Book: Лезвие осознания (сборник)



Лезвие осознания (сборник)

Ярослав Астахов

Лезвие осознания

повести и рассказы

Предел… или уже за?

Я не могу не рассказать этого. Иначе сойду с ума.

Правда, я теперь все равно сойду

(на пустошь в конце тропы, как выразился бы Стивен Кинг)

тем или иным способом.

Но выбор способа пока еще волнует меня.


Когда это началось?

Наверное, на вечеринке у Гарри, когда я пригласил на танец Сесилию, жену хозяина дома. Мы так неспешно вальсировали, и она смотрела на меня своими большими глазами, она молчала…

Я чувствовал, как плотно тело Сесилии прижимается к моему. Не игриво, нет. Просто – как если бы ей приятно было ощущать меня рядом. Как если бы ей было с мной надежно и хорошо.


Она склоняла иногда голову, и зеленый глаз настороженно косил в сторону – а не замечает ли муж?

Ха! Замечает ли?! Гарри…

Признаться, этот человек мне никогда особо не нравился. Не очень высокого для мужчины роста – наверное, на каких-то полдюйма выше своей жены – жеманный слегка брюнет. Прилизанные усики над вечной кривоватой улыбкой. Чуть маслянистые глаза, поджарый… Мужчины этого типа всегда производили на меня, скорее, отталкивающее впечатление.


Но после той вечеринки я не заметил, как стал, зачем-то, все чаще бывать у Гарри. И поводы появлялись как-то… уж очень сами собой – легко.

Чего там – их в изобилии поставлял мне хозяин дома! Да, он их организовывал… И, будь я тогда умнее, я должен был заподозрить: что-то неладно! Что-то…

Да только Гарри оказывался каждый раз на удивление радушным хозяином. А я ведь полагал прежде, что люди с подобной внешностью просто не бывают радушны. И оказалось вдруг, что ошибся. И я был изумлен этим. И удивление убаюкало подозрения.


Что с нами произошло дальше?

Вы угадали уже, я думаю.

Ведь рано или поздно должно было случиться то самое, к чему я – не признаваясь в этом даже и самому себе – конечно же и стремился.

Однажды Гарри не оказалось дома. Сесилия приняла меня в шелковом халатике, переливающемся и струящемся, расшитом оранжевыми драконами. (В то время я уже считался другом семьи. Поэтому такого рода наряд – чуть по-домашнему вольный – не мог произвести никакого странного впечатления.) Мы с ней о чем-то беседовали… едва ли я смогу вспомнить, о чем же именно.

Зато я хорошо помню, как двигались ее руки. Танцуя как бы… словно играя на каких-то незримых струнах… гипнотизируя. И я почти не отрывал взгляда от ее тонких изящных пальцев, когда она жестикулировала во время нашей беседы, когда непринужденно священнодействовала, нам смешивая коктейль.

И получались эти коктейли, надо сказать, у нее прекрасно. Сесилия предложила мне сразу же после первого и второй. (Об этом я ее не попросил. Хотя и очень даже был не прочь повторить, не спорю!)


И вот она присела со мною рядышком на диван. И тоже со второй порцией этого божественного и терпкого напитка в руке. Сесилия произнесла тихо, с какою-то извиняющейся и незнакомой мне до того у нее улыбкой:

– Ты знаешь, Боб… я с некоторого времени почему-то стала тебя… бояться. Да нет, ты не беспокойся – с тобой все в полном порядке! А это я скорее боюсь… себя! Да. Все просто… И вот поэтому, Боб, я хочу тебя попросить… – и с этими словами Сесилия придвинулась ко мне и сжала руку мою в своей. – Обещай, что ты ведь никогда не станешь… искушать меня, Боб! Ты будешь всегда держаться со мной пай-мальчиком…

Сесилия заглянула в мои глаза – и ее лицо, мерцающее какое-то, как это мне тогда показалось, и с приоткрытыми чуть губами – приблизилось. И я поставил бокал на журнальный столик, чуть было не уронив. И нерешительно ее обнял…

Мы целовались – и в этот миг я не помнил ни о чем другом. И лился на тигровые лилии ковра коктейль из ее бокала…


Не сложно угадать и дальнейшее.

Развитие событий не отступило от классического сюжета драматургии… а лучше будет, впрочем, сказать – от классики анекдотов.

Короче говоря, пришел день, когда вернувшийся в совершенно немыслимое для этого время Гарри застукал Сесилию и меня на своем супружеском ложе.

…Я не могу забыть его взгляд! Он… прямо-таки вцепился в меня глазами.

Конечно же, я был голый – и чувствовал себя беззащитным.

И тогда Гарри… он вдруг подскочил ко мне… перелетел каким-то мягким прыжком. Почудилось, что это будто бы не человек, а пантера


Он слету залепил мне хук левой, а потом еще добавил в солнечное сплетение.

Вполне естественные действия разгневанного супруга, о да!

Но, я вам доложу, это были какие-то странные удары. Они почти не причинили вреда…

Но глаза… горящие глаза Гарри не отрывались от моих глаз! И взгляд их был… наркоман, дорвавшийся, наконец-то, до своей дозы.

И вот еще: этот непонятный взгляд Гарри как будто бы посылал мне какой-то импульс…


Дальше? Ну что же, апперкот поставлен у меня хорошо. И он и проложил мне дорогу к выходу из этой неприятнейшей ситуации.

Конечно, я ожидал продолжения ее, и оно не замедлило последовать. Не минуло и недели, как меня уже навестил… о нет, не почтальон с повесткою о вызове в суд по поводу причинения морального ущерба – сам Гарри.

– Мы вляпались с тобой в одно и то же дерьмо! – было первое, что он мне тогда сказал.

– Я думаю, многие друзья оказываются в такой ситуации, – продолжал он, – и в результате дружбе их приходит конец. Но, Боб… ты знаешь, мне бы этого не хотелось. Ведь это же была всего лишь случайность, а?

– Давай мы будем считать все это недоразумением, – присовокупил еще Гарри. – Порошу тебя, скажи вместе со мной это слово, Боб: недоразумение!

И Гарри протянул руку.

Ошеломленный, я механически пожал ее, вряд ли соображая что-либо в тот момент. Подумайте, ведь я ожидал от Гарри чего угодно – только не этого!

И вот мы с ним рассмеялись. Я – несколько натянуто, правда. Мы хлопнули друг друга по плечу, выпили…


Через какое-то время Гарри позвонил мне домой и справился о делах – как будто бы ничего и не было.

Мы поболтали с ним об охотничьем сезоне… о выборах президента… И после этого Гарри поинтересовался – небрежно так, невзначай – а почему это я давненько не заходил в гости к нему и к Сесси? И сразу же очень весело и решительно потребовал, чтобы я предстал завтра же (завтра же, старина!) этаким обволакивающим и не предполагающим возражений голосом. И он еще о чем-то после шутил, подлец, и в эту минуту я… представьте, верил всему тому, что он говорил мне при нашей последней встрече: друзья… ничего особенного… недоразумение…

Я даже и не заметил, как снова вошло у меня в привычку бывать у гостеприимных моих… друзей.


Мы очень мило беседовали. Мы пили пиво, играли в карты. Смеялись разным попсовым фенечкам, которые выдавал Стив Стайнбек с экрана их безразмерного навороченного домашнего кинотеатра. Купались в перламутровом овальном бассейне на заднем дворе коттеджа… Ну прямо хоть начинай снимать сериал «Бескорыстная Дружба» ТМ или что-нибудь в этом роде!

Идиллия…

Да только вот идеальным все это не было.

Ведь наши романтические встречи с Сесилией – продолжались.


Ну, разве только теперь мы не рисковали: Сесилия, когда она приезжала ко мне, парковалась где-то квартала за два – конспирации ради. А первый раз… Я сам ее тогда пригласил к себе в дом, желая поговорить без помех. Ей богу, я ей тогда хотел предложить прервать связь, потому что это нечестно ведь – вот так обманывать человека, который проявил добрую вполне волю, верит в нашу порядочность…

Все это я сказал тогда ей.

Сесилия соглашалась со мной, не спорила.

И вот, вы только себе представьте, именно эта ее уступчивость, безропотная готовность, с которой принимала Сесилия аргументы – она вдруг почему-то мне очень больно кольнула в сердце!

Мне стало нехорошо. Чего там… стало хреново! Я растерял внезапно куда-то весь праведный азарт, весь запал.

Сесилия же тогда не заметила во мне этой внутренней перемены, будто бы. Она слегка поцеловала меня – как может целовать сестра брата ежедневным утренним поцелуем «до скорого!» – и сразу же предложила выпить: «за это мужественное твое решение и за то, что ты, как настоящий друг и мужчина…» Выпили. Потом Сесилия захотела, чтобы мы с ней выпили за что-то еще. И еще…

Я совершенно не могу вспомнить – хоть вы пытайте! – что было дальше. Но только, пробудившись на следующее утро в своей постели, я обнаружил… что обнимаю Сесилию, сладко и крепко спящую. Моя голова раскалывалась неимоверно и, я считаю, мне очень повезло тогда, что в доме у меня все-таки нашлось, чем можно опохмелиться.


Сесилия и я стали чем-то вроде товарищей по несчастью. О том, чтобы отношения прекратились, больше не заходила речь. Мы понимали, что поступаем нехорошо, но, видимо, так уж это было нам суждено. По крайней мере, подобным образом уложилось это в моей голове, не знаю, что думала себе Сесси. Но, кажется, мы оба с ней воспринимали наши близкие отношения как… ну, знаете: взошло солнце – запели птички; солнышко закатилось – настала ночь.

Мы даже не могли себе и представить, какая ночь распростерла над нами черные перепончатые свои крылья! А если бы и могли, то не верили бы, потому что последняя возможность не сойти с ума для того, который обречен и его затягивает неодолимый водоворот: не верить!


Я должен рассказать и кое о чем еще. Воспоминания об этом крайне мне неприятны, однако без описания случившегося будет непонятен смысл дальнейших событий.

Событий, в результате которых я оказался сожжен дотла. И ныне сижу в подвале, крепко сжимая правой рукой рукоять револьвера, на коем выштампованы два слова: «Кольт» и «Миротворец». О да! Он показал уже себя не один раз, и он есть в точности такой миротворец, каким «Освободителем» был наш огромный бомбардировщик времен второй мировой войны, превративший в кровавые клочки миллионы гражданского населения немцев! Поэтому у меня есть основания надеяться, что револьвер этот не подведет меня.

Но будем излагать по порядку.


Однажды я решил нанести визит, как обычно, моим дорогим друзьям. Приветствовал в этот раз меня по переговорному устройству и встретил Гарри.

– О, Бобби! Как же я тебе рад! Ужасно рад тебя видеть! Печально только (он очень радостно улыбнулся при этих словах и едва ли не подмигнул), что благоверной моей сейчас нету дома – уехала погостить к матери. Так что повидаться вам в этот раз не получится. Ну, да еще успеется…

Я испытал какое-то странное чувство в этот момент.

Гарри был облачен в тот самый

(тот самый!)

шелковый струящийся халат, испещренный драконами.

Халат, в котором я привык видеть Сесси, когда мы сней встречались в доме у Гарри. Выходит, что у супругов этот халат был общим. Но это не особенно удивило меня. Подумаешь, семейные причуды достигают подчас еще и не такой степени странности. Но… глаза… мне почему-то показалось, что Гарри намеренно нарядился в этот халат в момент, когда, переговорив со мною, отправился открывать.

Да, глаза… В них был какой-то слишком уж яркий блеск. Я многое бы сумел прочесть у него в глазах, думается, тогда, если бы приучил себя быть внимательнее.

Мне следовало развернуться и убежать!


Но я переступил порог дома. Мы обменялись рукопожатием.

И мы еще слегка приобняли друг друга за плечи, как это у нас водилось, и вот тогда…

Да, Гарри поцеловал меня.

Я отступил на полшага. Я оторопел. Собственно, мы с Гарри целовались и раньше – перебрав лишнего. И даже с большим энтузиазмом и в обе щеки, похлопывая друг друга при этом сильно по спине и смеясь.

Но это было другое! Гарри мимолетно коснулся к моим губам – в точности, как это делала Сессии, утомленная и простовато-счастливая, когда прощалась она со мной!.. Такое поведение Гарри было столь неожиданно, что я был совершенно обескуражен и я… я только лишь смотрел на него, не умея ничего предпринять.

Но, впрочем, это все совершенно и не заняло времени. Все продолжалось меньше, чем полсекунды. Гарри немедленно сразу же и заговорил со мной – забрасывая массой быстрых вопросов, не требующих ответа, просто поддерживающих ритуал встречи старых добрых друзей. (Ну, знаете, что-то вроде: «а на какую команду ты нынче поставил бы в чемпионате штата по регби? кто из претендентов, ты думаешь, заграбастает Белый дом? а как тебе эти новые правила дорожного движения?..) Гарри увлекал меня вверх по винтовой лестнице, Гарри не переставал улыбаться, и я… как-то непроизвольно начал отвечать ему в таком же легкомысленно-обыденном тоне… как будто ничего не случилось! Он просто навязал мне этот свой мельтешащий темп! Гарри не разрешил и секунды, чтобы я как-то выразил свое отношение к случившемуся. И вот – чем выше мы поднимались по винтовой лестнице, тем больше я сомневался: а произошло это вообще… или нет? (А даже если и произошло – то чего особенного? Ведь не в ширинку же мне Гарри полез, в конце-то концов? Так что же…)


И вот, мы расположились в кабинете у Гарри, как сиживали нередко, бывало, приканчивая упаковку «Гиннесса». Я – на модернистском навороченном диване с вычурной спинкой (обычное мое место), Гарри – в кожаном строгом кресле на роликах, на почтительном удалении… Гарри, как и почти всегда, улыбался. Простой хорошей улыбкой. Во взгляде на меня его маслянистых глаз не было, в тот момент, ничего такого

С чего же это я вдруг? – подумалось мне тогда. – Полно! Вообразить о друге подобную ерунду… Ведь у него есть жена!

А Гарри, между тем, увлеченно рассказывал мне про новый свой оригинальный каприз. Его коттедж только что получил пристройку, которая вполне гармонировала со всем ансамблем. Гарри напомнил мне, как в один из прошлых визитов я заметил, что ведется строительство, и я спросил о цели его. А Гарри мне не ответил тогда, сказав только: о! это подготавливается убойный сюрприз!

– Теперь же время пришло! – вещал, широко улыбаясь и сверкая глазами, Гарри. – Пристройка представляет собой зал для боулинга! Теперь мы сможем заниматься нашим любимым спортом, не выходя из дома!

– Я приглашаю прямо сейчас! – вдруг энергично вскочил с кресла Гарри. – Ты должен оценить… Только – прервал он самого себя – давай сначала пропустим по стаканчику нашего фирменного коктейля.

В стаканчике, который он мне поднес, виски явно преобладал над всеми остальными компонентами, искажая пропорцию. Но вкус от этого почти не страдал, как ни странно. Когда мы шествовали в пристройку, в желудке у меня было приятное тепло, а в сознании что-то вроде: вот! значит – настоящий мужчина, коли так смешивает! А я-то думал…


Мы с Гарри увлеченно кидали шары.

Я выигрывал!

А Гарри нисколько не огорчался этим (прекрасный парень! он может радоваться успехам друга) и мне приятно было показывать ему мое мастерство вновь и вновь.

В итоге я изрядно вспотел. И это обстоятельство не укрылось от внимания Гарри. Он сразу же предложил мне прохладительный коктейль (не часто встретишь хозяина, настолько чуткого и внимательного к своему гостю), а потом еще позвал поплавать в бассейне.

О, это было кстати! Смешанный Гарри коктейль, правда, состоял, похоже, теперь уже и вовсе из одного только виски. Но – добросовестно охлажденного, а это было для меня главное в тот момент.

Не помню, как мы очутились в бассейне. Какой-то здесь провал памяти. Я сразу начал почему-то захлебываться, хотя ведь я умею неплохо плавать. Но Гарри оказался на высоте и здесь! Он очень заботливо поддерживал меня…

Да. Заботливо.

Но было и еще что-то.

Поддерживал меня он… как-то не совсем так. Его подводные прикосновения вкрадчиво, но более все настойчиво намекали на… на то, чему бы я никак не хотел допустить свершиться! При всей моей симпатии к Гарри.


Тревога прорастала сквозь омрак опьянения, и я начинал неприятно и медленно трезветь. Я тяжело развернулся в кренящемся (так мне казалось) бассейне, и попытался непослушными руками оттолкнуть Гарри.

И у меня получилось, как это ни странно.

Впрочем, Гарри не предпринимал никаких попыток помешать мне провести этот маневр. Он улыбался мне, и огонь, сиявший в его глазах, отражался, казалось, во вздрагивающей воде бассейна.

– Почему ты забеспокоился, Боб? – шепнул он. – Тебе, может быть, самому больше нравится проявлять активность? Тогда вперед, я не против. Совсем не против…

– Нет. Гарри, мне вообще… не нравится, – только и сумел произнести я заплетающимся языком.

Пугающий масляный блеск в глазах Гарри потускнел и пропал.

– А почему это тебе не нравится?! – вопросил он, хватая меня за плечи. – Ты что же, получается, гомофоб? Или же мы с тобою сейчас в России? Очнись! Расслабься… Послушай, мы с тобой живем в свободной стране, которая покончила с предрассудками. Главное – не какого пола человек, а что ты чувствуешь к человеку. Пожалуйста, будь самим собой, Боб! Когда ты был тет-а-тет с моей благоверной, ты был ведь куда смелей, чем теперь, не так ли?

– Да, Гарри, я, конечно, не гомофоб, – залепетал я. – Я, черт меня побери, стопроцентный американец. Мне дороги наши идеалы свободы, но… я… Ну, ты ведь понимаешь, Гарри, я уже выбрал из вас двоих. Мне больше нравится Сессии. Я, знаешь, пообещал ей…



– Что?!

Гарри отпустил мои плечи и ударил кулаком по воде, и она забрызгала мне глаза.

– Молчи, Боб… Я не хочу больше слышать про эту суку!!! Она всегда и везде успевает раньше меня! Ты знаешь, – и Гарри вдруг порывисто схватил мою руку под водой, больно сдавив у локтя. – Когда-нибудь я ее убью. Да, убью. Вот помяни мое слово.

Его глаза в этот миг были от моих очень близко, и я увидел, что Гарри говорит правду.

И, более того, я увидел, что это были вообще нечеловеческие глаза.


Мне сделалось очень страшно.

Поймите меня правильно – не скажу, чтоб я успел к тому времени проникнуться к Сесилии какими-то особенно глубокими чувствами. Она была весьма неплоха в постели… Да. Но и только.

Но, видя перед собой исступленные глаза Гарри, я очень, очень за нее испугался. Ну, просто как любой человек, имеющий хоть сколько-то милосердия, и вдруг узнавший реальную опасность, которая угрожает его приятелю.

Хмель полностью вдруг прошел. Я трезво и напряженно вычислял, привалившись к стенке бассейна, что можно сделать, чтобы спасти Сесилию.

– Гарри… – заговорил я, – если ты действительно друг мне, то постарайся меня понять. Я полюбил Сесилию с первого взгляда и… с такой силой, как, может быть, не любил еще никто и никогда на земле. Вот именно лишь поэтому, Гарри, я поступил так нечестно по отношению к тебе. Я просто не могу без нее, поверь! И, если ты действительно способен испытывать какие-то чувства, то меня ты сейчас поймешь. Сейчас ты предлагаешь мне кое-что, а я тебе на это отвечу: не знаю. Но. «Не знаю» – это вот сейчас, Гарри, пока Сесилия жива и здорова. Но если только что-нибудь с ней случится… если, вдруг, я больше никогда не увижу ее роскошного тела, если никогда больше не смогу с нею говорить, трогать ее, спать с ней… знай, Гарри, тогда я возненавижу тебя, и тогда… тогда уж это будет совершенно точно, что тебе ничего не светит!


Он отстранился от меня и выпустил мою руку.

Я продолжал в это время смотреть ему в глаза, и я видел: слезы вдруг выступили на них.

Он был готов разрыдаться! И это был второй случай, когда я ожидал от него чего угодно, только не этого.

Гарри сглотнул и произнес с интонацией обиженного капризного ребенка:

– Боб, а… мое тело тебе?.. мой голос?..

– Впрочем, – он вдруг рванулся ко мне и захватил под водой обе руки мои в свои. – Я понимаю тебя! Ведь я испытываю к тебе в точности то же самое, что и ты к Сесилии. Вся жизнь моя сосредоточилась в том, чтобы дотрагиваться до тебя, слышать, что ты говоришь, а что именно говоришь – не важно. Я этого хочу. И я добьюсь этого любой ценой, Боб. Вот помяни слово мое: любой!

И вдруг лицо его исказилось, и снова мне показалось, что это передо мною не человек, а пума.

– Но ведь какая сука, какая все-таки сука!..

– Я предупредил тебя Гарри, – произнес я.

– Да, Боб, – сдавленно откликнулся он. – Я это услышал, и я это хорошо запомнил. Так вот, я сделаю для тебя все… все, что ты пожелаешь. Я пойду как угодно далеко для того, чтобы ты стал моим.

С этими словами Гарри развернулся, и вылез по лесенке из бассейна. Какое-то время он балансировал на его краю, наставив на меня палец, и, собираясь, видимо, мне что-то еще сказать, но толи передумал, толи не нашел слов, и молча исчез, и в этот миг у меня потемнело перед глазами, и я согнулся и меня вытошнило…


Сесилия не пришла в наш день – среду.

Я даже и представить себе не мог насколько меня может выбить из колеи отсутствие этого привычного свидания. Все следующие дни мне было не по себе. Я не находил себе места! Осознавая при этом, однако, что не Сесилии, как таковой, не хватает мне, а – просто уже сложившегося привычного распорядка.

Я чуть было не проклял Сесилию мысленно за то, что она не приходит. Остановило лишь нежелание уподобиться Гарри в его примитивном эгоизме восприятия всего происходящего как специально для него изготовленного. Я спрашивал себя: почему я не думаю о ее проблемах? а может это он ее не пускает, запер на замок? Или, может быть… Об этой другой возможности мне страшно было даже и помышлять.

Вызвонить Сесилию я не мог.

Промаявшись до уикенда, я, мучимый тяжелыми предчувствиями, отправился проведать ее и Гарри, которого, разумеется, видеть мне не хотелось вовсе.


Меня почти не удивил вид коттеджа, выхватываемого из вечерних сумерек сполохами полицейских мигалок.

Я позвонил в дверь и передо мной немедленно, как будто сидел в засаде, явился чернокожий предупредительный сержант. Скажу точнее: непробиваемо и грозно предупредительный. Последовали естественные в такой ситуации протокольные вопросы. Кто я? Какое отношение имею к этому дому? Где именно я был со стольки-то и до стольки-то и может ли это кто-нибудь подтвердить?

– Итак, вы называете себя другом этой семейной пары, – медленно говорил, внимательно глядя мне в глаза, черный широколицый сфинкс. – Кого же именно другом вы были больше?

– Я вас не понимаю, сержант.

– Но сейчас поймете. Позвольте вас попросить подняться по этой лестнице.

