постоялого двора и через несколько минут, вероятно, узнав, что все распоряжения уже сделаны, направился к столу. Александра надеялась, что он будет зол за ее расторопность, и именно поэтому так поспешила с приказаниями. Ведь мужчины любят чувствовать, что они всем распоряжаются и за все отвечают.

Однако, приглядевшись повнимательнее, Алин не заметила в графе никаких признаков раздражительности. Неожиданно из другого конца комнаты послышался вопль: это одна из служанок выразила свой восторг при виде Василия. Девушка, должно быть, знала его, потому что вслед за ликующим возгласом ринулась ему навстречу.

Брови Александры изумленно поползли вверх, но тут же сурово сошлись у переносицы при виде улыбки, которой Василий одарил девушку» – улыбки, столь прекрасной, что у Александры захватило дух, но адресованной не ей. Девица была так себе, даже хорошенькой не назовешь, но Василий смотрел на нее с таким выражением, словно она была самым прекрасным созданием на свете.

Девушка подбежала к нему, а он низко склонился к ней и что-то зашептал на ушко. Она рассмеялась и, прежде чем ответить, фамильярно положила руку к нему на грудь. Отпуская девушку, Василий звонко хлопнул ее по заду, и, удаляясь, она бросала через плечо знойные и томные взгляды. И дураку было ясно, что они уговорились о свидании в более поздний час.

Александра встала и настигла девушку уже у самого выхода. Пересекая комнату, Александра еще сама не знала, что будет делать, но, догнав служанку, не говоря ни слова, схватила за волосы и рывком развернула к себе. Поднос выпал из рук судомойки, и гости, сначала не обратившие внимания на эту сцену, заинтересованно повернули головы.

– Ты собираешься прыгнуть в постель к моему жениху, – ровно и бесстрастно констатировала Александра, что совсем не вязалось с животрепещущей темой разговора. – Посмей только еще раз подойти к нему, и я отрежу тебе уши и заставлю съесть. Или, может быть, ты считаешь, что он заслуживает такой жертвы?

– Нет, баронесса, – пискнула девушка. Ее глаза выпучились от страха, а лицо побледнело. Александра нахмурилась:

– Так ты меня знаешь?

– Д-да, баронесса.

– В таком случае тебе должно быть известно и то, что я не бросаю слов на ветер.

– Да!

– Отлично. Надеюсь, мне не придется повторять дважды.

Александра вернулась на свое место и, проходя мимо Василия, даже не взглянула в его сторону. Она и сама удивлялась, что оказалась способной закатить подобную сцену и при этом не почувствовать никакого смущения. Разыгрывать из себя худшую из провинциалок оказалось куда легче, чем она предполагала.

– Он был шокирован? – шепотом спросила она Никишку, садясь на свое место.

– Ну я бы не сказал, – честно ответил тот, и глаза его смеялись. – Вообще-то я на него не смотрел: глаз не мог оторвать от той сцены ревности, которую вы разыграли.

– Не глупи, – с раздражением возразила она, задетая его насмешливым тоном. – Эту сцену я разыграла специально ради него, ведь я такая же, как и вы, Никишка. И тоже дорожу тем, что считаю своим. Вспомни лучше, как вы отхлестали кнутом этого лейтенанта, когда тот чуть не угробил вашу лошадь! А сколько тумаков получал Федька за свои насмешки над Дашей? Вы даже моему отцу надрали уши. Я могу перечислять еще долго… – Она нахмурилась:

– Но ваша семья – это иное дело, как и мои животные.

– Да, мы принадлежим вам, а что ваше – то ваше, такой уж у вас характер. И пока вы не разорвете договор о помолвке, то и кардинец тоже принадлежит вам. Так в чем разница?

– Разница в том, что я не хочу, чтобы он принадлежал мне. – Александра посмотрела на остальных братьев:

– Хоть кто-нибудь заметил, как он к этому отнесся?

– Я заметил, – отозвался Федька, и легкая улыбка тронула его губы. – Но он не был шокирован, скорее, разгневан.

Александра, по-прежнему не глядя на Василия, удовлетворенно кивнула:

– Это тоже сойдет. Я предупреждала, чего от меня следует ожидать. Теперь он знает, что я не бросаю слов на ветер.

– Я думаю, он это уже понял, – со смехом вмешался Тимофей. – Интересно, что он теперь будет делать?

– А что он может сделать? – отпарировала она, не проявляя ни малейшего беспокойства. – Мы еще не женаты.

Трое мужчин уставились на нее. Даша же, напротив, смотрела на Василия. Александра заерзала на стуле.

– В чем дело? – спросила она.

– Помолвка – это не обычный сговор, – сказал ей Федька. – Это чертовски близко к настоящему браку – ведь были даны клятвы. Если вы дали слово выйти за него замуж, и ваш отец уведомил его об этом, то он получает над вами определенную власть, или это вам неизвестно?

– Власть какого рода?

Федька не стал ходить вокруг да около:

– Такую же, как власть мужа над женой.

– Чепуха. Я уже сказала графу, что он не смеет диктовать мне никаких условий, и тот даже не стал спорить и доказывать мне обратное.

Александра не сочла нужным упомянуть, что граф как раз-таки настаивал на этом своем праве и утверждал, что может им воспользоваться практически.

– Да, но тогда вы были дома, под крылышком отца, а теперь совсем другое дело.

Девушке совсем не понравились эти слова.

– Не имеет значения, где я была, – настаивала она. – Он может обрушиться на меня и может жаловаться и возмущаться, сколько угодно. У меня богатый опыт обращения с разгневанными мужчинами.

– Разгневанный отец и разгневанный жених, – заметил Федька, – это разные вещи.

– Ну и черт с ним, – проворчала Александра. – На что ты намекаешь? Допустим, он попытается ответить тем же и будет гнуть свою линию, ну и что? – Она прищурила глаза, но тон ее оставался по-прежнему сухим и сдержанным. – Не хочешь ли ты сказать, что этот человек осмелится ударить меня?

– По правде говоря, да.

– А вы будете стоять и смотреть, да? Да Терзай перегрызет ему горло, если он попытается это сделать!

– Терзай не будет при вас неотлучно, – заметил Федька. – На ночь его запрут в конюшне, как сегодня, потому что на постоялых дворах собакам не разрешают ночевать в доме. Да и мы тоже не можем все время быть рядом. Конечно, мы заставим кардинца раскаяться в содеянном, но ведь это будет потом. А кузен короля, безотносительно к своему титулу, важнее любого нашего князя, а вы знаете, насколько они могущественны. Для него не составит никакого труда упрятать нас за решетку. Черт, да он запросто может и убить нас, и ему ничего за это не будет. Именно такой властью он обладает.

Александра вскипела.

– И к чему ты все это говоришь? Федька осклабился, видя, что испортил ей настроение.

– К тому, что не стоит излишне злить его. Вы должны знать, где остановиться, и, если иногда разумнее уступить, сделайте это. Надеюсь, он пока еще не понял, какой властью над вами обладает.

Сама Александра была почти уверена, что время подобных надежд прошло. И даже пусть она ошиблась, рассчитывая на помощь и защиту Друзей, – какая разница? Они, видимо, забыли, что она и сама умеет постоять за себя. Уступить? Как бы не так! Сначала она попробует пустить в дело кнут.

Глава 12


Подали еду, но Василий к ней и не притронулся. Лазарь за обе щеки уписывал простую, но сытную пищу. Граф же вместо этого пил водку.

Из-за истории с повозками Василий весь день ходил мрачнее тучи, но сейчас он чувствовал, что вот-вот взорвется. Его раздражение возросло еще и оттого, что служанка, подавая тарелки, даже не взглянула на него и поспешно ушла, боясь, видимо, привлечь его внимание, а та, другая девушка, имя которой он не мог припомнить, вообще исчезла, и граф понимал, что вряд ли еще увидит ее. Конечно, она была напугана. Но сейчас Василий предпочел бы увидеть ужас на лице своей нареченной невесты.

То, чему он оказался свидетелем – и не только он один! – находилось за пределами возможного. Какое варварство! Какая чудовищная мстительность! Неужели она не могла поговорить лично с ним? Выплеснуть свои угрозы не публично, не на глазах у всех, как подобает цивилизованному человеку? Нет, ей потребовалось устроить демонстрацию и всем показать, какая она дикарка. И эту женщину отец выбрал ему в жены!

Лазарь знал Василия достаточно долго, чтобы без всяких расспросов понять, что у того на уме. Но Лазарь не испытывал никакого сочувствия к товарищу, а просто молча забавлялся. Благодаря своей невероятной красоте Василий никогда не знал затруднений с женщинами, и Лазарь считал, что ему только полезно хотя бы раз побывать в шкуре обычного мужчины.

– Попробуй забыть об этом, – бесстрастным тоном посоветовал он.

Пылающие гневом золотистые глаза встретились с синими глазами Лазаря.

– Забыть о том, что и сегодня моя постель останется пустой, когда я рассчитывал разделить ее с этой покладистой бабенкой? Или забыть о том, что моя невеста – ходячее воплощение скандала?

Пытаясь удержаться от смеха, Лазарь едва Не задохнулся. Последнее замечание Василия чрезвычайно насмешило его.

– Лучше всего, забудь и то и другое, – сумел он все-таки выговорить. – По пути сюда твоя постель постоянно была занята, и некоторое воздержание на обратном пути тебя не убьет.

Учитывая вчерашнюю бессонную ночь, Василий не разделял этой уверенности, но все же ответил:

– Конечно, не убьет, но ты забываешь о том, что я заигрывал с этой девицей больше для Александры, чем для самого себя. Я надеялся, что в ярости она расторгнет нашу помолвку, но никак не ожидал, что вместо этого продемонстрирует свою неожиданную склонность к насилию.

– Или блефу.

– Ты наивный человек, Лазарь. Право же, я сам так думал, когда она угрожала мне вчера вечером. Но сегодня она сделала именно то, что обещала сделать, если я позволю себе вольности с другой женщиной, то есть устроила ужасную сцену на публике. Представляешь, если она выкинет что-нибудь подобное при дворе Штефана? Лазарь улыбнулся:

– Штефан, вероятно, позабавится от души. А уж Таня-то и подавно!

– А моя мать умрет от ужаса. Мы должны избавиться от этой маленькой дикарки до того, как приедем в Кардинию. Но как это сделать, если она лишила меня самого верного средства устраивать личные дела?

– У тебя есть и другие средства, – напомнил ему Лазарь, – к сожалению, ты не можешь пустить их в ход, сидя так далеко от нее.

– Если бы я сидел рядом, я уже задушил бы ее, – отозвался Василий, – руки у меня так и чешутся.

Он не преувеличивал и, пока испытывал непреодолимое желание свернуть ей шейку, боялся даже взглянуть в ее сторону. А когда все-таки взглянул, испытал такое потрясение, что почти забыл о своем гневе.

Александра держала в одной руке цыплячью ножку и, размахивая ею, беседовала со своими бандитами. В другой руке у нее был довольно большой лист отварной капусты, который она ухитрилась запихать себе в рот прямо пальцами. Вино она пила прямо из горлышка, а хлеб обмакивала в масло, вместо того чтобы воспользоваться ножом. За те пять минут, что граф не сводил с нее глаз, Александра ни разу не прибегла к помощи столовых приборов, лежавших без дела рядом с ее тарелкой.

Тут Василию пришло в голову, что выход из сложного положения уже найден. Ему даже не придется утруждать себя объяснениями с матерью, ибо та будет в шоке, если станет свидетельницей сцены, подобной сегодняшней. Это и многое другое, собранное воедино, вызовут у матери такое отвращение, что вопрос о женитьбе отпадет сам собой. Графиня лично запретит ему жениться на Александре.

– Господи, Лазарь, да достаточно будет привести ее к нам и усадить обедать за одним столом с моей матерью. Ты только взгляни. Она ведет себя за столом как свинья.

– Я это уже заметил, – отвечал Лазарь тоном, полным юмора, – но решил промолчать. Я полагаю, ты не ужаснулся?

– Ты шутишь? Да я в полном восторге! Мне не придется расторгать эту помолвку, да и ей тоже. Один день, проведенный в ее обществе – а я непременно это устрою, – заставит мать категорически отказаться дать разрешение на наш брак – и дело в шляпе.

– На твоем месте я бы так не надеялся на это – ведь у Марии одно заветное желание: женить тебя.

При этом неприятном напоминании Василий нахмурился.

– Ты прав. Будем действовать по плану, но теперь, слава Богу, спешить незачем. У меня больше не осталось сомнений в том, что все устроится само собой.

– А что, были такие сомнения?

– Я был близок к отчаянию, если ты понимаешь, что я хочу сказать, – произнес Василий так выразительно, что не оставалось никаких сомнений: он не преувеличивает.

Лазарь фыркнул:

– Не понимаю, почему. Если тебе все равно придется жениться, то баронесса по крайней мере человек прямой, а это не так уж и плохо, а хорошим манерам всегда ее можно научить. Кроме того, она пышет здоровьем, и значит, одарит тебя многочисленными наследниками.

– Если бы я искал жену, то все, сказанное тобой, было бы справедливо. Но ты кое о чем забыл. Во-первых, невеста меня раздражает, а во-вторых, она мне не особенно нравится, а в-третьих, я могу назвать дюжину женщин, которые подходят мне гораздо больше, и при этом не говорят, что не хотят за меня замуж.

Лазарь не смог удержаться от смеха.

– И это мешает тебе позабавиться?

– Не говори глупостей, – возразил Василий, и сказал очень убедительно. – Ее нежелание выйти за меня было неожиданностью, и как оказалось, пошло на пользу: ведь опасения, что придется врачевать ее оскорбленные чувства прежде, чем она разгневается настолько, что решит расторгнуть помолвку.

Лазарь кивнул, будто и впрямь этому поверил.

– Зато теперь ты можешь снискать ее вечную благодарность, если докажешь, что совершенно не годишься ей в мужья. Она получит необходимый предлог, чтобы покончить с этой помолвкой, и я не удивлюсь, если всю дорогу домой она будет смеяться.

Василий нахмурился:

– Это я буду вечно благодарить ее за то, что она оказалась такой дремучей провинциалкой. Барон предупреждал, что она единственная в своем роде, особенная. Правда, он не уточнил, что это значит. Как ты думаешь, эти казаки – ее любовники?

От неожиданности Лазарь поперхнулся и, откашлявшись, посмотрел па Василия с затаенным неодобрением.

– Только потому, что сам готов ублажать сразу трех, ты считаешь, что и твоя невеста должна делать то же самое?

Василий и в мыслях не имел ничего подобного, но порадовался, что у Лазаря возникли такие подозрения.

– Не знаю, не знаю, но графиня Ева ухитрялась держать четверых любовников сразу. Во всяком случае, так мне говорили.

Лазарь заморгал:

– Четверых? Как же это?

– Ну, я могу только догадываться. Впрочем, что касается Александры, я имел в виду другое. Для твоего предположения требуется некоторая фантазия, а мы оба не сомневаемся, что она ею не обладает. Я говорю не о групповых развлечениях, а как бы это выразить? С каждым по очереди. Лазарь свирепо сверкнул глазами:

– Слушай, оставь свой цинизм для кого-нибудь другого и пожалей эту маленькую даму, иначе я разобью тебе нос.

Василий привык поддразнивать своих друзей, не задумываясь о последствиях, поэтому, как и всегда, не обратил внимания на угрозу Лазаря и продолжал подкалывать его.

– Давай-ка не отступать от темы, ладно? – попросил граф. – Пусть эти трое и страшны как смертный грех, но ведь мы-то с тобой знаем, что, ежели приспичит, внешность значения не имеет. Не здесь ли кроется еще одна причина, по которой она не хочет выходить замуж – зачем ей я, если к ее услугам собственные жеребцы?

– Осмелюсь спросить, это «если» из области предположений?

– Ты можешь осмелиться, но я бы на эту удочку не попался, да и ты, думаю, тоже.

Лазарь пожал плечами, но после Санкт-Петербурга он был склонен согласиться с таким предположением. Однако он вовсе не считал этих крепких мужичков безобразными.

– Ну даже если бы она и спала с одним из них или со всеми троими, какое это имеет значение?

– Да никакого, кроме того, что если она попробует лишить меня моих забав, то, будь я проклят, если позволю ей получать по дороге ее маленькие радости.

– Думаю, это вполне справедливо. – Лазарь улыбнулся, потому что к нему вернулось хорошее расположение духа. – И ты собираешься пригрозить им так же, как она пригрозила этой служанке.

– Если бы я только мог, – проворчал Василий, и, догадавшись, что Лазарь только дразнит его, застонал и умолк.

Глава 13


Отказаться от всего, чему тебя учили двадцать пять лет, нелегко, а Александра получила хорошее воспитание. Конечно, иногда случается заниматься и грязной работой, однако бывают и такие дни, когда следует оставаться безупречно чистой. Александра хорошо знала и то и другое, но необходимость действовать и так и эдак требовала от нее постоянного напряжения, а ее друзья не годились в помощники.

Тимофей в любой момент готов был разразиться смехом, Никишка веселился от души, передразнивая ее манеры, один Федька не скрывал неодобрения, но, к счастью, он сидел так, что Василий не мог его видеть.

Как бы то ни было, Александра прекрасно справилась со своей задачей – правда, едва не сделав ошибку в конце ужина, потянувшись за салфеткой. Но вовремя спохватилась и вместо этого облизала пальцы, а потом, гримасничая, вытерла липкие руки об одежду. Однако при этом она не очень усердствовала, помня, что придется и завтра ехать в той же одежде, а не исключено, что и послезавтра.

По правде говоря, идея была неплохой. По замыслу Александры, от нее должно будет смердеть, и этому безупречно одетому лощеному графу придется встать с наветренной стороны, если он захочет с ней побеседовать. Кроме того, она могла бы сказать, что считает купание вредным для здоровья и никогда не моется чаще, чем раз в месяц.

Чтобы это звучало убедительнее, она основательно потрудилась за ужином. Даже не взглянув на графа, девушка с точностью до секунды знала, когда Василий начал наблюдать за ней, она просто почувствовала на себе взгляд этих медово-золотистых глаз, и, надо сказать, ощущение было не из приятных. Но он должен почувствовать отвращение к ней и в конце концов взбунтоваться. Александра знала, что справится с этим, если будет следить за собой. Возможно, она даже немного перегнула палку, когда покинула комнату в сопровождении своих друзей и, по-прежнему не глядя на Василия, прошла мимо его стола. Простая учтивость требовала показать, что она хотя бы заметила его присутствие, однако Александра осталась верна себе и продолжала вести себя так же, как и весь вечер. Конечно, он был ее женихом, однако вежливость стояла на первом месте в списке тех действий, которые находились под строжайшим запретом, – этот список Александра составила заблаговременно и теперь должна была следовать ему, если хотела, чтобы ее план сработал.

И девушка несказанно удивилась, когда чуть позже граф возник в дверях ее комнаты, словно последняя ее грубость ничуть не оскорбила его и не помешала явиться с визитом.

Разумеется, Александра не ожидала его внезапного появления и, готовясь ко сну, уже надела одну из своих простых белых рубашек. Даша расчесала ей волосы и, продолжая что-то настойчиво бормотать о заказанной для Александры ванне, от которой та отказалась, чистила одежду госпожи, недовольная тем, что Александра приказала не трогать жирные пятна, украсившие после ужина ее платье. Даша даже не расслышала стука в дверь, да хозяйка и не рассчитывала, что служанка ее откроет.

Накинув синий бархатный халат, она сама пошла открывать. По природе скромная, она обрадовалась, что надела его, когда увидела, кто стоит в дверях. В инстинктивной попытке защититься от грубой мужской силы, которой веяло от ее нареченного, Александра плотнее запахнула халат у горла, удерживая ворот обеими руками.

Василий не произносил ни слова, но глаза его медленно прогуливались по ее фигуре, и теперь они казались светлее, чем раньше. Наконец его взгляд остановился на ее волосах, блестящими волнами ниспадавших на плечи. Эти несколько минут молчания вывели Алин из равновесия, и она почувствовала себя весьма неуверенно, когда наконец он отвел от нее взгляд и оглядел комнату. Увидев Дашу, граф обратился к ней:

– Ваша госпожа и я нуждаемся в нескольких минутах уединения.

В ответ на его повелительный тон Даша быстро кивнула и тут же шмыгнула к дверям. От этой наглой выходки и бегства подруги Александра вся ощетинилась. После мрачных предсказаний братьев Разиных ей вовсе не хотелось оставаться с ним один на один.

Поэтому ее голос прозвучал, пожалуй, излишне резко:

– Даша, останься, тебе незачем уходить. Ни Даша, ни граф не обратили на ее слова ни малейшего внимания. Василий вошел в комнату, придержал дверь, пока Даша выходила, и плотно закрыл ее. Александра подумала, не крикнуть ли Даше, пока та может ее услышать, чтобы она не уходила далеко, но это слишком смахивало на трусость. Кроме того, как ни велико было ее беспокойство, а раздражение от наглости графа было все-таки сильнее и явственно слышалось в ее голосе, когда она заговорила:

– Неужели ваше дело не может подождать до завтра, Петровский.

Его взгляд снова скользнул по ней. Стали его глаза теперь ярче или ей это только показалось? Невероятно!

– Нет, не может, если я хочу сегодня выспаться, – ответил он и, сделав шаг вперед, сократил расстояние между ними, так что Александре пришлось задрать голову, чтобы видеть его лицо. – Ведь вы хотите, чтобы я немного поспал, верно, Александра? – спросил он, и голос его показался ей чересчур зловещим.

– Неужели вы воображаете, что мне есть до этого дело?

– А напрасно, – теперь он говорил уже мягче, – видите ли, я несколько развращен и эгоистичен в этом отношении. Если мои потребности не удовлетворяются, то почему, спрашивается, должны быть удовлетворены ваши?

Александре не хотелось об этом говорить, но ей пришлось заставить себя:

– Вы имели в виду сон?

– Разве?

Василий вдруг потянулся к светлому локону, упавшему ей на плечо, и, держа между пальцами, погладил его.

"Так вот как это выглядит», – добавил он про себя, и ему на ум пришло воспоминание о лунных бликах.

Василий сам не вполне понимал, что происходит. Его привел сюда гнев, и злость все еще кипела в нем, но теперь этот гнев был направлен На него самого, и был скорее, не единственным чувством, владевшим графом.

Чертов ужин! Он его никогда не забудет – и этот стремительный переход от ярости к удовлетворению и снова к ярости, только теперь уже на себя самого.

Когда он возликовал, увидев ее ужасные манеры, надо было сразу же отвернуться и не смотреть на нее больше. Надо было сохранить эту радость и облегчение, унести с собой в постель, а потом найти ту служаночку, хотя теперь Василий уже не находил ее привлекательной. Дернул же его черт так задержаться за ужином и увидеть, каким чувственным жестом Александра поднесла к губам и облизала пальцы! От этого зрелища Василий весь затрепетал. Увиденное исторгло у него стон, и теперь он готов был застонать снова, потому что приходилось держать свои чувства под контролем. То, что, презирая в ней все: ее манеры, мораль, очевидные порочные наклонности, – Василий, помимо воли, опять желал ее, было просто невыносимо. Но, вспомнив ту тягостную сцену, через которую он прошел по ее милости, граф заметил вовсе не любезным тоном:

– Вы просто маленькая дикарка, милочка. Вместо того чтобы обрадоваться такой реакции и прийти в восторг от его унижения, Александра вдруг густо покраснела. И ей стало еще хуже, когда он насмешливо спросил:

– Скажите, а эта ваша страстность распространяется и на постель?

Ощущая неловкость, она ответила:

– Вы ведь не думаете, что я отвечу, не так ли?

– Возможно, я рассчитываю узнать это на опыте.

Александре показалось, что от ее щек пошел пар.

– Вот уж не думала, что вы так спешите скрепить наш союз.

Желая спровоцировать ее, Василий высокомерно поглядел на Александру, подняв бровь:

– Я полагаю, ваше замечание имеет определенную цель?

– Я хочу сказать, что вы стараетесь ускорить наш брак, а это положит конец любым попыткам восстановить status quo.

Он весело рассмеялся:

– Не валяйте дурака! Что значит для вас еще один любовник, если их и так уже было чересчур много?

По его лицу она поняла, что на этот раз граф не стремился ее оскорбить. Он действительно верил в собственные слова, и девушку охватили противоречивые чувства. То, что он был о ней такого мнения, по-настоящему радовало Александру – это могло помочь осуществить ее планы. Но почему же тогда она чувствовала себя оскорбленной?

Александра сделала отчаянную попытку уйти от этой темы, придравшись к тому, что он назвал ее «Алин».

– Только мои друзья имеют право называть меня так, – объявила Александра.

Василий ответил ей снисходительной улыбкой;

– Но я ведь куда больше чем просто друг Скоро я стану вашим мужем, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Хотите, я продемонстрирую вам некоторые свои права?

– Лучше продемонстрируйте мне свое умение быстро покинуть мою комнату. Можете начинать, я жду.

В ответ Василий сгреб ее за плечи и медленно притянул к себе. От неожиданности Александра забыла про халат и, упершись ладонями ему в грудь, попыталась оттолкнуть графа. Он не сдвинулся ни на вершок, и единственное, чего она добилась, было то, что ее халат распахнулся. Под ним оказалась очень скромная ночная рубашка, но это не имело особенного значения, не будь ее груди такими полными – Александра не могла прикрыть их руками, и эти упругие полушария приковали взгляд графа.

Он притянул ее еще ближе, и Александре пришлось убрать скрещенные на груди руки, которыми она прикрывала свое тело…

– Что, черт бы вас побрал, вы себе позволяете, Петровский! – воскликнула она, радуясь, что охватившая ее паника не отражалась на голосе.

Но граф услышал эту панику и не обратил на нее ни малейшего внимания.

– Думаю, я хочу узнать, каковы вы на вкус. Ее отказ не был запоздалым, просто Василий пропустил его мимо ушей. Сильные руки графа привлекали Алин все ближе, тела их соприкоснулись, и она ощутила его мужское естество гораздо сильнее, чем хотела бы. Горячие губы прижались к ее губам, лишая возможности протестовать, по крайней мере на некоторое время. Сопротивляться она не могла, ибо была в шоке. Александра ни разу не задумывалась о том, что ей будет угрожать такая опасность. Да и как это могло прийти ей в голову, если она точно знала, как Василий относится к их браку, тем более что и сама относилась так же? И когда он поцеловал ее, шок наступил лишь оттого, что Кристофер не научил Алин целоваться и она мало что знала об этом искусстве, хотя и воображала, что знает.

Поцелуи Кристофера приводили Алин в трепет, потому что она его любила, но, по правде сказать, по сравнению с этим человеком Кристофер был сущим младенцем. Граф впитывал ее ощущения, не выпуская их из-под контроля, и в этом участвовал не только его рот, но и все тело. Одной рукой он удерживал Алин за спину, не давая возможности отступить, попятиться, избежать этих легких прикосновений его груди, которые вызывали у девушки странное чувство, словно он ласкал и поглаживал ее соски – каждый по очереди. Другую руку он положил ей на ягодицы и старался приподнять ее так, чтобы твердый выступ на его теле оказался как раз напротив развилки, разделяющей ее ноги.

Граф не упустил ни одной чувствительной точки на теле Алин, и она была захвачена врасплох новыми ощущениями – вдобавок ко всему его язык глубоко проник в ее рот и там производил волнующие движения, почти уже сокрушившие ее волю.

Василий и сам был захвачен бурей, которую вызвал. Он пришел сюда, чтобы заставить ее взять назад свою угрозу насчет публичных скандалов, но вышло нечто совершенно иное. В ту секунду, когда он почувствовал тяжесть этих роскошных сладострастных грудей, прижатых к его телу, Алин стала для него просто страстной желанной женщиной. А Василий никогда не отказывался от желанной женщины, особенно если постель была рядом, а дверь плотно закрыта…

Внезапно дверь со стуком распахнулась, и Василий с Александрой мгновенно отпрянули друг от друга: она в каком-то помрачении ума и чувств, он в невероятном раздражении – и оба воззрились на незваного гостя.

– Прошу прощения, – извинилась Даша, пытаясь обеими руками удержать огромную овчарку, рвущуюся поприветствовать Александру.

– Он скулил и выл и пугал лошадей, – пояснила Даша извиняющимся тоном.

Это была вопиющая ложь, и Александра сразу же простила Даше ее поспешное бегство. Девушка добавила:

– Он не успокоится, если ему не дадут спать с вами.

Последняя фраза заставила покраснеть всех троих: никто из них не принял местоимение «он» на счет пса, и то, что все они подумали об одном и том же, а каждый понял, что подумал другой, еще усугубило их смущение. Опустившись На колено, Александра поманила своего любимца, и легкость, с какой тот вырвался из Дашиных рук, показала, насколько слабо она его держала. Зарывшись в густую шерсть пылающим лицом, Александра ледяным голосом сказала:

– Доброй ночи. Петровский, и в дальнейшем, если у вас возникнет желание поговорить со мной, пожалуйста, соблаговолите делать это при людях и в приличное время.

– И не рассчитывайте, Алин… Он с грохотом захлопнул дверь, а Даша, понизив голос, заметила:

– Вам повезло, что вы не видели его лица, когда он это сказал.

Александра подняла голову, быстро оглядела комнату, словно желая убедиться, что он и в самом деле ушел, и спросила:

– А в чем дело?

– Судя по его лицу, он сказал то, что думал.

Глава 14


Если Василий и добился чего-нибудь своим визитом, то лишь одного: вне всяких сомнений, что и Александре сегодня предстоит бессонная ночь. Она продолжала думать о его поцелуе и о тех неожиданных ощущениях, которые он в ней вызвал, о существовании которых она до этой минуты и не подозревала. Александра бранила себя за то, что стояла, как идиотка, не сопротивляясь и позволив ему делать с ней все, что захочет. Девушка ужасно злилась, хотя прекрасно понимала, что Василий застал ее врасплох, а она была слишком изумлена, чтобы протестовать, и потому это допустила. Александра пообещала себе, что подобное никогда не повторится, и дала слово, что ни за что не позволит графу снова поцеловать себя.

В основном ночь прошла в размышлениях о том, почему Василий ее поцеловал: Алин не верила, что он сделал это лишь для того, чтобы лишить ее сна, хотя и намекнул, что именно такова была его цель. Боже милостивый, чем бы все это могло закончиться, если бы не Даша?

Александре хотелось бы думать, что взяла бы себя в руки и крикнула братьев Разиных, спавших в соседней комнате, однако она ни в чем не была уверена.

Впрочем, утром раздраженная и невыспавшаяся, Алин почувствовала, что готова к более решительным действиям. Она не станет поднимать шума, а просто отвесит этому распутному негодяю хорошую затрещину, а потом совершенно ясно скажет, что случится, если он попытается повторить свой набег. В конце концов надо же поддерживать свой новый образ грубой, невоспитанной, дикой Александры, которая не потерпела бы такого от этого опытного соблазнителя даже, если тот вообразил, что имеет на нее какие-то права.

Разве вчера вечером она не доказала, что может легко справиться с этой задачей? Та скандальная сцена" была разыграна прекрасно, однако теперь Алин сожалела, что поддалась излишней ярости. Конечно, Василий сделал у нее на глазах недвусмысленное предложение той девчонке, но она-то чего так взбеленилась? Ведь ее предупредили, что так может случиться, и Алин лишь укрепилась в мнении, что граф как раз и есть такой презренный негодяй, каким она его считала. Правда, именно поэтому девушка и провертелась всю ночь без сна.

Утром Александра пришла в конюшню только перед самым выездом, и настроение у нее было хуже некуда. Если этот позолоченный хлыщ, лишив ее сна, сам провел спокойную ночь, она с ним расквитается и позаботится о том, чтобы больше ничто не нарушало ее планов.

Повозки уже отъехали довольно далеко, а с ними – и большая часть лошадей, и Никишка держал наготове для Алин Князя Мишу. Василий, на своем чалом жеребце, вдруг оказался совсем рядом, а это означало, что он ее дожидался. Чтобы еще раз побеседовать? Ну что же, она будет счастлива оказать ему услугу.

Взгляд, которым Василий ее окинул, был всего лишь вопросительным, но Алин увидела в нем гораздо больше – а именно: неприкрытую наглость и самодовольство – и, вскочив в седло, спросила, глядя ему прямо в глаза:

– Почему вы меня поцеловали вчера?

Василий ничего не ответил и вовсе не потому, что ждал, пока Никишка отъедет немного подальше, – просто он был изумлен этим прямым вопросом и только стиснул зубы, стараясь не выдать замешательства. Пора уже привыкнуть к ее грубости, преимущество которой в том, что эта мерзавка может в любой момент захватить его врасплох, а это просто нестерпимо!

Наконец Василий овладел собой и – сжав губы в ниточку, ответил:

– Потому что та крошка, которую я собирался поцеловать, испугалась и исчезла.

– А, понимаю, – заметила Алин, – если вам не удастся получить желаемое в одном месте, вы тут же ищете замену в другом. Верно? Но я предлагаю вам третий вариант, и вам лучше последовать моему совету. Не позволяйте себе вольностей, Петровский, по крайней мере пока вы помолвлены со мной.

Произнося эту маленькую тираду, она улыбалась.

Граф тоже ответил улыбкой и наклонился к Алин, с явным намерением притянуть ее к себе и снова поцеловать в доказательство того, что она не может ему приказывать. Александра пришпорила Князя Мишу, тот встал на дыбы, и Василию пришлось удерживать своего чалого, метнувшегося в сторону. Прежде чем он успел справиться со своей лошадью, Александра ускакала.

Минут на пять девушка оказалась предоставленной самой себе и могла обдумать происшедшее. Внезапно Василий догнал ее и, буквально выдернув из седла, усадил на лошадь рядом с собой. Это было неожиданно и крайне неприятно. Василий усадил ее так, как ему было удобно, и Алин оказалась угнездившейся между его бедер, а его руки сжимали ее, как тиски. Александра тут же вспомнила вчерашние ощущения.

Но она, совладев с собой, уставилась на графа в упор негодующим взглядом:

– И что вы собираетесь делать теперь, Петровский, после того как сваляли дурака на глазах у всех?

– Продолжай, продолжай, любовь моя, а я пока поищу какое-нибудь укромное местечко.

Александра уже открыла рот, чтобы ответить ему должным образом, но передумала. Терзай яростно облаивал чалого, а тот нервно переступал с ноги на ногу и приплясывал на месте. Братья Разины, все трое, подскакали сзади, и, чтобы показать, что они здесь не просто так, Никишка схватил поводья Князя Миши.

Они ничего не сказали, по крайней мере пока, но Александра и не хотела их вмешательства – не дай Бог, они пробудят в графе все самое худшее! В конце концов ситуация была опасна только для ее чувств.

– Я жду ответа, – напомнила девушка.

– Отгони собаку, – лаконично сказал Василий.

Будь Александра в ином положении, она бы рассмеялась, но вместо этого ей пришлось солгать:

– Терзай меня не слушает, если считает, что я в опасности.

– У тебя самые вымуштрованные лошади, каких я только видел, и думаешь, я поверю, что ты не выдрессировала свою собаку?

С его стороны это был нечестный ход, потому что для Александры лошади являлись предметом ее радости и гордости, и она поневоле была польщена тем, что граф заметил, как она хорошо их воспитала. Кроме того, Алин не могла позволить нанести ущерб лошади, даже если она принадлежала Василию, и к тому же ей хотелось побыстрее слезть с его колен. Она окликнула Терзая таким тоном, что пес немедленно понял ее и подчинился.

Лай прекратился. Огромный жеребец тотчас успокоился, и Василий заметил:

– А теперь сделай то же самое со своими казаками.

Но Алин считала, что одной уступки более чем достаточно.

– Когда они залают, я это сделаю, – сварливо ответила она.

– Я сделаю вид, что не слышал.

– А я сделаю вид, что не заметила, как ты свихнулся!

Внезапно Алин услышала его смех. Девушка вовсе не собиралась шутить, однако ошибиться не могла – это был самый настоящий смех, граф искренне веселился. Он выронил поводья, и лошадь встала.

– Самое время, – заметила Алин, но, по-видимому, слишком поторопилась.

Василий не дал ей возможности спешиться, а повернулся к Разиным:

– Мы с моей невестой хотим побеседовать – нам надо лучше узнать друг друга. Поезжайте вперед. Нам не требуется эскорт для нашей беседы.

Разумеется, они не подчинились. С минуту братья смотрели на Василия, потом переключились на Александру, а та была в такой ярости, что, казалось, сейчас зарычит. Василий намеревался добиться еще одной уступки или, что еще хуже, натравить ее на собственных людей. Знал ли он заранее, что она уступит, или отступил бы сам, не добившись желаемого? Но Алин решила не рисковать.

Она кивком дала понять своим друзьям, чтобы те не беспокоились о ней и удалились. Ее жест был едва заметен, и Алин рассчитывала, что Василий не увидит ее знака. И действительно – он последовал за Разиными и за остальными всадниками, правда, не торопясь, ленивой рысцой.

Но как только они оказались за пределами слышимости, Василий заметил:

– Мудрый поступок.

Александра не выразила желания уточнить, что он имел в виду, и прямо спросила:

– У вас нет необходимости знакомиться со мной поближе, как и у меня нет никакого желания узнать вас получше. Так в чем же дело?

– Дело в том, что вы должны осознать свою зависимость от меня, хотите вы или нет.

– Я смотрю, вы уже приняли решение, верно? – заметила она кислым тоном. – Но без моего содействия у вас все равно ничего не выйдет.

Его руки обвили ее чуть крепче, а губы оказались у самого уха Алин:

– Тогда, может быть, вы дадите мне кое-какие обещания? – Голос его, казалось, предназначался исключительно для обольщения, и именно такое действие и произвел на Алин. Упершись локтем ему в живот, она получила возможность дышать, но и то только потому, что Василий не ожидал от нее этого тычка.

– Никаких обещаний, Петровский, ни одного. Мы уже достаточно побеседовали и выяснили все, что требовалось. Поэтому теперь спустите меня на землю.

– Только когда вы самым любезным образом скажете «пожалуйста», – прошипел он так сухо, как только было возможно.

Наверное, он разозлился за то, что она ткнула его локтем в живот. Но Алин и сама была рассержена тем, что он довел ее до паники и вынудил ударить.

– Убирайтесь к черту, – рявкнула она, но безрезультатно: граф продолжал ехать размеренным шагом, по-прежнему держась на большом расстоянии от остальных спутников. Его молчание говорило о том, что он не услышал желанного слова, и Александра терялась в догадках: сколько еще им предстоит страдать в такой неудобной позе? Неужели граф так же упрям, как она?

– Помнится, мне говорили, что у вас есть сестры, – нарушил молчание Василий, обнаруживая некоторый, хоть и слабый интерес к ее персоне. – Они… такие же, как вы?

Что это? Любопытство? Или тактический ход перед тем, как нанести новое оскорбление?

– Они ничуть на меня не похожи, – неуверенно отозвалась Алин. – Мы никогда не были особенно близки. У них свои интересы, у меня – свои.

– А ваш интерес – коневодство? Почуяв в его тоне осуждение, она воинственно ответила:

– Если я женщина, это не значит, что…

– Я не хотел вас обидеть, – перебил он.

– Не хотели? Сомневаюсь. Впрочем, ваше мнение меня не интересует! Его тон сразу стал суше:

– Я так и предполагал;

Граф опять умолк, и Алин решила, что могла бы слегка восполнить недостаток сна. Его рука поддерживала ее спину. И оставалось только положить голову ему на грудь…

– Обычно, – внезапно заметил Василий, – когда женщина находится так близко от меня, я перестаю контролировать себя, но вы в своей нелепой одежде не похожи на женщину, если не считать вашей прекрасной груди. Пожалуй, я могу сдержаться. На какое-то время.

Глаза Александры недоверчиво округлились, и мысли о сне мгновенно покинули ее, а мысли об избавлении, напротив, нахлынули с удвоенной силой.

Но пока она еще не была готова сказать «пожалуйста».

– Это не смешно, Петровский.

– По правде говоря, я тоже не нахожу эту шутку забавной, поскольку она касается и меня.

Алин опять решила не уточнять, уверенная, что объяснение не доставит ей удовольствия.

– Отпустите меня.

– Скажите «пожалуйста».

– Отпустите, черт бы вас побрал! Девушке показалось, что граф наконец собрался уступить ее просьбе, потому что переложил поводья в ту руку, которой поддерживал ее сзади. При этом другая его рука оказалась свободной, но вместо того чтобы помочь Александре спуститься, Василий приподнял ей подбородок так, что она была вынуждена смотреть ему прямо в лицо и видеть, как он наклоняет голову, приближая свои губы к ее губам.

– Я старался, – хрипло сказал граф.

На секунду у Александры прервалось дыхание: она поддалась гипнозу, но сразу же очнулась и в страхе, что вернутся вчерашние ощущения, закричала:

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!

На какое-то мгновение Алин Показалось, что он раздосадован ее уступчивостью. Но затем радость победителя возобладала: в следующую минуту Александра оказалась уже на земле, и граф смотрел на нее сверху вниз, и на губах его играла самодовольная улыбка.

– Это урок тебе, любовь моя, – высокомерно сказал он. – Лучше сдаться сразу, ибо чем дольше ты будешь упорствовать, тем хуже для тебя.

Урок или предупреждение? Но Алин не стала гадать, говорит ли он о волшебном слове, которого наконец добился, от нее или уже имеет в виду помолвку.

– В таком случае, вы сами нуждаетесь в уроке, Петровский, – возразила она и громко окликнула:

– Терзай!

Почти мгновенно овчарка оказалась рядом и разразилась таким громким и свирепым лаем, что на этот раз жеребец Василия испугался и с головокружительной скоростью понесся через ближайшее поле, и Александра улыбнулась, наблюдая за не слишком успешными попытками графа обуздать животное. Ей пришлось пройти пешком, пока ее не увидели братья Разины, но Алин ничуть не была смущена или расстроена и даже рассмеялась, потрепав свою собаку:

– Он хочет поставить все точки над i, но у нас есть свои условия, и боюсь, они ему не понравятся. А как ты считаешь. Терзай?

Следующая неделя прошла без всяких приключений, возможно, потому, что Василий и Александра всячески избегали разговоров друг с другом. Они предпочли бы и вовсе не видеться, но это оказалось невозможным, хотя Василий прилагал все усилия, чтобы постоянно находиться в голове колонны.