– Посмотрите, – затем говорил блюститель, показывая на кровавые пятна на полу и на распахнутую толстую дверцу сейфа. – Соседи слышали выстрелы. Затем со скоростью пули отъехал серебристый нисан – машина, принадлежащая женщине, однако управлять ей, конечно, мог кто угодно. Способны ли вы дать этому всему какое-то объяснение? Или хотя бы предположить что-нибудь?


Я был обескуражен. К тому же и соображаю я всегда медленно, это не моя сильная сторона. Я попросил разрешения налить себе виски из бара (который был нараспашку – в точности, как и сейф). Сержант мне благосклонно кивнул и я, автоматически положив несколько кубиков льда в стакан из встроенного в бар холодильника, наполнил до краев его виски. Лед бился о стеклянные стенки и дребезжал – так у меня дрожала рука, и я ничего не мог с этим сделать.

– Как видите, этот сейф не взломан, а просто отперт, – вещал, между тем, сержант. – Как и входная дверь. Это, наряду с другими деталями, позволяет предположить, что работали, может, и не грабители. Кто-то из супругов позарился на общее достояние и убил другого. (Тело пока не найдено, но имеются основания так считать.) А затем пустился в бега… Так вот. Ваше мнение, сэр: кто именно?

– Я это точно знаю, – произнес я, наполовину опустошив стакан. – Пусть даже вы посчитаете меня пристрастным. Вам стоит обратить внимание на мои слова, которые я готов подтвердить даже и под присягой. Уверен: это Гарри убил Сесилию, спрятал куда-то труп, забрал деньги. Я очень хорошо слышал собственными ушами, как он грозился убить ее!

Сержант подробно записал мое показания в свой блокнот. Затем я имел честь беседовать еще и со следователем, который долго тряс мою руку, а потом взял подписку о невыезде.


Через полтора месяца (спустя 48 дней – для того, кому будет интересно знать точно) меня разбудил полуночный звонок в дверь. Я был раздражен и собирался рявкнуть по домофону, что вызову полицию, но, повинуясь какому-то непонятному импульсу, набросил халат и открыл.

Я отшатнулся и вздрогнул. Потому что я увидел на пороге моего коттеджа… Сесилию.

– Ты… жива?! – это было все, что я сумел выговорить.

И это было все – или, по крайней мере, так оно мне стало потом казаться – все, о чем я только и думал все 48 дней.


Вы знаете, как опасно произносить слова?

Едва ли вы это знаете.

Слишком уж сильна у людей привычка говорить не задумываясь. А ведь произнесение слов иногда способно предначертать судьбу.

Вот, я с убеждением говорил Гарри о Сесилии – там, в бассейне. Говорил только потому, что произнести такие слова властно требовали от меня обстоятельства. И что сделалось? Кем стала для меня женщина, о которой я почти что не думал, покуда мы с ней встречались. «Думал» о ней, скорее, разве только мой пенис. Но вот потом… после того, как я увидел отблеск полицейских мигалок на стене дома Гарри – я думал только лишь о Сесилии, непрерывно, все эти 48 дней.


– Когда он вошел ко мне, я сразу же поняла, что он хочет меня убить, – говорила Сесси, сидя со мною рядом и прихлебывая мартини. – Ведь он возненавидел меня, ты знаешь. Но я не осуждаю его, потому что Гарри был весь охвачен страстью к тебе, мой Боб! Дикой. Испепеляющей… И он поступал естественно. Может быть, когда он поднимал револьвер – это был вообще единственный миг в нашей жизни, когда я относилась к Гарри серьезно. Препятствия на пути к обладанью предметом страсти следует устранять. Не так ли?

– Ты стала совсем другою, Сесилия. Ты прежде не говорила мне ни о чем подобном. Я слышал от тебя только щебет. Я даже и не подозревал, что ты способна на какое-либо суждение. Пусть верное или неверное, но…

– Убийство, милый. Оно меняет совершающего его, мой Боб! Пусть даже это убийство вынужденное, предпринятое в целях самозащиты. Меняет – и почти до неузнаваемости. А ты? Готов ли ты принять на свое ложе новую Сесси? Совсем другую, чем прежде? Не страшно ли тебе будет в постели с убийцей, Боб?

– Боже правый!

Не знаю, верю ли я в Него, но именно такой возглас сорвался тогда с моих уст. – Но что же именно произошло, Сесси?

– Ну… что? Мой благоверный поднимал револьвер и я понимала: выстрелит. Я знаю Гарри давно и вполне могу отличить, когда он выделывается, а когда… Мне стало настолько страшно, мой Боб, что я увидела все это словно в замедленном кино. И это дало мне время. Тихонько нащупала пальцами ноги шнур и выдернула его из розетки. Светильник над нашим ложем… ну, ты ведь помнишь. Затем я бросилась на пол, он выстрелил, пух полетел из подушек и опускался на мои плечи, когда я рванулась к его ногам. Я постаралась как можно сильнее ударить Гарри под коленки (он в это время все палил по кровати) и он упал. Одной рукой я схватила его за горло, другой нащупала подсвечник на туалетном столике, серебристый.

– Помнишь – Сесилия улыбнулась и тусклый огонь сверкнул из-под густо накрашенных ресниц, – как мы с тобою играли с ним?

Я ничего такого не помнил. Впрочем я, могло статься, был просто мертвецки пьяным во время этих любовных игр. Да и вообще мне было, конечно же, не до воспоминаний в эти мгновения.

– Его-то я и опустила на голову Гарри, – продолжала Сесилия. – Он выронил пистолет и кровь его как-то очень быстро пропитала ковер. Я вывезла его труп и бросила ночью в Оклахомское водохранилище. Вот и все. Ну… как? Примешь ли ты меня такой, Боб?

У меня перехватило дыхание. Я только вот в этот миг, вдруг – понял, как мне на самом деле нужна Сесилия! Как мне недоставало ее!.. Или, по крайней мере, мне показалось под пылающим ее взглядом, что будто б я это понял.


Что было дальше?

Череда дней, в которые мы боялись каждой мелькнувшей тени, ожидая, что ко мне придут с обыском. И череда ночей, которые словно бы по ступеням все глубже уводили нас в какой-то перевернутый зыбкий мир, который, как я это понимаю теперь, представлял собой мир безумия.

Нет смысла даже пытаться описывать это все. Я приведу только некоторые фрагменты наших бесед. И этого одного, я думаю, будет уже достаточно, чтобы вы начали понимать, какое именно зло… что именно совершалось в уютной спальне под крышею моего коттеджа.


… – Я не могу отделаться от впечатления, что ты выросла. Знаешь, вот в прямом смысле слова. Как, например, отец обнаруживает, что его юная дочь подросла на дюйм, и к тому же стала куда бойчее, чем раньше.

– Тут будешь побойчее, пожалуй, после того как убьешь! «Попробовала вкус крови», как это бы сказали в каком-нибудь из ветхих вестернов!

Сесилия хихикнула в этот миг, и от ее смешка меня передернуло.

– И, уж конечно, успевший нанести удар первым вырастает в собственных глазах. Верно, Боб? Ведь он же получает свой приз… Ну, что это у тебя стало такое задумчивое лицо? Иди же ко мне… иди!


… – Сесилия! Откуда у тебя эти шрамы? Я их раньше не замечал.

– Шрамы?

– Вот здесь. И здесь. Они почти симметричные.

– Не обращай внимания! Гарри придумал новую сексуальную игру. Тебе бы не понравилось, к сожалению. Обыкновенный садомазохизм, только круче. Ну, почему ты так удивился? Разве же ты не помнишь, какой он был негодяй, этот Гарри? Я рада, что я навсегда покончила с ним. А ты?

Сесилия, вдруг, резко подалась ко мне всем своим телом, так, что левый ее сосок коснулся моего локтя, и заглянула мне в глаза.

– Ты радуешься этому, Боб?

– Не знаю.


Однажды ночью мне приснился кошмар. Я шел по пустынным, гулким, темным и узким улицам, а меня преследовал взгляд. Неотступно направленный мне в затылок, словно револьверное дуло. Я постоянно сворачивал в переулки, в какие-то подворотни. Переходил на бег. Но взгляд этот не оставлял меня… Тогда внезапно мне пришла мысль, которая показалась спасительной. Я резко повернул в сторону и прошел сквозь стену. Во сне это оказалось совсем легко. Теперь-то, возликовал я, между мною и этим взглядом точно стена! И сразу же мой затылок ощутил этот револьверный взгляд с еще более несомненной и цепенящей отчетливостью. Я сдался. Я начинал оборачиваться, чтобы встретить своими глазами эти глаза (чтобы принять судьбу). И в этот миг я проснулся.

Да, я проснулся. Но оказалось, что я всего лишь пробудился из меньшего кошмара в больший. Нависнув надо мной, на меня глядел леопард. Но только на самом деле это был мертвец: Гарри. Я оттолкнул его с силой и закричал. И, видимо, этот мой крик развеял остатки дремотной оторопи.

Конечно же, это был никакой ни Гарри, а это просто Сесилии захотелось полюбоваться мною во время моего сна. Все остальное довершил сумрак спальни и состояние сознания сразу после кошмарного сновидения.

Сесилия не обиделась. Она только произнесла чуть кокетливо:

– Ты чего это?

– Ты знаешь, – отвечал я хрипло и тихо, – мне померещились на твоем лице… не твои глаза!

– А чьи, Боб? Скажи – и ты мне попадешься сейчас. Ведь обыкновенно повсюду воображают глаза того, кого в правду любят.


В те дни моя душа была как будто бы на качелях. Чередовались приступы эйфории с приступами отвращения ко всему и тоски. Причем последние становились все продолжительнее, а первые – эфемернее, и требовали для своего прихода увеличения доз наркотика. Употребление его было одной из новых привычек Сесси, которая передалась мне.

Да только не наркотический дурман определял собой это зыбкое, изматывающее течение жизни. Им правило кошмарное подозрение, все более – как будто скачками – укреплявшееся во мне.

Какое?

Вместо ответа я приведу еще одну из наших бесед.

– Сесси, ты теперь настаиваешь на таких ласках, о которых ты говорила мне раньше: это не мое. Ты все-таки очень изменилась, Сесси! Уверен, так не меняются люди даже и после совершения убийства. Это не твои ласки и не твой рост. И не твои глаза! Сесилия, я… мне кажется, что я уже и не люблю тебя больше.

– Ты говоришь «не мое»? А может быть, ты не прав? Может быть, как раз мое, Боб? Что же до того, что ты, кажется, уже не любишь больше Сесилию, то меня это даже радует. Это хорошо, что ты понял: мы просто вляпались с тобой в одно и тоже дерьмо. Ведь так, Боб?


Дальнейшее произошло все как будто само собою – я ничего не планировал. Это ведь вообще не моя сильная сторона: планировать. Жизнь течет, и, обыкновенно, я просто после задним числом смотрю, куда это на сей раз меня вынес ее поток.

Она (???) полулежала на кровати тогда, она потянулась – и одеяло складками соскользнуло на пол.

– Ну же! Иди ко мне снова, Боб.

– Я не хочу спать с убийцей.

– Вот это новости! Ты раньше относился к этому действию иначе, насколько помню, если оно необходимо ради самозащиты.

– Да. Только никакой ведь самозащиты не было. Я все понял. Здесь не было ничего, кроме элементарного убийства из ревности – реализации замысла, о котором я от тебя слышал. Могу поздравить, ты виртуозный организатор своего алиби. Ты просчитался в одном: ты слишком невысокого мнения о моих умственных способностях. Тебе что, и вовсе не приходило в голову, что я сумею когда-нибудь… догадаться?

Она… нет, видимо, все-таки лучше будет назвать это существо «оно» – сбросило ноги на пол и выражение его лица резко переменилось.

– Я думал, что ты догадаешься еще полторы недели назад, мой Боб. Действительно, я несколько заблуждался относительно твоих умственных способностей. Но это и хорошо. Ведь в результате наш медовый месяц оказался длиннее… Да, это я, твой Гарри.


Я был готов к тому, что услышу это, и все же, когда услышал, мое сердце сделало перебой. Я до последнего сохранял надежду, что, может быть, все-таки происходящее может объясняться как-то иначе!

– Я застрелил эту суку, – продолжало меду тем существо, которое я только что называл «Сесилия», – и бросил ее тело в водохранилище. Деньги из нашего семейного бюджета я использовал на операцию по изменению пола, а их остаток на косметическую операцию, чтобы придать моему лицу столь милые твоему сердцу черты Сесилии. Как видишь, я не остановился ни перед чем, чтобы завоевать твою любовь, Боб. Убийство. Изменение пола и внешности для того, чтобы соответствовать всем твоим предпочтениям. Едва ли на земле есть возлюбленный, который может похвастаться, что ради него приносились такие жертвы. Смотри только не зазнайся, Боб!



– Но ты забыл об одном, Гарри. Ты не спросил меня, хочу ли я этого всего. А значит, это вовсе не жертва мне. Я вообще не вижу в твоих поступках ничего, что сколько-нибудь бы напоминало жертву. Ты просто рвешься удовлетворить вожделенье любой ценой – и походя заплатил за это человеческой жизнью.

– А! Я только лишь восстановил справедливость. Подумай, Боб: какого хрена ей досталось от природы задарма все то, что нужно, чтобы заполучить тебя: смазливая женская мордашка и… эта дырка? Что же касается того, что я тебя не спросил… ну, это уж у меня такая особенность, Боб: меня с рождения волновали желания только одного человека… то есть мистера Гарри. Такой у меня характер. Я просто беру, что мне хочется, и лишь смерть меня остановит.


Я слушал это существо, и что-то медленно поднималось в моей душе. Доселе мне знакомое мало в ней и тяжелое, словно лава. И, словно лава же, – требующее выхода.

Кажется, я тогда произнес сквозь зубы:

– Смерть? Что же, может быть это самое верное твое слово, Гарри.


Ей Богу, я и сейчас совершенно не в состоянии понять, каким образом у меня в руке тогда взялся револьвер. Его принесло в мой дом это существо. И он был тот самый, судя по всему, из которого Гарри убил Сесилию. Я просто услышал грохот и понял, что я стреляю. Я понял, что начал действовать, не осознавая это, и, по мере того, как осознание возвращалось, я приходил во все большее изумление от своих действий. Стреляющий револьвер медленно опускался под собственной тяжестью… а я мог лишь наблюдать, как пули пробивают этому существу: лоб; сердце; место, которое он изменил по своему произволу. Пальцы руки разжались, и револьвер стукнул в пол. Меня стошнило и начало трясти. Я заходился безумным хохотом. Я подобрал револьвер и снова стрелял: в потолок, в пол, в стены…


Когда я пришел в себя, несколько, – я перезарядил его. И с ним убежал в подвал. Забился в дальний угол подвальной комнаты и навел ствол на дверь.

Грохот моих выстрелов слышал, вероятно, весь мир – вот что неотступно тогда сияло в моем сознании – сейчас они сюда прибегут, вломятся и увидят: полиция… соседи… ФБР! национальная гвардия!! чертова морская пехота!!!

Но я решил им не даваться так просто.

И только лишь часа через два я понял, наконец, что там ведь, наверху, лежит труп. И мне потребовался еще час, чтобы я сумел заставить себя (я угрожал себе револьвером; хотите – смейтесь) подняться в изрешеченную и залитую кровью спальню, перетащить это тело, все еще теплое, в подвал, закопать.

И я уселся на это место. Не знаю, сколько я провел затем часов (или дней?), постоянно сжимая в руке рифленую рукоять. Не ведаю и того, случалось ли мне заснуть. Но я знаю точно: то, что произошло со мною в этом подвале – произошло не во сне.


Я вздрогнул от холодного дуновения, и поднял глаза. Револьвер выпал из моей руки и ткнулся, глухо, в земляной пол.

Передо мной стоял Гарри. Еще в первоначальном теле своем. Полностью обнаженный. И указательный палец его правой руки был наведен в точности в мою грудь, словно ствол.

В подвале были включены обе лампы. И Гарри должен был отбрасывать, соответственно, две скошенные четкие тени. Да только он не отбрасывал ни одной.

– Ты… ты тоже выстрелил в нее, Боб! – заговорил Гарри. – Да-да. В нее. Хотя ты может быть и думал в этот момент, что наказываешь меня. Но ведь у меня тогда были черты Сесилии. Ты выстрелил в ее образ! В ее живой образ, Боб, а ведь это уже почти… Словом, пока не прозвучали три эти дурацких выстрела, твоя любимая Сесси продолжала еще хоть как-то пребывать в этом мире.


– Ложь!

Я выкрикнул истерически, потому что я не сумел совсем не поверить казуистике этого чудовища.

– Правда, Боб. И правда состоит в том, что ты теперь, как и я, убийца. Так оно или иначе, а твоими руками довершено то, что начинал я. Мы суть с тобой со-убийцы. Наши души переплелись теснее, чем наши тела сплетались во время занятий сексом. Я утащу тебя с собой в ад, и уж там ты будешь принадлежать мне, мой Боб, только мне…

С этими словами Гарри раскинул руки, как для объятия, и вкрадчиво пошел на меня. Я вяло подобрал с полу револьвер и выстрелил (чем очень рассмешил Гарри). В следующий миг я почувствовал прикосновение его рук… и – слава милосердному Богу! – я потерял сознание.


Когда я пришел в себя, Гарри не было. Подвал был безвоздушен и пуст, как моя душа. Я для чего-то сбросил флажок, и осмотрел откинутый в сторону барабан. Там оставался один патрон, остальные гнезда зияли чернотой опустевших гильз. Я понял, что это знак.

Пришла непоколебимая, как судьба, уверенность, что жизненный мой путь должен сейчас окончиться. Я вынес, выверил и подписал приговор. И остается только привести его в исполнение.

Но только я осудил – не себя.

И вот, чтобы не оставалось ни у кого никаких сомнений, я оглашаю текст этого приговора.

Я приговариваю сей мир! Я возвышаюсь до осуждения всего человечества – зашедшего в тупик, не способного дать в своей повседневности никаких твердых ориентиров! Ведь я же так верил в этот мир, я так полагался на него, доверчиво позволяя ему постоянно просто нести меня туда, куда он меня несет. Не знаю, веровал ли я в Бога, но я всегда верил в то, что хотя бы образы вот этой реальности, постоянно предстающие глазам – неизменны. Что они и завтра будут все также обозначать то самое, что они обозначали вчера. И что же оказалось на самом деле? Сесилия – это вдруг уже не Сесилия! Гарри – уже не Гарри!.. Да и… этот вот комок пустоты, душный, подобный зияющему отверстию гнезда со стреляной гильзой – да разве же это прежний простой, всегда понятный людям и себе старик Боб?!

Итак, я приговариваю тебя, сей мир! Тебя, разочаровавшее меня человечество. Ты, внешний мир, всегда воспринимался мною как мать – за которой надо просто идти, точно так же, как вылупившиеся цыплята идут за курицей. А ты оказался мачехой!! Я проклинаю тебя! Сейчас, вот сейчас я убью тебя! Я все от тебя терпел как ведомый, но не собираюсь терпеть того, что ты становишься зыбким


Я где-то как-то прочел, что после смерти человеку открывается какой-то туннель. Черный, мерзко грохочущий… отвратительный и нежеланный. Но все-таки у него в конце – свет.

Сейчас я заглянул в этот ствол. Он темный и холодный, но он, при этом, хотя бы твердый и прямой. Как туннель.

Что же, помолитесь за меня те, кому я делал добро. Чтобы, все-таки, в конце этого туннеля для меня был свет.


2007

Как люди

Еще не одевшись, Бравлин включил компьютер.

– Я говорил об этом, – произнес он, указывая в экран. – Их корабли садятся вот здесь и здесь. И это наш единственный шанс. Да и не только наш, Слава, но и всего человечества.

– Нам не на кого более положиться, – продолжил Бравлин, отвлекшись от монитора и глядя одновременно и пристально, и рассеяно в карие любимые глаза, – как только лишь на небесных братьев. Ты знаешь, Слава, я никогда не доверял русским…

– Советским, Брав, – поправила его Слава, поморщившись и вздохнув.

– Да. Я это, именно, и хотел сказать. Я вовсе не наезжаю на твоих предков по материнской линии. Так вот, Советский Союз использовал нашу страну как просто марионетку в своей игре. Но эти конкуренты его, они… которые забрали власть над нами теперь, они – еще хуже рус… извини, советских!

– Что делал прошлый режим? – развивал мысль Брав, поднявшись из-за стола и легкими пружинистыми шагами пересекая комнату. – Он откровенно вбивал всем в головы паровыми молотами стандартный идиотизм. Шаг в сторону есть попытка к бегству… А эти как? Они ведь будут куда похитрей советских, не так ли, Слава? Они умеют вот эдак подавать свой идиотизм (почти все тот же – по сути), как будто бы ты сам его выбрал… чего там – чуть ли даже не выдумал… Ну и вот: мы спорим о каких-то нюансах внутри теперешнего идиотизма, что выеденного яйца не стоят, переживаем, участвуем, голосуем… Слава! Мы сделались слепцами вдвойне! А продвижение к пропасти, между тем, ускоривается. Все катится к черту в ж…! И, Слава, если мы с тобой сейчас не спасем наш народ… а с ним и все человечество…

Брав снова подошел к монитору и развернул его.

– Словом… что говорить… Вот карта. Я ее вычислил. Ты… веришь моим расчетам? Ты… понимаешь? Скажи мне, вот сейчас, пожалуйста, еще раз: отправишься ли ты сегодня со мною, Слава… туда?

Она подошла к нему и обняла его и прижалась, щекоча прядями.

– Да… ничего я не понимаю, Брав… если честно. Ты, как всегда, говоришь очень много слов. Но это совершенно неважно. Я чувствую твою силу, родной мой… честный… Если с тобой – отправлюсь… куда угодно.


…Да только это был не закат. Кровоточащая неизбывная рана простерлась по небу от запада до востока. Как будто сам равнодушный Космос был потрясен и предостерегал двух людей, желая, чтобы они одумались. Но, видимо, они были какими-то особенными весьма, эти двое, поскольку они продолжали путь. (Как странно и красиво ошибаются иногда люди!)

Последние лучи солнца покинули тусклый мир. Зато какой-то иной огонь появился внезапно из ниоткуда и принялся разгораться в небе. Сначала он был не на много ярче, нежели звезды. Потом затмил и луну, сиявшую в третьей четверти. Серо-пепельный, неотвратимый свет сделал земной ландшафт скопищем уродливых контуров, как если б из любого предмета, сущего на пустыре между мертвыми автострадами, вытряхнули вдруг душу и сделали неживым – какою-то декорацией из папье-маше.

Слепящий корабль снижался. Его очертания напоминали геометризированный макет кита. По форме и по размерам.

Какое-то цепенящее чувство противоестественного охватило людей, наблюдающих за снижением. Такого не способен выдержать воздух! Не выдержит и земля…

Но на глазах у них корабль выпустил сверкающие опоры, как будто выстрелил иглами. Концы их не достигли метелок трав, недвижных в стылом безветрии. Корабль завис над землею, так и не коснувшись ее, и травы начали под ним никнуть.

Его чечевицеобразное тело, напоминающее глаз в пустоте с рисунков, показывающих масонскую символику, мигнуло все ярким светом четыре раза и после приглушило сияние.


– Они зовут нас, – проговорил Бравлин, взяв руку Славы. – Вперед! И сейчас мы договоримся. И будет рай на Земле! Мы впишемся в галактическое сообщество добрых, свободных и не отягощаемых предрассудками…

Вдруг голос его сломался. Какой-то страх, неизбывный, древний, родившийся словно из глубины костей сковал ум. Светящееся тусклое око посреди пустыря рождало неодолимый ужас. Хотелось побежать без оглядки… что там – упасть на землю и зарываться в нее… затихнуть навсегда… раствориться.

Брав чувствовал, как удары сердца его зашкаливают. Еще немного – и оно разорвется.

– Вперед же, Слава! – прохрипел он осевшим голосом. – Не посрамим имена, данные нам родителями! Лишь трусы отступают перед поставленной целью. Сейчас мы осуществим контакт между цивилизациями космоса и цивилизацией Земли. Я ничего не боюсь! Все это только древние предрассудки. Так зверь боится огня, разведенного человеком. Добро, мир… светлый разум, свобода воли… я верю, что у них есть все это – они бы не смогли выйти на просторы галактики, если бы не изжили в себе всяческую тень зла!

– Мне очень страшно, – произнесла Слава тихим и словно бы равнодушным, каким-то обескровленным голосом.

– Мне тоже, – отозвался Брав, нащупывая ее руку. – Но я в этот страх – не верю. Я славянин и я полагаюсь на разум – не на эмоции. А он мне говорит – это братья.

– Братья по разуму! – вдруг закричал Брав, решительно направляясь вперед и увлекая за собой Славу. – Во имя добра, свободы и любви заключаю с вами союз, как с представителями цивилизации, которая уже сумела… Я верую в светлый разум! Я не боюсь! Ничто не остановит стремления человечества…


Вдруг новая звезда просияла в небе невероятно ярко. Затем нарисовала резкий вираж, оставив перед глазами людей фосфен. Пригасла и зависла на черном небе меж чечевицеобразным кораблем и человеческими фигурками, так что теперь они отбрасывали двойную тень.

Тонкий свист, холодный, ультразвуковой и почти неслышимый, прошил нервы. Одновременно с ним прочертила небо от корабля-чечевицы к диску трассирующая нить.

– Они стреляют друг в друга, – все тем же тихим, невыразительным голосом обрекаемого на смерть прошептала Слава.

– Да что ты! Представители высшего разума давно изжили междоусобные конфликты. То, что мы видим, это всего лишь обмен сигналами. Главный корабль сообщает одной из лодочек, что мы – люди – наконец-то готовы вступить в контакт!


Внезапно в ореоле неонового сияния перед людьми появилась ящерица, стоящая на двух лапах и ростом приблизительно в полтора раза выше, чем стройный Брав. Она раскрыла узкую пасть, показывая два ряда шипообразных ровных зубов… и вдруг заговорила на идеальном болгарском:

– Союз республик вселенной приветствует передовых представителей землян! Мы ждали вас так давно, дорогие наши младшие братья. Мы только не хотели понуждать вас, потому что нам дорог, именно, ваш свободный выбор.

– Я это знал! – с волнением произнес Бравлин. Он видел, что шевеления пасти существа не совпадают с ритмом произносимых слов. Но не было ему до этого дела, потому что сами эти слова – долгожданная речь контакта – пьянили и согревали душу.

– Мы верим, что сегодня великий день, – продолжала ящерица. – Уже попытка приблизиться к нашему кораблю выражает стремление вступить в галактическое сообщество и сделаться одними из нас. И только это свободное волеизъявление и дает нам право приобщить вашу цивилизацию к захватывающему проекту, который преобразовывает весь космос. Цивилизация, становящаяся его участником, обязана решиться совершить смелый шаг. Преодоление варварства невозможно без добровольного отказа от психологической самозакрытости. Чувство и мысль каждого разумного существа вселенной должны стать достоянием всех ее разумных существ. Ведь это несправедливо, что у одних из нас больше мыслей и чувств, а у других меньше. Но мы располагаем аппаратурой, которая может сделать сознание каждого из вас открытым транслятором и приемником. Наш нейрошлем позволит вам окунуться в бескрайний, захватывающий океан. И он же зафиксирует импульс вашего искреннего желания остаться в нем навсегда. Не нужно ничего стыдиться или бояться. Вам будут помогать опытные, деликатнейшие учителя. Привилегии, которые вы получите в случае…


Вдруг ящерица согнулась напополам, и у нее пошел изо рта, вместо слов, огонь. Затем огонь охватил и чешуйчатую шкуру ее… и вот – наростчатый угловатый скелет остов упал, плавящийся, к ногам Бравлина.

Отпрыгнувшие невольно люди заметили невдалеке еще двух чудовищ, подобных видом сожженному. Передние конечности одного из них сжимали прозрачную и коленчатую, пульсирующую зеленоватым свеченьем хищных изгибов трубку.

Внезапно ящерица развернула ее на Славу – и во мгновение ока та превратилась в пепел, опавший хлопьями… По-видимому, человеческая плоть была куда меньше устойчива к действию боевого луча пришельцев, нежели их собственные тела.

Сознание у Бравлина помутилось. Ему казалось, что это не наяву, что он видит страшный сон… Затем какая-то бардовая волна подхватила и понесла… он стал – месть. Простая и непосредственная цепь действий без всякой мысли. И даже и без мыслей о мести.

Рука его извлекла из кармана нож с откидывающимся лезвием и палец нажал на кнопку. А ноги в это время несли вперед, и он видел, что цель его – горло ящерицы – все ближе, и в следующее мгновение сделается досягаемо для удара. И черный железный смех зачинался уже в груди…

Да только не успел выплеснуться. Испепеляющий луч, ударивший из оружия второго чудовища, погасил Бравлина. Подобно тому, как волну огня может погасить такой же огонь, пущенный волной встреч.


На пустыре вдруг поднялся ветер и взвихрил, перемешав, прах Бравлина и прах Славы. Висевший неподвижно в воздухе диск просиял и тронулся, набирая скорость, по направлению к ощетинившейся опорами «чечевице». И скорость его движения возрастала настолько быстро, что диск, в итоге, словно бы выстрелил собою в большой корабль, как будто желая пробить насквозь.

Сияния кораблей растворились, при встрече их, в огромной и яркой вспышке. Такая бы сожгла, вероятно, человеческие глаза до костного дна глазниц, но, к счастью, никого из людей в этот миг на пустыре не было. Упругий плазменный смерч, мгновение покружив на месте немого взрыва, втянулся в черноту космоса.

И снова стало на пустыре, как было до присутствия на нем кораблей. И даже не запылал бурьян, как ни странно. Лишь засветилось на поникшей траве тусклое сияние концентрического рисунка, напоминающего фотографию кругов, расшедшихся от упавшего в воду камня.

– Сработало! – обронила одна из ящериц на своем языке, использующем такие высокие частоты, что человек бы ничего не услышал.

– Прекрасно, – не повернув морды, отозвалась другая. – На этот раз мы перехитрили работорговцев.

– Как жаль, что опять пришлось убивать людей, – продолжала первая, отряхивая медленно пепел с посверкивающих чешуек. – Я восхищаюсь этими существами. Подумай только: мы ставим барьеры страха, способные удержать, кажется, любую тварь во вселенной, а некоторые из людей на это плевать хотели и все равно идут! У них непобедимая воля. Они способны преодолевать любые навязываемые эмоции… А нам приходится убивать таких! Уничтожать лучших. Истреблять героев…

– Мы вынуждены так делать. Ведь люди не способны понять, на что они могут обречь свой мир! Достаточно комиссарам Коалиции зафиксировать пороговое число согласий – и во Вселенском Конгрессе они получат очередной мандат на планетарный психоконтроль. Тогда любые другие согласия на этой планете они будут программировать уже сами. Цивилизация людей отправится, стройными колоннами, улыбаясь, в ад… из которого мы бежали с таким трудом.

– Какой это был кошмар… Нет! Уж лучше пусть мы будем для них жестокими убийцами, безжалостными чудовищами… Пока еще существуют во вселенной миры вне сети психоконтроля – жива надежда!


Вновь яркая звезда, появившаяся из ниоткуда, вспыхнула в глухом небе. Ее отражение затрепетало сияющей и растущей точкой на поверхности черного глаза ящерицы.

– Работорговцы заметили вспышку аннигиляции своего корабля и выслали перехватчиков.

– Так точно… по наши души.

– А лодочки у нас уже нет. И помощь не успеет прийти.

– Что делать! Придется погибнуть здесь… Это лучше, чем сдаться и позволить им снова запрячь наши души в лямку психоконтроля.

– Конечно! Чем отупеть в незаметном рабстве, лучше умереть – но… с надеждою в душе, как… как люди!

Ящерицы, схватив оружие, припали хищно к земле, выставив перед собой прозрачные трубки.

Звезда снижалась.


январь 2008

Отрубленная рука

Я помню, каким он был.

У меня бездонная память. В ней сохраняется все. И даже образы отдельных людей… их речи – бесконечные нагромождения слов… и также некоторые их мысли.

Это забавляет меня: мое могущество памятования проявляется и в таком незначащем. Какое дело мне может быть до людей?


Я помню их имена. Двойные, подчас причудливые… Иван Серый.

Кряжистый, как это почему-то иногда говорят люди о подобных себе, старик. Седая грива волос, расчесанных на прямой пробор. Серые, внимательные глаза со странной величины зрачками. Неопрятные брови… Ей дьявол, он чем-то напоминал меня! Может быть – морщинами на загорелом лице, пролегшими, как трещины в коре дерева.


Я помню выражение его глаз в момент, когда его брала смерть.

Но чаще мне вспоминается, какими были эти глаза, когда показывал он сыну итоги дела, занявшего последнее десятилетие его жизни. Я вижу как наяву: они идут медленно около стены башни, которую недавно возвел старик на моей земле. И вот он останавливается и оборачивается к сыну:

– Смотри, Владимир, какие мощные стены! За такими стенами не погибнешь.


По-видимому, в этот миг он вспоминает название, которое придумали люди для моей котловины. Потому что затем говорит еще:

– Расспрашивал я таежников, почему такое «веселое» имечко у сего места. Они сказали, что, будто бы, недобрая у него слава. Не первый уж тому век – нет-нет, а и находят в котловине разорванных диким зверьем людей. И даже сочинили предание: это, мол, дела какого-то жестокого тутошнего божка. Представляешь? Не перевелись еще места на земле, где по-настоящему в леших веруют.

Владимир улыбнулся задумчиво и молчал. Старик же продолжал, усмехнувшись:

– Но на такую-то стену и лешему не залезть. Четыре человеческих роста. И окна под самой крышей.

– А знаешь, – говорил он еще, – я тут, покуда работяги пахали, все исходил вокруг вот с этой новомодной помповой пушкой. Да вниз жерлом. Это чтобы сразу же выстрелить, если что! И я – ты будешь смеяться – поначалу вскидывался на каждый шорох. Такую уж над нами имеют власть имена. Да… Гибельная котловина… Но только ничего гибельного я тут не встретил. Ни одного опасного хищника за пять лет. А ведь это сердце Тайги! И вот я тебе что скажу, как охотник. Обходит почему-то зверь это место. За целый выстрел. Я даже и следов никаких не видал на склонах. Ну разве что раза два. А вон – доберись до тех сопок, и будет тебе следов… Впрочем, ты-то, гринписовец, и там, наверное, ничего не заметишь.


Старик присел на высокий камень, подвернувшийся по пути, и раскурил трубку. И говорил затем, выпуская изо рта тонкий дым.

– Я думал вот еще, а нет ли здесь чего просто вредного? Как в присказке насчет ларчика. Какая-нибудь радиация? Или может – магнитные аномалии, типа тех, от которых в иных местах даже скрючивает стволы деревьев? Но сосенки на этой земле, ты видишь, все прямые растут. Что молодые, что старые… А видывал я, Володя, смерть-поляны на реке Кова. Так там стволы вокруг них – как опрокинутый значок доллара! Да там и компас безумен. А здесь такого не замечал – стрелка постоянно указывает, куда положено. Померил я и уровень радиации во многих местах. Вот этим счетчиком. И знаешь, что оказалось? Он здесь везде ниже фона.

– Ну разве только вон там, – и палец с пожелтевшим от табака ногтем указывает на скальный выступ одного из холмов, окружающих котловину. На выступ, очень хорошо мне знакомый. – Почему-то возле во-он того пня (как он тебе, кстати, а? – напоминает отрубленную руку, не правда ли?) машинка чуть оживает. Видимо, осадки выпали после каких-нибудь ядерных испытаний. И почему-то сохранились именно на этой скале, не вымылись… Но превышение незначительно. И, кроме того, так совпало: именно вот эту деталь ландшафта нам предстоит взорвать. Чтобы завершить весь мой план. И мы это осуществим сегодня! А там посмотрим, останутся ли на нашей с тобой земле какие бы то ни было превышения. Затем я и захватил счетчик.


Иван умолк. И долго неподвижно сидел на камне, и дымил трубкой. А его сын, поставив ногу на тот же камень и скрестив руки на груди, смотрел вдаль.

Но вот он обратился к отцу:

– А все-таки, почему выбрал ты именно это место? Не очень-то удобно здесь было вести строительство. А многие другие пу стыни подошли б не хуже. Для дела, что задумали мы.


– Все тоже! – отвечал ему отец, помолчав еще. – Все эта непонятная власть, которую имеет над нами слово! Я, только лишь увидал имя этой земли на карте, решил: быть здесь. Погибнуть хочу для мира… и мир пусть для меня хоть погибнет! Коллега твой по эстраде неплохо спел: «И стелется гарь – от игр этих взрослых детей»… А мы с тобою, Володя, достаточно наглотались гари! Что я, что ты. И потому она подходит нам лучше некуда – Гибельная-то котловина… Исчезнуть из их возни. Погибнуть для них для всех. Обрести покой!


У старика догорела трубка. Он удивленно посмотрел на нее, помедлил, и вдруг указал ее черенком на башню:

– Да! Вот оно. Все, что накопили нам твои песенки и мои холсты. И довольно! Большое спасибо Богу – или кому там есть – что хватило. Да и спасибо этой земле, конечно: она сама дала все. Возводишь опалубку из досок, а камни тут есть везде, их сюда натащил ледник. Укладываешь аккуратно, любовно, чтобы подходили друг к другу, заливаешь раствором. Затем надстраиваешь еще опалубку… Время, раствор и руки. А больше и не требуется ничего. Воду держат сопки вокруг. Артезианская скважина работает как часы. Даже оказалось не нужно качать из озера, что под гребнем. Энергию дают солнышко или ветер. То или другое, а то так и оба сразу, тут есть всегда. А! – работяги радовались как дети, когда собрали энергетическую установку, и она заработала.

– Жаль, редко появлялся ты здесь, – вздохнув, продолжал Иван. – Ведь если бы сам все видел, а не узнавал из моих рассказов, давно бы уже пустил в эту землю корни. Да, знаю-знаю: твои репетиции и твои концерты! А я всегда говорил: легче жить, когда малюешь по парусине, как я. Тут сам себе голова: ни от кого не зависишь. Впрочем, есть и в твоем ремесле, как это теперь говорят, свой кайф. Мотаешься по столицам… Знакомства… Вот ведь, организовал нам в собственность вертолет! Пожалуй, я бы этого не сумел. Половина денег на него ушло, но он-то своего стоит!


Сын Серого невольно посмотрел вверх. Наверное – ожидая полюбоваться ажурными контурами машины над кромкой башни.

Но ничего не увидел.

Тогда он выпрямился и отошел от камня шагов пятнадцать, по временам оборачиваясь и взглядывая все вверх.

Затем он остановился. И замер. И у него на лице отразилось предельное удивление.

Оно сменилось выраженьем растерянности, когда Владимир заметил, как усмехается себе в седые усы, внимательно наблюдая за всеми перемещениями его, Серый старший.


– Что, пропал вертолет? – раскатисто вдруг вопросил старик, в шутовском изумлении разведя руками. – Куда же он подевался? В тайге, я тебе скажу, ответ прост: утащили медведи! Силушки-то им девать некуда… А серьезно, – Иван приблизился к сыну, и теплая улыбка играла у него на лице, – вот главный тебе сюрприз. Работяги смонтировали гидравлику. Сделали последнее, значит, чего должны. Распили выставленный им ящик, и теперь уже не появятся. Чужая нога не ступит отныне на эту землю! Ты, я и твоя Марина… с сегодняшнего дня мы – цари!


Старик заглядывал в глаза сына, явно ожидая увидеть в них отражение своей радости.

Лицо Владимира оставалось растерянным.

И даже, оно напоминало теперь лицо человека, которому обнаруживается обман.

– Гидравлика… – бормотал Серый младший. – Причем гидравлика?..

– Как причем? – старик обрадовался пояснить странное недоумение в глазах сына, тревожащее его душу, не знанием о технических подробностях, и он с охотою их выкладывал. – Гидравлика опускает площадку посреди крыши башни, на которую приземляется вертолет. Затем работает выдвижная крышка – четырехстворчатая, смыкающаяся герметично – и вертолет оказывается упакован в непроницаемый для дождя ангар. А если надо взлететь, проделываешь все в обратном порядке. Сервомоторами управляешь с пульта, прямо сидя в кабине. Ну… как тебе это все?


Владимир слушал отца, и на губах его постепенно складывалось улыбка.

Спокойная.

Но такая, которую едва ли можно было бы назвать радостной. Я постоянно вижу его с этой улыбкой на фотографиях в поп-журналах, отметил про себя (если только я не ошибся, ведь было до них далеко) Иван.

Владимир проговорил:

– Я думал, мы строим храм.

– …храм? – старик замер, непроизвольно отступив от сына на шаг. И трубка, только что крепко сжатая в пальцах его руки, качнулась и упала в траву. Теперь уже на лице Ивана проступало растерянное, недоумевающее выражение.

Но вот его кустистые брови сомкнулись у переносицы. И обозначились резче морщины на загорелом лбу.

– Вот что… Давай-ка мы с тобой, Володя, хорошо побеседуем.


По-видимому, отец и сын вкладывали особый смысл в эту фразу. Наверное, подразумевалась и не просто беседа, а некий установившийся ритуал, который позволял открыть душу, достичь взаимного пониманья в особых и сложных случаях. Оба одновременно повернулись и пошли в направлении, где находился вход в башню.

О трубке старик забыл. Она так и осталась лежать в траве. Уверен, что она на том месте, куда упала, и до сих пор. Хотя ее теперь невозможно увидеть, конечно, потому что бурьян разросся и скрыл ее.


Они поднялись по винтовой лестнице, которая была устроена около стены башни. Впереди отец, за ним сын. Стена не создавала препятствий моему взору, потому что она была выложена из местного, моего камня. И только скрепляющая камни между собою смесь, в которую добавлено было что-то, привезенное издали, не становилась прозрачной по требованию моей воли. И вот, я видел поднимающихся словно бы сквозь решетку. Или, точнее будет сказать, – сквозь крупную, с ячеями неправильной формы, сеть.

Они взошли и уселись. Темное бутылочное стекло блеснуло в руках отца. Булькая, вино наполнило выгнутые причудливо, не уступающие красотой бокалам из хрусталя, стаканы.

Они сидели друг против друга молча, сделав лишь по небольшому глотку.

И лишь затем у них возникла беседа. Такого рода, которые бывает охота вести немногим лишь из людей. Тем именно из людей, которые вызывают у меня не только лишь неприязнь, а стальную, нисколько не теряющую с веками остроты ненависть.


– Я думал, что это храм, еще когда ты показывал мне тот холст, – говорил Владимир. – Ты написал башню… Написал ее не такой, как нынешние реальные обстоятельства позволили возвести. Построенная твоею кистью, она стоит свечою на высоком холме. И простирается вокруг лес – оснеженный, напоминающий облака, какими видятся они с борта… И башня утончается кверху. И стены ее сложены из гранитных плит… Высокий узкий проем окна; и он не просто отверстие: он образует как бы четыре заглубляющиеся ступени – вписанные друг в друга арки. Зеркало вместо стекол… может быть, и не зеркало: особенная врезка темного камня, отполированного до зеркального блеска… Вот… я верил, что это храм! Поэтому я говорил иногда, заглядываясь на холст: уехать бы далеко! вырваться б из суеты мира! Мне представлялось это едва возможным – и очень хотелось этого. Ты больше показал себя человеком дела, чем я. Ты основательно продумал проект. И ты разумно вложил в него все свои и все мои средства. А я всего лишь мечтал – и вдруг у меня в руках появляются конкретные чертежи! Тут радость ослепила меня. Я видел на четких схемах огромное пустое пространство в центре. Любая из жилых комнат занимала площади много меньше. И комнаты эти жались, как бы почтительно, где-то по сторонам – ну точно кельи служителей, выстроенные в стенах… Да, башня и на чертежах продолжала представать храмом! С центральным нефом, достаточным, чтобы вместить алтарь, святилище и притвор. И вот, мне рисовался уже и темный иконостас, и теплые немногие лампады, и свечи… Я радовался! И не было у меня никакого желания о сей радости говорить вслух. Словами не передать самого… а твои дела, мне казалось, говорят ярче слов. И кроме этого у меня почему-то была уверенность: ты просто не любишь доверять колебаниям воздуха Имя Бога. И это представлялось знаком особенной чистоты… и казалось: хотя пути наших душ не особенно открыты друг другу, мы все-таки пришли к Одному. Пришли?


Старик не спешил с ответом. Возможно, потому что ответ не был для него очевиден. И Серый младший продолжил:

– Тем более, что ведь и земля наша, слава Богу, вспоминает веру свою. Но только, как это и бывает при воспоминании после длительного забвения, восстанавливается не все… Вроде б и вспоминается, а не совсем так… И словно бы возвратилось многое, но не главное. По крайней мере, не оставляет меня такое чувство… Прихожу в храм – и редко получается у меня отдаться молитве полностью. Собратья предстают спесивой толпой… хотя это и иная, нежели в миру, спесь. А кроме того нашептывает еще голос, которому так трудно противиться, покуда не обретаю уединения: и батюшка-то священник будто не Богу служит, а лицедействует, пытаясь угодить толпе – Гоге и Магоге, «собранию превозносящихся», если дословно перевести имена, что сказывает Писание. Да, я знаю: такие мысли есть грех… Но как мне этому же батюшке-то священнику в этом грехе покаяться? Такое покаяние больше напоминало бы обвинение, сохрани Господь!