Дважды они разбивали лагерь прямо у дороги, и, хотя Александра опасалась возражений со стороны привередливого щеголя и даже прямых столкновений, этого ни разу не случилось. Впрочем, если бы она могла проникнуть в тайные чувства Василия, то узнала бы, как была близка к тому, чтобы вызвать ссору, но за это короткое время Василий уже понял, что лошади для нее – самое важное и она ни на йоту не уступит, когда речь идет об их безопасности. Да, по правде сказать, граф и сам не очень любил путешествовать в темноте. Если бы он и вздумал возражать, то только из духа противоречия, хотя при нынешнем его умонастроении такое было вполне возможно.

"Досадно, – подумал он, – но мои действия оказались не слишком успешными. Пожалуй, Лазарь прав, не стоит полностью предоставлять матери решать свою судьбу». Он по-прежнему верил, что Мария запретит ему жениться, едва увидит, как далека Александра от идеала дамы, даже несмотря на то, что она – баронесса. Но все-таки оставалась слабая вероятность, что матери придет в голову попробовать перевоспитать Александру и искоренить ее недостатки. И хотя сам Василий был уверен, что перевоспитать ее невозможно, он понимал, что если уж мать пожелает взять дело в свои руки, его мнение не будет играть никакой роли.

Он решил не обращать на Александру внимания, но оказалось, что это тоже не выход. Никакая другая женщина не потерпела бы с его стороны такого невнимания и в отместку сразу же заявила бы бурный протест. Но Александра казалась чрезвычайно довольной таким положением, и это его ужасно раздражало. Может, следовало бы сначала соблазнить ее, а потом уж перестать обращать на нее внимание? Чертова баба! Неужели она ни в чем не похожа на других женщин?

В те редкие моменты, когда им случалось перекинуться словом, он включал свое презрение на полную мощность, но, казалось, девушку это ничуть не трогает. Василий начинал уже подозревать, что она находит его презрение в какой-то степени забавным. В поведении Алин он тоже не мог заметить ничего обнадеживающего: ни легкого движения губ, ни прищуренных глаз. Когда Алин смотрела на него, ее взгляд не выражал буквально ничего, и такое равнодушие невольно вызывало подозрения.

Проблема заключалась в том, что, когда речь заходила о его невесте, Василий чувствовал себя не в своей тарелке. Он слишком привык иметь с женщинами дело лишь в определенной плоскости, очаровывая их своим обаянием и привлекательностью, но ни то, ни другое на Александру не действовало, особенно, когда он старался вызвать у нее презрение к себе.

С его стороны было ошибкой целовать Алин и еще большей ошибкой – попытаться сделать это снова даже, если он и хотел таким образом заставить ее отказаться от угрозы и впредь устраивать сцены на публике. Да-да, это был серьезный просчет, потому что лучше бы не знать, как идеально подходит ее тело к его собственному, не знать о том, что губы ее на вкус – настоящая амброзия, волосы – чистый шелк, а кожа на ощупь напоминает теплый бархат. А когда ее восхитительные груди прижались к его телу… Воспоминание об этом было мучительно…

Но еще больше он ошибся, не исследовав эти груди более основательно, когда представилась такая возможность, потому что теперь Василий грезил только о том, как он их ласкает, проводит по ним языком, кусает их, и воображал, как Александра стонет от наслаждения, оказавшись в его объятиях. Василий гнал эти мысли прочь, но они возвращались, не давая ему покоя.

– Не могу понять, ограждают ли тебя ее спутники от еще одной сцены которую может устроить Александра, – заметил Лазарь мимоходом, – или же, наоборот, подстрекают ее не подпускать к себе никого.

Они сидели за ужином в отдельной комнате, которую им отвели по просьбе Василия: по сути дела, это был не более чем скромных размеров альков, выходящий одной стороной в общую комнату, где ужинали остальные спутники. Василий посмотрел туда, чтобы понять, о чем говорит Лазарь, и заметил, что Никишка с Тимофеем наперебой стараются добиться расположения служанки, а самой кухарке что-то нашептывает их старший брат Федька в другом углу комнаты.

На этой маленькой почтовой станции почти не было прислуги, и обе женщины были уже заняты.

Так продолжалось всю неделю. Какая бы женщина ни появлялась в поле зрения, казаки немедленно завладевали ее вниманием и временем. Впрочем, Василий был слишком занят своими мыслями, чтобы обращать на это внимание.

– Чем бы они ни занимались, – пробормотал граф, – они делают это не для моего блага.

– Почему бы тебе завтра не проехать вперед до ближайшего городка и там разгуляться как следует, – предложил Лазарь. – Я мог бы составить тебе компанию.

– Блестящая мысль, но я не уверен, что, если я последую твоему совету, там не появится и Александра.

" К тому же тогда придется оставить ее ночевать в лагере на лоне природы без своей защиты и покровительства, а в конце концов защищать невесту – его долг, хочет он этого или нет.

С отвращением Василий пояснил:

– Или я буду при ней, или она объявится в первом же городишке, который попадется на пути, и устроит там сцену, когда выяснит, что я уединился с какой-нибудь бабенкой, и тогда уж точно отрежет ей уши, как обещала.

Лазарь разразился смехом, но Василий нахмурился, не находя в этом ничего забавного.

– По правде говоря, – заметил Лазарь, – я слышал, что она гораздо лучше управляется с кнутом, чем с ножом.

– Кто тебе это сказал?

– Один из ее конюхов. Какая-то история о молодом лейтенанте, который дурно обошелся с одной из ее лошадей.

Василий застонал:

– Значит, у нее и вправду есть склонность к насилию.

– Только когда речь идет о ее собственности. – Лазарь снова расхохотался. – А ты, мой друг, относишься к этой же категории.

Василий ничего не ответил и, помолчав, поинтересовался:

– А у тебя, Лазарь, есть какие-нибудь успехи? Как всегда, Лазарю было нетрудно понять ход его мыслей, даже если Василий что-то не договаривал.

– Из-за этого заговора против нас мне уже дважды давали отпор, – признался он, догадываясь, что речь идет о женщинах, – но пойми меня правильно. Я не жалуюсь. Я получаю гораздо большее удовлетворение, наблюдая, как ты рвешь на себе волосы.

– Не заметил, – сухо возразил Василий, – но для друга ты слишком уж радуешься, и мне это обидно.

Лазарь ухмыльнулся, не проявляя ни малейшего раскаяния:

– По крайней мере хоть один из нас получает удовольствие от этой поездки. Помедлив, Василий спросил:

– Ну, а как там моя Немезида?

– Почему бы тебе самому не взглянуть?

– Потому что меня тошнит при виде того, как она ест, – солгал Василий, а правда заключалась в том, что ему было мучительно видеть, как Александра ест руками, а потом облизывает пальцы – это выглядело чертовски эротично, и всякий раз возбуждало Василия. Поэтому он решил есть в одиночестве.

– По правде говоря, сейчас она целиком занята музыкантами, которые недавно забрели сюда.

Обежав глазами комнату, Василий заметил музыкантов, сидевших в углу, и успокоился только, убедившись, что все трое были далеко за пределами среднего возраста и не могли представлять интереса для молодой женщины – разве только своим искусством.

Василий уселся на свое место, удивляясь самому себе: зачем, в сущности, было утруждать себя? Какое, черт возьми, ему дело до того, кто может привлечь внимание Александры? Ему было на это наплевать, и в доказательство он повернулся к Лазарю и предложил:

– А почему бы тебе не соблазнить ее?

– Почему бы мне «что»?

– Черт возьми, не ори так! – зашипел Василий. – Я вовсе не думал шутить!

– Ну да, а все-таки пошутил, – с чувством ответил Лазарь.

– Тогда у меня будут законные основания отправить ее восвояси… Теперь ты понимаешь, что я серьезно. Право, не знаю, почему мне раньше это не пришло в голову.

– Но ведь она не из тех, кого ты готов забыть на следующий день и делить с кем попало, Василий. Она – твоя нареченная невеста, выбранная твоим отцом и одобренная матерью, по крайней мере, заочно, – стало быть, речь идет о твоей будущей жене.

– Я пытаюсь изменить это положение и нуждаюсь в помощи друга.

– Но это уже грязь. Теперь тебе остается только добавить, что ты готов и мне оказать подобную услугу.

– И ты знаешь, что я бы это сделал. Лазарь в этом не сомневался. Он знал, что Василию не знакомо чувство ревности. Но дело заключалось в том, что Александра была не похожа на других женщин, хотя, судя по всему, Василий предпочитал этого не замечать.

– Это ничего не даст, раз она знает, что может заполучить тебя, – заметил Лазарь. – Она даже не смотрит на меня, а если случайно и взглянет, то ясно, что не видит. Честно говоря, я никогда не встречал женщины, которая бы не интересовалась мною столь явно.

– Но ты можешь хотя бы попробовать? Лазарь скорчил гримасу, но кивнул:

– И когда же я должен совершить это чудо? Сегодня?

Казалось, этот вопрос застал Василия врасплох и даже испугал его.

Он нахмурился:

– Да нет, пожалуй, не стоит спешить, иначе у тебя не будет никаких шансов. Не пожалей времени и все хорошенько обдумай. У тебя на размышления целая ночь.

– Не возражаю, – охотно согласился Лазарь, не сомневаясь, что его ждет поражение.

Тем временем музыканты заиграли зажигательную народную песню. Трое мужчин встали из-за стола и пустились в пляс. Это был один из русских танцев, по традиции исполняемых только мужчинами.

Близнецы-казаки с презрением наблюдали за танцорами. Александра, по-видимому, поддразнивала их, потому что внезапно они поднялись с мест и тоже начали плясать, и Василий был вынужден признать, что они танцуют более заразительно и с куда большей сноровкой.

Граф и сам знал этот танец, хотя уже много лет не танцевал его.

Для него требовались крепкие бедра и исключительное чувство ритма и равновесия, потому что во время танца приходилось выделывать немыслимые пируэты… И тут Василий не поверил своим глазам. Александра не могла осмелиться присоединиться к ним… Однако она это сделала. Она уже танцевала с мужчинами, а тех, казалось, это ничуть не удивило. Все больше народу присоединялось к пляске, и крики становились все оглушительнее.

Вне себя от изумления, Лазарь заметил:

– Будь я проклят, она никогда не перестанет удивлять нас!

Василий не слушал его, а только затаив дыхание, смотрел, как ее мешковатые штаны натягиваются, когда она приседает или выбрасывает ногу, как колыхаются ее груди, когда она подпрыгивает, как разрумянилось от оживления лицо. Он захотел взглянуть на нее поближе. Для этого не обязательно было присоединяться к танцу, однако Василий это сделал.

Ночью, когда они с Лазарем улеглись в постель, которую им пришлось делить из-за недостатка места – их кавалькада была слишком многочисленной, – Лазарь все еще посмеивался над Василием, над его неожиданным поступком. В танце граф показал себя наилучшим образом, и Александра не могла остаться к этому безучастной. Вероятно, первый раз они сошлись на мирной почве – причем не сказали друг другу ни единого слова. Самое скверное заключалось в том, что, когда танец окончился, оба сгорали от смущения.

Василий долго ворочался и не мог уснуть, но думал он не о танцах. Внезапно граф откашлялся и сказал:

– Забудь о нашем разговоре. И снова Лазарь прекрасно понял друга – речь шла о том, чтобы совратить невесту Василия.

– Уже забыл, – уверил он Василия, испытывая неимоверное облегчение.

Однако Василий на этом не остановился:

– Ведь ты серьезно и не думал об этом, а?

– Я просто старался подыграть тебе.

– Хорошо.

Лазарь с трудом удержался, чтобы не расхохотаться, и, черт возьми, это было нелегко.

Глава 15


Утро приветствовало их свежевыпавшим снегом. Снегопад продолжался недолго, но по сравнению с предыдущим днем сильно похолодало. А они еще и не приблизились к горам, где должно было быть намного холоднее.

Александра любила такую погоду, но ей надо было многое обдумать, и это мешало наслаждаться пейзажем. Ее план срабатывал не так быстро, как она надеялась. По правде говоря, он не срабатывал вообще.

Василий ни разу не сделал ей замечания по поводу ее отвратительных манер за столом. Однажды вечером близнецы затеяли драку, и, вместо того чтобы одним словом остановить их потасовку, как она обычно делала, Алин притворилась, что в восторге от нее и даже начала подзадоривать их. Но Василий ни словом не откликнулся на ее столь кровожадное поведение. Не замечал он и того, что одежда девушки пропахла потом, хотя Даша часто на это жаловалась. Даже скандальная выходка прошлым вечером, когда она пустилась в пляс с мужчинами и приняла участие в исключительно мужском танце, не возмутила его, и Александра не собиралась размышлять о том, какое наслаждение получила от танца даже несмотря на то что, Василий присоединился к ним, а, впрочем, это ей доставило особенное удовольствие.

Единственное, что Василий вроде бы посчитал неприемлемым, так это ее удивительное стремление удержать его от измены. Если бы девушка считала, что этого достаточно, чтобы заставить его расторгнуть помолвку, то могла бы и успокоиться, но даже в первый раз граф не слишком разозлился, а значит, предстояло приложить еще немало усилий, чтобы довести его отвращение до такого предела, "чтобы он прервал их связь. Алин не собиралась прощать его интрижки и намеревалась и в будущем пресекать все возможные измены, устраивая скандалы на публике, при свидетелях, и даже наедине, хотя частная беседа, конечно, не доставила бы ей такого удовольствия. Впрочем, Василий был достаточно осмотрителен, чтобы не строить глазки другим женщинам в ее присутствии, но был ли скандал для него неприятнее, чем отсутствие привычных любовных утех?

Если так, то, возможно, потребуется еще одна сцена – на этот раз просто скверного характера, не имеющая прямого отношения к Василию, но способная показать ему, что даже при его безупречном поведении Александра все-таки будет для него обузой и источником затруднений. Эта мысль была не лишена достоинств, и, когда она обсудила ее с Разиными, они решили, что такая попытка не повредит.

Тимофей согласился стать козлом отпущения, но право на эту привилегию оспаривал и Никишка, и Александре пришлось уверить их, что с удовольствием надерет уши обоим. Но по какой причине? Алин решила, что причина не столь важна, а если Василий все-таки поинтересуется, она скажет, что это не его дело.

Алин предпочла бы устроить спектакль в городе, где было побольше публики, но, поскольку к вечеру они до города не добрались, решила не откладывать демонстрацию своих возможностей, ибо ей не терпелось увидеть реакцию Василия. Однако Александре пришлось подождать, Потому что граф как обычно ехал в авангарде, и прошло немало времени, прежде чем он понял, что его спутники решили остановиться на ночлег.

Но когда Василий вернулся, прошло не менее часа после наступления темноты, и этого оказалось достаточно, чтобы Александра заподозрила, что Василии нашел сговорчивую женщину где-то далеко впереди, и поэтому к его приходу Александра уже распалилась не на шутку, и гнев ее был отнюдь не притворным. Во всю силу своих легких она поносила близнецов. К сожалению, ее запас вульгарных ругательств был ограничен. Не рассчитав своих возможностей заранее, Александра была вынуждена прервать свой обличительный монолог и прошептать близнецам:

– Я уже исчерпала свой запас брани. Быстро помогите мне, ну-ка назовите еще какие-нибудь ругательства.

Не удержавшись от улыбки, Тимофей прикрыл рот руками, но Никишка был счастлив услужить, и щеки девушке зарделись, а глаза полезли на лоб, когда ей пришлось вслед за ним повторять все новые и новые непристойности, которые он любезно ей подсказывал. Правда, Александра стояла спиной к Василию и могла не беспокоиться, что он заметит ее собственное замешательство.

Но ей не терпелось узнать его реакцию. Не удержавшись, Алин шепотом спросила Никишку:

– Ну как он? Возмущен? Ошеломлен?

– Мне неприятно говорить об этом, но он смеется.

На минуту она застыла с открытым ртом, потом плечи ее поникли, и она с отвращением сказала:

– Что же, черт возьми, нужно, чтобы вывести его из терпения?

Никишка не мог больше сдерживать смех:

– Попробуйте станцевать нагишом у костра. Я думаю, он не останется равнодушным, а мы, конечно, будем смотреть в другую сторону.

– Разумеется, вы будете смотреть в другую сторону, – сухо подтвердила Александра, и обрушив на близнецов новый поток брани, на сей раз вполне искренней, удалилась, рассерженная на них, а еще больше на себя, потому что не достигла цели, но пуще всего на Василия, за то, что тот оказался таким чурбаном! Надо же – она так старалась, а ему смешно! Неужели графу невдомек, что раз она может позволить себе это здесь, то с такой же легкостью закатит подобную сцену и в гостиной в присутствии короля?

Александра удалилась к лошадям, чтобы утешиться и успокоиться, – она так делала всегда: лошади оказывали на нее благотворное действие. Там и нашел ее Василий. Но сегодня облегчение почему-то не приходило. Александра расхаживала среди лошадей, не обращая внимания на графа, хотя инстинктивно почувствовала его присутствие. Может быть, поэтому она и не могла успокоиться. Александре было неприятно, что она ощущает присутствие Василия так же, как ее кобылы ощущали присутствие жеребцов, если те оказывались поблизости.

Василий не стал дожидаться, пока она соизволит обернуться:

– Может быть, объясните мне, чем так разгневали вас ваши казаки?

– Почему это я должна вам объяснять?

– Потому что я вас спрашиваю.

Александра решила отказаться от своего первоначального намерения нагрубить ему, потому что лошади навели ее на мысль придумать вполне правдоподобную ложь. Она повернулась к Василию, и, как это уже не раз случалось, его красота вновь смутила и встревожила девушку. Каждый раз, когда Александра оказывалась так близко от графа, ей становилось трудно дышать, не говоря уже о беседе с ним.

Наконец ей удалось взять себя в руки;

– Они позволили Князю Мише покрыть одну из кобыл.

– Вот как?

– Им прекрасно известно, что я обязательно должна при этом присутствовать, – пояснила она, и это была правда.

– И вы действительно присутствуете и наблюдаете?

По его лицу девушка поняла, что наконец-то ей удалось смутить и шокировать его и не тем, что делалось напоказ, а вполне обычным и будничным занятием.

– Конечно, наблюдаю. Это мои «дети», и лучше меня за ними не ухаживает никто! Я должна быть уверена, что кобылы не пострадали, как любой нормальный коневод, разводящий скаковых лошадей.

– Но…

– да?

Тон ее был вызывающим, и Василий хотел напомнить, что она все-таки женщина, но тут ему пришло в голову, что при таком поведении о женственности не может быть и речи. Вспомнив об этом, он решил сменить тему:

– И где же вы были, что вас не смогли найти? Алин улыбнулась:

– А вы не догадываетесь? Вы не единственный, кто любит кататься верхом в одиночестве…

Она уже хотела было продолжить: «…в поисках развлечений», – но граф лишил ее этой возможности:

– И что же вы делали?

– Ну, когда я езжу верхом, – сказала она, – то не держусь дороги, как вы. Дикое поле гораздо интереснее и привлекательно для меня.

И на этот раз ей удалось достигнуть цели, но, вместо того чтобы наброситься на нее, Василий убежденно заявил:

– Вы лжете, Длин.

– Конечно, лгу, но что заставило вас так подумать?

Внезапно Василий нахмурился:

– Что вы хотите сказать этим «конечно»? У вас есть такая привычка – лгать?

– Разумеется, – не раздумывая ответила она. – Это делает жизнь гораздо интереснее. Вы так не считаете?

– Нет, не считаю, – возразил он серьезно. – Жизнь достаточно интересна и без всяких осложнений. Впрочем, это неважно. Вы взрослая женщина, и я не собираюсь отучать вас от ваших привычек.

Его снисходительный тон взбесил ее, а Александре куда приятнее было испытывать подлинный гнев к графу, чем Притворяться рассерженной на своих друзей.

Улыбнувшись, она ответила:

– Как это великодушно с вашей стороны, Петровский! От меня такого великодушия не ждите. Впрочем, мы оба знаем, от каких привычек я собираюсь вас отучить.

Граф не попался на удочку, но на этот раз его улыбка была уже не такой искренней.

– Это вы воображаете, что перевоспитываете меня и отучаете от моих привычек. Я знаю, что вы лжете, потому что, если бы вы уехали одна, один из моих людей тут же сообщил мне, а другой последовал бы за вами.

– Ах, так за мной шпионят? Ну ладно, я верну вам этот знак внимания и с завтрашнего дня тоже начну выслеживать вас, чтобы разузнать, что вы делали сегодня.

Его брови взметнулись вверх:

– Вы хотите сказать, на ферме, которую я нашел…

– Вы там волочитесь за женщинами…

– Ну, ну, и в чем же вы меня обвиняете? – Василий был так рад ее подозрениям, что чуть ли не смеялся. – По правде говоря, когда я набрел на ферму, уже почти стемнело, и у меня не оставалось времени порезвиться. Но уж раз об этом зашла речь, позвольте напомнить, что ваше собственное поведение должно тоже оставаться безупречным, совершенно безупречным, по крайней мере пока вы не родите мне наследника. Потом можете делать, что хотите.

– Я и так собираюсь делать, что хочу, и не буду ждать вашего позволения. Что же касается вас, то с вашими грязными и вульгарными связями покончено.

Его хорошее настроение моментально улетучилось; Василий просто не верил своим ушам.

– Иными словами, вам можно все, а мне ничего?

– Вы и так слишком долго пользовались монопольным правом на свободу чувств. И вам следовало бы знать, что однажды найдется женщина, которая изменит такое положение вещей.

– Но вам этой женщиной не стать, любовь моя, – сказал граф, и голос его звучал холодно. – Вам нравится отрезать уши? В этом случае я отрежу нечто более важное у любого мужчины, который осмелится приблизиться к вам, по крайней мере пока…

– Да-да, вы это уже говорили, – огрызнулась Алин, выведенная из терпения. – А с чего вы взяли, что я могу рожать детей? Возможно, я уже пыталась это сделать, но потерпела поражение.

Александра добилась цели, своей последней колкостью угодив в обнаженный нерв.

– Может, нам следует проверить это заранее?

– Даже и не думайте, иначе одними ушами дело не ограничится.

Теперь они одинаково гневно смотрели друг на друга, сдвинув лица почти вплотную, нос к носу.

Оба зашли в тупик, и каждый об этом знал. Внезапно Василий сморщил нос и отшатнулся.

– Проклятие, что за вонь? Я думал, это от лошадей, а это от вас!

Александра заморгала, но, вспомнив свою роль, возмутилась:

– От меня?!

Она делала отчаянные попытки, чтобы не расхохотаться.

– Я пахну так, как пахну всегда.

Теперь Василий нахмурился уже по-настоящему:

– Когда я впервые встретился с тобой, от тебя не воняло.

Она пожала плечами:

– Просто накануне я как раз приняла свою ежемесячную ванну.

– Ежемесячную? – поперхнулся Василий.

– Она широко раскрыла глаза:

– Вы считаете, это слишком часто? Я тоже так всегда думала, но папа настаивал, и…

Содрогнувшись от омерзения, Василий отвернулся и зашагал прочь.

Она широко улыбнулась.

Глава 16


Два дня Александра пребывала в замешательстве. Девушка хотела поймать Василия на слове, но им пришлось остановиться на упомянутой ферме, и оказалось, что единственными ее обитателями были пожилая чета и двое внучат.

Вряд ли он позволил себе шалость со старой женщиной, если только совсем уж не впал в отчаяние, а вряд ли это так, потому что когда Александра выходила из дома и садилась на лошадь, граф улыбался. И после этого он тоже улыбался, или ей только показалось?! Черт бы его побрал, но этот тур, несомненно, за ним.

Но этим граф не ограничился. Когда на следующую ночь они остановились в гостинице, Василий прислал Александре в комнату лохань горячей воды с запиской: «Воспользуйтесь этим, а иначе я с удовольствием помогу вам», – а когда Алин спустилась к обеду, несносный щеголь обнюхал ее.

Когда же наконец предоставилась возможность поквитаться, девушка с жадностью ухватилась за нее, даже не сознавая, какая ей выпала удача.

В городке, до которого они добрались в конце недели, была небольшая, но хорошая гостиница, и, как это случалось и раньше, оказалось, что Василий хорошо с нею знаком, потому что они в точности повторяли путь, которым он ехал в Россию. Сначала Александра беспокоилась, что среди служанок окажется слишком много женщин и ей трудно будет уследить за всеми, и вместо этого девушка приняла мудрое решение – не спускать глаз с самого Василия.

Однако ей стало известно, что граф, остановившись в гостинице, переночевал тут всего один раз, а между тем его спутники за все время, что провели в этом городе, ночевали здесь каждую ночи, и Александру осенило, что причиной их недельной задержки была вовсе не болезнь кого-то из путников. – Василий солгал барону. Граф торопил ее с отъездом, заставил собраться и покинуть дом за один день. И почему?

Александра без труда выяснила, что Василий провел целую неделю в постели одной дамы, молодой вдовы, графини Клавдии Шевченко. Ее дом находился на той же улице, и Василий познакомился с ней сразу по прибытии в город, когда она обедала в гостинице с друзьями. Узнать об этом оказалось проще простого, потому что поведение этой парочки стало притчей во языцех. Городок был небольшим, и вдова пользовалась репутацией весьма богобоязненной дамы: по крайней мере до того, как встретила этого исключительно красивого кардинца, который, будь у него охота, смог бы соблазнить и ангела. Во всяком случае, так говорили люди.

Поэтому Александра была чрезвычайно удивлена, заметив, что Василий не попытался на ночь глядя удрать из гостиницы и до утра проспал в своей постели, о чем на следующее утро Александре сообщил Тимофей, едва она вышла из своей комнаты.

Зато, когда девушка присоединилась к своим спутникам у дверей гостиницы, чтобы отправиться дальше, Василия среди них не оказалось.

Лазарь с чрезвычайно смущенным видом сообщил ей, что граф уже уехал.

– Правда? И давно ли?

– Минут десять назад.

Александра не сомневалась, что у Лазаря наготове множество оправданий и объяснений, почему Василий вдруг изменил свои планы, но она не снизошла до того, чтобы их выслушивать. Желая удостовериться, что Лазарь правильно назвал ей время отъезда графа, Александра бросила вопросительный взгляд на Федьку и, получив в ответ утвердительный кивок, молча улыбнулась и направила коня к городским воротам.

Александра приняла решение дать Василию двадцать минут свободы, не более. Если за это время граф не присоединится к ним, она вернется и найдет его, потому что девушка ни на секунду не верила, что он скачет где-то впереди, по уже установившейся привычке опережая своих спутников.

В эту самую минуту Василий стучался в дверь к рыжеволосой, столь безотказно и любезно развлекавшей его, когда он первый раз проезжал через этот городишко. Она сама открыла дверь, но тут же захлопнула ее перед носом графа.

– Убирайся прочь! – услышал он истерический крик из-за толстой двери, так поспешно запертой хозяйкой, – мои уши нравятся мне именно в таком виде!

В первую минуту Василий даже не поверил тому, что услышал, но потом его руки медленно сжались в кулаки, лицо запылало от гнева, а из груди вырвалось низкое рычание.

Он догнал Александру меньше чем через те двадцать минут, на которые она рассчитывала.

Девушка услышала топот копыт и, развернув Гордость Султана, оказалась лицом к лицу со своим , женихом. Они Чуть не столкнулись и оказались чертовски близко друг к другу.

– Именно здесь! – заявил угрожающе граф. – И сейчас, иначе я превращу вашу жизнь в ад!

Он указал на одинокое дерево в четверти версты от них и направил лошадь прямо туда, даже не потрудившись проверить, следует ли она за ним. Видя, в каком он гневе, Александра с минуту размышляла, не стоит ли ей остаться на месте, но девушка очень рассчитывала, что на этом история их помолвки будет окончена, а ведь она так трудилась ради этого. Друзья Александры, как известно, не разделяли ее надежд, и девушке пришлось потребовать, чтобы они отстали от нее и не удалялись от повозок.

Гордость Султана в мгновение ока донес ее до указанного Места. Василий уже спешился и вышагивал под деревом взад и вперед. Он не дал ей возможности спрыгнуть с коня самой, а просто сдернул с седла, потом неожиданно отпустил и снова начал вышагивать туда-сюда.

Никогда еще она не видела его в таком состоянии и даже не подозревала, что этакий хлыщ способен на подобную ярость. А в том, что ярость его была подлинной, не было ни малейшего сомнения.

Насторожившись и приготовившись постоять за себя, Александра немного отошла назад, чтобы подождать и узнать, что он ей скажет. Но, едва она сделала первый шаг, Василий мгновенно настиг ее и навис над ней как скала, а глаза его – «Господи, помоги!» – взмолилась Александра, – глаза его сверкали каким-то внутренним огнем.

– Больше я не намерен терпеть это, – прорычал граф, – хватит с меня угроз, Александра. Я буду спать с любой женщиной, которая мне понравится, и тогда, когда мне этого захочется, а если по вашей милости им придется прятаться от меня, то я уложу в свою постель вас.

Это было совсем не то, что она надеялась услышать, но, тем не менее, еще не самое худшее. Скрестив руки на груди, девушка спокойно возразила:

– Нет, вы этого не сделаете. И пока принадлежите мне, вам придется хранить верность. Не понимаю, зачем вы вынуждаете меня повторять это снова и снова. Что же касается постели, то это произойдет не раньше, чем мы обвенчаемся. Если же вы хотите заполучить своих женщин, вы знаете условия.

– И вы думаете, я буду вам подчиняться? Василий уже кричал и довольно громко. Александра понимала, что ее спокойствие оскорбляет его еще больше, но тем не менее решила вести себя именно так.

– Никто не заставляет вас подчиняться, граф. Просто вы должны отдавать себе отчет, каковы будут последствия вашего отказа. Но вы вполне свободны в своем выборе.

Ее слова вызвали у Василия новый приступ ярости, и он опять принялся расхаживать взад и вперед. В таком состоянии он просто зачаровывал – такой живой, такой непредсказуемый. Александра должна была бы испугаться, но страха она не чувствовала – легкое волнение, и не больше. Так продолжалось до тех пор, пока она вдруг не осознала: весь этот сыр-бор из-за того, что он отправился к той женщине! А ведь граф пошел туда с определенной целью – развлечься в постели, и так оно бы и случилось, если бы Александру не предупредили и она, в свою очередь, не отправила его даме крохотную записочку. Он был виновен, виновен в грязных намерениях! И то, что девушка при этом почувствовала, невозможно описать словами. Внезапно граф спросил:

– А как вы, черт бы вас побрал, узнали об этом? О…

– О Клавдии? – подсказала она имя.

– Да, о Клавдии – или как ее там! То обстоятельство, что Василий даже не помнил имени женщины, должно было бы умиротворить Александру, но на самом деле только еще больше разозлило ее. По-видимому, у этого негодяя было столько баб, что он не мог их всех упомнить. Эта мысль уже приходила ей в голову, но Александре было отвратительно видеть прямые доказательства его распущенности.

Однако Василию не следовало знать, насколько она задета, поэтому девушка лишь равнодушно пожала плечами:

– Вы бы удивились, узнав, сколько информации можно получить, если опустить нужное количество монет в нужные карманы.

– Так вы были у нее? Когда? Вы же не покидали гостиницы! – По-видимому, прошлой ночью его шпионы плохо спали.

– Мне нет нужды заниматься этим самой, – нарочито безразличным тоном ответила Александра. – Я отправила ей записку, и, должно быть, она попала по назначению.

– О, в этом-то я не сомневаюсь, – ответил он насмешливо. – Ваши люди – дотошный народ.

– На моем языке это называется преданностью.

– Вы намекаете на то, что я ею не обладаю? Она натянуто улыбнулась:

– Это вы сами сказали, я не говорила ничего подобного.

Граф весь ощетинился и негодующе заявил:

– Да будет вам известно, что моя преданность безгранична, но я дарую ее лишь немногим избранным.

Александра знала ответ заранее, но хотела услышать подтверждение:

– А я не принадлежу к числу этих немногих избранных?

– Вы сами это сказали, не я, – ответил Василий ее словами, и улыбка его стала отвратительной.

Не в силах дальше сдерживаться, Александра повысила голос:

– Даже если я стану вашей женой?

– Лучше возьмитесь за ум до того, как вы ею станете, – пролаял он.

– Лучше бы это сделать вам, Петровский!

И снова они очутились лицом к лицу: она смотрела на него с яростью, он на нее – мрачно.

Василий заметил, как вздымается ее грудь, и на сей раз его не раздражал неприятный запах.

Страсть – чувство капризное и легко переключается с предмета на предмет. Внезапно Василий почувствовал, что умрет, если не поцелует ее. И Александра вдруг поймала себя на том, что не может отвести глаз от его чувственного рта.

И потом она почувствовала его вкус, пламенный и дикий. На сей раз это было еще лучше, чем сохранилось в ее памяти. Василий стиснул Александру так, что чуть не раздавил, и это объятие тоже было лучше, чем ей запомнилось.

Пальцы девушки вцепились ему в руки, давили их и царапали, но не затем, чтобы оттолкнуть. Василий приподнял ее и прижал к себе, к своему телу, от которого исходил жар, и Александра почувствовала, что тает, расплавляется и все ее существо бездумно тянется к чему-то недосягаемому и непонятному.

Ее тело изогнулось дугой так, что казалось, что переломится хребет: Василий заставил ее откинуться назад, словно хотел повалить на землю, и все это сделали только его губы, его поцелуи, он так страстно желал ее любви, что забыл о золотом правиле обольщения, которому всегда следовал в прошлом.

Да это и не было похоже на обольщение, ведь тогда все его чувства были под контролем, он владел каждым движением, каждым нюансом до самого желанного завершения. Но теперь Василий не мог контролировать ничего, он был весь захвачен чистыми эмоциями, вкус ее губ, запах ее тела наполнили его чувства, ощущение близости было опьяняющим, и такое состояние вряд ли можно было назвать разумным.

Сами не замечая того, они оказались на земле. Василий стремился к единственной цели; Александра была вся во власти неизведанных доселе чувств, она испытывала ничем не замутненное наслаждение от его прикосновений, от веса его тела, от того, что его рука скользила вверх по ее ноге до тех пор, пока…

Ее стон был не слышен, потому что Василий заглушил его поцелуем, и теперь его рука, как чашей, прикрывала то место ее тела, из которого исходил жар, приближавший Александру к краю бездны, и он знал это и никогда еще не чувствовал такого острого удовлетворения от ответной реакции женщины, от ее готовности отдаться ему…

Василий мог овладеть ею тут же на земле, и Александра позволила бы ему это. И когда Гордость Султана ткнулся в них мордой несколькими безумными мгновениями позже, это чудовищное открытие обожгло их, и они оба вскочили на ноги.

Теперь Александра чувствовала себя униженной тем, что граф заставил ее испытать, и она закатила ему звонкую пощечину. Однако ей следовало бы прежде подумать, потому что тут же последовал ответ – Василий ударил ее несильно, но достаточно ощутимо, чтобы привести в состояние шока.

– Ну что же, – заметила она сухо, – конечно, вы не достигли никакой цели.

Василий не мог унять дрожь и желал только одного – снова сжать ее в объятиях. Как она смеет стоять тут с таким видом, будто ее ничуть не затронуло то, что минуту назад произошло между ними? Что же касается пощечины, она зря выбрала момент, когда он вне себя.

– Кричи на меня, сколько душе угодно, дорогая, но только когда в следующий раз тебе захочется меня ударить, помни, что я дам сдачи, – пообещал он.

– Сдачи?

Граф медленно покачал головой:

– Нет, пожалуй, вместо этого я затащу тебя в кусты и займусь с тобой любовью.

Она, должно быть, сошла с ума, раз не попыталась сменить тему:

– Почему же ты сейчас этого не сделал?

– Я честно предупредил тебя, чтобы выслушать твое мнение и узнать, каков твой выбор.

– И ты сделал бы это, даже если бы я сопротивлялась?

От его улыбки повеяло холодом:

– Безусловно.

– И тебе известно, как это называется, верно? – подчеркнуто презрительно спросила она.

– Когда тебя честно предупредили? Я бы назвал это приглашением.

Александра не сомневалась, что на такую серьезную угрозу Василий решился только потому, что его поползновение не увенчалось успехом, и эта угроза превзошла все ее ожидания. Ее не беспокоило, что придется снова дать ему пощечину, Александра дала себе слово, что любой ценой удержится от этого. Но нельзя было позволять ему поцеловать себя – она должна была избежать этого поцелуя, вызванного всего лишь досадой на то, что его лишили возможности развлечься с женщиной, – и ни в коем случае не допускать впредь этих поцелуев, приводивших ее в состояние безоговорочного подчинения.

Отныне придется быть снисходительнее, иначе она рискует усугубить его ощущение поражения, и тогда граф снова вспомнит о своих правах и может даже попытаться соблазнить ее, если довести его до отчаяния, а она до сих пор помнит эту его особую улыбочку, когда он шептался с бабенкой в трактире. Александре вовсе не хотелось бы, чтобы граф обратил свои чары на нее. И как ни была ей ненавистна мысль об отступлении, она сделала над собой усилие и бросила:

– Ну и ступай. Катись обратно в этот городишко и найди себе там шлюху. Проведи с ней хоть весь день, а мы подождем тебя в следующем городке!

Но Василий отчего-то не слишком обрадовался, получив это милостивое разрешение на вольную жизнь.

– Нет, я так не думаю, – протянул он задумчиво, и взгляд его скользнул по ее груди, – лучше я дождусь, пока ты снова ударишь меня.

Александра скрипнула зубами, чувствуя, что краснеет. Больше всего ей хотелось снова ударить его – и никто на свете не заслуживал этого больше, чем Василий.

Отбросив предосторожность, она поддразнила его:

– Мудрое решение, Петровский, мудрое. Проку от него тебе, конечно, не будет, но тем не менее оно верное – потому что, возможно, я и передумала бы, как только ты ушел. И как бы ты выглядел со своей шлюхой, если бы я нагрянула в самый решительный момент?

– Кто-нибудь уже говорил тебе, моя радость, какой сукой ты можешь быть? – спросил Василий обманчиво вялым и ленивым тоном, и в глазах снова зажегся этот опасный блеск.

С такой же фальшивой сладостью Александра ответила:

– Стараюсь, милый. – И резко отвернулась от него к своему коню.

Граф протянул руку, чтобы удержать ее, но Александра этого не заметила, и неизвестно что бы могло случиться в следующую минуту, но тут их уединение было нарушено.

Во-первых, Александра увидела, почему Гордость Султана так настойчиво тыкался в нее мордой – он хотел обратить на себя внимание: жеребец Василия подобрался к нему слишком близко и начал покусывать за задние ноги. Во-вторых, ее внимание привлекло нечто еще худшее, однако в глубине души Александра этого ожидала.

Братья Разины все-таки отправились вдогонку, и, по-видимому, спутники Василия последовали за ними, чтобы предотвратить стычку; всадники оказались как раз между дорогой и деревом и, столкнувшись, буквально покатились по земле.

Василий выругался сквозь зубы и бросил на Александру мрачный взгляд.

– Погляди, что произошло по твоей милости, – обвиняющим тоном проворчал он.

– По моей? Неужели ты думаешь, что мои казаки стали бы сидеть сложа руки, увидев, что ты меня ударил?

– Я тебя не ударил.

– А как это называется? – спросила она, усаживаясь в седле.

– Да я просто похлопал тебя по щеке, чтобы привлечь твое внимание. – Василий вскочил на своего жеребца. – Если бы я тебя ударил, ты бы уже валялась на земле, и, кстати, это недурная идея.

Это была последняя капля.

– Тебе повезло, что Терзая не было со мной, иначе твоим людям пришлось бы провести остаток утра на твоих похоронах, вместо того чтобы лечить свои синяки. И, черт возьми, следи за своей проклятой лошадью!

Александра кричала во все горло, потому что они оба мчались, чтобы положить конец потасовке, и ей удалось обогнать его.

– Если твоя кляча будет кусаться, я напущу на него Гордость Султана и надеюсь, что в эту минуту ты будешь в седле!

– Алин!

– Что?

– Любую агрессию с твоей стороны, так же как и вызванную по твоему знаку, я буду считать равноценной пощечине.

Она замолчала.

Глава 17


– Черт бы побрал это все, – говорил Василий Лазарю, когда, отделавшись от спутников, они выехали вперед, – я хотел доказать самому себе и этой маленькой дикарке, что я могу это сделать.

Лазарь, ничуть не удивленный, кивнул: знавший все слабости и заскоки, все недостатки и достоинства графа, он понимал его лучше, чем кто бы то ни было.

Василий встретил Клавдию Шевченко вскоре после того, как они перевалили через Карпаты, когда в нем еще не остыло негодование из-за того, что его вынудили предпринять это дурацкое путешествие. И он провел целую неделю с этой дамой не потому, что не мог противостоять ее очарованию, а лишь для того, чтобы доказать – ив первую очередь, самому себе, – что помолвка никак не повлияет на его эгоистический образ жизни.

Как и большинство мужчин, Василий пользовался услугами женщин двух типов: тех, кто по-настоящему привлекал его, и тех, кто был доступен. Что касалось второй категории, то по причине своей удивительной красоты граф не испытывал недостатка в дамах подобного сорта. В основном это были женщины, сами предлагавшие себя без всяких попыток с его стороны завладеть их вниманием. И Василий в большинстве случаев шел им навстречу, потому что, прежде всего, привык потакать всем своим капризам, даже мимолетным.

Графиня Шевченко как раз принадлежала к этому второму типу. Она была довольно хорошенькой, но уж слишком худощава, а Василий предпочитал женщин с более пышными и сладострастными формами – таких, как Александра.

Лазарь кашлянул:

– Ну, из всей этой чепухи, по крайней мере, ясно одно: ты убедился, что баронесса знает, как обращаться с кнутом.

В награду за это напоминание Лазарь получил свирепый взгляд, но был бы разочарован, окажись реакция Василия иной. Со времени последнего инцидента прошло пять Дней, но Лазарь, похоже, не собирался забывать его никогда и напоминал о нем по меньшей мере раз в день, просто чтобы подразнить Василия.

Во время потасовки один из казаков Александры сломал себе палец на руке, и теперь братья именовали эту стычку не иначе как битвой. Господи, ну что за нелепость – не сломанный палец, конечно, а сама потасовка, которой Лазарь всласть налюбовался со стороны. А когда Александра выяснила, что один из казаков получил увечье, стало еще забавнее.

Она погналась за человеком Василия с хлыстом, и оказалось, что один лишь граф проявил достаточную решимость или достаточную злость, чтобы вырвать у нее из рук это опасное оружие, и с тех пор она не переставала награждать Василия и его стражей смертоносными взглядами.

После этого случая каждому стало ясно, что Александра любит Разиных, как собственную семью. Она обращалась с ними, как с братьями, защищала их, как братьев и оскорбляла, как братьев.

Как могло прийти Василию в голову, что они – ее любовники, Лазарь до сих пор не понимал, но заметил, что его друг слегка не в себе, с той поры как встретил свою «маленькую дикарку».

Лазарь размышлял о том, сознает ли Василий, что сам становится неуправляемым, когда речь заходит об Александре, и отдает ли себе отчет в том, сколько раз на дню оглядывается назад, чтобы взглянуть на нее.

Он даже сократил свои одинокие верховые прогулки, а когда они добрались до гор, отказался от них совсем. В те времена Карпатские горы были известны как весьма негостеприимное место – это касалось и погоды, и всего остального, – особенно же для тех путников, у которых были с собой какие-нибудь ценности. Один раз им удалось перевалить через эти горы благополучно, но миновать их во второй раз без потерь было почти немыслимо, особенно учитывая две тяжело груженные повозки и табун чистокровных скаковых лошадей.

Наши путники, конечно, принимали меры предосторожности, выставляя на ночь дополнительные посты, а так как Василий категорически отказался нанять дополнительных стражей в одной из горных деревушек, опасаясь, что те будут наполовину состоять из таких же воров и разбойников, ничего иного не оставалось. Но даже возросшая опасность во время перехода через горы не могла отвлечь Василия от его личной военной кампании. Казалось, он стремился использовать любую возможность, оскорбить или высмеять Александру, и буквально лез из кожи, чтобы вывести ее из себя и вызвать вспышку ярости с ее стороны. Возможно, причина заключалась в том, что при благоприятной погоде они могли добраться до Кардинии в течение недели. Но кто бы мог предположить, что это затянется так надолго?

Лазарь находил ситуацию весьма забавной, хотя похоже было, что только он один так и считал. Раньше, когда Василий и Александра пытались избегать друг друга, ему приходилось скучать. Теперь же хоть раз в день у них бывали стычки. И все же ни тот, ни другой не произносили волшебных слов, которые дали бы им возможность покончить с помолвкой. Вместо этого они упорно пытались вложить новый смысл в слово «упрямство».

Несмотря на то, что время от времени выглядывало солнце, погода была холодной, но до сих пор они еще не попадали в буран, а Василий надеялся, что снежная буря заставит Александру повернуть назад, к дому. Впрочем, Василий и сам был близок к отчаянию, хотя в Кардинии, как и во всякой другой стране, бывают суровые зимы, Василию редко случалось удаляться в это время года от приветливого и теплого очага. Так что если кому и было суждено страдать во время снежной бури, то, конечно, скорее ему, а не Александре.

Разумеется, следует отдать Василию должное, – и он сам, и Лазарь полагали, что невеста Василия – нормальная изнеженная дама. Им было невдомек, что Александра – дитя природы и лучше чувствует себя вне дома, чем под крышей, и, по-видимому, в любое время года снежный ураган причинял ей неудобств не более, чем минувшие три с половиной недели в седле.

Было еще светло, когда путники наконец добрались до перевала и начали спуск. Почти все утро ярко светило солнце, и, преодолев уже половину опасного пути, они начали понемногу успокаиваться, несмотря на то, что в небе потихоньку стали собираться мрачные черные тучи, угрожающе нависая над западным склоном горы. Не прошло и часа, как везение кончилось. Снег повалил такой густой, что в двух шагах было не видно дороги, и пришлось разбить лагерь. Пока ставили шатры, Александра принимала активное участие в поспешном сооружении укрытия для лошадей. Для этого она использовала и сами повозки, и все их содержимое, и по крайней мере половину лишних одеял, которые захватила с собой как раз на такой крайний случай. Она носилась туда и сюда, и сквозь зубы проклинала, не переставая, Василия за то, что он потратил целую неделю на свою чертову графиню, в результате чего они и торчат теперь на вершине горы вдали от какого-либо приличного укрытия.

Вдруг Александра остановилась, решив сначала, что ей мерещится, когда увидела, что граф помогает ей строить укрытие для лошадей вместо того, чтобы позаботиться о собственном шатре и комфорте. Она вяло выругалась еще пару раз, но уже без прежнего удовольствия, а потом и вовсе перестала браниться, в глубине души ощущая нечто подозрительно похожее на чувство вины.

Итак, он все-таки мог совершить что-то направленное не только на собственную пользу или удовольствие. Правда, это было не Бог весть что и не вносило кардинальных изменений в ее представление о графе как о человеке, полном пороков, и все же он старался помочь укрыть от бури ее лошадок, ее «детей». По крайней мере надо будет поблагодарить его, когда выдастся свободная минута.

Весь день буря свирепствовала с безудержной силой и яростью, и Александра продолжала беспокоиться за своих лошадей. Они, как и хозяйка, часто бывали на холоде, но все-таки привыкли потом возвращаться в теплую конюшню.

Теперь же все было иначе, и постоянная необходимость успокаивать их, как, впрочем, и себя, не позволяла Александре оставаться в тепле больше часа, она то и дело бегала проверить, каково приходится ее питомцам.

Она уже побывала в загоне дважды, а на третий раз убедилась, что ее опередили и услышала возглас: «О Господи!» – прежде чем узнала Василия, закутанного в длинный подбитый мехом плащ. Девушка подумала было, что он ворчит и жалуется на погоду, пока не оказалась рядом и не увидела, что загон наполовину пуст.

– Что ты натворил? – угрожающим шепотом спросила она, готовая не задумываясь обвинить во всем его.

– Хотел бы я, чтоб это было так, но, увы, я тут ни при чем, – с привычной насмешкой отозвался он, но, увидев ее отчаянное лицо, тут же пожалел о своей реплике. – Черт, я ведь знал, что так случится. И как ты могла рассчитывать на то, что притащишь в эти кишащие разбойниками горы таких великолепных и ценных лошадей и не лишишься некоторых Из них!

– Некоторых? Все мои белые пропали! – закричала она и затем добавила:

– Боже! Это я во всем виновата, я отправила охрану в палатку. Но я не думала, что в такую бурю может что-нибудь случиться.

– Милая, этот снег – прекрасное и надежное прикрытие, а горцы весьма привычны к такой погоде!

С таким же успехом он мог бы сказать, что никогда не слыхивал о подобной глупости, но Александра поняла его правильно. И даже согласилась. Она не подумала о разбойниках, она думала только о буране, кроме того, хотела избавить своих людей от вахты в такую адскую погоду и дать им возможность передохнуть хотя бы до вечера, а там, глядишь, ветер и снег утихнут. Но это было не оправдание, и Александра даже и не пыталась объяснить свое поведение. Выбросив Василия из головы, девушка наклонилась к канату, ограждавшему импровизированный загон, и двинулась к дальнему углу, туда, где канат был перерезан. Оставшиеся лошади даже не пытались выйти из укрытия. А так как в загоне их оставалось еще много, в том числе чалый жеребец Василия, то возникало подозрение, что целью кражи были только ее породистые белоснежные скакуны.

След, оставленный грабителями, был широк, но уже почти не различим под свежевыпавшим снегом, который все продолжал валить, и через несколько минут должен был совсем исчезнуть. Созывать людей не было времени, а кричать бесполезно из-за рева и свиста ветра. Она должна была отправиться по следу, пока тот еще виден, хотя бы для того, чтобы выяснить, куда увели коней, а затем вернуться за подмогой.

– Куда это ты собралась?

Александра уже вскочила на одну из оставшихся лошадей – все они были под седлами, чтобы сохранить хоть видимость тепла, но Василий рывком стащил ее на землю прежде, чем она успела ответить на его идиотский вопрос:

– Нет времени болтать, Петровский!

– Я верну твоих лошадей!

– Как?

– Я выкуплю их. Мы с кузеном знаем, как обращаться с этими горными разбойниками – у нас уже бывали с ними дела вроде этого. Им нужно только одно – деньги.

– Не говори глупостей, – возразила Александра, – еще и быть тебе обязанной! Нет уж, я верну их сама, и это ничего не будет стоить, разве что нескольких жизней – их.

– Дело в том, Алин, что их там не несколько воришек, а целое селение конокрадов.

– Я сказала, что сама верну своих лошадей, и вся ответственность за это на мне! А пока мы тут болтаем, следы заметает снег. Если хочешь помочь, поднимай остальных и догоняй меня. Но я отправляюсь немедленно.

Ей пришлось слегка отпихнуть его, чтобы освободиться, и было невыносимо сознавать, что этот толчок ничего бы не дал, если бы Василий не потерял равновесие в глубоком снегу. Его надменность была отвратительна, и Александре хотелось сказать ему об этом на прощание, но не было времени.

От толчка Василий чуть не упал, и, когда ему удалось восстановить равновесие, Александра была уже у дальнего конца загона и почти исчезла в белом вихре, окутавшем лагерь. Он закричал, призывая на помощь своих людей, но времени оставалось в обрез: только вскочить на своего жеребца, чтобы не потерять ее. Весьма сомнительно, чтобы кто-нибудь услышал его крики, но в тот момент Василий не особенно беспокоился на этот счет, а когда наконец он догнал эту глупую женщину, то уже был готов свернуть ей шею, а для этого помощи не требовалось.

Глава 18


Собственно говоря, Василию так и не удалось догнать Александру. Он не ехал по следу, как она, а просто старался не потерять ее из виду. Но снегопад становился все гуще и плотнее, и наконец Василий перестал различать ее фигуру и, придя в ужас, закричал, хоть и понимал, что она не может его услышать.

Хотя теперь дорога была уже неразличима, Василий не сомневался, что они все еще едут по ней, а конокрады, покружив вокруг лагеря, снова вернулись к тропе. В конце концов это был самый безопасный путь, а с наступлением ночи по нему можно было двигаться достаточно быстро.

Когда начало смеркаться, Василий снова впал в панику, потому что не взял с собой ничего, чем можно было бы зажечь факел, даже если бы ему посчастливилось найти какой-нибудь пригодный для этой цели материал. Он нещадно пришпоривал своего чалого, но местами спуск оказывался слишком крутым и предательским, потому что дорога была не видна под толстым слоем снега, и жеребец уже не раз внезапно останавливался, поскользнувшись и проехав некоторое расстояние на коленях. Поэтому он наотрез отказывался бежать быстрее.

Когда наконец наступила ночь, Василий понял, что испугался напрасно. Снегопад оказался ему на руку: эта ослепительная белизна оттесняла мрак ночи и позволяла видеть далеко вперед – конечно, когда вихревые порывы ветра не слепили глаза.

Прошли уже часы – Василий не знал, сколько часов, но знал, что ему суждено умереть: он медленно замерзал и уже не чувствовал онемевших конечностей. Он держался в седле только ценой невероятного усилия воли, одержимый решимостью убить эту глупую женщину… нет, сначала насладиться ею, а потом уж убить.

Ветер внезапно стих, а через несколько минут прекратился и снегопад. Наверное, слегка потеплело, но граф был в таком состоянии, что не мог заметить разницы. Зато он заметил другое: поросли дубов и елей по обе стороны дороги стали гуще. Как бы там ни было, но ему удалось добраться до подножия холмов, до их нижних склонов. Среди этих холмов жили люди, там затерялись целые деревни, и в уютных хижинах был огонь, горячая пища и питье. Если бы Василию удалось продержаться еще версту-другую, он мог бы и выжить.

Но прежде чем он успел додумать эту мысль до конца, Александра круто свернула с дороги на юг, и Василий застонал: несколькими минутами раньше он бы, наверное, и не заметил этого и проехал бы мимо того места, где след сворачивал в сторону, и тогда бы уже окончательно потерял ее из виду.

Теперь, когда ветер стих, он снова стал кричать и звать ее, но девушка уже исчезла. Когда Василий добрался до того места, где она только что была, он снова увидел ее, но уже далеко впереди: она продолжала идти по следу. К тому же Александра уже не спускалась вниз по склону, наоборот, след начал постепенно подниматься вверх по узкой тропке, вьющейся меж камней.

Василий снова начал выкрикивать имя девушки, и на этот раз Александра его услышала и даже повернула голову, но не остановилась, а, наоборот, пришпорила свою лошадь.

Это было последней каплей, переполнившей чашу его терпения! Теперь Василий действительно был способен убить ее, когда догонит, если, конечно, до этого они оба не замерзнут. К счастью, лошадь Александры, как и жеребец Василия, тоже не стремилась нестись галопом, поэтому оторваться от графа Александра не могла, но продолжала сохранять прежнюю дистанцию.

Василий подумал: не выстрелить ли из пистолета, который он предусмотрительно заткнул за пояс?

Остановит ли ее это или, наоборот, заставит поторопиться? Несколькими выстрелами, возможно, и удалось бы остановить девушку и заодно выяснить ее намерения. Но не исключено, что у нее тоже есть оружие, и, решив, что он собирается ее убить, Александра может и не промахнуться. Пожалуй, она действительно начнет стрелять – просто в отместку, – ведь речь идет о ее лошадях, а те значат для нее куда больше, чем он. Чертовы клячи! Он бы не мерз здесь теперь, если бы…

Внезапно впереди замигали факелы. Они наткнулись на какую-то деревушку или на воров, а может, и на то и другое сразу. Но Александра и не подумала остановиться, а продолжала гнать коня на свет факелов, и через несколько минут граф понял почему. Ее табун! Она увидела своих лошадей и, вероятно, пришла в такую ярость, что даже и не подумала об опасности, возможно, подстерегавшей ее. Ослепленная гневом, девушка была не в состоянии действовать разумно. Василий не мог ни остановить, ни предостеречь Александру, только бессильно наблюдал, как она врезалась в самую гущу разбойников – а тех было не менее полудюжины – и начала размахивать во все стороны хлыстом, который после той потасовки всегда носила на поясе. Ей удалось рассеять бандитов. Кони встали на дыбы. Один из воров вылетел из седла и покатился вниз по склону. Другой поднял пистолет, но тот был мгновенно выбит ударом ее хлыста. Остальные спешились. Тропинка была слишком узкой, чтобы на ней могло уместиться столько лошадей одновременно, и разбойники, очевидно, собирались столкнуть Александру вниз прежде, чем она нанесет им серьезный урон.

Василий выхватил пистолет и выстрелил. Перезаряжать его не было времени, и граф швырнул оружие в снег и выхватил саблю. И все равно он подоспел слишком поздно: бандиты уже стащили Александру с лошади, факелы погасли, и Василий не мог разглядеть, что происходит с девушкой.

Раздался выстрел – на сей раз стреляли в Василия. Но граф настолько оцепенел от холода, что даже не мог понять, ранен или нет. Понадеявшись, что нет, он накинулся на бандитов и начал работать саблей, размахивая ею направо и налево.

Бандиты снова бросились врассыпную, испугавшись его клинка несколько больше, чем хлыста Александры, но не разбежались слишком далеко и, остановившись поодаль, размахивали своим оружием – кинжалом, двумя саблями и дубинкой, но пистолетов у них Василий не заметил. Теперь наконец граф смог разглядеть Александру.

Она барахталась в снегу, а один из бандитов пытался прижать ее к земле и связать веревкой. Увидев, что мерзавец посмел дотронуться до девушки, Василий обезумел от ярости и, не раздумывая о том, что теряет свое преимущество всадника, ринулся на разбойника и начал молотить негодяя рукояткой сабли по голове, пока тот не потерял сознание.

Василий быстро вскочил, слегка поскользнувшись на снегу, и оказался лицом к лицу еще с тремя бандитами, а четвертый набросился на Александру, прежде чем она смогла собраться с силами и подняться на ноги: разбойник толкнул девушку лицом в снег и, придерживая коленом, ловко скрутил ей руки. Через минуту он тоже ввязался в потасовку.

Теперь Василий уже овладел собой. Графа не пугал численный перевес врагов: он считал, что его умение владеть саблей дает преимущество по сравнению с этим сбродом. Правда, предательский снег в значительной степени лишал Василия этого преимущества, и он вспомнил, что когда они со Штефаном упражнялись в фехтовании на снегу, то большую часть тренировки провели лежа на спине, и такой полезный опыт не мог пригодиться теперь, когда Василий оказался лицом к лицу с четырьмя противниками.

И все же он был готов к атаке, и она не замедлила последовать. Сначала Василию удавалось сохранить свою позицию: он решил, что в данной ситуации нужно поменьше двигаться, и на какое-то время так оно и оказалось. Он выбил саблю у одного из атакующих, ранил другого и уже теснил третьего, когда вдруг замер как вкопанный, потому что в спину ему уперлось лезвие кинжала или сабли – Василий не мог определить, чего именно, однако лезвие прошло сквозь плащ, камзол и рубашку, и граф убедился, что еще не настолько закоченел, чтобы не почувствовать боль от раны.,

Глава 19


– Мудрый выбор, граф Петровский. А скажите, мой добрый друг, Штефан тоже присоединится к нам?

Василий узнал этот низкий и глубокий голос: он принадлежал человеку по имени Павел, и тот был кем угодно, но только не другом Штефана. Почти такого же высокого роста, как Василий, Павел был более мускулистым, а с его смуглого лица с грубыми и угловатыми чертами никогда не сходило выражение воинственности.

Обернувшись, граф заметил, что возле Павла толпится не менее дюжины его соратников, причем у многих из них были и ружья, нацеленные на Василия.

– Рад снова встретиться с тобой, Павел, – сказал Василий настолько неприветливо, что только идиот поверил бы в его искренность. – И, отвечая на твой вопрос, скажу – нет. Штефан не собирается присоединиться ко мне в этом путешествии.

– Я разочарован, – заметил Павел, и голос его звучал на самом деле разочарованно. – Когда я узнал тебя, то понадеялся было, что мне предстоит еще один вызов судьбы, но, может быть, и ты сойдешь вместо своего кузена, а?

Василий ничуть не удивился: Павел был верен себе.

– Возможно, – угрюмо буркнул граф, – но прежде всего я хотел бы воспользоваться прославленным горским гостеприимством. Я полагаю, твоя деревня где-то поблизости?

– Совсем рядом, иначе мы не услышали бы выстрелов и не прибежали посмотреть, что случилось.

Василий выругался про себя. Если бы эта дура не кинулась очертя голову в самое пекло, они спокойно выследили бы лошадей, узнали, где эта деревня и вернулись бы сюда с подмогой. И тогда они были бы силой, а не бесправными пленниками.

Но, по крайней мере, с атаманом этих горных разбойников, Лятцко, можно будет легко договориться. Главной чертой его характера была алчность, и все для него имело свою цену.

– Будь так любезен, Павел, убери нож от моей лопатки. Лятцко не любит порченый товар.

– Забудь о Лятцко, парень. Он отправился в Австрию на сучью свадьбу. Я вместо него.

Василий узнал все, что хотел. Теперь придется иметь дело с безумцем вместо рассудительного Лятцко. Слово «сучья», несомненно, относилось к дочери Лятцко – Арине. Павел любил ее, но много лет назад она предпочла Штефана, и потому Павел так сильно его ненавидел. Кроме того, в схватке со Штефаном Павел дважды терпел поражение и теперь ненавидел всех аристократов.

– Поздравляю с повышением, Павел, но не можем ли мы продолжить беседу у тебя в деревне, возле горящего очага?

Павел загоготал, и к нему присоединилась по крайней мере половина его людей. Тем не менее нож наконец убрали; Павел подошел поближе, чтобы забрать у Василия саблю, и тут он заметил Александру.

– Опять женщина? – Окинув Александру взглядом, Павел вновь повернулся к Василию и с улыбкой уставился на него:

– Оказывается, сегодняшний день удачнее, чем я думал. Она стоит столько же, сколько та, другая?

Павел имел в виду Таню, которую разбойники захватили в прошлом году, и ее освобождение обошлось Штефану в пятьсот рублей золотом. Василий был готов заплатить целое состояние за лошадей Александры – их цена не вызывала сомнений, но ценность девушки пока еще была неясна, и, значит, необходимо доказать, что она не стоит ни гроша, и не столько ради экономии, сколько потому, что Павел был мстительным и подлым мерзавцем. Но граф не мог сделать этого должным образом, когда она стояла рядом и гневно смотрела на него. Василий и без того был зол на девушку, а ее присутствие и взгляд сердили его еще больше.

С неподдельной досадой в голосе Василий ответил:

– Можешь оставить ее себе. Ты окажешь мне услугу!

Даже учитывая, что их разделяло несколько шагов, до Василия донесся судорожный вздох Александры, и Павел тоже не мог не услышать этого изъявления негодования. Он уже поверил, что у Василия нет к ней особого интереса, а в своей казачьей одежде она едва ли могла показаться соблазнительной. Но этот звук привлек внимание атамана, желая получше разглядеть лицо Александры, Павел приподнял ее подбородок.

Руки девушки были связаны за спиной, а со всех сторон ее окружали бандиты, но ее ноги были свободны, и Александра изо всех сил лягнула Павла. Раздался дикий вой. Кое-кто рассмеялся, и насмешка усугубила боль. Павел прыгал на одной ноге вокруг Александры и одновременно потирал ушибленную голень, выделывая невероятные па на скользком снегу, и казался устрашающе свирепым и готовым на все, вплоть до убийства, жертвой которого могла стать Александра.

Василий сделал шаг вперед, но оказался недостаточно проворным и не успел перехватить занесенную для удара руку.

Когда они перестали барахтаться на скользкой заснеженной тропинке, Павел недоверчиво воззрился на Василия. Василий испытывал то же чувство. По-видимому, холод не только сделал медлительными его движения, но и сковал его ум – иначе нельзя объяснить такое глупое поведение. Графа не подстрелили, видимо, только потому, что люди Павла не могли поверить в такую глупость и застыли в изумлении.

Василий поставил Павла на ноги и отряхнул его одежду.

– Прости, но никто не может ее бить, кроме меня. Я этого не выношу.

Такая позиция была вполне понятна Павлу, но тут Александра, до сих пор молчавшая, вдруг обрела голос:

– Вы об этом еще пожалеете, Петровский. Василий даже не взглянул в ее сторону:

– До сих пор ты молчала, баба, так молчи и дальше!

Насторожившись, Павел по очереди оглядел их, но внезапно его настроение изменилось, и, почти улыбаясь, он обратился к Василию:

– Ну что же, сам понимаешь, это влетит тебе в копеечку, кардинец. Граф вздохнул:

– Я так и думал.

Глава 20


Еда была сытная и обильная, но Василий желал только тепла. Он продрог до костей и никак не мог согреться, несмотря на то, что посреди комнаты возвышалась жаркая глиняная печь. Принадлежавшая Лятцко единственная хата в деревне состояла из одной большой комнаты, служившей местом для сходок. Остальные обитатели селения ютились в жалких лачугах, способных вместить только одну семью.

Руки Василия согрелись, и онемение прошло, но снег набился в сапоги, ноги промокли и все еще оставались ледяными. Он понимал, что в мокрой одежде не согреется никогда, и опасался, что Александре приходится еще тяжелее.

Но у нее не вырвалось ни одной жалобы. Девушка ни на кого не смотрела, а Василия не замечала особенно старательно. Скрестив ноги, она сидела на походной койке, держа тарелку с едой на коленях, и время от времени пальцами отправляла в рот очередной кусок. Предложенная ей ложка лежала рядом на одеяле. Похоже, она даже не знала, что с ней делать.

Василий уже почти привык к ее застольным манерам, но хозяева были явно удивлены. Даже у горных разбойников манеры были лучше, чем у его невесты. Но сейчас граф был даже рад этому, потому что они приняли Александру за крестьянку и сбросили со счетов. Более того, он свернул бы ей шею, если бы она вдруг обнаружила лучшие манеры. Александра по-прежнему была в толстом и грубом шерстяном плаще, застегнутом до самого горла. В ярком свете Василий заметил, что на груди он насквозь промок и покрыт пятнами, видимо, оттого, что ее ткнули лицом в снег. Ее прекрасные груди, должно быть, заледенели, а соски отвердели и поднялись, превратившись в маленькие бутоны, готовые для его ласк…

Безмолвно застонав, Василий прикрыл глаза рукой. Что, черт возьми, с ним происходит? Напротив него сидел Павел, в компании других бандитов, позади сновала какая-то крестьяночка, наполняя кружки пивом и раздавая комплименты и поздравления своим односельчанам за хитрость И отвагу. А он, вместо того чтобы выловить из разговора какую-нибудь полезную информацию, которую можно было бы использовать к своей выгоде… Чем занимался он?

Единственное, что заинтересовало в их беседе, так это то, что разбойники, оказывается, не случайно наткнулись на них в горах, а знали о путешественниках заранее. По-видимому, жители деревни, расположенной по другую сторону горы, регулярно доносили бандитам о появлении всяких толстосумов, переправляющихся через перевал. Короткие дороги, известные только местным жителям, соединяли эти две деревеньки напрямую, и за несколько часов можно было добраться из одной в другую, чтобы сообщить нужные сведения. А сегодня им повезло еще и с погодой, потому что буря, разыгравшаяся этой ночью, помогла разбойникам заполучить желаемое без боя.

– Кто она тебе?

Александра в упор посмотрела на Василия, и тому стало ясно, что она незаметно прислушивалась к каждому сказанному бандитами слову. Но он не собирался повторять ошибку и отвечать по-русски, чтобы снова задеть ее чувства. Александра была слишком непредсказуемой, и граф не мог рассчитывать на ее содействие, чтобы выбраться из этого трудного положения, в которое они, кстати, попали по ее вине. Стоит ей только разозлиться, и она набросится на него не хуже бандитов.

Поэтому Василий ответил по-кардински:

– Ее отец отдал девушку мне. И я решил некоторое время позабавиться с нею.

Бросив взгляд на Александру, Василий убедился, что она не поняла кое-каких тонкостей в его ответе, и почувствовал облегчение. Все-таки существовала вероятность, пусть и небольшая, что она знакома с кардинским.

– И ты забавляешься с ней с помощью тумаков? Павел упорно продолжал говорить по-русски, чтобы смутить Василия, и тот это понимал. Александра резко вскинула голову. Граф подумал, не должен ли он снова попытаться заговорить по-кардински. Но раз уж Павел создал определенное впечатление своими вопросами, то не стоило рисковать, и поэтому Василий предпочел ответить по-русски. Если Александра настолько глупа, чтобы привлечь к себе внимание, вмешавшись в разговор, то пусть расхлебывает сама.

Золотистые глаза Василия остановились на Павле; некоторое время граф молча смотрел на него, а потом ответил:

– Кажется, я сказал, что никто не смеет ее бить, кроме меня. Но я считаю это не забавой, а только необходимостью. Честно говоря, она частенько заслуживает порки.

– Но ты собираешься оставить ее себе, верно?

– Да, пока она мне не надоест, я подержу ее у себя, и она должна остаться моей и только моей, иначе я потеряю к ней всякий интерес, Павел пожал плечами, что означало полное понимание. Вещи, побывавшие в употреблении, теряют свою ценность. Теперь они могли перейти к делу.

– Пятьдесят рублей и не более того, – предложил Василий; по его лицу было ясно, что и эту сумму граф считает слишком высокой. Он уселся поудобнее, положив руку на спинку стула. – Разве не такую цену Штефан дал в тот раз за Арину?

Упоминание об Арине было рассчитанным риском со стороны Василия. Впрочем, он уже догадался, что прислуживавшая им женщина принадлежит Павлу – это было видно по тем взглядам, которыми они обменивались, а еще по тому, что прочие мужчины держались от нее подальше. Павел мог или взорваться, испытав приступ ревности, как всегда, когда речь заходила об Арине, или перевести разговор в другое русло, потому что его любовница была рядом и все слышала.

– Твоя крестьянка Арине в подметки не годится! – возмутился Павел, махнув рукой в сторону Александры.

Негодование? Это было лучше всего, и на такой результат Василий даже не рассчитывал.

– Ты, конечно, прав. А ты бы сколько предложил? Двадцать пять?

– Сорок пять, – поспешно ответил Павел, по-видимому, поняв свою ошибку.

– Ну что ж, вопрос решен, и никто не в обиде, – бесстрастно заметил Василий. – «Кроме Александры», – подумал он про себя. – По рукам. Кстати, а за кого выходит замуж Арина?

Павел с отвращением сплюнул:

– Австрийский герцог ей надоел, и она нашла себе графа. Тот, наверное, свихнулся, раз женится на ней.

Василий знал, что лучше этого не делать, но не смог удержаться и не позлорадствовать:

– Должно быть, Лятцко в восторге от такого зятя?

– Лятцко просто хочет выдать ее замуж, – не то прорычал, не то проворчал Павел. – И ему наплевать, за кого. А что касается тебя, граф Петровский, я думаю, мой лучший друг Штефан не поскупится. Лошадей, разумеется, я оставлю себе, а твой выкуп…

– Такие лошади в горах бесполезны, и ты прекрасно это знаешь, Павел. Я заплачу тебе три сотни за всех.

Павел рассмеялся:

– Ты думаешь, я не знаю, каких лошадей любит твой братец? Если они ему нужны, пусть раскошелится, иначе они останутся у меня.

Василий и представить себе не мог, откуда у Павла такое мнение, но быстро сообразил, что нужно немедленно разубедить его, иначе им никогда не получить табун обратно.

– Видишь ли, мне подарила их моя невеста, а Штефан не любит белых. Он считает их нежизнеспособными, нечистокровными, капризными и не стоящими даже кормежки. Я и сам захватил их с собой лишь потому, что решил заняться коневодством и пустить их на племя. Но раз уж они достались мне даром, мне все равно, что с ними будет. Право же, это так. В общем, триста за всех, и дело с концом.

– Тысячу за каждую, и ни копейки меньше, – злобно возразил Павел.

Василий почувствовал, что взгляд синих, как небо полуночи, глаз Александры вонзился в него, как кинжал. Только что он оскорбил ее «деток» и был удивлен, что еще не получил тарелкой по голове. Но не сдавался.

– Совершеннейшая нелепость, – сказал он самым насмешливым тоном, на какой только был способен. – Если ты не хочешь говорить серьезно, то нет смысла продолжать.

– За все заплатит Штефан, – убежденно возразил Павел. – А за тебя он уплатит пять тысяч, нет, десять!

– Да ты с ума сошел!

Кулак Павла с силой опустился на стол:

– Он мой должник! Если не заплатит, то, поверь, я с радостью отправлю ему тебя по кусочкам.

Василий устал, замерз, а теперь еще и рассердился, но старался сохранить присутствие духа и рассуждать разумно.

Наклонившись вперед, он скрестил руки на столе и, прожигая взглядом Павла, очень тихо сказал:

– Не стоит произносить угроз, которых ты не можешь осуществить. Это ослабляет твою позицию.

– С чего ты взял, что я не могу осуществить их?

– Потому что мы оба знаем, что, если со мной случится несчастье, Штефан придет сюда со своими солдатами и сотрет эту деревню с лица земли. Выбирай: смерть или выгода. О чем ты думал, когда крал моих лошадей?

Павел побагровел – но не от гнева, а от досады, что оказался в затруднении, и теперь приходится снова идти на попятный. Наверняка, он упивался своей ролью атамана, но ведь рано или поздно вернется Лятцко, и придется держать ответ перед ним.

Понимая это, Василий решил слегка ослабить нажим и дать Павлу возможность отступить достойно.

– И забудь о Штефане, Павел. – Платить буду я, а не Штефан, обдумай мое предложение, и утром мы снова поговорим. А пока что, нам с моей бабой нужно малость обсохнуть и побыть наедине.

Как и рассчитывал Василий в толпе бандитов захихикали, и Павел, багровый от гнева, сначала долго молчал, но потом присоединился к общему хохоту. Правда, его смех вовсе не казался веселым.

– Ну, ладно. Вы можете сохнуть, а мы пока обмоем удачу.

Глава 21


Их впихнули в пустую кособокую хижину, принадлежавшую одному из тех, что сейчас отправились вместе с атаманом в Австрию. В развалюхе имелось несколько стульев, стол, узкая кровать, кое-какая утварь и несколько одеял – но все личные пожитки хозяин этого жилища увез с собой – видать, не слишком-то доверял своим товарищам. Печку не топили уже несколько недель, и в доме было едва ли не холоднее чем снаружи.

Единственное окно оказалось заколоченным досками, и, поскольку лачуга не запиралась, их новые хозяева забили прежде, чем уйти, и дверь толстой доской.

У халупы было одно достоинство – они с Александрой наконец-то оказались в уединении. Единственная оставленная им свеча отбрасывала вокруг себя теплый живой свет. В углу валялась охапка дров, но очень маленькая, потому что и печка в доме тоже была совсем крошечной. Потребовались бы часы, чтобы согреть лачугу, но Василий не собирался ждать так долго. Однако огонь им был необходим.

Убедившись, что его страж ушел, Василий направился к поленнице, но не успел он дойти до печки, как у его плеча просвистела деревянная миска.

– Что за черт?.. – Граф обернулся, но тут же был вынужден сделать резкое движение, чтобы уклониться от тарелки, пролетевшей в опасной близости от его головы. Александра стояла у буфета, где к ее услугам был целый набор метательных снарядов, и, судя по всему, она собиралась пустить их в дело все. Учитывая небольшое расстояние, разделявшее их, Василий решил поскорее объясниться:

– Все, что я говорил о твоих лошадях, Александра, было сказано лишь для того, чтобы сбить цену, потому что Павел заломил слишком много. Или ты не хочешь получить их назад?

Ответом была стеклянная кружка, пущенная с удивительной точностью. Так, значит, лошади тут ни при чем?

Василий стал медленно приближаться, пытаясь заговорить снова:

– То, что я говорил о тебе, не имеет никакого отношения к цене. Если бы Павел понял, какую важность ты представляешь для меня, то счел бы своим долгом обидеть и унизить тебя, прежде чем снова продать мне. Он непредсказуем и мстителен. Он считает, что, навредив мне, вредит и Штефану, и сделает все, чтобы только досадить Штефану, которого ненавидит.

Василий увернулся от очередного снаряда, но почувствовал, что он на верном пути. Однако, судя по всему, граф еще не добрался до сути, потому что меткость девушки возросла.

Василий понизил голос и заговорил уже угрожающе:

– Давай, Алин, выкладывай, что у тебя на уме, пока я не потерял терпение.

Еще одна тарелка разбилась о стену позади него, однако на сей раз ее полет сопровождался выкриком:

– Двадцать пять рублей?

Господи, ну конечно же! Опять это чертово женское самолюбие! А он-то воображал, что Александра особенная, но, конечно, ошибся: все бабы нормальны только до поры до времени.

– Ты же слышала, что Штефан заплатил за Арину всего пятьдесят, – заметил он.

– Арина – шлюха, и в этом случае цена вряд ли имеет значение. А кто была та, другая, и сколько ты за нее заплатил?

Василий не успел увернуться и получил в грудь доской для резки хлеба. От неожиданности он не сразу сообразил, что Александра уже отошла от буфета и направляется к более весомым предметам обстановки, таким, например, как поленья у печки.

Василий рванулся через всю комнату и, обхватив ее сзади за талию, приподнял и несколько раз сильно встряхнул. Александра вскрикнула и начала лягаться, норовя угодить ему по колену. Он снова встряхнул ее. Шапка Александры свалилась, а волосы рассыпались по лицу. Они были шелковистыми и холодными и пахли весенними цветами.

– О какой другой ты говорила?

– Опусти меня на пол!

– Только когда ты успокоишься, – возразил он, – так что за другая женщина?

– Та, которую упомянул… твой друг…

– Он мне не друг…

– Когда он спросил, стою ли я так же дорого, как другая!

В ее голосе звучала такая ярость, что теперь, наконец, Василий понял, почему Александра смотрела на него с такой ненавистью там, на снегу, когда Павел задал ему этот вопрос.

– Так ты ревнуешь, Алин? – спросил он совсем тихо, касаясь губами ее уха.

Василий представил себе, как она извивается в его объятиях, но ее голос прозвучал как всегда жестко и упрямо:

– Отвечай на мой вопрос, Петровский!

– Сначала ответь на мой, а иначе я выполню свое обещание изнасиловать тебя, если ты меня разозлишь.

– Ты сукин сын!

Его руки плотнее сомкнулись на ее талии.

– Ввиду необычных обстоятельств я собирался временно отложить наказание, но…

– Я вовсе не ревную, – поспешно перебила Алин, – но женщины, с которыми ты попытаешься улечься в постель, почувствуют остроту моего ножа. И я сказала тебе почему.

– Да-да, потому что я принадлежу тебе, – ответил граф тоном, ясно говорящим, что он слишком часто это слышал. – Для меня, лапочка, это попахивает ревностью.

– Что бы это ни было, но внакладе остаешься ты, – зарычала ока. – А теперь, кто она такая?

– Королева Татьяна.

– Кто?

– Жена моего кузена, хотя тогда она была всего лишь принцессой. Она выросла в Америке, потом потерялась, но это длинная история, и я не уверен, что тебе будет интересно. Ну, а теперь тебе не стыдно за свои подозрения?

– В отношении мужчины, лишенного чувства чести? Я так не считаю, – возразила она. – И сколько за нее заплатили?

Василий вздохнул:

– Пятьсот рублей, и, прежде чем ты попытаешься сравнить себя с принцессой, тебе следует знать, что это самая высокая цена за женщину, которую назначал сам Лятцко. Однако мой кузен был слишком зол, чтобы торговаться. Он просто хотел вернуть свою невесту. Но, заплатив так много, Штефан создал опасный прецедент, вот почему Павел выдвигает такие нелепые требования.

Александра чрезвычайно высокомерно возразила:

– Цена, которую он назначил за моих лошадей, ничуть не нелепа.

– Ты не понимаешь главного, Алин. Это простые люди с простыми потребностями. Они и выживают-то здесь, в горах, только потому, что не требуют от жизни слишком многого. Те, кого они грабят и за кого берут выкуп, чаще всего просто раздражены временными неудобствами. Но если бандиты начнут зарываться, кто-нибудь по-настоящему разозлится и предпримет решительные действия. Лятцко это понимает, а у Павла просто не хватает здравого смысла.

– Стало быть, никакой опасности нет?

– Будь здесь Лятцко – несомненно. Но пока всем заправляет Павел, нельзя быть уверенным ни в чем. Особенно, если речь идет о нас. Я уже говорил, что он очень ненавидит Штефана.

– А теперь, Петровский, можешь опустить меня на пол.

Василий обрадовался этой просьбе, ибо держать ее так долго на весу было затруднительно, потому что в теле его возникали соблазны, которые мозг отчаянно пытался отмести.

– Больше ничем не будешь в меня швырять?

– Думаю, некоторое время смог обойтись без этого.

Ее сарказм был более обнадеживающим, чем прямой ответ: Василий давно заметил, что в гневе Алин отличалась редкостной прямотой.

Граф бережно опустил ее и, едва перестав ощущать близость ее тела, вновь почувствовал пронзительный холод и повернулся к поленнице.

Он не знал, как Александра воспримет такое предложение, но сделать это было необходимо.

– Нам надо избавиться от мокрой одежды.

– Знаю, – послышался у него за спиной слабый голос.

Неужели у нее тоже есть здравый смысл? Но вдруг Василий осознал – и это было подобно удару, – что она собирается снять с себя одежду. А ведь они вдвоем в запертой комнате, и рядом есть постель! Василий немедленно почувствовал острейшее желание и застонал.

– В чем дело? – забеспокоилась Александра.

– Ничего, – ответил склонившийся над дровами Василий, но при этом как-то странно застыл на месте.

– Огонь, Петровский, – нетерпеливо напомнила она, – или ты думаешь, что без огня мы переживем эту ночь?

Он-то знал, что в любом случае не переживет эту ночь, и потому перестал волноваться, но взяв себя в руки все-таки сделал все необходимое, чтобы затопить печь.

– Скажи мне, почему Павел так не любит твоего кузена? – поинтересовалась девушка.

Великолепно. По крайней мере можно отвлечься от того, чем она там занимается у него за спиной.

– Павел был влюблен в Арину и, по-моему, до сих пор ее любит. Но та оказалась ему не по зубам, а лет восемь назад она встретила Штефана – тот был еще крон-принцем – и стала его любовницей. Потом они поссорились, и Арина вернулась к отцу. Штефан приехал, чтобы помириться с ней, и дело окончилось тем, что ему пришлось заплатить Лятцко пятьдесят рублей за то, чтобы тот отпустил ее обратно. А Павел настаивал, чтобы Штефан сразился за право забрать Арину.

– И он это сделал?

– Да.

– Звучит романтично. Василий фыркнул:

– Ничего романтичного. Павел вел нечестную игру и все-таки проиграл. Но беда в том, что он не умеет проигрывать. Когда захватили в плен Танго…

– Кто такая Таня? – Ее голос опять зазвучал резко, но Василий не обратил на это внимания.

– Татьяна настаивает, чтобы ее называли только так. Я же говорил, она выросла в Америке и своего полного имени не знала до прошлого года… но я отвлекаюсь. Так вот, ее захватили в плен, и Штефану пришлось опять ехать сюда, а Павел увидел в этом возможность взять реванш. Он снова вызвал Штефана на бой, на этот раз на ножах, с единственной целью убить его.

– Я так понимаю, что этот бой он тоже проиграл?

– Да, но ты же его слышала. Он до сих пор не успокоился, даже несмотря на то, что Лятцко предупредил его, что сам убьет Павла, если тот еще раз вызовет Штефана.

– Лятцко здесь нет, и… ты думаешь, он вызовет тебя до того, как все это кончится?

Что это? Неужели он слышит в ее голосе нотки беспокойства? Да нет, это просто игра воображения. Чтобы Александра за него беспокоилась? Да легче корову научить танцевать.

– Он был бы идиотом, если бы сделал это, – хмыкнул Василий.

– А что, он кажется тебе умным? – спросила Александра настолько бесстрастным тоном, что граф чуть было не рассмеялся и удивился сам себе: с каких это пор он стал находить ее шутки забавными?