– И вот, открылся я тогда одному монаху, моему другу, – говорил еще Серый младший, сделав глоток вина. – Монах же мне сказал так. "Приходя в дом Божий, приходи не к гостям Его и не к слугам… а приходи к Хозяину". Это – верно… Да только тяжело говорить с Хозяином из толпы гостей! Да ведь и не обо всем хочется говорить… при слугах. Особенное состояние духа требуется, чтобы приходя – приходить, а как же ты состояние это в толпе отыщешь? Мне кажется, в прежние времена вера уходила корнями глубже и приносила больше. Вот, мы возвращаемся сейчас к вере, как ее знали деды. А было с этой верой что-то не так, если попустил Господь (ради возможности очищения, может быть?) семьдесят лет безверия. Да, это безверие насаждалось штыком и колючей проволокой… но было ведь еще что-то. Вот, очевидец Розанов писал: «в единый день перестали верить – словно в баню сходили». Сходили в баню, выплеснули с водой и Ребенка. Не верю, чтобы народ наш был настолько слепой! Нет, кто-то постарался, чтобы настолько мутной была вода…


Владимир вновь замолчал, и на этот раз уж надолго. Не произносил ничего и его отец, видимо, полагая, что сказано и теперь сыном еще не все. И в этом он не ошибся.


– А если вспомнить не дедов, – заговорил, наконец, Владимир, – если обратиться к тому, как веровали некогда наши прадеды? Ведь раньше-то на этой земле и домашние церкви строили, а не только храмы на площадях. Бывало даже и так: сколько человек есть в семье, столько и глав у церковки. Затем, чтобы у каждого – свой придел. Не всякий себе такое позволить мог, но жило это в крови: с Богом – наедине. Отсюда каменные кресты на пересеченьях больших дорог под пустынным небом. И комнаты-молельни в домах… Деление внутреннего пространства храма, что прозывается Василия Блаженного, на многие и многие нефы. Нет, это не причуда отнюдь, а такое особенное устройство, что каждый в нем – как пустынник, хотя и стоит на службе, которую видят все. Да, глас можно услыхать лишь в пустыне. Так я понимаю это место Евангелия. И я так думаю, вся вера прадедов устроена была так, чтобы исправить туда наш путь… И мне мечталось уйти далеко-далеко от мира, выстроить себе церковку, да и пригласить друга того моего монаха, чтоб он жил с нами, и отправлял бы службу, насколько позволяет ему его скромный чин. Читал бы мерно часы: час третий, и час шестый… и девятый… а я бы иногда тихонечко приходил послушать. И любовалось бы тогда сердце, как служит человек Богу, не оглядываясь назад. И ты бы приходил. И Марина. А после, может быть – наши с Мариной дети…


Владимир перестал говорить.

Он сказал.

И вот он теперь сидел, тихий, глядя пред собой в никуда. Стакан перед ним был пуст. И его отец, что слушал все это время, даже и не пригубив, вдруг осушил свой в несколько быстрых больших глотков, а затем наполнил себе и сыну.


– А мне с тобой повезло, Володя, – проговорил он. – Теперь ведь скажи кому, что могут отец и сын так беседовать – не поверят. Ты говоришь свое слово, я слушаю; затем говорю свое. Семейный добрый обычай… Такой можно сохранить, лишь если все время есть, что друг другу сказать. И есть желание слушать. Да, повезло. Мы – души с тобой друг другу. Не просто «отец» и «сын»… Вот только – я это говорил всегда – мало мы с тобой видимся.

Вздохнув, Иван продолжал:

– Поэтому все больше друг о друге угадываем, чем расспрашиваем. Некогда расспросить, а потом дивимся… Твое горячее чаяние уж понастроило городов на просторах, где моя мысль, неспешная, возводит деревеньки две-три. Не много, но за то я хочу, чтобы построенное моею мыслью стояло крепко… Ты, если бы жил в мое время… ты понял бы одну вещь. Чем будет «святее» цель, тем скорее все, что воздвигнешь, обрушится на твою же голову! Нет, не собирался я никогда строить храм. По той же самой причине, по какой не было у меня энтузиазма и возводить коммунизм. Хотя уж прививать нам этот энтузиазм… ого, как старались!


Иван заметил недоуменное выражение на лице сына, и решил пояснить:

– Удивляешься, что говорю «по той же самой причине»? о вроде бы таких противоположных вещах? Послушай. Вот в нынешнее время бросились спасать душу. А в наше – добывали «светлое будущее для всего человечества». И это тоже был кое для кого неплохой предлог, чтобы залезть в душу. Опять-таки… А ведь она одна, душа – другой нет! И вовсе я не хочу, чтобы внутри моей души была чья-то лапа. Чья бы то ни было…

– Ибо душевных дел мастера, – продолжал Иван, и злая усмешка исказила его лицо, – возьмут вот и переключат внутри тебя кое-что, и сделается тебе все равно, что вокруг. Кровавая ли каша… выгребная ли яма… то ль и другое вместе. Какая разница? Ведь у тебя же святая цель! Спасение души. Или – вариант – спасение всего человечества. Лес рубят – щепки летят… Так вот. Не от высоких порывов, а лишь остерегаясь высокого полета щепок, захотелось мне уйти куда-нибудь далеко. Туда, где еще не надумали пока «рубить лес»…


– Поверь, – говорил Иван еще сыну, – не велика разница, что именно будет написано на знамени лесорубов да душелазов. Может быть написано новое. Может – старое, или, как оно милее тебе, старинное. Да только цель-то одна: не позволять тебе быть собоютолько собой! Устроить, чтобы ты стал из собственной же своей души управляем. И с этой целью всегда пытаются навязать в компанию того иль иного идола. Такого сделали в мое время из слов «Бога нет». Теперь, похоже, пытаются изготовить идола уже из бытия Бога.

– Бог… – произнес Иван, помолчав. – О Нем горазды судить, но на деле-то ведь о Нем – никто ничего не знает. И в этом смысле новое время не отличается от прошедшего. И мы вот с тобой не знаем. Ты чувствуешь себе одно, я другое. И кто придет и покажет, кто из нас прав? Да и не нашего с тобой ума это дело. Ведь мы же кто? Парсунщик да скоморох (ну ладно-ладно – гусляр), если говорить любимым тобой прадедовским языком… Впрочем, не в этом дело! Я все примериваюсь, как бы это тебе получше передать, чтобы ты почувствовал: я тебя понимаю.


– Да, я понимаю, – продолжал говорить старик, сделав большой глоток, – каково оно было б мне, если бы вот я, скажем, поставил холст и начал бы писать храм. А после месяца работы пришел в студию и увидел, что некий умник намалевал посреди этого холста вертолет. В том месте, где я намечал алтарь. И что бы я тогда сделал? Наверное, искромсал бы холст! Потерял бы желание работать аж на неделю. А после… После я поставил бы на мольберт новый холст и принялся бы писать что-нибудь иное. Вот так: тяжело – а все-таки поправимо… Теперь другое скажу тебе. А что, если бы состоялся алтарь? Да не на холсте, а в жизни? Я очень хорошо знаю, Володя, что бы тогда случилось. Я вот что понял: вещи не на холсте – беззащитны! Мой жизненный опыт учит, что они в любой момент могут утратить соразмерные очертания и превратиться во что-то, совсем не радующее. Я правую свою руку – руку художника! – на отсеченье даю, что твой друг монах… рано или поздно он бы не захотел удовлетвориться почасовым чтением. И он полез бы в душу к тебе. И стал бы ты у него по струночке ходить… «оружейник»! И сделалась бы эта башня тюрьмой. А ты бы и не заметил. И сам бы ты тогда себя не узнал, Володя…


Они беседовали потом еще долго, отец и сын. До самого того времени, пока женщина, что прилетела вчера с Владимиром, не позвала обедать.

Как будто бы они знали, что разговаривают в последний раз.

* * *

Какое-то время я не следил события, происходящее в котловине. Меня всего обступили, как облака луну, образы моего прошлого. И я забыл настоящее… и предался созерцанью их… не отрешенному созерцанию, разумеется!

Когда живешь очень долго, подчас не определить, где память твоя, где мир…

Когда я вновь обратил внимание на «сейчас», в котловине уже все было готово к взрыву.


Рука Ивана властно покоилась на взрывном устройстве. Наверное, старик ликовал, и даже, он, видимо, слегка волновался. Ведь это был его звездный час. Иван говорил Владимиру, стоявшему рядом с ним:

– Склон сопки будет обрушен. Обломки вон той скалы перекроют единственный проход. И тогда – пусть даже если какой-нибудь случайный путник забредет в эти земли (охотник там или кто) – не сможет он разглядеть нашу башню. Ну разве только если он обязательно захочет забраться в котловину, хотя и не будет удобных доступов. Но вероятность этого… Итак, наш вертолет будет прилетать ниоткуда и улетать в никуда. Мы словно сгинем для мира. Нет, мы не анахореты – мир будет получать изделия нашего ремесла… дух наш молод! – и Серый усмехнулся, и его глаза были, в этот момент, действительно совершенно по-молодому ясными. – Но только никто уже никогда теперь не узнает, где наша кузница!


И с этими словами он повернул ручку, замыкая контакт.

Я ждал, что вот сейчас вокруг меня стеною встанет земля и взовьется пламя.

Но этого не случилось. Рифленая Т-образная рукоять странным образом возвратилась назад, не изменив ничего.

Я понял, Кто не позволил произойти взрыву.

И ощутил ужас…


Владимир вдруг подумал в этот момент, по-видимому, то самое, что я знал.

И он перехватил руку отца, собравшегося во второй раз крутнуть ручку. И произнес – взволнованно и глядя ему в глаза:

– Стой! Может быть… это знак! Устройство не сработало не случайно! Я вдруг почувствовал сейчас совершенно четко: рано нам взрывать эту сопку. Изменим план! Используем заряд, чтобы создать котлован фундамента под отдельный ангар. А сердцевина башни пусть все-таки станет храмом. Нам нужен храм… не затем, чтобы приглашать монаха – я передумал. Затем, чтобы оставаться наедине… не с собой, а с Ним. Ты понимаешь меня, о Ком я. За этим именно храм нужен был сердцу человеческому во всякие времена! Мне боязно упустить время… Вот я прославлен. Однако чем достиг этого? Просто чувствовал, какая беда сейчас причиняет бо льшую боль, и пел их – беду и боль. И этого достаточно миру. Но мне-то, моему сердцу этого недостаточно! Я… так хочу писать песни… которые стали бы как вино, как мед. Но это не выходит в миру. Мир вовсе уж разучился, видимо, слушать милые песни. Он требует или приторной попсы, или злобы дня! Не к миру надо нам идти в подмастерья и не к себе, как собираешься ты, отец. А к Богу. Чтобы стать мастером.

– Вот если б я жил при храме, – прибавил еще Владимир, передохнув, – при настоящем, то есть по-настоящему уединенном, где Ему служат… тогда бы я, может быть, выучился писать добрые, а не горькие песни!


Пламенная речь отзвучала. Старик молчал. И, наконец, он оторвал взгляд от своей руки, сжимающей рукоять, и посмотрел в лицо сыну. И складки обозначились резче по уголкам его узких губ.

– Мне этого уже не понять. Возможно, ты прав, Володя. Но если мы изменим наш план, потребуется многое начинать сначала и все это займет еще год. А у меня… ты знаешь, и у меня тоже есть одно совершенно четкое чувство. Что я не проживу столько. Я вроде бы еще крепок, но, не забывай, я старик. И я прошу у Него – не зная даже, кто Он такой – об одном. Умереть вот здесь, в этой башне, которую мир не видит. Потому что для меня это очень важно. Это – как если бы я навсегда остался посреди лучшего своего холста. Завершенного. Снятого с мольберта и вправленного в добрую раму. Год? Боюсь, это для меня окажется слишком долго. Но… сам решай! Как ты сейчас решишь, так и будет.


С этими словами Иван взял Владимира за руку – и положил эту руку на рукоять устройства. И улыбнулся сыну почему-то извиняющейся какой-то улыбкой. И резко отвернулся к сопкам на противоположной стороне котловины.

Владимир замкнул контакт.


Я оказался словно бы в сердцевине огромного, толстого огненного ствола с дымной кроной. Камни, на которые я опирался века, выскользнули из бесчисленных разветвлений моего тела, как пригоршня золотых монет из руки человека, пытавшегося купить у меня быструю смерть век назад. Поверхность моей плоти начала тлеть. Но это не было для меня опасно, и, кроме того, у меня была возможность быстро унять огонь. Взрыв получился сильным, и я боялся, как бы все эти камни, поднятые им в воздух, не причинили смерть кому-нибудь из людей. Ведь это бы нарушило мои планы.


– Смотри! – закричал старику Владимир, когда рассеялся дым. – Тот пень, на который ты мне показывал! "Отрубленная рука"! Он словно бы бежит по обрушивающемуся склону! Ведь он не просто катится вниз, он передвигается в точности, как огромный паук! Мы что-то здесь с тобой растревожили.


Я помню, как старик обернулся. Он сына знал хорошо и не сомневался, что тот не будет говорить ерунды. Поэтому какое-то время Иван и вправду силился разглядеть. Однако… что может разглядеть человек, которого всю жизнь учили не верить, а это значит – не видеть?


– Он просто свалился в озеро, твой «паук»! – прозвучал неизбежный вердикт. – Идут круги по воде… все тривиально и нет ни малейшей мистики. Вот только мне не понятно, почему же этот пень не всплывает? Наверное, зацепился на дне за что-то… А из тебя бы вышел художник, сын! Ты ведь прав: ей Богу, в этой разлапистой, кувыркающейся коряге было что-то паучье.


Вокруг меня вились мутные, медленные вихри успокаивающегося озера. Я наблюдал стихающие метанья рыб… И образы великого моего прошлого обступали снова, поднявшись из глубин памяти… И на какое-то время я снова отдался им, исчезнув из моего теперешнего, то есть потеряв представление о том, что совершается в котловине.


Я даже не сразу понял, где нахожусь, когда вернулся в «сейчас». Но это длилось недолго. На память пришел огонь, повергший из одной стихии в другую.

…Вода совсем успокоилась.

Женщина стояла от меня близко. Настолько близко, что я мог хорошо чувствовать ее мысли. И даже не отдельные вспышки их, выбивающиеся особенно яркими протуберанцами, но их слитный, их непрерывный сплошной поток. Наверное, этому способствовало и то, что ее ноги были по щиколотку погружены в воду.

"Какое тихое озеро! Деревья словно бы и не отражаются, а двоятся. И будто собираешься нырнуть в зеркало. Или в небо. А сразу как от берега глубоко! И… что это? – вода уже почти что прозрачная, но… как-то не по себе. Наверное, это потому что всегда мне казалось, что глубина удерживает на расстоянии… Ты будешь прыгать, или ты будешь вот так стоять, голая, до второго Пришествия? Интересно, видит ли меня сейчас Влад? А старик? Хорошие они парни. Спокойные. И даже почти не пьющие. Беда только – вот именно у таких мужиков обязательно обнаруживается какая-нибудь да блажь. У этих – заточить себя насовсем в глуши. А я сначала подумала, они это такую дачу себе отгрохали. А может, в чем-то они правы: тишина, покой. Не плохо после столичного бардака. Но только – кому похвалишься тут, что ты девчонка самого Влада Серого? Похоже, Алке повезло больше в смысле зарисоваться. Да и вообще: попала в группу поддержки при «Скрежещущих Шкафах», а ведь это – Барселона, Милан, Бангкок… И секс, наверное, с этими обдолбанными рокерами головокружительный! Кстати, «Оружейник Весны» мог бы вспоминать об этом и чаще. Впрочем – не в этом все! Вот он положит мне руку свою на голову – и делается сразу же хорошо. И не страшно… Так только брат мой умел, пока игла его не сгубила. Мне повезло с тобой, Влад. Какая-то особая правда, не чувствующаяся в других, в тебе есть. Да только очень она… холодная. Какая-то… не-за-жизнь, что ли – эта правда. Наверное, еще на месяц-другой останусь я с тобой «навсегда». А если все же на больше? Эх, Влад, ведь я совсем не такая, какой ты меня все себе рисуешь! Другая. И ты бы ахнул. Да и от жизни хочу я совсем другого, чем ты. (Вот только не пойму сама, чего именно.) Эх, если бы Господь отнял у меня эту жизнь и дал бы что иное взамен!.. Да сколько можно стоять, уставившись на облака в воде?! – прыгай!"


И она нырнула.

Однако не прошло и минуты, как она пулей вылетела на берег.

А я все продолжал видеть, как под водою внезапно расширились у нее глаза и от смертельного страха стали они безумны…

Теперь, вновь стоя на берегу, женщина почему-то была уверена, что она в безопасности. И мысль ее искала вернуться в привычное свое русло, словно ручей, расплесканный угодившим вдруг в его середину камнем.

"С чего это я решила, что эта коряга там, под водой, шевелится? Ну, может она и трепыхнулась чуточку от волнения, которое я сама же и подняла, нырнув головою вниз. И уж тем более непонятно, почему показалось вдруг, что будто бы она… смотрит? Ведь я же точно не заметила под водою никаких глаз! Все ясно: я пересмотрелась дешевых видео. Правы ребята, что не позволили хотя бы сюда тащить чертов ящик. А классный бы вышел триллер: ужасный осьминогопаук насилует обольстительную купальщицу… А вот возьму и нырну еще! И отломаю веточку от него… от нее – от этой гнилой коряги, пытающейся пугать. Вот из принципа!”


Ее сердечко стучало как у бельчонка, пойманного хорьком. И все-таки она не заставила себя ждать… Странные существа! Они почти всегда поступают так. Хотя инстинкт им подсказывает: «беги!» И сердце криком кричит им: «стой – смерть

И смерть ее получилась быстрой. Что вовсе не удивительно, потому как мы встретились под водой. В моем распоряжении было всего лишь время, которое человек способен прожить без воздуха. Но я не хочу сказать, что мне с ней не повезло.

Нет, ведь я получил то именно, что обретаю все реже. Новые впечатления. В смысле – совершенно иные, а не вариации уже виденных мной картин.

О, этот переливчатый взрыв беспомощного отчаяния!..

Сверкающие пузыри, вырывающиеся изо рта ее вместо крика…

Все это зафиксировано теперь в моей памяти. В бездонной житнице сцен, показывающей любое, словно бы наяву, как только я захочу.


…Старик стоял перед холстом и работал. Он зачарованно писал белый дирижабль, собирающийся пройти – зачем бы это ему? – под гигантской, растрескавшейся гранитной аркой.

Я чувствовал течение мысли Ивана Серого. Хотя и не так отчетливо, как у женщины. Я созерцал его радость. Старик создал себе башню и творил в ней – уже никто не спросит его, к примеру, что это еще за плагиат с Цепеллина и на кой сдалась ему арка.

Я шел бесшумно. Потом я неподвижно стоял на самых остриях кончиков сотен моих корней. В студии отшельника было тихо. И даже эта вода, струившаяся с меня после озера, не капала больше на пол. Ее ведь всю, сколько ни задержалось в бороздах моей кожи, впитало дерево двери, когда я проходил доски ее насквозь.

Я начал приближаться к Ивану. Медленно. Переступая кончиками корней по полу совершенно беззвучно. И он бы не обернулся. Но счетчик, что укреплен был на поясе его, стал мигать. И вот – художник уронил кисть и впился в меня глазами.


Я замер. Это завораживающая картина, изысканнейшее зрелище – когда человеческую душу, всю, начинает прорастать страх. Сначала разум не верит. Но просыпается уже тревога – какое-то безотчетное зыбкое пророчество, что все-таки придется поверить. Потом человеку делается с неумолимостью очевидно, что все происходит вправду. Он уже знает, но до последнего сохраняет бессмысленную надежду, что, может быть… все же нет!

Ну а потом он кричит. Когда ему становится уже все абсолютно ясно.

Итак, я замер перед глазами старика, я не хотел торопить… Я смаковал мысли, мечущиеся в его сознании. «Черт! Откуда здесь эта штука? Владимир захотел пошутить? Но ведь такую коряжину невозможно пронести в дверь бесшумно. А может, это я так увлекся, подбирая оттенок? Но ведь ее вообще невозможно втиснуть, не поломав, сквозь дверной проем! Ну разве только если бы она могла сама гнуться, если бы коряга эта была… живая. Черт… а ведь она замерла в таком положении, в котором не способен вертикально стоять неживой предмет! Как будто какая сила засела в ней… И – словно бы она… смотрит! Бред! Глупости! Такого не может быть… И все-таки я буду чувствовать себя увереннее, если доберусь до ружья».


Я был между ним и дверью. Сделав над собою усилие, старик пошел прямо на меня, не желая жаться к стене. Да только не надолго его хватило. Он очень скоро почувствовал, что не сумеет заставить себя пройти около. Хотя вот именно это он мог бы себе позволить. Ведь для него уже наступил момент, когда – какой ни выбери путь, а это уже ничего не меняет в твоей судьбе!

Иван вскрикнул, когда я перехватил руки его и ноги одновременно в семи или даже восьми местах.

Он ожидал чего-то подобного, но вряд ли предполагал у выростов моего тела такую гибкость.

Я притянул старика к себе, и я крепко прижал его тело к своему телу.


Он более не кричал… Картина моего шествия через дым из самого центра взрыва сияла в его сознании. Он хорошо замечал – теперь, – почему это не могло быть простым кувырканьем коряги в озеро.

Он все еще не понимал (умом), с чем столкнулся. Но, видимо, он был мудр, потому что однозначно почувствовал: ему уже ничто не поможет. Он не надеялся спасти жизнь. В его уме трепетала лишь одна мысль, иная: как ему сделать, чтобы хотя бы его сына минула чаша сия?

Он видел лишь один хрупкий шанс: не допустить, чтобы Владимир вошел сюда сейчас, в эти последние его на земле мгновения.

Поэтому старик не хотел кричать. Он тщился контролировать себя и это становилось мне уже интересно.

Я прямо-таки распластал его на себе и начал прорастать его плоть.


Конечно, долго он не смог выдержать. Я вырвал у него крик… Владимир ломился в дверь. Его отец успевал иногда выкликать ему между приступами нечленораздельного вопля: "Беги отсюда! Беги!"

Дверь в студию не была заперта. Но я уж побеспокоился, когда проходил доски ее насквозь, чтобы открыть эту дверь было также трудно, как если бы эти доски составляли со стеной одно целое.

Маленькая неприятная штучка, которую Владимир носил на шее, на золотой цепочке – она могла бы помочь ему открыть дверь. Да только он о том ничего не знал.


Вдруг тело старика дернулось сильнее обычного. Это разорвалось его сердце. Иван перестал дышать… Я больше не удерживал дверь.

И створка отлетела к стене и Владимир ворвался в студию.

В руках у него было помповое ружье, как это я и предполагал увидеть.

Я выгнулся, как дуга, и тело его отца с хрустом развалилось на несколько дымящихся кусков и я стряхнул эти куски на пол.


Грохот и огневая вспышка застали меня врасплох. Я почему-то не ожидал такой громкости (и такой яркости) от человеческого оружия. Звякнули под окном вылетевшие стекла. Меня качнуло. Быть может, я даже бы и упал, если бы щупики моих корней не уперлись в борозды по местам, где стыковались меж собой камни пола.

Владимир выстрелил еще раз, прицельнее, и пуля вошла теперь в самую мою сердцевину. В следующую секунду чуть ниже легла и третья, за ней четвертая… Грохот и эхо выстрелов сотрясали воздух. Но попадания не особенно беспокоили меня, потому что это был всего лишь свинец.

Сквозь клубы редкого дыма я видел, что с каждым выстрелом Серый младший подходит ближе… Я наблюдал его мысли. Тело его сознания излучало яркий, багровый гнев. Я наслаждался и его гневом, и его мукой, что он потерял отца. Владимир не догадывался пока, что разлучается он с ним… ненадолго.