Наконец огонь разгорелся и оказался вовсе не таким слабым, как опасался Василий. Конечно, требовалось много времени, чтобы комната как следует прогрелась, но все-таки гораздо меньше, чем Василий думал поначалу.

Он обернулся, чтобы предложить Александре придвинуться ближе к печке, перед тем как снять одежду, и застыл, как громом пораженный, увидев, что она уже завернулась в одеяло, а плащ, штаны и рубашка висят на спинке стула. Ноги ее были обнаженными, и у Василия захватило дух. Все мысли вылетели у него из головы, уступив место одной, от которой он уже не мог избавиться: была ли она совсем обнаженной под этим одеялом или на ней оставалось какое-то белье? Он чувствовал великий соблазн спросить ее об этом, хотя чертовски хорошо знал, что никогда не осмелится.

Василий принялся старательно изучать комнату, но не смог найти ни одного предмета, на котором мог бы остановить взгляд, чтобы хоть как-нибудь отвлечься. Может, надо было попросить отдельное помещение? Черт, да он совсем спятил.

– Ложись в постель, – выпалил Василий. – Я буду спать на полу.

– Не будь дураком. Не могу сказать, что мне это по душе…

Он резко повернул голову и выразительным то ном перебил:

– В этом мы с тобой оба сходимся.

– Но мы взрослые люди, а постель всего одна, и стоит тебе снять сапоги, ты сразу убедишься, что холод идет от дощатого пола, просачивается сквозь половицы и завтра утром ты уже будешь простужен так, что…

– Я все понял, Алин! – рявкнул он в ответ, хотя, пожалуй, чересчур громко. Она вся сжалась от его окрика.

– Можешь попробовать докричаться до кого-нибудь, чтобы тебе отвели отдельное помещение, но вряд ли тебя услышат: наши бандиты, кажется, по уши увязли в своей гульбе.

Он тоже так считал, но это не имело значения. Василий ее хотел, то есть не он, а его тело, а ему частенько случалось позволять инстинктам брать верх над разумом. Но на этот раз он не мог этого допустить и боялся даже подумать о том, как сильно его влечение к этой девушке.

– Ты, конечно, права. Просто я не ожидал, что ты окажешься столь рациональна в этом вопросе.

Александра презрительно вздернула подбородок, но тело ее напрягалось еще сильнее.

– Нет ничего сверхъестественного в том, чтобы поделиться теплом своего тела в такую ночь, – сообщила она. – Но не делай из этого необоснованных выводов. Петровский. Конечно, я предпочла бы чье-нибудь другое тело, однако выбора нет…

– Ложись в эту чертову постель и спи, – рявкнул он. – Для меня утро наступит нескоро.


Стоя у печки и собираясь раздеться, Василий ощущал на себе ее взгляд. Он знал, что этого просто не может быть, что его воображение сорвалось с цепи и обезумело, потому что Александра не могла проявлять к его телу никакого интереса. Кроме того, она, должно быть, уже уснула – он выждал достаточно долгое время. И, тем не менее, он представил, как Александра разглядывает его, и возбуждение Василия возросло до такой степени, что он испытывал уже физическую боль.

Конечно, это просто издевательство над собой – улечься с ней в одну постель. Девушка плотно закуталась в одеяло, а сверху навалила все, что только смогла отыскать, но едва Василий лег рядом, как почувствовал жар, исходящий от ее тела.

Истомившись от холода, он потянулся к этому теплу с такой силой, с какой никогда в жизни не тянулся ни к одному женскому телу, и это влечение не было только чувственным. Телесное притяжение имело место, но существовала и иная потребность, столь же древняя, как и плотское желание, – простая потребность в тепле.

И все же он не осмеливался удовлетворить эту потребность. Возбуждение графа было настолько сильным, что, уступив тяге к теплу, Василий неминуемо потерял бы контроль над собой. Итак, он лежал, начиная уже дрожать, и стискивал зубы, чтобы они не стучали, и разрывался между двумя исконными человеческими потребностями.

Рассуждая логически, в конце концов он тоже согреется, как согрелась Александра, да и возбуждение его рано или поздно уляжется, и, возможно, ему даже удастся уснуть, но до тех пор графу предстояло пережить и перестрадать худшую ночь в жизни. Желаемое было совсем рядом, только руку протяни, но с тем же успехом могло бы находиться за тысячи верст от него, результат был бы тот же.

Но все же можно попробовать лечь поближе, не касаясь ее. Постель была узкой. Василий лежал лицом к Александре и уже оказался к ней совсем близко. Еще несколько вершков и…

Александра судорожно вздохнула и вскочила как ошпаренная, когда его колено случайно коснулось ее.

– Боже, да ты замерзаешь!

Нырнув руками под одеяло, она схватила его ногу, положила к себе на колено и быстро начала растирать ее своими теплыми ладонями.

Одеяло сползло с ее груди и держалось только на плечах, но положение Василия было невыгодным, и он не мог видеть то, что сейчас открывалось взору.

– Неужели у тебя не хватило ума вытянуть ноги перед огнем? – говорила она язвительным тоном. – Разве тебе неизвестно, что если ноги останутся холодными, ты никогда не согреешься!

Однако одна частица его тела была весьма разгоряченной, можно сказать, пылала, что ставило под сомнение ее слова. Но Василий не стал просвещать ее на этот счет, кроме того, он думал сейчас не о холоде: он думал о ней. Думал о ней, лежащей обнаженной в этой постели, думал о том, чтобы лечь обнаженным с нею рядом, представлял, как она поворачивается к нему, и то, что совершенно естественным образом потом между ними происходит. Вдруг он подумал, что вот она сидит, растирая руками его ноги и отчитывая его, и делает это так, словно это самая естественная и привычная вещь в жизни.

Тот факт, что Александра обращалась с ним как с ребенком, уже был для Василия потрясением, но то, что она касалась его тела, хотя и совершенно не чувственным образом, придавало всему этому вовсе не детскую окраску. Было непостижимо, как это она вообще дотронулась до него.

Василий никак не мог взять в толк, зачем Александра это делала. Ну, например, почему настояла на том, чтобы лечь вместе? Может быть, перед лицом общих неприятностей она решила на время забыть их распри или…

При мысли о том, что могла быть и другая причина, сердце Василия заколотилось так сильно и громко, что его можно было бы услышать на расстоянии. Неужели Александра тоже сгорает от желания, но была слишком застенчива, чтобы дать понять об этом после всего, что произошло между ними?

Его ноги быстро согревались, и онемение проходило. Через несколько минут Александра нетерпеливо сказала:

– Давай-ка сюда другую!

Василий мгновенно подчинился и вскоре почувствовал, что всему телу стало теплее: то ли от ее заботы, то ли от собственных мыслей.

– Спасибо тебе, – проникновенно сказал он, когда Александра наконец перестала растирать его ноги.

Она ответила коротким кивком и улеглась в постель и отвернулась к стене.

Отбросив осторожность, Василий принялся бессовестно лгать:

– Я все еще мерзну, Алин. Мне показалось, ты сказала, что нам следует подарить друг другу тепло наших тел…

Перевернувшись на живот, Александра взбила подушку и застонала. Василий счел это добрым знаком.

– Ты передумала? – спросил он, стараясь, чтобы в его голосе звучало нечто среднее между равнодушием и разочарованием, а в его состоянии это было настоящим подвигом.

Девушка вздохнула:

– Нет, отчего же? – И строго добавила:

– Но только если ты будешь держать руки на привязи.

Итак, никакого одобрения с ее стороны. Потом она снова повернулась на бок и слегка подвинулась назад, к стенке, Василий придвинулся ближе, и теперь ее спина касалась его груди, но он желал, чтобы их тела касались друг друга везде, и придвинулся еще ближе. Александра выразила свой протест, попытавшись отодвинуться, но Василий последовал за ней, и, так как дальше отодвигаться было некуда, она сдалась. И снова вздохнула.

Это был весьма хитрый способ совращения. Василий как бы случайно касался ее тела в одном месте, потирал в другом, ворочался, вытягивался, щекотал теплым дыханием ее шейку – ничего открыто угрожающего, и, тем не менее, весьма действенно. Он чувствовал, как тело Александры, окутанное его обволакивающим теплом, постепенно расслабляется, но тут та часть его тела, что жила по собственным законам, прижалась вплотную к ее ягодицам.

Девушка вся напряглась:

– Мне кажется. Петровский, ты уже согрелся. Пожалуй, это было даже преуменьшением, но он взял себя в руки и прошептал ей на ухо:

– Так почему же я все еще дрожу?

– Я не понимаю. Василий тут же перебил ее:

– Конечно, ты не понимаешь, ведь ты завернута в одеяло, а надо просто укрыться им сверху и чтобы я лежал рядом.

– Петровский… Он снова перебил ее:

– Подвинься поближе, и ты убедишься.

– Нет, я верю тебе на слово.

– Вот и я тоже поверил тебе на слово, а ты не хочешь поделиться со мной своим теплом, – укоризненно заметил он. – Или под одеялом на тебе совсем ничего нет?

– Есть, но…

– Тогда какая разница, если ты его сбросишь? Мне кажется, что поделиться означает…

Не снимая верхних одеял, Александра сдвинула то, в которое завернулась, вниз, к бедрам, и дважды обернув им поясницу, как бы создала таким образом нечто вроде щита между собой и той частью его тела, которую чувствовала.

Василий чуть не рассмеялся вслух. Она знала, что он желает ее, но не стала говорить об этом. Он прекрасно был знаком с подобной игрой. Вместо того чтобы изобразить негодование, вскочить с постели, показать, что она обижена и возмущена, Александра была склонна играть в эту игру, изображая притворный протест. Значит, Василий должен предпринимать все новые и новые шаги, а она будет продолжать притворяться, что не понимает, к чему идет дело. Это будет великолепно разыгранная партия, а результат удовлетворит обоих.

И хотя внутренний голос твердил ему, что Александра слишком пряма и бесхитростна для таких игр, Василий предпочел не слушать его.

Вместо этого он решил пойти по проторенной дорожке, хотя, как опытный соблазнитель, и понимал, что с этой, ни на кого не похожей женщиной, требуется честность и только честностью можно выиграть эту игру.

Но пока еще рано – предостерегал его внутренний голос. С Александрой необходимо терпение, и он должен его проявить даже, если бы оно его убило, а Василий чувствовал, что так вполне может случиться.

По-прежнему не касаясь ее, Василий постарался лечь так, чтобы окружать девушку со всех сторон своим телом. Он не видел ее одежды, но почувствовал, что это какая-то безрукавка из толстой и грубой ткани, без всяких оборок или фестонов. Василий представил Александру облаченной в шелка и кружева и с трудом удержался от стона.

Через минуту он прижался к ней лицом и нежно потерся о ее затылок. По Александре пробежала ответная дрожь, и Василий не упустил этого.

– Если тебе холодно, – хрипло сказал он, – мои руки к твоим услугам.

– Нет! Мне не холодно! – заверила она. – Собственно говоря, мне становится слишком жар…

– Не могу выразить, как это меня воодушевляет, Алин, – ответил он.

Она снова вздохнула, на этот раз с оттенком досады. Василий хотел, чтобы ее тело снова расслабилось, но Александра не поддавалась на его уловки.

– Ты боишься меня?

– Конечно, нет.

– Прекрасно, потому что мы будет мерзнуть до Тех пор, пока ты…

Василий не закончил фразы, ожидая, что девушка проявит любопытство. Такого рода тактика редко подводила его, не подвела и теперь, но прошло секунд десять, прежде чем она откликнулась.

– Что?

– До тех пор, пока ты не ляжешь на меня сверху.

Ее напряжение стало почти ощутимым, пока, наконец, не взорвалось восклицанием:

– Ну это уж чересчур!

Отчаяние заставило Василия действовать стремительно: его рука обвилась вокруг ее талии и потянула назад в постель, его грудь прижалась к ее груди, а губы – к губам, чтобы заглушить протест девушки и заставить замолчать хотя бы на минуту. У него оставались считанные секунды, чтобы одержать победу, и Василий знал это – он почувствовал, как она толкает его в плечо. Если он упустит время…

Александра проиграла. Она боролась с собой с того момента, как он снял рубашку и перед ней предстало его золотистое тело – гладкая кожа и мужественная фигура, куда более мужественная, чем она могла вообразить. Александра зажмурилась, чтобы отогнать это видение, испуганная ощущениями, вызванными в ней видом его обнаженной груди. И она уже была готова сказать, чтобы Василий лег спать на полу.

Но Александра этого не сказала. Должна была, но не сказала. И, когда его тело обвилось вокруг нее, в девушке вспыхнуло желание, чуть ли не вдвое более сильное, чем прежде, и она уже не могла ему противостоять. И граф не давал ей опомниться. Знал ли Василий, что она чувствовала? Что он заставил ее почувствовать?

Василий взял ее лицо обеими руками и поцеловал. Он был нежен. Не спешил. Он был настойчив, как никогда, и столь же убедителен. И он сводил ее с ума…

– Твое тело сводит меня с ума, любовь моя. Прости, но я не могу лежать рядом с тобой и не ласкать, не любить тебя.

Неужели это она сказала? Нет, это сказал он. И на сей раз обращение «любовь моя» не прозвучало насмешливо: нет, оно прозвучало нежно, как и следовало. Но Василий не дал ей ответить. Он снова поцеловал ее, на этот раз крепче и глубже, и она потонула в своих ощущениях, в этом пламени, в этом кипении – в нем. Александра тонула в нем и вместе с ним.

– Да, – задыхаясь, прошептала она, когда обрела голос.

– Что?

– Да, сейчас!

– О Боже, благодарю тебя, – прошептал граф, покрывая ее лицо поцелуями, и Александра улыбнулась, не вполне уверенная, что Бог имеет к этому какое-то отношение. Но Василий ничего не заметил, продолжая целовать ее шею, плечи, оставляя влажные и горячие следы на коже, ее тело вздрагивало, а он продолжал покрывать поцелуями ее руки, спину, ноги.

Одеяла полетели на пол. Теперь он был ей вместо одеяла, и Александра совсем не ощущала холода. Напротив, ей было слишком жарко, настолько, что впору было погасить этот жар, окунувшись в снег. Но желаннее снега был Василий. Его тело надвигалось на нее, и вот уже его талия оказалась у нее между ног, потом он спустился ниже и целовал ее тело сквозь глубокий вырез камзола, потом потянул шнуровку, и тело ее обнажилось – вершок за вершком сгорающей от страсти плоти.

Теперь уже и ее руки не лежали праздно: они изучали, ощупывали, пробовали его кожу, касались широких плеч, обнимали за шею, ерошили волосы, пропуская их сквозь пальцы и ощущая их шелковистость.

– О Иисусе, благодарю тебя. Они еще совершеннее, чем я думал, – прошептал Василий благоговейно, обнажив ее груди полностью и глядя на них как на икону. Александра всегда стеснялась своих грудей. Они были слишком пышными и часто приходилось бинтовать их, когда она работала или объезжала лошадей – в общем, от них было куда больше беспокойства, чем радости.

Но, похоже, Василий считал иначе, и Александра с изумлением смотрела, как он зарылся в них лицом и медленно поворачивает голову из стороны в сторону, целуя то одну, то другую. Лишь теперь она осознала его слова. Он не считал ее груди необычными, наоборот, находил их прекрасными и не уставал показывать свое восхищение снова и снова. Приподнимал их, ласкал, целовал и никак не мог оторваться. И эта атака вместе с тяжестью его мускулистого живота на ее бедрах привели Александру на край бездны, казалось, стоит только подтолкнуть ее, и она рухнет в эту пропасть. Василий это чувствовал. Он знал женское тело столь же хорошо, как и свое собственное, знал, как усилить наслаждение женщины, и знал, что Александра уже перешла черту – об этом говорили ее прерывистое дыхание, пальцы, вцепившиеся ему в волосы, и то, что ее тело изгибалось дутой и подавалось вперед, и то, с какой силой ее ноги обвились вокруг его талии. Василий с восторгом исследовал ее тело, но еще больше ему хотелось ощутить пик ее наслаждения, почувствовать его своей плотью. И он понял, что если сейчас же не войдет в нее, она испытает эту вершину наслаждения без него. Найдя ее губы своими губами. Василий легкими покусываниями попытался умерить ее страсть, а сам тем временем лихорадочно стаскивал с девушки оставшееся белье, но она уже перешагнула предел и оказалась такой же требовательной и страстной в любви, как и во всем остальном: как только Александра осталась совсем обнаженной, она обхватила его и с силой прижала к себе.

Василию повезло: он завял правильное и точное положение – Александра не могла больше ждать, ее бедра метнулись вперед, и его плоть скользнула в ее тело, в это влажное тепло, в это невероятно тугое и узкое пространство, и, миновав неожиданную преграду, Василий не сразу осознал ее значение.

Александра едва уловимо напряглась и издала судорожный вздох, который тотчас же подавила.

Василий склонился над ней, изумленный, но тут же забыл, что собирался сказать, увидев на ее лице выражение безумного восторга и почувствовав биение ее влажной плоти, вовлекавшей его все глубже и глубже, и в следующее мгновение он воспарил на волне такого полного наслаждения, какого никогда еще не испытывал в своей жизни.

Глава 22


Когда их тела слегка поостыли, они снова почувствовали холод. Василий опомнился первым и потянулся за одеялами, отброшенными раньше в порыве страсти. Когда он укрыл ее, Александра не сказала ни слова. Она была в шоке от случившегося, а при мысли о том, что за весь вечер ни разу не вспомнила о Кристофере, ей стало еще хуже. Александре ни разу не пришло в голову, что она ему изменяет. Эти проклятые ощущения настолько захватили ее, что все на свете потеряло смысл и значение по сравнению с потребностью удовлетворить свои желания.

Александра и не подозревала, что страсть может быть такой сильной и всепоглощающей, а теперь желала бы никогда и не знать об этом. Ей хотелось бы иметь основания обвинить во всем Василия, но их не было.

Обольщать женщин было его призванием и, насколько она знала, единственным занятием в жизни. А то, что он родился неотразимым, так это дар Божий, а не его собственная заслуга.

Во всем виновата только она одна. Она прекрасно сознавала, что делает, и сопротивлялась, сколько могла, но потом сдалась и получила от этого наслаждение. И это наслаждение… Александра не решалась больше думать о нем. Рядом с нынешним отвращением к себе подобные чувства просто неуместны. Но, о Боже, это было приятно, даже более чем приятно, это было просто замечательно!

Для первого раза Александра испытала самые лучшие ощущения. Но ей хотелось бы, чтобы все было иначе. По крайней мере, она чувствовала бы себя гораздо лучше, если бы все не было так чертовски восхитительно.

Василий тоже не мог перестать об этом думать, и неудивительно: ведь никогда в жизни он не испытывал ничего подобного. Конечно, если бы он не поспешил на первой стадии их близости, то уж вторая ни с чем не могла бы сравниться, но и без того то, что он испытал при первом же соприкосновении с ее лоном, было незабываемо. Никогда в жизни он не испытывал пик наслаждения с такой силой!

Но этим дело не ограничивалось. Он еще лежал на ней, стараясь прийти в себя, как вдруг это повторилось вновь, без всякого усилия с его стороны и только потому, что его плоть все еще находилась внутри ее тугого и горячего лона. Нет, не только поэтому. Само по себе это было слишком обыденно, чтобы вызвать такую реакцию, но ее девственность, как оказалось, настолько возбудила его, что он сам удивился собственному телу – весь богатый любовный опыт научил Василия отрицать это достоинство.

И как же он не догадался сразу! Ведь девственницу так легко распознать. В девственницах есть что-то особое, присущее только им. Но Александра была слишком отважной, слишком откровенной, слишком страстной, а в ее манере целоваться не было ничего даже отдаленно напоминающего поведение девственницы. Василий чувствовал себя обманутым, одураченным и легковерным, как шестнадцатилетний мальчишка.

И вместе с тем он испытывал некую радость, слишком примитивную, чтобы анализировать, и, конечно, не имевшую никакого смысла. Как будто для него имеет значение, принадлежала она кому-нибудь до него или нет – Василию всегда было плевать на это, для него было важно только наслаждение.

Пленники молча лежали, думая каждый о своем, и в комнате ощущалось быстро нараставшее напряжение. Василий испытывал потребность объясниться и пожаловаться на дар, так неожиданно предложенный ему, на дар, от которого он отказался бы, если бы знал о нем заранее, – во всяком случае, ему хотелось думать именно так.

Александра же не могла уснуть до тех пор, пока не убедит Василия, что происшедшее между ними ничего не изменило, по крайней мере ей хотелось думать именно так.

Когда общее напряжение достигло предела, Александра вымолвила:

– Помнишь, я однажды сказала, что на твоей судьбе поставлена печать? Теперь это не имеет значения, забудь.

Василий мгновенно поднялся, опираясь на локоть, – похоже, он и сам собирался сказать нечто столь же провокационное, и Александра почувствовала облегчение от того, что опередила его.

– Может, мне следует забыть и то, что ты оказалась девственницей? – в крайнем недоумении спросил он. – Почему, черт возьми, Алин, ты мне не сказала? Что бы ты обо мне ни думала, но у меня нет привычки совращать девственниц. Собственно говоря, я никогда этого не делал, и не могу приветствовать, что именно ты оказалась первой.

Граф говорил таким негодующим тоном, что Алин чуть не расхохоталась. Она считала, что способностью искупать грехи он обладает в ничтожной степени, но ей чертовски хотелось, чтобы Василий был лишен ее совсем. Черт возьми, ему-то чего беспокоиться?

– Почему я тебе не сказала? А почему я должна была сказать? – возразила она. – Я еще не была замужем.

– Ты русская, – не задумываясь сказал он и тут же осознал свою ошибку. «Пожалуй, этого достаточно, чтобы застрелиться», – подумал он и тут же поспешил исправиться:

– Я хочу сказать, что побывал при вашем русском дворе и не понаслышке знаю, насколько распущенны тамошние дамы, в том числе и незамужние. Если там и есть девственницы, то, вероятно, только младенцы.

– И то их следовало бы прятать от тебя подальше, да? – съязвила она.

Александре хотелось чувствовать себя более оскорбленной, чем на самом деле, но она и сама знала, насколько распущенными были некоторые аристократки. Но ведь он должен был чувствовать себя среди них как рыба в воде?

– И, конечно, – продолжала она сухим тоном, – я так похожа на этих придворных дам, что ты и не мог вообразить ничего другого. Верно?

Даже в темноте было видно, как кровь бросилась ему в лицо – только теперь Василий по-настоящему осмыслил свою ошибку, настолько очевидную, что даже идиот мог бы это понять. Конечно, Александра носила титул, но разве когда-нибудь она вела себя как дама-аристократка?

Однако граф не извинился: Алин бы весьма удивилась, если бы он это сделал.

– Но я припоминаю, – осторожно сказал Василий, – что у тебя была возможность исправить это впечатление.

Александра тоже вспомнила этот случай, когда он спросил, какое значение для нее имеет лишний любовник, если их и так уже было предостаточно. Она вспомнила и то, что не поправила его. Ох, уж эти впечатления! Ей хотелось создать о себе самое худшее мнение, и этот случай был одним из многих, ведущих к поставленной цели. Но чтобы ее еще и бранили за это? Кроме того, он мог решить, что если у него сложилось ошибочное мнение о ней в одном случае, то и все остальные ее недостатки – сплошное притворство. Поэтому Александра сказала равнодушно:

– С какой стати мне заботиться о твоем ошибочном впечатлении? Мне все равно, что ты обо мне думаешь?

И, почувствовав, что она уже на верном пути, Алин решила подлить масла в огонь:

– Кроме того, я думаю, ты все равно бы не поверил мне.

Это было равноценно тому, чтобы назвать его глупцом. А он таким себя и чувствовал. Он заклеймил ее прежде, чем узнал, а узнав, даже не подумал изменить свое мнение.

Конечно, теперь этот ярлык к ней подошел бы. Верно? Благодаря ему. Черт возьми, как это неприятно!

Но Александра не дала ему возможности высказать недовольство и снова ринулась в атаку:

– Кстати, давно хотела спросить, Петровский. Чем ты еще занимаешься, кроме того, что совращаешь женщин?

Такое невыгодное мнение о себе должно было бы привести графа в восторг, почему же у него возникло чувство, будто он оправдывался? Он не должен был этого делать. Ему следовало бы усвоить ее логику и мысленно убедить себя, что он равнодушен к ее мнению, но вместо этого Василий возразил:

– Ты предложила разделить постель, и я имел в виду именно это. Но объяснишь ли ты, какие у тебя были мотивы?

– Не те, что ты думаешь, самовлюбленный хлыщ, – ответила Алин, и то, что она вернулась к своей манере пользоваться оскорбительными словами, Василий счел добрым знаком, хотя слово «хлыщ» резануло его слух, как и прозвище «павлин», которым обыкновенно награждала его Таня. Но если ей нечего было ответить или она не хотела признаваться, то у него имелся своей ответ, и граф не собирался предоставить ей возможность уклониться от объяснения.

– Ну? – настаивал он.

– Ты прекрасно знаешь почему. И перестань искать в моих поступках скрытые мотивы, потому что их просто не было.

– Не было?

Александра яростно сверкнула глазами, но тотчас же пожала плечами и вздохнула:

– Я не хотела обижать, но раз уж ты настаиваешь на правдивом ответе, изволь, ты его получишь. Непривычному человеку нелегко переносить подобный холод. При такой температуре и умереть недолго, а как ни печально об этом говорить, ты не производишь впечатления крепкого малого. Твое тело кажется достаточно сильным, но вы, придворные щеголи, слишком привыкли к услугам своих рабов, вы слишком изнежены и любите роскошь. А смерть – это не тот способ, с помощью которого я хотела бы от тебя избавиться.

Василий рассчитывал услышать совсем другое, и его рассердило, что у нее нашлось вполне правдивое объяснение. Это он-то изнеженный придворный щеголь? Но Александра повторяла это слишком часто.

– Надо было бросить тебя, и все дела, – проворчал он, вставая и подходя к печке, где сохла его одежда. – Не понимаю, почему я этого не сделал.

Александра села на постели и смотрела, как он одевается. Вид его длинных ног и крепких ягодиц вызвал у нее приступ удушья. Неужели она снова готова попасться на ту же удочку после всего, что случилось? Это уже переходило все границы, и с неподдельным отвращением в ее голосе она сказала:

– Не огорчайся, Петровский, чтобы предстать передо мной в героическом свете, требуется нечто большее, чем вломиться в гущу бандитов и попасть ради меня в плен, так что я остаюсь при своем мнении: ты просто недостойный похотливый хлыщ, вот и все.

Он повернулся и отвесил ей насмешливый поклон.

– Как мило, что ты это говоришь. Ощетинившись, Александра сидела на постели не в силах придумать достойный и достаточно обидный ответ. Но когда Василий надел куртку и нагнулся за сапогами, она вдруг почувствовала нечто неприятное – какое-то движение в душе, подозрительно напоминающее раскаяние.

Если он все еще собирался лечь спать на полу…

– Что ты придумал, Петровский? Твоя одежда еще не высохла.

– Не имеет значения, – возразил граф, надевая сапоги, – потому что я ухожу. Ее брови удивленно поднялись:

– О! И ты знаешь, как пройти сквозь стены?

– Можно сказать и так.

Теперь уже полностью одетый, он подошел к Двери и, не замедляя шага, нажал на нее плечом.

Конечно, ничего не произошло. Должно быть, Василий был слишком измотан, и Александра, не скрывая торжествующей улыбки, уже приготовилась отпустить какое-нибудь насмешливое замечание, но тут он снова нажал на дверь, и, к ее великому разочарованию, планка с той стороны подалась, дверь покачнулась и открылась. По-видимому, дерево было гнилым.

– А раньше ты не мог об этом подумать? – язвительно спросила она.

– Прошу прощения, но тогда я еще недостаточно разозлился.

Поежившись от пронизывающего порыва холодного ветра, он вышел наружу, чтобы оглядеться. Большая изба Лятцко была ярко освещена, но все остальные дома казались темными. По-видимому, бандиты все еще праздновали победу и веселились.

Василий вернулся и остановился в дверном проеме:

– Ты идешь?

– Конечно, я не собираюсь оставаться здесь, когда дверь выломана, – ответила Александра и начала скидывать с себя одеяла, но тут поймала его взгляд:

– Ты имеешь что-то против?

– По правде говоря, имею, – ответил Василий, намекая на ее бесстыдное поведение. Скрестив руки на груди, он оперся спиной о косяк и улыбнулся:

– Но ты можешь считать это компенсацией за то, что я спасаю тебя столь негероическим путем…

Неужели ее укол достиг цели? Впрочем, разве имеет значение, что граф видит, как она одевается? Ведь он уже сделал нечто гораздо худшее.

– Как знаешь, – с вопиющим безразличием ответила она и двинулась к своей одежде, даже не прикрывшись одеялом, чтобы хоть отчасти соблюдать приличия. Василии отвернулся еще до того, как она натянула штаны, и добавил: «Совсем бесстыдница» – к списку ее недостатков. Александра же была вынуждена добавить одно достоинство к своему списку, но с надеждой подумала, что оно, вероятно, последнее.

Скоро они вновь вышли на дорогу и пустились в путь. Александра легко вычислила расположение конюшни, но это оказался старый сарай с прогнившими стенами, которые не могли защитить лошадей от холода. Внутри они обнаружили столь же дряхлую кобылу, которую Александра взяла себе, и кучу горных низкорослых лошадок, но не нашли и следа ее белых лошадей.

– Куда они могли их забрать? – вопрошала Александра.

Василий, полный негодования по поводу того, с какой поразительной скоростью воспряло его мужское естество при виде ее обнаженного тела, ответил коротко:

– Я и думать об этом не желаю.

– Без своих лошадей, Петровский, я отсюда не уйду, – предупредила она.

– Делай как хочешь.

– Не сомневайся, – огрызнулась Алин и потянула лошадь из конюшни.

Василий скрипнул зубами, но пошел за ней.

– Черт возьми, это их веселье может в любую минуту закончиться, у нас нет времени на поиски.

– Никто не просил тебя помогать. У графа возникло желание хорошенько встряхнуть Александру за плечи, но он знал, что это бесполезно: любые поиски отнимут меньше времени, чем споры с ней – ведь она так дьявольски упряма!

– Ладно, – согласился он. – У них должна быть новая конюшня. Вряд ли они еще пользуются старой, за исключением таких случаев, как сегодня. Посмотри-ка туда…

Александра тоже заметила это строение:

– Вон там, в противоположной стороне деревни!

– Должно быть, так, – проворчал Василий, поглядев в ту сторону. – Ладно, но давай, по крайней мере, поторопимся.

Но Александру не надо было торопить. Она уже направлялась туда, предоставив Василию догонять ее.

Новая конюшня была надежной, и толчок в дверь убедил графа, что изнутри она закрыта на засов, а это означало, что лошадей сторожат. Проскользнуть незамеченными было невозможно, и Василий не стал объяснять упрямой женщине, что для того, чтобы забрать ее лошадей, нужно, по крайней мере, оглушить сторожа – он уже знал, что она скажет ему: «Действуй».

Поэтому он забарабанил в дверь и позвал, но не слишком громко, чтобы его голос не разнесся по всей округе:

– Открой!

Через минуту изнутри послышался ответ:

– Кто там?

Василий прикинул, какое имя наиболее распространенное в этих местах, и назвал его. По-видимому, уловка сработала, но желаемых результатов не принесла.

– Ты что, не слышал? – крикнули из-за двери. – Павел сказал, чтобы я не открывал дверь никому, кроме него, а ты не он. Придется тебе подождать до утра, чтобы посмотреть на этих красавцев, так же как и всем остальным.

– Он считает тебя одним из местных, – зашептала Александра. – Сыграй на этом.

Василий считал это пустой тратой времени, но сделал еще одну попытку.

– Меня послали тебя сменить, – крикнул он, – чтобы ты мог выпить со всеми. За дверью захихикали:

– Славная затея, но при мне есть кувшин пива и приказ атамана.

Последние слова были едва слышны: судя по всему, сторож ушел в дальний конец конюшни.

– Сделай же что-нибудь, – приказала Александра.

– Что ты предлагаешь?

– Ты ведь сумел справиться с нашей дверью. Василий фыркнул:

– Забудь об этом. Это свежее дерево, и я не собираюсь ломать руки из-за твоих чертовых лошадей. Мы сделали, что могли, а теперь уходим. А если ты будешь упрямиться, я потащу, тебя силой.

– Но…

– До утра твои лошади никуда не денутся, и, кстати, им намного теплее, чем нам. А теперь так: или мы возвращаемся в свою лачугу и примиряемся с неудачей, или уезжаем, чтобы появиться завтра с вооруженным эскортом и забрать твоих лошадей силой. Другого пути нет. Выбирай.

Александра помедлила, но в конце концов сказала:

– Не хочется оставлять своих «деток» с чужими даже на одну ночь, но, наверное, ты прав: завтра утром у нас будут хоть какие-нибудь козыри. Ладно, поедем искать наших людей.

Василий вздохнул. Принимая во внимание, что он снова начал замерзать, ему почти хотелось, чтобы девушка предпочла вернуться в хижину.

Глава 23


По всему выходило, что их все радио бы спасли, останься они в деревне чуть дольше. По крайней мере Александре хотелось так думать, потому что сама мысль, что она обязана Василию своим спасением, была ей ненавистна. На узкой горной тропинке недалеко от деревни они встретили Лазаря и троих спутников Василия.

– Не очень-то вы спешили, – приветствовал их граф, и брови его друга от удивления поползли вверх.

– Ты полагаешь, легко отыскать вас, когда все замело снегом? Даже овчарка Александры не могла взять след на этой дороге.

– Как же вы здесь очутились?

– Я вспомнил, что неподалеку гнездо Лятцко, и собирался попросить у него помощи или купить ее, что более вероятно, но не ожидал встретить здесь вас.

– Почему бы и нет? – возразил Василий. – Ведь он считает эти холмы своей территорией.

– Мне и в голову не пришло, что он осмелится обрушить на себя гнев царствующего дома Кардинии.

– Лятцко, может, и не настолько безумен, но Павел, будь он неладен, именно таков, а сейчас в этом курятнике он за петуха, к сожалению, – ответил Василий.

– Ну, тогда все ясно, – сказал Лазарь. – Наверное, он надеялся, что и Штефан в нашей компании?

– По правде говоря, он хотел получить только лошадей, а кто там при них, и понятия не имел. Лазарь нахмурился:

– Тогда как же вы оба оказались у него? Золотистый взгляд Василия скользнул по Александре, и он насмешливо ответил:

– Потому что моя прелестная невеста не придумала ничего лучшего, как взять шестерых бандитов голыми руками прямо на пороге их дома.

– Я не знала, что мы уже в деревне, – примиряюще пробормотала Александра.

Граф ничего не ответил, что само по себе говорило о многом, и продолжал в упор смотреть на нее.

Лазарь попытался скрыть усмешку, но, заметив, что эскорт тоже усмехается, улыбнулся во весь рот, и румянец на щеках Александры запылал ярче.

Лазарь прочистил горло, чтобы привлечь внимание Василия:

– Так где же лошади?

– Заперты.

– Но не надолго, – прибавила Александра. – Вы пятеро…

– Прекрати, Алин, – перебил Василий: судя по всему, его терпению пришел конец. – Возможно, ты еще полна сил, но я уже при последнем издыхании.

– Выходит, так, – бросила она, не скрывая отвращения.

Мрачный взгляд Василия должен был бы сразить ее, но она удержалась в седле – только вздернула подбородок и сердито оглянулась назад, но граф слишком озяб, чтобы тратить время на такие поединки.

Он тяжело вздохнул:

– Возможно, что Павел достаточно пьян, чтобы заметить, что нас немного, но все же, вероятно, не настолько, чтобы проявить благоразумие и снизить цену. А если ты воображаешь, что я заплачу за лошадей, сколько он запросил, ты не в своем уме.

Александре тоже не хотелось бы, чтобы он заплатил слишком много, потому что тогда она осталась бы у него в долгу.

– А сколько это будет стоить, по-твоему?

– Господи, спрячь свои коготки, киска. Кардиния, да будет тебе известно, одна из богатейших стран Европы, и в первую очередь мы пускаем в дело деньги, а потом уж оружие. Но торги еще не окончены. Вернемся утром, когда они проспятся и обретут способность соображать.

– А если не получится? – продолжала она упорствовать.

– Неужели ты не рада, что твои «детки» проведут спокойную ночь в теплой славной конюшне, и хочешь подвергнуть их ярости стихии? Конечно, со стороны графа было гнусно сыграть на еелюбви к лошадям, но он продолжал:

– Мы можемдобраться до королевских охотничьих угодий к зав-трашнему вечеру, и тогда у нас будет надежный кров. Это последняя ночь, которую мы проводим в горах, и, кажется, ты сама говорила, что она самая холодная на твоей памяти. А насколько нам известно, буря может еще возобновиться до утра.

Из его речи Алин уловила одно – где-то поблизости его кузен имеет земли. И как никто не заметил в темноте ее румянца, точно так же и сейчас никто не заметил, как она внезапно побледнела.

– Так мы почти в Кардинии? – прошептала Александра.

Василий не обратил внимания на ее подавленный тон:

– Нам придется добираться еще несколько дней, если, конечно, повезет и нас не застигнет еще одна буря или не нападут другие бандиты. А теперь нам надо хотя бы немного поспать, и я больше ничего не хочу слышать… – Граф повернулся к Лазарю:

– Надеюсь, вы не оставили палатки на старом месте?

Лазарь был захвачен врасплох и даже вздрогнул, потому что все его внимание было поглощено их разговором.

– Мы остановились в получасе езды, там, где эта тропинка сворачивает с дороги, – сказал он, но не смог удержаться, чтобы не уколоть приятеля:

– А ты уверен, что хочешь двигаться именно туда?

Александра мгновенно навострила уши, и Василий злобно зашипел:

– Ты шутишь! – И, бросив на Лазаря уничтожающий взгляд, направил своего коня к лагерю.

На следующий день рано утром, основательно вооружившись и оставив человека охранять Дашу и повозки, они выступили в путь. Процессия представляла весьма внушительное зрелище, и Александра была вынуждена признать, хотя крайне неохотно и, конечно, не вслух, что мысль Василия была правильной. Их триумфальное возвращение внушало определенное уважение. Так или иначе, она получит назад своих лошадей.

Лишь немногие из обитателей деревни очнулись после пирушки, но положение быстро изменилось к тому времени, когда кавалькада не спеша приблизилась к дому Лятцко. Кто-то побежал будить Павла, и этот кто-то как раз, спотыкаясь, взбирался на крыльцо. Никто из всадников не спешился, и все держали ружья наготове. Павел вышел на крыльцо без рубахи и сапог – видно было, что его вытащили прямо из теплой постели, и, конечно, не очень обрадовался, увидев Василия на коне, в окружении верных людей, тем более что накануне оставил его совсем в ином положении.

– Кто тебя выпустил? – прорычал Павел.

– Я вышел сам и теперь вернулся за лошадьми, – ответил Василий.

Напоминание о том, что еще не все потеряно, круто изменило поведение Павла.

– Ах да. – Он сверкнул белозубой улыбкой. – Лошади короля Штефана очень ценные. Я полагаю, они-то не освободились сами?

Василий подождал, пока разбойники вдоволь насмеются над этой шуткой, но ему самому было не – 'до смеха. Графу хотелось поскорее покончить с этим и спуститься в долины, где климат значительно теплее. Никогда больше он не решится идти через Карпатские горы в это время, года.

– По-моему, я уже говорил тебе, что эти лошади не для Штефана, Павел, – сообщил Василий. – Однако я вчера слегка погрешил против истины, потому что они не принадлежат и мне – по крайней мере пока. Их владелица – вот эта женщина, а у нее нет таких денег, каких ты просишь.

– Но я обещал ей вернуть лошадей. Сто рублей за каждую – и мы в расчете. Подумай, прежде чем ответить.

Но Павел не принял этот совет, а ответил немедленно:

– Двести или ничего, и тебе придется принять ;мой вызов.

– Как удачно, что у меня нет времени, – ответил Василий скучным голосом.

– Выходи на, бой, иначе одну из лошадей я оставлю себе.

Василий выпучил глаза. Кто же знал, что дело обернется так? В некоторых отношениях Павел удивительно непредсказуем, и вот, пожалуйста, результат.

Граф бросил взгляд на Александру, но тупо-упрямое выражение ее лица ясно говорило, что она не смирится с потерей даже одной из ее «деток». «.Впрочем, это не удивило Василия.

Однако она неожиданно вмешалась и сказала Павлу:

– Лошади мои. Если вам непременно нужно с кем-нибудь сразиться, пусть это буду я.

Павел бросил взгляд на троих окружавших ее казаков и рассмеялся:

– Павел не дурак, женщина.

Разумеется, это было спорное утверждение, и Александра попыталась было высказать свое мнение на этот счет, но, догадавшись о ее намерениях, Василий быстро заметил:

– Ладно, Павел, но только в доме, если ты не возражаешь. И выбор оружия за мной. Эй, кто-нибудь, принесите мою саблю, которую вы отобрали вчера вечером.

Заметив, что Павел слегка опешил, граф участливо спросил:

– Нет опыта в обращении с саблей? Ну, никто не скажет, что я воспользовался своим преимуществом. Ладно, выбирай ты, но должен предупредить, что у нас со Штефаном были одни и те же учителя.

Кстати, как там твое плечо?

При упоминании о плече Павел покраснел, и Василий подумал, что хватил через край, напомнив о ножевой ране, нанесенной Штефаном. Но Павла так легко было раздразнить, что граф не мог справиться с искушением. Однако в следующую минуту он уже раскаялся.

– Кнуты, – бросил Павел.

Выбор бандита оказался столь неожиданным, что послышался общий вздох, вызванный изумлением. Василий отважно попытался скрыть свой испуг:

– И ты называешь это оружием?

– Мой кнут искромсает тебя в лохмотья. И ты говоришь, что это не оружие? – возразил Павел, посмеиваясь.

– Выбор оружия был за тобой. Петровский, – вмешалась Александра, – воспользуйся своим правом.