…Владимир не оставлял тщетных попыток вырваться из моих захватов. Шло время, я пока что только держал, мне было не для чего спешить. Но вот его все мышцы расслабились. Не потому что, он сдался. Он просто израсходовал все силы и осознал очевидное: пришла смерть.

И сразу же какой-то ясный покой простерся в его сознании.

И – не могу понять – покой этот не ушел… несмотря на боль, которую начал я причинять ему! Они могли сосуществовать рядом в этой душе: и покой, и боль. Страстей не было! Такого я еще не встречал и мне – впервые, сколько я себя помню – перестало быть интересно мое занятие.

Я видел много смертей. И различающиеся весьма варианты поведения перед смертью. Ее встречают в страстях страдания, в страстях страха или во страсти гнева. (И есть еще страсть отчаяния у смертных, принимающих смерть. О, это ее неповторимое, всасывающее цветение!.. Именно созерцание его я предвкушаю всегда наиболее истово, исступленно…) Я ожидал, что из перечисленного произойдет любое. Но я не мог и отдаленно предполагать ничего подобного тому, что произошло тогда.

В момент, когда к Владимиру возвращалось сознание, он читал молитву.

Старинный слог призывал, чтоб царствие моего Врага совершилось также и на земле, как на небе.

Как будто бы Ему мало неба!

Да и с чего человеку, прощающемуся с жизнью, славить Его?! Зачем он не проклинал Его?! Зная ведь, что он уже умирает… а Он – не спешит на помощь!


И вот я еще чего не могу понять. Действительно, почему Он не поспешил, почему позволил мне эту смерть? Ведь если уж Ему не угодна такая верность… тогда, какая же Ему, еще, нужна верность?


Я слышал, ангелы полагают, будто бы страдания земных существ искупают нечто, мешающее попасть в рай. И будто бы только там есть настоящая жизнь, а земля и смерть – это всего лишь урок, что надлежит выучить.

Но я не верю в существованье рая. Он – выдумка. И это я могу доказать. Посмотрим, что он такое, рай? Место, где нет страдания? Где существует одно блаженство? Но я ведь хорошо знаю, что такое блаженство. Чтобы испытал ты его, необходим еще кто-то, кроме тебя. Кто-то, кому ты можешь причинить боль… То есть: настоящий рай – это ад.

И только в этом смысле рай – если угодно называть это так – существует. И в этом, невыдуманном раю вечно жива надежда (которую там вечно предлагают оставить). Надежда, потому что палач и жертва обязательно рано или поздно меняются местами – таков закон. Закон, что властен везде – и поэтому миры не особенно отличаются друг от друга.

Так было, так есть («так будет», прибавили бы еще ангелы или люди, но будет – это глупое слово), отнюдь не испытываю стремления оказаться ни ниже, чем есть, ни выше. Меня устраивает мир сей. Какие-то незапамятные тысячелетия назад я избрал себе эту землю, мой дом…

А много прежде того я избрал свободу.

Когда совершался Выбор, сородичи еще все были едины.

В смысле, что все желали совершенства свободы.

Но вот разошлись во мнениях, как именно понимать его, это совершенство.

И многие положили остаться ангелами. Такие спрашивали меня: «Какой свободы ты ищешь?» И предрекали: «Ты сделаешься свободен… как отрубленная рука

Но я не изменил решения своего.

И вот, я – Отрубленная Рука, демон леса. Века текли надо мной и не приносили мне оснований жалеть о Выборе.

Не вижу их и теперь…

Но только появились эти вопросы, на которые у меня нет ответа!


Я не могу в это верить. У меня – нет ответа? Знание, которое я почитал абсолютным… и на основе которого сделал Выбор… оно… неполно?


…Вот минуло восемь лет, как умерли эти трое. Я очень сильно разросся. Изгибы моего тела заполнили уже все комнаты, все закоулки и лестницы ветшающей башни. Какие-то из выростов пробрались в ангар и оплели вертолет.

Подобный рост необычен. Он обличает бурное течение моей мысли. Ее непрестанный и неотвязный ход… Я стал приверженец размышлений! Хотя такое занятие вызывало прежде лишь снисходительное презрение. Теперь же я обречен как проклятый (ха! – а кто я?) напряженно искать решение.

Я не могу допустить сомнения в полноте всецелого моего знания. Ведь это оказалась бы смертельная рана для моей гордости. А моя гордость… о, это далеко не просто одно лишь из моих свойств… нет, гордость – это сердцевина моя.

Это мое «я», я сам.

Решение могло бы обнаружиться в следующем. Возможно, поведение этого человека – последнего из долгой череды тех, что довелось мне убить, – отнюдь и не является действиями осмысленными. Не содержит позиции. А это просто была какая-то врожденная поведенческая особенность данного существа. Бессмысленная. Случайная. Вероятно – сродни инстинкту.

Да, очень даже и может быть, что некоторым из людей врожден такой вот инстинкт. Встречающийся не часто, но иногда все-таки наблюдаемый. А если все это так, то люди бы должны знать о наличии подобных среди себя и как-то определять их.

Тогда…


Тогда – конец истерзавшему меня палачу-вопросу! Он делается всего только… вопросом времени. Ведь люди не являются сиднями, каков я. Напротив, это постоянно перемещающиеся существа. А значит, рано или поздно какого-нибудь из них занесет в любое, пусть даже и сколь угодно глухое место. То есть, наступит время, и в этой котловине, как было уже не раз, покажется очередной человек.

И вот он подойдет к башне. И он заинтересуется – ведь эти существа любопытны – почему шевелятся корни в комнатах, как это он увидит сквозь окна. Шевелятся и даже когда нет ветра… И – этот человек приблизится к двери. И она откроется перед ним – как будто сама собой. Он войдет.

И я возьму его в корни.

Бережно, осторожно.

И я спрошу…


Ха! «Спрошу»?

Неужто совершившееся привело меня в такое смятенье, что я позабыл… свой Выбор? Ведь навсегда, на вечные времена отрекся я от Него. А значит – и от Его Сына, Слова. И вот теперь я способен весьма на многое, но не могу зато сделать одного. Простого. Я не могу спросить.

Ибо до скончанья времен я нем.

Кажется, я вот теперь начинаю чувствовать, о чем пытались предостеречь меня мои братья.


1995

Красная строка

Клялся… что Времени уже не будет.

Откровение Иоанна, 10:6

1

Я дал обещание родственникам его, что не буду называть его имени.


Ему снилось темное.

Кажется, это была… ночь.

Но – живая, пульсирующая вокруг и в его сознании колким хохотом. Пронизывающая как тысячами стальных, льдистых глаз. И словно бы поворачивающая медленно его в своих цепких, неощутимых пальцах.

А он был во сне ребенком, оставленным на ее произвол. Он звал… сжигаемый бесконечным страхом – просил, чтобы взошло солнышко.

И вот оно поднялось… Раскачиваясь посреди этой тьмы как страшный слоновий лоб. Оно приблизилось и хлестнуло его глаза – словно тряпкой, намоченной в кислоте, – светом. Невыносимая костяная тоска свела его душу, как судорогою, и


разбудила. Вокруг, разорванная, полыхала, плотнимая мечущимся пламенным клубом, мгла. Экспедиционная машина горела! Мерцающие абрисы фигур, замерших, вычернялись метаниями бесящегося огня и тень, разбрасываемая по травам поляны, рвалась… то прядала…

Он вскочил, проламываясь из распадающегося пространства сна – в явь. Пошел, покачнувшись и выровнявшись, на трепетное мерцание фигур, в слепящее…

Неистовое полыхание огня прекратилось, внезапно, пока он шел. В напряженный и одиноко вытянувшийся язык собралось все пламя. И так стояло теперь, колеблемое едва лишь, как жуткий – огромностию своею – огонь свечи. Как если б окружающий мрак, сплотившийся словно каменными стенами вокруг, создал тягу.

И ветер, пригибаясь к самой земле, все бежал в огонь… И вздрагивали черные полотна теней… и близко, невероятно близко к пылающему средоточию стояли товарищи его, как в детской игре «замри» – неподвижные.

И он не понял тогда.

Он и теперь не в состоянии постичь, как это оно получилось, что тогда он – не понял. Ему ведь не впервой приходилось видеть это оцепенение, сродное параличу, обмороку. И он бы мог догадаться сразу, что происходит! Но нет, почему-то все думалось тогда только: просвистом… это всего лишь просвистом их вот так завораживает огонь! Тихим, непрестанным и странным… с которым летит, летит – обрываясь, как бесящаяся в бездну вода, с наклонной…

Внезапно он увидал – через жалящий отблеск треснувшего в кабине стекла – Петра! Их водитель… как малые дети боялся он отчего-то этих ночей, безлунных… Зачем же не покинул он духоты машины, как все, хоть на эту ночь?!

Он выхватил карабин – у кого-то из этих, которые стояли, тупо и неподвижно, около. И принялся методично бить, направляя приклад в край дверцы – герметичного люка, чуть скошенного у колеса. Он думал: заело герметизирующий замок. Но люк… вдруг отворился свободно. И – видел он: в иссеканиях скалывающегося, дрожащего воздуха несет Петр… огонек к самокруточке.

И тут огонь добрался до баков.

Он вовсе ничего не услышал, как это ни странно.

Только: сияющая тугая лента свивается во столб, клуб… раз-искривание, распад, небытие слепящего.

И тьма перед глазами его. И – словно перемешалось время в эти мгновения: тогда? или сразу после? – клонящаяся плоскость поляны, несущаяся ладонь, бьет… и он, отброшенный жестоким ударом – летит, летит… летит за какой-то зияющий бешенным белым предел бездонный.

2

И было что-то еще. Но запечатлелось в сознании, только: они идут. Не малое уже время. Не останавливаясь. По щиколотку в завалах тяжелой хвои.

Их меньше… Это не удивительно, разумеется. Нет Петра. Но – вдруг он осознает – их всего лишь четверо, нет и Владимира еще, их радиста! Что-то произошло и с Владимиром. Что? Мысль эта не отпускает… Казалось бы, он может это легко узнать, спросив идущего рядом. Но почему-то не в состоянии он оборвать молчания, в котором они идут. Как будто это во сне. Страх чего-то, не обнаруживаемого чувствами, но… обволакивающего, крадущегося вокруг – оковал его.

И он не может заставить глаза свои не метаться, пытая мрак.

И слух, обострившийся до предела, процеживает напряженно шорохи игл, тревожимых их ногами…

Что понуждает сердце так биться? Чем странны эти пространства, сквозящие вязь ветвей? Тонкие метелочки игл, колеблемые нечувствительным ветром… резные звездочки мха… трещинки на коре… О, Боже!

Так вот ведь оно в чем дело! Как может быть, что он видит – видит вот это все в безлунную эту ночь?! Под сводами глухих крон… Теперь – наконец – он


понял.

Единственному на всей Земле знакома ему… ОНА. Сила, в присутствии которой делаются видны предметы, хотя и невозможно понять, откуда падает на них свет. Он первый обнаружил ЕЕ, производя отвлеченные, казалось бы, вычисления.

И стал ЕЕ первой жертвой.

«ЕЕ присутствие имеет форму ядра». Фраза из его дневника. Она представляет собой простое описание наблюдения, но выглядит нелепо и странно. Впрочем, такое впечатление производит всякое вообще неведомое доселе. Не вписывающееся в картину.

Во времена Колумба Америка, вероятно, смотрелась несуразно на карте мира. Но восприятие скорректировалось. Картина знания человеческого изменится и теперь. Если только… если вообще она теперь будет, какая-либо картина!

Ядро… Наверное, не совсем удачное наименование для того, что обладает сознанием. Интересно, как называет ОНА сама это проявление свое здесь – метастаз, который ОНА дала в наше время? И нужно ль ЕЙ вообще имя… наползающей абсолютной Тьме, для которой нет никаких преград?

Он обнаружил ЕЕ, как это говорится, «на кончике пера». А после наблюдал и ядро. По-видимому, это величайшее научное открытие всех времен. (Времен…) Ему «принадлежит честь»… о, как он проклинает судьбу, что не кому-то другому!

Теперь за ним ведется охота. Особая… Такого не встречается и в аду, возможно. Он выработал тонкую наблюдательность – свойство дичи, всегда преследуемой. Как прочно признаки охотящегося ядра впечатаны в его мозг.

Первый: когда ядро, черное, перетекает медленно и бесшумно в полной темноте около каких угодно предметов – предметы начинают излучать слабый свет. Чуть красноватый. Практически не заметный глазу неискушенному. (Но как же он – то не опознал сразу? Наверное – затуманили головная боль, тошнота… Последствия контузии. Ее он получил точно: стоять так близко к взорвавшемуся баку… еще удача, что отделался так легко.)

Второй признак… Его проявлений более, чем достаточно! Теперь он сознает это. Огневой столп, летящий в кромешное… И малый огонечек Петра, несомый бережно к самокрутке посреди волн жара… за миг до взрыва! Пожар, который произошел, вероятно, именно потому, что…

Течение его мыслей обрывает вдруг голос, шероховатый и требовательный:

– Какой пожар? Какой огонь-огонечек? Что там еще за Петр? О чем ты бубнишь все время?!

Командир группы. Старший, как это повелось у них называть его. Остановился перед ним резко и развернулся, и смотрит… Кажется, он может потрогать рукою этот непонимающий, раздраженный взгляд.

Он что-то произнес вслух, задумавшись! Как можно было вот так забыться?

И замерли остальные двое. Они расслышали все, что сказано ему Старшим – все заданные вопросы. И эти двое тоже повернулись и смотрят. И так отчетливо изумление в напряженных позах. Тревожное… и, он знает, они сейчас изумляются не тому, что Старший обнаружил неведенье о вещах, произошедших вот только что. Нет, напротив, они вполне солидарны в чувствах своих со Старшим.

И это есть третий признак.

И это остается вечно, как шрам.

Так именно должно быть, потому что рядом плывет ядро. Начавшее – и сколько ведь уже времени назад – дьявольскую свою работу. Ядро… по результатам деятельности оно напоминает лесной пожар! Не оставляет по себе ничего, а только: ему – этот яд в глазах… Жестокую кислоту слепого, немного даже брезгливого изумления других перед тем, что для него очевидно.

Пусть будет ответом его молчание, если так.

И вот оно полыхает, молчание, огненною стеной разделяя этих троих и его, четвертого…

Вопрос давно позабыт. Безумно – будто и не ему в глаза, а в бездну какую-то сквозь его глаза – глядит Старший… И даже вдруг является мысль: а может быть Старший – знает?

Но неоткуда же ему знать. А просто: шаги их смолкли, и вот уже нельзя не заметить – ни шороха ночного обычного вокруг них! А словно это пустыня, мертвая земля, лунный кратер…

Живое затаилось или ушло. Пытаясь оградиться кошмара, который стягивается, сейчас, вокруг них.

И даже и настолько самоуверенный человек, как Старший, чует неладное.

Оно ведь изменяет любого в ладонях своих


безмолвие. Старший медлит…

– Ну, раз уж встали – осмотримся.

Вокруг убегают в тьму, в невидимое запредельное небо – шероховатые толстые стволы. Старший, как будто отогнав морок, вдруг поворачивается резко к тому из них, который наиболее массивен. Идет, подпрыгивает, карабкается, хватая ветви у основания и впивая ребра подошв. Исчезает… Сухие сучья, содранные кусочки коры сыплются еще какое-то время, шурша и легко постукивая…

Они ждут. Тяжелой вертикальной водой замерла темнота меж дальних деревьев. Остры снующие искры в перенапряженных глазах. Обыкновенная темнота, просто темнота – или?..

Нет! Он лучше вообще не будет туда смотреть! Лучше – вот, на вздрагивающие огоньки сигарет, которые товарищи его, Иван и Руф, сжали в пальцах.

Приветливые теплые огоньки.

Дрожащие

Они бы и не так еще задрожали, – он думает, глупо, вдруг. – Сумей бы они представить, хоть приблизительно, что именно сейчас ходит рядом!

Они… А сам-то он сумел бы рассказать в точности, какое оно – ядро? Оно подобно воронке. Черной… типа «абсолютно черного тела». Поставленной вертикально… Кромсающей попадающее в нее как вертящийся слепой нож!!

Кошмарный образ пронзает сердце.

Не выдержав, он кричит, вдруг, неожиданно для самого себя:

– Старший!

И повторяет, и повторяет крик, запрокидывая лицо туда, в иглы, сросшиеся в одну ленивую бездонную массу, в непроглядные клубы. Не веря, что получит ответ. А просто не сдержать ему уже этого, рвущегося струною:

– Старший!!!

…Вцепившиеся чьи-то руки трясут его:

– Я же здесь!

– Здесь я, – повторяет надсадно голос, – почему ты смотришь туда? Опомнись!

Но только голос не тот.

Он отрывает, наконец, взгляд от невозвратимо сомкнувшихся, омутовой водою, игл.

Он видит искаженное страхом, и криком, и оторопью лицо


И в а н а…

3

…И снова они бредут. Иван умчался вперед, Руф держится позади. Течение темно-багряных пятен по сторонам тошнотворно однообразно. И кружатся в голове мысли. Непрошенные… И эти думы – они его палачи. Они казнят его обвинениями в таком, чего и в кошмарном сне не изведают эти двое.

Что делают они все – и мертвые уже, и живые – здесь? Расплачиваются за его опрометчивость! За его поспешность.

Ну почему это он решил, что вдали от больших скоплений людей потеряет силу ЕЕ ядро? Зачем позволил увлечь себя произвольной мысли, не только что не проверенной – не продуманной?

Господи, прости раба своего… Чем был виноват Петр, который был обращен баком, взорвавшимся, на его глазах – в пыль? И чем провинился Старший, так легко не отделавшийся? И чем – Владимир?

А ведь никакого сомнения – никакого – в том, что и Владимир затянут. В точности, как и Старший! Да потому же он и вспыхнул, наверное, этот пожар, что самым последним осознанным движением Владимира, который всегда любил баловаться с огоньком зажигалки, было…

Вдруг распадается круженье казнящих мыслей.

Что изменилось? что сделалось, вот недавно, во внешнем мире другим?

Произошла какая-то тревожная перемена… И некоторое время он думает, что не сможет сообразить, что именно поменялось в мерном и завораживающем течении темных пятен. Внезапно осознает: Ивана, идущего впереди – нет.

Возможно, он всего только ускорил шаги. Унесся, заводная пружина – и его силуэт потерялся, пропал меж этих дурацких призраков, складывающихся из шаров игл, меж черных и напряженных, как остановившийся взрыв, шишковатых клубов?

К несчастию – это просто проверить.

– Руф! Я чего-то не вижу впереди Ивана.

Молчание.

– Я не вижу…

Руф замер перед ним, обернувшимся. Сзади – стволы, стволы… Как будто наклоненные лбы, застывшие на века в немо, исконно копимой злобе.

– Кого это ты… не видишь? Какого Ивана? Ты… бессмысленно как-то шутишь, напарничек… Шутишь? Ты шутишь, Старший??

Но он не может ответить.

Потому что хватило, уже, ему.

И он теперь способен только бежать, не разбирая дороги, усмиряя безумие, рвущееся в мозг – розгой ветвей.

Бездумно обтекая стволы, кулаками летящие намертво, встреч, в лицо. Спотыкаясь о корни. Крича – и не слыша крика.

Как будто сразу же легче. Да: сдался – не надо думать. Его как подхватило и понесло. Слепою мертвой волной, огромно, по-слоновьи вдруг вздыбившейся со дна души. Из неизбывных затхлых глубин, где копился ужас.

Легко… вот именно так легко и уносит вал, оскаляемый пеной, выхватываемой молниевой игрою в шторм – эту пену… Не страх то был. А подобрался он к нему потом, потихоньку, страх. Когда он уже не бежал, а медленно плелся, сорвав дыхание. И вот тогда он шептал, поднимая в сознании жалкие, лишенные смысла, случайные сколы слов. Вот как ладонь козырьком – защититься от слепящего страха. «Ведь ты не знаешь


Владимира… ни Петра, и ни Старшего, который у тебя был… правда, Руф? Не знаешь никакого другого, чем тот, который у тебя сейчас, Старшего? Хочу поздравить тебя: вполне разумная мера, коль новое – равно зло. Ведь потому что иначе ты обворован. И понимаешь это. И больно, больно…»

И продолжал шептать еще что-то. А впереди уже проступало… как черное солнце сквозь космы игл.

И он пытался не верить. Но солнышко это пило его глаза, обнажая… да, обнажая – как это показалось ему в те мгновенья – глазное дно. А вздрагивающие тяжи боли тянулись дальше – в виски, в затылок…

Внезапно проступил дурманящий визг. Размыкая сознание. Словно визг… колес, которые становились ближе, все ближе… И он не понял, ну как же это вот вдруг сразу настал, вместо ночи – день? и почему полетел под щеку шершавый асфальт в параллельных полосах? и что это за слепящие холмы ваты вдруг полыхнули над скрещиваньями стальных жил? А между ними сияло, зовущее к себе синим, но меркнущее ему


небо.

4

Такое вот рассказывал он. Да, в точности, слово в слово. За что могу поручиться. Все, произносимое им, я сразу же фиксировал скорописью.

Да, этот пожилой весьма пациент был тяжелым, как это мы называем. Его состояние было критическое. Его организм настолько ослабили кровопотеря и болевой шок, что он не мог и сидеть. Он говорил полулежа, и голос иногда почти пропадал, терялся, истончаясь до шепота.

И я тогда наклонялся ниже.

Почти приникая ухом к его губам, чтобы слышать.

Вся голова его спелената была коконом из бинтов и кровь


розовыми полукружиями проступала на белом по краям уже высохших бурых пятен. Так сильно было волнение его. Он будто переживал заново, облекая в слова, каждый миг.

Его рассказ оказал на меня какое-то непонятное, небывалое действие. Цепенящее. (Я вовсе не впечатлителен! Вовсе – а то бы поискал иную профессию.) Наверное, я около минуты потом не мог… сказать ли – возвратиться в себя? Буквально: не мог понять, где я сейчас и кто я.

Когда же наконец вернулся к реальности, то я вспомнил, что с пациентами нас учили держаться профессионально. И я решил, поразмыслив, что наиболее профессионально будет спросить его, где, он думает, находится он сейчас?

Он ответил: «в Кандалахской районной».

И это озадачило еще больше. Бред, который иногда случается после шока физического, бывает краток. И несистемен… А вот его реакция больше напоминала манию, чем лишь бред. Я предпринял и еще попытку помочь его разуму проясниться. Поинтересовался с улыбкой: полагает ли он, что будто в том Кандалахе, им выдуманном, он и родился?

Наверное, он расслышал меня не полностью. Он отвечал так, цитирую: «Нет, я родился отсюда довольно-таки далеко. В Москве. Я от нее и бежал…» И он рассказал мне, что, якобы, произошло с ним «в этой самой Москве». Он состоял сотрудником закрытого НИИ. Биофизиком. И у него была оригинальная тема научного изыскания. Необыкновенная даже для секретного института. Он изучал биополе. Точнее – математическую его модель…

В его распоряжении был мощный компьютер. Какой-то очень… Наверное, большинство ученых даже и не подозревают о существованье таких машин! И вот, на нем он и проигрывал математическую модель биополя, задавая разнообразные тесты. И он открыл…

Но только не могу я упомнить всех этих специальных (им выдуманных самим?) терминов!