Василий понимал, что она не рассчитывает на его победу, если дело дойдет до кнутов. Это было очевидно. Черт, Александра думала, что вне зависимости от оружия он не может выиграть у этого здоровяка, вот почему она пыталась вмешаться. Так же точно, как Василий заранее счел Алин развратной, она считала его ни к чему не пригодным, беспомощным придворным щеголем и упорствовала в своем мнении. А его минутное благородство было глупостью: конечно, следовало настоять на сабле.

Граф и сам теперь сомневался, что сможет выиграть бой с помощью оружия, которым никогда не пользовался.

Но, честно говоря, он не мог последовать ее совету, хотя и очень этого желал. Александра сочла бы это слабостью и лишним доказательством его никчемности. Конечно, с одной стороны, неплохо, но Василия почему-то не устраивала репутация придворного модника. Черт бы побрал Павла с его дурацким самолюбием! Боже милостивый, кнуты!

И как же, черт возьми, ими сражаться? Хлестать»; друг друга, пока кто-нибудь не упадет?

Павел уже послал кого-то за кнутами, а сам поспешил в дом готовиться к поединку. Стоявший справа от Василия Лазарь поймал друга за руку, когда тот начал слезать с коня:

– Это же нелепость. Он хочет использовать тебя как суррогат Штефана.

– Скажи мне что-нибудь, чего я не знаю, – буркнул Василий, отпихнув Лазаря.

– А если я скажу, что ты должен отказаться? Василий и сам прекрасно это понимал. Ему хотелось заплатить выкуп, разорвать помолвку и отправить Александру со своими кобылами в Россию. Разумеется, ему вовсе не нужна была ее благодарность, потому что она только бы осложнила дело. Но сказать, что он согласен уступить одну из кровных лошадей, было как-то неловко. Так почему же все-таки он принял вызов? Чтобы отплатить за дар, полученный прошлой ночью?

Испытывая отвращение к себе и ко всему происходящему, Василий спешился, но успел тихонько сказать Лазарю:

– Успокойся, друг мой, если это окажется слишком больно, я сдамся и заплачу двойную цену.

– Ну хорошо хоть, что ты не совсем свихнулся, – заметил Лазарь. Это, кстати, был спорный вопрос, но Василий ничего не ответил и направился к дому. Александра тоже соскользнула с седла и преградила ему путь. Она не слышала его разговора с Лазарем, и слава Богу, потому что у графа не было никакого желания вновь вступать в спор, а она, вне всякого сомнения, стала бы настаивать на своем до самого конца.

– Петровский…

– Беспокоишься обо мне, любовь моя, – , оборвал ее Василий, и его сарказм ясно показывал, что он не поверит ей, даже если она попытается притвориться, что действительно волнуется за него.

Этот сарказм мгновенно вызвал ответную реакцию, и Александра прошипела:

– Конечно, нет! – Хотя это не в коей мере не отражало ее истинных чувств.

– Тогда прочь с дороги. Выиграю я или проиграю, ты все равно получишь своих лошадей.

Василий обошел ее и быстро захлопнул дверь у нее перед носом. Но если он вообразил, что может удержать Александру, то заблуждался. Ей хотелось поглазеть на его поражение. Василий непременно выгнал бы ее, но остальные тоже поспешили за ним, и он только пожал плечами:

– Может, она и заслужила это прошлой ночью?!

Обнаженный до пояса, Павел убирал походные кровати, чтобы освободить пространство. Похоже, он собирался сражаться без рубашки, но являлось ли это обязательным условием?

Но так или иначе, Василий решил подчиниться ему хотя бы для того, чтобы не портить впечатления о себе.

Он видел, как Павел дважды сражался со Штефаном и оба раза проигрывал. Преимущество Василия заключалось в том, что Павел никогда не видел его в деле. Однако граф не имел ни малейшего понятия о поединке на кнутах, и тут он явно уступал Павлу. Дернул же его черт согласиться.

В идеале Павла нужно было бы убить потому, что тот, в отличие от Лятцко, не имел ни малейшего понятия о чести, и нельзя было доверять его слову, если б он проиграл. Но у Василия не было желания убивать его даже обычным Оружием. Этот разбойник был несчастным озлобленным человеком, и таким его сделала женщина. В этом отношении граф даже сочувствовал ему.

Альтернативой убийства было просто сбить его с ног и лишить сознания, потому что проиграй Павел аристократу в третий раз, он бы мог вскипеть до такой степени, что в отместку приказал бы поубивать их всех.

Кое-кто, может, и не послушался бы, но остальные вполне могли подчиниться приказу, а рисковать не следовало. Но так как у Василия Не было никакого опыта в обращении с кнутом, то оставалось единственное, на что он был в настоящем случае способен: проиграть Павлу, дать ему возможность насладиться минутой славы, поставить на этом точку и убраться отсюда подобру-поздорову. И он уже обещал Лазарю, что сдастся, если окажется, что победить не удается… Но такой вариант противоречил его натуре…

– Наконец-то, – сказал Павел.

Василий обернулся и увидел входящего в дверь человека, который в каждой руке нес по свернутому кольцом кнуту.

Они казались почти одинаковыми, но только на первый взгляд. Граф видел кнут своей нареченной лишь мельком, да и не стремился его рассматривать, но все-таки каким-то чудесным образом понял, что один из них принадлежит ей. Быстрый взгляд, брошенный на Александру, сказал Василию, что и она без труда его узнала.

Не пытаясь понять, почему он предпочитает именно ее кнут, граф выступил вперед и сказал:

– Думаю, что выбор оружия все еще за мной. Я возьму кнут моей бабы?

– Какой бабы? – спросил Павел, и недоуменно взглянул на Александру.

– Разве ты не говорил, что прошлой ночью отобрал у нее кнут? – возразил Василий.

Павел нахмурился и подозрительно посмотрел на него:

– Это ты научил ее орудовать кнутом, дружок?

Василий недолго колебался: солгать ли ему ради собственной выгоды, или в поддержку своей войны против Александры?

– Тебе повезло, – ответил он. – Я не настолько давно знаю эту девицу, чтобы успеть научить ее чему-нибудь важному.

На Александру граф даже не взглянул, и хорошо сделал, потому что в противном случае он понял бы, что свалял дурака, и ему пришлось бы извиняться. Делать вид, что сегодняшняя ночь была чем-то весьма незначительным, позволяла себе и Александра, но слышать такие слова было для девушки просто мучительно, и выражение ее лица выдало на короткое мгновение чувства прежде, чем она сумела скрыть их под маской равнодушия.

К счастью, никто, кроме нее, не понял тайного смысла этого замечания, и, когда граф добавил:

"Так покончим с этим». – Павел охотно согласился.

Развернув кнуты, волочившиеся по щербатому неровному полу, противники начали описывать замысловатые круги: Василий в надежде уяснить основы этого боевого искусства, а Павел, стараясь углядеть возможность нанести первый удар таким образом, чтобы он оказался и последним.

Но пока что никому не удавалось добиться своей цели.

Когда, наконец, Павел сделал первый выпад, Василий едва успел увернуться и потому не заметил, как это делается: щелканье кнута наводило ужас даже когда он всего лишь рассекал воздух. А первая попытка Василия нанести удар была просто смехотворной: жало его кнута упало на пол еще до того, как коснулось Павла.

Непривычный к этому виду оружия, граф держал кнут, как меч и размахивал им, как мечом или саблей, и его удары, возможно, достигли бы цели, если бы цель оставалась неподвижной. Но дело обстояло иначе. Необходимо было нанести удар, одновременно стараясь избежать удара противника, и пока что Василию удавалось добиться только второго.

Александра с отвращением наблюдала за их схваткой. Павел и сам не слишком много знал об этом искусстве, но, конечно, гораздо больше Василия, и только благодаря везению и быстрой реакции графу до сих пор удавалось избегать ударов.

А потом удар все-таки был нанесен. Он не был особенно мощным. Кнут обвился вокруг спины Василия, хлестнул его по бокам и груди. Самый тяжкий урон причинял конец кнута, оставляя на золотистой коже красные диагональные отметины. Граф всего лишь вздрогнул, а вот у Александры вид вспухающих багровых рубцов вызвал совершенно Неожиданную реакцию.

Она вдруг ощутила жгучее желание вырвать кнут из неумелых рук Василия и превратить бандита в отбивную котлету. Это заняло бы не более минуты или двух. Александра знала каждое уязвимое место на теле, и рука ее была безжалостна и безошибочна. Через несколько секунд Павел уже корчился бы на полу…

Она буквально заставила себя сунуть руки в карманы и собрала всю силу воли, чтобы удержать их там. Кроме того, значительная часть ее волевых усилий ушла на то, чтобы остаться на месте. Но Александра была слишком разгневана, чтобы стоять спокойно.

– Вся сила удара в твоем запястье! – крикнула она Василию. – Используй ее!

Граф ее услышал – не мог не услышать. И был крайне раздражен, поняв, что если бы она приняла участие в этом поединке вместо него, то, по-видимому, схватка уже закончилась бы. Ну почему из всех возможных видов оружия Павел предпочел то, которым она владела в совершенстве?

Но Василий понятия не имел, о чем она говорила.

Второй удар раскаленной змеей обвился вокруг его бедер, обжег низ живота, и у Василия возникло ощущение, что кнут рассек его живот и все внутренности вот-вот вывалятся наружу. Но, посмотрев вниз, он увидел только красный выпуклый рубец, пересекавший кожу. Однако и этого было достаточно и даже слишком, чтобы поставить точку.

Он уже открыл рот, чтобы сказать об этом Павлу, когда Александра снова крикнула, обращаясь к нему:

– Черт возьми, это же не меч! Не держи его так! Скрипнув зубами, Василий сделал новую попытку. Но в результате кнут лишь дразняще соприкоснулся с телом атамана, скорее, как надоедливый комар, а не как жалящая пчела. Конечно, у Павла такой проблемы не было, и он нанес еще два молниеносных обжигающих удара, и на тыльной стороне графского плеча выступила кровь. И тут Александра закричала:

– Сдавайся, Петровский! Ты не сможешь выиграть!

Но Василий решил доказать ее не правоту. Конечно, не кнутом. Глупо было надеяться, что он сумеет пользоваться этой штуковиной, не получив хотя бы парочки уроков, а учиться этому посреди поединка как-то несвоевременно. Поэтому он опустил свой кнут, и, когда кнут атамана засвистел в воздухе, не сделал попытки увернуться. Вместо этого Василий поймал его и, резко дернув, уронил свой кнут на пол и нанес Павлу удар кулаком в лицо.

Ноги бандита подкосились, и он рухнул на пол. Вне всякого сомнения, граф сломал ему нос, но в эту минуту атаман не чувствовал тяжести увечья. Он был без сознания, и Василий казался себе героем, уложив противника одним ударом – по крайней мере пока не напомнили о себе его собственные пульсирующие острой болью рубцы.

– Если ты с самого начала собирался это сделать, то почему, черт возьми, так медлил?

Александра подошла к нему сзади, и голос ее был язвительным, как и следовало ожидать. Василий не обернулся, собираясь полностью ее игнорировать, но, когда она подошла с левой стороны, у него само собой вырвалось:

– Заткнись, Алин!

С другого бока подошел Лазарь:

– Рана неглубокая, но надо ее промыть и перевязать прежде, чем мы уедем.

Александра подошла к тому месту, где Василий уронил кнут.

., – Вот это удар кнутом, – объяснила она и продемонстрировала его.

Кольцо метнулось через комнату, кончик кнута обвился вокруг ножки стула и, скользнув по полу, ударился о колени Василия.

Мрачность графа уже достигла предела, но Алин ничего не замечала.

– Сядь и пусть твой друг поухаживает за тобой, – сказала она, вернее, приказала – таким жестким и повелительным был ее тон.

– Заткнись, Алин!

Она снова обращалась с ним как с ребенком, да еще при всех, и свои дурацкие советы во время поединка давала только потому, что считала его совершенно неспособным сражаться, он это понял. Конечно, может, она и беспокоилась, хотя вероятность этого была невелика, но при мысли об этом Василий впал в панику и совершенно потерял контроль над собой. Прояви сейчас Александра хоть тень благодарности, он, наверное, убил бы ее.

Алин, в свою очередь, тоже была в смятенных чувствах, на две трети состоящих их чистой паники, но у нее это началось еще прошлой ночью, когда она услышала, что они приближаются к Кардинии. Во время поединка Александра боялась за Василия, и сейчас это приводило ее в бурную ярость. Положение ухудшалось еще и тем, что теперь она чувствовала себя обязанной этому человеку. Чувство благодарности к графу как-то не вязалось с ее отношением к нему. А то, что она все-таки собиралась высказать свою благодарность, разъярило Александру еще больше. Но хуже всего было то, что она чувствовала его боль и испытывала какую-то нелепую потребность облегчить его страдания, но не знала как и даже не осмеливалась попытаться это сделать.

Все эти противоположные Эмоции сводили ее с ума, и девушка была абсолютно не в силах справиться с ними.

Конечно, в другой ситуации она заметила бы, что и он не в себе и что вовсе не боль вызывает его раздражение, а сама Александра. Ей и в самом деле надо было последовать его совету и замолчать. Воистину упрямство иногда чревато ошибками.

– Я должна поблагодарить…

Помимо убийства, Василий знал еще один верный способ избежать ее непрошеной благодарности, и не замедлил им воспользоваться.

– Прежде чем ты пожалеешь о своих словах, Алин, тебе следует узнать, что я не верну тебе лошадей. Если произойдет худшее и дело кончится нашей свадьбой, я собираюсь не упустить своей выгоды и продам их.

Реакция не обманула его ожиданий. С минуту Василий опасался, что Александра обрушит на него удар своего кнута, и с таким мастерством, с которым он не хотел познакомиться.

Граф никогда не видел ее в такой ярости. Но, взяв себя в руки, Алин ответила с ужасающим спокойствием, хотя каждое слово давалось ей с трудом и она говорила сквозь зубы:

– Ты не продашь моих лошадей.

– Вряд ли у тебя будет возможность поспорить на эту тему, – возразил граф.

Плотина сдержанности прорвалась, и голос ее поднялся до крика так, что содрогнулись стропила:

– Сначала я увижу тебя в аду! Он проревел в ответ:

– Ты увидишь меня там, если не покончишь с этой проклятой помолвкой!

– Я уже говорила тебе, что не могу. Я дала обещание!

– Господи! Женщины каждый день нарушают обещания. Чем же так отличаешься от них ты?

– Честью, – уксусным тоном ответила она, – но я не удивлюсь, если окажется, что ты не имеешь о ней ни малейшего представления.

С этими словами Александра вышла из комнаты, и Лазарю пришлось оттащить Василия от двери, когда тот бросился за ней.

– Ради Бога, оставь ее, пока она не исполосовала тебя еще хуже.

Василий обернулся к нему:

– Ты слышал, что она сказала?

– Да, и ты сам на это напросился, – решительно возразил Лазарь. – Какой черт дернул тебя сказать, что ты продашь ее лошадей?

– Это было необходимо. Или ты не понял? Она собиралась излить на меня потоки своей благодарности.

– Боже милостивый! Ну и что?

– Благодарность и ненависть не могут идти рядом, – сказал граф и тяжело вздохнул. Почувствовав внезапное изнеможение, он опустился на стул, принесенный Александрой. – Знаешь, Лазарь, у меня такое чувство, черт бы его побрал, что я угодил в ловушку, из которой мне не выбраться.

Перемена темы и внезапная усталость Василия настроили Лазаря на мирный лад:

– Возможно, это оттого, что ты теперь целиком зависишь от матери и не уверен в том, что она примет Александру так, как ты надеялся.

– Нет, она будет в ужасе от Алин, я ничуть не сомневаюсь, но дело не в этом. Мое чутье говорит мне, что я никогда не избавлюсь от этой девицы.

Глава 24


В окутанной туманом долине столица королевства казалась яркой жемчужиной в тусклой оправе. Александра увидела город издалека, и мрачная погода прекрасно подходила к ее настроению. Даже когда они достигли первых вымощенных булыжником улиц и туман рассеялся и выглянуло солнце, настроение не улучшилось.

Это был большой город, давно вышедший за пределы своих первоначальных границ, – крепостных стен, которые теперь крошились от старости и, скорее, наводили на мысль о запустении, чем об обновлении. «Прочь старое, да здравствует новое! Но неудачная помолвка не входит в эту последнюю категорию», – размышляла девушка.

Перед тем как покинуть предгорья Карпат, путешественники провели ночь в личном охотничьем домике короля Штефана. Слово «личный» как нельзя лучше отвечало назначению этого жилища, ибо так уж повелось, что король посещал его в тех случаях, когда хотел побыть в одиночестве, и единственная спальня в домике ясно говорила о том, что обычно Штефан не приглашал с собою друзей или семью. Конечно, у короля имелись и другие охотничьи домики, куда просторнее, но этот был ближе всего к горам. В конюшне не хватило места для всех лошадей, но снег еще не Добрался до подножий холмов, и погода здесь была не намного хуже той, к которой они привыкли на русских равнинах. Зато домик оказался достаточно просторен, чтобы разместить всех людей.

Александра все еще кипела от злости, вспоминая угрозу Василия продать ее лошадей, и даже не стала спрашивать разрешения занять единственную спальню, а поставила графа перед фактом.

Тот и сам был не в лучшем расположении духа и, казалось, хотел возмутиться:

– Ах, так?

– Пора привыкать к неудобствам, – заявила Александра. – Скоро у тебя будет жена.

– И тогда мы будем делить…

– И не надейся! – Она захлопнула дверь прямо у него перед носом.

С тех пор невеста с ним не разговаривала. Но ее гнев продлился не очень долго, и скоро его сменило уныние. Последние несколько дней были мрачными и пасмурными, путешественники брели в тумане, и настроение Александры было самым скверным с того момента, как она начала свой путь в Кардинию.

Ни Даша, ни ее братья не могли развеселить Алин, хотя даже Федька считал, что Василий не собирался выполнять свою угрозу насчет лошадей. " – Он слишком богат, чтобы так мелочиться! Зачем ему их продавать?

– Чтобы поквитаться со Мной за то, что я не спасла его от участи худшей, чем смерть, – объяснила Алин.

С присущей ему простотой Федька заметил:

– Если он хочет спастись, пусть сам этим занимается.

– Ты думаешь, я ему не говорила? Накануне Даша попыталась развеселить ее, сообщив, что «Лазарь спрашивал, почему Алин не хочет выходить замуж за Василия».

– Но ты же ему не сказала или все-таки не удержалась?

С самым невинным видом Даша спросила:

– А что, разве это секрет?

– Просто это не его собачье дело. Даша фыркнула:

– Конечно, но это, безусловно, дело Василия, и вам следовало бы сказать хотя бы ему.

– Он никогда меня не спрашивал… Ты не сказала Лазарю всего или все-таки проболталась?

– Вы имеете в виду эти пропащие годы? – уточнила Даша и, увидев, как порозовело лицо Александры, солгала:

– Конечно, нет. Я сказала, спросите у нее самой.

И Александра решила, что раз он не подходит к ней с таким вопросом, то, должно быть, потерял к этому интерес.

Она надеялась, что Лазарь ничего не скажет Василию, но не смогла бы объяснить, почему не хочет, чтобы он знал.

Разве что-нибудь изменилось бы, узнай Василий о существовании Кристофера? Даже если бы он решил проявить благородство и уступить дорогу другому мужчине, то сделал бы это только ради себя. И потому Алин не беспокоилась о том, что его может смутить этот вопрос. Ясно было, что не может, просто ей не хотелось, чтобы Василий знал, что его невеста семь лет дожидалась мужчины и все еще продолжала ждать.

Проезжая по улицам города, которого Александра надеялась не увидеть никогда, девушка чувствовала себя еще более подавленной. Она сделала все возможное, все, что сумела придумать, чтобы заставить Василия расторгнуть помолвку, и все безрезультатно, а времени оставалось так мало. Они ехали к его матери. Кто-то упомянул об этом, но Алин не помнила, кто именно… Она лишь знала, что ей предстоит встреча с графиней Петровской, и страшилась этой встречи, потому что именно она должна была все решить.

А между тем Алин еще колебалась, продолжать ли ей использовать свои простодушные деревенские хитрости в присутствии графини или прекратить их. Для Василия ее поведение не имело особого значения, так будет ли это важно для графини? Если да, то достаточно ли у нее власти над сыном, чтобы заставить его изменить свои планы? Вероятно, нет, но Александра считала, что пока есть хоть маленькая надежда на успех, она должна использовать каждый шанс. Однако, нелегко будет строить из себя неотесанную деревенщину в присутствии другой женщины дворянского происхождения – гораздо труднее, чем в обществе Василия и его людей. К тому же эта благородная дама была вдовой лучшего друга ее отца. Кроме того, какой-то слабый, но зловредный голосок, вторгавшийся в мысли девушки с тех самых пор, как они покинули разбойничью деревню, нашептывал ей, что следует прекратить борьбу и выйти замуж за графа Петровского. Конечно, Алин старалась его заглушить. Существовала по меньшей мере сотня причин, по которым она не хотела выходить за него или по которым ей не следовало этого делать, и лишь одна, позволяющая все-таки допустить мысль о браке, но как раз она-то и должна была бы остаться неизвестной, по крайней мере до свадьбы.

Алин бранила себя за то, что слишком часто думала о графе, даже тогда, когда Василия не было поблизости. Но, когда он оказывался рядом, или просто смотрел на Александру, девушка так живо вспоминала его ласки, что у нее захватывало дух. И ночью, когда уже ничто не отвлекало ее от этих мыслей, девушка не могла им противостоять – и воспоминания осаждали ее. Уныние и страх усугублялись предчувствием, что, если она все же будет вынуждена выйти за него, ей придется забыть о его многочисленных недостатках, и компенсировать свои несчастья наслаждением.

Она могла сколько угодно твердить себе, что этого не случится, но в глубине души сама не верила, что не поддастся искушению, ибо один раз это уже случилось. Итак, это было вполне возможно, а ее собственное нежелание в последнее время перестало служить для Алин серьезным утешением.

Ведь она и в Кардинию не хотела ехать, а вот оказалась здесь и скоро должна выйти замуж. Когда произойдет это событие – ее свадьба? Через несколько дней? Через неделю? Неважно. Какую бы отговорку она ни придумала – все равно, отсрочка продлится недолго.

Впрочем, одна из этих отговорок прямо напрашивалась, потому что Алин так волновалась, что ее начало слегка подташнивать. Или это просто излишняя нервозность перед встречей С матерью Василия? Если эта дама кинется к ней с распростертыми объятиями, ее может вырвать прямо на графиню.

Александра содрогнулась, представив это Зрелище, и решила, что с помощью небольшого трюка Их встречу можно хоть чуть-чуть отсрочить. Она повернула Гордость Султана и оказалась рядом с Василием, ехавшим на своем чалом.

– Вы с матерью живете вместе, Петровский? Он удивился, но изумление было фальшивым. Алин поняла это сразу.

– Ты снова со мной разговариваешь? Она не отказала себе в удовольствии ему подыграть:

– А ты и вправду заметил, что я не разговариваю с тобой?

Василий вздохнул и тотчас же сдался:

– Предпочел бы не заметить, что ты снова заговорила.

– Так как насчет моего вопроса?

– Нет, я живу один.

– Вот и покажи, где ты живешь. На этот раз он удивился искренне:

– Сейчас?

– Конечно, сейчас.

Василий подумал о Фатиме, о той бурной радости, с которой она всегда встречала его даже после самых кратких отлучек, и покачал головой:

– Это жилище холостяка. Вот поженимся, тогда и покажу.

Отрицательный ответ только подстегнул решимость Александры:

– Если бы ты был умнее, то не женился бы на мне. Покажи мне свой дом или я разобью лагерь Прямо на улице.

– Тогда тебя арестуют.

– В самом деле? – с интересом спросила она. – Ты полагаешь, что я не предпочла бы тюремную камеру?..

Василий начал злиться:

– А как насчет камеры в донжоне[2]? Я могу это устроить.

К слову сказать, в Кардинии не было ни одного донжона, но в эту минуту Василий всерьез подумывал, не построить ли его специально для Алин. Его уклончивость вызвала у девушки определенные подозрения, особенно учитывая то, что ее просьба была самой простой.

– У тебя дома есть что-то, чего мне не полагается видеть?

– Просто сегодня у меня много дел, и в их число не входит экскурсия…

– Прекрасно! – резко перебила его Алин. – Тогда я как-нибудь обойдусь без тебя, чтобы не расстроить твоих планов. Я уверена, любой из слуг твоей матери покажет мне его.

Разумеется, любой из слуг графини мог это сделать, и ничего бы не случилось, но она уже угрожала отрезать слишком много ушей, чтобы Василий мог пойти на такой риск.

– Ты всегда будешь такой упрямой и трудной? – с неудовольствием спросил он. Алин натянуто улыбнулась:

– Ради тебя. Петровский, конечно, постараюсь.

– Тогда милости просим, вот моя скромная обитель, – едко ответил он и указал на дом, мимо которого они как раз проезжали.

Алин бросила на него кислый взгляд.

– У тебя это заняло так много времени, верно? – с ледяным сарказмом сказала она и повернула коня к не такому уж скромному особняку.

Василий ничего не ответил и окликнул Лазаря, сопровождавшего повозки и лошадей. Когда Александра осознала, что останется с ним одна в пустом доме, она едва не передумала. Впрочем, большой трехэтажный дом наверняка не был пустым. Там, должно быть, куча слуг. Ни один богатый человек не станет распускать слуг, если отлучается на месяц или два. Как выяснилось, здесь она оказалась права, Василий догнал ее у парадной двери и постучал. Пока они ждали, Алин почувствовала, что граф не только раздосадован тем, что теряет время. Он казался… Уж не нервничал ли он? Неужели он и в самом деле беспокоится о том, какое впечатление произведет на нее его дом?

В высшей степени сомнительно. Должно быть, ей кажется, да и какое, в сущности, ей до этого дело? Алин была слишком разочарована тем, что его дом оказался так близко, и к ней вернулось угнетенное состояние, а с ним какая-то смахивавшая на самозащиту апатия. Ну какая ей разница, понравится она матери Василия или нет? Разве имело значение, что ее отец будет уязвлен, узнав о ее поведении? И что случится, если даже она потеряет Кристофера, когда состоится этот брак?

Дверь открылась, и Василия приветствовал сварливый слуга, поразивший Александру своими габаритами. Это был самый высокий и крупный мужчина, когда-либо встреченный ею, по правде говоря, настоящий гигант, хотя и совсем древний старик, морщинистый и седовласый. Судя потому, как он выглядел, ему следовало отойти от дел еще лет двадцать или тридцать назад. Конечно, он был слишком стар для дворецкого, но, тем не менее, видимо, все-таки занимал этот пост, потому что тут же начал раздавать указания многочисленным лакеям, в том числе отправив одного присматривать за лошадьми. Алин догадывалась, что в дни молодости для него не составляло никакого труда отшивать нежелательных визитеров. Да что там в молодости? Ему и сейчас это было раз плюнуть.

Василий называл его по имени – Марус – и сообщил, что не собирается задерживаться в доме, а вернется сюда позже, сегодня вечером. Он не счел нужным представить Александру, поэтому и она решила не обращать на них внимания и осмотреться.

Ее поразили белый мраморный пол и переливчатые блики гигантского витража над дверью, превращающие подвески трех больших хрустальных люстр, свисавших с потолка второго этажа, в сверкающие самоцветы.

Вестибюль был длинным и просторным, с огромной и широкой лестницей в конце и коридорами по обе стороны ее, ведущими в глубину здания.

По левой стороне вестибюля располагалось множество закрытых комнат, а справа – только две пары двухстворчатых дверей; одна из них была распахнута, и в ней виднелся белый ковер. Александре удалось рассмотреть еще кое-какую мебель розового дерева и светло-синюю с золотом обивку на софе и нескольких стульях, и она поняла, что это гостиная.

Высокие стены были украшены превосходными картинами и изящными зеркалами в тяжелых рамах, а вдоль стен тянулись оранжерейные цветы на подставках или длинных столах – наверное, восхитительное зрелище зимой. Поймав собственное отражение в зеркале над белыми розами, Александра вздрогнула. Лицо ее не было пыльным, как обычно: дороги в Кардинии содержались в порядке, но рядом с тщательно уложенными локонами из-под меховой шапки выбивалось несколько прядей, а на подбородке красовалось черное пятно неизвестного происхождения. Одежда, разумеется, была вся измята, и сама она выглядела усталой – более того, измученной, но в этом не было ничего удивительного: путешествие, которое должно было занять три недели, обернулось пятью из-за повозок, но зато все переходы совершались в светлое время суток. А круги под глазами, конечно же, следствие постоянного недосыпания – этот докучливый голосок, мучивший ее последние несколько дней, в основном звучал как раз поздними ночами.

Алин раздумывала о том, следует ли ей сохранить такой ужасный вид для первой встречи с будущем свекровью или, наоборот, потратить несколько минут и привести себя в порядок. Конечно, с кругами вокруг глаз ничего не сделаешь, но, вероятно, в этом доме есть прислуга, которая быстро вычистит и погладит ее одежду. А волосы можно легко…

– Господин!

Резко обернувшись на голос и звук шагов, Александра сначала увидела выпученные глаза Василия и лишь потом – маленькую черноволосую женщину в развевающемся цветастом шелковом кафтане, столь тонком, что он больше напоминал пеньюар. Женщина торопливо бежала по лестнице. На вид лет двадцати с небольшим, она была чрезвычайно красива: длинные черные волосы, ниспадающие почти до колен, большие темные глаза, тело – изящное и стройное, а движения полны грации. Эта грация была заметна даже в том, как она бежала, а черты ее лица казались экзотичными и чувственными.

Александра подняла бровь и переспросила:

– Господин?

– Фатима была рабыней, когда мне ее подарили, – раздраженно пояснил Василий. – Я дал ей свободу, но она выросла в гареме и упорно называет меня…

Александре пришлось перебить его, потому что Фатима была уже рядом и, судя по всему, намеревалась броситься с объятия Василия.

– А ну-ка остановись. – Голос Алин прозвучал столь повелительно, что мог бы остановить и батальон, не говоря уж о бывшей рабыне.

Как ни странно, но Александра даже не рассердилась, хотя положение этой женщины в доме не требовало комментариев. Пару дней назад все было бы совсем иначе. Но сегодня настроение Алин было настолько мрачным и безнадежным, что для других чувств не осталось места, и если бы она не считала, что должна быть последовательной в своем поведении, то вообще бы не сказала ни слова и дала любовникам насладиться счастливой встречей. По крайней мере теперь хотя бы ясно, почему Василий отговаривал ее. Граф весь подобрался, готовый отразить атаку, но Александра лишь спокойно сказала Фатиме:

– Тебе придется найти другое место.

– Но я здесь живу, госпожа.

– Уже нет. Твой господин женится. Фатима повернулась к Василию, считая, по-видимому, что тот как мужчина должен поставить точку в этом споре. И, чтобы обеспечить положительное решение в свою пользу, уже приготовилась плакать: в ее прекрасных глазах засверкали две огромные слезинки. Только теперь Александра ощутила гнев. Бить на жалость, используя мужской инстинкт покровителя и заступника, – что, может быть гнуснее этих женских штучек!

Впрочем, речь шла не о рыцарстве – поколебаться должны были именно животные инстинкты Василия, его похоть, но Александра не собиралась просто стоять и смотреть, как это произойдет.

Она вытащила из-за пояса свой кнут и взмахнула им прежде, чем граф успел ее остановить. Этот свистящий звук тотчас напомнил ему о рубцах, до сих пор багровевших на его коже, но это воспоминание не остановило бы Василия, если бы его суженая решила нанести девушке увечье. Но поскольку Александра всего лишь красноречиво щелкнула кнутом и теперь опять сворачивала его, он решил больше ее не искушать… черт, да он и не мог бы. Василий вырвал у нее из рук кнут и получил в ответ презрительный взгляд.

– Запомни, Петровский, что сначала я всегда честно предупреждаю, а кроме того, у меня есть н другие кнуты. – Внезапно ее лицо приняло угрожающее выражение, и она уставилась своими темно-синими немигающими глазами на Фатиму:

– Ты хочешь делить его постель? В таком случае тебе придется заплатить. Ты уверена, что хочешь этого?

Фатима была слишком напугана, чтобы ответить. Она просто вскрикнула и убежала в глубь дома. Василий разрывался между желанием догнать ее и сказать, что с нее не сдерут шкуру, по крайней Мере пока, и желанием свернуть шею Александре. Поколебавшись, он сделал шаг к своей невесте.

Девушка отступила, но выражение ее лица не изменилось. Казалось, она готова выцарапать ему глаза немедленно, но вместо этого обрушила на него град обвинений:

– Ты самый неверный, самый похотливый, самый низкий человек на свете! Ты отправился за невестой, а любовницу оставил жить в своем доме? Ты даже не потрудился переселить ее куда-нибудь!

Александра уже кричала, Василий же, наоборот, ответил, пожалуй, слишком спокойно, продолжая настукать на нее, оттесняя к стене:

– Я отправился в Россию, чтобы избавиться от невесты, а не привезти ее домой. Я полагал, что у тебя хватит ума понять, что мы не подходим друг другу. Но будь спокойна: другие мои любовницы живут в других домах, и до вечера Фатима тоже переедет отсюда.

– Но ты от них не избавишься?

– Я же предупредил тебя, что нет, любовь моя. Так что у тебя есть все основания покончить с нашим контрактом.

– Мне наплевать на этот дурацкий контракт, ты кретин – я связана обещанием выйти за тебя. Когда ты, наконец, поймешь, что я выполню его в любом случае, за исключением одного. Откажись на мне жениться, и дело с концом.

Он сделал еще один шаг, и Александра уперлась спиной в стену, а руки Василия легли у нее по бокам.

– Я начинаю с нетерпением ждать нашей свадьбы. Оставшуюся часть жизни я посвящу тому, чтобы сделать тебя несчастной.

Александра была слишком разгневана, чтобы испугаться.

– Несчастье любит компанию, любовь моя, – отпарировала она. – Поэтому не надейся, что я буду страдать в одиночестве.

Она проскользнула под его рукой и направилась к двери.

Глава 25


Терзай терпеливо сидел на крыльце и ждал Александру. Она мысленно выбранила себя за то, что забыла о собаке. С тех пор как во время бурана пес не сумел найти хозяйку, он не упускал ее из вида… И что это опять на нее нашло? Какая ей, черт возьми, разница, сколько у Василия женщин! Другие? Он сказал, другие… ах, сукин… но нет, черт возьми, ей все-таки наплевать. Однако необходимо оставаться последовательной, хотя бы просто делать вид, что ее задевает его поведение.

Хорошо еще, что он не вспомнил своих угроз! И, слава Богу, она вовремя ушла, потому что как только он оказался слишком близко, те самые чувства, которые Александра упрямо гнала от себя, взметнулись в ней с новой силой. И она опасалась, что опять потеряет контроль над собой.

Василий крепко зажмурился, но все равно ощущал аромат ее тела, все равно видел ярость, полыхавшую в ее темно-синих, как полуночное небо, глазах и чувствовал в себе такую страсть, такую…

Застонав, он снова ударился головой о стену. Граф так и не двинулся с места после того, как она выскользнула из-под его руки. Он мог справиться с собой, право же мог. Просто нужно было держаться от нее подальше. До сегодняшнего дня это ему удавалось. И какой бес попутал его согласиться на ее просьбу? Пусть бы ставила шатры прямо на улице! А если бы ее арестовали, он ни слова бы не сказал. Засадил бы ее за решетку, и дело с концом.

Теперь Василий надеялся только на мать, и эта адская мышеловка, в которую он угодил, к концу дня должна была раскрыться. Как только Мария увидит Александру… Господи, она ушла, хлопнув дверью, и даже не соизволила подождать. Не дай Бог, она потеряется в городе! У нее такие манеры и одежда. Что любой начнет к ней приставать! А он забрал у нее кнут, оставил ее беззащитной! От страха Василия прошиб холодный пот. Как ошпаренный, он выскочил наружу – так и есть: конюх держал только его лошадь.

Конь Александры исчез.

– Дама, по крайней мере, спросила у тебя дорогу? – осведомился он у лакея, вскакивая в седло, и этот вопрос вызвал у слуги замешательство.

– Дама?

– Ну, та девица, что приехала со мной! – рявкнул Василий.

– Нет, мой господин, но я слышал, как она приказала своей собаке разыскать какую-то Дашу – право, не знаю, кто она такая.

Не особенно обрадованный, Василий поспешил к родительскому дому, надеясь догнать Александру до того, как та угодит в очередную историю. Однако по дороге он никого не увидел и к тому времени, когда нашел свою мать в оранжерее, уже запыхался от гонки.

Не сознавая, что делает, он заорал:

– Где она?

Мария преисполнилась праведного гнева:

– И так ты приветствуешь мать после трехмесячной разлуки?

– Мама, Александра здесь?

– Нет, по-моему, – фыркнула она. – А разве она не с тобой? Пока что здесь только ее слуги, последний приехал несколько минут назад.

Услышав это сообщение, Василий задумался.

– Этот последний был женщиной? Мария нахмурилась:

– Я думаю, это возможно. Я хочу сказать, что теперь, когда ты об этом спросил, я уверена, что… да, пожалуй, это была женщина.

Обессиленный, Василий рухнул на ближайшую скамью. Мария внимательно вгляделась в него и подозрительно спросила:

– Уж не хочешь ли ты сказать, что она и есть баронесса Русинова.

Пережитое беспокойство должно было вызвать у Василия гнев, но вместо этого он поймал себя на том, что улыбается:

– Боюсь, что да.

Мария пришла в ужас:

– А я отправила ее в девичью к служанкам!

И тут Василий расхохотался.

– Я просто сгораю от стыда, – говорила Мария сыну вечером в гостиной. – Почему она ничего не сказала?

Они ожидали Александру, чтобы сесть за стол. Василий уже побывал во дворце, чтобы известить короля о своем возвращении, но Штефан был занят совещанием с министрами и передал графу, что ждет его у себя завтра, и у Василия осталось совсем немного времени, чтобы вернуться домой и переодеться к обеду, который устраивала мать, – ни за что на свете он не согласился бы его пропустить, а кроме того, еще и успеть успокоить Фатиму.

Девушка являла собой пример безграничного отчаяния. Она рыдала не переставая, и хотя раньше при виде ее слез Василий готов был уступить Фатиме во всем, на этот раз он ничего не мог поделать, так как знал Алин и ее умение до всего докапываться, тем более что слуги баронессы оказались слишком умны и проворны. Поэтому граф решил, Что гораздо легче на время отослать Фатиму, чем снова рискнуть навлечь на себя и девушку Гнев Александры. Но даже когда граф сказал Фатиме, что изгнание будет временным – как он надеялся, – она оставалась безутешной.

Конечно, самым легким способом утешить бившую рабыню были любовные ласки, но – невероятная вещь! – у Василия не возникло ни малейшего желания это сделать. Маленькое изящное тело Фатимы уже не будило в нем прежней страсти, и все, о чем он мог думать, были сладострастные изгибы и великолепные груди, такие огромные, что не хватало рук, чтобы удержать их, ..

Господи! Он снова это вспомнил!

Усилием воли Василий сосредоточился на беседе:

– Александра ничего не сказала, потому что она равнодушна к таким вещам. С таким же успехом ты могла бы устроить ее в конюшне, и она была бы довольна и счастлива.

– Что за чушь! – возмутилась Мария. – И почему она так странно одевается? Что-нибудь случилось с ее платьями?

Василий пожал плечами:

– Она привезла с собой целую гору сундуков, но я и понятия не имею, есть ли там хоть одно платье. Я никогда не видел ее в другой одежде, кроме той, в которой она приехала сюда, Глаза Марии сузились: она явно была недовольна сыном.

– Я смотрю, ты продолжаешь насмехаться? Право же, Василий, я не вижу здесь ничего забавного.

– Не могу выразить, мама, как я рад это слышать. Но, откровенно говоря, сегодня ты Вряд ли увидишь что-нибудь забавное.

– И что это значит?

– Должно быть, он имеет в виду меня, сударыня, – сказала Александра, входя. – Ваш сын с трудом переносит мое общество и Считает, что и вы тоже не сможете меня терпеть.

– Но, дорогая, что навело вас на такую мысль? Василий еле удержался от смеха. Графиня на секунду замешкалась, ибо Алин по-прежнему была в том нелепом костюме, в котором приехала, – она сняла только плащ и шапку. Мария вспомнила, как Василий говорил, что никогда не видел свою невесту в платье, и бросила на сына пронзительный взгляд. Как ни в чем не бывало, Александра продолжала:

– Если вы мне не верите, мадам, спросите его. Граф просто презирает меня.

Василию следовало бы догадаться, что вечер пройдет совсем не так, как он рассчитывал.

Конечно, мать будет шокирована ее откровенностью, но, судя по всему, ему тоже порядком достанется.

Мария опять возмутилась:

– Василий, скажи ей, Что это не правда. С ленивой улыбкой граф снизошел до ответа:

– Конечно, не правда. Мое отношение к тебе, Алин, никак не похоже на презрение. Презрение – такое холодное чувство, а мое гораздо теплее…

Баронесса сделала вид, что не заметила намека, и, изогнув бровь, продолжала елейным тоном:

– Значит, ради твоей матери мы должны лгать?

– Да нет, черт возьми, я не презираю тебя!

– Василий, – укоризненно вмешалась Мария. Граф вздохнул. Надо взять себя в руки, а то он не доживет до конца обеда, а самодовольный взгляд Александры как раз предназначен для того, чтобы снова вывести его из терпения.

Маленькая ведьма! Она нарочно старается его допечь!

– Прости, мама. Почему бы нам не признать, что знакомство состоялось, и не сесть за стол? Мария поспешно согласилась:

– Прекрасная мысль, но… Александра, может быть, вы сначала смените свое…

Александра одарила графиню таким невинным взглядом, какого Василий не видел ни разу в жизни:

– Сменить что?

Василий знал, что все это – сплошное притворство, но его мать попалась на удочку:

– Ну, вашу одежду, дорогая. У нас принято одеваться к обеду.

– Но я одета…

– Нет, я хочу сказать…

– Оставь ее, мама, – перебил Василий. – Ей-богу, я искренне считаю, что у нее нет платьев.

– Конечно, есть, – возразила Александра. – Как ты думаешь, а что в тех чемоданах, которые мы привезли?

– Кнуты и кинжалы, – с каменным лицом ответил граф.