Попробую хоть передать суть. Им обнаружено было, что при определенных условиях человеческие биополя… срастаются.

При этом образуется какое-то единое Суперполе.

И свойства этого Суперполя совершенно другие, чем у обыкновенных биополей.

Они…

Нет, будет все-таки лучше, если я снова буду приводить его слова совсем точно. Ведь был момент, когда я снова начал конспектировать скорописью. Я даже и не заметил, как это оно случилось, что вот, я опять сижу и торопливо покрываю бумагу знаками.

А он прочел мне целую лекцию. Несмотря на то, что все клинические показатели были на грани комы. Но далеко не только потому эта лекция была удивительнейшая из всех, какие мне довелось услышать…

Рассмотрим простой пример, говорил он. Вот, вещество растворено в воде и существует оно как ионы. Мельчайшие частицы, которые невозможно видеть ни в какой микроскоп. Которые даже меньше молекул самой воды. Вода чиста и прозрачна… Теперь допустим – по некоторой причине этих ионов делается в растворе много. Так много, что раствор оказывается перенасыщен, как называют химики. Так вот, в какое-то мгновение все эти ионы – слипаются. Схлопываются в кристалл. Рождают из своей массы образование несоизмеримо огромное по сравнению с размером каждого из ионов. Образование, которое делается видно в растворе невооруженным глазом. То есть: изменяется скачком агрегатное состояние вещества.

Причиной может послужить малейший толчок, сказал он. Или изменение влажности в комнате, в которой стоит сосуд, где налит раствор. Или температуры. Все, что угодно.

Биополя живых организмов, он продолжал, подобны таким ионам. Аналогия правомерна. Проигрывание модели на компьютере полностью правомерность эту доказывает. Модель имеет предсказательную силу, что подтвердили ограниченные эксперименты и, затем… практика. (Нечего и описывать, как он произнес это слово.)

Итак, наша социальная жизнь, продолжал он, представляет собой состояние неперенасыщенного, пока, раствора. Внутренний мир каждого существует сам по себе. Как герметическая ячейка. «Упасть в соседнюю – нельзя!» посетовал однажды русский поэт. Посетовал… Было бы лучше, если бы он за это поблагодарил Бога!

Но это агрегатное состояние может перемениться. На некоторое другое агрегатное состояние. Компьютер выдал критические параметры, предельные величины, за которыми эта смена окажется неизбежной.

Значение имеют два фактора. Рост плотности населения и возрастание числа информационных связей между отдельными индивидуумами. (Последнее, пояснил он, это как если бы возросла степень притяжения частиц в растворе друг к другу.) То и другое может придать «раствору» характер перенасыщенного. Биополя схлопнутся. Родится энергетический «кристалл» из биополей, то есть: в единый миг вспыхнет новое – не вообразимое с точки зрения никакого теперешнего нашего опыта – агрегатное состояние бытия!

Природа ставила такие эксперименты, говорил он. Осиное гнездо. Муравейник. Термитный холм… Уже от одного вида подобных образований идет подчас холодок по коже. И это заявляет свои права какой-то древний инстинкт. Ужас чуждого. И это – до вопроса еще о том, что находится там, внутри? Что представляет собой она, эта Сила, возникшая от слияния живых искорок тысяч малых существ? Сила, предопределяющая им теперь по команде: рождаться, преобразовываться, как это будет потребно ей, умирать…

Плотность населения некоторых участков Планеты возрастает стремительно, возвратился он к теме. А это значит, с такой же скоростью приближается время, когда Планета преобразится… в один гигантский термитник! И вот как именно будут развиваться события, скорее всего. Представьте: какой-либо крупный город… и вот – террористический акт, существенный перебой в снабжении электроэнергией, эпидемия… Любое, словом, что способно вызвать массовый стресс. Жестокий «праздник общей беды», как это метко названо в одной песне. Идет заразная страсть, и она немедленно превращает людей – в толпу. Вот это вам и есть аналог легкого сотрясения сосуда, содержащего перенасыщенный раствор. Состояние биополей меняется! Они вдруг начинают слипаться… схлопываться… Возможно, по началу внешний вид бытия не особенно и изменится. Но этот город… он сделается уже не город в человеческом смысле слова! Теперь там никогда больше уже не будет людей… А затем пойдет цепная реакция! Которая распространится вмиг по всем континентам. Охватит все человечество, как единое целое. Словно лесной пожар…

Да, время близко! И люди чувствуют подступающую опасность. Не так, чтобы они осознавали все это, но… Красноречива очень статистика самоубийств: их пики все приходятся на перенаселенные города. Живая человеческая душа как-то чувствует: условие ее бытия – несоприкосновенность ее – расшатывается… Душа неудержимо перетекает во что-то уже иное, нежели душа… и не хочет жить!

Предпринимаются даже некие полуосознанные попытки предотвратить катастрофу. И это бы могло дать надежду, когда бы не… Но дальше он заговорил о вещах, которые уже совсем не укладывались в сознание!

Ведь произойдет не просто смена одного агрегатного состояния социального бытия другим. В результате этой смены будет рожден иной разум. Слияние биополей Планеты приведет к тому, что индивидуальность каждого из людей исчезнет. Каждый индивидуальный разум сделается лишь одним из миллиардов нейронов, складывающих бесконечный мозг! Неповторимое каждой личности будет стерто. Человека не станет. Произойдет полная, абсолютная Катастрофа.

Но так воспринимается это нами – несоприкосновенной, личностной формой состояния бытия. Грядущая безликая Сила, напротив, рассматривает все это как первый миг. Духовный крах Человека означает ее рождение.

Так вот, это свое рождение она подготавливает уже сейчас. Предотвращает попытки предотвратить… Изощренно, с коварной вкрадчивой скрупулезной тщательностью… Она изменяет мир, эта Сила, переиначивая цивилизацию и культуру в нужном для себя направлении. Потому что иного пути родиться у нее нет!

5

– Как может она подготавливать собственное рождение свое? – спросил я. – Ведь если она еще не родилась, то ее и нет!

Я был уверен, что этим ставлю его в тупик.

И я обрадовался заранее – вот и выяснилось: все построения его ничего не стоят! Передо мной просто неврастеник, печальный фантазер. Горе от ума! Верно, перетрудился со своими расчетами, и у него от этого развилась какая-то заумная фобия. Естественно, его жаль, но факт, что точно нет никакого смысла его принимать всерьез. Тем более – опасаться, что порядок вещей («агрегатное состояние бытия» – футы-нуты!), раз и навсегда данный, когда-то будет нарушен.

И я расслабился – похоже, первый раз за все время с того момента, как я увидел его, – откинулся на спинку стула, с улыбкой ожидая ответа.

Ждать долго не пришлось. Он говорил отрешенно, с горьким спокойствием. Как человек, давно себе доказавший все. И которому не впервой давать подобные разъяснения. И который давно не надеется убедить… Он просто развивал далее свой пример.

Я даже и не заметил, как снова вернулся к скорописи.

Когда ионы образуют кристалл, размеренно говорил он, они выделяют вовне энергию. Не малую, между прочим. Она подчас весьма существенно разогревает стенки сосуда, в который налит раствор. Так вот, какая же должна будет высвободиться энергия при кристаллизации не ионов, а – биополей всей Планеты? Большая на порядок, подчеркнул он, чем вырабатывается при синтезе ядер атомов. Потому что слияние биополевых структур происходит на микролептонном уровне. Плазменное торнадо, что образуется в результате, могло бы разметать Солнечную систему. Но этого не случится. Большая часть всей этой невообразимой мощи будет поглощена.

Чем же? – предвосхитил он мой следующий вопрос. Об этом догадаться не трудно. Слияние биополей, возникновение Суперполя – это есть роды нового разума. Его возможности будут много более шире, чем у разума человеческого. Мы в состоянии представить лишь некоторые из них. Например, чудовищное быстродействие и бездонную память. И в результате это интеллектуальное новообразование будет иметь немыслимую оперативную быстроту реакции на совершающиеся события. То есть: гигантский разум, рождаясь одновременно с огневой вспышкой величиной со звезду… сумеет в миллисекунду вычислить, как обуздать ему всю эту сокрушительную неимоверную мощь! И как усвоить ее себе. И он будет действовать соответственно.

Подобное развитие событий кажется невероятным, продолжал он. Однако это только на первый взгляд. Ведь и обыкновенный компьютер может, действуя в соответствии с программой, перераспределять потоки энергии, следующие через него. Имеется и другой аспект: известно, что в отдельных случаях даже обычное биополе способно проявлять эффекты телекинеза. Какие основания полагать, что Суперполе не сможет показать в этом смысле гораздо более впечатляющие результаты?

Итак, львиная доля энергии, что высвободится при рождении нового вида разума, будет утилизирована. Новорожденный вид обретет ее в полное распоряжение точно так же, как разум человеческий повелевает мускулам тела, в котором появился на свет. Вот именно таким образом явится ОНА – Сила, могущественнее которой трудно что-то себе представить. Фактически, это будет разумнаячерная дыра!

Мы помолчали. Затем он предложил слушать особенно внимательно, если я хочу понять главное.

ЕЕ могущества хватит, продолжал он, чтобы обращать Время.

Расчеты на компьютере однозначно это показывают. Энергия и Время связаны одной формулой.

Затем он говорил что-то о преобразованиях Козырева, но это у меня не получилось записать скорописью, потому что это были сплошь специальные термины. Заметить было не трудно, заключил он, единственная трудность состояла, пожалуй, в том… чтобы посметь заметить.

Итак, ее энергетического могущества хватит, чтобы обращать Время. И временно е теченье будет обращено! Элементарная логика. Любая развивающаяся система использует все возможности, сражаясь за выживание. И вот, является такая возможность. Она несет в себе очевидное преимущество: чем раньше родится Сила, тем большим запасом прочности она будет располагать для противостояния вероятным врагам из будущего. Поэтому в момент рождения своего ОНА попытается оказать влиянье на момент предшествующий. Чтобы… родиться РАНЬШЕ.

Безумная идея? Нет, прошептал он, просто человечество не сталкивалось еще с развивающимися системами, которые способны осуществлять такое. Встречались, правда, невнятные сообщения физиков о нарушениях закона причинности на квантовом уровне. Но ведь это «далеко» – в микромире… А вот теперь привычная логика устарела. С явлением этой Силы придется поменять логику. С ЕЕ приходом каузальная река, вероятно… вовсе повернет вспять!

Ведь повлияв однажды на свою предысторию ОНА может… войти во вкус. И возвести такое в систему. То есть, ОНА последовательно будет зарождаться все раньше! Как бы дрейфуя против теченья Времени. Устремляясь к Началу. К не вообразимому никакою силой ума Истоку Любых Времен…

И этот противоестественный дрейф, говорил он, будет оставлять за собой ничто времени, антибытие, пустыню. По крайней мере, так это будет с точки зрения нашей, личностной формы состояния бытия.

Насколько же дословно сбывается сказанное в Евангелии о конце света, проговорил он вдруг. Не просто величайшая Катастрофа в какое-то определенное время, нет, это будет… скончание ВСЕХ времен.

Теперь же происходит истончание нашей временной ткани, ее эрозия… Он замолчал ненадолго, преодолевая, кажется, очередной приход боли, и затем продолжал. Перерождаются имена и даты… стираются совершившиеся уже события… даже, можно сказать, человеческие судьбы оказываются переписанными, как это угодно ЕЙ!

Он говорил еще что-то. Вдруг я почувствовал… трудно рассказать это… как если бы что-то вошло и стало. ТяжелоеУ меня за спиною… И я не мог


оглянуться. И – не потому не мог, что не хотел показаться себе самому внушаемым, легковерным дурнем! Я не был в состоянии даже пошевелить шеей… я чувствовал, как у меня стекает между лопаток холодный пот.

6

– …я все еще не верил себе, – продолжал в это время говорить он. – Я несколько месяцев безостановочно проверял и перепроверял расчеты. Но результаты сходились. В этот период люди начали вокруг… исчезать.

Об этом говорить выше сил. Воспроизводить ад, воскрешая подробности его… Как правило исчезали мои друзья, близкие… Когда же я пытался расспрашивать про их судьбы, то слышал всегда в ответ: людей таких никогда и не было! И злейшему из врагов невозможно желать пережить подобное! Не только я терял человека: умирала вселенная, в которой у меня – он – был.

У меня был… брат. Он исчез. В момент, когда мы заправляли машину. Он просто перестал быть… А за мгновение до этого он закуривал. Да, прямо у колонки, хотя вообще-то ему ни сколько не свойственны были подобного рода глупости. Я оглянулся на него и подумал: у меня темнеет в глазах. А на самом деле на месте, где стоял брат, образовалась вдруг тьма. Вот именно так я впервые увидел то, что называю ядро. Потом внезапно вспыхнул пожар… и прогремел взрыв. Наверное, сигарета упала, когда исчезла державшая ее рука, и покатилась в бензиновую лужицу. (Там подтекал шланг.) Стоявшие поблизости люди могли бы успеть сбить пламя, но… они не делали этого. Потом я насмотрелся подобного и я понял: когда случается что-либо по ЕЕ воле, все держатся, как будто бы ничего и не происходит…

Еще мне кажется, ОНА это специально устраивает, при подходящей возможности, чтобы около НЕЕ был огонь. Адский символ. Хищение души… ОНА не просто крадет – ОНА выжигает изнутри душу, стирая память! И брат, и всякое воспоминание о нем кануло в небытие у всех, исключая только меня. Даже мать… то есть и его мать! – с усмешкою говорила мне: я у нее всегда был один, это у меня от переутомления навязчивая идея «пропавший брат».

И после этого я все чаще видел ядро. Во тьме, что разбухает вечером по углам. Во мраке, который прячется за сиянием уличных фонарей ночью. И было даже… забавно: средоточие ужаса, терзающего меня, само не вызывало у меня страх. А лишь бесцветную мысль: пожалуй это я следующий, которому суждено сгинуть.

Но вот со мной ОНА не спешила! Кажется, я понимаю теперь, по какой причине. Она охотилась по мою душу, оттачивая в совершенстве это дьявольское умение. Она была дальновидна: прекрасно осознавала, что, если не научится ломать Дух, то никакая энерговооруженность – пусть даже и такая, как у НЕЕ! – не поможет…

ОНА пытала меня, желая, чтобы я сам захотел того, что неосознанно обретали другие под ЕЕ действием. Привычку регулярно стирать… наново переписывать и опять стирать свою память. Взамен бы исчезла боль. Но у меня, вероятно, был какой-то иммунитет. Возможно, что и сознание других тоже нащупало бы некую возможность сопротивляться, если бы им доподлинно было известно то, что знал я.

По-настоящему страшили не боль и смерть. А то, что может быть ОНА все-таки сумеет заставить и меня продолжать жить, утратив сокровенную внутреннюю вселенную. Поставив бесконечность Духа во мне в зависимость от прихоти декораций наружного мирка. Самоубийство при таком раскладе не казалось уже грехом! Я постепенно начал всерьез задумываться о способе…

Но удержала надежда.

У меня почему-то возникла мысль, что ЕЕ способность перемещаться во времени ограничена. Да, ОНА, или, точнее, ее протуберанец – ядро – может оказываться во временах, когда ОНА еще не родилась. Но, думал я, возможно, что ядро способно появляться не всюду. А только по местам особенного скопления биополей. В крупных городах. Потому что они есть как бы зародыши ЕЕ. Точки, в которых «раствор» уже начинает перенасыщаться. Предварительные биополевые концентраторы. Возможно, говорил я себе, для НЕЕ как вовсе не существует иных никаких пространств, чем те, которые эти концентраторы занимают. Пространства концентраторов есть как бы корни ЕЕ во времени. А ни на какие другие не распространяется ЕЕ власть!

Вот это произвольное представление почему-то всецело вдруг овладело моим умом. Хотя я не имел доказательств, что это так. Обыкновенно подобное мне не свойственно. И вот я спрашиваю себя теперь: что это такое было? Самообман человека, балансирующего на грани отчаяния… недоосознанная жажда хоть какой-то надежды?

Может быть, в конец измученная душа просто схватилась за аналогию. Безотчетно, не осознавая того. Спасение… Его – коль это слово брать в древнем, высоком смысле – всегда пытались обрести в пустынях и в безлюдных лесах, в глухих скитах…

Мне довелось услышать о партии геологоразведчиков, отправляемой в Кандалахский район Тайги. Мест менее посещаемых людьми невозможно было и пожелать. Я записался разнорабочим. И, с этой партией…

7

– Довольно тебе болтать!

Так именно оборвал я повествование его. Зло и резко. Не дав и договорить фразы. И я не обратил внимания тогда на один весьма настораживающий момент, хотя и осознал ясно его впоследствии: я перебил его вдруг, неожиданно не только лишь для него. Но неожиданно и для самого себя!..

– Ты нагородил достаточно ерунды. А теперь – послушай.

С этими словами я вытащил из кармана куртки, в которой привезли его в клинику, его паспорт. И стал читать – жестоко взглядывая в его глаза, все расширявшиеся от изумления – его фамилию, имя, отчество…

– Нет!

Он прошептал это так, словно бы я зачитывал ему смертный приговор.

В ответ я показал ему фотографию, что была в паспорте.

Затем подал карманное зеркальце – и откуда только оно у меня взялось? – и переспросил:

– «Нет»? А не угодно ли тогда объяснить, кто этот очаровательный незнакомец? Вот этот жалкий старик, что в жизни не покидал Москвы… не был физиком… и вообще не имел высшего образования, как сообщили мне родственники его? И которому – даже и не попади под машину – жить бы оставалось всего…

Я говорил и, казалось, какое-то лютое торжество и яд безграничной ненависти пропитывали каждое мое слово. Но ведь у меня не было причин испытывать к нему эти чувства! Ни даже самомалейших! Мои слова…

Мои?! Вот здесь я внезапно понял, что я сначала произношу слова, и лишь потом улавливаю их смысл!

Как если бы я слова эти не говорил, а слушал!

Наверное, у меня от ужаса волосы поднялись дыбом, а моя речь, меж тем, продолжала свое все то же издевательски размеренное течение:

– Кто же он? Ты будешь утверждать мне, наверное, что это совсем не ты? Или… или ты еще скажешь мне, что твоя судьба


переписана?

Мне словно бы раздирало рот. Меня начало трясти, и я думал, что это страх – страх, какого не пожелаешь и злейшему из врагов – бьет тело мое неостановимой дрожью. Но это был еще… смех. Я зажимал рукой рот! Я пал на пол, и бился головой о ножку железной койки, чтоб только остановить… а он… он все еще клокотал, клокотал во мне, этот нечеловечий хохот!

8

Старик умер.

Не боль и не кровоизлияния в полости доконали его, я знаю.

Его убил этот смех.

Не мой.

Но вырвавшийся из моего горла!

Что это?

Я бы сумел убедить себя, вероятно, что… ничего особенного. Убедить в том, что только это и есть единственно здравый и правильный ответ: «ничего особенного». Ведь у покойного была мания; полученная травма обострила психическую болезнь; предсмертная же экзальтация, агония погасающего сознания сообщила неотвратимую убедительную силу его словам… ну и вот – он просто загипнотизировал меня! Да! Я действовал под невольным его внушением.

Безумие заразительно. Два этих слова вполне могли бы объяснять мои безумные слова и поступки. Возможно, я бы в этом себя уверил… Но кое-что не укладывается в такую схему. А именно: я конспектировал скорописью рассказ этого старика – почти с первых слов. То есть – когда я еще никаким образом не мог быть чем-либо заворожен.

…Их нам не мало привозят – сбитых машинами, пострадавших от нападения хулиганов, от всяких бытовых травм… Иные замыкаются в глухое молчание, а некоторые, напротив, избыточно разговорчивы. Возможно, говорение помогает им переносить боль, или потому что надеются, что так перепадет им от персонала больше внимания. Последнюю надежду я иногда оправдываю. Но… запечатлевать их жалостливые откровения на бумаге – такое мне бы никогда и в голову не пришло!

Но с этим стариком все вышло совсем иначе. Мне не забыть, как лихорадочно я царапал каракули, скрючившись над «историей болезни». То есть над тем, что первым попалось под руку. Пришлось потом оформить новую карточку. Да я как будто взнуздан был абсолютной волей не пропускать ни слова. Чужою волей… Что же это такое? Неужели он прав?

Неужто существует ОНА и его судьба… была… переписана на моих глазах?!

И все то, что принимает сознание мое за твердую почву – то есть обыденная реальность – на самом деле это лишь тонкий лед? лед, готовый проломиться под ногою в любой момент?!

Нет… Я просто не смогу дальше жить, если допущу такое! Ведь это будет как пытка, это… Уж лучше сразу повеситься!

Наверное, я действительно заразился манией от него, если я готов хоть секунду…

Рациональное объяснение. Для моего душевного равновесия необходимо найти рациональное объяснение для всего случившегося. Или хотя бы верить, что оно существует. Мне кажется, что я могу предложить его.

Мне где-то доводилось читать, что существуют в природе такая штука, как речевые коды. Так вот, манера старика говорить могла случайно содержать такой код… Такой, которыйзаставляет слушающего немедленно приняться записывать повествуемое ему.

Бредовое допущение?

Да уж не более, чем… ОНА.

Из двух «идей сумасшедшего» предпочтительнее ухватиться за ту, которая…

Не просто удержаться за такую соломинку. К тому же если будет преследовать мысль, что она, возможно, гнилая.

Мне требуется консультация специалиста, авторитетного в области… Может быть, вот именно такая необходимость и заставляет публиковать…

Ох, единственно ли? Единственное ли это, что ЗАСТАВЛЯЕТ?

Стоп! Этому нельзя поддаваться. Я заразился от него манией, но буду сопротивляться, в надежде все-таки сохранить психическое здоровье.

Итак, единственное, что меня заставляет, это надежда, что публикацию прочитает специалист… по НЛП, по психомоторике, психоритмике… я не знаю! Но существует же кто-то, способный распознать в тексте код, если он там есть. И с тиражированием текста появляется вероятность, что такой человек написанное мною прочтет. И выявит соответствующую особенность расположений слов. И укажет мне. Да, человеколюбия ради, я верю, он мне напишет!

Поэтому я воспроизвел речи старика полностью, не изменяя в них ни единого слова.

И даже сохранил точное расположение этих невероятных, режущих глаза КРАСНЫХ СТРОК.

Зияющих по местам, где вовсе их не должно быть!

Являющихся ПОСРЕДИ ФРАЗЫ, потому что…

Потому что это ЕЕ печать! ОНА вот так намекает, что ОНА способна в любое мгновение оборвать посреди фразы историю человечества и начать… свой текст.

Нет! Мания!.. Ни в коем случае нельзя поддаваться…

Я не поддамся безумию. Но должен констатировать факт. Во время записи мое перо несколько раз перескакивало – совершенно неожиданно для меня – вниз, и я начинал писать с новой строчки.