Александра Искренне рассмеялась, и Василий очень удивился.

Этот смех пробудил в нем теплые чувства к девушке, и он улыбнулся, но Мария оставалась такой же серьезной.

– Мы поговорим о ваших туалетах завтра, Александра, – сказала она, вставая. – А теперь, Василий, проводи нас в столовую.

Он послушно встал, размышляя, не лучше ли было заранее хотя бы намекнуть матери, каковы застольные манеры его невесты.

Если Мария случайно оскорбила бы Александру, та могла бы вспылить, и последствия этого могут быть самыми непредсказуемыми.

Но оказалось, что, граф волновался напрасно. Просто он забыл, что Алин привыкла не обижаться, если ей делали замечания по поводу ее необычного поведения. И действительно, Мария довольно долго не замечала, что Александра ест руками, а когда, наконец, заметила, то была не столько шокирована, сколько смущена. Впрочем, временами Мария и сама бывала на редкость прямолинейной.

– Вас никто не учил достойно вести себя за столом, дорогая?

Александра пожала плечами:

– Учили, наверное, но это было так давно, что я все забыла.

– Почему же вы не продолжили уроки хороших манер?

– Да вы, должно быть, шутите! – Алин рассмеялась, – Возиться со столовыми приборами – потеря времени. А я могла бы посвятить его своим «деткам».

На сей раз Мария была скандализована, и ее, золотистые глаза обратились к Василию:

– Ее деткам?

– Лошадям, мама. И снова шок:

– Ты называешь ее деток лошадьми?

– Нет, – терпеливо возразил Василий. – Это она лошадей называет своими «детками». Алин увлекается коневодством.

– Это не смешно, Василий!

– А я и не думаю шутить.

Александра почувствовала на себе недоверчивый взгляд Марии, но ей было все равно. Оказалось, что обвести графиню вокруг пальца куда легче, чем она предполагала, особенно в присутствии Василия.

После обеда он вернется к себе домой и тогда…

– Сколько у тебя еще наложниц, Петровский, кроме той, что живет в твоем доме?

Мария судорожно вздохнула, а Василий почувствовал приступ удушья. Даже зная Александру, он не мог вообразить, что она позволит себе поднять эту тему в присутствии его матери. И кто, черт побери, тянет ее за язык? По крайней мере, она злится на него, а не на мать. Но надо отдать ей должное, он и сам бы не смог лучше раздуть этот скандал. Пожалуй, он станет коронным номером, той самой каплей, которая переполняет чашу.

– Только трое, – ответил граф, и мать пытливо уставилась ему в лицо. Сам же он не спускал глаз с Александры, а та была в восхитительной ярости. Теперь уж матери не устоять!

– Только трое? И ты их всех содержишь, платишь им и со всеми спишь?

Василия чуть не хватил удар. Впрочем, у графини был такой вид, будто и она близка к тому же. Граф не осмеливался поднять глаз. Хоть он и ожидал чего-либо в этом роде, но, как оказалось, недостаточно подготовился. Его бросило в жар, а затем в холод, и он подумал, что сегодня Алин превзошла самую себя.

Сделав глубокий вдох, Василий ухитрился ответить довольно спокойно:

– Нечто вроде этого.

– Я их всех разыщу Петровский, всех до единой, и не надейся, что я этого не сделаю. Больше тебе не придется наслаждаться их обществом.

– Тогда, дорогая, я буду вынужден частенько навещать тебя, верно?

– В доме графини, – отпарировала Александра, – вряд ли это возможно.

– И ты полагаешь, это помешает мне исполнить свое обещание? А, Алин? – спросил Василий угрожающе тихим и мягким тоном.

– Конечно, такого развратника, как ты, свет не видывал. Но что тебя наверняка остановит, так это Терзай, а теперь он будет спать со мной.

Наконец Мария снова обрела дар речи:

– Кто… этот… Терзай?

Граф густо покраснел. Александра так его озадачила, что он забыл о присутствии матери, а когда вспомнил, то испугался, что ухитрился шокировать ее не меньше, чем Александра.

– Терзай – это ее собака, мама.

– Никаких собак не будет в моем… О, Боже… как же так… она… О, Боже.

– Знаю, мама, – посочувствовал Василий.

– Так ты это знал? – Голос графини прозвучал обвиняюще.

– Конечно, не все, но наше путешествие стало для меня настоящим откровением..

– И ты не отправил ее обратно?

– Не ты ли внушала мне, что выбора нет, – напомнил он.

– Безусловно, нет, но, Господи, все это так неожиданно. Дама, для которой лошади важнее, чем…

Василий предпочел бы, чтобы его мать воздержалась от жалоб и стенаний в присутствии Александры, потому что не знал, что делать, если она зайдет слишком далеко. Конечно, Алин не потерпит никаких жалоб, никаких упреков, если речь зайдет о ее лошадях.

– У нее обо всем есть свои представления, мама, – сказал он и улыбнулся Александре:

– Не правда ли, мой ангел?

– Должно быть, я что-то пропустила, пока вы разбирали меня по косточкам, – беззлобно ответила Александра. Она звучно облизала пальцы и добавила:

– Если ты надумаешь еще что-нибудь сказать мне, Петровский, я буду в конюшне.

И когда Александра выходила из комнаты, Василии понял, чего она ждет от него – что сегодня же вечером он покончит с помолвкой, а ее представление за обедом было явно рассчитано на графиню. Неужели она воображала, что Мария покончит с этим? Да, да, она догадалась обо всем и просто пустила пробный шар. Правда, по сравнению с тем, что он слышал во время поездки, сегодняшнее выступление – просто образец изящной словесности. Возможно, Алин всего лишь хотела продемонстрировать Марии все свои худшие черты, чтобы потом это не было неожиданностью для графини.

– Боже мой, Василий, эта девушка – просто варварка, – сказала Мария, едва они остались вдвоем.

– Да, совершенно верно.

– Ты не можешь взять ее в жены такой, как она есть.

– Не могу?

– Ну да. Она же опозорит нас обоих. Сначала ее следует обучить приличным манерам.

Этого Василий не ожидал, но его изумление быстро переросло в веселье. Научить Александру вести себя как настоящая дама? Да это просто невозможно!

– Ты даже не представляешь, мама, на что ты себя обрекаешь! Не разумнее ли будет просто отослать ее домой?

Василий замолчал, чтобы дать матери возможность подумать. Но он представлял, в каком направлении движется ее мысль. Впервые ей удалось подвести сына вплотную к браку, и она не собиралась сдаваться.

– Нет, просто эта девушка нуждается в небольшой помощи. Вне всякого сомнения, ее до какого-то времени воспитывали как надо – ведь в конце концов она баронесса, – но, должно быть, после смерти матери отец не уделял дочери достаточного внимания. Но ведь у барона есть возлюбленная, живущая в том же доме. Почему же она не позаботилась о воспитании Александры?

– Да что ты, мама. Она ругается, как пьяный матрос, прекрасно владеет кнутом и грозится отрезать уши любой женщине, которая оказывается поблизости от меня. И ты надеешься сделать из нее даму?

По выражению лица графини Василий понял, что она не верит ни единому его слову. Мария не посчитала нужным даже ответить, а вместо этого спросила:

– Что ей понадобилось в конюшне в такое время?

Он вздохнул:

– Видишь ли, Алин каждую свободную минуту проводит со своими лошадьми. Я вовсе не шутил, когда сказал, что она их разводит. Мало того – она их объезжает, ухаживает за ними и даже захватила с собой весь свой табун.

– Ну, этому придется положить конец. Никогда не слышала ничего более недостойного настоящей дамы.

– Эти лошади, мама, для нее все. Она становится неуправляемой, когда речь заходит о них. Конечно, ты можешь попытаться сделать из нее даму, но я не советовал бы тебе даже упоминать о том, что ты собираешься разлучить ее с этими «детками».

– Посмотрим, – фыркнула Мария, но только чтобы сохранить лицо. На самом деле она приняла это предостережение весьма близко к сердцу и до поры до времени решила не трогать животных. Потом Мария сурово прибавила:

– А ты, мой мальчик, держись подальше от ее спальни. Не думай, что я не поняла этой словесной игры, которой вы тут забавлялись.

Василий улыбнулся:

– Ты еще не видела ее собаки, мама! Уверяю тебя, с ней лучше не связываться.

– Я позабочусь о том, чтобы ты не связывался, – пообещала Мария и тяжело вздохнула:

– Собаки в моем доме! Я делаю то… – Она не закончила фразы, но подразумевалось: «чего не должна делать».

Глава 26


Василий вовсе не собирался разговаривать с, Александрой – ведь ему нечего было ей сказать, но, вместо того чтобы как обычно послать за своей лошадью слугу, отправился на конюшню сам.

Конюшня была просторной, хотя и недостаточно, чтобы вместить всех белых скакунов Александры, а также коней ее многочисленных слуг, не говоря уже о вьючных лошадях и нескольких запасных, взятых на всякий случай. Тем не менее, помещение было достаточно велико, чтобы Василий, стоя у двери, не мог различить никого, и лишь где-то в глубине слышал неясные голоса. Потом послышался смех.

Василий пошел на звук, и, когда понял, что смеялась Александра, у него потеплело на душе, как тогда за обедом. Он так редко слышал, как смеется Алин, и обычно смех ее звучал глумливо. Но сейчас он был звонким, полным неподдельного веселья, и Василий пожалел…

Мысленно одернув себя, граф остановился. Похоже, он совсем спятил, раз пришел сюда повидать ее. А она так радуется… Он может только испортить, омрачить эту радость… да, а с кем, черт возьми, она здесь веселится?

Василий снова двинулся вперед и, сделав несколько больших гневных шагов, очутился рядом с просторным хорошо освещенным стойлом, и, когда он оказался здесь, жаркие чувства мгновенно покинули его.

В стойле стояли четыре кобылы, и Александра перевязывала одной из них переднюю ногу – там была царапина, столь ничтожная, что не стоила малейшего внимания. Но, конечно, это же одна из ее «деток»! Ей помогал Никишка, который на самом деле делал все, чтобы помешать ей – вот она и смеялась.

Он держал кобыле ногу, но всякий раз, когда Александра готовилась наложить повязку, кобылья нога оказывалась вне пределов ее досягаемости.

– Хватит, Никишка, – сказала Алин, все еще смеясь. – Теперь ступай, иначе я поставлю эту припарку тебе, и от тебя будет так нести, что ни одна девушка не…

Она не закончила фразы. Одна из кобыл приветствовала Василия радостным ржанием, и девушка увидела его у входа в стойло. Как он и предполагал, ее веселье моментально исчезло, а лицо приняло безучастное выражение.

– Дело сделано? – спросила Александра. Василию и в голову не приходило, что из его присутствия здесь она может сделать лишь один вывод.

– Сожалею, любовь моя, но мы все еще обручены, и довольно прочно.

Александра только глубоко вздохнула. Когда он вошел, у нее возникло ощущение, будто желудок провалился в какую-то бездну, и теперь она чувствовала такую слабость во всем теле, словно только что пережила сильный приступ страха. Все это не лезло ни в какие ворота.

Решив не обращать на Василия внимания, Алин снова занялась кобылой. Вероятно, он здесь только затем, чтобы высказаться по поводу ее поведения за обедом, а она вполне могла обойтись без его замечаний.

– Оставь нас.

Александра бросила быстрый взгляд в сторону. Василий не спускал с Никишки глаз, а тот упрямо оставался на месте. Казак был в гневе, и неудивительно: битый час он и так и сяк пытался развеселить свою подругу, и вот, когда наконец ему это удалось, все идет насмарку из-за какого-то хлыща. Александра уже целый месяц следила, чтобы граф и ее друзья не перерезали друг другу глотки, и не собиралась позволить им сделать это сейчас.

– Все в порядке, Никишка, – твердо сказала она. – Увидимся утром.

Никишка коротко кивнул, и Алин наконец смогла закончить свое дело. Занятая кобылой, она не заметила, какими взглядами обменялись мужчины. Глаза Никишки недвусмысленно говорили:

"Только тронь ее – и я тебя убью», – а взгляд графа с той же ясностью отвечал: «Она моя, и не лезь не в свое дело».

Впрочем, в глубине души Василий не ощущал такой уверенности, однако был вынужден вести себя соответствующим образом.

Как только Никишка покинул конюшню, взгляд Василия вновь оказался прикованным к Александре. Кстати, граф очень удивился, что она отпустила своего человека: он прекрасно знал, что Александра не любит оставаться с ним наедине, а тем не менее сейчас они, вне всякого сомнения, остались вдвоем. Как ни странно, на сей раз такая ситуация не вызвала у Василия обычной досады: должно быть, он привык к ее обществу. И, кроме того, так легко было ее пожелать, а теперь это случалось чертовски часто.

Александра сполоснула руки в ведре и, соизволив снова обратить внимание на Василия, вздохнула:

– Ну давай, начинай! Неужели ее одолевают те же мысли, что и его?

Василий затаил дыхание:

– Что?

– Ну, жалобы, – пояснила она. – Ты ведь пришел с претензиями, разве не так?

– По правде говоря, вовсе нет, – ответил молодой человек. – Учитывая обстоятельства, я считаю, что обед прошел как нельзя лучше.

– Твоя мать в ярости?

– Пожалуй, хотя будет точнее сказать, преисполнена «решимости». Это как раз в ее характере.

Василий невольно улыбнулся, а девушка подозрительно спросила:

– Тогда зачем же ты здесь?

– Взять свою лошадь.

– Ты пришел за лошадью сам, вместо того чтобы кого-нибудь за ней прислать? – Тон Александры из скептического превратился в просто недоверчивый.

– Ты так говоришь, словно я никогда ничего не делаю для себя сам, Алин.

– А ты и не делаешь. Теперь вздохнул Василий.

– Неужели мы не можем поговорить без колкостей. Ну хотя бы раз?

– Вероятно, нет.

– А если попробовать?

На мгновение ее взгляд стал нерешительным, но тут же она снова приняла безразличный вид и, пожав плечами, спросила:

– У тебя есть какая-то конкретная тема? Да нет, подумал Василий, просто не хочется уходить. Он знал, почему, вернее, ему казалось, что знает. Его тело питало определенные надежды, но дух пребывал в нерешительности. Взять, ее, силой – сама по себе скверная мысль, да, и последствия могут быть довольно сложными. Кроме того, это может войти в привычку, подумал он и, не зная, о чем говорить, заметил:

– Я видел повозки у дома. Они еще не разгружены. Ты не собираешься распаковать свои вещи? – Я взяла в дом несколько сундуков. Не вижу причины возиться с остальными.

Александра готова была уехать в любую минуту, а при мысли о том, что она больше никогда не окажется рядом, Василия неожиданно охватила паника…

– Я должен идти, – отрывисто сказал он.

– Что касается сегодняшнего, – будто не слыша, сказала она, – не обращай внимания.

Он пытался, честно пытался это сделать. Но если она имеет в виду его угрозу овладеть ею, значит, есть надежда, что это сойдет ему с рук?

– Пойдем со мной в дом, Алин. Сейчас же! В глазах ее зажегся гневный огонек, но отнюдь не из-за неожиданности этого предложения, а потому, что Василий начал медленно приближаться к ней. Алин отступила:

– А в чем дело?

– Просто я не хочу заниматься любовью в конюшне.

– Прекрати, Петровский! Я как раз собралась извиниться перед тобой. Я просто сорвалась, да и то лишь потому, что считаю слезы запрещенным оружием.

– Обычная женская уловка, хотя ты наверняка не стала бы ее использовать, верно? Он медленно теснил ее к стене.

– Конечно, не стала бы. Но я говорю о том, что не собиралась ей угрожать. Я только хотела сказать, что ей следует убраться отсюда…

– А все-таки кончила угрозами…

– Но я же не хотела! И твоя нелепая угроза тут ни при чем!

– Тем не менее ты свои угрозы выполнила, а чем я хуже? Ни себе, ни людям – это так называется, разве нет?

– Да! – заорала Александра, потому что ее спина уже уперлась в стену конюшни, и Василий неотвратимо приближался. – Да, именно так! Я тебя не хочу, но в настоящее время ты – моя собственность!

Василий не мог сдержать улыбки:

– В таком случае это палка о двух концах.

– Вовсе нет.

– Кто сказал, что нет?

Василий наклонился над ней всем телом, прижимая к стене, и поскольку он оставил ей весьма незначительное пространство, чтобы избежать поцелуя, то когда она попыталась пошевелиться, он добился своего. Александре казалось, прошла вечность, прежде чем она могла вздохнуть, и все ее ощущения сосредоточились на его крепком мускулистом теле, его растущем желании, его горячих губах и на ее собственном бесконтрольном и жадном отклике на его желание. Ей так хотелось подчиниться, притвориться…

Но на сей раз она не утратила способности владеть собой. Александра с мучительной ясностью понимала, что ничего хорошего не выйдет и вслед за кратким, хотя и восхитительным моментом удовлетворения наступит пустота.

Александра вовсе не хотела привыкать к Василию, раз их отношения не будут постоянными, и произнесла то единственное слово, которое могло бы остановить его, пока она окончательно не потеряла воли:

– Терзай!

Послышалось грозное рычание. Сначала Василий и не заметил овчарки, потому что собака лежала свернувшись возле лошадей, но теперь понял, почему Александра не боялась остаться с ним наедине, Он резко отпрянул от нее:

– Нечестная игра, любовь моя.

– Ты тоже нечестно играешь. Петровский. Василий ухмыльнулся, понимая, что ей нелегко устоять против его очарования. Ей трудно даже найти достойный ответ. Как жаль, что им обоим придется страдать от разочарования, когда немножко обаяния и ловкости, а также способности убеждать сломали бы ее сопротивление – по крайней мере он так считал.

Но, к сожалению, у него не оказалось возможности это проверить: кто-то позвал его по имени из другого конца конюшни, и граф узнал этот кичливый и насмешливый голос, принадлежавший его приятелю Лагару, которого он был бы рад увидеть в любое время, но только не сейчас. Разочарованно вздохнув, Василий откликнулся:

– Подожди, Симон, я сейчас. В ответ на это послышалось:

– Да, Лазарь сказал правду. Они великолепны!

– Мой друг, – шепнул Василий Александре. – По-видимому, пришел полюбоваться на твоих лошадей.

– Пусть даже не просит, все равно я их не продам.

Василий не столько удивился самим словам, сколько тому упрямству, с которым она их произнесла:

– Почему же?

– Потому что я до сих пор вспоминаю каждую лошадь, которую продала, и часто думаю о них и о том, как их новые владельцы заботятся о моих «детках». Кроме того, я не хочу, чтобы какая-нибудь из моих лошадей принадлежала твоему другу, потому что не хочу вспоминать о тебе, когда уеду.

Учитывая только что происшедшее между ними, такое объяснение выглядело смешно и наивно.

– А если мы все-таки поженимся, а? Ты даже никогда по-настоящему не задумывалась об этом.

Возможно, несколько недель назад это звучало бы справедливо, но та подавленность, с которой Александра сегодня въехала в город, разрушила все ее надежды. Впрочем, она не собиралась сообщать ему об этом.

– Я знаю, что ты за человек, Петровский, – возразила Александра со свойственной ей прямолинейностью, – такой развратник, как ты, никогда не женится! В последнюю минуту ты ужаснешься И сделаешь, наконец, то, что должен был сделать еще у меня дома.

– Интересная мысль, – возразил он, нежно провел пальцами по ее щеке и немного отступил назад. – Вообще-то я склоняюсь к мысли о браке, но в любом случае решение приму не перед алтарем, это я тебе обещаю.

С этими загадочными словами он покинул ее. Конечно, Василий мог бы сказать девушке о намерениях своей матери и предупредить, что если Александра не пойдет ей навстречу и не усвоит приличные манеры, то ее желание исполнится и свадьбы не будет. Но Василий промолчал, положившись на судьбу, и черт бы его побрал, если он знал, почему.

Глава 27


На следующее утро Василий снова пришел в ту же самую конюшню, на этот раз в сопровождении Штефана.

– Черт возьми, – воскликнул Штефан, переходя от одного стойла к другому. – Никогда в жизни не видел лошадей прекраснее. Ты уверен, что она не согласится продать Мне одну для Тани?

– Я знаю мою Алин, – отвечал граф. – Она упряма, как мул. Я и сам не прочь заполучить одну для себя, но с самого начала понял, что это невозможно, и поэтому даже не осмелился ее просить. Она даже не подозревает, как я восхищен ее «детками» не говоря уж о том, что просто без ума от Князя Миши.

– Но ты, кузен, всего лишь граф, а я, так уж получилось, король. Конечно, хлопотливая должность, но вместе с тем она дает и кое-какие привилегий.

Должно быть, Штефан поддразнивал его, но Василий все принял близко к сердцу:

– Даже и не рассчитывай! Если ей плевать на мое родство с королевским домом, то с чего ты взял, что твой титул произведет на нее впечатление? Алин, знаешь ли, тошно только от одной мысли, Штефан, что ты обратишься к ней с просьбой и получишь отказ.

Штефан хмыкнул:

– Не думай, будто со мной такого никогда не случалось. Должен тебе признаться, что Таня частенько говорит мне «нет» без малейших угрызений совести.

– Да, да, но у Тани особые привилегии, а разве кто-нибудь из нас, грешных, осмеливался так обижать Твое Величество?

В ответ Василию достался тычок, шутливый, но весьма чувствительный.

– Расскажи это кому-нибудь еще! Может, мне перечислить все случаи, когда ты отказывался подчиниться моему приказу?

– Исключительно в твоих интересах, кузен. Штефан фыркнул, а Василий ухмыльнулся и потер плечо. Все утро они занимались лошадьми, но накануне Лазарь навестил Штефана и просветил его насчет множества таких вещей, о которых Василий предпочел бы умолчать, и в результате, с утра король страдал от некоторой неловкости и решил, что должен непременно познакомиться с «маленькой варваркой», считавшей одного из лучших гвардейцев его личной гвардии не более чем придворным щеголем.

Когда они наконец добрались до дома графини, Василий убедился, что хотя Александра и подверглась с утра многочасовой обработке, в конце концов она все-таки сбежала в конюшню. А в конюшне ему сказали, что она с братьями Разиными выгуливает своих лошадей в ближайшем парке.

– Думаю, я дождусь, пока ты женишься, – заявил Штефан, – и тогда куплю у тебя одну из кобыл.

– Никакой надежды, кузен. Даже если дело кончится свадьбой, лошади все равно будут принадлежать только ей.

– Но Лазарь говорит совсем другое.

– Лазарь прекрасно знает, что мои слова о продаже ее лошадей – только следствие запальчивости, ты же меня хорошо знаешь, Штефан. Кроме того, посягательство на них поставит под угрозу мою жизнь, и я, между прочим, не шучу, Штефан. Ей-Богу, не шучу.

– Но не может она быть до такой степени… впрочем, ладно! – Штефан пожал плечами – пожалуй, я лучше куплю лошадь барона, как Лазарь.

– Ее лошади лучше, – с нескрываемой гордостью заметил Василий.

– Лучше не расстраивай меня после того, как уверял, что мне не видать ни одной из них. А теперь, если я хочу познакомиться с твоей дамой, думаю, надо проехать через парк и к… О, Господи, это она?

Василий резко обернулся, думая только о том, давно ли Александра стоит у них за спиной, и, вспомнив некоторые вещи, сказанные им Штефану, почувствовал, что краснеет.

Однако лицо Александры было вполне безмятежным – судя по всему, она не успела услышать ничего криминального.

Изумление Штефана было естественно. Его предупредили, что Александра не носит ничего, кроме бридж, но зрелище женщины с ее формами и до такой степени обнаженной привело бы в оторопь любого мужчину.

Она сняла кафтан и придерживала его на плече одним пальцем, а другую руку сунула в карман. Щеки ее порозовели от холода, и, как обычно, длинные пряди пепельных волос выбивались из-под шляпы. Для баронессы она выглядела очаровательно беспутной.

– Подойди, пожалуйста, Алин, и познакомься с моим знаменитым кузеном, – сказал Василий. Она очень медленно приблизилась.

– Должна ли я обращаться к вам «Ваше Величество» или, поскольку мы, вероятно, скоро породнимся, может быть, вы позволите называть вас Штефаном?

– Я предпочел бы второе.

– Как насчет книксена? Василий вмешался:

– Без юбки? Может быть, лучше ограничиться поклоном?

Александра осталась невозмутимой, но Штефан быстро сказал:

– Нет необходимости ни в том, ни в другом. Я рад встрече с вами, Александра. А моя жена с еще большим нетерпением ждет вас и приглашает во дворец сегодня днем.

– Я буду за…

– Она придет, – опять вмешался Василий, послав ей предупреждающий взгляд. Но у Александры не было никакого желания идти на этот прием.

Слишком затруднительно строить из себя деревенщину при Кардинском дворе. Кроме того, сейчас у нее не было необходимости общаться с друзьями Василия по путешествию и Александра намеревалась сохранить такую же дистанцию между собой и его царственными родственниками. По крайней мере могла попытаться. С другой стороны у нее хватало здравого Смысла и уважения к королевскому дому. А король Штефан Кардинский со своими шрамами на щеке и золотистыми глазами, чуть более выпуклыми, чем у Василия, вызывал робость даже безотносительно к своему титулу. Чем меньше ей придется общаться с ним и его супругой, тем лучше.

Штефан, должно быть, почувствовал эту настороженность, а может, настолько привык вызывать ее в собеседнике, что уже автоматически сводил процесс взаимного представления к нескольким словам. Он вынул ее руку из кармана и поцеловал костяшки пальцев со словами:

– Я надеюсь, скоро приветствовать вас, Александра, как члена нашей семьи. А теперь мне пора возвращаться во дворец, но перед этим я хотел бы посмотреть ваших жеребцов. Я полагаю, они вернулись вместе с вами?

Александра ограничилась кивком, и, наградив ее на прощание улыбкой, Штефан направился к загонам, где выхаживали жеребцов после быстрой скачки. Король уходил, а она не сводила с него глаз, чувствуя неловкость оттого, что, он, пожалуй, мог бы ей понравиться, если бы она позволила себе это. И только через некоторое время до нее дошло, что Василий остался здесь.

Александра предпочла бы, чтобы он последовал за королем. Сейчас его общество стесняло ее – хотя, с другой стороны, когда было иначе? Дело осложнялось тем, что Алин случайно подслушала их разговор, и теперь не знала, как быть.

Оказывается, граф солгал, когда говорил о продаже ее лошадей. Он скрыл от нее свое восхищение и притворился, что вовсе не такой же любитель и знаток лошадей, как Лазарь. Не потому ли, что догадывался, как сложно будет ей возненавидеть человека, любящего лошадей так же, как она сама?

Александра не собиралась признаваться в том, что подслушивала их. Ей требовалось время, чтобы разобраться в его мотивах, и подумать, как вести себя, если вдруг ее сведения о графе окажутся в той или иной степени неверными. Кроме того, она была чрезвычайно встревожена тем трепетным восторгом, который ощутила, когда услышала, как Василий назвал ее «моя Алин».

Отказавшись разбираться в своих чувствах, Александра заключила, что испытывать полное презрение было куда проще.

– Придется тебе покопаться в своих ящиках и найти одно из тех платьев, которых, как ты сказала, у тебя полно. Ты наденешь его сегодня, – сообщил Василий.

– Нет, это невозможно. Передай мои извинения…

– Алин, ты пойдешь. Ты не вправе отказаться от приглашения королевы, так же как и от приглашения короля. Даже тебе следовало бы это знать.

И снова она не попалась на удочку, хотя его снисходительный тон только усиливал соблазн:

– Твоя мать решила со мной заниматься по утрам всякой чепухой, поэтому я не могу тратить время на визиты. Можешь так и сказать своей королеве.

– Нет, я не буду ей ничего говорить. А как вы побеседовали с моей матерью? Ты вспылила?

– Нет, я была достаточно мила, чтобы насмешить ее, хотя не знаю, надолго ли хватит моего терпения. Но пока она считает, что достигла некоторого успеха.

– И это правда? Александра фыркнула:

– А ты как думаешь?

Василий улыбнулся:

– Я думаю, ты будешь делать, что захочешь, невзирая на все благие советы. Но только не сегодня. Будь готова к двум часам, Алин, и оденься, как полагается. Мы поедем в моем экипаже. , – Нет…

– Иначе тебя отведут королевские солдаты.

Глава 28


Александра пошла на компромисс. Она была готова к назначенному часу, зато надела свой обычный костюм, а для Василия придумала правдоподобное объяснение и надеялась, что сумеет его убедить. Как только граф появился, она, не дожидаясь, пока его лицо станет совсем уж мрачным, сама пошла в атаку.

– Это все ты виноват. Петровский, – говорила Алин намеренно укоризненным тоном. – У меня не было времени как следует уложить вещи, и неудивительно, что все мои платья испорчены. Даже твоя мать возмутилась, когда я рассказала, как ты торопил меня и оставил на сборы всего одну ночь. Ты должен обеспечить меня новым гардеробом.

Та часть ее речи, когда Алин упомянула, что пожаловалась графине, была секретной и специально разработанной тактикой, и она достигла цели. – Василий покраснел. Как же он не подумал, что прямота Александры дойдет до такой степени, что его возмутительное поведение во время поездки тоже откроется?

Если бы она действовала сознательно, то запросто перетянула бы Марию на свою сторону, и, если бы это произошла, он оказался бы вне игры.

Нет, Александра, по-видимому, хотела другого. Поэтому Василий откликнулся только на ее требование по поводу одежды:

– Если ты думала, что я начну упираться и откажусь купить тебе все необходимое, должен тебя разочаровать. Для меня это будет удовольствием. Что же касается сегодняшнего визита, может быть, у моей матери найдется что-нибудь подходящее для тебя?..

Ее брови поползли вверх, и Василий поспешил извиниться:

– Нет-нет, я думаю, ваши размеры не совпадают.

Потом он взял себя в руки и огрызнулся:

– Черт возьми, Алин! Чему ты радуешься? Ты все равно поедешь во дворец, королева уже ждет тебя.

– Я так и думала.

– А если ты хотела опозорить меня, то ошиблась! – воскликнул он, увлекая ее на улицу. – Зато тебе будет стыдно, потому что все будут пялиться на твой дурацкий балахон. А что касается меня, то мне ты нравишься в любой одежде.

Василий не собирался этого говорить и сам удивился, как у него вырвались эти слова. И так как Алин, казалось, была смущена этим признанием больше чем он сам, до самого дворца они молчали.

Правда, путь был недолгим: резиденция короля находилась всего в нескольких кварталах.

. Александре приходилось бывать на приемах в царских апартаментах в Санкт-Петербурге, но она оказалась неподготовленной к кардинской роскоши.

Трехэтажный дворец занимал целую площадь, и на одних только статуях и рамах картин, было больше золотой чеканки, чем Александра могла вообразить. Мраморный пол, украшенные бархатными и шелковыми портьерами окна, огромные многоярусные светильники из чистого хрусталя – во всем чувствовалась спокойная элегантность и отменный вкус, вопреки русской тяге к кричащей роскоши и великолепию.

Все было бы не так уж скверно, если бы бесконечные переходы и коридоры оказались пустыми, но куда там!

Кроме слуг в ливреях, стоящих у каждой двери, повсюду толпились бесчисленные придворные: они входили и выходили, собирались группами и болтали, все разряженные в пух и перья, все в самых изысканных туалетах; И, как казалось Александре, каждый провожал ее глазами с жадным любопытством или неприкрытым презрением.

Но и это было бы еще ничего, если бы дамы с такой радостью не приветствовали Василия. А многие из них вели себя с той недопустимой фамильярностью, которая свидетельствовала об их весьма близких отношениях в прошлом. Поначалу Александра еще кое-как сдерживалась, потому что граф быстро избавлялся от своих поклонниц, говоря, что они спешат к королеве, но когда очередная дама сделала явную попытку задержать Василия, Александра вклинилась между ними со словами:

– Он скоро женится, мадам; Не могу запретить вам разговаривать, но советую отныне держать руки подальше от графа, какими бы достойными ни были ваши намерения.

Дама застыла в изумлении, Василий потащил Александру прочь, прежде чем она успела закончить свою тираду.

– А я-то думал, ты будешь вести себя прилично, – сказал он.

– Пусть сначала они научатся делать то же самое.

– Теперь, наверное, ты скажешь, что трогать меня имеешь право только ты.

– Я вижу, мы понимаем друг друга. «В таком случае, когда же ты этим займешься?» – подумал Василий, а вслух пожаловался:

– Ты слишком торопишь события, Алин.

– Я тебя предупредила. Петровский.

– Я тебя тоже, – напомнил он и с удовольствием отметил, что Александра предпочла промолчать, хотя у нее наверняка был наготове ответ.

– Кроме того, – добавил он, – тебе придется иметь дело с моей матерью, когда, она об этом услышит. А я могу тебе обещать, что ей это станет известно. Вряд ли, она сочтет ревность уважительной причиной для скандала.

– Ты прекрасно знаешь, что ревность тут совершенно ни при чем, – сердито возразила Александра.

– Конечно, но никто этому не поверит, любовь моя, а моя мать – тем более. Она, видишь ли, принадлежит к другому поколению, которое полагает, что жена не должна замечать небольших грешков мужа, а ревность считает проявлением высшей глупости.

– Я не ревную!

– Полагаю, тебя слышит большинство окружающих, но все-таки никто этому не поверит.

– Так кто же торопит события? – проворчала она, стиснув зубы.

Василий хмыкнул, с удивлением осознав, что Александра явно наслаждается их словесной баталией, вероятно, потому, что они впервые вышли в свет вместе.

– Я советую тебе быть посдержаннее, Алин. Сейчас ты встретишься с королевой.

– Благодарю за совет. Вероятно, все кончится тем, что я нанесу ей оскорбление, – ответила она.

– Мне неприятно это говорить, но твоя одежда уже сама по себе – оскорбление.

– Черт бы тебя побрал, Петровский!

– Шш. Мы уже пришли.

Судя по всему, графу не требовалось, чтобы о нем докладывали, потому что он открыл дверь и вошел прямо в покои, а стражник только молча кивнул ему. И так как Василий по-прежнему крепко держал Александру за руку, у той не было возможности поотстать, чтобы слегка успокоиться.

В комнате – кстати, не такой большой, как можно было бы ожидать, – Александра увидела трех женщин, одетых в скромные дневные туалеты – правда, высшего качества. Две из них, как предстояло узнать Александре, являлись любимыми фрейлинами королевы, и обе были замужем и любили своих мужей так же сильно, как королева своего Штефана, и Александра, догадавшись, что здесь битвы неуместны, начала успокаиваться.

Обе дамы всего лишь кивнули Василию и Алин, выходя из комнаты, но Таня, не видевшая графа с момента его возвращения, радостно приветствовала его по-английски и бросилась навстречу с раскрытыми объятиями. У Василия вошло уже в привычку обниматься с королевой при встрече, по тут он вспомнил об Александре и попятился.

Заметив это, Алин из уважения к королеве сказала по-английски:

– Ей можно.

Василий не стал уточнять, что она имеет в виду, но был настолько раздражен, что не удержался и спросил:

– Почему же ей можно?

– Потому что она счастлива в браке и не имеет на тебя видов.

Брови Тани взлетели вверх.

– Не стоит углубляться, Таня, уверяю тебя. Александра метнула на него сердитый взгляд.

Таня звонко рассмеялась:

– А может, и стоит. Ну, ладно, представь нас друг другу.

Граф подчинился; королева с минуту изучала Александру, а потом сказала:

– Ты счастливее, чем заслуживаешь, Василий. Она красива.

Это замечание смутило их обоих.

Василий знал, что Александра красива, но не хотел признавать это в ее присутствии. А она вообще не любила слышать о себе такое.

Но Таня не обратила на их замешательство ни малейшего внимания:

– Прошу за мной, я распорядилась о закусках и…

– Мы уже поели, – сказал Василий настолько поспешно, что брови Тани вновь вопросительно поднялись, а Александра подавила смешок. Увидев, в какой ужас Василий пришел, представив ее за столом в обществе королевы, она решила подразнить его:

– Собственно говоря…

– Ты не голодна, Алин, поверь мне, не голодна! – с чувством сказал граф.

Услышав это, Таня уперла руки в боки и спросила:

– Что здесь происходит?

– Ничего, это просто такая интимная шутка, – заверил ее Василий и, чтобы сменить тему, добавил:

– Должен сказать, что ты выглядишь такой очаровательной пышечкой, не то, что в последний раз, когда я уезжал.

Эта тема была совершенно беспроигрышной, и у королевы тут же поднялось настроение – она улыбнулась.

– Да-да, ты заметил? Кстати, я хочу устроить бал в честь Александры, чтобы представить ее…

– Нет! – в ужасе выкрикнул Василий, а Таня раздраженно поинтересовалась:

– Почему же нет?

На сей раз у него не хватило времени придумать достойную отговорку:

– Потому что Алин воспользуется любым предлогом, чтобы появиться при дворе в таком виде, как сейчас.

– Не валяй дурака, – фыркнула Таня и поглядела на Александру, но выражение лица девушки не поддавалось истолкованию.

Поразмыслив минутку, Таня предложила:

– Василий, почему бы тебе не поискать Штефана? Я думаю, он на плацу, и, насколько я знаю, тебе тоже не помешало бы поупражняться.

– Это все Лазарь со своим длинным языком, – пробормотал граф, – будто это я выбрал дуэль на кнутах. Кроме того, я не решаюсь оставить вас вдвоем…

– Беги, Петровский, – холодно перебила Александра. – Я не стану убивать твою королеву, но, если ты скажешь еще хоть одно слово, тебе это не сойдет с рук.

Василий вздрогнул, понимая, что она права. Он делал все, чтобы не поставить ее в глупое положение, а вместо этого добился как раз обратного.

Он попытался неловко извиниться:

– Прости, Таня… боюсь я создал неверное впечатление. На самом деле она очень… – Тут он запнулся, чтобы придумать какой-нибудь комплимент. – ..добра к животным.

– Ступай! – выкрикнула вконец рассерженная Таня, и Василий с тяжелым вздохом вышел из комнаты.

Оставшись вдвоем, женщины переглянулись с видом сообщниц. И все же они еще были незнакомы друг с другом, хотя Таня и надеялась изменить это положение. Александра же не решалась взять инициативу на себя и поэтому обратилась к нейтральной теме:

– Вы очень хорошо говорите по-английски.

– Я выросла в Америке. Там это обычное дело. А вы?

– Мой воспитатель настаивал, чтобы я учила оба языка – французский и английский; хотя свой английский я усовершенствовала гораздо позже.

Таня не заметила легкой заминки на последних словах и откликнулась:

– От людей, с которыми я работала, я нахваталась французских словечек, хоть этого и недостаточно, чтобы достойно поддерживать беседу. Но я рада, что нам не требуется переводчик. Мне приходится частенько прибегать к его услугам, хотя я стараюсь выучить кардинский. Я полагаю, он очень похож на русский, и вам будет гораздо легче его изучить.

Александра вовсе не собиралась его изучать, но не сказала об этом, а с любопытством спросила:

– Вы работали?

– Разве Василий вам не рассказывал? Я росла в таверне и понятия не имела о Том, кто я такая. Когда Штефан со своими друзьями разыскал меня и начал уверять, что я принцесса из неведомой страны, с рождения обрученная с крон-принцем, я не поверила ни единому слову. Сначала я решила, что это какая-то замысловатая шутка, а когда они стали настаивать на том, чтобы я уехала с ними, я испугалась, что меня собираются продать в какой-нибудь публичный дом. На Миссисипи такое случается.

Глаза Александры расширились от изумления, и она рассмеялась:

– В публичный дом? Таня усмехнулась:

– Звучит, конечно, нелепо, но тогда это казалось мне более правдоподобным, чем брак с королем страны, о которой я никогда не слышала.

– Понимаю вас. И что же в конце концов вас убедило, что они говорят правду?

– Уже на корабле, когда мы плыли в Европу, они наконец признались, что король – Штефан, а не Василий. – Таня фыркнула:

– Это была идея Штефана. С самого начала им пришлось со мной повозиться, и он решил, что я стану сговорчивее, если узнаю, что Василий и есть тот король, за которого мне предстоит выйти замуж.

– Не понимаю, почему.

– Я тоже не понимала. Тогда этот человек не внушал мне ничего, кроме отвращения, и казался слишком высокомерным и равнодушным, хотя, должна признаться, теперь я к нему по-настоящему привязалась.

– Вы хотите сказать, что к его надменности можно привыкнуть? – с сомнением спросила Александра.

Таня предпочла не отвечать на этот вопрос, решив сначала проверить кое-какие свои Подозрения.

– Могу ли я спросить вас, почему он не хотел, чтобы вы ели?

– А вы ему не скажете?

– Нет, если вы этого не хотите.

– Очень хорошо. Он не хотел, чтобы вы видели меня за столом. Он считает, что я ем как свинья, – весело сказала Александра, и Таня спросила:

– А это так?

– Только, когда он рядом.

– Кажется, я понимаю. Лазарь рассказывал мне кое-что о вашем путешествии, правда, в основном, о Василии. Вы действительно не хотите выходить за него? Это правда?

– А вы захотели бы выйти за такого развратника? – задала встречный вопрос Александра. Таня рассмеялась:

– Согласна, граф иногда позволяет себе лишнее, но он слишком красив, и женщины теряют голову. Я как раз собиралась предупредить придворных дам, что он теперь не свободен.

– Ну, это избавит меня от необходимости отрезать уши, – фыркнула Александра. Недоумение Тани граничило с испугом:

– Лазарь упоминал об этом, но он говорил, что это только слова. А вы и в самом деле резали?

– Нет, но все предпочитают не рисковать. Таня снова рассмеялась:

– Да, понятно. Но, знаете ли, Василий всегда был таким, какой есть, и вел свободную жизнь. А вы, как я понимаю, при первой же встрече сказали ему, что не хотите за него замуж, так с чего же ему менять свой образ жизни?

– Но я узнала об этой дурацкой помолвке всего за несколько часов до нашей встречи.

– Вы шутите!

– Вовсе нет, – возразила Александра, вновь переживая отвращение, которое испытала тогда. – Мой отец умеет хранить секреты. Он боялся, что я сбегу, если меня предупредить заранее, и весьма вероятно, что так оно бы и случилось, учитывая мою ярость в тот момент.

– И это единственная причина, почему вы не хотели за Василия замуж? Ваш гнев? – мягко спросила Таня.

– Нет, но я предпочла бы не обсуждать другую причину.

Александра покраснела, представив, как Таня отреагирует на сообщение о том, что она семь лет ждала, чтобы мужчина сделал ей предложение.

– Тогда забудем об этом. Но я привязана к Василию и поэтому должна спросить. Вы по-прежнему не питаете к нему никаких теплых чувств?

Александра не знала, что ответить, принимая во внимание то, что эта женщина была другом графа.

– Совсем недавно я поняла, что, возможно, он и обладает кое-какими достоинствами, но редко их обнаруживает. Впрочем, мои чувства к нему не имеют никакого значения. Вы сами сказали, что он бывает высокомерным и невыносимым, а я не видела его другим. Я никогда не смогла бы ужиться с таким человеком.

– А как ему ужиться с вами, с такой, как вы сейчас?

Александра покраснела:

– Возможно, я и притворяюсь, но лишь затем, чтобы облегчить ему наш разрыв, потому что не могу взять инициативу на себя.

При этих словах у Тани возникли сомнения, не стоит ли ей объяснить Александре, каков Василий в действительности.

Кое-что в рассказах Лазаря удивило Таню – например, то, что Василий бессознательно называл Александру «моя» и сначала просил Лазаря соблазнить ее, а потом проявил явные признаки ревности и велел Лазарю забыть об этом! Все это напоминало чувство, отнюдь не похожее на равнодушие, во всяком случае, в понимании Тани.

– А вы бы удивились, если бы узнали, что Василий делал то же самое, то и вы?

– Что Вы имеете в виду?

– Он старался скрыть от вас свой истинный облик. Действительно, в свое время он внушал мне отвращение, но, должна признаться, он тогда старался предстать передо мной в самом невыгодном свете и делал это намеренно.

– Зачем?

– Потому что почти все женщины влюбляются в него с первого взгляда – все дело в его лице, – и он опасался, что со мной произойдет то же самое, а ведь я должна была стать женою Штефана, а не его. Видите ли, он очень любит Штефана. Они привязаны друг к другу, скорее, как братья, а не как кузены, и Василий готов на все, чтобы обеспечить счастье Штефана, не говоря уж о такой малости, как отвратительное поведение. Вот он и корчил тогда какого-то надменного осла, а на самом деле он вовсе не такой.

Александра притихла:

– Не такой?

– Вовсе нет, только, может быть, чуточку надменен. Возможно, даже, очень надменен. Но это уж у него наследственное. Конечно, эта его дьявольская манера все высмеивать порой невыносима, но она искупается преданностью и верностью долгу.

– Какому долгу? Он ведь не более, чем…

– Он личный телохранитель короля, один из его элитных гвардейцев и владеет многими видами оружия, в чем вы можете убедиться сами, если пожелаете до отъезда прогуляться на плац. Знаете, – Таня на минуту задумалась, – при первой нашей встрече я Василию тоже не понравилась. Он считал, что я не гожусь для Штефана. Но, когда я пыталась сбежать, он не позволил мне. «Долг прежде всего» – так он сказал, и для него это не пустой звук. Есть и еще кое-что, чего вы, возможно, не знаете, – когда Василий не хочет показаться отвратительным, он неописуемо обаятелен.

– Вы правы, я этого не знаю, – сказала Александра невыразительным тоном.

– Пожалуйста, не огорчайтесь из-за того, что я вам рассказала.

– Я и не огорчаюсь, – возразила Александра, но тон ее был несколько неестественным.

– Если Василий показал себя хуже, чем он есть, то лишь потому, что не хотел жениться. Он был ужасно удручен, когда узнал о помолвке, и отправился в Россию, чтобы…

– Избавиться от меня.

Таня вздрогнула:

– Он вам так сказал?

– По крайней мере, в этом отношении он был, совершенно честен.

– Но, видите ли, сейчас я не уверена, что он по-прежнему так думает. Ради вас он продолжает играть свою роль и никак не может с ней расстаться – так же, как и вы, впрочем.

Александра вовсе не была так уж уверена, что Василий играет роль, но, даже если и так, дело от этого только хуже.

Он настолько не хотел жениться, что должен был притворяться, как, впрочем, и она. А что произойдет, если она перестанет притворяться? Будет ли это иметь какое-нибудь значение? Вряд ли, ведь он был настроен против брака еще до их знакомства, и, хотя Таня в этом не уверена, уж она-то знает, что он по-прежнему не хочет жениться. Кроме того, он развратник. Даже королева не стала это оспаривать. Боже мой, да она просто сошла с ума, раз думает об этом!

– Возможно, Василий, и полон добродетелей, о которых я не знаю, – сказала Александра, – но все же он развратник!

– Да, это так, и останется им, пока не полюбит по-настоящему.

Глава 29


Александра решила не дожидаться Василия. Она могла воспользоваться его коляской, а потом прислать ее обратно, и при этом у нее будет время, чтобы поразмыслить над услышанным до того, как снова заговорит с ним. Алин была в смятении и не знала, как теперь реагировать на его обычное поддразнивание и колкие замечания, после того как выяснилось, что все это лишь дешевые трюки, направленные на то, чтобы вызвать в ней презрение к себе.

Впрочем, кое-что в его словах было правдой – например, рассказы о том, каким будет их брак.

Как верно заметила Даша, большинство аристократических браков были именно такими, по молчаливому соглашению сторон.

И всякий раз, когда Василий требовал от нее разорвать помолвку, он, должно быть, выражал свои подлинные чувства.

Кроме того, его порочные наклонности тоже нельзя сбрасывать со счетов.

И все-таки, прежде чем покинуть дворец, Александра задержалась у плаца и несколько минут наблюдала, как Василий сокрушает своих противников одного за другим. «Придворный щеголь», – подумала она с отвращением. Правда, кое-что выбивалось из того образа, в котором граф старался предстать перед своей невестой. Его военная выправка и сноровка, ловкость в седле, быстрая реакция и легкость, с которой он расправился с Павлом, когда его терпение лопнуло, не говоря уж о джентльменском отказе от поединка на саблях, потому что Павел заведомо не был бы ему достойным противником., Но Александра закрывала глаза на очевидное, потому что боялась попасть под впечатление от подвигов королевского кузена.

Черт возьми, зачем королеве понадобилось пускаться с ней в эти откровения! На обратном пути Александра вспомнила прощальные слова-Тани:

– Я хотела бы видеть вас в числе своих придворных дам.

– Благодарю вас за предложение, но, вероятно, я не смогу его принять. Ради Василия мне придется поддерживать свой образ, а он не соответствует представлению о придворной даме.

Таня нахмурилась:

– Так вы не собираетесь сказать ему правду?

– Не вижу смысла. Это приведет только к очередной ссоре. Он разозлится, я тоже, да еще и попрекну его тем, что он сам мне лгал, и в результате все останется на своих местах.

Королеве не очень понравилось это решение, но Александра не собиралась его менять. Не собиралась она и углубляться в анализ собственных чувств. Какая разница, как она относится к Василию, если тот по-прежнему не желает на ней жениться? Тут Александре пришло в голову, что она могла бы сделать еще кое-что, помогающее им обоим избежать приближающейся свадьбы – например, свести на нет все попытки графини перевоспитать будущую невестку.

Мария и так уже была недовольна ею, а точнее сказать, «питала к ней отвращение». До сих пор мать запрещала сыну нарушить волю его отца, поэтому Василий сам не мог разорвать помолвку. Но если она передумает…

Василий снова был атакован настойчивыми приглашениями посетить родительский дом. Два дня он ухитрялся уклоняться от визита, но на третий день посыльный графини подкараулил его во дворце, в обществе короля.

– Надеюсь, мне не придется снова искать тебя, – заметил Штефан и попросил Василия навестить мать, пока та не прибегла к помощи главы королевского дома.

Но на сей раз Василий знал, чего от него хотят, получив две недели назад первую записку, в которой говорилось: «Эта девушка невозможна, и ты должен с ней поговорить».

Он не стал утруждать себя чтением остальных посланий, которые приходили чуть ли не каждый день, и отделывался ободряющими ответами вроде:

"Ты можешь это сделать, мама» и «Я рассчитываю на тебя, мама». А один раз, зная Александру, решил позабавиться и посоветовал: «Не обращай внимания, это всего лишь пустая болтовня».

Он ждал жалоб от Александры, но их не последовало вообще.

Василий старался держаться в стороне, пока не завершится превращение или же мать не признает свое поражение. Нарываться на гнев Алин означало разозлиться и самому, а Василий знал, что в результате он снова пожелает ее, а ему и без того было трудно бороться с искушением, даже не видя Александры. Что будет, то и будет, решил он.

Но графиня оставалась непреклонна, и, возможно, ему следовало бы все-таки повидать мать, послушать ее разглагольствования и постараться убедить, что не следует ожидать чудес всего за две Недели, а потом побыстрее уехать, чтобы не столкнуться с Александрой. Господи, если бы только он мог сопротивляться потребности видеть ее…

Василий застал графиню в гостиной в полном одиночестве. В глубине души он надеялся, что она притащит на буксире и Александру, чтобы продемонстрировать одно из тех новых платьев, носить которые его невеста терпеть не могла, но сцена больше всего напоминала ту, когда он узнал о своей помолвке, за исключением того, что Мария была одета по-домашнему, и на этот раз она не улыбалась.

Предупреждая поток жалоб, Василий спросил:

– Ну, как там новый гардероб? Есть сдвиги? К сожалению, оказалось, что этот вопрос тоже был включен в список жалоб.

– Девушка отказывается, как она выражается, «тратить время» на примерки, а те несколько платьев, которые уже готовы, носить не собирается.

– Почему?

– Все они или не того цвета, или слишком тесные, или слишком свободные – в общем, она весьма изобретательна в своих отговорках.

Василий постарался скрыть улыбку:

– По-моему, она слишком долго носила свои рубашки и штаны, и теперь, вероятно, любое платье ее стесняет.

– Дама не может одеваться так, как она!

– Знаю, мама.

– Если она берет в руки вилку или ложку, то Обязательно уронит, а стоит ей хоть чуть-чуть расстроиться, то изрыгает чудовищные ругательства! Сегодня она грозилась зажарить моего повара! Василий заинтересовался:

– Она разгневалась на месье Жерара? За что?

– Видишь ли, я решила, что ей будет полезно получить опыт участия в обеде из семи блюд, – ответила Мария, чувствуя некоторую неловкость.

– Так ведь это же занимает уйму времени, – заметил Василий.

– Верно, и, когда подали шестую перемену, она отправилась на кухню и заявила месье Жерару, что если он пришлет еще хоть одно блюдо, то сам окажется в нем. Теперь он уходит от меня.

– Кстати, мне никогда не нравилось, как он готовит суфле, – с серьезным видом заметил Василий и тут же не выдержал и расхохотался.

Мария грозно уставилась на сына, но не смогла обуздать его веселье.

Василий очень жалел, что не видел Александру на кухне. Вероятно, она выглядела великолепно – ее глаза цвета полуночного неба сверкали гневом, а грудь высоко вздымалась…

– Что тут смешного? – укоризненно спросила Мария. – Она уже перестала даже делать вид, что пытается усовершенствовать свои манеры, и утверждает, что мы не имеем права изменять ее.

Это отрезвило графа, и он спокойно сказал:

– А знаешь, она права. Мы действительно не имеем права пытаться изменить ее. По-видимому, это было не совсем то, на что рассчитывала графиня, потому что она обиженно возразила:

– Ты хочешь заставить меня сказать это?

– Что именно?

– Что я сделала ошибку, настаивая на том, чтобы ты привез невесту, которую никогда не видел.

– Значит, именно это ты и пытаешься мне сказать?

– Да, я говорю, что ты не можешь на ней жениться. Она не хочет учиться вести себя как следует. Все, что ей нужно, – это копаться в лошадином навозе. Штефан согласится со мной. – Мы не можем принять в свою семью такую девицу, как она.

– Штефану все равно, а как насчет чести моего отца?

– Даю слово, Василий, твой отец сам бы разорвал эту помолвку, если бы увидел все своими глазами. Конечно, любая помолвка – дело чести, но барон Русинов сам нарушил обязательство, позволив своей дочери превратиться в это исчадие ада. И можешь не напускать на себя огорченный вид. Я знаю, это именно то, что ты надеялся услышать.

Она была права, но теперь, когда желанные слова были произнесены, Василий почему-то не чувствовал радости. Наоборот, его Прошиб холодный пот.

– Где она? – быстро спросил он.

– Заперлась у себя, – ответила Мария, – Сидит там со вчерашнего дня, потому-то я и просила тебя приехать; Она не открывает дверь и даже не отвечает на вопросы. Никогда не встречала никого упрямее.

Василий тоже не встречал.

– Я разберусь, – бросил он и вышел из комнаты.

– Хорошо, – фыркнула Мария, – и можешь, кстати, распорядиться об ее отъезде. Я уже сказала…

Конца фразы Василий не слышал, потому что уже бежал. Даже ребенком он не взлетал по лестнице так стремительно.

Хорошо еще, что наверху ему встретилась горничная, иначе он взломал бы все закрытые двери, появившиеся на пути, поскольку не знал, где комната Александры.

Ее дверь по-прежнему была запертой, и оттуда не доносилось ни звука. Взломать ее оказалось для Василия минутным делом, потому что ярость его уже достигла предела при мысли о том, что он там увидит.

Его Алин слишком отважна, чтобы прятаться за запертыми дверьми. И он оказался прав. Ее там не было. Комната оказалась пустой – даже никаких вещей. Только на кровати лежало письмо, прислоненное к подушке, а рядом с ним – подаренное им кольцо.

Твоя мать сказала мне, что наш брак невозможен, Петровский, и я рада, что свободна от своих обещаний. Надеюсь, ты окажешь мне услугу. Моим лошадям еще рано отправляться снова в путь, и я прошу у тебя разрешения оставить их в конюшне, пока я не пришлю за ними. Они будут на попечении моих людей. Если ты против, сообщи об атом старшему конюху Булавину – он знает, что делать.

Приношу свои извинения за причиненные тебе неприятности. Я, со своей стороны, не держу на тебя зла. По правде говоря, я желаю тебе всех благ, Петровский».

Василий дважды перечитал письмо и начал читать его в третий раз и все же не мог поверить, что это писала Александра. Слова были какими-то не такими, а чувства? Она не держит на него зла, она просит прощения, она желает ему всяческих благ? Нет, это не его Алин. И как она посмела уехать? Как она посмела поверить, что последнее слово принадлежит его матери?! Он не освобождал ее ни от каких обещаний! Черт бы побрал эту судьбу! Надо было не давать ей никакого шанса – и плевать на все чертовы планы!

Глава 30


– Она оставила мне всех лошадей и даже двух жеребцов, – говорил Василий, и в голосе его все еще звучало недоверие. – Они для нее все. Как же она могла так поступить?

Штефан буквально пихнул Василия на стул. В зале для аудиенций собрались все его ближайшие друзья, и Василий все время порывался вскочить, из чего Штефан заключил, что его кузен не собирается задерживаться надолго. Граф был в гневе, сквозь который проступало смятение, а такое сочетание было для него непривычным.

– Попробуй рассуждать логично, – предложил Штефан. – Она оставила их как раз потому, что очень за них беспокоится, ведь сейчас середина зимы.

Пока Василий нервно мерил шагами комнату, все присутствующие внимательно ознакомились с содержанием записки.

– Действительно, погода скверная, – задумчиво протянул Лазарь, – но причина, которую она приводит, тоже достаточно весомая. Кони только что выдержали тяжелый переход и не успели достаточно отдохнуть.

Василий вскочил и снова забегал по комнате.

– Тогда она должна была остаться с ними, до тех пор, пока они не придут в норму.

– Когда твоя мать объявила ей, что свадьба отменяется, – предположил Симон, – девушка, вероятно, решила, что она нежеланная гостья.

– В таком случае, – отозвался Штефан, – возможно, она еще в городе. Василий покачал головой:

– Нет, этот ее конюх, Булавин, сказал, что она покинула Кардинию и не собирается возвращаться даже за своими лошадьми. Она пришлет за ними кого-нибудь.

Таня как раз закончила читать записку и подняла глаза.

– Очевидно, Александра доверяет тебе, если оставила своих лошадей на твое попечение, Василий. Он фыркнул:

– Вряд ли.

– А, у меня есть основания считать, что доверяет, – заметила Таня.

Василий замер как вкопанный, не сводя с Тани своих золотистых глаз:

– Какие основания?

– Ну, просто… впечатление, от нашего разговора, – уклончиво сказала Таня.

– То есть, ты хочешь сказать, она не успела смешать мое имя с грязью? – саркастически спросил Василий.

Королева нежно улыбнулась:

– По правде говоря, немного грязи все же было. В конце концов, как она может не считать тебя развратником, когда это общеизвестный факт.

Василий негодующе возмутился:

– Должен сообщить тебе, что с того момента, как я ее встретил, я не прикасался ни к какой другой женщине.

Единственным, кто постиг тайный смысл этого замечания, был Симон:

– Другой женщине?

– О Василий, – вздохнула Таня, – только не говори мне, что ты соблазнил эту невинную девушку, не имея ни малейшего намерения жениться на ней.

Затем вступил Лазарь:

– Господи, Василий, когда же ты успел, ведь за всю дорогу у нас ни разу не было мало-мальски приличного ночлега.

Василия бросило в жар:

– Как можно назвать это «соблазнил», когда… Ну, впрочем, неважно – все равно, это не имеет значения, потому что я собираюсь на ней жениться.

– Собираешься? – хором спросили, а Штефан добавил спокойно, но холодно:

– Я так понимаю, это значит, что ты снова уезжаешь?

– Уже почти ночь, – сказал Лазарь. – Не подождать ли до завтра?

– Нет, потому что она уехала еще вчера, рано утром. Да я тебя и не приглашаю, – возразил Василий.

– Приглашаешь, – вступил Штефан, тоном не допускающим возражений, – и возьмешь с собой еще людей. Нет смысла самому напрашиваться на неприятности там, в горах.

– Это если она вернулась домой, – сказал Василий.

– А почему ты считаешь, что это не так? – спросил Симон.

– Ее конюх молчал как рыба, даже когда я пригрозил испортить ему физиономию. Но она оставила свои сундуки, все до единого. На этот раз она отправилась налегке и взяла с собой только своих казаков и горничную.

– Значит, она просто очень спешила попасть домой, – вставил Лазарь.

– Так почему же тогда не распорядиться, чтобы ее повозки отправили следом?

– Вряд ли это имеет решающее значение, – заметил Штефан.

– Знаю, – согласился Василий, – и поэтому буду искать ее повсюду. Хотел бы я, чтобы она взяла хотя бы своих жеребцов – их-то уж наверняка заметили и запомнили бы.

– Ты так говоришь, будто она знала, что ты бросишься за ней, – удивленно сказал Лазарь, – и собирается запутать следы.

– Она знает, что между нами не все кончено. Может быть, она и не признается себе в этом, но в глубине души…

– Василий, она не хочет выходить за тебя, – вразумительно сказал Лазарь, – и считает, что и ты чувствуешь то же самое, ведь у нее не было оснований изменить свое мнение. Она уверена, что твоя мать оказала услугу вам обоим. Вспомни, ты ведь и сам на это надеялся.

Граф нахмурился, а Таня заметила:

– Кстати, Василий, а почему она не хотела выходить за тебя замуж, даже когда вы еще не встретились? Я ее спросила, но она сказала, что ей не хочется говорить об этом.

Василий покачал головой, но неожиданно ответил Лазарь:

– Она влюблена в какого-то англичанина, которого встретила в Санкт-Петербурге, во всяком случае, она так сказала.

Охваченный одновременно недоверием и свирепой ревностью Василий закричал:

– Откуда ты знаешь?

– Я, в отличие от тебя, любознателен и поинтересовался, почему она не пала к твоим ногам, как большинство женщин.

– И она сама тебе сказала?

– Конечно, нет, – возразил Лазарь. – Ты же знаешь, мы говорили редко, можно сказать мимоходом. Нет, я спросил ее горничную, Дашу, и та мне все рассказала, присовокупив, что это долгая история и предмет постоянных склок.

– То есть?

– Даша говорила об этом с отвращением. Она считает, что какие бы чувства Александра ни испытывала к этому Кристоферу Лейтону, их нельзя назвать настоящей любовью. И она полагает, что только знаменитое упрямство Александры заставляло сохранить верность этому парню в течение стольких лет.

– А доказательства? – поинтересовался Штефан.

– Ну, например, Александра продолжала вести обычную жизнь, нисколько не печалясь.

– И сколько же лет все это тянется? – спросил Симон.

– Семь.

– Господи! – застонал Василий.

– Ну что ж, это все объясняет, – поставила точку Таня. – Что до меня, то я склонна согласиться с горничной.

Василий бросил на нее взгляд:

– Почему?

– Да это просто мое впечатление, – опять уклонилась от ответа Таня.

– Нечего бросать пылкие взгляды на мою жену, кузен, – заметил Штефан, стараясь сохранять серьезность, несмотря на комизм положения. – Человек, которому доступна любая женщина, не в силах отказаться от той, с кем решил наконец связать свою судьбу, а она вместо объяснений в любви бежит от него в неизвестном направлении. Если Тане и удалось что-то выяснить, она все равно тебе не скажет!

Как бы не так! Он спросит ее!

– А каков же все-таки ее выбор? – спросил граф.

– У тебя есть шанс, – с улыбкой заверила его Таня. – Вот почему я в восторге от того, что ты все-таки решил жениться. Думаю, она будет тебе прекрасной супругой, Василий.

Он с упреком взглянул на нее:

– Но скажи хотя бы, почему ты так думаешь, а?

– Не скажу, но уверена, скоро ты сам узнаешь это от Александры, если, конечно, сумеешь ее найти.

Глава 31


Александра с ужасом думала о предстоящем путешествии. Дорога в Англию должна была занять не меньше месяца, и вдобавок ей неприятно было ехать на незнакомых лошадях. Не успели они миновать границу, как Александра затосковала по своим «деткам». Поэтому, встретив в Варшаве леди Беатрис Хэвершем, она, как и Даша, испытала громадное облегчение: леди Беатрис пригласила их ехать в ее коляске.

Леди Беатрис в свои сорок с лишним лет обладала обширной талией, а светлые волосы собирала в прическу времен своей юности, не такую уж нелепую с сочетании с ее вечно смеющимися серыми глазами. Как ни странно, она с первого взгляда узнала Александру, хотя видела ее всего лишь однажды, в Санкт-Петербурге. Английская дама и ее муж (ныне уже покойный) посетили в то время столицу и присутствовали на пресловутом вечере у княгини Ольги Романовской, закончившемся для Александры столь плачевно.

Но именно этому вечеру Алин была обязана тем, что леди Беатрис узнала ее теперь. Она сказала Александре:

– Никогда в жизни я так не смеялась, моя дорогая, и надеюсь, вы не в обиде, что я рассказала эту историю своим друзьям. Вы выглядели такой непосредственной и Так искренне советовали княгине Ольге, как себя вести, чтобы похудеть! Все мои друзья сочли это весьма забавным, а я так люблю, когда люди смеются!

Александра решила умолчать о том, что она и в самом деле была искренней, равно как и о последствиях своего поведения. И хотя сама она эту англичанку не помнила, но, пока они добирались до Англии, привязалась к ней. Беатрис и вправду так любила посмеяться, что находила смешное почти во всем. Прямоту и искренность Александры она тоже приняла за шутку и уверяла, что свет будет ее обожать. Кроме того, их совместное путешествие оказалось полезным еще и в том смысле, что общество леди Беатрис положило конец надоевшим сетованиям Даши и ее братьев – по крайней мере значительно ослабило их силу – по поводу решения Алин разыскать Кристофера.

Леди Беатрис весьма смутно помнила Кристофера по тому балу и не была с ним знакома. Тем не менее она заверила Александру, что среди ее друзей есть люди, которые должны его знать, и действительно, не прошло и двух дней после приезда, как она раздобыла для девушки адрес дипломата.

Попытка связаться с посольством, откуда Александра получала письма Кристофера из Англии, не дала ничего, и единственное, что ей удалось выяснить у измученного клерка, так это то, что сейчас Кристофер Лейтон ждет нового назначения, а также, что в их ведомстве не принято давать сведения о своих служащих. Загляните в справочник, посоветовали ей.

Но благодаря леди Беатрис Александре не пришлось больше иметь дело с грубыми чиновниками, и девушка даже скорее, чем рассчитывала, оказалась на пути к дому тетки Кристофера, где он жил. К счастью, это было здесь же, в Лондоне.

Даша убеждала Алин повременить хотя бы до утра, но девушка не соглашалась больше ждать. Еще до того как они сели на пароход, это путешествие стало настоящим кошмаром из-за тошноты, и Александра уже знала, что беременна. И знала, что ребенку нужен отец.

Конечно, она не собиралась обманывать Кристофера и, хотя это могло осложнить ситуацию, ни на минуту не пожалела о случившемся.

По правде говоря, Александра была в восторге.

Дом Кристофера сверкал огнями, а у подъезда толпились экипажи, из которых выходили гости, и значит, Алин угодила на званый вечер.

Судя по пышным и затейливым туалетам, собрание носило торжественный характер.

Перед отплытием с континента, Александра имела возможность посвятить несколько дней покупкам, в результате чего к тем немногим платьям, которые она наспех закинула в чемодан, добавилось еще три полуготовых. Даша закончила дошивать их во время плавания; собственные портняжные таланты Александры можно было охарактеризовать одним словом: чудовищные. Среди этих нарядов оказалось красивое вечернее платье из розового и ярко-синего шелка, однако Александра не подумала, что оно понадобится ей сегодня вечером Ее едва не отказались пускать из-за того, что на ней было простое зеленое шерстяное платье, хоть и отороченное соболями.

Это платье годилось для визитов, но никак не для бала, а именно бал устраивали сегодня Лейтоны. Александра почувствовала себя неловко и скованно, когда ее проводили в большую пустую комнату вдали от бального зала, судя по виду, библиотеку, и попросили подождать.

И она осталась ждать. Прошел час, а она все еще дожидалась. Но это уже не имело значения после всех этих лет. Теперь, когда она должна увидеть Кристофера, Александра не проявляла нетерпения. Она не испытывала вообще никаких чувств – ни радости, ни волнения.

Ей самой это казалось немного странным, но она приписала свое равнодушие той глубокой меланхолии, с которой покидала Кардинию, а та, в свою очередь, объяснялась тем, что Александра была вынуждена оставить своих лошадей, а вовсе не разлукой с Василием, без которого, разумеется, не скучала. Она даже вспоминала о нем не часто – не более дюжины раз на дню.

Конечно, решительность и жизнерадостность леди Беатрис усугубляли эту меланхолию, так же как и мысли о судьбе ребенка. Правда, предстоящее свидание с Кристофером должно было бы обрадовать Александру, однако этого не произошло.

Почему же?

– Александра, неужели я действительно вижу вас?

Она не слышала, как открылась дверь, и, обернувшись, увидела Кристофера, приближавшегося к ней с распростертыми объятиями и радостным выражением на лице.

Он почти не изменился, хотя теперь ему должно было исполниться уже тридцать пять. И он выглядел еще красивее, чем представлялся ей в воспоминаниях, а то, что его лицо и фигура несколько округлились, только прибавило ему очарования – прежде Кристофер был чересчур худощав.

В безукоризненном вечернем костюме он выглядел таким же элегантным, каким она его помнила. У него были все те же темно-карие глаза и темные волосы, Но теперь он как будто стал ниже ростом…

Он слишком крепко обнял ее и, не успела Александра опомниться, начал покрывать ее лицо поцелуями, но единственное, что она почувствовала при этом, – желание оттолкнуть его. В чем дело?

Ведь это тот самый Кристофер, которого она любила, и, судя по всему, он счастлив видеть ее здесь, и теперь все обязательно должно наладиться. Почему же она не рада? Ведь раньше его поцелуи приводили ее в трепет, но на этот раз Алин осталась равнодушной и не ощутила даже слабой тени того желания, которое вызывал в ней Василий.

Впрочем, сейчас она не должна вспоминать о нем – когда угодно, но только не сейчас!

Наконец Александре удалось освободиться и спросить:

– Так вы еще любите меня?

– Конечно, я по-прежнему люблю вас, дорогая. Как вы могли усомниться?

Александра могла бы привести тысячи доводов, но не сумела найти достаточно едких слов. Тем не менее, с присущей ей прямолинейностью она задала наконец тот вопрос, который следовало задать много лет назад:

– Вы готовы на мне жениться?

В изумлении Кристофер разжал объятия, но потом рассмеялся:

– Я вижу, вы не изменились и по-прежнему говорите все, что приходит вам в голову, невзирая на последствия.

Александра могла бы возразить, что в последнее время она научилась кое-что скрывать. Разины до сих пор ничего не знали о ребенке. И Василий так и не узнал, как она относится к нему на самом деле. Черт, она вновь подумала о нем, а ведь именно сейчас этого никак не следовало делать.

– Вы не ответили на мой вопрос, Кристофер.

– Но вы не можете говорить это всерьез, – ответил он мягко, но, тем не менее, насмешливо. – Я надеялся, что вы примчались сообщить мне, что вышли замуж и мы можем наконец быть вместе.

Эти слова показались Александре совершенно бессмысленными, но она заставила себя спросить:

– Что вы, собственно говоря, имеете в виду?

– Послушайте, Александра, любовь и брак редко сочетаются. А я не понаслышке знаю, как распущенны и безнравственны русские дамы. Я надеялся, что когда вы выйдете замуж, у нас смогут завязаться отношения. Я думал, вы понимаете, что мы можем быть только любовниками.

, Сказанное было предельно ясно, но легкий шок, вызванный этим заявлением, все-таки заставил Александру заметить:

– Честно говоря, я мечтала, что мы поженимся.

– Боже милостивый, вы не можете быть такой глупышкой.

Она вздрогнула:

– О, но я… это было очевидно.

– Но, моя дорогая, должны же вы понимать, что эта ваша манера говорить всем, что вы думаете и чувствуете, была бы гибельной для моей карьеры.

– Должно быть, я Действительно глупа, потому что не понимаю, почему вы продолжали мне писать, посылать стихи и говорить слова любви.

Наконец-то он покраснел:

– Я считаю неразумным сжигать мосты, моя дорогая, и надеялся, что наступит день, когда мы окажемся вместе в постели.

Почему она не разозлится, не даст ему пощечину, не заплачет?

– Вам следовало бы объясниться, – сказала Александра ровным голосом, – возможно, тогда я была к этому готова.

– Но вы были невинной девушкой, и я не… – Он умолк, и выражение его лица изменилось – на нем отразилось любопытство и надежда:

– А вы все еще невинны?

Александра решила, что в данный момент ложь вполне оправданна, и ответила:

– Да.

– Позор! – вздохнул Кристофер. – Но скажите мне, что вы делаете здесь, в Лондоне? Надеюсь, вы проделали такой длинный путь не затем, чтобы увидеться со мной?

Чтобы спасти свое достоинство, ей пришлось еще раз покривить душой:

– Нет, у меня были свои причины. Я только что расторгла помолвку с кардинским графом и решила немного попутешествовать, прежде чем вернусь домой.

– С кардинцем? – внезапно оживился Кристофер. – А нельзя ли с ним помириться?

– Зачем?

– Это был бы идеальный вариант, дорогая! Я только что узнал, что через несколько месяцев меня посылают как раз в Кардинию. И если вы окажетесь там и к тому же замужем…

– В самом деле, блестящая мысль, Кристофер… если… если не считать того, что даже если мне потребуется любовник, что весьма вероятно, если я выйду замуж за кардинца, – она похлопала Кристофера по щеке – я совершенно уверена, что не выбрала бы вас.

Александра вышла из комнаты, и достоинство се оставалось неуязвленным – ну, разве что самую малость

Глава 32


Даша ждала ее в отеле и с первого же взгляда поняла, что дела неважные:

– Его не оказалось дома, да?

Алин сняла плащ и осторожно села на постель.

– Да нет, наоборот, – холодно ответила она. – И у нас завязалась весьма интересная беседа. По-видимому, развратники водятся не только в Кардинии.

Глаза у Даши загорелись:

– Вы хотите сказать, что достойнейший Кристофер Лейтон – не такой уж достойный человек?

Александра кивнула и лаконично пересказала последние события. Когда она закончила, Даша была в ярости:

– Мерзкий негодяй! Ничтожный обманщик. Все это время он водил вас за нос!

– По его словам, он был уверен, что я все понимаю…

– Грязная ложь, и вы это знаете и не вздумайте защищать его…

– Я и не собираюсь.

– Это хорошо, потому что… – Даша умолкла, наконец осознав, что она кричит, а Александра остается безучастной. – Почему вы не сердитесь?

– Наверное, я сержусь.

Услышав этот бесстрастный ответ, Даша вытаращила глаза:

– Что-то не похоже. Мне кажется, вы даже не расстроены. По правде говоря, вы какой уехали, такой и приехали.

– Мне все еще трудно поверить, что Кристофер оказался совсем не тем, за кого я его принимала. – Александра задумчиво нахмурилась. – Но ты права, я должна была бы очень огорчиться, разве нет? В конце концов, я любила его так долго…

Даша насмешливо фыркнула:

– Вы так говорите просто по привычке.

– Даша, – воинственно начала Александра, но скорее всего тоже по привычке, и ее подруга не захотела выслушивать надоевшие неубедительные объяснения.

– Говорю вам, вы не любили его! – горячо перебила Даша. – Ни тогда, ни теперь. Я уже тысячу раз это повторяла, но теперь и вам придется поверить. – И добавила уже менее сурово:

– вы просто пожалели его в свое время, но тогда вы были так молоды и романтичны, и вам нужно было облечь свои чувства в слова, вот вы и назвали это любовью…

– И все эти годы…

– Все эти годы вам было совершенно наплевать на Кристофера, иначе вы хотя бы что-нибудь предприняли. Задумались бы. Если бы действительно любили его, разве сидели бы сложа руки?

Прямой вопрос требовал такого же прямого ответа, кроме того, не в характере Александры было проявлять излишнее терпение, особенно, когда затронуты ее чувства. Так зачем же ей понадобилось обманывать себя? По привычке, как считает Даша? Или она в самом деле приняла юношеское увлечение за любовь и оказалась слишком упрямой, чтобы признать ошибку?

Но Даша еще не кончила:

– И все же вы не можете простить ему того, что вам пришлось пережить по его милости. Если б не этот лондонский хлыщ, ваши отношения с графом сложились иначе, и вы давно бы уже были его женой.

Вряд ли. Александра гораздо больше злилась на Василия за то, что он не дал возможности развиться их чувствам, и за то, что его отношение к ней не изменилось. Он все равно бы презирал свою невесту – неважно, любила бы она его или нет.

– Будь я к нему более благосклонна, Даша, это привело бы только к лишним унижениям.

А чувствовала ли она при этом обиду? Да нет, скорее, раскаяние. И Александра раздраженно бросила:

– Я иду спать. Может быть, рассержусь завтра. А сейчас я просто очень устала.

Но и следующий день не принес ничего, кроме той же самой грусти, к которой примешивалась озабоченность необходимостью принять трудное решение. Она была беременна И нуждалась в муже. И как можно скорее. А так как Кристофер больше не годился для этой роли, следовало срочно найти кого-то другого. Это было вовсе не так ужасно, как могло показаться. Долгие годы Александра была счастлива и довольна жизнью за исключением одного: она хотела иметь детей. Теперь у нес был ребенок, и оставались ее лошади, а чего еще желать?

И всегда имелся шанс, что будущий муж понравится ей и, возможно, она со временем даже полюбит его – не так уж это невероятно. Но, строго говоря, теперь Александре было уже неважно, придет любовь или нет – впрочем, ей не хотелось бы иметь мужа только потому, что она оказалась беременной. Было бы куда легче вырастить своего ребенка самой. Она могла бы разводить лошадей и даже разбогатеть на этом. Но в таком случае ее ребенок будет заклеймен как незаконнорожденный, а этого Александра ни в коем случае не могла допустить. О том, чтобы вернуться домой, она даже не помышляла, потому что не простила отца и сомневалась, что когда-нибудь сможет это сделать.

До сих пор Александра с болью вспоминала, что именно отец послужил причиной всех ее страданий.

Проще всего было бы выйти замуж за Василия. Если бы их не разделяли тысячи миль, Александра вернулась бы в Кардинию и настояла на свадьбе. Но она была уже на втором месяце, а пока вернется В Кардинию, пока уломает Василия, только-только освободившегося от «ненавистного супружества», ее положение станет весьма заметным.

Мимолетная мысль о Василии вызвала у Александры такое возбуждение, что она рассвирепела. Нет, такой брак, какой он предложил, ей не нужен!

Если бы она не узнала, как восхитительны бывают брачные отношения, как прекрасны супружеские права, которых граф намеревался ее лишить, возможно, она бы еще подумала. Но Александра знала, что через некоторое время возненавидит мужа, а потом, возможно, поступится своей гордостью и… нет! Надо искать незнакомого человека.

К черту чувства, но что-то, общее между ними должно быть: хотя бы любовь к лошадям, а из разговоров Александра уловила, что многие англичане обожают лошадей.

Кроме того, он должен иметь сильную тягу к скачкам, потому что это единственный способ заполучить мужа как можно скорее. Хотя Александра располагала достаточной суммой денег, чтобы некоторое время жить довольно сносно, ее ни в коем случае нельзя было счесть выгодной партией, несмотря на титул баронессы, и Александра рассчитывала, что приманкой станут ее скаковые лошади. Предполагаемый супруг получит не только готовую семью, но и победу на скачках в придачу, и он должен горячо желать этих побед, чтобы смириться с ее беременностью и принять ее условия.

Но выработать план – это одно, а претворить его в действие – совсем другое. И в этом отношении неоценимую помощь оказала Александре леди Беатрис. Она добивалась для девушки приглашений и повсюду распространяла слухи о ее лошадях и о том, что она ищет мужа. Через несколько дней все только и говорили о русской баронессе, приехавшей в Лондон в поисках мужа.

И случилось так, что ее титул оказался куда более притягательным, чем она думала, особенно учитывая то, что в придачу к нему Александра могла гарантировать доход от коневодства. Кроме того, выяснилось, что и одна только ее внешность была достаточно соблазнительной. Вокруг Александры увивалось множество мужчин, вовсе не сходивших с ума по лошадям, и она давала им отпор в свойственной ей прямолинейной манере, а леди Беатрис уговаривала ее не делать этого.

– Слухи, моя дорогая, – пояснила леди Беатрис, – пока что в Вашу пользу, но отвергнутые воздыхатели могут в один день изменить общественное мнение и повернуть его против вас.

– Но если кавалеров будет слишком много, не отпугнут ли они тех, кто действительно мог бы меня заинтересовать?

Беатрис рассмеялась:

– Вовсе нет. Наоборот, ваша популярность их особенно заинтригует. Если вокруг девушки увивается трое мужчин, скоро их будет уже десять. Такова уж человеческая натура – обязательно посмотреть, из-за чего переполох, а мужчинам вообще свойственно зариться на чужое.

Эта беседа происходила, как это ни странно, в первый же вечер, когда Александра оказалась в лондонском «свете», и этот «свет» на удивление быстро заинтересовался ею. Ко второму приему девушка имела уже троих кандидатов, полностью соответствовавших ее требованиям, и поскольку Алин не могла позволить себе роскошь ходить вокруг да около, она каждому изложила свои условия.

Но первый же, кого Александра отвела в сторонку, чтобы поговорить с глазу на глаз, был в такой степени шокирован прямолинейностью ее предложения, что даже не дослушал Александру до конца. Если он не смог справиться с такой простой вещью, как предложение брака, то, вероятно, упал бы в обморок, услышав о ребенке.

Наученная горьким опытом, девушка стала вести себя осторожнее и со вторым претендентом завела речь издалека, стараясь, чтобы собеседник уяснил себе, что она стремится к браку, до того, как сказать об этом напрямик.

В результате он попросил дать ему время обдумать это предложение – видимо, не рассчитывал так скоро начать растить детей: ведь ему было всего двадцать шесть лет.

Третий носил титул виконта и поэтому ценился повыше остальных, хотя был менее привлекателен, так как обладал чересчур плотным сложением.

Однако, когда Александра упомянула о лошадях, у виконта потекли слюнки, и он не моргнув глазом встретил сообщение о беременности. Более того, он восторженно оглядел ее и заявил, что будет счастлив жениться на баронессе.

Александра была слегка ошарашена тем, что все прошло так легко, и даже возмутилась. Она предложила виконту провести вместе несколько дней, чтобы лучше познакомиться, а потом уж договориться окончательно и назначить день свадьбы.

С основными ее затруднениями было покончено, но теперь, когда заботы об отце для ребенка покинули Александру, ее меланхолия вернулась с новой силой.

Следующий день она провела с виконтом Гордоном Уэтли: они посетили многочисленные лондонские парки.

Виконт предложил Александре одну из своих лошадей, и у нее создалось впечатление, что это было своего рода проверкой, потому что кобыла оказалась норовистой.

Впрочем, Александра без труда с ней справилась, и всю дорогу они разговаривали исключительно о лошадях. По крайней мере это значило, что супругам всегда будет о чем поговорить.

Виконт безоговорочно верил всему, что Александра рассказывала о своих лошадях – хотя мог бы и засомневаться – и без тени сомнения принял их высокую оценку. Пора было задуматься о том, что делать дальше.

Так как все шло к тому, что ей придется остаться в Англии, Александра подумала, не наведаться ли к модистки и заказать шикарные и более просторные платья, которые не потребуют большой переделки. Пока что она обходилась своими вечерними туалетами, но понимала, что скоро они станут тесноваты. А учитывая многочисленные приглашения, которые раздобыла для Александры леди Беатрис, чтобы расширить круг ее знакомых, хотя цель уже была достигнута, девушке был необходим обширный гардероб.

Вечером Беатрис повезла Александру на бал. Гордон не мог присутствовать, потому что был связан более ранним приглашением, но Александра не слишком огорчилась: когда ей приходилось долго находиться в его обществе, у нее начиналась головная боль.

Она тщательно выбрала платье, подходящее для этого случая: то было затейливое сочетание ткани цвета темного бургундского вина и черных кружев, с глубоким вырезом, отвечающим самым последним требованиям моды.