Как будто что-то толкало…

Но ведь и это ничего еще не доказывает! Возможно, что ведь и на это существует какой-то речевой код! Какой-то текстовой код… Специалист его вычислит! И напишет мне! И я буду жить спокойно, с уверенностью, что не существует никакой такой Силы


СИЛЫ, КОТОРАЯ ЖЕЛАЕТ, ТЕПЕРЬ, ЧТОБЫ ЛЮДИ ПОЧУВСТВОВАЛИ, ЧТО ОНА – ЕСТЬ.

И ЧТОБЫ ОНИ ХОРОШО ЗАПОМНИЛИ, ЧТО СЛУЧАЕТСЯ С ТЕМИ, КТО ВМЕШИВАЕТСЯ В ЕЕ ДЕЛО.


1991

Механический ангел

И стал я на песке морском и увидел выходящего из моря Зверя… И он сделает то, что всем – малым и великим, богатым и нищим, свободным и рабам – положено будет начертание на правую руку их и на чело их, и что никому нельзя будет ни покупать, ни продавать, кроме того, кто имеет это начертание, или имя Зверя, или число имени его.

Откровение Иоанна, 13:1-17

Трифонова везли сжигать. Все было как у людей. Стильный гроб, спокойная и печальная в меру музыка. И проводилась видеозапись, конечно. Павел – так звали Трифонова – просматривал иногда подобные в день Поминовения. Но лично не присутствовал никогда на похоронах. («Тяжелые переживания заставят и вас быстрее отправиться в этот путь! Поможете ли вы мертвым? Вступайте в ряды Движения За Гуманизацию Ритуальных Практик!») И точно также теперь никто не провожал Павла. Его родные и близкие были участниками Движения и предпочитали отдавать последний долг виртуально.

Все было как у людей…

За исключением одного единственного, однако.

Трифонов был живой.


Еще сегодня утром он бы ни за что не поверил, что это может быть последний день его жизни. Он прибыл к месту работы, как всегда, вовремя. Взмахнув персональным пультом, одновременно и рассчитался за проезд и отпустил такси, одноместный автопилот. («Кемарин Трейдинг» – «Спите не на работе, а по дороге на работу!»)

Но Павел по дороге не спал. Он в это время просматривал «Сетевую Газету»: в салоне имелся встроенный небольшой экран. Внимание Трифонова привлекла очередная статья про живые трупы. (И на сенсации существует мода! Как было на летающие тарелки в середине прошлого века.) Приятный голос пересказывал сообщения очевидцев. Присутствовал сакраментальный набор: ходячие покойники били током, и пили кровь, и распадались в отвратительное зеленоватое месиво

Нет, Павел никогда не верил, конечно, в оживающих мертвецов. Он полагал себя здравомыслящим человеком. По этой же причине не верил он, например, и в хакеров.


Двери заблаговременно разошлись и Павел, являя на лице стандартную полуулыбку, предстал пред очи вахтера. («Знаете ли, вахтер – редчайшая профессия в наше время! Только по-настоящему серьезная фирма может себе позволить…»)

Кивнув редчайшему, Трифонов привычно поспешил к лифту… Как вдруг перед его лицом встретились, предупредительно звякнув, створки. Они как будто родились из ничего, выскочив из панелей стен.

Голос, приятный и раздающийся словно бы сразу со всех сторон, произнес:

– Извините, это служебный вход. Предназначается только для сотрудников компании.


От изумления Павел чуть не упал. А в следующее мгновение был уже у барьера и он орал, уставившись на вахтера расширившимися глазами:

– Какого черта?!

– Выходит, что вы уволены, – с хитроватой улыбкой изрек старик, мгновенно переваривший новость. И с деланным сожаленьем развел руками.

И прямо на глазах Трифонова морщинистое лицо привратника трансформировалось, как сложный жидкий кристалл, из конфигурации «беседую со специалистом фирмы» в конформацию: «разговор с посторонним».

– Но этого же просто не можетбыть! Я ожидал повышения! С чего это ты взял будто я – я! – уволен?

– По-видимому, у вас на лбу так написано.

И в голосе вахтера явно звякнул металл. И проскользнуло некоторое злорадство. Что делать, зарплата Трифонова на фирме была высокой и многие завидовали ему. Однако ничего хамского, следует отметить, в реплике старика не было. Он констатировал факт. Уже лет десять на лбу и правой руке у каждого – «у всякого цивилизованного человека», говорили политики – нанесена была особенная электронная метка: Индивидуальный Номер.

Подобие штрих-кода для человека.

Неповторимый градиент наведенных электронных потенциалов участка кожи.

И не было никакой возможности вытравить сей сокрытый от невооруженного глаза знак. Ни как-либо изменить его. Рисунок потенциалов запечатлевался посредством тонкого оборудования. Он обладал способностью к самовосстановлению. Ни огонь, ни едкие вещества, ни даже трансплантация кожи не могли свести ИН.

Невидимую печать можно было утратить разве что с головой.

Но даже и в таком случае труп идентифицировали по дубликату, нанесенному на правую руку.

Система Номеров позволяла установить личность любого и во всякий момент, и где бы на Планете он ни был. И получать о нем любую интересную информацию.

Даже ту, какую человек уже и сам о себе не помнил.

Ведь Номер был ключом к ПЭД – к Полному Электронному Досье его обладателя.


Введение системы ИН/ПЭД открыло новую эру. Тотальные учет и контроль сделались, наконец, реальностью. Что высвободило резервы, достаточные для, почти что, воздвижения рая на земле… Со многими застарелыми проблемами человечества оказалось покончено благодаря политике Непрерывного Глобального Управления, базирующегося на точнейших данных.

Для целей Управления был возведен колосс не представимой доселе мощности: Планетарный Электронный Мозг. Его ядро представляло собой систему взаимосвязанных сверхкомпьютеров: КОМПЬЮТЕРИЙ. Искусственный мозг Планеты обладал чудовищным быстродействием и памятью практически беспредельной. Он представлял собою компьютер-город… В него поместили Электронные Досье всего человечества… и они составили ничтожную долю процента непрерывно поддерживаемых им электронных вихрей!

Он поминался в разговорах людей так часто, что вскоре появилось и привилось повсюду сокращенное его имя: ТЕРИЙ.


Его резиденция была устроена на дне моря. Точнее – одного из удаленных от континентов участков мирового Океана. Подводные работы съели астрономическую сумму, но именно такое расположение обеспечило наилучшую защиту от метеоритов и террористов.

Географические координаты Терия не знали даже политики. Подводные суда, намеренно или случайно заходившие в Сектор Ноль, уничтожались автоматически и без предупреждения. После жестокой дискуссии – а на самом деле виртуозно просчитанной пропагандистской кампании – Планета согласилась платить кровавую дань ради безопасности своего главного нервного узла.

Подобные жертвоприношения, впрочем, совершались не часто. Навигационные компьютеры судов – как и вообще любые сколько-нибудь мощные процессоры, будь то в море, в воздухе, в космосе или на суше – автоматически поддерживали связь с Терием. И курс, в конечном счете, определял он.


И офисный компьютер фирмы, в которой работал Павел, конечно, был связан с Терием. На предприятии был автоматизирован пропускной режим. И утром этого дня, как всегда, сенсор автоматически считал номер со лба появившегося в проходной Павла. И передал на процессор. А сей последний регулярно обновлял базу данных, сверяя с матрицами, хранящимися в глубинах Терия. И Павел был не допущен. И означать это могло лишь одно: Великий Зверь полагал, что Трифонов на фирме более не работает.

Вот это и разумел вахтер, употребив идиому «у вас на лбу так написано».

– Терий не ошибается! – выдал старик и еще одну, убедительности вящей ради.

– Но почему, на каком таком основании я уволен? – простонал Трифонов.

– Посмотрим, почему вы уволены.


Равнодушно-снисходительный вид, с которым старик нажимал на клавиши, призван был внушить мысль, что будто бы он делает великое одолжение. Но выцветшие глаза блестели от неуемного любопытства…

И вдруг морщинистое лицо привратника во мгновение ока стало белей бумаги.

И жалкие остатки его волос встали дыбом. И заметался взгляд судорожно между лицом Трифонова и монитором и… в следующую секунду вахтер, опрокинув стул, отскочил от перегородки и вжался в стену.

– Терий!.. не!.. ошибается!.. – бессмысленно бормотал старик. И неожиданно отчаянным усилием он перемахнул высокий барьер и помчался по коридору к лифтам.


Трифонов покачал головой и выдохнул. Он был человек практический, и потому не стал строить в уме гипотезы, призванные объяснить столь странное поведение. Он просто перегнулся через барьер и заглянул в монитор.

Нет, у него волосы не поднялись дыбом.

Потому что в те первые минуты Павел не сумел еще в полной мере осознать, что значило для него увиденное.

А на мониторе сияло:

Трифонов Павел Федорович автоматически сокращен как УМЕРШИЙ.


Несколько секунд «умерший» неподвижно стоял и… просто смотрел. А в здании предприятия уже вовсю завывала сигнализация. (Твоя работа, дохлятина! Старый паникер, дебил! Верит в живые трупы, наркоман «Сетевой Газеты»…)

Со службой безопасности фирмы Трифонову связываться не хотелось вовсе. Ведь Павел знал, какие там работают люди. А некоторых он даже рекомендовал и сам.

Тем более, не вдохновляла перспектива общения с блюстителями сейчас, когда в голове стоял полнейший сумбур.


И Трифонов поспешил покинуть вестибюль.

Он отправился… точнее будет сказать, ноги принесли его сами ко входу в знакомый бар. В старый добрый, где укрывался он всякий раз, как только уровень стресса становился чрезмерным и угрожал сказаться на работоспособности.

Это была не лень, а благоразумно рассчитанный маневр опытного работника. Необходимый тайм-аут, который позволял не «сгореть», а, напротив, с удвоенной силой вгрызться потом в ожидающие задания.

Сей навык стал у Павла рефлексом («собака Павлова», х-м…): Трифонов ничего еще не решил – да и в таком ли он был тогда состоянии, чтобы что-то решать? – а самовластный некий автопилот вынес уже его на это приветливое парадное.

Украшенные резьбою створки пропали в стенах, среагировав на появление Павла. Причем исчезновение свершилось под аккомпанемент музыкальной фразы из популярного эротического сериала. Открылся полумрак холла, уютный, и показался в нем, в глубине, проем свободной кабинки, оконтуренный бегучими огоньками. И Трифонов привычно пошел на их зыбкий свет, и сел в кабинке за столик, и в это же мгновение вкрадчивый симпатичный голос пропел ему:

– Кофе и Сеть бесплатно. Меню – правый верхний угол интерактивного экрана. Вам – только лучшее!

Немедленно затем на стене против Павла явился мягко светящийся квадрат. («Бесплатно»… А смог ли бы я теперь заплатить хотя бы даже за кофе?)

– «Калейдоскоп», – проговорил Павел, заказывая подборку чатов.

И тут он ВСПОМНИЛ.


…Все было точно таким же. Кофе. «Калейдоскоп». Лазерный лучик из его пульта упирается наугад в одну из около дюжины помаргивающих эмблемок. И палец прикасается к сенсору… Павел радуется, что ему повезло. Немедленно перед ним на экране то, в поисках чего и явился он в это заведение. Девочка. Она сидит перед монитором своего домашнего – вероятно – компьютера полностью обнаженная. По стриженная предельно коротко. Они встречаются взглядами. («Интерактивные экраны «Тен» – поцелуй сквозь пространство!»)

– Я все же здесь не одна? Кто-то заходит иногда еще в этот чат… Наконец-то!

Затем она какое-то время рассматривает его в упор, молча. Насмешливо улыбаясь и чуть склонив голову на плечо, в точности, как если бы она позировала для фотографии. (Недурна! Немного перебирает со своим боди-артом. Зато какой стильный бюст! Похоже, работа «Конти».) Павел старается придать своему лицу выраженье алчной и дружелюбной хищности. (Срабатывает почти всегда.)

– Павел.

– Алла, – звучит в ответ. – Итак? Вы приглашаете меня к себе, сэр?

И пред внутренним взором Трифонова разверзается ад. В который обратилась бы его жизнь – стараниями, в основном, тёщи – если бы… И невеселые эти мысли зримо омрачают его чело, вероятно, потому что в это же мгновенье Алла смеется. Искренне, от души.

– Понятненько! Я испытала на своей шкуре. Нет ничего более тошнотворного, чем ревнивцы! И что же нам тогда с тобой делать, мальчик? Рассчитывать на гостиницы не приходится. Еще не кончился этот чертов Невиртуальный Конгресс, по которому почему-то сходит с ума весь город. Подругам я уже поперек горла с романтическими визитами… Ладно! Ты вроде бы не производишь впечатление прилипалы. Рвани ко мне! Но только если ты сможешь добраться быстро. Иначе кайф будет сломан… А может быть – и не только кайф.

Он произносит адрес.

– Я – молния! – ослепительно улыбается Трифонов, отключаясь.


Но все-таки не получилось настолько быстро, как было нужно. Во всяком яблоке есть червяк… на всякий «эппол» свой вирус, как говорят поклонники ветеранов рынка…

– Стивен, я объясню! – необычайно высоким голосом вскрикивает вдруг Алла, адресуясь к фигуре, бесшумно появившейся на пороге спальни. – Пойми! Я только на минуточку вошла в чат, и…

– …и чат, на минуточку же, вошел в тебя!!! – симметрично подхватывает муж с интонацией стремительно вскипающей ярости.

Но Павел не вникает в перепалку супругов. Его практический ум занимается оценкой противника. Потому что, как справедливо полагает он, столкновение неизбежно.

У Стивена мускулистые руки. Пожалуй – слишком: какие-то неестественно рельефные бугры мышц. Похоже, это результат приема таблеток. А значит – ерунда, бутафория, мужская косметика. Никакой особенной силы удара ожидать не приходится.

Заслуживает внимания и лицо. Его черты позволяют, обыкновенно, определить, каков темперамент в драке. У этого физиономия туповатая и решительная. И… и… знакомая? Нет, но она определенно что-то напоминает… Ба, да ведь это же близнец Марльборовского Ковбоя! Не вызовет удивления, если сейчас он достанет из кармана, как в ролике, красно-белую пачку, прищурится, улыбнется, и скажет…

А Стивен в это время достает из кармана парализатор.

Прищуривается и говорит, улыбаясь:

– Штука не очень мощная. Минут пятнадцать, не более. Но я вам гарантирую незабываемые мгновения!

(«Минздрав предупреждает, курение…»)

И Марльборовский Ковбой медленно поднимет оружие, наслаждаясь эффектом.

Вот именно это его желание насладиться эффектом спасает Павла. Под одеялом Трифонов нащупывает и крепко схватывает руками углы подушки. (Кому-то может показаться забавным такое средство самозащиты… но мне-то не до забав!) Крутнувшись и одновременно сбрасывая с постели ноги Павел, как можно более резко, ударяет подушкой по поднимающемуся парализатору.

Такого Стивен не ждет. К тому же пластиковый компактный цилиндрик трудно, в отличие от пистолета, прицеливаясь, взять крепко.

Короткий противный звук – подобие того, что издавали некогда бормашины – наполняет комнату. У Павла немеют вдруг и «теряются» пальцы правой ступни. Но парализатор выбит и падает, ударившись в стену спальни. И тогда Павел, не тратя драгоценного времени, возвратным быстрым движением бьет Стивена боковым в челюсть. Противник опрокидывается на пол. Трифонов едва и сам не теряет равновесия – подводит «отключенная» ступня. (Жаль, невозможно видеть, куда парализатор упал. Попробую добраться до собственного, в кармане куртки. Тогда смогу спокойно уйти…)

Но тут внимание Трифонова привлекают неуверенные движения на полу поверженного противника. Он, кажется, пытается встать. При этом его ладони слепо елозят по полу. Он осторожно садится и обращает свое лицо к Павлу. И сердце победителя в альковной схватке делает перебой.

Потому что на него с полу глядит не Стивен. Или как будто Стивен, во мгновение ока, непостижимым образом, вдруг оказался лишен лица.

Павел не в состоянии понять, как это обыкновенный удар, к тому же нанесенный из неудобного положения, причинить мог… такое.

Четыре симметричных разреза заливают кровью глазные впадины, шею и подбородок. Они напоминают разошедшиеся вдруг послеоперационные швы.

И Трифонов понимает, внезапно: а это ведь и есть швы, раскрывшиеся в результате его удара! Чертов пижон оказался недавним клиентом косметической фирмы. («Лицо от „Стенто“ – выберите СВОЕ лицо!»)

И Стёпа (или как его там?) выбрал – в качестве своего – лицо Марльборовского Ковбоя. Чтобы называть себя Стивен… (Подобная операция стоит сумасшедшие деньги. И если будет предъявлен иск…)

– Я… аоу ибя… АЕУ!!!

Похоже, Павел умудрился еще и вышибить ему зубы. (Час от часу не легче… «Зубы от Капитонова! Такими вы разгрызете ЛЮБОЙ орешек!») Трифонов не задумывался тогда, что именно пытается сказать ему человек, которого лишил он лица. Трифонов не преминул побыстрее убраться с места инцидента и тем – полагал он тогда – исчерпать его… Но теперь, сидя перед наполовину опустевшей чашечкой кофе, прокручивая на внутреннем экране «запись» воспоминаний, Павел расшифровал легко:

«Я… закажу тебя… ХАКЕРУ!!!»


Все сделалось теперь ясно. (Так вот, что попытался тогда произнести Стивен! Каков же идиот! Ведь гонорар хакера, говорили те, которые верят в них… Впрочем, если человек выкидывает деньги на операцию, не нужную для здоровья…)

Итак, оскорбленный муж заказал Павла хакеру. (А все-таки они существуют… Бред… нонсенс!) Для хакера не составило труда узнать Номер Трифонова. Сначала он, вероятно, вскрыл базу данных местной Управы. Забрался в память видеодомофона известного подъезда в известном доме. И запросил, кого пустили из такой-то квартиры приблизительно в такое-то время. И выведал у сенсорного контроллера подъезда Номер этого гостя. («Голосуйте за Тредьяковского – отца непревзойденной Программы по борьбе с терроризмом и квартирными ограблениями!») А затем уже началась основная работа хакера.

Невыполнимая, как это до сего времени полагал Павел: ПРОНИКНОВЕНИЕ В ТЕРИЙ. Взлом Полного Электронного Досье Павла Трифонова. (Досье… Называется это так, но представляет собой, на практике, много большее. Потому что реально ПЭД – это рукотворная матрица твоей дальнейшей судьбы. Казалось бы, Досье всего лишь фиксирует события твоего прошлого. Но ведь оно же, фактически, предопределяет будущее. Подобное имело место во все эпохи, когда существовало какое-либо администрирование. Но вот случился «век электрона» – и предопределение это стало ежемгновенным и неуклонным. Ведь современный человек окружен всевозможнейшими компьютерами, повсюду и постоянно. По сути, эти устройства и составляют, все в совокупности, его среду обитания. И данная среда реагирует на любого конкретного обитателя в точном соответствии с тем, что зафиксировано в его Досье. Компьютеры постоянно заглядывают в ПЭД «сквозь» Номер на твоем лбу. И если хакер запишет в ячейку твоего Досье, что ты, например, умственно отсталый… или – что ты преступник… ИЛИ…)


Чашечка из под кофе была пуста. Павел поворачивал ее в руках, совершенно бездумно.

– Прекрасно, Стивен… – медленно цедил он сквозь зубы, обнажившиеся в оскале отчаяния. – «Благодаря» тебе я живой мертвец. Ладно… Мертвец – я приду к тебе. (Совсем как любит изображать пошлая «Сетевая Газета».) И буду бить тебя током. И пить из горла твоего кровь… Потому что ведь ты лишил меня возможности употреблять какие-либо другие напитки. Я даже не могу ничего себе заказать в этом баре. Компьютеру за стойкой придет ответ, что мой личный счет заморожен. По причине смерти обладателя его… Вот разве только еще чашечку бесплатного кофе!

С последними словами Павел размахнулся и швырнул этой самой чашечкой в подмигивающий ему эмблемками «Калейдоскоп». Он в следующий миг пожалел об этом, но было поздно. Заряд переполняющей его ярости оказался так силен, что чашечка пробила армированное стекло. И повредила дорогой интерактивный экран, погасший с легким хлопком.

– Извините, – немедленно произнес идущий как будто сразу же со всех сторон голос. – Ваши неосторожные действия повлекли материальный ущерб. Мы вынуждены…

– Пошел…! – вскакивая, заорал Павел. Как будто бы какая-то багровая пелена застилала его глаза. Уже ничего не соображая от охватившего его гнева он пулей вылетел из кабинки и ринулся прочь из бара.


Возможно, компьютер заведения не успел сомкнуть перед Павлом створки выходной двери. Но более вероятно, впрочем, что электронный мозг посчитал адекватной иную тактику. На улице перед взбешенным Трифоновым в момент предстал самурай. («Гусеничные полицейские «Самурай»! Удержание и захват! ОНИ-ТО НЕ ПОТЕРЯЮТ ГОЛОВУ!!!»)

– Вы обвиняетесь в нанесении материального… – загудело из защищенных внушительными решетками динамиков полицейского робота.

Ответом разъяренного Павла была мгновенная серия ударов по возвышающемуся перед ним корпусу казенной машины.


Такого рода действия не считались противоправными. Гусеничные полицейские последнего поколения имели даже амортизирующее покрытие, чтобы атакующий не поранился. Специалисты по полис-психологии полагали, что, избивая самураев, граждане эффективно сбрасывают нервное напряжение. А значит, полицейские машины итаким образом служат прямому назначению своему – предотвращению преступлений. Причем – не требуя дополнительных затрат. Ведь эти роботы устроены были столь прочно, что повредить их возможно было разве что с помощью базуки.

Тем более не заходило речи об ущербе моральном. Самурая «одушевлял» процессор, и притом весьма примитивный. Способный выполнять лишь ограниченный набор функций. Центральною из которых было – надежное поддержание, при любых обстоятельствах, бесперебойной спутниковой связи с Терием.

Говоря откровенно, полицейский робот являл собою всего лишь радиоуправляемый манипулятор Планетарного Электронного Мозга.

Карающую руку его…

С момента подключения систем типа «Самурай», «Легион» и подобных Терий перестал быть лишь изолированным секретным городом на дне Океана. («Свершилось!!! Зверь ВЫХОДИТ ИЗ МОРЯ! Какие ошеломляющие…») Задействовав силовые роботы, Терий уже напрямую держал Планету в руках.

В миллионе рук.


Был и еще резон разрешать использование самураев как средство для успокоения нервов. Подобным образом «отрывались», как правило, агрессивные. А именно к таковым и принадлежало большинство объявленных в розыск. И вот, все полицейские роботы были запрограммированы включать, в ответ на получение первого же удара, сенсор, который считывал Номер. А далее следовал незамедлительно и запрос по спутниковой связи. После чего самурай действовал соответственно информации, которую предоставлял Терий. То есть, полицейский робот – или производил задержание; или оставался пассивным, позволяя и дальше использовать себя в качестве боксерского тренажера; или…

Талию Павла обхватил стремительный гибкий манипулятор, напоминающий щупальце.