Александра предпочла бы остаться дома, ибо за минувшие семь лет у нее не прибавилось желания бывать в обществе, однако она поехала и даже пыталась веселиться назло своей меланхолии. Впрочем, Алин не слишком в том преуспела: картины будущей жизни портили ей настроение. По правде говоря, после сегодняшней поездки она с трудом представляла, как проживет с виконтом всю оставшуюся жизнь. И, конечно, Александра содрогалась при одной мысли о его любовных объятиях, но был ли у нее выбор?

Она танцевала, когда послышался внезапный шум, в конце концов перешедший в ровный гул голосов, будто все присутствующие в зале разом заговорили. Ее партнер закрутил головой, пытаясь понять, что происходит, но он был ниже Александры и не смог ничего увидеть. Самой же девушке было все равно, хотя она не могла не слышать обрывков фраз, долетающих из толпы:

– Это королева?

– Да нет, вон там…

– Никогда не видела никого, кто…

– ..такой красивый.

– ..такой красивый.

– ..такой красивый.

Внезапно ее партнер замер как вкопанный, несмотря на то, что музыка еще играла. Он сгорал от любопытства и даже забыл извиниться. Впрочем, все вокруг перестали танцевать, а гул голосов становился все громче и громче. Александра вздохнула и, извинившись, покинула пространство, отведенное для танцев.

Тот, кто произвел такой фурор среди этих людей, не вызывал у нее ни малейшего интереса. Такой красивый? Пусть отправляются в Россию, точнее, в Кардинию, и увидят того, кто действительно красив.

Внезапно толпа расступилась, давая дорогу мужчине, неторопливо идущему через зал, и Александра замерла не веря своим глазам, не в состоянии сделать ни шага.

Василий в Лондоне? Это невозможно. Тем не менее, вот он и идет прямо к ней, а его глаза цвета меда сияют так ярко, что невозможно оторваться. Для всех остальных его лицо выглядело невозмутимым и загадочным, но уж она-то знает, что значит это золотистое горение: граф так разгневан, что готов ее задушить. Александра никак не могла решить, что ей делать – бежать, упасть в обморок, заплакать, а может быть, просто засмеяться, целиком отдавшись чистой радости, захлестнувшей ее, как только она его увидела.

Глава 33


– Обсудим наши дела прямо здесь, ко всеобщему удовольствию, или ты пойдешь со мной? – спросил Василий с деланным равнодушием. – На улице меня ждет коляска.

Это было не совсем то, что Александра ожидала услышать, и будь она так же разгневана, как Василий, то не стала бы откладывать объяснение в долгий ящик только ради того, чтобы избежать публичной сцены. Впрочем, граф, конечно, к этому не привык, и, пожалуй, следует ответить ему прежде, чем он примет решение за нее.

– Я как раз собиралась уезжать, – сказала Александра как можно равнодушнее.

Она кривила душой, хотя с самого начала ей было невмоготу оставаться на этом балу. Однако девушка решила, что, если не пойти с графом, он разозлится еще больше и устроит сцену, которую, судя по всему, устраивать не хотел. И не успела она опомниться, как уже оказалась на улице, перед ожидавшим Василия экипажем.

– Ты хочешь меня заморозить? – издевательски спросила она.

Граф не счел нужным задержаться, чтобы захватить ее плащ, а ночной зимний воздух был морозным и влажным.

В карете наверняка тоже не намного теплее Но, вместо того чтобы вернуться за плащом, Василий усадил Александру и накинул на нее меховую полость.

Хлопнула дверь, и девушку подбросило так, что она чуть не свалилась с сиденья. Карета рванулась вперед. Терпение Александры готово было лопнуть:

– Может быть, ты наконец объяснишься. Петровский! Если бы я знала, что ты собираешься в Англию, я бы уехала в какое-нибудь другое место.

– В другое? Сомневаюсь.

Скрестив руки на груди, он сидел напротив Александры, не сводя с нее сверкающих глаз. Первоначальная радость почти уже рассеялась, уступив место раздражению, А то, что, бросив свое сардоническое замечание, он замолчал, встревожило ее еще больше.

Наконец девушка не выдержала:

– Ну? Полагаю, есть причина, по которой ты разыскал меня, или же мы просто по досадной случайности оказались в одном и том же месте в одно и то же время?

– Мы еще поговорим об этом, Алин, а пока, видишь ли, мне трудно привыкнуть к твоему виду, потому что ты, как ни странно, выглядишь как настоящая дама. Или под вечерним платьем у тебя штаны для верховой езды?

Александра не могла понять почему, но, тем не менее, этот вопрос заставил ее покраснеть.

– Если ты не заметил, что утащил меня с бала, то я сообщаю тебе об этом. А я, как оказалось, знаю, что нужно надевать в таких случаях.

– Значит, сегодня ты без бриджей? Александра метнула на него возмущенный взгляд. Нет, граф не насмехался над ней. Собственно говоря, сейчас у него был еще более удивленный и недоверчивый вид, чем когда он увидел ее на балу. Шелк и кружева! В своих мечтах Василий представлял ее именно в таком платье, но действительность превзошла все его фантазии. Эта искусная прическа, эти длинные вечерние перчатки и глубокий вырез – Господи! Ее грудь, ее восхитительная грудь была открыта для любого мужчины, который проявил бы к ней интерес. Василий был вынужден признать, что никогда не видел Александру такой красивой, и теперь возмущался, что она упорно отказывалась открыть ему эту нежную женственную сторону своей натуры – разве что в постели.

Черт возьми, она умела танцевать, умела поддержать светскую беседу, не ругаясь и не шокируя никого, и, судя по всему, не избегала званых обедов, иначе ее быстро бы вычеркнули из списка гостей. Видимо, она смогла обвести этих англичан вокруг пальца и заставить их поверить, что она истинная леди.

Ярость графа усугублялась еще и тем, что он не успел догнать Александру до отплытия в Англию и больше месяца гонялся за своей невестой. Дважды очи теряли се след: в первый раз, когда узнали, что она направилась в горы, словно бы собиралась домой, а потом резко изменила направление и двинулась на север. После этого Василий отослал домой большую часть своих людей, решив, что они ему не понадобятся.

Второй раз они потеряли Александру, когда она сменила способ передвижения и, вместо того чтобы ехать верхом, продолжила свой путь в коляске.

Чистое везение, что в Лондоне он умудрился найти ее отель всего за несколько часов, но там уж любезная Даша подробно рассказала, где можно найти хозяйку сегодня вечером.

Теперь же в нем боролись весьма противоречивые желания. Первым порывом Василия, как всегда, было заняться с ней любовью, и он с трудом взял себя в руки. Едва увидев Александру, граф испытал приступ жгучего желания, но одновременно с тем был готов придушить ее за все причиненные ему неприятности. Однако было и третье желание – просто заключить Александру в объятия и сказать ей – что? Что он чуть не заболел от беспокойства и страха опоздать и найти ее женою Лейтона? Что он оказался в плачевном состоянии, влюбившись впервые в жизни?

Она ни за что бы ему не поверила после всего, что было между ними. А как насчет этого англичанина? Если бы он нашел ее в обществе Лейтона, вероятно, тут же вызвал бы того на дуэль.

А если бы он увидел, что они действительно любят друг друга?

Хватило бы у него порядочности откланяться и оставить все как есть?

Его ревность вопила; «Нет!"

Но эта чертова любовь твердила, что он хочет видеть ее счастливой.

Эти чувства были непримиримы, и Василий решил, что прежде всего нужно выяснить, не опоздал ли он.

– Как твоя свадьба, Алин? Александра едва не задохнулась от изумления. Как он мог узнать о ее толстяке виконте?

– Какая свадьба? – осторожно спросила она.

– Твоя и Лейтона. Час от часу не легче!

– Откуда ты знаешь о Кристофере?

– От Лазаря. Должно быть, ты ему сказала.

– Это не твое дело…

– Мы должны пожениться, – гневно перебил он. – И, черт возьми, даже если ты влюблена в другого мужчину, это все равно очень даже мое дело.

– Что мы должны?

– В конце концов ты все же оказалась непостоянной, не так ли? – насмешливо заметил граф. – Или ты забыла, как распиналась о том, что не нарушишь слова? Ты утверждала, что это вопрос чести.

Александра возмутилась:

– Разве ты не читал моей записки? Твоя мать сказала, что ты не можешь на мне жениться, что я совершенно безнадежна, что я источник позора…

– Не моя мать устраивала нашу помолвку и не имеет никакого права решать этот вопрос.

– Помнится, мы как-то раз обсуждали возможность покончить с помолвкой, и у меня создалось совсем другое впечатление, – принужденно сказала она, – И когда услышала то, что сказала твоя мать, я подумала…

– Ты была не права, Алин, уехав, не говоря мне ничего и не заручившись моим согласием… Повторяю, не моей матери это решать. Поженимся мы или нет, это наше с тобой личное дело, которое зависит от того, уважаем ли мы обязательства, возложенные на нас нашими отцами.

– Ты хочешь сказать, что мы до сих пор помолвлены?

– Да, черт возьми, помолвлены!

И прежде чем Александра успела понять, что происходит, Василий схватил девушку за руку, и ей на палец скользнул теплый металл обручального кольца.

– Не снимай его больше, Алин. Ты принадлежишь мне, и я хочу, чтобы ты носила свидетельство этого.

Последние слова Василий произнес угрожающим тоном, и в голосе его слышалась непривычная властность. Смущенная и взволнованная, Александра уселась поудобнее, испытывая одновременно облегчение и страхи стараясь не замечать ни того, ни другого. Если она не сумеет совладать со своими чувствами, ей никогда не удастся довести этот разговор до конца!

Но как чудесно снова чувствовать на пальце его кольцо! Она плакала, когда снимала его, а когда положила его рядом с запиской, ей показалось, что вместе с кольцом остается и ее сердце. Больше она его не снимет и вовсе не потому, что он запретил ей это делать!

– Не затруднит ли тебя объяснить, почему? – поинтересовалась Александра, имея в виду их помолвку. – Я предоставила тебе свободу, и, насколько я помню, ты не горел желанием на мне жениться. Так почему бы тебе не воспользоваться ею?

«Потому что я люблю тебя!»

Вот он самый подходящий момент, чтобы сказать ей это. Но она бы только рассмеялась, фыркнула и бросила что-нибудь язвительное, например:

"Еще бы. Петровский. Всякий раз, когда ты раскрываешь рот, я убеждаюсь в этом».

И как ему убедить ее, если он и сам еще с трудом в это верил?

– Ты не освобождала меня от обязательств, Алин. Ты просто сбежала, воспользовавшись первым попавшимся предлогом. И только доставила мне лишние хлопоты – мне пришлось отправиться на поиски, чтобы вернуть тебя. Однако если ты хочешь нарушить слово, – так и скажи и покончим с этим.

– Ты прекрасно знаешь, что я не могу этого сделать! – прошипела она.

– Я так и думал. Значит, мы все еще связаны обещанием, все еще помолвлены и собираемся пожениться. Или ты не согласна?

– Согласна, – еле слышно пробормотала Александра.

– И поездка в Англию не изменила твоего отношения к слову чести?

– Нет, – ответила она уже громче и бросила на Василия сердитый взгляд.

– Рад это слышать. Александра фыркнула:

– Полегче, Петровский, а то я, не дай Бог, подумаю, что ты хочешь на мне жениться.

– А может, и хочу, – тихо сказал он.

– Так я тебе и поверила: скорее свиньи научатся летать!

Василий улыбнулся. Он так и знал, что его Алин скажет что-нибудь в этом роде.

– Собственно говоря, – он сделал паузу, чтобы создать впечатление, что это только сейчас пришло ему в голову, – так как, в конце концов, мне в любом случае придется жениться ради наследника, почему бы тебе не стать моей женой? Ведь я уже потратил на тебя столько сил, сколько не тратил ни на какую другую женщину. И я просто без ума от твоих грудей, Алин.

Василий ждал любого язвительного ответа, румянца – чего угодно, но только не этого удрученного молчания, м горько раскаивался в том, что вообразил, будто его слова более приемлемы, чем правда.

– Алин…

– Можешь ничего не объяснять, – перебила она. – Я всегда знала, что ты по этому поводу думаешь, Петровский. А ты всегда знал, что думаю я.

Неожиданно Василий вспомнил, что она не хотела быть его женой, потому что была влюблена в другого, и тут же отказался от своего намерения расписывать ей прелести их совместной жизни. Александра могла бы рассказать ему о ребенке; ни тогда граф начал бы пренебрегать ею – даже до того, как они вступят в брак, а раз уж он так печется о наследнике, она только из желания поступить наперекор умолчит об этом.

Пусть он и искал ее повсюду, но, по-видимому, чувства его остались прежними. Тогда почему же от слов «ради наследника» она чуть не разрыдалась?

– Ты видела Лейтона? – неловко спросил Василий.

– Да.

– Я убью мерзавца, если он хотя бы прикоснулся к тебе, Алин, – зарычал граф.

Неужели это ревность или он просто злится, что она нарушила свое обязательство?

– Не огорчайся. Кристофер никогда не собирался на мне жениться. Он ждал, пока я сама выйду замуж, чтобы стать моим любовником. Вы с ним весьма похожи, только он знал, что я девственница, и ждал, пока я перестану быть таковой.

– Он покойник, – просто заявил Василий. Александра вздохнула:

– Он оскорбил меня. Петровский, а не тебя. И если ты уже смотришь на меня как на свою жену, это не значит, что я не могу сама постоять за себя.

– Он причинил тебе боль…

– Да нет же, вовсе нет, зато я поняла, что мое чувство к нему было только чуть тепловатым и содеем не похожим на любовь..

Василий самодовольно улыбнулся, и Александра решила сменить тему:

– А куда ты, собственно говоря, меня везешь?

– На корабль. Мне не нравится этот чванливый И многолюдный город. Мы отбываем немедленно.

– Нет, это невозможно! Мои люди…

– ..Уже должны быть на борту при некотором, так сказать, дружеском содействии…

– Петровский, ты слишком на меня нажимаешь.

– Учитывая все те неприятности, в которые ты меня ввергла, мне кажется, я имею на это право.

Глава 34


Возвращение в Кардинию показалось Александре таким стремительным, будто время мчалось вскачь. Правда, она была настолько поглощена своим несчастьем, что почти не замечала его течения. На корабле Алин почти целую неделю не отходила от ведра, и ей казалось, что она вот-вот умрет. Хотя, судя по рассказам других женщин, Александре, по-видимому, еще повезло, потому что она чувствовала себя неважно только на море, а как только девушка снова оказалась на суше, к ней сразу же вернулся цветущий вид. По правде говоря, Александра никогда не чувствовала себя лучше – разумеется, физически, и даже не подцепила простуды, как ее спутники, непривычные к снегопадам и ледяным ветрам. И только у самой границы ее настроение немного улучшилось, потому что Александра вспомнила о скорой встрече со своими драгоценными «детками». Именно тогда она стала замечать, что Василий бросает на нее какие-то странные взгляды, словно сожалеет о чем-то.

Она могла только гадать, что бы это могло значить.

Сегодня днем он сказал, что дает ей время привыкнуть к мысли о том, что они скоро поженятся. Теперь граф казался совершенно уверенным в этом и, должно быть, решил, что привычка выработается быстрее, если они сведут общение между собой до минимума – впрочем, им редко удавалось поговорить друг с другом без того, чтобы беседа не переросла в ожесточенную ссору.

В первый же раз, когда им случилось пообедать вместе, Александра решила, что уже нет смысла продолжать свои деревенские хитрости. На Василия и раньше это не действовало, а теперь, когда она согласилась выйти за него замуж ради ребенка, – зачем нужно стараться разорвать помолвку?

Василий и так пребывал в постоянном недоумении, видя, что Александра продолжает носить платья – даже покинув Англию, хотя и не спрашивал больше, нет ли под ними брюк для верховой езды. Но когда он впервые увидел, что она ест, как все нормальные люди, Александра подумала, что Василия хватит удар. Глаза его сузились, и он подозрительно уставился на нее:

– Так эти чудовищные манеры – просто розыгрыш ради меня?

Александра и не пыталась уйти от ответа:

– Конечно.

– А брань?

– Мне помогали, а кое-что я придумала сама… – похвасталась она.

– А твоя ловкость в обращении с кнутом – не подделка?

– Федька научил меня, когда мы были еще детьми.

– А угрозы насчет ушей? Александра пожала плечами:

– Сожалею, но они были искренними. Я так и не научилась делить то, что считаю своим. Василий нежно улыбнулся:

– Оказывается, и я такой же, по крайней мере, когда речь идет о тебе.

"Это не всерьез, – подумала Александра. – Вероятно, он понял, что не имеет права сердиться на меня за то, что я делала из него дурака, потому что сам он делал то же самое».

Таня предупреждала ее, а на обратном пути Александра и сама узнала истинный характер Василия. Он больше не позволял себе язвительных и циничных замечаний, не бросал на нее презрительных взглядов, зато посылал ей такие чувственные улыбки, что Александра при всем желании не могла остаться к ним равнодушной.

Граф нашел путь к ее сердцу без малейших усилий, и девушку это пугало. Она очень живо представляла себе, как будет мучительно, если он вдруг начнет ею пренебрегать, а это, судя по всему, не за горами, потому что она уже носит его желанного наследника и скрывать это становится все труднее. А хуже всего было то, что он, как выяснилось, на самом деле был обаятелен, когда не старался строить из себя мерзавца, – в точности, как говорила Таня.

Если бы только Александра могла возненавидеть Василия! Тогда брак с ним не казался бы ей таким тяжким испытанием, тогда она могла бы вынести его равнодушие. Но ситуация была так далека от желаемого» что просто смешно. Сколько раз уже Александра была вынуждена забывать о гордости и умолять его о любви, по крайней мере, о телесной любви.

И так как плотские желания, в последнее время не давали ей покоя, Александра надеялась, что их брак будет заключен до того, как Василий узнает о ее беременности, потому что девушка твердо решила получить свою первую брачную ночь, которая, возможно, окажется и последней. А если что, она просто потребует ее, потому что, после того как Василий открыл Александре радости тела, а потом оставил ее томиться и ждать большего, он просто обязан подарить ей хотя бы одну ночь.

Когда они прибыли в столицу Кардинии, шел ДОЖДЬ.

Василий и Лазарь пожелали сопровождать Александру в коляске, любезно предоставленной в ее распоряжение Василием три недели назад, когда он увидел, что Александра сходит с корабля в платье, а не в штанах для верховой езды. Дело в том, что, предаваясь печальным раздумьям, она не успела сообразить, что ее любимый балахон уже не годится.

Но девушка не стала возражать против коляски еще и потому, что для нее не нашлось подходящей верховой лошади, а кроме того, она не была уверена, что ей полезно ездить верхом на третьем месяце беременности. И Александра предпочла не рисковать, пока не посоветуется с доктором на этот счет, хотя давно уже скучала по ежедневным прогулкам верхом, До последней минуты Василий не говорил Александре, что ей снова предстоит остановиться в доме его матери, а когда наконец признался, его интонации ясно говорили, что он ждет возражений. Однако Александра не стала спорить, несмотря на то, что с ужасом ожидала встречи с графиней.

Она решила, что обязана извиниться перед ней, и приготовилась сделать это, когда они приедут, но Мария встретила их на пороге, и Александре предстояло сначала услышать то, что скажет матери Василий.

– Значит, ты ее нашел, – начала Мария.

– Я же говорил, что найду, мама. Завтра состоится наша свадьба, так что Александра проведет здесь всего одну ночь, и прошу тебя не упоминать о ее прежнем поведении. Это было сплошное притворство, поэтому ты можешь не беспокоиться, что…

– Да, да, я уже все знаю, – перебила Мария, и Василий с Александрой застыли с открытыми ртами.

– Но откуда? – воскликнул Василий.

– Вскоре после твоего отъезда приехал барон и объяснил мне, что хотя его дочь кое в чем непохожа на других девушек – он имел в виду лошадей, – но во всем остальном она вполне светская дама. Я была просто в шоке, и барон тоже, когда я рассказала ему…

– Оставим это, мама, если не возражаешь. Он вернулся в Россию?

– Когда его дочь неизвестно где?! – воскликнула Мария, всем своим видом показывая, что уж ему-то, как рыцарю, следовало им лучше разбираться в родительских чувствах. – Он сам собирался ее искать, но я убедила его, что ты привезешь Александру, и, конечно, предложила ему свое гостеприимство.

– Так он здесь?

– Да, наверху, и тебе следует кое-что узнать, Василий. Барон признался мне, что никогда не существовало никакой…

Но этого Александра уже не слышала. Она начала пятиться, как только графиня упомянула о бароне, и скоро оказалась уже за дверью, на пути в конюшню.

Как посмел отец приехать сюда после всего, что сделал с ней?

Лицемер, он притворился, что ему есть дело до…

– Алин, что с тобой, дорогая?

Василий нежно удержал ее за руку, но Александра прятала лицо, пока не смахнула слезы. Она не хотела, чтобы граф видел ее плачущей.

– Не знаю, – ответила она. – Но только я никогда больше не хочу видеть своего отца.

Неужели она различила вздох облегчения или ей только показалось?

– В таком случае ты его не увидишь. Я отвезу тебя к королеве. Она позаботится, чтобы до свадьбы тебя никто не беспокоил, а потом мы уедем в одну из моих усадеб. Но… могу я спросить, почему ты не хочешь его видеть?

Александра была слишком расстроена, чтобы оценить его такт или задуматься о том, как он воспримет ее ответ.

– Потому что он мог покончить с этой помолвкой еще до нашей встречи, но не сделал этого. По его вине мы прошли через бездну унижений, и я не могу этого простить.

Василий немного помолчал:

– Скажи, Алин, а если бы он сейчас предложил разорвать нашу помолвку, твое слово по-прежнему останется в силе?

– Раз уж я обещала выйти за тебя, если ты сам меня не отвергнешь, то полагаю, я должна его сдержать.

– Даже, если бы не было никакой помолвки? Она хмуро посмотрела на него:

– Ты в своем уме?

– Глупый вопрос, я понимаю, но, по правде говоря, для меня это важно. Дело в том, что я хочу официально попросить твоей руки.

Дрожь восторга, пронзившая Александру, удивительно напоминала боль, и она даже не обрадовалась.

– В атом нет необходимости, Петровский!

– Сделай мне одолжение, Алин, пожалуйста. Ты выйдешь за меня замуж?

– Да.

– Даешь мне слово?

– Не торопи события, Петровский. Ты все время давишь на Меня. Ладно, вот тебе мое слово, хотя это последний раз, когда я что-нибудь кому-нибудь обещаю.

Прежде чем она успела договорить, он сгреб ее.

Когда Василий разжал объятия, девушка была слегка смущена и не могла отдышаться.

– А это еще зачем? Он улыбнулся:

– Это благодарность человека, который всегда спешит и наседает. Ее глаза сузились:

– В следующий раз, Петровский, просто скажи «спасибо».

Глава 35


Василий ждал свою невесту у королевской часовни; его друзья болтались рядом и подтрунивали над ним, потому что он явился слишком рано, но если бы Василий не боялся вопроса Александры: «К чему такая спешка?» – то настоял бы на том, чтобы свадебная церемония состоялась еще вчера. Графу казалось, что все вокруг ужасно медлительны, он с нетерпением ждал заветного часа и не мог перестать волноваться, пока все не закончится.

До сих пор ему удавалось избежать встречи с бароном. Если повезет и дальше…

Но тут вместо Тани, которая должна была появиться и объявить, что идет Александра, в дверях возник Константин Русинов, мрачный как туча, а голос его прозвучал, как раскат грома:

– Где вы прячете мою дочь?

Василий вздохнул. Ему не повезло – собственно не везло с тех пор, как он повстречал дочь этого человека. Но граф был полон решимости покончить с этим невезением.

Русинов многозначительно посмотрел на Штефана:

– Вас не затруднит оставить нас вдвоем? Штефан посмотрел на разгневанного отца, потом на Василия и удивленно поднял черную бровь:

– Как ты считаешь?

– Черт побери, 1-11тефан…

Король хихикнул и, обняв одной рукой любопытного Лазаря, а другой – озадаченного Симона, выпроводил их из комнаты и вышел сам.

Оставшись наедине с Константином, теперь уже донельзя смущенным, поскольку он узнал короля Кардинии, Василий, не обращая внимания на его состояние, сказал:

– Алин провела ночь с фрейлинами королевы. Мы собираемся обвенчаться.

– Разве ей не сказали, что я здесь?

– Сказали, – ответил Василий и неохотно добавил:

– Но, боюсь, она не хочет видеть вас, барон.

Константин тотчас же забыл о своем смущении:

– Чепуха! Видите ли, мы с дочерью очень близки. Она…

Василий перебил его:

– Возможно, она оскорблена вашим поступком.

Лицо Константина утратило свирепое выражение:

– Так она знает, что не было никакого договора?

– Нет, не знает. Она не слышала, как мать рассказывала мне о вашей исповеди, и я предпочел не сообщать ей об этом. Но сейчас речь не о помолвке. Я попросил ее руки, и она согласилась.

– Значит, теперь она счастлива с вами?

– Будет счастлива, – сказал Василий не допускающим сомнений тоном.

– Слава Богу, – вздохнул барон. – После рассказа вашей матушки о поведении моей дочери я испугался, что Алин никогда не примет вас и именно потому и сбежала. Но если она сама хочет выйти за вас…

– Я сказал, что она будет счастлива, барон. Но пока она еще переживает, что ее возлюбленный Лейтон оказался никчемным негодяем, никогда не помышлявшим о женитьбе. Я дал ей время прийти в себя, но, как только мы поженимся, она, черт возьми, забудет его, я вам это обещаю!

Константин снова нахмурился:

– Вы говорите, она всего лишь неохотно согласилась на брак? И это после того, как вы столько времени провели вместе?

– Боюсь, мы не очень хорошо начали наше знакомство, – признался Василий. – Она не хотела быть моей женой, а я не горел желанием на ней жениться. Но после того, как я изменил свою точку зрения, барон, я не решился соблазнить ту, которая была предназначена мне в жены, однако, как только мы поженимся, я не буду чувствовать себя связанным.

– Но если она не знает, что никакой помолвки не было, почему же она отказывается меня видеть?

– По-видимому, она не может простить, что вы навязывали нас друг другу. Моя благодарность вам не знает границ, но вы много на себя взяли, барон. Если бы мои чувства к Александре были иными, я бы…

Василий не успел закончить фразу. В дверях появилась Таня со словами:

– Она идет. О, прошу прощения…

– Все в порядке, Таня. Это отец Александры. Королева кивнула и спросила:

– А где Штефан?

– В часовне, – ответил Василий.

– Разве тебе не полагается быть у алтаря?

– Я буду там через минуту.

Кивнув еще раз, она прошла в часовню. Теперь Василий оказался в щекотливом положении, потому что ему предстояло попросить своего будущего тестя удалиться. Он не хотел снова расстраивать Александру, а у него были опасения, что так и получится, если увидит отца. Но, видимо, удача окончательно отказалась служить графу.

Появилась она, ослепительно прекрасная в своем подвенечном платье из шелка цвета слоновой кости, отделанном белоснежными бельгийскими кружевами и крошечными жемчужинками, – это платье было заказано лично Василием, – и у графа захватило дух. Невеста не испытывала такого затруднения.

Заметив отца, она повернулась и, не говоря ни слова, вышла.

– Алин? – крикнул Василий и побежал за ней, но его опередил Константин.

И так как терять уже было нечего, Василий остановился, предоставив барону, по крайней мере, попытаться выяснить отношения с дочерью, и мысленно пожелал ему успеха.

Но Александра не собиралась останавливаться. На глаза ее снова навернулись слезы, но она твердо решила, что на этот раз не допустит никаких рыданий. Она не будет говорить с отцом, не будет…

Константин догнал ее на полпути к выходу и попытался обнять, но она вырвалась, отступила назад и хотела сказать: «Не трогай меня», – но смогла только вымолвить:

– Не трогай! – И, пылая негодованием, швырнула барону в лицо:

– Какого черта ты вообще явился сюда? Вряд ли ты так уж беспокоился обо мне…

– Боже мой, Алин, ты же знаешь, что это не правда!

В его голосе была такая боль, что Александра тут же замолчала, но все же она не собиралась позволить барону, оде ржать верх.

– Я оказалась здесь как раз благодаря твоим заботам, и не думаю, что когда-нибудь чувствовала себя несчастнее!

– О чем ты, ведь вы с графом прекрасно подходите друг другу. Я видел, он тебе понравился. Так почему же ты не захотела познакомиться с ним поближе?

– Потому что я любила другого – то есть думала, что люблю. Конечно, ты будешь счастлив услышать, что это была ошибка, ты всегда радуешься, когда я ошибаюсь, – с горечью сказала она, – Но, даже если бы это было не так, ничего бы не изменилось, потому что граф с самого начала был против нашего брака. Он и передумал лишь по той причине, что ему все равно придется однажды на ком-нибудь жениться, и он не хочет причинять себе лишнее беспокойство – ведь за другой женщиной надо ухаживать, а он никогда и не доставлял себе хлопот, ухаживая за мной.

– Ну у меня сложилось совсем иное впечатление – не думаю, что дело именно в этом, Алин. Но подожди, гораздо важнее, как ты сама относишься к этому браку теперь?

– Какая разница, если он все равно меня не любит.

– Тогда ты не должна выходить замуж, – заявил Константин. – Я поговорю с графом…

– Не стоит беспокоиться. Его собственная мать запретила ему жениться на мне, но он не послушался. Его точка зрения полностью изменилась, и теперь уже слишком поздно вмешиваться и аннулировать помолвку. Это следовало сделать гораздо раньше! Я дала ему слово, что выйду за него, и поэтому помолвка отныне не имеет значения. И, как только ты отсюда уйдешь, я выйду за него.

– Алин!

– Сожалею, но я не могу простить тебя. Больше мне нечего сказать.

Александра отвернулась и закрыла глаза: внутри у нее все болело. Воцарилось долгое молчание, потом послышались удаляющиеся шаги, и тут Александра не выдержала и разрыдалась. Комок в горле разрастался, становился все больше, наконец, он стал огромным. О Боже, это убивало ее!

Внезапно рядом с ней оказался Василий: сильные руки обняли ее, прижали к груди, и ласковый голос у самого уха сказал:

– Обещаю, Алин, клянусь, ты будешь счастлива со мной. И наступит день, когда ты захочешь поблагодарить своего отца за нашу встречу, а сейчас прости его. Скажи ему, что прощаешь. Ты об этом не пожалеешь.

К этому времени Александра рыдала навзрыд. Она отклонилась назад и сквозь пелену слез увидела его лицо, выражавшее такое беспокойство, такое внимание, такую искренность и такую… О Боже, что же она наделала?

Она вырвалась и побежала по коридору, умоляя отца подождать. Барон был уже в конце коридора, и, когда он, наконец, услышал ее и обернулся, Александра увидела, что отец тоже плачет, и с криком раненой птицы она бросилась в его раскрытые объятия.

– Прости меня, папа, я не хотела, я вовсе не это имела в виду! – плакала она.

– Знаю, знаю, успокойся, Алин, тише, все в порядке…

– Нет, я хотела сделать тебе больно, но ты не виноват, что он меня не любит.

– Мне кажется, любит, Алин, – пробормотал Константин, утирая ей слезы с лица.

– Не любит, так полюбит, – с неожиданной яростью сказала Александра. – Я жалела себя, когда мне надо было сражаться, но теперь с этим покончено!

Константин не мог удержаться от смеха:

– Вот теперь я узнаю свою девочку!

И, услышав этот смех, Александра почувствовала, как вся боль разом оставила ее.

Обернувшись, она увидела Василия по-прежнему стоящего там, где она с ним рассталась, своего золотистого Адониса, прекраснее которого не было на свете, и он только что пообещал сделать ее счастливой.

С ослепительной улыбкой она снова повернулась к отцу:

– Ты меня не выдашь, папа?

– Стало быть, ты любишь его?

– О да, сильнее, чем можно выразить словами! – И добавила с усмешкой:

– А теперь давай-ка не будем задерживать свадьбу.

Глава 36


Мягкий свет свечей, шелковые простыни и толстый пушистый ковер у камина. Чем глубже Александра опускалась в атмосферу соблазна, наполняющую спальню графа, тем сильнее злилась. Весь день ее нервное напряжение возрастало и теперь уже достигло предела.

Она обещала отцу, что заставит Василия полюбить ее, однако не надеялась, что это чудо свершится за одну ночь.

Но, по крайней мере, чувство безнадежности покинуло ее. Разговор с отцом вернул Александре былую уверенность в себе, но вместе с тем показал, насколько она утратила ее в последнее время.

Александра задумалась: уж не беременность ли виной тому, что ее настроение так часто меняется?

Вздохнув, Александра отвернулась от камина и заметила, что Василий неслышно вошел в комнату. Он стоял, слегка наклонясь к изножию кровати, и, скрестив руки на своем темно-коричневом халате, смотрел на нее. Его золотые волосы были взлохмачены, а четкие линии лица казались столь совершенными. Его красота будила в Александре томление, но как ей заставить этого полубога полюбить ее?

– Ну, и как же ты распорядился своими многочисленными любовницами, рассеянными по всему городу?

Он поднял бровь и с любопытством спросил:

– Будем ссориться, любовь моя?

– Вполне возможно.

– А может, придумаем что-нибудь поинтереснее?.. Все-таки это наша брачная ночь…

– Если ты имеешь в виду заняться любовью, Петровский, поверь мне, мы как раз на пути к этому.

Он мелодично рассмеялся:

– В таком случае знай же, красавица, что я посетил их всех поочередно, пока ты пыталась стать дамой с помощью моей матери. И представь себе мое удивление, когда ни одной из них не удалось заманить меня к себе в постель, и мне не оставалось ничего другого, как откупиться от них.

– И я должна верить этой чепухе?

Ее лицо приняло сосредоточенно-серьезное и чувственное выражение.

– Да уж лучше поверь, любовь моя, потому что последняя женщина, с которой я занимался любовью, была именно ты, а учитывая давность этого события, я просто сгораю от желания.

Ее румянец проступил мгновенно и был особенно заметен по контрасту с белой ночной сорочкой.

Александра вспомнила, как собиралась потребовать соблюдения своих прав сегодня ночью, и, хотя теперь в этом уже не было необходимости, внутренний трепет, вызванный его словами, подсказывал ей, что она все-таки должна это сделать.

– Ты думаешь, ты думаешь, мы могли бы…

– О Боже, да, – сказал хрипло Василий и, в несколько шагов преодолев разделявшее их расстояние, заключил ее в объятия. Но он не поцеловал ее сразу же, как обычно это делал, а впился ей в лицо своими золотистыми глазами, выражающими настойчивый вопрос. – Алин, есть кое-что, что я, вероятно, должен сказать…

– Сейчас не время для разговоров. Петровский. – Она обвила руками его шею и притянула его голову к себе, так что их губы соприкоснулись.

Он застонал, и она вся затрепетала. Его руки стиснули ее изо всех сил, а рот, этот божественный соблазнительный рот, прижался к ее губам и затеял жаркую игру. Его язык искал ее язык и настойчиво требовал ответа, и она подчинилась.

О да, Александра подчинилась. Когда он начал покрывать поцелуями ее шею, опускаясь все ниже, к груди, ее желание разгорелось с такой силой, что она готова была буквально тащить его в постель.

Но при всей своей страстности он обнаруживал удивительную сдержанность. Александра даже не подозревала, каких усилий ему это стоило. Но Василий решил, что эту ночь она не забудет никогда.

Она же хотела, чтобы он вошел в нее до того, как она испытает вершину наслаждения.

Они сошлись на компромиссе, потому что Александра стала раздевать его, приговаривая:

– Возьми меня! О, возьми меня сейчас же!

Нагую, он отнес ее на постель, и Александра испытала первый раз вершину наслаждения, а Василий последовал за ней, и этот желанный миг наступил так стремительно, что оба они лишились сил и тела их оставались сплетенными.

А потом он любил ее на свой лад, И оказалось, что это так приятно, когда все твое тело, каждую его складочку покрывают поцелуями – просто невероятно приятно. Его руки были нежными, почти любящими, и они ласкали се тело. И груди. Боже, благодаря беременности и груди стали еще чувствительнее, и, право же, он восхищался ими, их обожал, просто боготворил их, доказывая это губами и руками, пока Александра не почувствовала, что вот-вот закричит от восторга.

И снова она взлетела на вершину наслаждения, ощутив его руки внутри своего тела.

А когда, наконец, он снова вошел в нее, ощущение было совсем иным: он был так нежен, так почтителен и нетороплив, что они достигли экстаза вместе, и это было еще более восхитительно.

Он был так прекрасен, что Александре на миг стало жалко всех этих женщин, которые теперь будут вынуждены обходиться без него.

Но она не собиралась делиться своим мужчиной, ни в малейшей степени!

И, когда они лежали рядом и ее голова покоилась у него на плече, а его ладонь нежно поглаживала ее руку, лежавшую у него на груди, ей захотелось поблагодарить Василия за эту чудесную ночь – отдать ему самую желанную, а для Александры – самую дорогую вещь на свете, и она знала, что достойным подарком может быть только одно.

Очень тихо Александра сказала:

– В качестве свадебного подарка я дарю тебе Князя Мишу. – И, чувствуя, что снова готова заплакать, добавила:

– Но, если ты когда-нибудь обидишь его, я испробую свой кнут на тебе.

Он увидел слезы у нее на глазах прежде, чем она успела спрятать лицо у него на плече:

– Алин, я не могу принять такой подарок.

– Но я хочу!

Василий яростно сжал ее в объятиях и робко сказал:

– Спасибо, я буду заботиться о нем как о собственном ребенке.

Он понял, что Александра, должно быть, слышала их разговор со Штефаном в конюшне. Вместе с тем он понял и кое-что другое и преисполнился радости. Существовала только одна причина, по которой Алин согласилась бы расстаться со своим драгоценным скакуном.

– Почему ты мне не сказала, Алин? – нежно спросил он.

– Что?

– Что любишь меня.

Александра слегка изменила положение и хмуро посмотрела на мужа:

– С чего это ты?

– Признайся, что любишь меня.

– Я была бы дурой, если бы…

– Ты меня любишь! Скажи это!

– Зачем? Чтобы ты посмеялся? Так ты можешь…

– Я могу сказать, что я тоже тебя люблю. Я полюбил тебя еще до того, как узнал, какая ты на самом деле, любовь моя. Ты думаешь, почему я поехал за тобой?

– Я припоминаю, что ты мне тогда сказал, и с любовью это не имеет ничего общего.

– И ты поверила? Напрасно! Но теперь ты должна мне верить, Алин.

Внезапно она улыбнулась ему, и впервые в жизни граф был так ослеплен женской улыбкой.

– Я верю, – сказала она и поцеловала его нежно, словно говоря «люблю тебя», но тотчас же испортила впечатление, добавив:

– Тебе повезло, что я обещала отцу заставить тебя полюбить меня.

– Почему?

– Потому что я привыкла быстро достигать успеха – иначе тебе пришлось бы всю ночь убеждать меня.

Василий не знал, серьезно она говорит или нет, поэтому фыркнул и сказал:

– Поскольку сегодня вечер признаний, скажи, когда ты собиралась сообщить мне о ребенке? Она судорожно вздохнула:

– Черт возьми, Василий, ты не мог догадаться так скоро!

Он рассмеялся:

– Я так и знал, что когда ты впервые обратишься ко мне по имени, то непременно с упреком!

Алин пропустила его слова мимо ушей и спросила:

– Так когда ты догадался?

– Только что. – И он улыбнулся довольный, что она косвенно подтвердила эту догадку. – Ты знаешь, как я обожаю твои груди, Алин, и неужели ты думаешь, что я не заметил бы хоть малейшего изменения в них?

Тут же последовал новый выпад:

– Не воображай, что теперь ты сможешь игнорировать меня, потому что твой наследник уже зачат.

Василий вздрогнул:

– Вольно ж тебе помнить такие глупости!

– Я помню все, что когда-либо…

– Но ты не должна попрекать меня, потому что тогда я был просто в панике. Ей-Богу я считал, что брак не для меня.

– А теперь?

– А теперь я думаю, что не смог бы обойтись без тебя, любовь моя. Сказать по правде, мне было бы легче перестать дышать.

Она улыбнулась и обняла его и, чувствуя желание поддразнить счастливого мужа, заметила:

– Между прочим, в Англии у меня остался жених.

– Кто остался?!

– Довольно упитанный виконт, который был готов взять меня с ребенком или без, лишь бы добраться до моих лошадей. А ты уверен, что не женился на мне по той же самой причине?

– Само собой, – ответил он. – Но как ты смела даже в мыслях отдать моего сына другому мужчине?

– Твоей дочери был нужен отец.

– У моего сына он уже есть.

– Но ты слишком долго меня искал.

– А ты останавливалась совсем не там, где я мог разузнать о тебе, и я то и дело терял твой след, Алин снова уткнулась лицом в плечо Василию:

– Значит, я делала именно это? Он подозрительно покосился на нее:

– Ты смеешься, Александра? Она больше не могла сдерживаться:

– Как приятно снова ссориться с тобой!

– Ты маленькая ведьмочка, – усмехнулся Василий, – и я запомню, что в будущем мне не следует быть таким доверчивым.

– О нет, мне нравится, когда ты доверчивый. И еще мне нравится твоя небольшая склонность к ревности. И я люблю, когда ты нагой и лежишь на спине, а я тем временем…

– Господи, Алин, придется снова уложить на спину тебя.

– Так чего же ты ждешь?

– А как насчет того, чтобы сказать «пожалуйста»?

– Ты опять напираешь на меня, Петровский.

– Нет, – ответил он, снова опускаясь на нее и входя в ее лоно…

Потом он улыбнулся:

– Ну вот, теперь это верно.

Ее смех слился с его смехом, и тела их вновь соединились, верные помолвке, которой никогда не было.

Примечания

1

Кардиния – вымышленная, придуманная автором страна.

2

Донжон – башня феодального замка, служившая при нападении неприятеля местом последней защиты и убежища


Купить книгу "Будь моей" Линдсей Джоанна

home | my bookshelf | | Будь моей |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 62
Средний рейтинг 4.6 из 5



Оцените эту книгу