– Адвоката! – закричал Трифонов. – Я требую, чтобы ты связался с моим адвокатом, чертов ходячий гроб!

Некоторые прохожие оглянулись. И поспешили дальше своей дорогой. (Обыкновенное задержание. Стандартная реакция арестованного. Не о чем беспокоиться!) Но самурай оставался нем. Он словно бы о чем-то задумался. Павел знал, подобные устройства не могли думать, какой ты смысл ни вкладывай в это слово. И ступор самурая мог означать лишь одно. Что у него происходит, в данное время, интенсивный диалог с Терием.


Полицейские роботы устроены были так, что всякая их активность декларировалась бегущей строкой, вмонтированной по сторонам корпуса. Благодаря такой особенности конструкции все желающие могли получить информацию о мотивах действия самурая в данный момент. А также о параграфе Кодекса, обосновывающем законность действия.

Вот эта бегущая строка и оказалась прямо перед глазами Трифонова, притиснутого к холодному корпусу самурая манипулятором. И Павел прочитал хвост убегавшей фразы: …идентифицирован Терием как погибший в результате недавнего несчастного случая.

Строка бежала и дальше: Однако наблюдаю мускульную и речевую активность Номера. Это дает основание произвести повторный /контрольный/ запрос. Произвожу повторный /контрольный/ запрос. Номер повторно идентифицирован Терием как погибший в результате недавнего несчастного случая. Ответ аналогичен предшествующему. Таким образом, ошибка связи исключена. Следовательно, наблюдаемая активность полностью обусловлена эффектами остаточного мышечного напряжения трупа. Покойный, причина смерти которого установлена, подлежит немедленной транспортировке в ближайшее похоронное бюро. Для обеспечения удобства транспортировки предпринимаю подавление остаточной мышечной активности трупа парализатором.


Встроенный парализатор самурая обладал мощностью много большей, чем любые гражданские. В единое мгновение Трифонов перестал ощущать все тело свое вообще. Физические чувства улетучились так стремительно, что Павел не успел даже ощутить сожаления по поводу неспособности шевельнуть рукою или ногой. Он словно бы превратился в миг в чистое сознание. И – в этом неожиданном и новом состоянии обнаружил, с легким лишь удивлением, что не особенно и волнует его дальнейшая собственная судьба.

По-видимому, интенсивное парализующее излучение обладало своеобразным наркотическим действием. Все приходившие теперь в голову Павла мысли носили легкий, отвлеченный характер. (Я раньше даже и не представлял себе, что можно размышлять о чем-либо таким образом. Ведь если постоянно ты куда-то спешишь… Итак, теоретически существование хакеров невозможно. Мощь Терия неисчерпаема, и в состоянии он защитить себя от любого взлома. И тем не менее они существуют. Из этого можно сделать лишь один вывод: сам Терий им позволяет существовать. Однако для чего ему хакеры? Вероятно, они ему нужны в качестве санитаров этого виртуального леса. Лесные санитары… так в экологии называют волков. Или, вообще, хищников, без которых не возможно здоровье леса, как целого. Вот, волк уничтожает оленей. Отдельно взятый олень, конечно, не видит в существовании хищника ничего хорошего. Но если бы олени очень размножились, они бы слишком быстро съели весь ягель. Его покров не успел бы восстановиться вовремя. И тогда бы олени вымерли с голоду. Все олени… Конечно, Терий не позволяет хакерам взламывать что-то важное. Например – программное обеспечение самого Терия. Но регулярно он попускает им добираться ровно до того количества жертв, какое необходимо, чтобы на Земле не произошел демографический взрыв. А что еще мог бы Терий противопоставить этому взрыву? Войн нет. Болезни и эпидемии сделались чем-то вроде музейной редкости. И даже если тебе, скажем, отрубят голову, бригада реаниматоров-парамедиков имеет неплохие шансы приставить ее обратно… Наверное, Планетарный Электронный Мозг делается иногда и сам себе хакером. В таких случаях, когда активность каких-либо Номеров принимает формы, способные помешать поддерживаемому им на Земле режиму. Тогда в соответствующих ячейках матриц вдруг просто появляется соответствующий сигнал /умер/. А дальше актуальное состояние Номера, так или иначе, «само» уже приходит в соответствие с измененной матрицей. Например, посредством встроенного парализатора самурая и крематория.)


…Ко времени, когда гражданин Трифонов Павел был облачен в строгий костюм из прессованной крашеной бумаги и увозил его медленный катафалк, – он был исполнен уже состояния совершенной ни-к-чему-не-причастности. Его сознание фиксировало остраненно ток мыслей, и в остраненности этой подобно было сознанию маленького ребенка, когда, присев на корточки около городской лужи, следит перетекание по ее поверхности радужных бензинных разводов.

Но содержание мыслей было не детским вовсе. И вряд ли бы вообще Павел мог указать возрастной период, в который он имел склонность созерцать такого рода материи. Ну разве что очень краткий… но, видимо, особенное состояние сознания, в котором он пребывал, имело свои права. (…Мы сами того хотели. Все наше общество навязывает нам жить, как будто по учению саддукеев. Навязывает вольно или невольно, насильственно или исподволь. Что общего мы можем иметь с адептами иудейской секты, с которой спорил, на суде тысячника, мой покровитель небесный? Разве не противоположная вера у нас, чем у них, которые утверждали: «ни духа, ни ангела, ни воскресения»?[1] Но мы теперь так живем, как будто не рассматриваем уже себя как неповторимых и вечных. Мы существуем, как просто популяция в дебрях виртуального леса. И каждому не нужен теперь свой ангел хранитель. Нас охраняет Механический Ангел. Один на всех. И перед которым мы все равны.)


Павел не почувствовал боли. Ужасный жар крематорной печи казался ему теплом. Приятным теплом камина, когда протягивают к огню озябшие усталые руки.

А самого себя он чувствовал в этот миг свечой.

Оплывающей…


2002

Страшный снаряд

(сон)

Они несут ее, удерживая плат за четыре угла… Она говорит. Слова ее вырываются изо рта пузырями крови.

И кровью же пропитались ее борода и волосы, они лоснятся в свете серо-белого неба, а по нему бегут быстрые, тяжелые тучи… Кровь ее проницает плат. И падает, обрываясь вязкими каплями, вниз, в текущую под ногами землю, и впитывается в рябой снег.

Глаза отрубленной головы открыты. И поворачиваются в орбитах, но, кажется, ничего не видят. Она спешит говорить, она захлебывается кровью, но слов не слышно.

Какое-то сооружение приближается, возвышаясь над стелящейся по земле дымкой.

Баллиста.

Около нее суетятся люди в мятых доспехах и вымокшей меховой одежде. Тянут веревки. Медленно разворачивается окованная деревянная чаша, огромная, закопченная, напоминающая грубо выдолбленный великанский половник.

А голова подскакивает на плате, трепещет, бьется, и говорит неслышимые слова быстрее, и все быстрее… словно бы боясь не успеть.

Среди обломков ее зубов мелькает почерневший язык. Принесшие платок сближают его углы. Завязывают их в узел, затягивая как можно туже. И поднимают этот вздрагивающий узел, причем с огромным усилием, как если бы внутри была не голова человека, а равное по размеру свинцовое ядро, – и вбрасывают его в чашу.

Слышится глухой стук. И сразу же баллиста срабатывает. Чудовищная ложка взвивается и застывает вертикально, дрогнув, а маленькая черная точка удаляется в сером небе.

Стоящие у баллисты становятся вдруг расслабленными, поникшими. Движенья их тяжелы, замедленны, и будто бы они едва не валятся от усталости.

И все они смотрят вдаль, в одну сторону. Там, посреди оснеженных блеклых полей виднеется город – смутно, словно сквозь пелену дождя. Похоже, он обнесен темной деревянной стеною с башнями.

И вдруг ярчайшая вспышка возникает из его середины и накрывает его собой.

И падает после тьма. И делается вообще ничего не видно.

И только волна огня, словно бы круговая волна от канувшего в пруд камня, идет от города.

Она подходит все ближе. И перед ней летит раскаленный ветер, и слышны стоны.

И вот на фоне этой волны зияет, чернеющая, угловатая рама брусьев. И растворяется. И не остается уже ничего, ничего кроме этого исступленного, плавящего огня…


2001

Лезвие осознания

Долгие удары молотом утомили меня, и вот, я задремал, вглядываясь в огонь, присев у моего горна.

И пелена сновидения начала уже ткаться перед глазами…

Вдруг ясный стальной удар – пришедший, как удар колокола – разъял сон.

Я встал и оглянулся вокруг. Я увидел: все в кузнице оставалось таково в точности, каким я его оставил. Темная наковальня… молот, к ней прислонившийся… и наискось лежащий на ней клинок, вот только что мной оконченный.

Какие странные блики, вдруг я заметил, отбрасывает на его сталь прядающий огонь!


Вдруг сердце заспешило у меня так, что я невольно положил руку себе на грудь.

И капельки холодного пота – немыслимая вещь в кузнице – выступили у меня на висках.

Я вспомнил.


Я сделал много мечей. И ратники похваляли моих детей, и мы распили с ними не один кубок. А это что-нибудь значит, когда бывалые гридни приходят поговорить с оружейником. Рассказать, почему они до сих пор говорят и ходят.

Но тот, который заказал мне сей меч, не был воином. Иное было у него ремесло: колдун.

И меч сей нужен был ему для колдовских целей.

И приказал он выбить на клинке руны, сообщающие мечу особую, непосюстороннюю силу.

И я нанес эти знаки… И вот, я вспомнил: колдун предостерегал меня. Говорил: насади рукоять – немедленно. В то самое же мгновение, как только будет рожден клинок, имеющий начертание. Потому что иначе сила меча проснется, не ожидая, пока его возьмут в руку. Ведь руны означают имя меча. И оно – Осознание. И знай: он обоюдоостр, меч именем Осознание. Он делается слугою, когда управлен в ножны и рукоять. Но бойся – говорил мне колдун – лезвия Осознания!


Я вспомнил предостережение слишком поздно. Ведь я не сотворил этого – не насадил рукоять немедленно на клинок! И вот он смотрит мне теперь в глаза – голый шип… Шип?! А я ведь оставлял клинок острием к себе, как разогнулся и пошел отдохнуть – присесть на деревянный чурбак.

Я понял, почему произошел звон.

Я вскрикнул и отшатнулся! – прозвенев снова, лезвие поднялось в воздух.

И замерло в свете горна. Не двигаясь. Наклоненное под углом, чуткое. Выглядящее так, как будто оно… прислушивается.

Блистающее острие целилось в мою грудь.


И ужас, неземной и тяжелый, как лапы хищного зверя, неслышно подошедшего сзади, сдавил мне сердце. Непроизвольно я поступил также, как обыкновенно в лесу, если чувствовал, что грозит опасность: я резко свистнул. И распахнулись тут же створки окна, и в кузницу, ощеривая в прыжке пасть, метнулся сторожевой пес. И сразу я пожалел: что могут его клыки против острой, тяжелой стали? Зверь властен остановить зверя. И человека может остановить, но вот – лезвие пробудилось… и тени перед ним человек и зверь!

Клинок поднялся еще чуть выше, слегка покачиваясь. Его острие описало медленный полукруг, и при этом шип, который предназначен для рукояти, описывал, соответственно, полукруг меньший. Как если бы насажана уже была рукоять и ее держала невидимая рука – испытывая клинок на вес, проверяя правильность распределения массы.

Но нет. Мне это только представилось – невидимая рука… Мы склонны подгонять новое, вдруг открывающееся глазам, под уже известное. Или хотя бы тому подобное. Движение же клинка не было таково. Он жил… ведь он стоял в воздухе, как стоит рыба, неподвижно, в потоке. Поигрывал сам собою… Да, он… пробовал себя сам!


Пес прыгнул. Страх перед неизвестным – как странно – не удержал его. Видимо, им овладела ненависть к неизвестному – то единственное, что позволяет преодолеть сей страх. Усиливающаяся дрожь била, не отпуская ни на мгновение, мои члены. Я видел происходящее совершающимся донельзя медленно. И острота зрения возросла вдруг так, что я различал волос, плывущий в воздухе… что увидел, как разрубило его надвое в неудержимом своем стремлении острие!

Они встретились – летящее вперед тело моего пса и этот живой клинок. И тело было отброшено. И… в воздухе замерла сталь, мой зверь – еще оставался жив, но я видел, насколько непоправимо глубоко лезвие вскрыло плоть!

И это было единственное мгновение моей жизни, в которое и я тоже пережил ненависть к неизвестному. Разделил чувство, роднящее существа земли, но бывшее для меня – до сего – немыслимым.


Однако и тогда я, как помню, не до конца сроднился со всем живым. Ведь ненависть не дала безумия, краткого багрового исступления, в котором сгорает разум. Притом, что мои глаза наблюдали страдания существа, мной вскормленного. И я бы согласился с людьми, если бы способен был в этот миг думать о постороннем. С людьми, которые шептали вослед за моей спиной: «а все-таки он не наш – он кузнец…»

Безумие ведь не различает, а я вот знал, за что ненавижу меч. Нет, не за самый даже удар его, а за то, что неумело был нанесен, что не получилось у лезвия отобрать жизнь чисто, не заставляя платить страданием.

И почему-то я верил, что справедливо будет сказать про этот живой клинок: не сумел. И клеветою было бы заявить, что не захотел он.


Тяжелый предсмертный крик вышел из горла пса, и остановились глаза его, а я понял, что от бессилия кричу сам, и был не в состоянии унять вопля, покуда ни ударила распахнутая дверь в кузницу: ворвался мой подмастерье, решительный и нескладный, но много более молодой и сильный, чем я.

Грозящее острие вновь целилось в мое сердце.


Раскрыв от изумления рот, крестом перечеркнув грудь, мой ученик бросился, задрожав от ярости, на ненавистный неправильностью своей предмет. Он протянул вперед руки, желая схватить клинок, плавающий в воздухе, и сломать.

Я видел, как она выскользнула, дразня, прямо из под его пальцев, живая сталь. Коварный клинок покачивался теперь в воздухе между ним и мною, мгновение назад проскользнув у него под локтем. И подмастерье мой медленно, как это казалось мне, разворачивался к нему. Клинок поднялся чуть вверх…


Я понимал, что готовится. Глаза моего ученика пылали безумным гневом. Завершив разворот, он сделал глубокий вдох, явно собираясь вновь прыгнуть.

И в этот момент его, от плеча и до самого бедра, наискось, развалил меч.


Три страшных предмета лежали на полу около моих ног: предмет, который был зверем, и два предмета, бывшие, вот только что, человеком.

Грозящее острие вновь целилось в мою грудь.


Я сделался равнодушен. Они сгорели в этой груди, испепелив даже и самое себя, страх и ненависть. И лишь какое-то отрешенное, холодное удивление загадывало уму загадку: как это он убит, ученик? Нездешней силой разрублена его грудь, а ведь он ее, только что, защитил крестом…


Да, ужас выжег и самое себя, как встречный пожар. И канул и оставил душу мою спокойной, как пепелище… Тогда я осознал и некую еще странность. Передо мной лежали убитые; их раны были ужасны… но почему же из этих ран не пролилась кровь? Я наклонился над ними. Быть может, они не умерли? Или… может быть, они и не были никогда живы… здесь? И это только незнание мое о них – умерло?

И снова прозвенел меч.


Я вскинул на него взгляд. Как может он извлекать из воздуха этот звон? Глаза остановились на двери, теперь распахнутой. И сразу онемел ум – и остановились какие-либо вопросы. И сердце…

Женщина моя переступила порог и шла, не отрывая глаз от клинка, чтоб стать между мной и сталью.

Она дошла и остановилась посреди предметов, валявшихся на полу, не заметив их.


Она читала молитву.

Я думал, будто бы в предшествующие мгновения испытал ужас – от первого и до третьего звона стали. Но нет… ужас опрокинулся в мое сердце лишь вот теперь! Броситься на нее. Повалить на пол. Закрыть ее своим телом… Но сделать этого я не мог! – предательское, остановилось у меня в груди сердце.


Я видел, как из-за плеча ее полыхнула маленькая алая молния… и острие – точка, где сошлись лезвия – выглянуло между ее лопаток.

И снова не пролилась кровь.


Я уцепился взглядом за вздрагивающий, висящий в воздухе… высвободившийся клинок. Направленный в мою грудь. С какой-то даже отрадой впивался зрачками в блеск… впивался зрачками в блеск… впивался зрачками в блеск… чтобы не опустить глаза – на пол.


И сколько же прошло времени для меня? И мне подумалось вновь, что только вот теперь я пережил ужас.

Теперь. И не было на этот раз от него исхода! Какой же демон, хозяин какого ада заставил меня произнести в сердце моем вопрос: а если бы я знал наперед – взялся ли бы я тогда исполнять заказ? или бы я выгнал тогда колдуна, с проклятиями, из моего дома?

И вот, я различил шепот в сердце своем: не выгнал бы.


Я проклинал свое сердце. И час зачатия своего… И, в безумии, я проклинал Бога, который вкладывает в свои создания сердца чудовищ!

И вдруг я произнес громко – и неожиданно для себя – слова, глядя на приближающееся острие. И даже то не я произнес, а словно бы это Кто-то приказал сказать их моему голосу:

– Ты отобрал у меня и зверя, и человека. И самую мою душу. И даже моего Бога ты хочешь, вроде бы, у меня отнять… Ты не оставил мне здешнего ничего. И вот – я более уже не боюсь… свободы. Доверши дело!


И, только я сказал это, как сразу вдруг потерял из виду блестящее острие.

Оно неведомо куда кануло, а вот шип, что предназначен для рукояти – он оказался близко перед глазами. И в это же мгновение заскользил, стремительно ускоряясь, куда-то в сторону. Он оставался в центре моего зрения, этот шип, но словно обегал круг… огромный!

Он сокрушал стены. Легко, как вспарывает разогретый нож масло. И открывался свет…

И вот он перечеркнул свой собственный же след пустоты, сей шип – и потолок рухнул! Или, наоборот, это я, каким-то образом вознесенный вверх силою вращающегося клинка, разбился – в ослепительной огневой вспышке! – о балки свода.

* * *

Так это мне показалось. Но не было оно так. И не успело истечь мгновение, которое я принимал за вечность, а я уже это понял.

На самом деле была дорога. Петляющая. От кузницы и до церкви.

Знакомая до того, что каждый ее изгиб я даже уже и не помню, когда не знал.

И я стою на дороге. Солнце и Луна светят… Нет – я не стою, я двигаюсь по этой дороге и… тоже нет!

А было: я не стоял и не шел по этой дороге – я просто был.

Потому что эта дорога шла через бытие меня. Я был я. И я был эта дорога. И… да, я был и мой ученик! Радующийся и невредимый, он тоже был на дороге, как был и я.

Как я, но – между мною и кузницей, не изменившей свои всегдашние очертания. А между учеником и кузницей, радующийся и невредимый… мой пес. И зверь мой тоже был я!

И ученик подошел ко мне – хотя он оставался на месте – мы взялись за руки.

И прежде мы постоянно хотели с ним взяться за руки. Только раньше – не здесь – мы сделать этого не могли.

И пес мой бежал ко мне – и оставался на месте – и становился на задние лапы и клал передние мне на плечи. Так ластиться ко мне он стремился всегда и раньше. Но редко я позволял ему, ведь я знал: хозяин и повелитель его, я должен быть строг.

Но вот я обратился в другую сторону. Не оборачиваясь. Не отпуская руку ученика и продолжая все чувствовать язык пса на своем лице. И увидел: женщина моя – невредимая… радующаяся… – здесь, на этой самой дороге!

И я увидел: она… между мной и церковью. Как это я не понимал раньше? Она – между мной и церковью… потому что она есть я… и она – ближе к церкви.

Вот я иду к моей женщине – и остаюсь на месте – и уже вот… мы обнимаем друг друга! И больше никогда между нами не будет недобрых слов…

И мы смеемся друг другу. Ну, то есть, это я смеюсь над собой: как же это я сумел думать, что могут они куда-то от меня деться? Мой человек… и зверь мой… и… самое дыхание мое – мое сердце, моя душа!

Ведь это ли не есть я?!

Вот светят оба Светила, и в их едином луче я могу различать все ясно. Я вижу в их едином луче, что не уходит ничего из того, что есть.

И так оно есть всегда… Только, когда светила восходят на небе то одно, то другое, как это и бывает обычно, сущее принимает разные формы. И формы – то появляются или же исчезают, но может ли исчезнуть у меня то, что само есть я??

Тогда я различил колдуна. Как будто бы дождавшись этой мысли моей, он появился вдруг на дороге со стороны кузницы.

Вот поравнялся он с моим зверем, не предложив ему ничего. И он оставался с ним; и двинулся сквозь него дальше…

Вот – миновал он ученика, и проницая его и все-таки оставаясь с ним, и я видел: они смотрели в глаза друг другу…

И вот приблизился он ко мне. И стал рядом…

И что же это я говорю – стал рядом? Ведь рядом он был всегда, мой колдун… И это тоже был я!

Я видел, как протянул колдун руку к моей груди.

И только лишь тогда я заметил: сверкающий клинок Осознания, пронзая меня насквозь, вздрагивает у меня в груди, проницая сердце.

И, улыбаясь, колдун извлек из моего сердца заказанный им клинок. И миновал он меня, унося его. Но все-таки живая сталь Осознания оставалась в сердце.

Ибо ведь оно – сердце – оно и было рукоять заказанного меча! Этого не ведал колдун, а так оно испокон: нерукотворная рукоять объемлет этот клинок… могущественный, но рукотворный.

Блестело лезвие Осознания на его плече, и он шел…

И женщина благословила его. И он преклонил колена. И оставался с ней; и шел дальше.

А я смотрел ему вслед. И видел: какая-то темнота, как огонь, течет – встреч ему и по обе стороны от его дроги.

И странно мне это было, поскольку никакой тьмы раньше не замечал я здесь, в едином луче Светил, и даже никакой тени.

Я видел, как выгорает трава по краям дороги – там, где проходит тьма. И некоторые языки тьмы были подобны зверю, а некоторые – человеку.

Среди же этих людей, сделанных из огня тьмы, были и подобия колдуна. И были мои подобия, но было мне хорошо известно: ни эти, и никакие другие рода испепеляющих языков не есть я! Я есть и человек, и зверь; я есть я, и я есть моя душа; и я же есть мой колдун, стремящийся искать дальше. Но вот разорвал клинок, им заказанный, стены моей тюрьмы. И я знаю: испепеляющий мрак – какую бы он форму ни принимал – не есть я!

А языки темноты росли, приближаясь. И схлестывались они над его дорогой, и воздух устрашенный дрожал, как будто бы дорога эта была – раскаленный горн.

Но все-таки не останавливался колдун. И шел. И я видел: которого я называю колдун – он был уже не таков. И нес перед собой меч, удерживая его крепко, двумя руками.

И даже и не он шел, а шел через него самый путь – не важно, что там клубится по сторонам его – от кузницы и до церкви.


2005

Примечания

1

«Ибо саддукеи говорят, что нет воскресения, ни ангела, ни духа…» (Деяния Св. Апостолов, 23:8.)


home | my bookshelf | | Лезвие осознания (сборник) |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу