Book: Прилив



Сэм Льювеллин

Прилив

Дэйву Барнетту

Глава 1

За окном с безоблачного неба светило солнце и «Серебряный оркестр» Пултни, устроившись близ слипа,[1]исполнял отрывки из произведений Гилберта и Салливана. В мастерской было жарко, пот застилал мне глаза и стекал под пылезащитную маску, пока я обрабатывал ножовкой закупоренную бутылку шампанского, зажатую в тисках на верстаке.

Мэри, мой секретарь, просунула в дверь свою пышную с проседью голову и объявила:

— Прибыл французский посол.

Я снял маску, сбросил белый комбинезон, поправил галстук и стряхнул стеклянную пыль со своей спортивной куртки и черных блестящих мокасин, какие судостроители надевают по особо серьезным поводам. Затем осторожно вынул бутылку из тисков и шагнул в ослепительный свет дня.

Повсюду виднелись флаги, развеваемые легким восточным бризом, обычным в конце июля. Кругом толпились люди — всегдашняя группка местной знати Пултни, расположившаяся насколько возможно вдали от оркестра и перетирающая слухи о парусных гонках. И стайка людей в кожаных куртках с камерами и микрофонами от французского телевидения, от «Пари матч», столпившаяся вокруг длинного черного автомобиля, на котором, должно быть, и приехал посол. И еще всякого рода спортивные журналисты и просто зеваки, праздно снующие в ожидании, когда же наконец закончится скучная официальная часть и можно будет приступить к выпивке.

Крепко держа в руках бутылку шампанского, я быстро пробрался через толпу в направлении центра ее притяжения, находящегося на вершине слипа: яхты с мачтой, возвышающейся над стайкой ласточек, и лоснящимся рыбообразным корпусом из черного пластика, отороченного желтым металлическим листом. Судно «Аркансьель»[2]было последним детищем моей судостроительной мастерской «Яхты Сэвиджа» и причиной всей этой суматохи.

Я поднялся по ступенькам на помост вблизи носовой части лодки привязал надпиленную бутылку к веревке и поставил в специально предназначенный маленький ящичек.

Толпа, колыхавшаяся внизу подобно пшеничному полю, вдруг расступилась. Двое мужчин и две женщины направлялись к помосту, а перед ними вертелись, клацая затворами, полдюжины фотографов и три телеоператора. Это шествовали посол в темном костюме и его жена, смуглая женщина в платье колоколообразной формы, сконструированном таким образом, чтобы в нем можно было выглядеть свежей, опрятной и сексуальной одновременно. С ней разговаривал, вызывая ее улыбку, мой старый друг Тибо Леду — новоиспеченный владелец «Аркансьеля». Тибо был невысок, но выделялся широким разворотом плеч. Он смахивал на голубоглазого цыгана, бродягу, или пирата, или циркача. В свое время ему довелось побывать и тем, и другим, и третьим. С послом беседовала коротко остриженная женщина, ее глаза вблизи оказались зелеными. На ней был костюм в полоску, и она выглядела столь же свежо, как и жена посла, правда, не так сексуально. Ее звали Мэри Эллен Соумз, и в наши лучшие дни мы были женаты.

Они поднялись по ступенькам на помост. Я усмехнулся, заметив большую каплю смазки на своей правой руке, и отер ее о перила, а затем включил микрофон. Мы с послом обменялись рукопожатием.

— Спич, — уголками губ произнесла Мэри Эллен. В ней пропадал талант суфлера.

Я подошел к микрофону, обвел глазами толпу, огромный эллинг из рифленого железа, развеваемые бризом вымпелы. И сказал, что судостроительная верфь «Яхты Сэвиджа» гордится многими своими замечательными судами, в свое время спущенными здесь на воду, что мы счастливы и горды тем, что построили «Аркансьель» для моего старого друга Тибо Леду, который, возможно, выиграет на нем не одну гонку, и что я вручаю яхту французскому послу господину де Пейрефи.

Посол начал свою речь. Но население Пултни его не слушало, хотя бы потому, что наполеоновские войны, строго говоря, никогда не оканчивались в прибрежной юго-западной Англии. Посол сказал, что Тибо — один из лучших сынов Франции, герой открытых морей. Тибо улыбался, кивал головой и выглядел весьма солидно. Он привык к подобным рекомендациям. Спустя некоторое время посол закончил свое выступление и его жена подняла бутылку шампанского.

— Да благословит Господь это судно! — воскликнула она и бросила бутылку.

Та разбилась по насечкам, сделанным мной на стекле напильником. От волнения я даже вспотел: бутылки, которые не разбиваются, обычное дело, но приносят несчастье, а я так нуждался в счастье.

Оркестр не слишком слаженно грянул «Марсельезу». Кто-то из рабочих выбил клинья, удерживающие судно на стапеле, — «Аркансьель» покатился по слипу, дважды подпрыгнул, и вот уже его лебединый профиль отразился в серо-зеленых водах гавани. Раздался гром аплодисментов. Затем толпа устремилась к большой в бело-голубую полоску палатке, где размещался бар. А я все стоял там с подкосившимися коленками: спуск прошел отлично, но я так и не привык к тому, чтобы все проходило без сучка без задоринки.

Все мы — важные шишки — потом болтали и пили шампанское. Подошел шофер Мэри Эллен и напомнил ей, что уже пять часов, а в семь — у нее встреча в Бристоле. И я остался с Тибо.

— Чудесно, — сказал он. — Ты великолепно справился. В прошлый раз бутылка не разбилась. Слушай, у меня трудности с доставкой яхты. Я устал, да и команда тоже. Ты не взялся бы это устроить? Могу одолжить тебе Яна.

Я посмотрел на «Аркансьель», на плаву, готовый к выходу в открытое море. Посмотрел на эллинги, где строились «Яхты Сэвиджа». Они были пусты, как и книга заказов. Взглянул на широкое голубое море, простирающееся до горизонта, за которым была пустота, — моя родная стихия, где я чувствовал себя как дома.

— Что ж, пожалуй, возьмусь, — согласился я.

— Вот спасибо! — Тибо дружески хлопнул меня по плечу. — Да благословит нас Господь! Таковы мы — «денежные мешки», — добавил он. — Помнишь «Кракен»? Не таким денежным я был тогда, а?

Я улыбнулся. Все верно, сейчас он был «денежным мешком», мой старый товарищ Тибо.

— Помню, — подтвердил я.

Затем с градом вопросов обрушилась пресса, и на том все закончилось.

* * *

Неделю спустя в полночь я уже находился за горизонтом, в Бискайском заливе. С запада дул ветер, стенающий, словно хор цепных пил. Светила луна: ее лучи пробивались сквозь рваные облака. Я стоял на палубе яхты.

На слипе яхта выглядела очень большой. Аж двенадцать ступенек вели на помост. Теперь же, когда я, привязанный к страховочному лееру, находился в ее кокпите среди желтоватого мрака ночи, яхта казалась ореховой скорлупкой.

Палуба с угрожающими рывками ходуном ходила у меня под ногами. Пока что отклонение мачты от вертикали под напором ветра, как можно было рассмотреть в лунном свете, составляло двадцать градусов. Это обычный крен для яхты, если она идет на всех парусах или выполняет поворот во время гонок. Сейчас же угол был обусловлен крошечным треугольником штормового кливера, который мы подняли, чтобы ориентироваться в этом сыром, лишенном ориентиров мире.

Да, ночка выдалась еще та. Но я четырежды обогнул земной шар, и мне было по плечу совладать с нею.

С грохотом и хлопком откинулся люк каюты, и оттуда появилась голова. При свете дня я увидел бы выжженную солнцем щетину волос, кожу, покрытую бронзовым загаром, и шею толщиной с бедро борца. В лунном свете все это выглядело мертвенно-серым. Голова принадлежала Яну Лебьону, входившему в команду Тибо.

Он что-то кричал, ветер срывал слова с его губ и уносил в кромешный мрак моря.

— Повтори, — промычал я. Соленая вода плеснула мне в лицо.

Ян приблизил губы к моему уху. Теперь его слова вошли в меня, словно нож во внутренности.

— Тонем! — пронзительно закричал он.

На мгновение время словно остановилось. Затем я поставил яхту на автопилот и сиганул в люк. Каюта «Аркансьеля» представляла собой приличествующее настоящему моряку смешение традиционного с нетрадиционным. Именно так писали авторы проспектов в те времена, когда их имело смысл печатать. Каюта напоминала пещеру со сводчатым потолком, отделанную красным деревом. Подобно кубрику космического челнока, она была забита навигационными приборами, мрачно мерцающими теперь в голубоватом свете аварийных ламп. Настил ее, по желанию заказчика, был выполнен из клена, инкрустированного падубом.[3]Но сейчас этого не было заметно: все залила черная маслянистая вода, тяжело хлюпавшая, когда «Аркансьель» накренялся.

— А что помпы? — спросил я. Мое сердце стучало, словно дизель.

— Электрические не работают, — сообщил Ян.

Я не счел нужным спорить. На «Аркансьеле» было четыре помпы. Две — электрические и две — ручные. Электрические никак не могли одновременно выйти из строя. Я скользнул в обитое кожей навигаторское кресло.

Переключатели помп находились в положении «включено». Электромотор, приводящий их в действие, имел мощность в пятьдесят лошадиных сил. Судну следовало бы пульсировать и мяукать, подобно надоедливому коту, выбрасывая струю воды обратно за борт.

Но яхта молчала, лишь волны хлестали о борт да завывал ветер.

— Вода в переключателе, — сказал Ян.

Ручные помпы дублировали электрические. Мы рванули помпы из скоб, вставили их в гнезда и принялись качать, а я лихорадочно размышлял при этом. Помпы были большие. Мы оба покрылись потом, дыхание стало резким и затрудненным. Желтоватые отблески скользили по черной воде, хлеставшей по нижней ступеньке трапа. Я отметил это. Спустя две минуты вода перелилась через ступеньку, подступая ко второй.

— Проверь гальюн, — крикнул Ян. — И корпус вблизи двигателя.

Двигатель судна нуждается в водяном охлаждении. «Аркансьель» имел водозаборное устройство в своем днище справа по борту под двигателем.

Когда я снял скобы, кожух двигателя опустился на воду. По правому борту под цилиндровым механизмом мои пальцы ощутили основательный, толщиной с руку, поток проточной воды. Я пытался нащупать кингстон — клапан, который обязан остановить поток. Планировку оборудования я разрабатывал сам. «Все на этой яхте сконструировано так просто, практично и надежно, что и однорукому под силу плавание на столь большом судне в открытом океане, вдалеке от пунктов технической помощи». Это опять цитата из проспекта.

Мои пальцы нащупали бронзовый кран, ввинчиваемый в корпус, с широким пластиковым шлангом, прикрепленным к нему в двух местах. Да, они обнаружили бронзовый кран, но он более не был ввинчен в корпус, а свободно болтался на конце шланга. В том месте, где он крепился к корпусу, металл был покорежен. Все, что осталось от клапана на самом корпусе, — отороченное металлом трехдюймовое отверстие, через которое воды Бискайского залива били, словно струя из брандспойта. Я почувствовал ненависть к плутам, сочиняющим проспекты. В сложившихся обстоятельствах единственное им применение — в качестве затычки для пробоины.

— Ну что? — спросил Ян, все еще работавший помпой. Лицо его блестело от пота и дизельного топлива.

Я мог бы сказать нечто умное, вроде «авария». Но в словах не было никакой надобности. Нам противостояла достаточно сильная, способная сдирать краску струя воды, которая заливала судно при девятибалльном ветре, в сотнях миль от открытого и потому губительного подветренного берега. Были и другие проблемы, но в тот момент все они отступили перед лицом главной: как уцелеть?

Море билось о борт. Я сказал:

— Забортный клапан сломан. Достань пробку.

Мы, только проформы ради, прошли через подобную ситуацию при испытаниях. Ян направился к рундуку и вернулся с искусно сработанными средствами задраивания сломанных кингстонов: мешком пробок из мягкого дерева и тяжелым деревянным молотком, боек которого был покрыт резиной. Судно накренилось, словно отделившись от волны. Аварийные лампы мерцали и все больше тускнели.

Пробка никак не устанавливалась на место.

Всякий раз как мы втыкали ее в отверстие, напор воды вновь вырывал ее. Мы были одеты в обычные непромокаемые костюмы: куртки и брюки с завышенной талией. Вода затекала за воротник, в рукава и струилась по всему телу. Мы уже начали дрожать от холода. Если вас знобит достаточно длительное время, вы постепенно теряете, тепло, а гипотермия ведет к переутомлению, притом настолько сильному, что вы не в состоянии не только двигаться, но и думать. А трудные решения следует принимать тогда, когда вы еще способны мыслить. И я поспешил их принять:

— Придется поднять грот[4]и кливер.

— Ты уверен? — уточнил Ян.

Насколько я мог расслышать сквозь рев моря, его голос прозвучал нарочито небрежно. Я не потрудился ответить. Вода уже покрыла две ступеньки из четырех, ведущих к люку. Когда я потянул на себя его крышку, в ушах раздалось шипение сжатого воздуха пневматики, слившееся с воем ветра.

Мы прикрепились к спасательному лееру и поднялись наверх. Кокпит был погружен во тьму. Я отключил автопилот и взялся за штурвал. «Аркансьель» вяло — вода хлестала в его чрево — описал дугу и развернулся носом к ветру.

Широкие рыбацкие плечи Яна резкими толчками двигались над лебедкой, когда он поднимал грот. Парусина неистово хлопала. Ветер дергался, словно скандальный боец, настраивающийся на решительный удар. Его порыв ударил парус в бок. «Прекрати это! — кричал мой внутренний голос. — Толку чуть, а не ровен час лишишься мачты».

— Теперь поднимай кливер, — сказал я, в то время как палуба кренилась под ногами.

Ян потянул парус. Тот с гулом и хлопаньем сошел с валика и наполнился ветром, белея, словно привидение в стенающей ночи.

Я крутил штурвал так, чтобы удерживать ветер на траверзе[5]; все сорок его узлов хлестали в полотно паруса, который обычно используется, чтобы поймать летний бриз в гавани Пултни.

Под напором ветра, бьющего в паруса, судно стало заваливаться набок. Черный океан окатывал водой его подветренную сторону. Половицы плавали в воде, каюта была погружена в отвратительно-резкий голубоватый свет флуоресцентных ламп.

Все, что находилось в вертикальном положении, теперь оказалось в горизонтальном. «Аркансьель» лежал на боку.

Я нащупал молоток и пробки, стараясь не думать о том, к чему может привести теперешнее горизонтальное положение судна.

Яхта «Аркансьель», как и ее сестры, имела значительную ширину. Вот почему она и была оснащена для остойчивости восьмифутовым килем. Когда лодки переворачивались вверх дном, скептики шептались, что они неустойчивы. Это были те самые злые языки, что утверждали, будто эллинг судостроительной мастерской «Яхты Сэвиджа» пуст.

Впрочем, сейчас было не до подобных размышлений. Я вскарабкался на бок двигателя, достал из кармана пробку побольше и нащупал отверстие кингстона. Струя воды, прежде хлеставшая, словно из брандспойта, умерила свой натиск, превратившись в текущий медленно, словно из крана, поток. Я приладил пробку и вбил ее молотком — поток прекратился. Я стукнул еще разок: на счастье. Затем в мертвенном свете дотащился до кормы и постучал молотком по крышке люка; теперь оставалось только ждать.

Крепительные утки громыхали, когда Ян спускал паруса. Восьмифутовый киль «Аркансьеля» обязан был, сработав как рычаг, вернуть яхту в вертикальное положение.

Но лодка по-прежнему лежала на боку.

В этой освещенной мертвенным светом, герметично задраенной каюте меня бил озноб. Я слышал, как волны бьются о люк. Открой я его, вода хлынет в каюту и начнется наводнение, на чем все и закончится: «занавес опускается». Если бы яхта перевернулась, все произошло бы медленнее, но кончилось тем же. В случае удачи мы добрались бы до спасательного плотика. Но я целый год строил это судно и вот теперь доставлял плод своего труда Тибо Леду в Ла-Рошель. Тибо был заинтересован в новой яхте, а отнюдь не в спасательном плотике. Да и сам я тоже.

Итак, я ожидал в каюте, поднимется ли яхта должным образом; пот, смешавшись с морской водой, струился под моей фуфайкой.

Ян доворачивал наверху лебедку, накручивая большой парус на ее опору, словно флажок на древко, и постепенно уменьшая его. Снизу ударила волна. «Клик, клик, клик» — щелкала лебедка, дюйм за дюймом наматывая промокший парус. Судно ходило ходуном. Сердце мое екнуло. «Была не была», — подумал я.

Еще волна. И очередной скачок сердца. Наконец я ощутил шевеление судна. Поначалу медленно, а затем со все нарастающей инерцией движения яхта пришла в вертикальное положение.

Но при этом, в результате сильного удара, на лодку обрушился шквал воды, смешавшийся с дизельным топливом.

Но яхта стояла вертикально.

Я выбил крышку люка, подтянулся в черный, как смоль, кокпит и жадно глотнул свежего ветра.

Море рычало, словно разъяренный зверь. Мы быстро содрали грот. Затем я принялся крутить большой, с деревянным ободом штурвал и делал это до тех пор, пока маленький зеленый указатель компаса не остановился на отметке 116 градусов. При таком курсе через пару сотен миль, преодолей мы это расстояние при омывающем наш борт приливе и дующем в спину ветре, судно должно оказаться в узком проливе Бретон — водном пространстве, воронкой сходящемся к порту Ла-Рошель.



Мы снова включили автопилот. Затем спустились вниз и разыскали ручные помпы. Напрягая все силы, дабы противостоять мустангу, вытряхнувшему из каюты всю душу, мы начали качать. Час спустя каюта была суха, и мы принялись убирать ее.

Это смахивало на попытку собрать поток масла щеткой для мытья посуды. Оговаривая великолепный интерьер «Аркансьеля», Тибо Леду неизменно следовал своему общественному имиджу человека безупречного вкуса. Кто угодно другой мог выиграть гонку и в пластиковой ванне. Одерживать победы на роскошном судне — каприз Тибо. Разумеется, яхта была сделана из пластика. Но облагороженного... «стилем Леду».

В Соединенных Штатах любят теннисистов. В Англии и Бразилии отдают предпочтение футболистам. Французы же боготворят яхтсменов, и Тибо уже пять лет слыл у них фаворитом. Он был смугл и худощав, с улыбкой, словно сошедшей с плаката, рекламирующего зубную пасту, с ложным ореолом застенчивости, вызывающим у женщин желание взъерошить его волосы. Отменный моряк, жесткий конкурент, яркая индивидуальность, что сделало его центральной фигурой команды яхтсменов — «экипажа Леду». Он любил веши только безупречные, опрятные и замечательно оборудованные.

Это было в духе его публики. И доказательство тому — фотографии в экземпляре «Нувель обсерватер», теперь размокшем в трюмной воде. Живописный Пултни, красивые женщины. Спортивные куртки «Сент-Лоурент» и телевизионные камеры. Широкая белозубая улыбка Тибо и деланная («уж так и быть: я улыбнусь») — Мэри Эллен. И еще, рядом — мужчина, превосходящий других в росте и размахе плеч, с рыжими волосами, торчащими из его головы в самых неожиданных направлениях, с крупным носом, шелушащимся от загара и отделенным от мощного подбородка то ли улыбкой, то ли гримасой.

Физиономист, вероятно, испытал бы затруднение, определяя, что выражает эта улыбка, если бы он не ведал, как улыбается человек, не знающий своего будущего.

Людей, подобных мне.

Ян возвышался своим торсом над навигационным оборудованием, выжимая воду из покрытой пеной обшивки навигаторского кресла. Я копался в куче консервных банок, которые нам удалось спасти. Было темно и холодно. Пронзительно завывал в оснастке ветер...

— Съешь немного супу? — предложил я.

Ответа не последовало: Ян спал.

Сам-то я не слишком нуждался в сне: работающие в одиночку моряки бодрствуют самоотверженно. Я вскрыл горячую банку и выпил ее содержимое с типичным для такого рода консервов привкусом парафина. Затем обработал электронику водозащитным средством, она выглядела почти совсем неповрежденной, будто и не побывала в аварии, и вскарабкался на палубу.

Ветер был свеж и душист. Серое холодное сияние луны озаряло море. Иных огней, сулящих помощь, не было видно. Бискайский залив кишит судами с неисправными радарами и плохими впередсмотрящими.

Итак, «Аркансьель» мчался сквозь серебристую ночь с сильным ветром на корме, выжимая пелену брызг со своих бортов на крутизне огромных волн, следуя к своему новому владельцу, который вряд ли будет доволен.

Я отогнал от себя мрачные мысли. Лодка Тибо имела отнюдь не самый зловещий вид.

Позавчера, когда я покидал Пултни, стол в моей квартире, окнами на набережную, был завален двухдюймовым слоем писем. Частью — от кредиторов. Но на большинстве из них в верхнем левом углу красовалась рыба с парусами, а на Почтовом штемпеле на конверте значилось: Марлбхед (штат Массачусетс). Они пришли от Арта Шеккера, координатора «Флайинг Фиш Челлендж» для Кубка Америки. Арт хотел, чтобы я стал его береговым менеджером. Три месяца он с льстивой энергией преследовал меня. Семья и мои друзья намекали, что судостроители разоряются, а береговые менеджеры процветают как банкиры Швейцарии. Это правда: Шеккер вмиг позаботился бы о кредиторах.

Но команды Арта Шеккера действительно функционировали подобно банкам. А как говаривала Мэри Эллен, я, вероятно, мог бы стать неплохим грабителем подобных учреждений, но, став банковским менеджером, скорее всего спятил бы, а банк — потерпел бы крах.

И потому идея провести два года, обслуживая нужды гонщиков в идеально отутюженных шортах и с самомнением размером в дирижабль, была отнюдь не соблазнительна. Письма остались без ответа.

Забрезжил рассвет: небо посерело, ультрафиолетовые лучи блистали на грязных зубцах волн. Затем поднялось солнце. И небо из серого преобразилось в сеть голубых бухточек, разделенных перистыми облаками. Мои глаза были разъедены солью и нуждались в хорошем сне. Мысли путались.

В пять часов утра люк вновь распахнулся.

— Бонжур! — сказал Ян, протирая глаза. — Слушай! Я тут поразмышлял. Кингстон не должен был сломаться, верно? Он ведь новый, не так ли? Странно, а?

Ян протянул мне чашку кофе и сел, глубоко дыша, освобождая свои легкие от паров дизельного топлива. Скорость ветра упала до семи баллов. «Аркансьель» продвигался среди покачивающихся в прибрежных водах рыбацких лодок к невидимым башням города Ла-Рошели.

Я не обратил внимания на слова Яна, поскольку сам обдумывал то, над чем он размышлял.

Новые кингстоны не ломаются.

Да, это было именно «странно».

Глава 2

После сорокавосьмичасового бодрствования уже не остается сил для большого беспокойства. И потому я выкинул эти мысли из головы, завернулся в спальный мешок и, полежав минут пять в мокрой тряской койке, задремал.

А проснувшись, по движению яхты понял, что ветер вновь усилился. Я высунул голову из люка — волна тут же окатила меня и потекла за шиворот. «На следующей лодке надо будет сделать комингс покрепче», — подумал я. И тут же сообразил, что следующей лодки не будет; мрачные мысли вернулись, и я снова впал в уныние.

Верфь «Яхты Сэвиджа» в Пултни использовала труд наемных мастеров. Кингстон — слишком хорошо известная деталь, чтобы проходить по первой статье. Ни один мастер не станет оборудовать лодку хлюпающим кингстоном, если у него есть совершенно новый, с иголочки. Внезапно я ощутил настоятельную потребность вернуться домой, разыскать рабочих верфи «Яхты Сэвиджа», где бы они ни находились, и крепко поговорить с ними.

Но прежде я должен был доставить Тибо Леду его новую шикарную лодку. И объяснить ему при этом, почему двигатель не работает, электроника еле дышит, а рундуки полны морской воды.

Отнюдь не соблазнительная перспектива.

Я познакомился с Тибо десять лет назад. Я сидел тогда под ступенчатыми фронтонами на набережной Хорна, городка на заливе Эйсселмер, и потягивал пиво, перед тем как отправиться к нефтяному торговцу, проявившему заинтересованность в спонсировании моего пятого кругосветного плавания.

И тут в узкой гавани показался нос большого кеча. Это был старинный кеч, с фигурой на носу и именем «Кракен», витиевато начертанном на золотой дощечке.

Носовое украшение представляло собой морское чудище женского рода с огромными клыками и девичьей грудью, вырезанное в высшей степени искусно. Оно поворачивало голову и подмигивало мне по мере приближения судна. Затем чудище зажгло большую трубку, погладило свои отнюдь не деревянные груди когтистыми лапами и нырнуло в канал.

Я озяб, оттого что пролил пиво на рубашку. Где-то в утробе кеча завелся мотоцикл. Человек в крагах выехал из люка, притормозил на палубе, проехал вперед и вдоль бушприта, сорвал трос такелажа, прикрепил его к заднему колесу мотоцикла, крутанул газ и промчался восемьдесят футов к вершине грот-мачты, где, стоя на одной руке, его поджидала девушка в подтяжках и нижнем белье из кожи.

— Приехал цирк «Кракен»! — проревел железный голос с палубы.

Кеч пришвартовался. Я заказал вторую кружку пива и остался на своем месте. Стемнело. На кече зажглись прожектора. Представление началось. Циркачи горели в огне, тонули в воде, бросались в бездну. Они превратили такелаж «Кракена» в большой купол. На следующий день добропорядочные бюргеры Хорна выпроводили их вон, как нарушающих общественные приличия. А я так и не повидал своего предполагаемого спонсора, поскольку отправился с ними.

Их было человек двадцать: акробаты, мотоциклисты и просто одержимые. Инспектор манежа, двадцатидвухлетний Тибо Леду из Ла-Рошели, в прошлом — моряк, участвовавший в гонках на шверботах «Олимпик», знал толк в яхтах.

Цирк «Кракен» просуществовал пять лет. Потом Тибо остепенился и вернулся в парусный спорт, а я отправился в Пултни и основал там верфь. Но мы с Тибо остались друзьями. Когда друг удерживает тебя на кончике лески в шестидесяти футах над морем, покрытым горящим бензином, дружба переходит в новое качество.

Итак, я доверял Тибо. Я поверил, что он оплатит свою новую яхту: Тибо просил всего лишь повременить с окончательным расчетом. Верфь «Яхты Сэвиджа» испытывала трудности и нуждалась в заказах.

— Надеюсь, Тибо уже расплатился с тобой? — сказал Ян и усмехнулся.

Вопрос был риторическим. Когда заказывают яхту, платят в несколько приемов. Ни одна лодка не покидает верфь, пока не получен последний платеж.

— Разумеется, — ответил я и улыбнулся в ответ.

Улыбка была неискренней. У доверия — две стороны. При нынешнем состоянии яхты было бы трудно обвинять Тибо, если бы он, мягко говоря, не испытал энтузиазма при уплате последней трети суммы. Но если он не рассчитается со мной и я не положу деньги в банк, неприятности верфи «Яхты Сэвиджа» окажутся последними в ее истории.

Весь день мы плыли вдоль побережья. Море успокоилось до мертвой зыби под атлантически-сапфировой синевой небес. Где-то позади было множество других парусников. Казалось, большая их часть с южного побережья Англии направлялась в Ла-Рошель. Если немного повезет, я окажусь на обратном пути домой прежде, чем они успеют пришвартоваться и спросить меня, удачным ли было путешествие.

Зеленеющая полоска острова Ре проплывала справа по борту так близко, что мы могли сидеть в его основании белый склон берега. Если бы эхолот работал, то его эхо возвращалось бы немедленно, так как морское дно поднималось тут в направлении плоского берега, где производители мидий и устриц откармливали свою продукцию. Но эхолот вышел из строя, как и прочая электроника. И мы на ощупь продвигались от бакена к бакену, пока впереди не показались упирающиеся в небо хлебные элеваторы Ла-Рошели, прошли под мостом, перекинутым с материка на остров Ре, перемещаясь влево, в воронку гавани, мимо леса мачт в новом портовом бассейне «Минимес», к пилонам входа в Старый порт. Небо за кормой стало красно-полосатым, словно кровь, стекающая в лужу. Красные огоньки буйков пронзали темноту.

Я без восторга ожидал швартовки.

Призрак бриза протолкнул нас в узкие ворота: пилон «Святок Николай» — справа по борту, пилон «Цепь» — слева. «Аркансьель», лишенный энергии двигателя, продрейфовал в мелкую бухту, к скоплению яхт, пришвартованных к понтонам.

Грязь, скопившаяся под каменными арками набережной, испускала зловоние. Мы повернули вправо, прошли открытые шлюзные ворота «Бассэн а Фло» и быстро повернули к стенке причала Тибо Леду. Ян, бывший такелажник «Кракена», словно стокилограммовый кот, вспрыгнул на понтон и пришвартовал яхту. Голоса людей и гул машин, стелясь по воде, доносились с высоких темных набережных.

Сердце мое вдруг заколотилось от внезапного острого ощущения земли, множества людей и килей, развернутых в безбрежную даль моря. Мышцы, которыми обычно пользуются на суше, растягивали мое лицо в широкую улыбку.

В последнее посещение Ла-Рошели я был Сэвидж — знаменитый судостроитель, морской герой международного значения, внезапно объявившийся для переговоров со своим старым другом Тибо, вместе с которым участвовал в гонке «Бауле-Дакар». Это было год назад. Мы пили аперитив в кафе «Норд» вместе с рыбаками, и Тибо показал мне свой новый ресторан в другом, фешенебельном районе. «Единственный благопристойный ресторан во всей этой проклятой ловушке для туристов», — сказал Тибо. Ресторан, о котором он мечтал с детства.

Мои ботинки выбили на понтоне тяжелую барабанную дробь, после чего я поднялся по пандусу[6]и окунулся в мир.

В нем были люди. И автомобили. Они вихрем проносились мимо меня в головокружительном ярмарочном водовороте огней и звуков. А я стоял, оперевшись о парапет набережной, в ожидании, когда все это перестанет кружиться в моих глазах.

Возвращение на берег всегда приносило мне отголосок ощущения, которое я испытал еще десятилетним ребенком — ирландцем в английской школе, занимаясь боксом в группе для детей младше одиннадцати лет. Стоя в свете прожекторов на ринге перед началом боя, я не сознавал ничего, кроме того, что пересек невидимую грань нового мира; где правят иные законы. Здесь нужно было блокировать враждебный ропот толпы, не допускать обморока и действовать на свой лад и самому.

Головокружение прекратилось. Я сунул руки в карманы и побрел по набережной к огням ресторанов и кафе.

Все выносные столики были заняты. Дул легкий, ветерок, и вечер был теплым. Со всех сторон я ощущал на себе быстрые взгляды официантов, пренебрежение на их лицах. В окне кафе перед моими глазами предстал освещенный фонарями неуклюжий призрак, одетый в грязный непромокаемый костюм. Одна брючина была порвана и развевалась над ботинком. Волосы, жесткие от соли и дизельного топлива, торчали словно иглы дикобраза. Лицо представляло собой в основном обгоревший на солнце нос и покрытый рыжеватой щетиной подбородок. Глаза горели красными огоньками.

Окно на поверку оказалось зеркалом. А призраком — я сам.

Из последних сил я продолжал идти по мостовой к сумбуру вывесок на фасаде. «Андре», «Микс Грилл», «Вест бюргер» — гласили они. В дальнем конце горизонтально установленную аквамариновую литеру "Т" пересекала неоновая надпись «Чез».[7]Я прошагал мимо вынесенных на тротуар столиков и вошел внутрь.

Скатерти были белоснежными. Столики — полны яств, весьма дорогостоящих на вид. Часы на фортепьяно в дальнем конце зала показывали десять минут девятого. Словно из-под земли вырос и направился ко мне коренастый мужчина в голубой куртке, со смуглыми, торчащими из голубых рукавов руками. Лицо его загорело от ламп солнечного света и было куда темнее рук; он улыбался не затрагивающей скул улыбкой.

— Бонжур! — промурлыкал он.

Его все примечающий взгляд метрдотеля порхал направо и налево, осматривая столики по обе стороны зала.

— Добрый вечер, Жерард! Хозяин дома? — спросил я.

Смуглый мужчина остановился как вкопанный, словно врезался в зеркальную дверь.

— Мик Сэвидж! — воскликнул он. — Боже мой!

Его руки вспорхнули к губам.

— Хозяин дома? — повторил я вопрос.

— Минуточку, — сказал он.

Род Сэвиджей происходит от англо-ирландцев, и прежние его поколения в поисках знатности и денег часто выходили замуж и женились в Континентальной Европе. Друмкарти, наш фамильный замок, находился в пяти милях выше по течению реки от невзрачного маленького домика, где жила моя мать. В детстве я слыл в своей семье краснобаем, и потому кузины в Друмкарти обычно просили меня заговорить зубы дивящимся всему иностранцам, в то время как сами запихивали в их чистые постели лягушек и леденцы. Кроме того, в цирке «Кракен», разумеется, говорили по-французски.

— Минуточку, — повторил он.

Тибо не расслабился среди рыбаков в Ла-Рошели. Даже в первые дни нашего знакомства, когда кусочек тоста считался плотной едой, он имел твердые взгляды относительно своего ресторана. Он будет расположен на набережной Старого порта. Столики для желающих перекусить туристов будут стоять на улице, а для пришедших плотно поесть — внутри помещения. Для моряков и местных — в дальнем его конце; зимой, когда туристы предпочитают другие города, а западные ветры приносят с Атлантики проливные дожди, там разместится бар, с киосками, картинами и камином. Пища будет отменной, с большим разнообразием моллюсков, но сырыми будут подавать только устриц: в пику отвратительной современной гастрономии. Их будут привозить с острова Ре и на шаландах Марсилли и Эснандеса в северную часть города люди, с которыми Тибо вырос и которые до сих пор оставались его друзьями.

Тибо есть Тибо: он все сделал, как задумал. Здесь были и зашедшие перекусить туристы, и желающие полного обеда посетители. Не забыт и бар.

Стены его увешаны вставленными в рамки фотографиями. Голубоглазый, с волнистыми волосами Тибо, улыбающийся своей знаменитой широкой улыбкой. Тибо, отплывающий на яхтах, спускающий их на воду, выигрывающий гонки, внушающий любовь и преданность. Очень мало фотографий, связанных с цирком «Кракен»: ныне публика желала видеть Тибо солидным. За часами на фортепьяно стоял барограф. Сам бар был сооружен из горбылей вяза. Там на табуретах сидели люди.

За стойкой хозяйничала девушка. На ней была голубая куртка — униформа ресторана «У Тибо». Глаза у девушки — удлиненные, кошачьи, волосы собраны на затылке в «конский хвост», в уголке рта, напоминающего скважину почтового ящика и ухитряющегося при этом быть большим, — след от прыщика, губы — блестящие, красные. При виде ее сердце мое подпрыгнуло. Она же уставилась на меня, словно перед ней возник призрак.



— Рюмку коньяку, — заказал я, обращаясь по-английски. — Большую.

Девушка даже не пошевелилась. Она по-прежнему пристально смотрела на меня.

Я взглянул на свои руки. Они, как всегда, смахивали на совки. На почерневшей от нефти коже маленькими красными ручейками пролегли трещины — от соли.

— Ты весь вечер намерена бездельничать? — поинтересовался я.

— Отец, черт проклятый! — тоже по-английски воскликнула девушка за стойкой. — Чем это ты занимался до сей минуты?

Я повременил с ответом, дожидаясь, пока она подаст коньяк. А затем поведал, без подробностей, версию происшедшего. Я рассказывал, а она сидела и глазела на меня. У нее были глаза Мэри Эллен: спокойные зеленые канадские глаза, которые говорили: «Да, я все понимаю, но не жди от меня сочувствия».

Приходили и уходили официанты. Уделяя им достаточно внимания, чтобы ничего не упустить из виду, Фрэнки ловко управлялась с заказами, доставая из холодильника бутылки с этикетками «Мюскаже» и «Гро План». Коньяк согрел меня, как и отцовская гордость. Осенью Фрэнки должна была вернуться в Оксфорд, где изучала современные языки. Тибо предложил ей поработать у него сезон, дабы усовершенствовать французский. Не было оснований волноваться за нее: Фрэнки могла о себе позаботиться.

Когда я закончил свой рассказ, она вздохнула и улыбнулась широкой канадской улыбкой своей матери, столь же благоразумной, как и езда автобуса в Торонто.

«Кретин», — говорила ее улыбка.

— Стало быть, от яхты остался лишь остов, — подытожила Фрэнки.

— Тибо не будет от этого в восторге, — вздохнул я.

— Не думаю, что он сильно обеспокоится. — Глаза Фрэнки были обращены как бы внутрь: она считала. И эту манеру Фрэнки унаследовала от матери, которая вырастила ее, пока я пытался заработать на жизнь, совершая кругосветки и подвизаясь в цирке «Кракен». Наверху тихо звонил телефон. — Его голова занята другими мыслями, — добавила она.

Послышались быстрые шаги: кто-то сбегал вниз по лестнице. Дверь с надписью «Частные апартаменты» распахнулась. Тибо Леду почти вбежал в комнату. Увидев меня, он остолбенел. Затем улыбнулся своей белозубой улыбкой и обнял меня за плечи. Для этого ему пришлось привстать на цыпочки, но и тогда он едва дотянулся.

— Мик! — вскричал он. — Вот так сюрприз!

У Тибо не было оснований так изумляться, он ведь знал, когда я планирую прибыть.

— Я пригнал твою яхту, — сообщил я.

Теперь, когда объяснения были не за горами, я почувствовал себя разбитым, к тому же коньяк ударил в голову, и заготовленные фразы казались ничтожными.

— А, яхта, — сказал он. Его голос звучал не так, как всегда, а в более высоких тонах. — Отлично! Путешествие было удачным?

Тибо стоял под фотографией, на которой он вел наш тримаран[8]к финишу гонки «Бауле-Дакар». Я виднелся позади него: в кокпите. Его волосы развевались на ветру. Тогда целых три дня мы оба спали не более часа. Я выглядел словно живой труп, обросший бородой. Тибо же — так, будто сошел с плаката, рекламирующего процветающую ферму.

А сейчас в нем едва можно было узнать прежнего Тибо, под глазами пролегли черные круги. Он сгреб меня рукой и увлек в дальнюю сторону бара.

— Слава Богу, что ты приехал! — воскликнул Тибо. Он говорил с одышкой. — Мне здесь нужен человек, которому я могу доверять, чтобы присмотреть за рестораном.

— Послушай! — начал было я. — Мне необходимо кое-что рассказать тебе.

— Позже, — прервал меня Тибо. — Мне надо идти.

Взгляд его переметнулся с меня на зеркальное окно у входа в ресторан.

— Это прямо фантастика, что ты здесь! Менеджер в отъезде. Жерард и шеф-повар сами управляются со всем, но Жерард паникует. Ты будешь третейским судьей — вот и все. Лады?

Мы разговаривали по другую сторону бара.

— Возможно, я не вернусь сегодня вечером, — сказал Тибо. — Если возникнут трудности, Жерард поможет, он гений. Как и твоя дочь, — добавил Тибо, улыбнувшись Фрэнки.

Она, как я с удивлением заметил, покраснела.

В цирке «Кракен» было так же. Это не имело никакого отношения к сексу. Могучая велосипедистка из Антверпена лесбиянка Джутта, специализирующаяся в глотании битого стекла, зимой имела обыкновение готовить ему на ночь грелку. Находясь рядом с Тибо, вы становитесь заботливым членом его семьи.

— У нас были неприятности с яхтой, — сообщил я. — Ей требуется ремонт.

— Хорошо, поставь ее в док. Ян покажет куда, — сказал Тибо и махнул рукой, как бы покончив с этим.

Целый год все наши помыслы были связаны с «Аркансьелем», мы неделями сидели на телефонах, обменивались десятками чертежей. И вот теперь, когда его новая игрушка прибыла. Тибо, казалось, и знать не желал о том. Он обеими ладонями сжал мою руку.

— Ну пожалуйста. Мне нужен человек, которому я могу доверять. Присмотри за рестораном. Договорились?

— Но я понятия не имею о ресторанах!

— Ну и что, — рассмеялся Тибо. — Ты организованный малый. Это все, что требуется.

Тоже свойственная ему черта. В основном это верно, пока дела идут гладко. Что касается Тибо, он считал, что в понятие «быть организованным» входит поддержка людей в радости. Я же иначе смотрел на человеческие отношения. То, что книга заказов верфи «Яхты Сэвиджа» была пуста, не имело отношения к качеству лодок. Просто я отвергал прессу, и она отвечала мне взаимностью, за исключением случаев, когда она считала нужным заметить, что яхты мои быстры и, следовательно, представляют опасность.

Но Тибо был исключительно убедителен, что в духе цирка «Кракен». Поначалу я работал гам штурманом и играл на клавишных в оркестре. Через месяц Тибо поинтересовался: не мог бы я метать кинжалы? Спустя еще три дня я, выряженный в кожаные джинсы и нагрудный патронташ с шестью кинжалами для метания, вдруг очутился на шкафуте[9]под лучами прожекторов, целясь в пустое пространство между расставленными ногами испанки Риты; и ни разу не пролил крови.

После такого испытания присмотреть за рестораном — сущий пустяк.

Тибо схватил с вешалки красный дождевик. Входная пружинная дверь внезапно хлопнула, и посетители повытягивали свои шеи. На улице заработал мощный мотор. Шины взвизгнули на мостовой, и «ламборджини» пулей пронесся мимо витрины.

— Снова поехал туда, — смиренно сказала Фрэнки. — Съешь что-нибудь?

Пошел дождь, слабый теплый дождик. Я потащился обратно на понтон. Ян был на палубе: сматывал тросы. Я приказал оставить это занятие, и мы вернулись в ресторан. Фрэнки строго посмотрела на меня, усадила нас за стол и принесла пару бифштексов и отменное бургундское. Минут двадцать Ян молча ел. Затем откинулся на спинку стула и уставился сосредоточенным взглядом из-под густых бровей на ожерелье из квадратных брильянтов на ближайшей клиентке.

— Где здесь лодочный двор? — спросил я.

— Верфь «Альберт» в порту «Минимес». Владелец Джордж, — объяснил Ян и сделал большой глоток вина.

Я знал Джорджа. И сказал:

— Я-то думал, у Тибо — своя мастерская.

— Она закрылась. Воспользуйся услугами Джорджа. Так что с кингстоном?

— Спросим, — сказал я. У меня возникло ощущение, что Ян сменил тему разговора.

Бар заполнился людьми, частью — англичанами.

— Ла-Рошель, — изрек Ян, — имеет обыкновение быть чудесным городом.

— Не приставай к посетителям, — сказал я. — Учти, я менеджер.

Ян усмехнулся и пробежал пальцами по своей щетине.

— Помогать менеджеру — большая честь.

Он осушил свой стакан и заковылял под дождь.

Я же воззрился на состоятельных клиентов за столиками, заглатывающих моллюсков. Двое-трое знакомых помахали мне рукой. Уже пришвартовались более крупные яхты из Англии, и экипажи их высыпали на набережную в поисках устриц и муската. Ресторан «У Тибо» был тем местом, где известные яхтсмены находили своих устриц.

Я улыбнулся им в ответ. Ни один не присоединился ко мне, что очень меня устраивало.

Итак, я плеснул еще немного вина в свой стакан и стал наблюдать за Фрэнки, которая обеими руками доставала из холодильника бутылки, не переставая удивляться. Хотел бы я знать, почему Тибо не только позабыл о прибытии своей новой яхты, но и, стоило мне ступить на порог, вспомнил вдруг о каком-то крайне важном свидании? Создавалось впечатление, что он не был рад видеть меня. Как не радуются должники встрече со своими кредиторами.

«Вздор! — утверждал во мне тот Ми к Сэвидж, что желал броситься на кровать и три дня проспать беспробудным сном. — Ты ведь доверяешь Тибо. Он один из немногих твоих старых и преданных друзей».

Но во мне сидели еще три Мика Сэвиджа, которые прошли закалку в суровой школе и не были лишены скептицизма. Несмотря на коньяк и усталость, эти трое почуяли что-то недоброе в просоленном бризе Атлантики.

«Болван! — укорил себя я. — Это следствие образа жизни: из-за недостатка сна яды действуют на мозг».

Я потащился в дальнюю часть ресторана. Фрэнки провела меня через дверь с надписью «Частные апартаменты». Лестница заканчивалась коридором, по обе стороны которого располагались спальни, а в дальнем конце — кухня и гостиная. Поначалу, на заре существования ресторана, здесь находилась основная резиденция Тибо, а сейчас создавалось впечатление, что ею почти перестали пользоваться. Фрэнки через порог указала мне на кровать:

— Твоя.

Я плюхнулся на нее.

— Есть проблемы? — спросила Фрэнки.

Я слишком устал, чтобы сохранять маску перед той частью семейства, которую представляла Мэри Эллен.

— Какого сорта?

Фрэнки пристально посмотрела на меня. «Тсс! Тсс! — говорил ее канадский взгляд. — Да когда же он научится вести себя!» И уже вслух добавила:

— Бездельничая на яхтах.

История моей жизни.

Глава 3

Я родился в двадцати ярдах от мрачного берега реки Барроу, в юго-восточном уголке Ирландии. Река эта всегда была запружена лодками. Там плавали и напоминающие каноэ, управляемые одним гребцом двусторонние челноки, чья конструкция не менялась с бронзового века, и ржавые лесовозы, что пыхтят меж илистыми берегами извилистой реки, направляясь в Нью-Росс. Ходили там парусные лодки и «санитары», принадлежавшие моим богатым кузинам, Сэвиджам из замка Друмкарти, что находился в нескольких милях выше по течению от нашего грязно-серого дома в Картхистоуне. И лодки для ловли лосося.

Я был единственным ребенком в семье. В раннем детстве в моей жизни существовало три понятия: мой отец — мрачнолицый человек, с толстым пористым носом над рыжей с проседью бородой, моя мать — бледная женщина с пышными белокурыми в молодости волосами, которые она теперь связывала в пучок на затылке, и спор между ними.

«Спор» был понятием одушевленным. По утрам, лежа в постели, я слышал, как он пробуждался, когда просыпались мои родители. И целый день он сотрясал воздух между ними. Время от времени его подпитывали весточки от дяди Джеймса, который жил в замке. Насытившись, «спор» становился шумным и яростным, а мой отец в результате напивался виски.

Я возненавидел «спор» задолго до того, как узнал, что сие понятие означает. Когда он начинался, я, по обыкновению, глазел в окно: на реку за зарослями крапивы в саду. Непосредственно за садом находился слип, где трое мужчин в болотных сапогах и непромокаемых костюмах, покрытых непросыхающей коркой, каждый день спускали на воду длинную четырехвесельную лодку для ловли лосося; на корме стопкой лежала сеть. Однажды, когда мне было лет пять, из замка пришло письмо.

— Ублюдок! — вскричал отец, прочтя его. — Ублюдок!

— Только не при Майкле, — попросила мать.

— Черт с ним! — заорал отец. — Черт с нами со всеми! Будь ты проклята — сухая дура-англичанка!

Всегда бледное, лицо моей матери приобрело прямо-таки молочный оттенок, а губы почти совсем исчезли. «О нет! — мысленно взмолился я. — Только не снова! Я не вынесу этого».

Окно было открыто: стоял июнь и еще не зарядили дожди. Доносились голоса парней, спускавшихся к реке, к своей лодке. Я соскользнул со стула. Отец уже бушевал. Никто не заметил, как я дотянулся до ручки двери и вышел в затхлую переднюю. «Прочь отсюда! — подсказывал мне разум. — Прочь!»

Я побежал по тропинке вниз, через влажный аромат крапивной зелени. Рыбаки спускали лодку на воду. Джон Тиннели обернулся и посмотрел на меня. Его рост едва достигал пяти футов, и моя голова достигала пряжки его ремня. Сквозь напоминающие летучих мышей уши Джона просвечивало солнце, придавая им неестественно розовый цвет. Я сглотнул слюну пересохшим от волнения горлом и попросил:

— Возьмите меня с собой.

Джон нахмурился:

— А что скажет твоя мамочка?

— Чтобы вы взяли меня с собой, — солгал я и замер, ожидая молнии, что поражает лжецов.

— А почему бы и нет? — согласился Джон.

Кто-то посадил меня на сеть. Весла ударили по воде, и лодка заскользила по атласной, покрытой тиной реке. Грязно-серый дом, полный «споров», уменьшился и казался ничтожным за широким полотном реки. На меня снизошло спокойствие, которого я раньше не знал.

С той минуты я был обречен.

Я познакомился с Мэри Эллен в Карибии, когда мне было семнадцать. Мы работали в Венесуэле. Спустя некоторое время Мэри Эллен понесла (как выражались в Картхистоуне). Мы вернулись из Венесуэлы в Англию на яхте, которую я сам построил, и с Фрэнки в качестве юнги. Стояла ужасная погода. Когда мы пришвартовались в Саутгемптоне, Мэри Эллен оставила на штурманском столике адрес своей подруги-англичанки и отправилась прямо в Лондон.

Я поехал вслед за ней. Мы жили в районе Эрлс-Корт, в квартире, которая пахла ароматами чужих кастрюль, если окна были закрыты, и бензиновыми парами с Уорвик-роуд, когда мы открывали их. Мэри Эллен работала у страхового брокера, я торговал вином в фирме Хэррода, а Фрэнки слонялась по маленькой провонявшей квартирке толстушки Джен, присматривавшей за детьми.

К исходу третьего месяца у меня начали выпадать волосы и я стал ввязываться в драки в пивных. Мэри Эллен предложила мне передохнуть. Я отправился в Пултни, с помощью друзей заново переоснастил свою яхту и принял участие в одиночном кругосветном плавании. Семья приехала проводить меня. Фрэнки еще не понимала, что значит «проводить», но я-то понимал, и Мэри Эллен тоже.

Мы стояли на набережной у дока Миллбей в Плимуте. Затон был полон старой кожуры от овощей.

— Будь осторожен, — сказала Мэри Эллен.

— Вы будете встречать меня здесь? — спросил я.

— Почему бы и нет?

Мэри Эллен улыбнулась своей канадской улыбкой, сжала мою руку и поцеловала меня спокойно и бесстрастно. И ушла, не оглядываясь. Днем раньше она принудила меня подписать закладную на первый дом в Ислингтоне.

Во время кругосветки мы несколько раз общались с Мэри Эллен по радио. Она сообщила, что нашла работу в компании «Ллойд» — самой крупной и престижной страховой компании в мире, и дела идут отлично. Работа больше была связана с приготовлением чая, нежели со страхованием, но Мэри Эллен много чего хотела доказать себе и всему миру и довольно скоро рассталась с сервировочным столиком. К тому времени как я совершил еще две кругосветки, Мэри Эллен должна была вскоре стать важной особой в синдикатах «Мак-Мурдо».

Компания «Ллойд» — это группа морских страховых компаний, которые оценивают степень риска и принимают страховые премии для его покрытия. За страховыми компаниями стоят тысячи «имен» — частных граждан, которые обеспечивают финансовую поддержку пари, заключенных компаниями. В удачный год, когда сумма премиальных превышает сумму выплат, прибыль распределяется между вышеуказанными «именами». В неудачный год, когда выплаты превосходят премиальные, «имена» пытаются докопаться до фактов, позволяющих снизить убытки, за которые они несут ответственность до последнего золотого зуба в челюсти. Страховые компании, ведущие дела квалифицированных синдикатов, проводят жизнь в осаде брокеров, чья работа заключается в поисках страхователей для желающих застраховаться. Брокеры бывают умными, но не обязательно добросовестными. Хорошая же страховая компания должна быть проницательной, очень надежной и не склонной к необдуманным действиям.

Так что Мэри Эллен была прямо-таки создана для такой работы. Когда я вернулся из того плавания, она встречала меня на набережной, в следующий раз — тоже, и так было всегда.

Мэри Эллен выносила на своих плечах заботы по воспитанию дочери, посещала театр и устроилась таким образом, что могла вычеркнуть из сознания докучливые воспоминания о Каракасе и трансатлантическом плавании.

В один прекрасный день я пришел в лондонскую квартиру Мэри Эллен. Она сменила Ислингтон на другой большой район города, где световые блики играли в серебряных водах Темзы. Цирк «Кракен» ремонтировался, после того как кто-то бросил сигарету в жестянку из-под моторного топлива, не опорожнив ее сначала. Я намеревался уговорить Мэри Эллен и Фрэнки отправиться на недельку ко мне в Пултни, чтобы подышать свежим морским воздухом и расслабиться в компании мореходов, среди которых были наши знакомые по Вест-Индии. Фрэнки, разумеется, не нуждалась в уговорах. Но Мэри Эллен была так поглощена своей работой, что вытащить ее из квартиры оказалось не менее трудным делом, чем вытащить призового угря из жерла пушки.

Итак, я позволил себе войти в квартиру, воспользовавшись собственными ключами. Я имел незначительные ожоги, был одет в пострадавшие от контакта с кислотой аккумулятора джинсы и подстрижен, согласно уставу «Кракена», под тяжелого металлиста.

Обстановка квартиры дышала уютом. Стены — чистые, светлой желтизны морской ракушки, в крапинку, на подставке из каррарского мрамора стояла бронзовая фигурка из Бенина, а у окна, перед кофейным столиком, за которым работала Мэри Эллен, — диван в стиле Людовика XVIII.

На сей раз кофейный столик был заставлен больше, чем обычно. В готическом, сделанном из металла кресле сидел какой-то мужчина. Мэри Эллен смотрела на него с почтением. Ее темные волосы были заколоты сзади, как она обычно делала, когда работала. Лицо Мэри Эллен было утонченных линий, с узким, слегка искривленным носом. Она улыбнулась: словно лучик света проглянул сквозь облака.

— Шпион, — сказала Мэри Эллен. — Мик, это Джастин Пибоди.

Незнакомец улыбнулся. Он был широкоплеч, те немногие волосы, что у него остались, — белокуры и коротко подстрижены, рукопожатие — крепкое, словно тиски, как у человека, который работает руками.

— Мэри Эллен рассказывала мне о вас, — сказал он. — Как дела в цирке?

Я тщательно изучал его. Люди, склонные к обобщениям, полагали, что я спятил, покинув Мэри Эллен на шесть долгих месяцев для того, чтобы участвовать в соревнованиях, метать ножи и заниматься еще Бог знает чем — мало ли что мне взбредет в голову — вместо того, чтобы найти настоящую работу. Но у Джастина были умные голубые глаза и он спрашивал с искренним интересом. Мы разговорились. Немного погодя Мэри Эллен закончила работу и присоединилась к нам. Мы отправились на Лейчестер-сквер, чтобы пообедать в ресторанчике «Манзи» — рыбацком кабаке, где скверно обслуживают, но хорошо кормят. Все трое провели чудесный и, можно сказать, бурный вечер. Мне стало ясно, что Джастин не впервые обедает с Мэри Эллен, но ведь мы заключили с ней соглашение: я не буду задавать ей вопросов о том, что было в мое отсутствие, и наоборот: она не будет ни о чем меня расспрашивать. Если же наши отношения с кем-нибудь зайдут слишком далеко, мы открыто в том признаемся.

Пока что до этого не дошло.

Джастин сделал мне, как он выразился, деловое предложение. Он работал брокером. Они же нуждаются в информации. Разумеется, ее обеспечивает разбросанная по всему миру сеть агентов компании «Ллойд». Но время от времени, сказал Джастин, страховые дела идут туго и компания заинтересована пригласить кого-нибудь, кто неизвестен как работник «Ллойд», чтобы задать нужные вопросы в нужном месте. Джастин был к тому же моряком и обладал дорогостоящей яхтой в престижном конце Солента. Он много слышал обо мне, и не только от Мэри Эллен. Поскольку Джастин был заинтересован, все, что склоняло Мэри Эллен дурно думать обо мне, говорило в мою пользу. Он хотел, чтобы я держал ухо востро. Конкретно Джастин хотел узнать счет ремонта голландского каботажного судна.

— Ублюдок из портовой мастерской раздул его, — сказал он, — поделившись с капитаном. Непорядочно, черт возьми!

Это была его манера выражаться, дабы скрыть алмазо-острый организаторский ум, скрытый меж его ушами.

— Не могли бы вы взглянуть на него?

Я взглянул. И нашел в мастерской чиновника, который сделал выписку. Я отправил ее Джастину и вернулся в цирк «Кракен». Джастин прислал чек, и Фрэнки стала обладательницей пони, который жил среди холмов в окрестностях Пултни, на ферме; она каталась на нем верхом, когда приезжала погостить.

После того случая я еще немало потрудился на Джастина. Он в шутку называл меня своим разведдивизионом. Расследования, которые он поручал мне, обычно касались завышения стоимости ремонта судна или объема украденного груза. Они не требовали ни маскировки, ни физического усилия. Просто большинство сотрудников «Ллойд» во все времена носило костюмы в тонкую полоску, и костюмы эти имели тенденцию возбуждать толки в доках Саутгемптона, особенно если их владельцы задавали слишком много вопросов.

Что касается меня, то я придавал слишком мало значения одежде, мог, в случае надобности, говорить с ирландским акцентом и обладал умением расспрашивать, не задавая прямых вопросов. А потому в моей квартире над набережной Пултни бюро возле стола, за которым я вел дела верфи «Яхты Сэвиджа», было забито письмами от благодарных страхователей. И все это за «лодырничанье на судах». Фрэнки все еще стояла у кровати.

— А что такое стряслось с Тибо? — спросил я.

— Стряслось? — удивилась Фрэнки.

— Он ужасно выглядит.

Фрэнки была еще не в том возрасте, когда слишком интересуются поступками тридцатидвухлетних.

— По-моему, у него все в порядке, — сказала она. — Немного устал, быть может. Впрочем, я не часто вижусь с ним.

— Я думал, он управляет рестораном.

Фрэнки вновь терпеливо посмотрела на меня:

— Управлять нечем. Разве что раз в неделю разнять шеф-повара с посудомойкой — любителей сцепиться.

— Сейчас я менеджер.

Фрэнки смерила меня с головы до ног невозмутимым взглядом.

— Ты просто рожден для такой работы, — уверила она. — Наверное, хочешь поспать?

Я кивнул. Мозг разжижался в моей голове.

— Ты останешься здесь? — спросил я.

Фрэнки улыбнулась в затруднении.

— Мне ведь нужно вернуться в бар, — сказала она.

Я провалился с полусон, как это обычно бывает, когда вы истощены и к тому же набрались коньяка сверх всякой меры. В полудреме я осознавал, что поток посетителей снизился и гул голосов ослаб. Я ожидал шагов Фрэнки по лестнице точно так же, как в Пултни, куда она приезжала погостить на каникулы. Наконец шаги послышались: сначала вверх, потом вниз. На набережной под моим окном взревел мотоцикл, повыл, словно собака, и растаял в ночи.

Потребовалось время, чтобы задремать вновь. Мой мозг разъедали меняющие свои очертания вопросы. Одно из первейших и наиважнейших правил судостроителя гласит: не отдавай яхту, пока деньги не уплачены сполна. Я нарушил правило. Мне требовалось спокойно поговорить с Тибо и услышать от него, что все в порядке.

Но Тибо, который прямо-таки рванул из ресторана, вовсе не был расположен к деловой беседе.

Я провалился в беспокойный сон.

На следующее утро Фрэнки разбудила меня и принесла, явно из ресторана, чашечку восхитительного кофе.

Фрэнки была аккуратно одета и выглядела свежо. Пятнышки веснушек, оседлавших ее переносицу, необычно контрастировали с кошачьей хитростью глаз.

— Тибо не появлялся?

Она покачала головой.

— Я только что вернулась.

Ее глаза избегали моих.

— Вернулась? Откуда это?

— Жан-Клод привез меня на мотоцикле.

— Кто такой Жан-Клод?

— Друг.

Я смотрел на Фрэнки. А она — на меня. Я прожил на свете на восемнадцать лет дольше нее. И открыл было рот, чтобы спросить, в каком смысле он ей друг.

Фрэнки отлично понимала, о чем я собираюсь спросить ее.

— Твоя ванна перельется, — нашлась она и вышла из комнаты.

Похоже, мне предъявили декларацию о независимости. Я встал и, пошатываясь, обошел этот «рай дизайнера», каким и была квартира над рестораном «У Тибо».

При свете дня она напоминала нашу с Мэри Эллен первую квартиру, в Эрлс-Корт. По обе стороны коридора располагались спальни, а в дальнем его конце — гостиная с уютной конторой. Стены украшали плакаты на морскую тематику, уголки их были загнуты. Мебель состояла из плохо сочетающихся разрозненных предметов, словно здесь подолгу никто не жил.

Ванна, конечно же, не перелилась, поскольку Фрэнки и не включала воду. Я побрился и выжал струю горячей воды из неудобного душа.

Как обычно, я взглянул на себя в зеркало. Крупное лицо, широкие рыжеватые брови и подбородок, который Мэри Эллен называла агрессивным. Оставив без внимания пробивающуюся седину, я пропахал расческой темно-рыжую солому волос и поспешил к опрятным униформам и гринписовским блузам ресторана «У Тибо».

«Аркансьель» слегка покачивался на волнах близ угрюмых серых крепостей у входа в гавань; мачта его возвышалась над другими. Вид яхты живо напомнил мне, что есть куда более веские причины для беспокойства, нежели ночные приключения дочери, к тому же вышедшей из возраста, когда ей требовалось мое разрешение на что-то.

Я вернулся в ресторан.

Я намеревался позавтракать за столиком, в лучах солнца, а затем позвонить в порт Джорджу, чтобы он привел в порядок яхту, проверил кингстоны и поручился за ремонт. Когда Тибо вернется, он, надо полагать, вручит мне чек последнего платежа за яхту.

Но все оказалось не так-то просто.

Войдя через дверь в дальней стороне бара, я увидел Жерарда, который разговаривал с двумя незнакомцами. Руки его, словно мотыльки, порхали перед грудью. Незнакомцы были коренастые, солидного вида, их слишком узкие серые костюмы никак не соответствовали тщательно инсценированному интерьеру бара, с фортепьяно в углу и картинами на морские сюжеты на стенах. Один из этой парочки был покрупнее другого. Тот, что выглядел постройнее, имел при себе толстый черный портфель с комбинированными замками. Пожилая дама с огромными наклеенными ресницами взгромоздилась на табурет. Ее руки, словно пауки, пробирались к кофейной чашке. Несмотря на могучие ресницы, дама была слепой.

Жерард бросил на меня тот самый взгляд, который тонущие адресуют соломинке. Я призвал на выручку свой французский и спросил:

— Могу чем-нибудь помочь?

Незнакомцы в серых костюмах повращали своими маленькими глазками и уставились на меня. То, что они увидели, не произвело на них впечатления.

— Вы кто? — спросил тот, что постройнее.

Жизненный опыт, обретенный на верфи «Яхты Сэвиджа», приспособил меня к миру толстых черных портфелей. Я притворился, будто не услышал вопроса.

— Так я могу чем-нибудь помочь? — повторил я вопрос. Губы мои оцепенели от предчувствия.

— Мы добиваемся встречи с господином Леду или с его представителем.

— Оставьте номер своего телефона, и господин Леду позвонит вам, — посоветовал я.

— А вы кто? — вновь спросил тот, что постройнее.

— Я его друг. В настоящее время присматриваю за рестораном, — объяснил я. — А Жерард здесь просто служащий. Господин Леду поручил мне ресторан, так как ему пришлось отлучиться по делу. Он не сообщил, куда именно. Не хотите ли чего-нибудь выпить?

— Благодарю вас, нет, — хором поспешно выпалили они, словно я предложил им яд.

Тот, что покрупнее, вручил мне визитную карточку. "Жак Арно. Банк «Каренте» — было начертано на ней.

«О, черт побери! — мысленно воскликнул я. — Ну и дьявол этот Тибо».

— У нас уже была встреча с ним, — сказал Арно. — Возможно, он позабыл.

— Это часто случается с людьми, попавшими в подобную ситуацию, — недоверчиво скривив рот, заметил другой.

Он мне не нравился.

— Всего хорошего!

Они ушли. Жерард защебетал, словно коноплянка. Но звуки, которые он производил, не проникали в мое сознание. Я был ошеломлен и испытывал такое чувство, будто проглотил пятифунтовый куб льда.

С тех пор как Тибо покинул цирк «Кракен», он успешно шел по пути, ведущему к славе национального героя. Люди, вовсе не знакомые с ним, называли детей его именем. Я полагал, что он столь же надежен, как и парижский Национальный банк. К тому же он был моим старым другом. И я согласился передать ему яхту до окончательного расчета.

Но вид господина Арно и его циничного партнера, очень похоже, означал чьи-то финансовые затруднения. Судя по всему, я прошлой ночью был недалек от истины. Из богатого друга Тибо вдруг превратился в человека, заказавшего яхту, которую он не в состоянии оплатить.

Позавтракал я без энтузиазма. На грузовичке «ситроен» подъехал к ресторану рыбак в черном берете. Два продавца устриц в зеленых фартуках помогли ему разгрузить сетки с моллюсками. Я пошел к Фрэнки в бар, где она начищала стаканы, и оторвал ее от работы.

Фрэнки недовольно посмотрела на меня. Она, наверное, подозревала, что я собираюсь задавать неприятные вопросы относительно ее друга Жан-Клода. Я бы и хотел их задать. Но вместо этого спросил:

— Где живет Тибо, когда его не бывает здесь, наверху?

— Да он вовсе не живет наверху, — малопочтительно заявила Фрэнки. — Квартира недостаточно шикарна для него. У Тибо есть дом: Мано-де-Косе.

— Где это?

— За городом. В направлении Сурже. Миль десять, вероятно. Так что лучше возьми фургон.

— Фургон?

— Он принадлежит ресторану. Ты вернешься к обеду? Жерард разнервничался. Ты мог бы помочь накрыть столы к обеду.

— Нет времени, — сказал я.

Я позвонил на верфь «Альберт». Джордж приветствовал меня как старого друга и коллегу.

— Есть работенка для тебя, — сказал я.

— Замечательно, — обрадовался он. — Приходи прямо сейчас. Или нет: лучше попозже. Может, пообедаем вместе?

— Я не смогу попасть к тебе. Вечером, во время прилива, я буду за городом.

— Все спешишь? — сказал Джордж.

— Все спешу.

Я опустил трубку. На сияющих булыжниках набережной продавцы устриц уже закончили разгрузку, теперь они вынимали моллюсков из раковин и бросали их в кучу колотого льда в плексигласовом виварии.

На фургончике сияла большая красно-голубая надпись: «У Тибо». Вспотевший от жары и страха, я ринулся в поток автомобилей.

Глава 4

Мано-де-Косе явно не относился к домам, которые обычно ассоциируются с яхтсменами, испытывающими финансовые затруднения. Крыша с мансардой, балконы из ковкой стали и башенки по углам. Прямая как стрела подъездная аллея, обсаженная рядами конского каштана, поблескивала между деревьями в утренних лучах солнца. Из партера у южного фасада здания был проложен декоративный канал к обелиску.

Замок Друмкарти тоже имел каналы и обелиски. Но даже двести лет назад, когда мои предки Сэвиджи владели большей частью юго-восточной Ирландии, он не был столь наряден, как этот. Был больше, возможно; но ни один Сэвидж не побеспокоился бы затратить так много усилий просто на поддержание внешнего вида здания, даже если бы он мог себе это позволить.

Я направил «ситроен» под арку из позолоченной ковкой стали и въехал на конный двор. Мужчина в голубой куртке подравнивал там безупречный желто-белый гравий. Даже по меркам международных суперзвезд это был солидный материал.

Холодок в моем желудке усилился. Возможно, Мано-де-Косе был как раз тем домом, что ассоциируется с испытывающим финансовые затруднения яхтсменом.

Я вышел из машины, прохрустел по гравию ко входу и подергал шнурок звонка. У двери стоял желтый мотоцикл. Откуда-то из глубины дома доносился неясный глухой шум. Никто не открывал.

Я позвонил еще раз — и опять никого. Позади меня, во внутреннем дворе, уже никого не было. Человек, ровнявший гравий, куда-то исчез. Над моей головой, щебеча, летали ласточки.

Вдруг раздался крик.

Кричала женщина, голос был приглушен расстоянием. Его перекрыл мужской — отрывистый и с южным акцентом. Он звучал резко, с нажимом. Я повернул ручку двери и вошел в дом.

Помещение начиналось выложенным каменными плитами коридором, довольно длинным: его стены сходились в перспективе. Голоса звучали на повышенных тонах. Женский — был исполнен ужаса. Я побежал.

В конце коридора виднелись каменные ступеньки лестничного марша. Незамысловатая дверь, должно быть, комнаты для прислуги, открылась в бело-золотой холл с двойным, лирообразно изогнутым лестничным маршем, ведущим на второй этаж. Шум доносился из комнаты за холлом. Мужчина сыпал проклятиями. Раздался хлопок ладони по телу.

— Ну что ж, хорошо, — угрожающе прорычал мужской голос, подобно переставшему лаять и решившему укусить псу. Послышался грохот металла по камню. Женщина пронзительно закричала. Я распахнул дверь.

Это была одна из тех маленьких гостиных, что анфиладой опоясывают величественные французские дворцы. Над большой каминной доской висела не слишком хорошая современная картина крупного формата. Несмотря на жаркий день, в камине тлели поленья. На них стояла женщина; она сопротивлялась.

Мужчина нависал над ней. Он был маленького роста, с узкими бедрами короля диско и лицом избалованного греческого Бога: нос слишком прямой, губы слишком похотливы; с трехдневной щетиной на квадратной челюсти и ниспадающей на глаза черной как вороново крыло челкой.

— Ну что, Бьянка, созрела? Где он? — пытал мужчина.

Он услыхал, как я вошел, и резко обернулся — угрожающий рефлекс, знакомый мне по боксерскому рингу в школьные годы. Я миновал его, схватил женщину за руку и вытащил ее из камина.

Она стояла на каменной плите и стряхивала пепел со своих кожаных брюк.

— Все в порядке? — спросил я.

Женщина кивнула. Она выглядела словно цыганка с картины Гойи: длинные черные волосы, прозрачная кожа, подрумяненная на скулах. Ее темно-синие глаза блестели от гнева.

— Так где он? — не обращая на меня внимания, упрямо повторил «милый паренек».

Я не знал, кого он имел в виду. Женщина подошла ко мне, встала рядом и чуть сзади.

— Это животное, — сказала она, — утверждает, что разыскивает господина Леду.

Бьянка нахмурилась.

— Разве ты — Мик Сэвидж? — спросила она.

Этого было вполне достаточно. Я поднял телефонную трубку. Она хотела сказать «не надо», но передумала.

— Положи трубку, — приказал «милый паренек».

Я набрал номер сто семь: «экстренная помощь».

«Милый паренек» сунул правую руку в боковой карман своей кожаной куртки мотоциклиста.

— Алло! — услышал я в трубке.

Он уже вынул руку из кармана. В ней был зажат длинный стальной нож, который отливал серебром в солнечных лучах.

— Алло! — повторили на том конце провода.

— Положи трубку, — угрожающе процедил парень. Его глаза с причудливой пеленой горели.

Сразу как-то похолодало. Я мягко, не производя резких движений, опустил трубку на рычажки. Парень направился ко мне. От него слабо пахло потом. Он намотал телефонный шнур на руку и дернул — тот выскочил из стены со звуком пробки, вылетающей из бутылки.

Из камина торчала кочерга размером с опорный крюк. Женщина подняла ее и швырнула. Кочерга волчком крутанулась в воздухе и ударила парня по плечу. Он осел и растянулся на сияющем паркете. Корчась от боли, он все еще сжимал в руке нож. Пять лет, проведенных в цирке «Кракен», приучают вас не иметь неприятностей с клинками. Ногой я припечатал его кулак к полу.

Он издал не то вопль, не то стон. Пальцы его разжались, и нож со стуком выпал. Я поддал его носком, нож отлетел и глухо ударился об отороченный позолотой плинтус. Я спикировал за ним. Где-то звенел звонок, издавая тот самый глухой звук, что я слышал, когда терзал шнурок у входа. Мои пальцы сжали нож. Хлопнула входная дверь. Стиснув рукоятку, я поспешно поднялся, ощущая глухие удары сердца.

«Милый, паренек» ретировался. Его огромные ботинки простучали через холл и вдоль коридора. Женщина прислонилась к одной из опор каминной доски. Гнев оставил ее, лицо посерело.

— Вы обожжены? — спросил я.

Она вытянула свою правую руку, изящную, смуглую и мускулистую, с золотым плетением браслета на запястье. Выше браслета виднелась широкая полоса блестящей, сморщившейся кожи.

— Слегка, — сказала она.

— Чего он добивался от вас?

Она пожала плечами. Ее глаза были невинны, как безоблачное небо. Где-то в дальней стороне дома хлопнула входная дверь.

— Присядьте, — предложил я.

Рука ее дрожала.

— Не хочу.

Из холла послышались шаги. Дверь распахнулась. На пороге стоял опрятный усатый человек в костюме, позади него маячили еще трое в таких же опрятных костюмах. Усатый держал в руке толстый, официального вида конверт, словно щитом прикрывая им свою грудь.

Он посмотрел на нож в моей руке, затем на меня самого. У него были строгие, смахивающие на две черные пуговицы глаза.

— Где господин Тибо Леду? — спросил он.

— Во всяком случае, не здесь, — отрезал я, складывая нож и засовывая его в карман.

— Притворяться бесполезно, — настаивал усатый.

— Вы кто? — поинтересовался я.

— Жан Лома. Банк «Кахо».

— И какое у вас дело?

— Частного характера. Оно касается взаимоотношений господина Леду с банком.

Женщина откинула волосы с лица и вызывающе дернула подбородком.

— Как вам уже сказали, господина Леду здесь нет. Будьте добры покинуть помещение, — изрекла она.

В ожидании дальнейших событий мой желудок отвердел, как рифленое железо.

Зловещая улыбка тронула усы господина Лома.

— Весьма сожалею, — сказал он, — но это я вынужден просить вас покинуть дом.

Лома вскрыл конверт.

— В соответствии с данным предписанием я пришел, чтобы вступить во владение Мано-де-Косе.

— Merde[10], — выдохнула рядом со мной женщина.

«Вот так дела! — подумал я. — Прощайте, „Яхты Сэвиджа“! Тибо, шельмец, где ты?»

— Так не изволите ли оказать мне честь и удалиться? — вопросил Лома.

Банк «Каренте» разыскивал Леду в ресторане, банк «Кахо» — в Мано-де-Косе. А вооруженные ножами парни — повсюду, где был шанс найти его. Когда и те и другие выстраиваются в одну очередь, судостроители голодают. Я ощущал себя столетним стариком.

— Предъявите ваши документы! — потребовал я.

— Вы англичанин? — поинтересовался он.

— Ирландец.

Лома показал документы.

— Теперь все в порядке, не так ли? — перешел он на английский.

— В общем, да, — пожал я плечами.

— И мне предъявите! — потребовала женщина. Она достаточно близко подошла к Лома и заглянула через его плечо.

— Это неправда! — произнесла она совсем иным, чем прежде, мягким тоном. И нахмурилась: недовольный взгляд невинности.

— Боюсь, что правда, — с важным видом возразил господин Лома. Он уже отметил тот факт, что находится в присутствии красивой женщины.

— Хорошо. — Она обхватила мою руку и прислонилась к плечу. Это был однозначно интимный жест. Я в недоумении взглянул на нее. Ее левый глаз — тот, что находился подальше от господина Лома, — заморгал, что можно было расценить как подмигивание.

— Ах, этот проклятый Тибо! Пригласил нас погостить, а тут являются судебные исполнители. Ну что ж, думаю, нам следует паковать чемоданы.

— Полагаю, что так, — поддержал я ее затею. — Это возможно? Господин Лома позволил себе завороженно уставиться на женщину своими черными пуговицами. Цвет ее лица восстановился, но глаза все еще блестели затаенным гневом. Господин Лома осознал, что он находится не только в обществе красивой женщины, но и в ситуации, когда может оказать ей любезность. Он отчасти перестал быть служащим банка и вспомнил, что является полноценным гражданином Франции.

— Разумеется!

— Я упакую и твои вещи, милый, — сказала мне женщина.

Я улыбнулся ей:

— Полагаю, нам придется подыскать отель. В самом деле: это уж чересчур.

Она пожала плечами и быстро вышла из комнаты. Господин Лома проводил глазами ее покачивающиеся бедра в плотно облегающих тело кожаных брюках. Его рот слегка приоткрылся под усами. Я испугался, что он намерен приказать одному из своих пристяжных следовать за ней, и поспешно спросил:

— А вы видели человека, который уходил, когда вы вошли?

Господин Лома сглотнул и тем еще раз проявил себя действующим членом общества.

— Из дома вышел мужчина, он уехал на мотоцикле. А сейчас, если позволите, мы поможем мадам упаковать чемоданы.

Поднимаясь по ступенькам, мы услышали женское пение. Голос был хрипловатым, но веселым. Он привел нас в просторную комнату с позолоченным потолком, расписанным сценами из жизни Дианы-охотницы. Женщина складывала рубашки в стопку на позолоченной кровати. В комнате был большой, усложненной конструкции телефон и хромированный мотоциклетный двигатель, стену украшало живописное изображение Силбури-Хилл Давида Иншо. Судя по всему, здесь жил Тибо. Я достал из стенного шкафа небольшой чемодан и бросил в него пару костюмов, делая вид, что они мои.

Господин Лома взглянул на картину Давида, затем — на мифологические сюжеты, покрывающие пространство потолка, и облизнул губы. За его спиной женщина открыла ящичек пузатого бюро и быстренько переложила из него в чемоданчик две толстые папки с бумагами, прикрыв их сверху слоем рубашек. Она кивнула мне:

— Это то, что нам надо, милый. Все остальное — ваше, господин Лома.

Тот отвесил галантный поклон.

Женщина застегнула на чемоданчике «молнию», затем обратила свой темно-синий взор на господина Лома и одарила его лучезарной улыбкой. Он вновь поспешно облизнул губы. Теперь его внимание было поглощено явно не чемоданчиками. Я взял их: в каждую руку по одному.

— А ресторан вы тоже заберете себе?

— Ресторан — это компания. Его мы не можем трогать. Увы!

— Увы! — согласился я.

Один из мужчин проводил нас до фургончика.

Я загрузил в него багаж и сел на место водителя.

— Отвезите меня куда-нибудь, — прошептала женщина. Ее снова била дрожь.

Мы поехали по аллее конских каштанов. В заднее окошко было видно, как отдаляется и становится похожим на великолепный кукольный домик Мано-де-Косе. Фигурка в темном костюме застыла на белом гравии.

— Фу! — с облегчением произнесла женщина и обратила ко мне лицо: — Премного благодарна тебе, мой дорогой муженек. Меня зовут Бьянка.

Я пожал ее руку. Ладонь была теплой и слегка влажной. Несмотря на улыбку, губы Бьянки нервно подергивались.

— Что все это значит? — спросил я.

— У Тибо возникли некоторые проблемы. Вы его друг, верно? Я работала в его команде: решала организационные вопросы, связанные как с яхтами, так и со многим другим в его жизни.

— Почему тот человек толкал вас в огонь?

— Да потому, что он свинья. — Бьянка произнесла эту фразу констатирующим факт тоном, словно бы ей пришлось повидать немало свиней в своей жизни.

Мы уже выехали из парка и пересекали деревню.

— Остановите у аптеки, пожалуйста.

Я затормозил перед зеленым крестом. Бьянка купила тюбик крема.

— Благодарю вас, — сказала она тоном женщины, привыкшей к тому, что окружающие исполняют все ее желания. — А знаете, просто замечательно, что я надела кожаные брюки, а то изжарилась бы целиком, как баран на вертеле.

— Кто он такой, этот парень?

Бьянка пожала плечами:

— Некто, желающий разыскать Тибо.

— Довольно странный метод поисков, — заметил я.

— Когда вы являетесь «важной шишкой», то не всегда можете выбирать себе друзей.

Бьянка вела разговор спокойно, но вдруг неожиданно обернулась ко мне с таким лицом, словно бы собиралась поведать, что у нее на душе.

— Послушайте! Не могли бы вы отвезти меня в мастерские?

— В мастерские?

— Я покажу дорогу.

Бьянка нанесла крем на обожженную руку, мило высунув при этом кончик языка.

— Что происходит?

— Тибо залез в долги, — сказала она и с иронией добавила: — Как вы, должно быть, уже догадались, банки претендуют на его собственность. Но есть и другие, кто... да, кто знает, чего хочет от него.

Ну, это-то я и сам сообразил. Но от того, что кто-то подтверждает мои подозрения, право же, ничуть не легче.

— Судя по всему, вы довольно-таки неплохо ориентируетесь здесь.

— Я жила в этом доме. Многие из нас жили в нем.

— Вы случайно не из «Кракена»?

— Нет, я занималась иным делом, — сказала она. За ее словами скрывалась какая-то тайна. Бьянка выглядела слишком молодо. — А вы из «Кракена»?

Я кивнул и спросил:

— Что случилось?

— Я была в отъезде. А вернулась — в доме никого. Этот кретин с ножом думает, что я знаю, где Тибо. И чтобы добиться сведений о нем, затолкал меня в камин.

— Значит, Тибо позвал вас, сказав, что необходимо собрать вещи?

— Да, вчера вечером.

— Что именно он сказал?

— Собрать вещи, те, что я и собрала. — Голова Бьянки опустилась: она плакала. — Я не верю этому. — Она достала из кармана голубой платок и утерла слезы.

— И что это за вещи?

Уткнув лицо в платок, она покачала головой. Что-то я не заметил на шелке влажных пятен.

Мы направились обратно в Ла-Рошель, мимо Старого порта, в глухое место, где возвышались коробкообразные, из стальных конструкций, здания. Местность имела пустынный вид, знакомый мне по собственным эллингам. Над стеклянной офисной дверью одного из зданий была надпись: «Команда Тибо». На покрытом пожелтевшей рутой клочке земли лежал катамаран[11]. Его тяжелый корпус был приподнят рамой из балочных ферм. Автостоянка пустовала, если не считать штабеля ржавеющих стальных балок.

Кровь отлила от лица Бьянки. Бледная и встревоженная, она грызла ноготь большого пальца.

— Минутку, — сказала Бьянка.

Я заглушил двигатель. Каблуки ее ковбойских ботинок процокали по бетонированной площадке к стеклянной двери. Бьянка попыталась открыть ее, но безуспешно, та оказалась заперта. Тогда Бьянка достала из сумочки связку ключей и примерила один из них к замочной скважине. Потом вынула этот ключ и опробовала другой. Затем она сделала попытку открыть большие стальные двери мастерской. Ни одну из дверей открыть не удалось. Мне вспомнилось, как Ян вчера сменил тему разговора, стоило мне только заикнуться о мастерских Тибо.

Бьянка возвращалась. Перестук ее каблуков уже не был столь энергичен, как прежде: она едва плелась. Бьянка села в машину, сжала сложенные ладони коленями и безмолвно уставилась на них.

— Возникли сложности?

Она повернула голову, чтобы взглянуть на меня. Слезы, на сей раз подлинные, прилепили ее черные волосы к щекам. Бьянка даже не попыталась откинуть их с лица.

— Они сменили замки. Все ушли.

Я развернулся с третьего захода и направил фургон к Старому порту.

— Пятнадцать человек, — сказала Бьянка. — Команда. Все ушли.

Она вновь заплакала. На сей раз основательно.

— Мне некуда податься. Подонки!

— Подонки?

— У Тибо были такелажники, судоремонтники, его команда. Все налажено. И вот являются эти ублюдки.

— Ублюдки из банков?

Бьянка утерла слезы платком:

— Вы, должно быть, спрашиваете себя: кто стоит за этими представителями банков?

Фургон проскользнул между двумя огромными грузовиками с прицепами и, не обращая внимания на автомобильные гудки, юркнул в поворот с указателем «Центр города».

— Тибо не повинен в том, что все рухнуло.

— Так когда вы намерены передать ему эти бумаги?

— Он заберет их из ресторана.

Бьянка покусывала губы.

— Послушайте, мне некуда идти. Не найдется ли свободной комнаты в апартаментах Тибо над рестораном?

— Разумеется, найдется, — уверил я.

— Тибо не виноват, — повторила она.

Я многим занимался в своей жизни: работал сдельно и на «Ллойд», строил яхты и гонял на них вокруг света, болтался в подвешенном состоянии над озерами горящего бензина. Все это — опасные поприща коммерческого мира. Но нигде и никогда я не встречал человека, который обанкротился бы по собственной вине.

За исключением самого себя, судя по всему.

Глава 5

Джон Тиннели был добрым человеком. Всякий раз, когда он и его товарищи отправлялись порыбачить, я, как правило, выскальзывал из нашего мрачного дома и, восседая верхом на сети, покорял крутые воды Барроу. Джонни и Мик, Пет и Эндрю объяснили мне, как ловить лосося неводом: как разложить сеть, чтобы ее поплавки устлали поверхность воды, образуя параболу, никогда не перекрывающую больше чем половину ширины реки: таков уж закон. И как вытягивать сеть, постепенно сужая параболу ее до размера севшего мешка. Я обладал отличным зрением: лучшим, чем у этих парней. И, как правило, замечал уже первый скачок поплавка, означавший, что рыба — в ловушке. "Сперва лотлинь[12], ребята", — говорил обычно Джонни, словно они не вытаскивали лотлинь сначала вот уже двадцать лет. Затем поднимали на борт сеть, бьющиеся в ней слитки серебра падали в мутную воду, после чего их усмиряли ударом камня по голове и бросали в мешок. И я нес его, если он оказывался не слишком тяжелым. Но чаще ноша была мне не по плечу. Тогда я просто шествовал впереди, словно все это — моя работа.

А иногда, в дождливый или туманный день, когда никто не мог бы заметить ее, появлялась Длинная Сеть. Она обитала под скалой и была незаконна, поскольку перекрывала больше чем половину ширины реки. Не то что в нее можно было поймать слишком много рыбы: просто она являла собой некий символ свободы для Джона Тиннели. Эндрю, темноволосый и бледнокожий человек, не любил пользоваться Длинной Сетью в моем присутствии. Но Джонни, ударяя меня, мальчишку, по плечу, говорил: «Несомненно, этот паренек просто совершает лодочную прогулку», — и забрасывал невод.

Как-то в марте, в обеденное время, мы молча сидели с родителями в темной столовой. От супницы с тушеной бараниной, гарнированной картофелем с луком, пахло словно мокрой шерстью, а из стакана моего отца шел слабый запах виски. У меня не было возможности улизнуть, так как из-за отлива нельзя было рыбачить, к тому же дождь хлестал по серо-зеленым полям окрест.

Вдруг раздался стук в дверь. Мать поднялась из-за стола, а когда вернулась обратно, в ее руке было письмо.

— Это тебе, — сказала она отцу.

— Вскрой его, — пробурчал тот из бороды.

Назревал «спор», он уже начал выделять напряженность, словно угорь слизь.

Мать открыла рот, затем — письмо. Прочла его и устремила взор на меня. Не глядя на отца, она молча передала ему письмо.

Тот прочел и глотнул из своего стакана. А затем вскричал:

— Ублюдок! Да как он смеет! Да известно ли ему, какой на дворе год! Мир переменился с тысяча девятьсот шестнадцатого года!

— Не при ребенке, — попросила мать.

— Так я расскажу ему, — заявил отец. — Твой дядя Джеймс утверждает, что ты пособничаешь браконьерской ловле лосося в его владениях. Он пишет: чего же еще ожидать от сына большевика и англичанки. И обещает в следующий раз напустить на тебя стражу.

Разинув рот, я смотрел в его сумасшедшие глаза. Тело мое замерло и одеревенело.

— Нет, — открестился я. — Не пособничаю.

— Оставь его в покое, — вступилась мать.

«Спор» распрямил свои когти и вонзил их в атмосферу над обеденным столом, сгущая ее и начиная терзать моих родителей.

Когда не было рыбалки, ловцы лосося обычно коротали время в «Круискин-Лаун», потягивая крепкий бутылочный ирландский портер. Джонни Тиннели сидел у огня. Я засунул руки в карманы шорт, проследовал к нему и спросил:

— Что, Джонни, сыровато сегодня для рыбалки?

Джон поднял глаза от огня. Он был бледен, лицо его распухло от тепла и крепкого портера. Протянув руку, он отодрал меня за ухо. Голова моя зазвенела от боли, слезы ручьем потекли из глаз.

— Мотай отсюда, наводчик! — прорычал Джон.

А все из-за Длинной Сети. Кто-то обнаружил ее и передал дяде Джеймсу. Джона Тиннели списали с лодки. И меня тоже. Но он-то посиживал в «Круискин-Лаун», а меня отправили учиться в Англию.

Перед отъездом я был призван в замок. Дядя Джеймс сидел в гостиной под портретом Анжелики Кауфман в полный рост и писал письмо; близ его локтя стоял телефон.

— А, — протянул он, подняв глаза. — Знаешь, почему ты здесь?

— Нет, — сказал я. Мои родители не любили дядю Джеймса, поэтому я тоже относился к нему с неприязнью. У него был длинный нос, лысая голова и бледно-голубые выпученные глаза.

— Потому, что я оплатил твое обучение, — объяснил дядя Джеймс. — Я — глава рода. И несу ответственность за него.

Я не понимал, чего от меня ждут в ответ.

— Спасибо.

— Не благодари меня, — возразил он. — Мы жаждали избавиться от тебя. Отправляйся в мир. Ты причиняешь беспокойство.

Дядя помахал своей желтоватой рукой:

— Теперь иди.

Я ушел. Бредя вдоль подъездной аллеи, под деревьями, с которых капал дождь, я чувствовал себя каким-то совсем иным, чем прежде, одиноким и очень несчастным: из-за Тиннели. На следующей неделе меня посадили на пароход, отправляющийся в Лондон.

Ресторан был пуст. Фрэнки протирала стаканы в баре. У выставленных на тротуар столиков сидели туристы, коротая за выпивкой час, оставшийся до обеда. За стойкой бара восседали два старика и слепая женщина, крепко обхватившая пальцами бокал с «Перно».

— Ты запоздал накрывать столы, — попеняла мне Фрэнки, метнув на Бьянку оценивающий взгляд.

«Еще одно из его увлечений, — говорил он. — Может, вы с Мэри Эллен и заключили свое соглашение, но стоит ли ожидать, что семнадцатилетняя дочь разделяет подобные взгляды».

Старики обратили свои слезящиеся взоры на Бьянку, пробормотали: «Бонжур!» и продолжили изучение груди Фрэнки, вырисовывающейся под форменной блузкой.

— Мне необходимо разыскать Тибо.

Фрэнки покачала головой:

— Ездил к нему домой? И в мастерские?

Я кивнул.

Она вытерла стакан насухо и со стуком поставила его на полку. Поскольку Фрэнки была обеспокоена, она, как человек практичный, оценивала меня и мое «увлечение» с этой точки зрения.

— Боюсь, ничем не могу помочь, — сказала она. — И, к твоему сведению, Жерард неважно себя чувствует, есть проблемы на кухне, так как Андре не нравятся устрицы, а он — шеф-повар; Кристоф, брат посудомойки Жизель, привез моллюсков и утверждает, что они отменные, и она поддерживает его. Со мной они ничего не обсуждают: считают, что слишком молода для этого. Поскольку ты считаешься менеджером, я хотела бы знать, собираешься ли ты хоть немного помогать?

— Фрэнки, это Бьянка. У нее возникли осложнения. Не найдется ли наверху свободной комнаты?

Фрэнки позабыла о пике производительности, оценивающий взгляд исчез. Под ее броской внешностью билось доброе, отзывчивое сердце, готовое по-старомодному приветить бездомного и сбившегося с пути человека.

— Конечно! — широко улыбнувшись, сказала она. — Я уеду с Жан-Клодом и останусь у него.

Я припомнил вчерашний рев мотоцикла под окном и без энтузиазма промямлил:

— Ну, если ты считаешь это вполне удобным...

Брови Фрэнки взметнулись, оценивающий взгляд вернулся. Она почувствовала тонкое различие: «Ты привел в дом свое „увлечение“, а я уеду с моим», — говорили ее глаза.

Но это был мой промах, а не «увлечение».

— Идемте, Бьянка, — сказала Фрэнки. — Я покажу вам комнату.

Бьянка последовала за ней. Я тяжело вздохнул и протиснулся через двойные двери на кухню.

Андре, шеф-повар, оказался бледным широкоплечим мужчиной с моржовыми усами и близко посаженными смородиновыми глазами. Он потел над большой газовой плитой, шипевшей, словно змея, на самою себя. Я отрекомендовался ему и четырем его помощникам атлетической комплекции. Жизель, посудомойка, находилась в дальней стороне кухни. Это была старая сморщенная женщина, с шейным платком, завязанным узлом под самым подбородком. Она, незряче уставившись на выложенную белым кафелем стену, стояла возле раковины для мытья посуды, опустив туда руки.

Жизель выглядела потрясенной.

— В чем проблема? — спросил я.

Женщина повернула голову. Ее морщинистое загорелое лицо было залито высыхающими слезами.

— Кристоф, — сказала она.

— Что Кристоф?

— Он старый друг господина Тибо. С самого детства. Разве он стал бы обманывать его таким образом, как это здесь предполагается?

— Разумеется, нет, — сказал я, вовсе не подлаживаясь к ней: речь снова шла о верности.

— Моллюски, — сказал Андре, — есть моллюски.

С этим трудно было не согласиться.

— Ну что ж, посмотрим, — сказал я. — Принесите-ка мне этих устриц.

Я уселся близ раковины из нержавеющей стали с видом, как я надеялся, инспектора Микелина. Это был скудный, но превосходный официальный завтрак: бутылочка шабли и дюжина устриц, являвшихся предметом разногласий. Я ел так чинно и неторопливо, как только мог.

Жизель нависала надо мной, хрипло дыша и передавая мне дольки лимона.

— Плохой нынче выдался год, — бурчала она. — В самом деле плохой. И погода стояла неприятная. И Кристоф уже не так молод, как прежде. Но он по-прежнему доставляет устриц высокого качества, несмотря ни на что.

Жизель говорила горячо, страстно. Андре оторвал глаза от филе окуня и сказал:

— Дай же ему спокойно поесть!

Устрицы были превосходны, о чем я не преминул заявить, в следствие чего Жизель задрала нос и выглядела победительницей. Но я тут же высказал мнение, что они меньше, нежели им следует быть, отчего в глазах Андре восстановился блеск. Я налил им по стаканчику вина и вернулся в бар, установив на кухне атмосферу того самого «худого мира», который лучше «доброй ссоры».

Когда я поднимался по ступенькам наверх, поток желающих пообедать клиентов стал прибывать. Я уселся за письменный стол в маленькой конторке близ гостиной. Там находилось бюро для хранения документов и один из тех усложненной конструкции телефонов, что так любил Тибо. Помещение это, должно быть, служило офисом ресторана, поскольку было завалено счетами. Я сложил их стопкой и сунул в бюро.

Затем поднял телефонную трубку и набрал номер в Англии.

Ответила Мэри Макфарлин, мой секретарь и вдова старика Хенри что управлял судостроительной верфью в Южной Бухте, неподалеку от Пултни, на побережье. Хенри умер, и Мэри распродала собственность. Теперь она, широченная, как амбарные ворота, сидя за письменным столом приемной в голубой спортивной куртке и холщовой рыжевато-коричневой юбке, принимала телефонные звонки.

— О, привет, — сказала она. — Все в порядке?

— В некотором роде.

Если бы я поведал ей, что произошло, она, вероятно, считала бы своим долгом проявить сочувствие. Я же находился не в том настроении, чтобы принять его.

— Тибо не подавал о себе весточки?

— От него ни слуху ни духу, — сказала Мэри.

Сердце мое упало.

— Было два звонка. Из банка. Они торопятся получить заключительный платеж по «Арку».

Не только они.

— Это под контролем, — сказал я. — Еще кто-нибудь звонил?

— Арт Шеккер. Он должен получить от тебя ответ в двухнедельный срок и переговорить с людьми, предоставляющими субсидии.

— Я согласен.

— Это благо, — сказала Мэри. — Я имею в виду «Флайинг Фиш Челлендж». Довольно увлекательно.

— Да, — согласился я. — Сделай мне одолжение. Не могла бы ты раскопать наряды по «Аркансьелю»?

— Да ведь их около двух тысяч.

— Наряды по монтажу кингстонов для охлаждения двигателя. Выясни, кто их поставлял и кто монтировал.

Я сообщил ей телефонный номер ресторана и повесил трубку. В кресле возле соседней двери сидела Бьянка и наблюдала за мной своими синими выразительными глазами. Заметив, что я смотрю на нее, она отвела взгляд.

— Что вы делали в доме Тибо? — спросил я.

— Шесть-семь человек из команды Тибо жили там.

— И он не сообщил вам, куда направляется и чем собирается заниматься?

Нижняя губа Бьянки сердито выпятилась:

— Я его помощница, но не любовница. Я была в отъезде. Вернулась этим утром. Тибо позвонил и попросил принести кое-какие бумаги. Я нашла, что искала.

Мне вспомнилось, какое лицо было у Тибо вчера вечером: кожа, тонкая как бумага, обтягивала его скулы.

— Не понимаю того парня с ножом, что заталкивал вас в камин.

Бьянка снова отвела глаза.

— Тибо руководит большой командой, чтобы строить лодки и выигрывать гонки, — сказала она и скривила губы. — Полагаю: там, где большие деньги, бизнес тоже большой, но и грязный.

— И вы готовы оказаться пронзенной клинком ради его бизнеса? — поинтересовался я.

— Он попросил вас присмотреть за рестораном, и вы ведь выполняете его просьбу, — попыталась объяснить Бьянка. — Тибо обладает способностью мобилизовать людей. Как бы там ни было, мне неизвестно, где он.

— А что это за бумаги: те, которые вы забрали?

— Не знаю.

У Бьянки был «упрямый» подбородок. «А если бы и знала, все равно не сказала бы», — казалось, подтверждал он.

— Где они?

— Какой-то человек забрал их.

Глаза Бьянки были исполнены особой синевы: глубокой, как вечернее небо; их блеск и глубина подчеркивали яркость оливковой кожи ее лица.

— Что за человек?

— Я оставила бумаги для него в ресторане, сама же его не видела.

Бьянка с подозрением относилась ко мне. А я — к ней. Я не верил ей, но и Бьянка не собиралась мне ничего рассказывать.

Я отправился восвояси. Бьянка последовала за мной: на случай, если я вознамерюсь поискать папки в ее комнате.

— Команда Тибо, — сказал я. — Где они все?

— Я только что звонила. Все ушли три дня назад. Дескать, Тибо велел уйти: все кончено.

— У него был менеджер?

— Тибо сам был менеджером.

За окном солнце клонилось к западу. Уровень прилива был высок. Легкие дуновения бриза подернули рябью внутреннюю бухту. Если бы Тибо три дня назад знал о том, что близок к разорению, он, несомненно, намекнул бы мне на это при спуске «Аркансьеля», когда просил доставить яхту.

Доверие — улица с двусторонним движением.

Я сдернул с вешалки свой грязный водонепроницаемый костюм.

— Отправляетесь на свою яхту? — спросила Бьянка.

— Хочу слегка проветриться. Мне необходимо побыть в уединении.

Бьянка уже натягивала свою куртку.

Внизу, в баре, сидела на табурете, жуя бутерброд, Фрэнки. Я спросил, не желает ли она отправиться с нами. Фрэнки посмотрела на Бьянку, потом — на меня. Схема вырабатывалась сама собой: когда Бьянка находилась рядом со мной, она теряла ореол «бездомной и сбившейся с пути» и превращалась в банальное «увлечение».

— Нет, — промычала Фрэнки. Ее рот был плотно сжат, и она энергично жевала бутерброд.

Я улыбнулся ей, дабы показать, что, со своей стороны, не испытываю неприятных чувств, и, тяжело ступая, зашагал по набережной.

Внешне «Аркансьель» выглядел не так уж и плохо. Я вскарабкался с мола на палубу и обернулся, чтобы подать Бьянке руку. Но она уже была на борту.

— Вы сможете управлять штурвалом, если мы пойдем на буксире? — спросил я. — Двигатель яхты вышел из строя.

Бьянка посмотрела на подернутую рябью поверхность воды.

— Почему бы нам не пойти под парусами?

— Мало ветра, — сказал я. Ветер был, но совсем слабый. Проход между пилонами «Святой Николай» и «Цепь» узок. Под парусом каждому требуется знать свое дело.

— Но сейчас нет прилива, — сказала Бьянка. — Мы прекрасно справимся.

Она заправила свои черные волосы под красную, в пятнах соли бейсбольную кепочку. Чувствовалось, что жест это привычный, машинальный.

— Вы плавали прежде? — поинтересовался я.

— Немного.

Бьянка стояла, опершись на гик, руки — в карманах, глаза сощурены от солнечных бликов на воде. И я осознал, что где-то видел ее прежде. Я сел. Кровь бросилась мне в лицо.

— Вы — Бьянка Дафи?

— Некогда была ею.

Бьянка Дафи слыла морской Жанной д'Арк. В течение пяти лет она всех затыкала за пояс в гонках на шверботах «Олимпик», в регатах многокорпусных судов и даже в Кубке Капитанов. Я не читаю морских журналов, но и мне приходилось видеть ее фотографию на обложке одного из них. Бьянка быстро приобрела репутацию опасного противника, предпочитающего плавание в одиночку. А в один прекрасный день она внезапно покинула свою яхту и как в воду канула.

— Мы пойдем под парусами, — сказал я.

Паруса поднимали постепенно. Бьянка несколько раз крутанула валик кливера, и мы проскользнули между башнями в воронку открытой воды.

Вне канала бриз дул устойчиво. Мы подняли все паруса, что были на «Аркансьеле». В кильватере пузырилась и булькала грязная вода моря. Мимо проносились красные тупоконечные буи.

— Славно! — воскликнула Бьянка. Лицо ее утратило свою сдержанность, взгляд с искренним интересом скользил по яхте.

Я уже начал испытывать неодолимое желание возгордиться. «Арк» был моим детищем. Я даже позабыл, что судно это — собственность несостоятельного должника, что оно потерпело крушение и осталось на плаву лишь благодаря деревянной затычке. Яхта имела отличный корпус и продуктивное парусное вооружение. Она неслась как поезд.

— Смотрите! — крикнула Бьянка, указывая направление рукой.

Там, где солнце опускалось над расплавленной линией горизонта к южной оконечности острова Ре, кренились паруса какого-то судна.

— Порулите пока, — сказал я.

Бьянка стала к штурвалу. Я же направил на паруса свой бинокль.

Это был кеч, восьмидесятифутовый монстр, несущий паруса размером с площадку для лаун-тенниса, которые управлялись лебедками такими крупными, что могли бы состязаться со слонами в перетягивании каната. На большой белой палубе, словно муравьи, скучились люди. Кеч имел внушительный гоночный вид, но свод капитанского мостика и рекламные плакаты свидетельствовали, что кто-то превратил его в судно для морских путешествий. Это резало глаз: забава богатого человека.

На кече заметили наше приближение. Им был виден наш высокий и узкий грот и большой парус «Генуя» над шестидесятифутовым корпусом, слишком широким и слишком приземистым, чтобы использоваться просто для морских путешествий. Наверное, они заметили и то, что в кокпите — лишь две маленькие фигурки вместо множества людей, чего можно было бы ожидать на яхте размеров «Аркансьеля». Рябь пробегала по его парусам, когда они обезветривались на волне при килевой качке.

Повинуясь воле Бьянки, «Аркансьель» на всех парусах летел на кеч. От порывов ветра море потемнело до темно-синего цвета. Мачта «Арка» кренилась, как мак в ниве, струя кильватерной воды со свистом вырывалась из-под радующего глаз кормового изгиба корпуса.

— Я приближусь к нему, — спокойно по-английски сказала Бьянка.

«Аркансьель» шел строго по ветру, левым галсом. Кеч — в крутой бейдевинд, правым галсом, нарезая из синих волн под своим носом тонкие ломтики белоснежной воды; его экипаж стоял вдоль поручней, словно молодые деревца на утесе. Любому, кто не знал «Аркансьель» так же хорошо, как я, показалось бы, что мы идем курсом, ведущим к неминуемому столкновению с кечем.

Если бы я стоял за штурвалом, то знал бы, как проскочить под самым его носом: «Бьянка не отважится на это», — подумал я. Да и сам бы я не посмел, если бы впервые управлял чужим судном.

Я сдернул «геную» и взглянул на Бьянку. Она, развалясь, сидела в кокпите, рука ее слегка касалась спиц штурвала. Глаза скрывались под длинным козырьком бейсбольной кепочки, из-под которой выскользнули и теперь развевались на ветру несколько завитков волос. Нервозность оставила Бьянку. Она казалась расслабленной, как спящая кошка. Впереди справа по борту, глубоко ныряя в волны, уверенно держал курс по ветру расписанный в темно-красную полоску корпус кеча.

— Смените курс, когда пожелаете, — сказал я.

Кеч находился уже в сотне ярдов от «Аркансьеля». Кто-то окликал нас. «Эй! Справа по борту!» — кричали они, утверждая тем самым, что идут верным курсом.

Бьянка не меняла направления.

Кеч представлял собой сорокатонный клинок из твердых, как сталь, сплавов, несущийся со скоростью не менее пятнадцати миль в час.

Я уже слышал щелканье лебедки на его палубе, крик чайки, рев воды под его носом.

Бьянка не меняла направления.

«Аркансьель» скользил, не отклоняясь от курса, выверенно, оставляя за собой чистейшую зыбь кильватера. Теперь уже кричал весь экипаж кеча. Мы находились всего лишь в десяти ярдах от него. В пяти. Я, казалось, ощутил запах цинковой меди на носу человека, стоявшего в носовой части палубы. Я увидел, как он повернулся, побежал назад, к мачте, и схватил фал[13]. И тут между ним и мной возник красный нос кеча и его капитанский мостик из нержавеющей стали.

Мы промчались в каких-то четырех футах под его носом.

— Смена курса, — объявила Бьянка и повернула штурвал. Гик заскрипел. Я заскрежетал лебедкой «генуи». Мы находились против ветра в десяти ярдах впереди носа кеча, его паруса бились в бурных вихрях воздуха, несущегося от наших парусов, а человек в носовой части палубы крепко ругался. Я вдруг осознал, что последний раз вздохнул с минуту назад.

Бьянка, сбрасывая напряжение, выругалась через плечо в ответ, словно дала очередь из пулемета. Затем она сбавила ход, привела судно к ветру и юркнула под широкую корму «Аркансьеля». Экипаж кеча наблюдал за нашими перемещениями. У них были черные от загара лица, смазанные белой цинковой мазью от солнечных ожогов. Темно-синие шорты — безупречно отутюжены, форменные, словно для игры в поло, рубашки — темно-красного цвета, дабы гармонировать с окраской корпуса судна, — имели слева, в области сердца, белую надпись: «Уайт Уинг».

Один из мужчин не был в униформе. Постарше остальных, с наметившимся вторым подбородком, он сосал сигару. Яркая спортивная куртка и белые брюки явно были призваны отметить владельца судна. Глаза его смотрели не столько неприязненно, сколько явно враждебно. Они сосредоточились на Бьянке. Та засмеялась чересчур громко, обняла меня рукой за плечи и поцеловала в щеку, не спуская глаз с человека с сигарой.

Паруса «Уайт Уинг» отступили назад. Когда мы проплывали под носом кеча, я рассмотрел их. Они были в образцовом порядке.

Бьянка не сделала попытки сбавить скорость. Если бы мы соревновались, это можно было бы понять. Но мы не состязались. «Уайт Уинг» мог разрезать нас пополам и тем заслуженно покарать подобную дерзость.

— Вам знакома эта яхта? — спросил я.

Бьянка улыбнулась загадочной улыбкой победительницы.

— Нет.

Она лгала.

— Румпель под ветром, — объявила Бьянка и направила «Аркансьель» к берегу.

Глава 6

Верфь «Альберт» в порту «Минимес» размещалась на обширной цементной площадке вдоль морского побережья на подступах к Старому порту. Там же находились аквариум для туристов, набор яхтенных брокеражей для мечтателей и множество верфей, лавочек и страховых бюро для серьезных яхтсменов. Верфь «Альберт» была самой солидном из всех. Она представляла собой неряшливый эллинг в верхней части слипа, расположенный за сетчатой оградой. Внутри эллинг был полон обычных стонов сандалового дерева, зловония резины, но выглядел поразительно опрятно, что является отличительной приметой серьезного мастера.

Джордж имел болезненный цвет лица, был одет в темно-синюю спецовку, из уголка его мрачного рта торчал «житан», под глазами — «гамаки», достаточно большие, чтобы разместить там на ночлег выстроенный в шеренгу экипаж судна. Он унаследовал верфь от своего отца, который строил здесь еще деревянные лодки. Сердце Джорджа было по-прежнему отдано дереву, но он понимал, что принесет ему достойные средства существования, и потому теперь строил суда из пластика. Джордж был искусным мастером, честным, как линейка.

Однажды он посетил меня в Англии, чтобы обсудить снаряжение яхты, и привез с собой свою жену Титину. Мэри Эллен в тот уик-энд была не в духе, однако мы провели замечательный вечер, который завершился бурно: Джордж отбивал такт, в то время как я наигрывал на фортепьяно «Слишком большие ноги» из «Русалки». Мэри Эллен оттаяла до такой степени, что даже взяла меня за руку, когда мы провожали гостей; с тех пор я и Джордж стали друзьями.

Увидев меня, он, улыбаясь, вскочил со стула, сигарета запрыгала у него во рту. Тут Джордж заметил Бьянку. Теплоты в его улыбке сразу же поубавилось на несколько градусов, и он снова сел. Это удивило меня. Пару лет назад, когда я последний раз виделся с ним, Джордж был более падок на знакомства с женщинами, нежели с коллегами. Он поинтересовался, как идут у меня дела.

— Прекрасно, — солгал я. — А у тебя?

Джордж сказал, что довольно занят, и через покрытое пеной окно указал на яхты, громоздившиеся на слипе. Я кивнул, предоставив ему возможность провести все обычные маневры судостроителя, призванные создать атмосферу, способствующую установлению более высокой цены на работы.

Бьянка отправилась приобрести в какой-нибудь местной лавке пару ботинок, и Джордж повеселел. Мы спустились на понтон. «Аркансьель» стоял рядом, тихо покачиваясь на угасающих волнах.

— Корпус отменный, — восхитился Джордж. — А бегает быстро?

— Быстрее, чем ты думаешь, — сказал я. — А кто владеет кечем под названием «Уайт Уинг»?

— А, дерьмо, — сказал Джордж. Он смахнул окурок в пену гавани и, щелкнув своей «Зиппо», прикурил следующую сигарету. — Эта компания...

— Что компания?

— Они доводят людей до безумия. Прямо какое-то нашествие с берегов Средиземного моря. Кечем владеет парень по имени Креспи. Приобрел здесь кучу коммерческих предприятий. Делает деньги, указывая нам, как строить яхты. А почему ты спрашиваешь?

— Мы утерли ему нос.

Я рассказал о проделке Бьянки.

— И этот парень не уступил дорогу?

— Нет.

— Эти ребята с юга, имей в виду.

— Что ты хочешь сказать?

— Здесь, в Ла-Рошели, живут славные парни. Наш город был пешеходным еще до того, как пешеходные города вошли в моду. Мы слыли хорошими старыми демократами. Но этот Креспи уподобился Ивану Грозному, он прет напролом, нимало не заботясь о том, что кому-то нанесет ущерб. И он лишь один из многих.

Джордж нахмурился. В свое время он был стойким коммунистом.

— Есть и другие. Например, этот проклятый Фьюлла поставил на острове Олерон многоквартирный дом вблизи побережья. Кто-то указал ему, что это — охранная природная зона и там нельзя строить. Так Фьюлла начал размахивать перед носом бюрократов банкнотами, а сам все лил и лил свой бетон. А потом стал действовать так, что все никак не могли дождаться, когда же он прекратит там свои работы.

Джордж покачал головой:

— Мерзкие бандиты, вся компания такова.

Я улыбнулся: Джордж употреблял слово «бандиты» в его сталинистском смысле: для обозначения любого, кто не работает в коллективе.

— Сам ты бандит, — сказал я. — И к тому же фашистский прихвостень.

Джордж пожал плечами.

— Все верно, — сказал он. — Все же... эта девушка... Что у тебя с ней?

— Она помогла мне привести яхту.

— И почти сокрушила тебя.

Так оно и было, если судить пристрастно.

— А что ты имеешь против нее?

— Я?! — деланно удивился Джордж.

— Ты.

Он широко улыбнулся:

— Ну ладно. Посмотри на нее: слишком хорошенькая, дорогого стоит. Истерична. Но мне уже не двадцать два. С Титиной я от всего этого защищен и счастлив. Как и ты с Мэри Эллен.

Джордж привез свою жену в Англию на выходные, когда Мэри Эллен довела себя до точки и мечтала провести несколько дней в компании людей, понятия не имеющих о страховании, но разбирающихся в музыке. У нас с ней четыре-пять раз в году случались такие «медовые месяцы». Джордж видел нас лишь в эти дни и оттого полагал, что подобный «медовый месяц» — наше обычное состояние.

— Как бы там ни было, она — с тобой. У меня нет шансов. Давай взглянем на яхту.

Мы прошлись по «Аркансьелю». В ясном вечернем свете интерьер судна выглядел так, как если бы кто-то переделывал его при помощи ручных гранат. Джордж учуял в воздухе пары дизельного топлива и швырнул сигарету за борт. Ногтем мозолистого большого пальца он поскреб пятнышко смолы на лакировке.

— Сломался основной кингстон в системе охлаждения двигателя.

— Сломался? — нахмурил брови Джордж.

— Взгляни сам.

Мы сняли кожух с двигателя. Джордж достал из кармана своих рабочих брюк, сшитых из хлопчатобумажной саржи, фонарик, лег и протянул руку к днищу судна.

— Ты прав, — сказал он.

— Я хотел бы знать: почему?

— Тебя можно понять. Завтра я пришлю кого-нибудь на судно.

— Чем скорее, тем лучше.

Мы выбрались из паров дизельного топлива и перешли в кокпит.

— Яхта принадлежит Тибо, верно?

— Верно.

Он посмотрел на меня своими печальными отечными глазами.

— Кто оплачивает счет?

— Страховка Тибо.

Джордж достал новую сигарету.

— Работа предстоит большая, — сказал он. — Перебрать двигатель. Поставить новые кингстоны. Отрегулировать электронику. Заново отделать каюту.

Мне припомнились судебные исполнители и смененные замки на мастерских.

— Тибо застраховал яхту, — уверил я.

Глаза Джорджа еще больше опечалились.

— Мик, — сказал он. — Есть страховка или нет ее — все одно: никто в этом городе больше не предоставит Тибо Леду никакого кредита.

— Но что произошло?!

Джордж пожал плечами, прищурив глаз от сигаретного дыма.

— Понятия не имею, — сказал он. — Я не уверен, что Тибо и сам понимает. Я знал его с детства. Ты в курсе, что он был нанят на работу этим типом Фьюлла?

— Фьюлла?

— Строитель. Созидатель, как вы таких называете. Полгода назад у Фьюлла были проблемы на острове Олерон. И потому, возможно, он решил заиметь местного героя. Фьюлла неожиданно выступил в качестве основного спонсора Тибо. Разумеется, тратя бешеные деньги. Но здесь он просчитался и потерял очень много. Я говорил тебе: они не позволили ему строить, и потому, может быть, он неожиданно сокращает производство и строит на юге претендента на Кубок Америки. Все это стоит больших денег. Наверное, он не может больше позволить себе поддерживать Тибо.

— О, — протянул я.

— Теперь эта девушка. Она приехала девять месяцев назад. Как раз когда Тибо приобрел Мано-де-Косе. Они с ней стали действовать как пара миллионеров. — Джордж пожал плечами. — Как бы там ни было, когда я последний раз видел Тибо, он сказал, что ему сложно заниматься сразу тремя яхтами. Он получил старинное судно длиной в шестьдесят футов, которое не может продать, строил большой тримаран и заказал «Аркансьель» на твоей верфи. Это доставляло ему массу затруднений. Он уже не смеялся, как прежде.

А тогда, во время спуска яхты на воду, казалось, что у Тибо все чудесно. Но в то время я думал о завершающем платеже, и в его интересах было выглядеть так. Мне припомнилось бледное, с обтянутыми кожей скулами лицо Тибо, которое предстало передо мной недавно. В желудке вновь похолодело, словно я проглотил глыбу льда.

— Вот так, — подытожил Джордж. — Наш старый друг Тибо — первый хиппи состязаний в открытом море — жил-поживал с командой в пятнадцать человек, подобно кардиналу; участвовал в гонках, строил яхты, снаряжал их в своей собственной мастерской. И вдруг... пуф! — Джордж изобразил взрыв своими длинными, в пятнах от смолы руками. — И нет более ничего. Сейчас он даже газету не в состоянии купить, если в его карманах не завалялись наличные.

— Стало быть, я в тупике.

Наступило молчание. Наконец Джордж сказал:

— Оставляй яхту здесь. Я взгляну на этот кингстон и отряжу туда на недельку двух парней; оплата по себестоимости. Получишь судно в полном порядке. Может, тебе удастся продать его где-нибудь еще.

Казалось, Джордж был всецело поглощен своей зажигалкой.

В среде судостроителей существуют свои законы. Удачливый судостроитель не делает такого рода предложений даже своим старым друзьям. Чтобы избежать разочарований, он предпочитает смотреть на все с мрачной стороны и разочаровывается куда чаще других. Предложение Джорджа было выгодно мне, а не ему.

Он поднял глаза.

— И посторожить девушку, — добавил он.

А затем стал напевать себе под нос песенку. Он был старым английским и всебританским чудаком, Джорджем. Мы с ним оказались сходки в двух вещах, и это была одна из них. Песня, которую он напевал, называлась «Коварный Айви»: «Можно смотреть, но лучше не трогать».

— Я и не собирался этого делать.

Подошла Бьянка с коробкой обуви. Мы взяли такси и вернулись в ресторан. Я прокладывал ей путь через толпу пассажиров автобуса, японских туристов, которые, словно стая скворцов, рассаживались за выносные столики.

Два старика и слепая женщина сидели в дальней части бара. Я прошел за стойку, шлепнул на нее пару стаканов и наполнил их.

— Сейчас опять спросишь меня: где Тибо? — выказала проницательность Бьянка. — Так вот: я все еще не знаю этого.

Я набрал полный рот вина и оперся локтем о стойку. Бургундское оказалось благородным, нетерпким и неразбавленным, но оно не сняло утомления.

— Бьянка, сегодня утром я оказал вам услугу. Долг платежом красен.

— Что вы хотите?

— Где Тибо хранит свои записи?

Лицо Бьянки окаменело и стало непроницаемым.

— Записи чего?

— Тибо говорил, что застраховал яхту, которую я пригнал. Хотелось бы узнать, кем она застрахована, чтобы подать исковое заявление и оплатить ремонт.

Секунд десять Бьянка пристально смотрела на меня, а затем выдохнула:

— Порой трудно припомнить, что такое «друг».

Она потянула к себе блок счетов и что-то настрочила.

— Это брокерская контора, в которой оформлена страховка. Вероятно, там смогут помочь.

Из ресторана доносился гул голосов.

— Англичане пришвартовались, — сообщила Фрэнки. — Я пойду.

— Хочешь немножко поужинать?

Она улыбнулась мне гораздо нежнее, чем когда-либо прежде. Я вдруг почувствовал ее близость, и у меня возникло ощущение, будто мы с ней заодно против всего этого холодного и враждебного мира.

Фрэнки положила ладонь на мою руку, пожала ее и вышла.

Вошедшие англичане расступились, пропуская ее. Фрэнки проследовала мимо них с грацией молодого оленя, затесавшегося в коровье стадо. Я сложил листок, который мне дала Бьянка, и сунул его в задний карман своих джинсов.

Группа англичан состояла из женщины и трех мужчин, одетых в чересчур короткие красно-коричневые брюки, чересчур длинные синие шерстяные фуфайки и стоптанные голубые башмаки.

— Боже милостивый! — воскликнул человек в центре группы. — Да здесь ирландец!

К такого рода выражениям поневоле привыкаешь, если хочешь сохранить дружбу с Джастином Пибоди. Я тут же отвел глаза от Бьянки, положил руки на стойку бара и сказал, выпячивая ирландский акцент:

— Добрый вечер, леди, джентльмены и Джастин! Чего изволите?

Джастин отворил щелку рта и засмеялся тем ослиным смехом, который был свойственен ему в минуты отдыха. В своем рабочем костюме он выглядел большим и гладким, как тюлень. Морская экипировка придавала еще большую ширину его плечам футболиста и утолщала шею. Лоб его был до красноты опален солнцем, а белокурые волосы, взъерошенные ветром, стояли дыбом. Джастин выглядел словно викинг в доставляющем особое наслаждение набеге.

— Мики! — заорал он.

Только Джастин называл меня так.

— Что ты делаешь здесь?

— Работаю, — сказал я.

Они заказали джин и тоник.

— А где Фрэнки?

— Скоро придет.

Джастин приплыл на своей яхте под названием «Ариадна». Мы обсудили проблемы мореплавания. Джастин был явно смущен тем обстоятельством, что я выступаю в качестве прислуги, а он — в роли босса. В его консервативном светском суждении содержался намек, что ситуация, может быть, слишком близка к истинному положению дел, чтобы чувствовать себя в ней комфортно.

Я налил англичанам еще джину.

Дверь, ведущая в частные апартаменты, распахнулась, и вошла Фрэнки, щеголеватая и ладная, в синей шерстяной фуфайке и красной мини-юбке. Она накрасила губы и наложила на глаза тени. Увидев меня, Фрэнки улыбнулась и собиралась продолжать в том же духе, что и днем, как вдруг заметила Джастина. Она, вероятно, притворялась, будто считает меня распутным человеком, но хорошо помнила, с кем веселилась.

Джастин представил ее своему экипажу.

— Безжалостное сердце, — отрекомендовал он ее. — Предлагал ей поплавать лето на «Ариадне», членом команды. Так нет: предпочитает прозябать в портовой забегаловке.

Джастин вновь раздвинул в усмешке прорезь рта.

— Выглядишь такой прелестной сегодня вечером, — добавил он. — Должно быть, тут замешан ухажер. А, Фрэнки?

— Ха!.. — загоготала его команда.

Фрэнки отвернулась и тщательно протерла несколько уже сверкающих чистотой стаканов в глубине бара. Я взглянул через белые ресторанные столики в окно: над юродом опустился вечер, и толпы людей прогуливались по набережной. На улице было довольно свежо из-за несущего прохладу океана. В чернильно-черной гавани покачивались фонари. Мерцали буи в открытом море. Дым разъедал мои глаза.

На булыжнике тротуара жалобно взвизгнул мотоцикл и, артистично развернувшись на заднем колесе, затормозил. Гордо ступая, наездник вошел в ресторан.

Он оказался человеком невысокого роста, атлетически сложенным, с узкими бедрами и плечами боксера. На нем была черная кожаная куртка, джинсы и большие черные с высокой шнуровкой ботинки, со звонким хрустом сапожных гвоздей вбиваемые им в пол. Он обладал лицом избалованного греческого Бога: нос — слишком прямой, губы — слишком чувственны.

Я откинул доску, перекрывающую вход в собственно бар, и двинулся в его направлении. Человек в кожанке вышагивал между столиками. Его глаза рыскали по углам, высматривая кого-то.

— Вечер добрый! — любезно и спокойно произнес я.

Во рту у меня пересохло. Я уже видел его прежде. Это был тот самый «милый паренек», который затолкал в камин Бьянку в Мано-де-Косе.

Он вглядывался в дальнюю часть помещения, возле бара, и был слишком неприветлив, чтобы взглянуть на «официанта».

— Где Фрэнки?

Сердце, казалось, перевернулось в моей груди.

— Кто вы? Как ей доложить?

Жестом, позаимствованным из гангстерских боевиков, он прикурил «Мальборо» и сквозь дым обозрел бар.

— Жан-Клод, — холодно произнес он.

— Понял! — сказал я. Ну, Фрэнки, дура ты набитая!

Дверь в бар отворилась и вновь закрылась. Оттуда вышла Фрэнки, остановилась в полушаге, глаза ее засветились от радости. Она улыбалась. «Милый паренек» улыбался в ответ. Его улыбка была широкой, солнечной и очень теплой. Верилось, что он и впрямь рад ее видеть. Я почувствовал, как кровь в моих жилах закипает от ярости.

— Так ты пришел повидать Фрэнки или получить обратно свой нож? — выпалил я.

Теперь-то он взглянул на меня. Узнал. Развернулся и ринулся прочь. Я был слишком разгневан, чтобы мыслить правильно, вытянул руку и схватил его за воротничок кожанки.

— Так ты — ухажер моей дочери? — процедил я. — Расскажи-ка мне о себе, да ничего не утаивай!

Глава 7

Он ударил меня. Неожиданно, без всяких объяснений. Просто его кулак приземлился на мою правую щеку. Удар был не сильным, но расчетливым и вышиб из глаз слезу. С тех пор как я покинул школьный ринг, мне никого не приходилось бить. «Тебе следовало ударить первым», — укорил я себя. Ботинки Жан-Кдода прогрохотали по начищенному деревянному полу, по пути он задел и перевернул стул. Жан-Клод удирал.

Внутренний голос благоразумно внушал мне: «Будь осторожен, Сэвидж: он всегда при ноже». Но срабатывали старые рефлексы, к тому же я был слишком занят, чтобы прислушиваться к каким-либо голосам. Я сложил с себя полномочия официанта и распахнул стеклянную, на пружинах, дверь, с разбегу налетев на нее. «Малыш» уже оседлал свой желтый «сузуки» и подпрыгивал, запуская стартер. Фриз из японских лиц с вежливым интересом наблюдал за происходящим с террасы. Я перекинулся через металлический столик, уставленный напитками, и бросился на Жан-Клода. Мне удалось захватить рукой его шею и сдернуть с мотоцикла. Мы с такой яростью молотили булыжник мостовой, что из меня весь дух вон вышибло. Возле моего уха тарахтел мотор «сузуки». От Жан-Клода шел резкий запах пачулей. Он выкручивался, схватив мою левую руку. Жан-Клод был силен. Мои тиски на его шее ослабли. Он тянул на себя мою руку. Я никак не мог понять: зачем? Тут Жан-Клод заорал мне в ухо: «Фрэнки говорит: ты играешь на фортепьянах!» Я повернул голову и увидел, что сцепление мотоцикла — в рабочем положении, заднее колесо рассекает воздух и спицы его серебрятся в свете фонарей кафе. Я мгновенно понял, зачем он тянул мою руку: чтобы ладонь попала в спицы и пальцы поотлетали бы прочь.

Имя Фрэнки в его устах всколыхнуло кровь в моих жилах, словно топливо ракету. Я сделал бросок через спину, откатился, выдернув руку, и почувствовал, как нога уперлась во что-то мягкое. Жан-Клод хрюкнул. Вокруг кричали люди, где-то засвистели. Неожиданно он отпустил меня, акробатическим прыжком вскочил на ноги и нанес мне удар в корпус. Я отступил назад, споткнулся о швартовую тумбу и грохнулся на мостовую. Рев мотоцикла удалялся, растворяясь в звуках ночного города.

Я взобрался на швартовую тумбу. Ко мне рысцой бежал полицейский. Перед фасадом ресторана стоял Жерард: руки подняты, словно он собирался выполнить вертикальный взлет. Толпа расходилась. Я стоял, дрожа от возбуждения: еще секунд пять я был готов убить кого-нибудь.

— Уладь дело с полицией, — сказал я Жерарду.

Затем улыбнулся и отвесил легкий поклон японцам, чей столик я сшиб. Официанты роились вокруг них, словно антитела, нахлынувшие к месту действия инфекции.

Фрэнки стояла внутри ресторана. Руки ее повисли вдоль туловища, губы побелели.

— Где Жан-Клод? — спросила она.

Я глубоко вздохнул.

— Ему пришлось убраться восвояси.

— Ты ударил его!

— Он первым нанес удар.

— Но ты схватил его за шиворот, — упорствовал Фрэнки. — Я видела. Жан-Клод — мой парень. Ты ревнуешь, и потому ударил его. Ты жалок.

«Ах, черт! — подумал я. — Несправедливо, до чего же несправедливо».

— Позволь мне объясниться, — попросил я.

Трогательные оправдания были коньком Мэри Эллен. В соответствии с байкой, которой Фрэнки кормили с младенческих лет, папочка добрый, но непредсказуемый: никогда нельзя знать, что он может выкинуть в следующее мгновение. И потому веселись со своим папочкой дорогая, но никогда, никогда не доверяй ему ни на йоту.

— Ты явился, чтобы все испортить. Мамочка предупреждала, что это в твоем духе. Она говорила, что я спятила, согласившись поработать у твоего друга.

Подошел Джастин.

— Все в порядке? — спросил он.

— Он задира, — пожаловалась Фрэнки.

— О, приехали, — неодобрительно, но вовсе не свирепо воскликнул Джастин. — Да ведь тот молодец первым ударил. Выпей-ка чего-нибудь.

— Джин и тоник, — не глядя на меня, решила Фрэнки. — Она знала, что я (да и Мэри Эллен тоже) не переношу, когда от нее пахнет спиртным.

Я все стоял там. Ребра мои были целы. Избегая глаз Джастина и смущенных взглядов экипажа «Ариадны», я обсосал костяшки пальцев, ободранные о щетину ухажера моей дочери.

— Твой друг, — отчеканил я, — затолкал Бьянку в камин. И пытался оттяпать мне пальцы спицами своего мотоцикла.

— Сожалею, что он упустил такую возможность, — в сердцах выдохнула Фрэнки и, залившись слезами, ринулась через бар к лестнице. Хлопнула дверь. А я стоял там, истекая кровью и душой. Ты выбит из колеи; ты потерял над собой контроль; ты делаешь то, чего от тебя и ждут.

«Сэвидж, — подумал я, — твоя жизнь — сплошные неприятности».

— Вот незадача, — сказал Джастин. — Я поступил бы также.

Его слова не утешили меня.

Кто-то покашливал под моим боком. Это был Жерард.

— Вы не пострадали? — спросил он.

Я отрицательно покачал головой.

— Возникло некоторое затруднение...

— С полицией?

— Нет, с ними-то все улажено. Господин Тибо сказал... так вот, он сказал, что в его отсутствие все возникающие затруднения будете разрешать вы.

Глаза его смотрели встревоженно. Я кивнул.

— Так вот, женщина-посудомойка... ушла.

— Жизель?

— Она звонила, что не сможет прийти. У нас некому мыть посуду.

— А почему?

— У ее брата какие-то сложности. Она должна помочь ему. — Жерард вздохнул. — Это часто происходит.

Я тоже вздохнул:

— Где у вас фартуки?

— Простите?

— Фартуки!

Нынче вечером я только на то и был годен, чтобы мыть посуду.

— Пока вы не найдете кого-нибудь еще.

— Ну что ж, мы уходим, — сказал Джастин. — Поужинаем на яхте. Как правило, мы ненадолго отплываем каждый вечер.

Я локтями проложил дорогу к пружинной двери в испарения и суматоху кухни, устроился возле большой раковины и налил себе стакан столового бургундского шеф-повара. Часы показывали без пяти восемь. Я отыскал резиновые перчатки, чтобы предохранить мои израненные пальцы, и приступил к делу.

Гнев улетучился. «Дай Фрэнки время, чтобы остыть, — думал я. — Найди Жан-Клода и выясни, зачем он разыскивает Тибо».

Без пятнадцати десять груда больших тарелок была перемыта. Несмотря на перчатки, мои ободранные суставы ныли. Неожиданно возле моего плеча возник Жерард.

— К вам пришли, — сообщил он.

— Скажи, что я занят.

— Это господин Фьюлла.

— Так ему, должно быть, нужен Тибо?

Жерард отрицательно покачал головой.

— Нет, он именно с вами желает говорить.

Я вытер руки, снял фартук и вышел в зал ресторана.

За одним из столиков сидел невысокий человек. Перед ним стоял стакан минеральной воды. Его длинные седые волосы, словно львиная грива, были зачесаны назад от лица, цвета и текстуры очищенного от скорлупы грецкого ореха. Он сидел, откинувшись на спинку стула и уставясь своими черными, острыми, как два шила, глазами на фотографии Тибо в баре. Люди посматривали на него, и, чувствовалось, не потому, что знали, кто он, а потому, что человек этот был овеян некоей атмосферой, на которую просто невозможно не обратить внимания, как, скажем, на плавучий маяк.

Увидев меня, Фьюлла встал и пошел навстречу.

— Господин Сэвидж, — сказал он. — Я так много слышал о вас.

У него был грубый южный акцент.

— Послушайте, — продолжал он. — Я в затруднении, и мне нужна ваша помощь. Идемте.

— Но куда?

— Я хочу кое-что показать вам. Это займет не более часа.

Его маленькая рука схватила мою. Он направил меня к входной двери.

— Звонил Тибо, — сообщил Фьюлла. — Он вынужден уехать.

— Он сказал куда?

— Нет, конечно. Ведь это Тибо.

Посреди пешеходной аллеи незаконно сиял длинный черный автомобиль. Полицейский уже начал предъявлять претензии.

— Спокойно, сынок, — сказал ему Фьюлла.

Шофер распахнул дверцу.

— Садитесь, садитесь, — дважды повторил Фьюлла.

— Послушайте, — возразил я. — Меня работа ждет.

— Это ненадолго, — успокоил Фьюлла. — У меня есть новости для вас.

Я сел в машину, и меня объял запах дорогостоящей обшивки. Автомобиль заурчал, съехал с тротуара на дорогу и направился вдоль Старого порта, огибая его.

— Атлантика, — рассуждал Фьюлла. — Люди так неприветливы и так организованы, что не одобряют лидерства, коммерческого лидерства, когда замечают его.

Возле дорожного указателя "Порт «Минимес» мы свернули направо. Строения поредели. Послышалось мерное гудение вертолетного двигателя. Лимузин съехал с дороги на бетонированную площадку, возможно, баскетбольную. Посреди нее, словно электрическая оса, жужжал маленький вертолет.

— Пересаживаемся, пересаживаемся, — поторапливал Фьюлла.

Он проворно потрусил к вертолету и вскарабкался на борт. Я пригнул голову и последовал за ним: если кто-либо и знал, что произошло с Тибо, то прежде всего — его спонсор.

В вертолете было три места. Мы пристегнули привязные ремни. Двигатель «стрекозы» взвыл. Огни Ла-Рошели отступили вниз. Слева по борту потянулась усеянная гроздьями огоньков земля, справа — пустынное черное море с редкими вспышками буев. Мы направлялись вдоль побережья на юг.

Что-то холодное коснулось моего локтя. На фоне света я увидел силуэт руки Фьюлла, в которой была зажата бутылка. Шампанское.

Еще десять минут назад я мыл посуду. Смех разбирал меня. Но Фьюлла, похоже, не относился к людям, которым нравится, когда над ними смеются. А потому я кивнул, освежил рот маленькими холодными иголочками напитка и решил соблюдать спокойствие, пока не станет достаточно тихо для того, чтобы задавать вопросы.

Огни внизу поредели, если не считать пучок света посреди широкой черной подушки тьмы. «Стрекоза» завалилась на борт, пошла на снижение и наконец приземлилась, легкая как мотылек. За иллюминаторами, на расчищенном участке соснового бора, стояли серые прожектора, большие бетономешалки и бульдозеры. За ними виднелись бетонные плиты, из которых, словно зубная паста, выдавленная из тюбика, торчали ржавые пруты арматуры. Винт вертолета сбавил обороты и затих.

— Добро пожаловать в «Руаём де фар».

«Царство маяков». Джордж говорил о нем как об объекте шуток. Но предстало оно как тьма денег, гниющих в лесу. Как законсервированный строительный объект. Как бедствие.

— Идемте, — сказал Фьюлла.

Он повел меня к единственной завершенной постройке на этой прогалине: бетонной коробке высотой в тридцать футов. Мы поднимались по лестничным пролетам, пока не оказались на самом верху.

— Кафе «Маяки», — сказал Фьюлла. — Они вон там.

Фьюлла махнул рукой: прожектора погасли. Мы находились в центре острова Олерон, на поросшей лесом возвышенности, судя по всему, представляющей собой большую дюну. Мои глаза начали приноравливаться к темноте. Поверх верхушек сосен виднелась луна, освещавшая море вдалеке. А на нем в трех четвертях пути до горизонта, словно жучки-светлячки, таинственно перемигивались друг с другом маяки.

— Ну как, хорошо? — спросил Фьюлла. — Вы сейчас выпьете здесь аперитив.

— Прекрасно, — согласился я.

Это было бы прекрасно для любого, кто любит пить аперитив и смотреть на маяки.

— Да, — сказал Фьюлла. — Но они не позволяют мне начать строительство.

— Кто «они»?

— Власти. У этой публики в жилах не кровь течет, а водица. Я приобрел участок земли, а власти теперь утверждают, будто он предназначен исключительно для произрастания деревьев и пения птичек. Я добр к этим бюрократам, что предоставляют разрешения. Я хочу заботиться о них так же, как дома забочусь о тех, кто работает на меня. Но они и слушать не хотят, запрещают строительство, и все. Потому что относятся ко мне с недоверием: ведь я — иноземец.

— Прискорбно слышать подобное.

— Да, — сказал Фьюлла. Очевидно, он считал это само собой разумеющимся.

Фьюлла поднял руку — вновь зажглись прожектора. Он стал осторожно спускаться по ступенькам. И я понял, что Фьюлла — старый человек, который лишь благодаря энергии ума кажется моложе своих лет.

— И потому я должен поднять свой авторитет. Для этого мне и понадобился Тибо. Но он исчез. И я хочу, чтобы вы совершили для меня плавание на «Плаж де Ор».

— На «Плаж де Ор»?

— Так называется яхта. Хорошая лодка, которую я приобрел для Тибо.

Вероятно, Фьюлла имел в виду яхту, которую был призван заменить шестидесятифутовый «Аркансьель». Тибо купил ее сам; но некоторые спонсоры склонны преувеличивать роль, которую они играют в жизни капитанов. Лодка эта была довольно быстра, хотя, по стандартам верфи «Яхты Сэвиджа», не вполне продумана.

— Она сейчас в Ле-Сабль-де-Олонн, но нет Тибо, чтобы управлять ею. И потому я хочу, чтобы вы приняли участие в «Тур де Бель-Иль» вместо него.

В гонке «Тур де Бель-Иль» обычно принимало участие весьма пестрое общество. Там наверняка будет большинство самых великолепных яхт года, каждая из которых — реклама своего спонсора. Французское телевидение будет давать передачи о гонке в самое лучшее время.

— Я хочу, чтобы пресса узнала об этом, — сказал Фьюлла, обводя лесную прогалину наполеоновским жестом своей маленькой руки. — И подняла шум. Они возжаждут этого, стоит им только узнать о проекте побольше. Ваша задача — заработать для меня несколько дюймов в газетной колонке.

— Ясно, — сказал я.

— Как идут ваши дела?

— Так себе.

Сквозь лучи прожекторов мы возвращались на борт «стрекозы» Фьюлла посмотрел на меня чересчур долгим взглядом. Он выполнил свое домашнее задание. Он знал, как идут дела.

— Я слышал: вы рассматриваете предложение Арта Шеккера?

— У вас неплохо поставлена разведка.

Фьюлла усмехнулся.

— Мы сами строим на юге яхту для Кубка Америки.

Глаза его смотрели жестко и проницательно.

— Возможно, мы когда-нибудь встретимся на разных бортах, но сейчас, пожалуйста, поддержите меня. С вами поплывет Ян. Он знает дистанцию. Можете захватить с собой кого пожелаете: прокатиться. Я слышал, Бьянка Дафи сейчас в Ла-Рошели.

Он улыбнулся, по-стариковски обаятельно, словно вспыхнул шар указателя перехода размером с пинту.

— Благодарю за честь.

— Нет, это я вас благодарю, — возразил Фьюлла. — И чтобы доказать свою признательность, я выплачу вам гонорар независимо от того, выиграете вы или проиграете, а в случае победы — еще и премию.

Он рассмеялся, потому что мы оба понимали, что делаем, и честь не имела к этому никакого отношения. Фьюлла назвал такую сумму гонорара, которая позволила бы мне оплатить не только счет ремонта «Аркансьеля», но и паром для возвращения домой. Он посерьезнел.

— Отправляйтесь в Ле-Сабль-де-Олонн, как только сможете. Или пошлите Бьянку пригнать яхту. Там будет экипаж. А если увидитесь с Тибо, передайте ему, что я рассержен.

— Так вы не знаете, где Тибо?

— Нет, — сказал он. И снова глаза его задержались на мне. — Думаю, он валяет дурака. На самом деле...

Фьюлла посмотрел на свои руки, широкие, короткие, умелые.

— Если Тибо вдруг объявится, вы оба сможете принять участие в гонке. А если не объявится... вам, не исключено, придется притвориться, будто он на борту. Сможете устроить это?

— Вероятно, — согласился я, — Почему нет?

— Тибо — местный парень, — объяснил Фьюлла. — Он здесь авторитет. Буду вам признателен.

Если мы победим, это будет поставлено в заслугу Тибо, а не мне. Но Фьюлла — человек влиятельный, а одна добрая услуга влечет за собой другую. К тому же сейчас я страдал именно из-за отсутствия влиятельных друзей.

Мы поднялись на борт «стрекозы».

— Так тому и быть! — сказал Фьюлла.

Вертолет доставил нас обратно в Ла-Рошель. Как только мы вышли из «стрекозы», Фьюлла пожал мне руку. Ладонь его была холодной и влажной на ощупь. Лицо в свете фонарей казалось серым, губы — синими.

Я вернулся на кухню, к раковине для мытья посуды.

Ресторан опустел лишь к часу ночи. Я запил шампанское Фьюлла стаканчиком столового бургундского и отправился наверх.

На второй день после долгого путешествия всегда наступает изнеможение. Одолевая последний пролет лестничного марша, я почувствовал такую слабость в коленках, что засомневался: дойду ли до двери.

В апартаментах витал дивный женский дух. Лампы были погашены. Я сел на кровать и прошелся по своим карманам. «Никогда не оставляй ничего в карманах, — говаривала мать. — Если там деньги, они могут ввести в искушение служанок, а если что-либо иное, то эти ленивые, ни на что не годные неряхи (каждая последняя из них) выбросят все вон». И это при том, что у нас никогда не было никаких служанок.

Я аккуратно сложил стопкой монеты и бумаги, оставив сверху листочек с названием страховой брокерской конторы, нацарапанный в баре Бьянкой: "Агентство «Джотто». Не успел я положить голову на подушку, как настало утро.

Согласно телефонному справочнику, агентство «Джотто» находилось в порту «Минимес».

Кроме меня, в квартире никого не было. Часы показывали десять. Уныние овладело мной, стоило лишь вспомнить, что мы с Фрэнки в размолвке и по какому поводу. С трудом передвигая ноги, я спустился вниз в поисках кофе: Фрэнки помогала слепой женщине наклеить ее фальшивые ресницы. Слепая доканывала свое старое сердце, начиная утро кофе с коньяком. Фрэнки искоса взглянула на меня своими удлиненными глазами и задрала нос.

— Твой дружок Жан-Клод — головорез, — сказал я.

— Ты сам затеял драку.

Уныние стало беспросветным, но я старался не обращать на это внимания и продолжил:

— Послушай меня. Он всегда при ноже. Вчера, когда я обнаружил его в доме Тибо, он пытался использовать нож против меня. Я не хочу, чтобы ты когда-либо виделась с ним впредь.

— О, — произнесла Фрэнки таким тоном, что стало совершенно ясно, что она думает о моих желаниях. — Ты надеешься, я поверю всему этому вздору?

— Да.

Пять лет назад, а именно, когда я покинул цирк «Кракен», Мэри Эллен показала мне спальню Фрэнки. Там была полка с альбомами для наклеивания разных вырезок. Альбомы ломились от газетных публикаций о морских подвигах Майкла Сэвиджа за предшествующее десятилетие.

Но то было пять лет назад.

— Я не верю ни единому твоему слову, — заявила Фрэнки. Лицо ее раскраснелось. — И знаешь почему? Потому, что я считаю: ты из ревности...

— Что?!

— Ты чертовски ревнив. Мамочка говорила. Она предвидела, что когда я начну встречаться с каким-нибудь парнем, когда я влюблюсь ты рассвирепеешь, так как это будет означать, что не ты уже центр мироздания, хотя, по сути, ты им никогда и не был. Мамочка говорила, что ты слишком много времени провел наедине с самим собой на своих яхтах, думая только о себе.

— Я вовсе не пытаюсь читать тебе нравоучения, — сказал я.

— О, пытаешься, и еще как.

Я сжал ее запястье.

— Послушай...

— Что ж, продолжай, — перебила Фрэнки. Глаза ее сверкали. — Поколоти меня. Отрешись от своих принципов.

Я отпустил ее руку.

— Благодарю, — сказала Фрэнки. — Кстати, кто указывал тебе, с кем гулять, когда ты был в моем возрасте?

Когда я был в ее возрасте, я уже вел свое собственное чартерное судно из Антигуа, и в течение двух лет никто не указывал мне, что делать.

Фрэнки с превосходством посмотрела на меня своими канадскими глазами и вышла из комнаты.

Слепую женщину звали Анни. «Молодежь всегда находится в состоянии влюбленности», — сказала она; ее незрячие зрачки беспомощно метались среди кошмарных накладных ресниц.

Я согласился, что, дескать, да, конечно, так оно и есть, и напомнил себе, что гнев — плохой советчик.

— Это все возраст, — сказала слепая Анни. — Она выйдет из него.

Я согласился, что да, конечно, она выйдет. Но в том-то и дело, что, как человек, любящий Фрэнки, я был очень встревожен: она слишком давно вышла из переходного возраста, чтобы теперь иметь шанс измениться.

Глава 8

Агентство «Джотто» занимало нижний этаж здания, которое выглядело так, словно было возведено на скорую руку буквально неделю назад человеком, который прежде проектировал оранжереи: сплошное стекло, за редким исключением, из темно-синего винила. Внутри помещения за виниловым письменным столом сидела сильно накрашенная блондинка. На виниловом кофейном столике лежали тонкие проспекты, рекламирующие страхование яхт на выгодных условиях. По виниловым стенам плавали лодки: яхты в основном и пара маленьких, должно быть каботажных, судна. «Securite en Mer», — гласила вывеска, что означало: "Безопасность на море с «Джотто».

Рекламные плакаты попахивали сплошным надувательством, низкими премиальными и сложными исками. Где-то за всем этим обычно находится брокер, связанный со страховой компанией, который рекламирует свой интеллект и надеется, что никто не вляпается в переделку. Если бы предстояла выплата, то путь в банк надолго затянулся бы разного рода увертками и софизмами. Лично я не стал бы страховать яхту, подобную «Аркансьелю», в таком месте.

Блондинка сказала, что брокер, вероятно, отлучился пообедать, и спросила, не подумал ли я о том, чтобы загодя договориться о встрече. Я сказал: «Нет», встал и прошествовал через офис в одну из внутренних комнат. Блондинка подняла трубку местного телефона и в два счета организовала мне встречу с господином Буффе.

У этого господина была стрижка «авианосец», очки в золотой оправе, сердечная улыбка и костюм из ткани наподобие мягкий твид. Он усадил меня в глубокое кожаное кресло, откинулся на спинку мягкого вращающегося стула и спросил, чем может быть полезен.

— У вас застрахована яхта под названием «Аркансьель»?

Господин Буффе еще шире заулыбался.

— Мы являемся звеном обширной страховой цепи по всей Европе, месье. Только на западе Франции мы застраховали двадцать шесть тысяч яхт. Я помогу вам, если это в моих силах. — Судя по глазам, он, несмотря на растянувшиеся в улыбке щеки, вовсе не намеревался этого делать. — Полагаю, у вас есть сертификат страховки?

У меня его не было.

— Я построил эту яхту, — сказал я и объяснил затруднения с доставкой судна и его оплатой. — И потому, в отсутствие господина Леду, я желаю сделать исковое заявление.

Теперь улыбка брокера смахивала на гримасу, как если бы он надкусил лимон:

— Страховка оформлена на имя господина Леду, а вы желаете сделать исковое заявление в свою собственную пользу?!

— Верно.

— Весьма сожалею, — отрезал Буффе, — но только сам господин Леду вправе сделать такое заявление. Мы не сможем помочь вам, пока от него не поступят соответствующие указания.

— А он не говорил с вами?

— Нет.

Брокер приподнял свои пухлые руки и привел в порядок стопку документов на столе, а затем ловко выудил один из них из этой стопки, словно сдающий в баккара незаметно достал карту из ботинка. Меня более не задерживали.

Удивляло не то, что брокер не имел намерения выплачивать страховку, а то, что Тибо не вошел с ним в контакт. Когда вы теряете квартиру или ваша яхта разбивается вдребезги, то, прежде всего, вы сноситесь со своим спонсором и со своим страхователем. Тибо по натуре вовсе не был скрытным.

Когда я вышел в приемную, возле здания остановился длинный «мерседес». Смуглый коренастый водитель открыл заднюю дверцу. Из машины вышли двое. Сначала первый, в бермудах с узором из цветов красного жасмина и с копной крашеных волос, блондин, покрытый бронзовым загаром. Он стрельнул глазами направо-налево и что-то сказал человеку на заднем сиденье «мерседеса». Тот тоже вышел. У него были черные, масляные волосы и красивое римское лицо, утяжеленное преуспеванием: щеки, хотя и едва заметно, уже начали сливаться с шеей. На нем был рыжевато-коричневый костюм в полоску. Водитель и блондин следовали непосредственно за ним. Он толкнул входную дверь, и вся компания вошла в офис.

Блондинка подняла глаза, и ее будто током ударило.

— Господин Креспи, — молвила она.

Тот на ходу одарил ее широкой механической улыбкой. Он и сопровождавшие его лица сразу же прошли во внутренний офис.

— Так это Креспи? — спросил я.

— Хозяин. — Блондинка порозовела и разволновалась. — Он наносит визит.

— А, — протянул я.

Хозяин, господин Креспи, был тем самым человеком, который вчера вечером находился в кокпите «Уайт Уинг». Это он не уступил ни дюйма, когда Бьянка провела «Аркансьель» буквально под носом у кеча. Мужчины, сопровождавшие Креспи, должно быть, служили у него секретарем и шофером, но выглядели они скорее как телохранители. Немного найдется страховых брокеров, которые чувствуют необходимость обзавестись телохранителями.

Когда я вернулся в Старый порт, часы показывали двенадцать и столики на мостовой были заполнены народом. Жерард стоял у двери, рот его то открывался, то закрывался, как у выброшенной на берег кефали.

— Что с тобой? — спросил я.

— Мадемуазель... Она нездорова.

— Мадемуазель?

— Фрэнки.

Я ощутил пустоту там, где должен был бы находиться желудок, и кинулся в дальнюю часть ресторана. Фрэнки стояла за стойкой бара, спиной ко мне, и начищала стаканы. Обычно ее плечи были развернуты. Сейчас же Фрэнки понурилась, а ее синее джерси обвисло.

Мне была знакома эта поза, и, увидев ее, я пал духом. В раннем детстве через руки Фрэнки прошли последовательно увечные гусеницы и трехногий мышонок. Она подбирала их, ухаживала за ними, но они умирали. Всякий раз при этом плечи Фрэнки опускались и наступал конец света.

Мэри Эллен придерживалась мнения, что общение с парнями снимет у Фрэнки этот комплекс. Но Мэри Эллен обладала непоколебимой склонностью судить о чувствах других людей по своей собственной, пробной, как скала, психологической устойчивости. Фрэнки была еще не в том возрасте, когда проводят различие между людьми и трехногим мышонком. К примеру, парень из гаража — достаточно подходящая кандидатура, если вы одобряете встречи вашей пятнадцатилетней дочери с двадцатипятилетним смазчиком, на суставах пальцев которого вытатуировано его имя. Фрэнки пыталась спасти его от самого себя, а он благосклонно принимал ее стипендию и тратил деньги; на Шерон из магазина по продаже чипсов. И опять опускались плечи Фрэнки.

Разумеется, прежде в том не было моей вины. Но теперь вина была моя. Все, что я мог сделать, это повториться. «Он проходимец. Я поступил так ради твоего же благополучия, потому что люблю тебя», — хотел сказать я.

Но вместо этого произнес лишь:

— Фрэнки!

Она обернулась. Лицо ее обычно было «сердечком», как выражаются люди, склонные к образным характеристикам. Теперь же левый глаз Фрэнки потемнел и закрылся, одна щека опухла, кожа побагровела от синяков, а губа была разбита.

— Что случилось?! — спросил я, лишь только дар речи вернулся ко мне.

Фрэнки смотрела на меня уцелевшим глазом, машинально вытирая зажатый в руке стакан.

— Случайность, — выдавила она, чуть не плача.

— Что произошло?

— Я тебя ненавижу.

— Что он сделал?

— Жан-Клод сказал: я виновата в том, что ты дрался с ним. Он оттолкнул меня. Я не удержалась на ногах и ударилась головой о стул, В том не его вина. Жан-Клод ужасно расстроился. Он ничего не мог с собой поделать.

Сердце мое тяжело стучало. Дыхание сперло.

— Где он живет? — спросил я.

Стакан, который Фрэнки держала в руке, полетел мне в голову, но миновал ее. Фрэнки выбежала из бара и бросилась к двери с надписью «Частные апартаменты». Я стоял похолодевший, прислушиваясь к рыданиям, которыми разразилась Фрэнки, достигнув лестничной площадки. Рядом со мной, ломая свои длинные бледные руки, пускал слезу Жерард.

— Женщины есть женщины, — сказал он.

Я сходил за совком и щеткой и собрал осколки. А затем потащился наверх и постучал в дверь дочери.

— Уходи, — отрезала она.

Я повернулся и увидел Бьянку. Она подозвала меня кивком головы и сказала:

— Бесполезно говорить с ней сейчас, когда она разгневана. Я глубоко вдохнул, чтобы сказать ей: не вмешивайтесь не в свое дело. Но сдержался. Бьянка вовсе не вмешивалась, а только посредничала, из доброты. Есть разница. Я запихал мысли о Фрэнки и Жан-Клоде в дальний отсек своей памяти и отказал им от дома. После чего нашел в себе силы улыбнуться Бьянке. Мне хотелось спросить у нее кое о чем.

Мы устроились в больших засаленных креслах гостиной. Бьянка сидела словно балерина: спина прямая, коленки — врозь.

— Кто такой господин Креспи? — спросил я.

Еще мгновение назад на лице Бьянки играла полуулыбка этрусской богини. Теперь же улыбка словно застыла.

— Креспи? — переспросила Бьянка.

— Человек на борту «Уайт Уинг». Владелец агентства «Джотто».

— Не знаю, о ком вы говорите.

— Вздор! — резанул я.

Наступило молчание. Его нарушила Бьянка.

— Вы ничего не понимаете. Даже собственную дочь не в состоянии понять, — заявила она, глядя на меня сквозь ресницы.

Это была примитивная попытка отвлечь внимание. Я воспринял ее как вселяющий надежду признак. И заявил:

— Вам не нравится этот Креспи. Вы получаете удовольствие от того, что выставляете его дураком.

Бьянка пожала плечами:

— Да ну?

— Почему?

— Да потому, что он свинья. И я не желаю говорить о нем.

Я попытался зайти с другой стороны и сказал:

— Вы заботились о страховках Тибо?

— Нет.

— Тогда откуда вам известно об агентстве «Джотто»?

Лицо Бьянки стало белым как простыня. Наконец она выдавила: — Тибо доверял вам. Поэтому и я вам доверяю. В тех бумагах, что я забрала в Мано-де-Косе, были документы «Джотто».

— Итак, вы знали, что Креспи — владелец агентства «Джотто»?

— Нет, — совершенно безучастно сказала Бьянка. — Послушайте, если хотите, я покажу вам эти документы.

Это была еще одна попытка отвлечь внимание. Теперь я не мог пропустить ее мимо ушей и сказал:

— Я думал, кто-то забрал их.

— Тибо говорил мне, что вы — старые друзья, но он должен вам деньги. Я вынуждена защищать его интересы.

— Тибо в бегах, — сказал я. — Друзья — это люди, которые помогают в беде. Я не ношу при себе нож.

— Понимаю, что вы имеете в виду.

Бьянка пошла в свою комнату и прикрыла за собой дверь. Я сидел, уставясь на панель. Когда Бьянка вышла, брови ее были нахмурены.

— Документы пропали, — выдохнула она, почесав в затылке.

— Что значит пропали?

— Кто-то взял их.

Я направился в комнату Бьянки. Там стоял аромат ее духов. Верхний ящичек туалетного столика был выдвинут. И пуст.

— Но кто?

— Здесь лежали две папки. Я сунула их в ящик вчера вечером. Фрэнки все утро никуда не выходила. Она не хочет разговаривать с вами, верно? Так я ее спрошу.

Бьянка осторожно постучала в дверь Фрэнки.

Я потопал в свою комнату, где не был разлит аромат парфюмерии, и встал у окна, вперившись в него. Вода под пилонами была серой и спокойной. Я слышал голоса Фрэнки и Бьянки, тихие и доверительные. Услышал, как одна заплакала, а другая стала утешать ее. Я осознал, что испытываю симпатию к Бьянке. Она ведь не знала меня и была предана Тибо. Это объясняло все, за исключением малости: почему она называла Креспи свиньей.

— Поспи немного, хорошо? — сказала Бьянка.

— А как же бар?

— Кому ты нужна там с таким лицом!

Я вышел из комнаты. Фрэнки заметила меня через полуотворенную дверь, отвернулась и прикрыла ее.

* * *

— Жан-Клод был утром в квартире с Фрэнки, — выпалила Бьянка. — Больше никто не приходил.

— Думаю, я перемолвлюсь с ним словечком, — мрачно пообещал я.

— Он живет в Сент-Эгрив.

— Где это?

— Фрэнки не сказала мне. Это не улица, полагаю, скорее многоквартирный дом.

Я спустился в бар и навел справки у слепой Анни.

— Это в ближнем пригороде, — объяснила она. — Возле кладбища. Большое строение из меблированных комнат. Их там сотен шесть, наверное. Номер квартиры вам известен?

— Нет, — вздохнул я.

* * *

Стоило мне выехать из города, как и солнце вынырнуло из облаков. Сент-Эгрив представлял собой каре зданий, окрашенных в розовый и светло-желтый цвета. Территория была посыпана желтым гравием, сверкающим в невыносимо-ослепительном свете атлантического дня. Прямо на гравии стоял сломанный пластиковый стул, неподалеку дрались два подростка, крича высокими пронзительными голосами.

Здания имели пять вестибюлей с почтовыми ящиками, на которых были написаны фамилии. Я не знал фамилию Жан-Клода, а потому купил «Оуэст Франс» в лавке рядом с магазином торговца надгробными плитами, вернулся к меблированным квартирам и уселся посреди ковра из битых пивных бутылок возле мусорного бака. Все подъезды строения выходили во внутренний двор, и потому занятое мною место было идеальным для наблюдения.

Часы показывали четыре тридцать. Люди начали возвращаться с работы. Женщины были одеты в легкие платья, мужчины — в комбинезоны или спортивные куртки и безупречно отутюженные брюки — униформу служащих второй руки. Я надеялся, что в своих мешковатых джинсах и голубой рубашке могу сойти за рабочего и не удостаиваться пристальных взглядов.

К пяти пятнадцати я прочитал первую страницу газеты. В Каренте стояла засуха. Работая на Джастина, я немало сделал, околачиваясь на ступеньках крылец и не теряя при этом терпения. Весь фокус в том, чтобы читать в газете каждое слово и шевелить при этом губами. Таким образом вы затягиваете процесс чтения, а прохожие приходят к мысли, что вы слишком глупы, чтобы обращать на вас внимание.

В пять двадцать, словно желтый шершень, протарахтел по мусору мотоцикл. И до того сюда подъезжало немало мотоциклов, но желтых среди них — раз-два и обчелся. Наездник был затянут в кожу, на его голове белел шлем.

Я все время прикрывал лицо газетой. Мотоциклист завел свою машину в крытый асбестом гараж и зашагал к дому, ввинчивая в гравий свои подкованные ботинки, стягивая на ходу шлем и отбрасывая назад прядь своих темных волос. У него был прямой нос. Он насвистывал, вытянув губы трубочкой. Те самые губы, что, наверное, любила целовать Фрэнки.

Я встал, сложил газету и сунул ее в задний карман брюк. Сердце учащенно билось. Я шагнул вперед и сказал:

— Салют!

Я совсем выпустил из виду его реакцию: Жан-Клод взглянул на меня и пустился наутек, круша бетон и гравий своими подкованными ботинками. Он побежал в здание.

Я бросился за ним.

Глава 9

Жан-Клод метнулся в вестибюль, где стояли, разговаривая, пять-шесть человек. В дальней части вестибюля располагались лифты с серыми металлическими дверями. Все они были закрыты. Жан-Клод миновал лифты, с разбегу влетел в какую-то дверь и пропал из виду. Обитателям Сент-Эгрив, по-видимому, было не впервой наблюдать подобные сцены. Они лишь автоматически отпрянули в разные стороны, когда я пробегал мимо.

За дверью находилась лестница. Ботинки цокали по ней пролетом выше. Прижимаясь к стене, я тихо крался по ступенькам. Цоканье ботинок наверху прекратилось. Я тоже остановился. Мгновение я слышал лишь стук собственного сердца. Что-то мелькнуло в узком пролете и сочно шмякнулось на перила: его плевок. Гнев снова овладел мной. Я стал красться, шаг за шагом. Наверху по-прежнему было тихо. «Продолжай в том же духе, ублюдок», — подумал я.

Жан-Клод кашлянул. Звук отразился от бетонных стен. Затем раздался гогот — звук, свойственный гиббону. — Ты там, тесть! — вопил он. И снова побежал.

Лестничный колодец звенел от перестука его подков. Пролетом выше скрипнула пружинная дверь. Ботинки уже не цокали. Я буквально взлетел по двум последним пролетам и успел рвануть дверь прежде, чем она захлопнулась. Я увидел длинный цементный коридор со множеством дверей.

Кровь стучала у меня в висках. «Спокойно, — сказал я себе. — Ты знаешь, где он живет. Непринужденно пройдись вдоль коридора и выясни номер квартиры». «Квартиры, в которую он приводил Фрэнки», — мысль эта пронзила меня.

Я сунул руки в карманы и, ступая тихо, как мышка, медленно двинулся вдоль коридора. «Узнай номер и позвони в полицию. Пусть им займутся соответствующие власти. Этот подонок стащил документы — собственность Тибо Леду. Благодарствуйте, господин офицер». Внутренний голос истошно вопил: ты трус! Я приказал ему заткнуться. У меня и так дел по горло. Об этом могла бы позаботиться полиция.

Номер квартиры был пятьсот семь. В двери торчал глазок. «Отлично, — подумал я. — Попался!» Я уже разворачивался, чтобы отправиться восвояси.

Тут дверь распахнулась вовнутрь. Оттуда, будто пушечные ядра, вылетели двое. Один из них — Жан-Клод. Я не успел рассмотреть второго, так как его голова оказалась у меня под носом. Я отклонился и схлопотал удар головой по скуле. В висках зазвенело. Кто-то ударил меня под ложечку, я скорчился от боли. Кто-то втащил меня в комнату. На пути оказался низкий столик, через который я с грохотом перелетел, разломав его. Дверь захлопнулась. Ребра мои вздымались: я жадно ловил ртом воздух.

Они приближались ко мне по белому кафельному полу с двух сторон, так, что я не имел возможности одновременно сосредоточиться на них обоих. Я приподнялся и встал на колени. Моя рука сомкнулась на ножке черного металлического, с деревянными перекладинками столика. Я швырнул его в того, кто пытался приблизиться ко мне. Он был шатеном и носил стрижку «ежик». Конец вращающейся ножки зацепил его лоб. Он упал на спину и ударился о дверь, кровь заструилась по его глазам глянцевитой красной завесой. «Получил?» — удовлетворенно подумал я.

Но было недосуг упиваться собой, потому что Жан-Клод, зайдя со стороны, нанес мне удар в бедро.

Я откатился от стола. Возникло такое ощущение, будто на ноге сделали зарубку тупым топором. Обпитый сталью носок ботинка Жан-Клода сверкнул серебром, нацеливаясь в мою голову. Я увернулся, схватил Жан-Клода за лодыжку и рванул ее вверх. Он упал. Я приподнялся, пытаясь ударом припечатать его ногу, но мне не удалось сделать это должным образом и он отполз. Позади маленького буфет: располагалась кухня. Жан-Клод уполз в нее. Я хотел последовать за ним, но моя нога все еще не действовала, к тому же приходилось не спускать глаз с его дружка, который ощупывал лицо, пытаясь сориентироваться за завесой крови.

В соседней комнате кто-то напевал отрывки из опер, в шахте подвывал лифт. Жизнь в Сент-Эгрив текла своим чередом, если не считать пятьсот седьмой квартиры, где Жан-Клод и его дружок убивали ирландца.

Я вскочил на ноги. На кухне билась вдребезги посуда. Жан-Клод обогнул буфет. В правой руке он держал острозаточенный длинный кухонный нож для потрошения и усмехался своей скверной неврастеничной ухмылкой. Я ощутил слабость и холодок в желудке.

— Я сделаю это не спеша, — сказал Жан-Клод по-английски. — Фрэнки предпочитает потрошить медленно. Я обойдусь с папашей в той же манере.

Холодок в желудке исчез. Напротив, теперь возникло ощущение, будто кто-то развел там костер. Рядом со мной оказался диван. Я схватил диванную подушку и швырнул в Жан-Клода. Он стоял и ухмылялся на это. Я уже мог нормально дышать, и нога, по которой он нанес удар, наконец-то обрела свой вес. Я швырнул еще одну подушку и ухватился за шторы. Выставив вперед нож и, словно краб, волоча ноги, Жан-Клод направился ко мне. Я с силой рванул шторы — они упали вместе с карнизом. Я швырнул их в Жан-Клода.

Это были дешевые нейлоновые занавески с рисунком из оранжевых цветов. Они накрыли его с головой. Жан-Клод угрожающе рявкнул и, полосуя ткань ножом, подался в сторону. Теперь за его спиной было окно: зеркальное стекло от пола до потолка. За окном находился балкон. А за ним простирались к синему пространству моря дома и башни Ла-Рошели. Я ухватился за кожаную куртку Жан-Клода, сжал запястье его руки и швырнул его в оконный проем.

Стекло обрушилось со страшным грохотом. Жан-Клод перелетел через раму, выронил нож и с такой силой врезался в балконные перила, что здание содрогнулось. Ноги его повисли в воздухе. Нож упал вниз, во двор. Я сиганул через дыру в окне и схватил Жан-Клода за воротник его кожаной куртки. Он висел на перилах, перегнувшись через них. Я оттягивал Жан-Клода наружу за воротник до тех пор, пока центр его тяжести не миновал точку опоры.

Во дворе гуляло уже больше детей, они играли в футбол. Стук упавшего ножа привлек их внимание. Лица детей изменились, когда они взглянули наверх: что, если он упадет?

— Где документы? — спросил я.

— Какие документы?

Он мог видеть под собой семьдесят футов, которые вели в никуда. Внизу, в желтом гравии, сверкали осколки битого стекла.

Я резко дернул его за воротник. Жан-Клод еще дальше съехал с перил, упираясь теперь в них бедрами.

— Те, что ты стащил в квартире Фрэнки. Говори, не то я разожму руки.

Жан-Клод быстро принял решение.

— В ящике для мусора.

Я подтащил его обратно на пару дюймов: но не настолько, чтобы он почувствовал себя в безопасности.

— Кто приказал тебе украсть их?

— Артур.

— Кто он, этот Артур?

Ответа не последовало. Я снова его немного оттолкнул. Жан-Клод качнулся над пропастью.

— Кто такой Артур?

Он не ответил, лишь дернулся в сторону, пытаясь высвободиться из моих тисков, но просчитался. Вырываясь, Жан-Клод слишком сильно качнулся вперед. Я ощутил, как центр его тяжести сосредоточился в воротничке куртки. Ноги Жан-Клода взлетели вверх. Блеснули в солнечных лучах, переваливаясь через перила, его подкованные ботинки. Он повис за балконом на воротничке своей куртки, зажатой в моей руке. Маленькие футболисты завизжали. Пронзительно закричал Жан-Клод.

Пальцы мои разжимались.

«О нет, только не это, — подумал я. — Мне удастся уберечь себя от ножевых ранений, я вовсе не хочу убивать кого бы то ни было».

Я протянул вниз другую руку, желая удержать его. Жан-Клод крутился, надеясь зацепиться за край балкона. Но стоило ему поднять руку, как она выскользнула из рукава куртки и Жан-Клод повис уже только на одном рукаве, другой рукой пытаясь дотянуться до балкона. Ему не удалось обрести опору. Раздался треск разрываемой ткани, рукав, на котором я удерживал его, лопнул и разошелся по всему шву.

Жан-Клод полетел вниз.

Футболисты вновь завопили. Жан-Клод просвистел в воздухе, ударился о балконное ограждение этажом ниже, отлетел, попытался зацепиться пальцами за перила, но промахнулся и полетел дальше ногами вниз. И, как в ловушку, угодил в балкон двумя этажами ниже.

Жан-Клод приземлился на балкон.

Раздался треск бьющегося стекла. Футболисты вопили «ура!». Кто-то кричал. Я почувствовал себя разбитым. «Господи, не дай ему умереть!» — мысленно взмолился я.

За моей спиной хрустнуло под чьей-то ногой битое стекло.

Я обернулся.

В балконной двери стоял на полусогнутых ногах дружок Жан-Клода, пристально глядя на меня через слипшиеся от крови ресницы. В правой руке он сжимал большой осколок стекла.

— Я сейчас отсеку тебе голову, — пообещал он.

И шагнул навстречу.

Я все еще чувствовал себя разбитым. Колени дрожали. Я отступил назад. Он снова шагнул навстречу. Моя поясница уперлась в балконное ограждение, спиной я ощутил пустоту. У него были белоснежные зубы и смуглое лицо. Он держал дистанцию, выставив вперед руку осколком стекла. Друзья моей дочери определенно знали, как орудовать своими лезвиями.

Разум подсказывал: устремись вперед, набрасывайся на него. Но тело, уже немало претерпевшее в борьбе, не повиновалось разуму.

Струйка крови сбежала со лба и попала в глаз. Он мигнул.

Я пригнул голову и бросился на него.

По стандартам наступательной уличной драки это было ничтожное движение. Но его глаз затек кровью, и он не был готов к отпору. Я нанес ему удар под ложечку, под тринадцатую косточку. Он шмякнулся о стену и осел. Осколок стекла выпал из его руки, а сам он стал издавать такие звуки, будто внезапно разучился дышать и наспех пытался заново приобрести этот навык.

Мусорный ящик находился в кухоньке. Я поднял его и опорожнил на кафель. Папки были засунуты между прокладкой и стенкой ящика. Только я собрал их, как послышался вой сирен полицейских автомобилей. Я смыл кровь Жан-Клода со своих рук, сунул папки под мышку, выскочил из комнаты, спустился по лестнице и покинул здание через черный ход.

Кто-то высадил там деревья, укутав их у основания пленкой, дабы сохранить влагу в песчанике Ла-Рошели. Пленка обветшала и развевалась теперь в морском бризе. Я быстро захромал прочь. Из двора донесся вой сирен, взвизгнули покрышки.

Я повернул к шоссе. Там, у кладбищенского входа, словно черные вороны, стояли в ожидании клиентов такси. Я сел в машину и попросил водителя отвезти меня в Старый порт.

Глава 10

Я неуклюже плюхнулся на заднее сиденье такси. Мимо с головокружительной быстротой проносились ряды маленьких серых домов и мастерские каменотесов. Внимание мое привлекла вывеска: «Писчебумажный магазин. Изготовление фотокопий».

— Минуточку, — сказал я.

Девушка за прилавком неодобрительно взглянула на меня и, нахмурясь, снова отвернулась. Сделав фотокопии документов из папок, она пренебрежительно сунула их в коричневый конверт. Облокотившись на прилавок, я прилагал все усилия, дабы не выказать своего состояния. Но когда расплачивался, пальцы мои не держали монеты. На ватных ногах, пошатываясь, я вернулся в такси.

— На вокзал.

Таксист довез меня до станции и потребовал, чтобы я расплатился, опасаясь, как бы я не вскочил в поезд и не улизнул. Я оставил ему бумажник, нетвердой походкой добрел до камеры хранения и положил копии в автоматическую секцию. Затем таксист доставил меня к ресторану «У Тибо».

Я вошел через кухню и сразу же поднялся наверх, швырнув папки с оригиналами на стол. На их коричневой поверхности виднелись кровавые отпечатки пальцев.

Черты моего лица то расплывались, то вновь фокусировались в зеркале ванной комнаты. Подбородок под рыжеватой щетиной был окровавлен, но в основном это была кровь дружка Жан-Клода. Я смыл ее и сел за стол изучать документы.

Я устал, меня била лихорадка. Строчки расплывались перед глазами, чтение давалось с трудом. Лоб пылал, и я опустил голову на прохладную клеенку.

Тут стали происходить кошмарные вещи. Тибо с Фрэнки и Бьянкой, находясь под водой, сидели вокруг стола, в центре которого стояла лампа. Они играли в карты, но в качестве последних использовали отдельные документы из папок. Похоже, что правила игры были им неизвестны. Всякий раз, когда один из них клал документ на стол, кто-то во мраке делал очередной шаг, приближаясь к ним. Его ботинки издавали металлический звук. «Очнитесь!» — кричал я, потому, что в его руках нечто поблескивало. Гигантский нож. Его держал Жан-Клод.

«Очнитесь!» — снова крикнул я. Ботинки вновь зацокали.

И тут я очнулся.

Звук исходил не от ботинок Жан-Клода, а от телефона.

Пошатываясь, я пересек комнату и поднял трубку. Она показалась тяжелой, как свинец.

— Это Джордж, — сказал голос в трубке. — С верфи.

— В чем дело? — Я с трудом припоминал, кто такой Джордж и о какой верфи он говорит.

— Твоя яхта...

— Все в порядке с ней?

— Работа идет полным ходом, — заверил Джордж и осторожно добавил: — Думаю, тебе следует прийти.

— Сейчас?

— Это важно, — сказал Джордж. Намек, прозвучавший в его голосе, прочистил мои мозги и возбудил любопытство.

— Конечно, — согласился я.

Лишь со второй попытки я изловчился попасть трубкой на рычажки. Затем сбросил с себя одежду, включил холодную воду и влез под душ. Это помогло. Затем я включил горячую воду, чересчур горячую, и снова холодную. Кое-как оделся и, неуклюже ступая, спустился в бар.

Жерард всматривался в меня с ужасом в глазах.

— Вы ранены? — вопросил он.

— Кофе, — попросил я. Слово это показалось мне длинным предложением.

Кофе помогло еще больше, чем душ. После второй чашки я почти пришел в себя.

Фургон стоял за рестораном. Мне потребовалось десять минут, чтобы доехать до верфи. Джордж находился в своей конторке, его изможденное лицо пожелтело от никотина; он искоса взглянул на меня сквозь дым своего «житана».

Затем открыл ящик письменного стола и вытащил оттуда некую трубчатую деталь, сделанную из желтоватого металла.

— Взгляни-ка, — сказал он.

Я поднапряг глаза и сфокусировал зрение. Это был стапятидесятимиллиметровый кингстон для водяного охлаждения двигателя. Я узнал бы его и в затемненной комнате, поскольку верфь «Яхты Сэвиджа» использовала тот же тип кингстонов. Я повертел его в руках, чтобы взглянуть на заводское клеймо. Оно тоже совпадало. Тучи в моей голове начали рассеиваться. Меня знобило, руки тряслись. Кингстон был такой же, как и на «Аркансьеле». И сломан он был так же. Но невероятно, чтобы этот кингстон оказался с моей яхты.

— Дай-ка твой нож, — попросил я.

Джордж протянул мне складной нож с костяной ручкой. Резким движением я открыл лезвие и поскоблил его кончиком бронзовую деталь. Я почти не прилагал усилий, но частицы металла посыпались на журнал регистрации. Похоже, бронза эта была не крепче гнилого дерева.

— Нет цинка, — сказал Джордж.

— Да ну?

Джордж заглянул в свою сигаретную пачку. Она оказалась пуста. Он смял ее, бросил в мусорное ведро и вынул серебряную фольгу из новой, уже лежавшей на столе пачки.

— Кингстон с «Аркансьеля», — уверил он.

У меня возникло ощущение, будто желудок наполнился цементом.

— Не валяй дурака.

— Именно эти слова я и сказал парню-слесарю, — пояснил Джордж. — Как дефектная деталь могла оказаться на новом судне?

Я открыл рот и снова закрыл его. Никоим образом такой кингстон не мог попасть на новую яхту.

Кингстоны делают из бронзы — сплава меди с цинком. Под воздействием морской воды бронза подвергается электролизу, поскольку соленая вода начинает функционировать как раствор батареи, в роли анода которой выступает цинк, а в роли катода — железо гребного винта. Если не заземлить кингстон или винт, то по прошествии некоторого времени атомы цинка перекочуют из бронзы на стальную ось винта, а от бронзы останется разрушающаяся масса пористой меди.

Да, но по прошествии некоторого времени, года, быть может. Но «Аркансьель» был на плаву всего-то неделю.

— Может, вы поставили кингстон, уже бывший в употреблении?

— Сделай одолжение! — возмутился я.

Джордж пожал плечами и выпустил дым.

— Тогда что же сие означает? — вопросил он.

— А кингстон был заземлен?

— Да, там был проводок для отвода тока с металлических деталей.

— А цинковый анод в каком состоянии?

Анод — это пассивный цинковый слиток, оттягивающий процесс электролиза на себя.

— Анод новый, — сказал Джордж. — В хорошем состоянии.

Мозги мои зашипели, словно старый радиоприемник с расшатавшимся регулятором.

— Давай посмотрим, — предложил я.

Джордж встал. Вечерний воздух был теплый как молоко. Мы пробрались между стоящими в доке яхтами к дальнему концу слипа, где на заляпанной бензином бетонной площадке стоял «Аркансьель»; его лоснящийся черный корпус был окружен подпорками из крепежного леса. По трапу мы поднялись на борт. Двигатель находился под кокпитом. Джордж включил рабочее освещение. Мы спустились вниз.

С двигателя был снят кожух, и тыльная сторона его рабочих поверхностей отчищена до белизны древесины. Когда мы пришвартовались, яхта имела такой вид, будто ее покинула команда. Теперь же она выглядела просто недостроенной. Прогресс был налицо.

Джордж порылся в ящике для инструментов возле открытого люка.

— А вот еще деталь.

Он показал мне бронзовое кольцо, что окаймляет отверстие для кингстона в корпусе судна. Я взял кингстон в одну руку, кольцо — в другую и совместил их. Стало ясно, что это чистой воды разлом. Чище не бывает. Сильный удар — и результат налицо.

Но удара ведь не было!

Я положил детали на палубу. Там имелось специальное освещение. Я сунул обе поверхности разлома под свет лампы: тускло блеснула золотом кристаллическая структура металла. Тут и там в ней виднелись серебристые прожилки.

Откуда бы им тут взяться?!

— Даже если кингстон лишился цинка, отчего он сломался? — спросил я.

— Может, от удара?

Тогда внизу находился Ян. Он, конечно, мог нанести этот удар, но тем самым совершил бы акт самоубийства. Кроме того, эти непонятные серебристые прожилки...

— Джордж, подбери новый кингстон, проверь все остальные и анод.

— Разумеется.

— А этот я заберу. В городе есть металлург?

Мы отправились обратно в конторку. Джордж дал мне телефон металлурга и выглядел смущенным: так судостроители смотрят на коллегу, устанавливающего на свои яхты всякий хлам.

Я не поинтересовался счетом. Промолчал и Джордж. Из его конторки я позвонил металлургу. Его звали доктор Кердело, и, несмотря на поздний час, он еще работал. Я погрузил свое ноющее тело в фургон, запустил двигатель и направился в его офис.

Это был частный литейный цех, располагавшийся за городом, близ подъемных кранов Ла-Паллиса. Кердело встретил меня возле лифта. У него был длинный сварливый нос и стрижка «ежик».

— Еще титана? — спросил он. — Джордж всегда наготове в том, что касается титана.

Я вытащил из кармана сломанный кингстон.

— Взгляните.

Кердело всмотрелся в деталь и забормотал, глядя на меня поверх очков.

— Бронза, подвергшаяся электролизу, — сказал он. — А внутри еще что-то.

Металлург привел меня в небольшую лабораторию, где стоял верстак «формика» и ощущался слабый неприятный запах реактивов. Было уже поздно, но Кердело не относился к людям, которые делают что-либо наспех.

Он взял пипетку, взболтал раствор какой-то кислоты и капнул ею на блестящие прожилки сломанного кингстона.

— Цинк, — резюмировал Кердело.

— Что?! — воззрился я на него.

— Внутренняя сторона кольца плакирована[14]цинком, — пояснил доктор. — Взгляните!

Он придвинул микроскоп ко мне, отрегулировал резкость объектива и отступил назад, потирая пальцами кончик своего носа.

Я взглянул и увидел несколько серебристых прожилок, словно бы испачкавших внутреннюю поверхность кингстона.

— Но это невозможно! — воскликнул я.

— И однако, факт имеет место быть, — уверил довольный собой Кердело.

— Да какой же может быть смысл в плакировке внутренней поверхности кингстона цинком?!

Кердело взял одну из частей кингстона и тщательно исследовал ее.

— Механический разлом, — констатировал он. — Трудно сделать какое-либо предположение. Разве что кто-то разломал кингстон, а затем гальванизировал его внутреннюю поверхность цинком, чтобы соединить две его половинки. И разумеется, как только он погрузился в морскую воду...

Доктор Кердело рассмеялся.

— Впрочем, это малоправдоподобною, — закончил он.

Я, насколько было в моих силах, улыбнулся ему. Если кингстон погрузить в соленую воду, то начнется процесс электролиза и плакировка сойдет с него за несколько дней.

Как раз посреди Бискайского залива, например.

Кердело не проявлял любопытства, а я не возбуждал его. Я взял обе половинки кингстона, пригласил доктора зайти с кем-нибудь бесплатно пообедать в ресторане «У Тибо» и заковылял к лифту, где, ткнув кнопку, уставился на стенку, пытаясь убедиться в том, что видел собственными глазами.

Это было нелегко.

До сих пор где-то на задворках моей памяти таилась мысль, что поломка кингстона — катастрофический несчастный случай, вызванный некачественным литьем или преждевременной изношенностью металла. Теперь же от действительности было не убежать.

Если кто-то хотел потопить «Аркансьель», он демонтировал кингстон водяного охлаждения двигателя, подвесил его в солевом растворе со стальным катодом и пропускал сильный ток до тех пор, пока деталь не достигла консистенции сгнившего дерева, после чего разбил ее молотком. А затем гальванизировал разлом и вновь смонтировал кингстон на судно.

Для того чтобы все это проделать, существовала только одна причина. Этот кто-то хотел наверняка быть уверен, что кингстон сломается и пятью футами ниже ватерлинии образуется отверстие размером с голову ребенка. Если бы авария стала достоянием гласности, плакировка цинком осталась бы незамеченной, канула в Лету, а верфь «Яхты Сэвиджа» на весь мир ославилась бы установкой негодных кингстонов. Своеобразная бомба замедленного действия в чистом виде.

— Вам на какой этаж? — спросил кто-то.

И я осознал, что стою в лифте, двери которого открыты. Выйдя, я медленно побрел к фургончику. Было такое ощущение, будто пробираешься через зыбучие пески.

Я сел в фургон, ломая голову: что же такое могло случиться? Думы эти еще более усугубили пошатнувшееся состояние моего здоровья. Спустя некоторое время я медленно направил машину в Старый порт.

Кто-то хотел потопить яхту, и его не беспокоило, спасется ли экипаж. Первоначально Тибо собирался пригнать яхту сам. Я согласился сделать это за десять дней до отплытия.

Стало быть, негодный кингстон был установлен в это время.

Мы произвели обследование яхты за две недели до спуска ее на воду. Тогда все было в порядке. Затем наступил период хаоса, который обычно сопутствует завершению строительства. У верфи «Яхты Сэвиджа» не было оснований принимать особые меры безопасности, и множество посторонних подрядчиков приходило и уходило, когда им вздумается.

Кто угодно мог сделать это.

Любой желающий избавиться от меня или от Тибо.

Или тот, кто хотел избавиться от яхты и нимало не заботился о том, кто канет вместе с ней.

Тому существовала лишь одна причина: желание обналичить яхту волшебной палочкой страховки.

Бьянка говорила, что в тех папках, которые я затребовал у Жан-Клода, находились документы, связанные с агентством «Джотто».

Я заехал на вокзал, открыл секцию автоматической камеры хранения и забрал сделанные мной копии. А затем вернулся в квартиру.

Оригиналы лежали там, где я их оставил: на клеенке стола. Гостиная была погружена во тьму. Под дверью комнаты Фрэнки виднелась полоска света.

— Добрый вечер! — крикнул я.

Ответа не последовало.

— Ты там?

Дверь распахнулась. На пороге стояла Фрэнки. Синяки на ее лице спали. Через руку была перекинута сумка и пара ботинок. Сердце мое екнуло.

— Ты уходишь? — спросил я.

— Да, — сказала Фрэнки.

Наступила пауза.

— Я отправляюсь вместе с Бьянкой за яхтой «Плаж де Ор», которая должна участвовать в гонке, — пояснила она и нахмурилась. — Что ты сделал со своим лицом?

— Небольшой несчастный случай.

Я колебался. Не знал, как сказать то, что хотел. И потому выпалил напрямую:

— Я не хочу, чтобы ты снова встречалась с Жан-Клодом.

Лицо Фрэнки оледенело.

— Я не желаю говорить на эту тему.

— И твоя мать не хочет этого.

— Оставь мамочку в покое.

— Он вор. Бандит. Ходит с ножом.

— Просто Жан-Клоду не повезло, — сказала Фрэнки. — Ему самому приходилось о себе заботиться. У него не было богатого дядюшки. Ты и он... вы говорите на разных языках.

Фрэнки положила свою руку на мою.

— Постарайся понять его, — попросила она. — Я люблю тебя, отец. И хочу, чтобы вы стали друзьями.

С возгласом досады я закрыл рот.

— Но это невозможно, — продолжил я. — Ты просто романтичная дуреха. Я не хочу, чтобы ты встречалась с ним. И точка!

Фрэнки задрала нос и ничего не ответила. «Сэвидж, черт проклятый, — думал я. — Нет чтобы обучиться умению разговаривать с людьми вместо того, чтобы предпочитать оставаться в одиночестве».

Но теперь время для этого ушло. Мне пришлось рассказать Фрэнки правду. Я ненавидел себя, и она испытывала ко мне то же чувство.

Фрэнки повесила сумку на плечо и вышла.

— Счастливого плавания! — пожелал я ей вдогонку.

Она хлопнула дверью и побежала по ступенькам.

А я уселся перед папками.

Но не сразу приступил к чтению, а уставился в окно, на полоску черной воды между темными силуэтами пилонов «Святой Николай» и «Цепь». За ними доверительно подмигивали мне маленькими красными глазками световые буи, как будто они понимали, что у Мика Сэвиджа крупные неприятности. «Ему самому приходилось заботиться о себе. У него не было богатого дядюшки», — вертелись в голове слова Фрэнки.

Вскоре после инцидента с Длинной Сетью я однажды утром спустился вниз, чтобы отыскать в коридоре большой и зловещий чемодан, похожий на гроб лилипута. Отец сидел в пропыленной комнате, которую он использовал для своих занятий. В воздухе пахло перегаром и дымом дешевых сигарет, а на письменном столе лежала стопка грязных газет толщиной в фут.

Отец дал мне понять, что газеты имеют отношение к книге, которую он пишет. Книга называлась «Наследники Гранье». Отец сказал, что она — о судьбе Ирландии и многое изменит, при этом он страшно хмурился, поглядывая в сторону замка. Книга постоянно «близилась к завершению», но так и не была окончена.

— Посмотри на этот чемодан, — сказал отец. У него были пьяные глаза и красный нос. — Это школьный чемодан. Ты уезжаешь в школу. В Англию. Чудовищно проклятое место. Но это идея твоего дяди. Мы-то не можем себе такого позволить.

Я кивнул. Я уже слышал о школе: по секрету, от матери, которая, должно быть, хотела подготовить меня. Со времени инцидента с браконьерской ловлей лосося Картхистоун стал местом, от которого многие отводили глаза и о котором многозначительно умалчивали.

— Они крадут твое наследство, парень. И я ничего не могу с этим поделать. Мучительно сознавать свое бессилие. Мучительно.

— Я не против.

На самом деле меня даже вдохновляла идея сменить мрачный дом в темно-зеленой деревне на столь экзотическое место, как Борнмут.

— Зато я против, — сказал отец. — О, я против. И мне нет дела до того, что ты думаешь по этому поводу.

Он приложился к бутылке и продолжил:

— Мы можем утешить себя тем, что та находишься под непосредственной опекой главы рода.

Говоря, отец поглаживал свою бороду. Даже будучи семи лет от роду, я понимал, что его слова отнюдь не отражают его мыслей.

Два дня спустя я уехал в школу.

В целом школа была неплохая. Она располагалась в большом долю на западном побережье Пул-Харбор. Ее директор, старый человек, прежде служил региональным комиссионером в Нигерии. Он так относился к поднадзорным детям, словно мы были добросердечным, хотя время от времени и воинственным племенем. Я завел пару друзей, с воодушевлением боксировал и плавал на лодке по Пул-Харбор. Я ни в чем не проявлял особых успехов, за исключением плавания под парусами.

Каникулярные поездки домой, к щепетильной семейной политике, что связывала Картхистоун с большим домом, становились тяжелым испытанием.

Самое плохое заключалось в том, что мои родители раз и навсегда решили: поскольку дядя взял на себя заботы о моем образовании, они снимают с себя всякую ответственность за мое будущее. Дома было скучно. Выше по реке, в замке, жили мои кузины, моего же примерно возраста, и меня приглашали развлекать их. А потому я каждый день мчался на велосипеде вдоль реки, вверх по ее течению, по аллее, длиной в две мили, что пролегала через бесхозный лес и через мост в замок.

К тому времени как мне стукнуло тринадцать, некоторые из моих кузин приобрели весьма привлекательную внешность. Что касается меня, я вовсе не был хорош собой. Мою голову венчала копна рыжеватых волос, а нос уже выказывал следы баталий на боксерском ринге. Зато я вымахал почти в шесть футов ростом.

Подразумевалось, что в школе меня обучают игре на фортепьяно. Учитель музыки быстро отбросил всякие попытки сделать из меня второго Шопена, но уроки были оплачены, и потому он часто коротал учебное время, с энтузиазмом наяривая буги-вуги. Я тоже прилагал некоторые усилия в этом направлении и реализовывал их на фортепьяно в гимнастическом зале. А потому, когда дядя Джеймс находился вне пределов слышимости, я наигрывал Смита и Уоллера на расстроенном рояле голубой комнаты, где, согласно легенде, госпожа Александер сочинила «Жизнь чудесна и полна надежд».

Я как раз проделывал это в один душный и облачный августовский вечер, когда в комнату вошел секретарь моего дяди, Мерфи. Он был хмурым и бледным дублинцем со злобным блеском в глазах. Мерфи отвесил подозрительно низкий поклон моей кузине Дервле, которая самым очаровательным образом опиралась на меня, и сказал, обращаясь ко мне:

— Ваш дядя спрашивает: не посетите ли вы его в верхнем этаже замка?

Помещение это представляло собой большую круглую комнату на втором этаже серой каменной башни. Поднимаясь по ступенькам, я почувствовал какой-то странный запах: фимиама, чеснока и раскаленных пряностей. Я повернул тяжелую круглую ручку двери и вошел.

В комнате горел камин. Воздух был удушливо горячим и клубящимся от дыма двух жаровен. Дядя Джеймс сидел у стола перед камином. Поверх его редких белокуро-седых завитков красовалась феска. Стол был завален книгами. Дядя удостоил меня взглядом.

— Добро пожаловать, — сказал он.

Его близко посаженные глаза смахивали на бледно-голубые люстры.

— Добро пожаловать в Египет, — повторил дядя. — Тебя зовут Ахмет. Подай мне завтрак.

На одной из жаровен стояла сковорода. Я прошел по турецкому ковру и взял ее.

— Постой! — закричал дядя. — Сперва выпусти рубашку из брюк.

— Что?!

— Египетские крестьяне называются как феллахи, — пояснил дядя. — Они носят свои рубашки навыпуск, невежественный ты мальчишка. Это их характерная особенность. Мои семейные обязанности не позволяют мне отлучиться и потому я вынужден путешествовать мысленно. Итак, Ахмет, подай мне tiffin.

— Что? — переспросил я. Насколько мне было известно, «tiffin» — слово индийское, а не египетское.

— Рубашку навыпуск!

Я вытащил рубашку из брюк. Дядя таращил на меня свои голубые глаза, пока я размещал блюдо из жаровни между схемой египетских пирамид и краткой биографией предка, который модернизировал водопровод Александрии.

— Ты должен называть меня «эфенди».

— Эфенди.

— Ты подаешь мне завтрак.

Я поднял глаза. В дверях стояла Дервла. Ее рот был прикрыт рукой. Глаза лукаво блестели, вся видимая часть лица раскраснелась от смеха.

— Скажи: tiffin, эфенди, — настаивал дядя.

«Моя рубашка, — подумал я. — И Дервла наблюдает меня в эдаком виде! Милый Боже, пожалуйста, забери меня отсюда!»

— Говори же, — упорствовал дядя. — Ну!

Я попробовал, но у меня ничего не вышло. И дядины вопли потрясли каменные своды башни. Я хотел было крикнуть, чтобы он заткнулся, поутих, перестал вести себя как сумасшедший. Но дядя Джеймс являлся главой рода, непосредственно ответственным за меня, как он утверждал. И мои родители говорили то же самое. Стало быть, так оно и было на самом деле. И если дядя желал совершить свой мысленный вояж в Египет, он имел на то право.

— Вот ваш tiffin, эфенди, — наконец выдавил я.

В дверях раздалось презрительное фырканье. Дервла ушла. Дядя Джеймс приступил к трапезе, я глазами скользил по объемам египетских пирамид.

Униженный, я вылетел из комнаты, заправил рубашку в брюки, сел на велосипед и порулил через бесхозный лес домой, подальше от разваливающегося замка.

Удалившись, я позволил себе возроптать. «Тоже мне, фараон нашелся, — размышлял я. — Считает себя фараоном, моих родителей — придворными, а меня — рабом». Я ненавидел всю эту компанию с чистой, бескомпромиссной страстью тринадцатилетнего подростка.

* * *

Я вновь воззрился на папки с документами. Ознакомившись с ними, я понял, почему Тибо просил Бьянку утаить их от ока судебного исполнителя. Там были документы, устанавливающие или подтверждающие права на что-то, пара банковских книжек и сертификат страховки агентства «Джотто». Последний был выдан на яхту, носящей название «Аркансьель». Две недели назад Тибо застраховал ее на двести тысяч долларов и уплатил вперед ежемесячный взнос.

Покупная цена «Аркансьеля» была сто двадцать тысяч фунтов стерлингов плюс-минус десятифунтовый банкнот. Из них Тибо уплатил мне восемьдесят. Это означало, что он имел бы даже небольшой навар в случае какой-либо трагедии, к примеру, если бы яхта пошла глубоко-глубоко на дно оттого, что кто-то произвел творческую сварку кингстона.

«Постой, — укорил я себя. — Тибо Леду — твой старый Друг, а не какой-нибудь грек-судовладелец, пытающийся вернуть свои платежи».

Я аж вспотел. И вновь уставился в окно, на мигающие буи. Голова трещала. Однажды в гонке «Бауле-Дакар» с шедшей впереди яхты упал за борт Джеми Арбатиот. Он, вероятно, не продержался бы в воде и двух часов, но Тибо спас его, проплыв шестьдесят миль вне своего курса, потеряв на этом двенадцать часов и в результате проиграв гонку, к негодованию своего спонсора. Я хорошо помню, как Тибо, с головной болью от ослепительного блеска на воде тропического солнца, метался туда-сюда, высматривая среди волн темную точку и видя лишь солнечные отблески. А когда мы наконец повернули и направились на юг, я увидел иной блеск: слез крушения надежд на лице Тибо.

А сейчас Мик Сэвидж пытался убедить себя, что этот самый Тибо готов разрешить свои финансовые затруднения, отправив на дно двух старинных друзей.

В этом не могло быть и грана правды.

Я сидел, ожидая, когда успокоится сердце и обсохнут вспотевшие ладони. Обретя душевное равновесие, я позвонил в Англию, своему секретарю Мэри.

— Я уже пыталась связаться с вами, — сообщила она.

— Я был на месте.

— Вероятно. У нас тут затруднения с телефоном.

— Ты раскопала наряды?

— Угу.

— И что?

— Новые стапятидесятимиллиметровые кингстоны монтировал Дик Барнз в начале июня.

За три недели до спуска яхты на воду. Дик был сыном Чифи Барнза и старшиной спасательной шлюпки Пултни, который в свободное время подрабатывал инженером. Он, надо полагать, монтировал бракованные кингстоны не чаще, чем я пересекал Атлантику в раковине для умывания. Вероятно, инспектор, осматривавший яхту, пренебрег проверкой кингстона.

— Мэри, не могла бы ты составить мне список посетителей верфи за две недели перед спуском «Аркансьеля» на воду?

— Но у нас их тут с полтысячи перебывало, и, если помните, мы не вели журнала регистрации, — преувеличенно терпеливым тоном пояснила Мэри. — Что же я могу поделать?

— Ничего, — согласился я. Тупик.

— Не будет ли каких поручений?

— Нет.

— Я тут заходила в банк, — сухо поведала Мэри. — Проклятый Ленин сказал, что ничем не может помочь.

Под «Лениным» она подразумевала господина Макленнана, управляющего банком.

— Что ты имеешь в виду?

— Он отключает нас. Затруднения с телефоном вызваны тем, что они его отключили.

Я догадывался, что это произойдет, но все еще никак не верилось.

— Кто же вновь подключил его?

Наступила пауза. Затем Мэри сказала:

— Я тут нашла немного денег.

— Вы заплатили свои деньги?

— О да, в моем возрасте их не на что тратить, — скороговоркой объяснила Мэри и повесила трубку.

Я сидел и глазел на страховой сертификат.

Никто не заплатит Мику Сэвиджу по страховке на имя Тибо Леду. Стало быть, Тибо сам должен был подать исковое заявление. Но он его не подал, и потому мне необходимо связаться с ним. Но где сейчас Тибо, никому не ведомо.

А раз это никому не ведомо, то никто не узнает, что и мне сие неизвестно.

Стало быть, если я сделаю исковое заявление от имени Тибо, подделав его подпись и указав в качестве адреса квартиру над рестораном, то смогу перехватить чек, подтвердить его еще одной подписью Тибо и отправить господину Макленнану.

Конечно, это мошенничество. Род той самой маленькой лжи «во спасение», с которой, работая на Джастина Пибоди, я имел дело куда чаще, нежели теперь в состоянии припомнить. Незаконные действия. Но мне еще никогда не приходилось нарушать закон.

Точно так же, как Тибо за всю свою жизнь никогда и никого не подвергал опасности, кроме самого себя.

Вероятно, каждому когда-нибудь приходится начинать. Становись практичным, Сэвидж. Подделай подпись и оплати свой счет. В сущности, это не имеет значения ни для кого, кроме тебя.

Я глубоко вздохнул.

Мне уже попадалась на глаза подпись Тибо на лежавшем в папке контракте, когда девушка в магазине канцелярских принадлежностей делала копии. Я быстро пролистал документы.

Контракта не было.

Банкротство, тем более усугубленное дракой, не способствует сосредоточению. И потому я решил, что случайно просмотрел листок. Я отправился на кухню, заполучил там бокал живительного бургундского и вернулся к документам.

И все же: контракта как не бывало.

День выдался долгим и трудным. Я поднапряг глаза и вновь просмотрел папку. Это не помогло.

Девушка в магазине вынула документы из папок и сунула в ксерокс. Когда она достала их из копировального устройства, то положила на прилавок текстом вверх. Контракт определенно находился в папке, когда я принес ее домой.

Он исчез вместе с Бьянкой в течение сегодняшнего дня.

Я разорвал конверт, который привез с вокзала, и вынул копии. Там был этот наполовину оформленный контракт с подписью Тибо. Я положил на него чистый белый лист тонкой бумаги, взял ручку и обвел подпись. Чтобы уцелеть в войне, Сэвидж влезает в шкуру противника. Фальшивомонетчик из меня получился вшивый, копия не имела ничего общего с оригиналом. «Попробуем еще разок, — подумал я. — Совершенство требует навыков».

И стал практиковаться, выводя подпись Тибо на клочках бумаги. При этом я размышлял о возможных ловушках.

Если контракт имеется среди копий, но его нет среди оригиналов, значит, кто-то забрал его. Произошло это, видимо, пока я ездил на верфь «Альберт».

Я прочитал контракт. Он подтверждал, что Тибо Леду владеет одной третью компании «Трэнспортс Дренек», которой принадлежит судно под названием «Поиссон де Аврил». Замечательно.

Мое тело ныло, словно больной зуб. А все благодаря Фрэнки, горюющей о своем хулигане, и Тибо, который, не исключено, надул меня. И еще оттого, что Мик Сэвидж, годами шедший праведным путем по бесчестному миру, дрожал сейчас, находясь на грани мошенничества.

Я вылил из бутылки остатки бургундского. Второй стакан показался приятнее первого. Механизм был смазан, и мозги начали проясняться. Я взял папку с оригиналами и папку с копиями и принялся сравнивать документы лист за листом.

На это ушло минут десять. В конце концов, стало ясно, что не хватает восьми листов.

Глава 11

Все пропавшие документы были связаны с компанией «Трэнспортс Дренек» и судном под названием «Поиссон де Аврил». Среди них — трехстраничный протокол обследования судна, выполненного представителем классификационной комиссии в Сен-Жан-де-Сабль. И документ, подтверждающий, что компания «Трэнспортс Дренек» сдала «Поиссон де Аврил» внаем по чартеру компании «Лайнс Этуаль». Пропал также сертификат страховки, основанный на результатах обследования судна, выданный агентством «Джотто». Отсутствовал и документ, подтверждающий, что «Поиссон де Аврил» приобретен у греческого владельца за миллион сто тысяч.

Я посмотрел страховой сертификат. Там была указана сумма в один миллион триста девяносто одну тысячу. Из датировки документов следовало, что судно было застраховано спустя три недели после его покупки.

Верфь — место дорогостоящее. Но при всем при том далеко не просто за три недели удорожить судно на двести девяносто одну тысячу.

Последний раз мне доводилось слышать о счете на возмещение ущерба на такую сумму год назад. Джастин позвонил мне на верфь. "Забавная штука, — сказал он своим сочным голосом. — Судно под названием «Вида», направлявшееся из Марселя в Рио, затонуло к востоку от мыса Сан-Висенти. Совершенно неожиданно. Ужасно старая посудина. Отлично застрахованная. Ты не мог бы взглянуть?

Я отправился в Португалию и «взглянул». И в течение жаркой скверной недели, проведенной среди теннисных кортов и пивных баров Алгарви, повстречал там команду с «Виды».

Кок-анголец обосновался на побережье в коттедже швейцарского стиля. Он сказал, что произошли взрывы. А непосредственно перед этим старший помощник капитана распорядился упаковать обед на всю команду. Кок, человек простодушный, негодовал. Ходили слухи, будто еще за две недели до происшествия офицеры судна были зарегистрированы в отеле «Да Гама» в Фаро. И кок усматривал в этом подвох. Я проверил слухи: они оказались сущей правдой. В результате сингапурские владельцы «Виды» не получили заявленных ими страховых выплат и сменили имена, а офицеры судна оказались за решеткой.

Я начинал понимать, почему Тибо, весьма возможно, желал утаить от любопытного глаза документы, относящиеся к «Поиссон де Аврил».

Интересно и то, что нашлись люди, желающие завладеть ими. Бьянка, например. И некий Артур, в интересах которого Жан-Клод и украл их из квартиры. Кто бы он ни был, этот Артур.

Я пододвинул к себе телефон и набрал номер Мэри Эллен в Лондоне. Она ответила сразу же, как и всегда. Телефон ее стоял на кофейном столике перед диваном. Там было три линии, которые Мэри Эллен использовала одновременно. Позади нее в черных маслянистых водах Темзы дрожали огни города.

— О! — воскликнула Мэри Эллен. И я представил движение руки, которым она откидывает волосы со своего широкоскулого лица. — Это ты!

Сердце мое упало. Мы с Мэри Эллен нормально взаимодействовали в том, что касалось воспитания дочери. В течение недели Фрэнки жила с матерью, а на выходные и каникулы приезжала погостить ко мне в Пултни. В этом, собственно, и заключались наши нынешние отношения с Мэри Эллен, Как правило, нам с ней удавалось, грубо говоря, «тянуть в одном направлении». Но если возникали разногласия, о компромиссе не могло быть и речи.

— Кое-что произошло.

— И Фрэнки сказала то же самое.

Когда Мэри Эллен нервничала, голос ее становился резким, словно она прилагала все силы, чтобы совладать с собой.

— У Фрэнки очень плохой друг. Он тебе не понравился бы, — сообщил я.

— Но я не стала бы избивать его. Ради Бога, неужели ты не можешь держать себя в руках?

— Фрэнки звонила тебе?

— Звонила. И Джастин тоже. Если тебе не нравится этот тип, ты, конечно, мог поговорить с ней.

— Сегодня днем, — сообщил я, — он пытался перерезать мне горло.

— Тебе следует, черт побери, достаточно хорошо знать собственную дочь, чтобы понимать: чем больше ты будешь суетиться, тем упорнее она станет гнуть свою линию!

Мэри Эллен помолчала. А затем спросила уже совершенно иным тоном:

— Перерезать тебе горло?

— Именно так.

— Из-за Фрэнки?

— Отчасти.

В голосе Мэри Эллен почувствовалось волнение.

— Где она сейчас?

— Плавает на яхте.

— Без этого друга?

— Без него.

— Тебе следует объяснить мне хоть что-то.

— Не сейчас. Ситуация... стабилизировалась.

Жан-Клод, не ровен час, мог быть уже мертв или находиться в госпитале, но это отнюдь не принесло бы большого утешения Мэри Эллен.

— Тут есть некое страховое дело...

— Да? — недоверчиво и раздраженно протянула она.

— Судно под названием «Поиссон де Аврил».

— "Поиссон де Аврил" — это первоапрельская шутка: уже почти август, — проявила чувство юмора Мэри Эллен.

— Не глупи. Я серьезно.

Она вздохнула, собираясь послать меня к черту, но передумала.

— "Поиссон де Аврил", — повторила Мэри Эллен.

Ее голос стал ровным, а тон — деловым и, похоже, даже немного кающимся. Страхование есть страхование.

— Нет, — сказала она. — Никогда не слышала о таком. Почему бы тебе не спросить у Джастина?

И добавила, вновь резко:

— Ради всего святого, присмотри за Фрэнки. Полагаю, ты знаешь, что делаешь, но я хочу, чтобы она вернулась целой и невредимой.

Мэри Эллен положила трубку.

Это было отступление. Мы вновь пришли к равновесию. Я знал, что делаю, более или менее.

Телесная и душевная боль вновь вернулась ко мне с удвоенной силой. Я собрал фотокопии, дотащился до кровати и отключился.

* * *

Дядя Джеймс наслаждался, манипулируя моими надеждами и желаниями. В одно время я считался надеждой семьи, в другое — гнусным выродком. К тому времени, когда мне исполнилось пятнадцать, я уже понимал, что ему в высшей степени наплевать на меня, а эти поддразнивания — маленькая жестокая игра, увлекающая его от избытка власти, которую больше не в чем проявить.

Мой отец уехал по некоему таинственному поручению республиканской партии и где-то в дороге его задавил грузовик. Мало что изменялось в жизни моей матери. Она, словно призрак, проплывала через грязноватые затхлые комнаты маленького дома в Картхистоуне. Когда погиб отец, я был в отъезде, в школе, и приехал на похороны, малолюдные и гнетущие. Отец не был допущен в семейный склеп, и его похоронили на кладбище с блестящими черными гранитными плитами на небольшом склоне близ деревни. В камине я обнаружил кучку бумажного пепла: видимо, все, что осталось от «Наследников Гранье». Письменный стол был чист, а комната — сыра и холодна. Близились каникулы, и дядя Джеймс приказал мне остаться и поддержать мать. Но дом был холоден и наводнен родственниками, приехавшими на похороны, и мать не чувствовала необходимости в моем постоянном присутствии. Зато в большом доме меня ожидал своего рода прием. Рано утром я незаметно исчезал и вместе с кузиной Дервлой направлялся в лес.

Дервла приводила меня в пещеру, где демонстрировала искусство целоваться. В то время она училась в школе в Дублине. Однажды Дервла посмотрела на меня своими ядовито-зелеными глазами и изрекла:

— Ты ничегошеньки не знаешь.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты либо в школе в Англии с кучей парней, — сказала она, — либо тебя прячут здесь.

Я не стал говорить, что она находится не в лучшем положении, хотя Дервла жила в Дублине, который считала передовым городом, центром культуры.

— Замолчи, — сказал я. И вновь стал целовать ее.

У Дервлы был восхитительный язык. Ее руки обвивали мою шею, а дыхание обдавало жаром ухо. У нее уже были настоящие груди. С тех пор мне никогда не приходилось держать в руках что-нибудь подобное.

Кто-то причитал в темно-зеленой чаще. Голос, высокий и неистовый, был знаком по Картхистоуну. Дервла отпрянула.

— Он умер, — причитал голос. — О Господи, он убился!

— Замолчи, — сказал кто-то другой, более сдержанный.

Это был Мерфи — секретарь дяди Джеймса.

— Мисс Дервла! — позвал он с воркованием расчетливого голубя. — Майкл! Вы наверху?

Дервла оправила свою кофточку. Она выглядела порозовевшей и возбужденной, хотя и не так сильно, как я. Мерфи неожиданно появился из чащи. На нем была черная лента.

— Плохие новости, — сказал он. — Ваш дядя Джеймс упал с велосипеда. Он мертв, упокой, Господи, его душу!

— О! — вскричала Дервла и залилась слезами.

Сведя факты воедино, я понял, что дядя Джеймс напился виски и из прихоти решил проветрить свои мозги велосипедной прогулкой. Виляя по лесу, он врезался прямо в грузовик, перевозивший крупный рогатый скот, и скончался на месте.

Я был потрясен и ощущал торжественность, которая, в свою очередь, вела к унынию. Дело в том, что дядя Джеймс завещал сотворить приводящий в замешательство ритуал своих похорон, поручив мне в нем ведущую роль.

Родственники толпились в деревенском доме, шепчась о происках нечистого: это ж надо, два брата скончались чуть ли не одновременно. Мне казалось, что я задыхаюсь. Виски было выпито, торжественные речи — произнесены. Похороны назначили на вторник.

Во вторник утром в дом явился печальный поверенный из Уиклоу. Я сидел в столовой и слышал, как он сообщил моей матери, что отец оставил мне десять тысяч фунтов «в мое непосредственное пользование», с тем, чтобы никто из членов семьи не советовал мне, как их потратить.

Матери он завещал дом в Картхистоуне и рукопись книги «Наследники Гранье», «которая, — писал отец, — обеспечит ее старость».

Камин был пуст. Пепел уже перекочевал в мусорное ведро. Да и книга, несомненно, была весьма скверной.

Мать выглядела желтовато-бледной, как старая слоновая кость.

— А остальные деньги? — спросила она.

Поверенный кашлянул.

— Остальных денег всего триста один фунт, — сообщил он.

Наступила долгая гнетущая тишина. После чего мать посмотрела на меня сверху вниз и сказала, словно в том была моя вина:

— Я снимаю с себя всякую ответственность за тебя. Уходи в большой дом. Одному Богу известно: два тирана скончались. Я больше не потерплю здесь таковых.

Я ушел. И слонялся по Картхистоун-стрит. У протестантской церкви была толчея, которую «Дунгарван лидер» обычно определял как «представительную публику и огромное стечение народа». Похоже, я лишился семьи. Мне было пятнадцать, и я ненавидел все семьи.

Зазвонил церковный колокол. Толпа зашевелилась в ожидании. Я пробрался через нее вперед, где черный автомобиль, урча, привез кузин в покойницкую. Мы вошли в церковь. Дервла была там, во всем черном, она не обратила на меня никакого внимания. Мы прошли к передним скамьям. Они стояли поперек, сиденьями друг к другу, расставленные так предшествующими поколениями Сэвиджей, жаждавших проникнуться религиозностью. Моя мать отводила от меня свои побелевшие от завистливой ярости глаза. Я хотел сказать ей что-нибудь, но понимал: она не станет слушать.

В дальней стороне церкви, в южном ее трансепте[15], за гробом была открыта черная дверь. Священник забормотал молитву. Дверь вела в склеп Сэвиджей.

Вереница молитв, и вот уже носильщики подняли гроб и понесли его в склеп. За ним следовала семья и секретарь Мерфи. Он нес черный саквояж того типа, что используют старомодные доктора.

Носильщики поставили гроб на уступ. Мерфи вытащил из черного саквояжа виски Джеймсона. Он содрал фольгу и поставил бутылку возле гроба, а рядом с ней — стакан, в котором находился ключ с биркой. На ней было начертано: «Склеп».

Дядя Джеймс страшился возможности быть похороненным заживо.

Что-то происходило со мной. Словно бы голова моя наполнилась чем-то, что поднималось и плыло через мрачную гнетущую толпу, через сгнившие гробы, через весь этот чертовски глупый фарс, которым был и сам дядя Джеймс — глава чертовски глупого фарса рода Сэвиджей. Для них существовал лишь один способ приобрести известность.

Я засмеялся.

Хохот разнесся по склепу, словно стайка попугаев. Слезы хлынули из моих глаз. Стояла зловещая тишина и от этого было еще смешнее.

Пошатываясь и оглушительно хохоча, я вышел в церковь, прошел вдоль нефа, сквозь запах скверно высушенных церковных похоронных принадлежностей. Сел на чей-то велосипед, стоявший возле «Круискин Лаун». Мне пришлось еще переменить несколько автобусов и пересесть на поезд, чтобы добраться до поверенного в Уиклоу. Там я вступил во владение тремя тысячами фунтов в банкнотах, а чек на остальные семь тысяч выслал матери. Потом сел на корабль, отправляющийся в Вест-Индию.

Мне было пятнадцать, я все оставил в прошлом и не собирался когда-либо позволить кому-нибудь вновь сделать меня жалким бедняком.

* * *

Меня разбудил телефон. За окном гудела набережная, а свет, что наполнял комнату после обеда, казался более приятным, нежели после завтрака.

Я соскочил с кровати и схватил трубку. Во рту было мерзко. В трубке спросили:

— Кто это?

Голос мужской. Официальный.

Я назвал себя.

— Полиция, — представился он.

— Что?!

— Я посылаю к вам сотрудника, — сообщил голос. — Никуда не отлучайтесь.

— А, — протянул я.

На том конце провода повесили трубку.

Я забрался под душ. Боль не утихала. Синяки на моем лице спали, но не настолько, чтобы стало возможным побриться. Я отыскал чистое белье и раздобыл чашку кофе.

На лестнице послышались шаги. Вошел человек в куртке, широких брюках и кроссовках. У него была круглая голова, шарообразность которой подчеркивала стрижка черных волос «ежиком». Выражение лица жесткое, непроницаемое.

— Джонзак, — представился он. — Из полиции.

Мы уселись за стол, покрытый красной клеенкой. У Джонзака были неприветливые карие глаза, которые шныряли по комнате с таким видом, словно им уже приходилось видеть подобные места прежде и они были о них не слишком высокого мнения.

— Что вы делали вчера днем? — спросил он.

— В какое время?

— Между половиной пятого и шестью.

— А что?

— Водитель такси сказал, что подвозил сюда кого-то от кладбища. Англичанина, который имел такой вид, будто только что побывал в драке.

«Ирландца», — мысленно уточнил я.

— Так что вы делали, пугая добропорядочных обывателей в многоквартирном доме?

Голос был мягким. Но не глаза.

Я здраво рассудил, что, поскольку все поддается проверке, искренность — лучшая политика.

— За моей дочерью ухлестывает один парень.

— Жан-Клод Дюпон.

— Откуда вы знаете?

Джонзак позволил себе говорить врастяжку:

— Дюпон в госпитале, под охраной. Похоже, он выпал из окна. Получил тяжелые ушибы, предполагающие внутренние повреждения.

— Почему под охраной?

— Мы знаем этого парня.

— Откуда?

Полицейский, казалось, расслабился.

— Он приехал с юга шесть недель назад. Мы нашли в его квартире наркотики, в основном амфетамины. Опасный маленький ублюдок.

— Моя дочь в таком впечатлительном возрасте, а этот Дюпон кидался на меня с ножом.

— Я понимаю, — сказал полицейский и пожал плечами. — Возможно, я и сам поступил бы так же. Но тем не менее вынужден просить вас пройти со мной в участок.

— Почему бы и нет, — согласился я.

Джонзак провел меня в зеленую комнату для допросов и снял показания, отпечатав их на пишущей машинке одним пальцем. Оказалось, что он читал обо мне в газетах и у него самого росла дочь. Ему нетрудно было понять мои чувства оскорбленного отца. Я немало рассказал ему, дабы поддержать сложившееся впечатление, но ничего сверх того. Поскольку я был уверен, что говорил убедительно, то и не утруждал себя показаниями. Сидя в маленькой зеленой комнатке, слушая, как, словно дятел, постукивает древний «Ундервуд», я удивлялся: что же такого сделал Тибо, что за ним охотились мелкие сошки с юга, работающие на некоего Артура?

На дела с полицией ушел весь день. После всего я угостил Джонзака в баре «Лоцман». Он, как водится, рассказал мне о своих приключениях в плаваниях по выходным. А я, как пекущийся о благополучии дочери отец, попросил его дать мне знать, если им станет известно о Жан-Клоде что-либо еще.

Мы выпили, обменялись рукопожатием и расстались друзьями. Я медленно побрел вдоль набережной в ресторан. В баре паниковал Жерард.

— Сегодня нет устриц, — сказал он. — И Жизели нет. Где же Кристоф?

Я не знал. И работал у стойки бара, пока Жерард кричал в телефонную трубку. Я не верил, что Тибо намеренно топит своих друзей. Но было очевидно, что он вляпался в крупные неприятности и потянул за собою вниз меня и Фрэнки.

Здравомыслящий человек подделал бы страховой бланк, подхватил свою дочь и первым же авиарейсом улетел с ней домой.

Слепая Анни сидела в баре. Она, захмелев, склонилась над стаканом анисового ликера и тихонько напевала, сильно фальшивя. Анни слышала, как я вошел, и спросила:

— Где же хорошенькая Фрэнки?

— В плавании.

— У всех отпуск, — подытожила Анни. — Фрэнки — на яхте. Кристоф и господин Тибо отправились на побережье. А господин англичанин отдыхает в чудесном городе Ла-Рошели.

— Ирландец, — поправил я ее. — И вовсе не в отпуске.

Анни широко улыбнулась, при этом румяна, наложенные на ее древние щеки, дали трещины, а ресницы устрашающе задвигались.

Я угостил ее еще одним стаканчиком, потому что она напомнила мне завсегдатаев «Круискин Лаун» в Картхистоуне, когда дела хотя и шли скверно, но все было понятно. Именно ясности мне сейчас и не хватало.

В восемь часов я покинул бар и отправился на понтон.

Яхта Джастина называлась «Оистер Лайтуэйв». Я взобрался на ее борт и просунул голову в люк. Джастин и его экипаж сидели внизу вокруг красивого стола из явора за трапезой. Сейчас они выпивали. Их лица были красными от вина и загара.

— Мики! — вскричал Джастин. — Спускайся сюда, дорогой!

Остальные сидевшие за столом члены команды не без нервозности окинули меня взглядом: для них я был человеком, который устраивает драки в барах. Я спустился в кают-компанию и уселся на нижней ступеньке трапа; мне вручили стакан вина.

— Почему ты здесь, а не мчишься на той новой яхте?

— Да потому что ее новый владелец пропал, — сказал я. — К тому же кто-то приложил усилия, чтобы пустить ее на дно, и она сейчас — на слипе. Но я не хочу говорить об этом. Слушай, Джастин, можем мы поговорить?

Его сияющие голубые глаза были залиты вином, но все еще проницательны.

— В общем да. А о чем?

— Немного о деле. Я угощу тебя коньяком.

Джастин поднялся. Он был большим любителем коньяка. Кроме того, Джастин никогда не упускал случая поработать. Люди, владеющие яхтами типа «Оистер Лайтуэйв», много работают: им просто приходится постоянно трудиться, чтобы оплачивать такие суда.

— Ну хорошо, — сказал он, выказывая при этом притворное, как я знал, нежелание.

Джастин отдал экипажу команду ждать его в баре ресторана «У Тибо» в половине четвертого и лихо прыгнул на понтон.

Я повел его в не пользующуюся популярностью часть гавани, в бар «Норд» — одно из последних достойных питейных заведений в порту.

Бармен подал нам коньяк и кофе. Некоторое время Джастин обнюхивал свой стакан. Он рассказал о гонках, которые едва не выиграл, и наконец спросил:

— Так в чем проблема?

— Тебе когда-либо приходилось слышать о судне под названием «Поиссон де Аврил»?

Джастин глотнул коньяку и сморщил губы, как шимпанзе.

— А что?

Глаза Джастина сузились. Мне уже приходилось видеть этот его колеблющийся взгляд в «Ллойде», когда он передавал большой кус страховой суммы страхователю с мозгом меньшим, чем узел его, старого итонца, галстука.

— Что ты хочешь о нем узнать?

— До меня дошел слух.

Опершись большим красным лбом на руку, Джастин уставился в янтарные глубины своего стакана.

— Странно, — сказал он. — Звучит знакомо.

— Ну?

— Не могу припомнить, где я слышал это название. Хотя оно мне что-то напоминает. А что с этим судном?

— Да нечто странное. Что, если оно было замешано в грязном деле?

Джастин посмотрел на меня холодными и жесткими, несмотря на коньяк, глазами. И сказал:

— Ты лучше проверь это. Посмотри, что сможешь выяснить. Если что-то не так, собери некоторые доказательства, а я предоставлю их заботам страхователей. — Джастин сделал паузу. — Комиссионные поделим: семьдесят на тридцать процентов в твою пользу.

— Хорошо, — сказал я. — Но ты можешь держать ухо востро?

— Конечно, — согласился Джастин. — Но многого не обещаю: все в отпусках. Выпьешь еще?

Я отказался. Уже выпитое болталось во мне, как летучая мышь в мусорном ведре.

Джастин внимательно посмотрел на мое лицо, отмечая синяки.

— Пришлось еще подраться? — спросил он.

— Совсем немного. Но с тем же парнем. Он уже не вернется.

Джастин откинул свою большую голову и захохотал, да так, что зазвенели стаканы за стойкой бара.

— Отлично сработано! — воскликнул он. — Продолжим. Я настаиваю!

Мы выпили еще коньяка и стали болтать об Англии, регатах и планах на будущее. Три минуты прошли так, словно мы не сидели в баре Ла-Рошели, а проводили чудесный отпуск в компании друзей на великолепной яхте.

Открылась дверь, и вошел худощавый человек. Он был одет как рыбак: в потертые синие холщовые куртку и брюки и черный берет, натянутый чуть ли не на нос.

— Дамы, господа, — приветствовал он клиентов, подходя к стойке.

Это был Кристоф, который поставлял в ресторан устриц. Мой «отпуск» мгновенно закончился.

Я припомнил слова Анни в баре: «Кристоф и господин Тибо отправились на побережье».

— Извини, Джастин, — сказал я.

— Лучше вернись назад, — посоветовал он.

Я подошел к стойке бара и оперся на нее рядом с Кристофом. Он с опаской посмотрел на меня. Лицо его почернело от загара, подбородок был тронут белой щетиной, словно инеем, глаза под беретом покраснели. Кристоф выглядел старым и беспокойным, и я знал почему.

— Не захватишь ли меня с собой: повидаться с Тибо?

Глава 12

Кристоф открыл рот. Вид у него был испуганный.

— Возникла большая проблема, — объяснил я. — Сама по себе она не разрешится. Ты и я, мы оба — друзья Тибо. А они ему сейчас ох как необходимы.

Кристоф пристально изучал коньяк в своем стакане. Затем кивнул:

— Хорошо. Почему бы и нет?

— Встречаемся у казино через двадцать пять минут.

— Ладно, — согласился он.

Я отправился в ресторан, поднялся в квартиру и сел за письменный стол. Вскоре я отпечатал документ для агентства «Джотто» о стоимости ремонта «Аркансьеля» и присоединил к нему смету ремонта Джорджа. Затем сбежал вниз по ступенькам, вышел через парадный вход ресторана, за которым виднелся неясный силуэт пилона «Цепь», и по булыжникам мостовой зашагал к зазывающим огням казино.

На широкой улице, тянущейся вдоль приморского бульвара, меня ожидал грузовой автомобиль: серый пикап «ситроен» с гофрированной кабиной. Я сел в него. Пахнуло тухлой рыбой. Кристоф на большой скорости повел машину по залитым светом улицам на северо-запад; вскоре дома поредели, сменившись заводскими корпусами, которые тоже вскоре стали встречаться редко, как и машины на дороге, а мы затряслись по унылой дороге с каменным ограждением и односторонним движением. Время от времени Кристоф оглядывался назад. Других машин не было. Виднелись лишь огни неясно вырисовывавшейся деревни: должно быть, она называлась Эснандес, судя по полузабытым картам. От побережья мелководного моря простиралась к западу фосфоресцирующая пустота ночи.

В конце дороги, перешедшей в проселочную, фары «ситроена» выхватили из темноты несколько яхт, укрывающихся в заливе возле обшитых досками лачуг торговцев устрицами и неогражденных емкостей для хранения цемента. Кристоф поставил машину на замощенную камнями площадку и погасил фары.

Мои глаза приноровились к темноте. На юге пылал красный костер Ла-Рошели, а со стороны моря игриво подмигивал остров Ре. За валунами стенки набережной хозяйничал прилив, и шуршащие черные слои воды покрывали решетки для мидий и устричные садки на отмелях пологого берега. В воздухе стоял запах гниющих водорослей и разлагающихся моллюсков.

Первым двинулся к эллингу вдоль стенки набережной Кристоф; его силуэт вырисовывался на фоне красного зарева Ла-Рошели. Он был худощав, прихрамывал: рыбаки смолоду зарабатывают артрит. На полпути к эллингу Кристоф поднял палку и постучал по бочке.

Послышался щелчок, словно открыли засов, и я проследовал за прихрамывающей фигурой в темный дверной проем.

Мне пришлось нагнуться, чтобы не задеть косяк низкой двери. Кто-то закрыл ее за мной, я ощутил запах смолы и на секунду погрузился в такую непроглядную тьму, что перед глазами поплыли красные круги.

Чиркнула зажигалка. Пламя медленно разгоралось, едва касаясь фитиля парафиновой лампы, и желтый свет озарил цементный пол, сети, аккуратно развешенные на веревочных стропах, и груду оранжевых буев в углу. Возле стола, сооруженного из старой двери, положенной на козлы, сидел в шезлонге темноволосый человек.

Я вдруг почувствовал, что сдерживаю дыхание. Затем облегченно вздохнул.

— Тибо! — сказал я.

Тибо был одет в старую голубую куртку, джинсы и морские ботинки. И похоже, не брился дня два. Он пожал мне руку на французский манер. Когда-то его рукопожатие было крепким, сердечным. Сейчас же приветствие было формальным, а ладонь — холодной и влажной на ощупь.

Наверное, из-за освещения его черная щетина казалась местами подернутой сединой, а кожа на лице еще плотнее обтянула скулы. Знаменитая веселая белозубая улыбка стала теперь угрюмой и растерянной, словно Тибо был застигнут врасплох.

— Мик, мне следовало бы знать, что ты разыщешь меня. Присядь.

Я сел на плетеную ловушку для ловли омаров, и в моей памяти всплыли золоченые диваны и воздушные потолки Мано-де-Косе.

— Тибо, что, черт побери, происходит? — очень тихо спросил я.

Он взял в руки бутылку и наполнил три стакана. Один из них протянул мне, другой — Кристофу. Судя по запаху, мне сегодня предстояло перебрать коньяка.

Тибо сел. Лицо его стало грустным, улыбка напоминала печаль циркового клоуна.

— Рад, что не порвал со своими корнями, — сказал он. — С рыбаками моего детства.

— Я не затем проделал такой путь туда, где ты прячешься словно крыса, чтобы выслушивать всякие глупости, — рассвирепел я.

Тибо отшатнулся словно от удара. Лицо его посерело. Это было к лучшему.

— Что ты здесь делаешь?

— Скрываюсь, — сказал он, скривившись.

— От кого?

— Я многим должен. И тебе тоже.

— Но нашей дружбе десять лет.

— А я вовсе не от тебя скрываюсь.

Тибо смотрел мне прямо в глаза.

— Тогда от кого?

— Да есть тут некоторые.

— От банкиров не скроешься.

— А, — протянул он. — Тебе ведь приходится с ними встречаться.

Да, от банкиров не скроешься.

Я вспомнил Жан-Клода, раскачивающегося под балконом на воротничке своей куртки.

— Значит, ты скрываешься от Артура?

От неожиданности Тибо опрокинул стакан.

— Кто такой Артур?

— Тот, кто заставил тебя потерять голову от страха.

Тибо понурился и промолчал.

— Что проку скрываться?

Тибо рассмеялся. Никогда прежде мне не доводилось слышать от него такого нарочитого смеха. Он поразил меня.

— Да чтоб остаться в живых до тех пор, пока появятся деньги.

— А, деньги! Да, ты знаешь, какие неприятности произошли с твоей новой яхтой?

— Неприятности? Какие же?

— Кингстон отвалился, — сообщил я. — Оттого, что кто-то сломал его, а потом склеил и поставил на место. Тебе ничего об этом не известно?

— Ничего не понимаю.

Я подробно объяснил ему, что случилось.

— Вот мне и полезли в голову всякие мысли о вероломстве. К примеру, что это ты сломал кингстон, чтобы получить страховку.

Тибо откинулся на спинку стула, глотнул коньяку и закрыл глаза.

— Я скрываюсь, а мои старые друзья неожиданно приходят к мысли, что из-за денег я способен пустить яхту на дно, не пощадив их жизней.

Воцарилась тишина. Фитиль лампы тихонько потрескивал, разбрызгивая масло.

— Что ж, поделом мне, — продолжил он. — Только это неправда.

— Так в чем же правда?

Тибо вновь открыл глаза.

— Ты не захочешь этого знать, — сказал он. — Я предсказываю тебе это.

— Тибо, и это ты мне говоришь?! — вновь рассердился я: он увиливал от прямого разговора. И, что еще хуже, Тибо нарушал святой закон дружбы. Я протянул ему документ, предназначенный для страховой компании.

— Подпиши.

Тибо прочитал.

— Нет.

— Почему «нет»?

— Потому что, если ты предъявишь исковое заявление страховому агенту, он поймет, что ты повидал меня, и начнет задавать вопросы, причем вовсе не по-хорошему.

— Значит, Артур — страховой агент?

— Верно.

— Артур Креспи.

Тибо пристально посмотрел на меня.

— Откуда ты знаешь?

— Так в чем проблема с этим Креспи?

— Он подонок.

— А Бьянка?

— Бьянка — хороший друг. Одна из нас. Но она — по собственной инициативе.

— Что ты имеешь в виду?

— Я давно знаю Бьянку. Она хочет казаться взбалмошной, но на самом деле ее поступки мотивированны, хотя я все еще не знаю чем.

Тибо взял со стола блокнот, шариковой ручкой что-то написал в нем и передал Кристофу, который тоже что-то торопливо там нацарапал.

— Вот, — сказал Тибо. — Возьми это вместо страховки, пока все не наладится.

Я взглянул на листок. Там говорилось, что Тибо Леду передает Майклу Сэвиджу все права на владение яхтой «Аркансьель». Документ был подписан, датирован и засвидетельствован.

— Так что, если у тебя большие затруднения, можешь продать яхту, сполна получить долг, а то, что останется, передашь мне.

Я не знал, что сказать: это был шикарный жест.

— Ты обращался в полицию? — наконец выдавил я.

Тибо улыбнулся. Это было подобие его прежней улыбки, но с примесью грусти.

— Я бы с удовольствием обратился в полицию, — сказал он. — Только слишком поздно.

— Ты о чем?

Но Тибо уже не слушал меня.

— Тихо! — прошептал он.

Было слышно, как море плещется о берег. Где-то вдалеке свистнул травник. А совсем близко, словно кот, тихо урчал автомобильный двигатель.

Тибо вскочил, движения его были быстры. Лампа погасла. Порыв соленого бриза ударил в эллинг.

— Господин Тибо! — прошептал Кристоф.

Ответа не последовало.

Перед дверью лачуги под галькой заскрипели шаги. Шли двое. Я сунул подписанный Тибо документ в карман, подошел к двери и распахнул ее. На фоне неба неясно вырисовывались два темных силуэта. В вечернем воздухе плыл аромат лосьона «После бритья». Один из незнакомцев включил карманный электрический фонарик. Луч его сверкнул мне в лицо.

— Се n'est pas lui, — произнес голос. Что означало: «Это не он».

Неожиданно я ощутил такую же тревогу за Тибо, какую испытывал, наверное, он сам.

— Где он? — спросил кто-то. Голос звучал спокойно, жестко.

— Что?! — по-английски переспросил я.

— Это тот самый, из ресторана, — пояснил голос своему напарнику. — Что вы здесь делаете?

От открытой позади меня двери донесся тихий скрип весла в уключине. Незнакомцы шумно дышали и не услышали его.

— Что? — вновь по-английски спросил я. — Да кто вы, черт побери, такие?!

— Не зарывайся, — сказал голос. Кто-то сильно толкнул меня в плечо. Споткнувшись, я отлетел от дверного проема.

Вдали, за стенкой набережной, запускали подвесной лодочный мотор.

Сильный луч фонарика метнулся от моего лица во тьму и выхватил из мрака лодку. Это была плоскодонная шаланда, предназначенная для сбора устриц. Она покачивалась на черной глади моря ярдах в двадцати от берега. Над ее мотором склонился Тибо.

Человек с фонариком вдруг засуетился, раздались ругательства. Мотор лодки завелся. Нос ее задрался кверху, взметнув за шаландой гребень пены — Тибо прибавлял скорость. Лодка удалялась, оставляя за собой гигантское перевернутое "V" кильватера, в направлении далекой черной многоножки — моста острова Ре.

Теперь незнакомцы стояли спокойно; их темные застывшие силуэты вырисовывались на фоне красного костра Ла-Рошели. В свете фонарного луча было видно, что один из них держал в руке что-то длинное. «Трость, — подумал я. — Но зачем она?»

В следующее мгновение случайный отблеск света на металле да мне понять, что это отнюдь не трость.

Незнакомец держал в руках ружье.

Глава 13

У меня подкосились колени.

— La chasse[16], — сказал он. Судя по голосу, его обладатель улыбался.

Луч фонарика вновь ослепил меня, а ружейный ствол уперся в грудь. Ружье оказалось двустволкой, стволы которой располагались один под другим. «Для стендовой стрельбы», — отметил я.

Ствол дернулся и с силой пырнул меня в солнечное сплетение. Я рухнул на камни, лицом в устричные раковины, силясь сообразить, как дышать и как убежать. Дыхание постепенно восстанавливалось. Нет, бежать по гальке неудобно, особенно если у вас перехвачено дыхание, а люди с двустволками и фонариками жаждут с вами побеседовать.

— Куда он отправился?

Легкий бриз, напоенный запахами соли, ила и лосьона «После бритья», тихо вздыхал в траве береговой полосы. Я страшно перепугался.

— Может быть, он не говорит по-французски? — промурлыкал спокойный голос. — Он ведь англичанин.

«Ирландец», — мысленно поправил я.

— Говорит, — уверил другой.

Мне припомнились слова Тибо: «Он начнет задавать вопросы, причем вовсе не по-хорошему».

— Отлично, — сказал первый. — Не будем тратить времени даром. — Куда он отправился?

Я молчал, сосредоточившись на поглощении воздуха: кубический сантиметр за один вдох. Что-то холодное мягко коснулось моей щеки: сдвоенные кольца металла.

— Это дробовик, — пояснил второй. — Раз ты любишь молчать, я могу оказать тебе услугу. Спущу курок и твои зубы повылетают на берег вместе с челюстью. Ты не умрешь, ты истечешь кровью. Ты никогда не поцелуешь женщину и всю оставшуюся жизнь будешь питаться через соломинку. Хочешь этого? Считаю до трех. Раз...

Меня вырвало в грязную воду, но ружье не сдвинулось с моего лица.

— Я не знаю, куда он отправился.

— Два... — продолжал считать незнакомец.

Холодный металл, казалось, напрягся, как если бы курок уже поддался нажиму.

— Я пришел повидаться с Тибо. Он задолжал мне деньги. Откуда мне знать, куда он направился.

Первый незнакомец что-то сказал второму, я не расслышал, что именно. Но человек с двустволкой произнес:

— Merde!

Ружье отодвинулось от моего лица. Сердце стучало в груди, как паровой молот.

— Поднимайся, — сказал первый своим спокойным голосом. — Так ты говоришь, он задолжал тебе. За что?

Я привстал на корточки.

— Я построил Тибо яхту, за которую он так и не расплатился.

Воцарилась тишина. Лишь небольшие волны плескались о грязный берег.

— Твое имя?

Я подумал: с какой стати я должен представляться? А затем: почему бы и не представиться?

— Майкл Сэвидж, а ваше?

Страх отодвинулся от меня одновременно с ружейным стволом. Теперь меня охватила злость.

Незнакомец с двустволкой зарычал как-то по-собачьи, но другой поднял руку. Я ощутил запах его лосьона «После бритья»: пахло не то цветами, не то ракетным топливом.

— Это не важно, — мягко промурлыкала все еще плохо различаемая фигура. — Хорошо.

Раздался мягкий металлический щелчок. Мои спина и руки покрылись испариной. Тот, что с ружьем, доставал из него гильзы.

— Но ты не нравишься нам. А потому — уберешься из ресторана, понял? И покинешь Ла-Рошель.

На мгновение мне показалось, что они уходят. Но тут же темный силуэт резко повернулся на фоне горизонта и ружейный ствол блеснул, словно змея, в свете звезд. Теперь он ткнул меня мягко, но точно под ложечку. Очень больно.

— Мы бьем без промаха, — услышал я спокойный голос и затем быстрые шаги.

Гравий скрипел под их ногами. Щелкнула зажигалка, послышался звон разбитого стакана. Пелена, застилавшая мои глаза, окрасилась оранжевым цветом. Я поморгал, и она спала.

По крыше эллинга Кристофа бежало пламя. Оно струилось от водосточных труб, растекалось вниз по обшитым досками стенам и ползло обратно вверх под карнизами. В его свете я увидал самого Кристофа, застывшего, руки торчат из плеч, как у распятого. В отсвете огня бежали две фигуры. В одной из них я узнал водителя Креспи. В другой, с копной волос, отливающих в отблеске пожара красным и золотым, — человека, который распахивал перед Креспи дверь агентства «Джотто».

Кристоф закричал, пронзительно, словно чайка. Вместо того чтобы бежать в темноту за поджигателями, я кинулся к эллингу.

— Ведро! — заорал я.

Кристоф повернул ко мне свое лицо с обезумевшими глазами и перекошенным ртом. Тут он, казалось, очнулся.

Сбегав к задней двери, Кристоф вернулся с двумя резиновыми ведрами. Пламя быстро охватывало эллинг. Его просоленные деревянные стены уже пылали ярким пламенем изумрудно-зеленого оттенка. Затрещали перекрытия.

Мы кинулись с ведрами к морю, набрали воды. Первый приступ огонь встретил шипением и ревом. Языки пламени взметнулись кверху. Издали, с побережья, послышались крики. Это бежали люди с ведрами: высокие и сильные мужики, в ботинках и комбинезонах. Я тут же выстроил их в цепочку от моря до лачуги. И вода полилась на нее, пульсируя словно поврежденная артерия. Кто-то притащил шланг от резервуара для устриц. Огонь отступил и наконец сдался.

— Bien[17], — сказал высокий мужчина, наклонившись, чтобы прикурить сигарету. — C'est fini[18].

Кристоф, перевернув свое ведро вверх дном, сидел на нем.

— Как же это случилось?

Кристоф приподнял свое старческое невинное лицо и сказал:

— Сигарета.

— Ты же не куришь, — удивился высокий.

Кристоф сунул руки в карманы своей поношенной голубой куртки, встал и вошел в открытую дверь эллинга.

— Сумасшедший, — сказал высокий. Он выглядел встревоженным и, похоже, хотел что-то еще спросить.

— Шок, — объяснил я ему. Мне хотелось перехватить инициативу.

— Ему повезло, — сказал высокий.

Мы обменялись рукопожатием, и он отправился вдоль побережья вслед за другими рыбаками.

Я проводил глазами желтые кружки от их электрических фонариков, поглощаемые чернотой, и вошел в лачугу.

Кристоф зажег лампу и стоял под обуглившимися крошащимися стропилами в зловонии дыма, ощупывая полурасплавившуюся териленовую сеть.

— Кто эти парни? — спросил я.

Кристоф взглянул на меня круглыми и невинными глазами ребенка.

— Какие парни?

— Те, что подожгли твой эллинг.

Горлышко уцелевшей бутылки коньяка постукивало о край стакана, который наполнял Кристоф.

— Я никого не видел, — стоял он на своем.

— Кристоф, я же — друг Тибо. И хочу помочь ему, — взмолился я.

— Он задолжал вам. Так вы сказали тому человеку.

По крайней мере, Кристоф признал, что здесь кто-то был.

— Когда кто-то приставляет к твоему лицу ружье, поневоле согласишься даже с тем, что ты — китайский император.

Кристоф пристально взглянул на меня и сказал:

— Merde! Я был в Сопротивлении.

— Воина закончилась, Кристоф.

Он обвел глазами обугленный черный интерьер лачуги так, словно видел его впервые. И открыл рот. В его нижней челюсти торчали, словно желтые надгробные памятники у открытой могилы, два зуба. Кристоф засмеялся.

Он смеялся, пока слезы не брызнули из его глубоко запавших глаз.

— Тибо и мне должен деньги, — сказал Кристоф.

И еще раз оглядел порушенный огнем эллинг. Он так смеялся, что даже согнулся пополам.

— А он удрал!

Немного погодя Кристоф успокоился.

— Когда Тибо был ребенком, — начал он, — то обычно приходил сюда, чтобы помочь собирать устрицы. Однажды я построил ему лодку. Настоящую яхту: из дерева, с красным парусом. Он был мне почти как сын. Да, в самом деле, Тибо должен мне, хоть и маленькие суммы: не такие, как сыновний долг. О вас он всегда хорошо отзывался. И доверял вам.

В его улыбке вновь появилась напряженность. Преданный Кристоф и мой старый друг Тибо!

— Что изменило его?

— Что-то в последние четыре недели. Поначалу Тибо просто был озабочен. Затем возникли проблемы с банками. А потом он сказал: «Все кончено. Спрячь меня».

— Позавчера?

— Позавчера. Мне приходилось видеть людей, расстраивающихся из-за денег, и людей, боящихся за свою жизнь, ну, вы понимаете, во время войны. Тибо опасается за свою жизнь.

— Но кто его так напугал?

Кристоф пожал плечами.

— Люди с юга. Я не в курсе.

Отпивая коньяк уже прямо из горлышка, Кристоф выглядел старым, одиноким и растерянным, ведь эти неизвестные ему люди пытались убить человека, приходившегося ему почти что сыном.

— Не волнуйтесь так. Каков старина Тибо, а?

Кристоф ухмыльнулся.

— Угу, — сказал он. — Старина Тибо.

Мы сидели, улыбаясь друг другу. Кристоф все наливал и наливал коньяк.

Но улыбки наши были искусственными, как ресницы слепой Анни.

Наконец Кристоф поднялся и засунул бутылку в карман своей синей спецовки. Он отвез меня на фургончике обратно в ресторан. Пришлось воспользоваться ключом, чтобы войти внутрь. Кухонные часы, висящие в дальней части бара среди фотографий Тибо, показывали час двадцать. Мой желудок бурно протестовал, а голова трещала от коньяка. Я доковылял до кровати и будто провалился куда-то.

Коньяк не лучшее обезболивающее средство. Я пробудился с ощущением, что еще слишком рано. Серый утренний свет просачивался через окно и растекался по потолку. Внизу, на набережной, кто-то закидывал ящики из-под рыбы в грузовик. Часы показывали половину шестого. Не было никакой возможности вновь заснуть. Возникло предчувствие тяжелого дня.

Я соскочил с кровати, смешал немного растворимого кофе с водой и добрался сквозь джунгли женской косметики до раковины, чтобы сполоснуть лицо.

Кто-то колотил в дверь ресторана. С трудом держась за перила, я спустился вниз. Это оказался Джонзак, полицейский; на нем был желтовато-коричневый плащ, потемневший от мелкого дождика, под глазами синели мешки.

— Надеюсь, я не слишком рано: возвращаюсь домой с ночного дежурства.

— Да нет. Входите.

Мы поднялись в квартиру, и я угостил его кофе.

— Так я насчет вашего приятеля Жан-Клода.

— Да?

— Я счел, что следует предупредить вас: он сбежал из госпиталя. Мы разыскиваем его. Полагаю, он покинул город. Но я подумал, что, поскольку дело касается вашей дочери...

— Благодарю вас.

— Конечно, Жан-Клод Дюпон — не настоящее его имя.

— Да?

— Он — Лукас Бараго. Уроженец юга. Отбыл пять тюремных сроков. Кража, вооруженное нападение, продажа наркотиков. Все это в прошлом, правда. Похоже, он нашел постоянную работу. У кого именно — нам неизвестно.

Я и бровью не повел. Хотя знал у кого. Но поставить в известность полицию — вряд ли означало помочь Тибо в его затруднениях.

Джонзак нервно прокашлялся.

— Я читал в газетах, что завтра вы с Тибо примете участие в гонке «Бель-Иль».

— Верно, — подтвердил я.

Джонзак улыбнулся и тронул ладонью щетину каштановых волос.

— Позвольте пожелать вам успеха.

Он уже снял с себя полномочия полицейского. И говорил, как моряк на уик-энде, убежденный, что общается со знаменитостью.

— Вы счастливчик, что стали профессиональным яхтсменом, — позавидовал Джонзак. — Такая свобода, такое невинное удовольствие!

Я улыбнулся с деревянным выражением лица.

— Это точно.

Джонзак ушел.

Я приготовил еще чашку кофе. Затем порылся в кармане в поисках документа, который накануне вручил мне Тибо. Там стояла его подпись. И подпись Кристофа. Все было в полном ажуре.

Я положил документ в конверт, адресовав его моему страховому брокеру в Англии, приложив письмо с просьбой застраховать яхту. Ровно в девять я отнес конверт на почту и отправил его заказным в Англию.

Так тому и следовало быть. Сплавать гонку, вернуться домой и продать яхту.

Но кто-то сломал кингстон и пытался утопить меня, к тому же я обеспечил работой Джастина Пибоди.

Да и мой старый друг Тибо...

Глава 14

Я вернулся в ресторан. Следовало подготовиться к гонке. А потому я достал с полки позади стойки бара ежегодник, морскую карту и приливно-отливный атлас, отыскал прогноз погоды и принялся выписывать сроки приливов и сведения о течениях. Ведь предполагалось, что на судне будет находиться Тибо, плыть же предстояло в его родных водах мне, так что любая моя ошибка бросилась бы в глаза. Конечно, на борту будет Ян, а это и его родные воды. Но такова уж сила привычки: надеяться только на себя.

Кроме того, подобное занятие — прекрасная возможность успокоиться после того, как тебе ткнули в лицо ружьем.

Дело это привлекало меня еще со времен моего прибытия на британские Виргинские острова. Я высадился там, имея на дне чемодана одежду, в которой присутствовал на похоронах дяди Джеймса, и отправился в Роуд-Таун к своему троюродному (или более отдаленных кровей) кузену, владевшему судами, сдаваемыми им внаем по чартеру. Хенри обрадовался мне. Это был рослый парень с таким заспанным видом, что трудно было определить, проснулся он уже или нет. Благодаря моему росту Хенри счел, что мне больше пятнадцати. Ему требовался капитан на судно, которое наняла по чартеру группа дилетантов из Де-Мойна, штат Айова. Я продемонстрировал Хенри, что знаю, как дать задний ход с места стоянки, и он предоставил мне работу. Клиентам чартеров требуется солнце, море и удовольствия, по-видимому, в произвольных сочетаниях. Разработка этих сочетаний требует дотошного планирования. Последнее доставляло мне большое удовольствие. Шкиперы, считающие, что добьются прекрасных результатов, пустив дело на самотек, доставляют своих клиентов домой усталыми, обгоревшими на солнце и перенесшими морскую болезнь. Я же высаживал их на берег здоровыми, бодрыми и даже без похмельных синдромов.

За месяц я получил ускоренное незаконченное образование в отношении клиентов чартеров, Вест-Индии и больших яхт. У меня был опыт в состязаниях, привитый годами гребных гонок в Пул-Харбор. И я умел наяривать буги-вуги на фортепьяно.

Спустя полгода я преуспел в яхтенной гонке «Антигуа Уик», выиграв ее. К тому времени я едва помнил Ирландию и убежденно считал себя героем.

На деньги, оставленные отцом, я приобрел тридцатифутовый кеч «Фрея», доставленный с Азорских островов двумя датчанами. Судно продавалось дешево, так как местами прогнило. Я затащил его на слип, выпросил либо позаимствовал детали крепления, краску и лесоматериал. Люди сочувствовали долговязому ребенку с облупившимся носом и выпирающими из туфель большими пальцами ног. Четыре месяца спустя «Фрея» вновь была на плаву и днем я совершал на ней путешествия вокруг островов, а по ночам — спал в ее рулевой рубке.

За неделю до моего семнадцатилетия в голубых водах близ Роуд-Тауна бросил якорь круизный теплоход, подобный большому белому многоквартирному дому. Я одолжил канистру дизельного топлива и выехал посмотреть, не найдется ли для меня какого дела. Я причалил к громадному белому борту лайнера. Высоко над его поручнями нависал фриз из голов, чернеющих на фоне бриллиантово-голубого неба Карибского бассейна. Помощник капитана, с которым я познакомился еще раньше, сказал, что для выплаты обычного магарыча пошлет мне нескольких понтеров для того, что он называл опытом Длинного Джона Силвера.

И вот я сидел, попивал кока-колу и заматывал линь, превосходно чувствуя себя на собственной яхте в потоках солнечного света, струившегося на синее море. Как вдруг услышал женский голос:

— Можно подняться на борт?

Девушка была высокой, с черными волосами, постриженными в стиле «Принц Храбрый», с ровным загаром кожи. Ее серовато-голубые глаза сверкали белоснежными белками. Коротенькая юбка открывала длинные стройные ноги. Девушку звали Мэри Эллен Соумз. Она посмотрела на меня, потом — на «Фрею». И спросила:

— Это в самом деле ваша яхта?

Я кивнул, не решаясь заговорить.

— Здорово! — воскликнула Мэри Эллен. — Она великолепна!

По трапу круизного лайнера спускались, тяжело дыша, две упитанные дамы в ситцевых платьях, сопровождаемые почтительными мужьями в белых шапочках. Мэри Эллен бросила на них взгляд, в котором я немедленно распознал отчаяние и ненависть.

— Отходим, — сказал я.

Я отпустил тросы и оттолкнулся от борта лайнера. Я проворонивал две сотни таких необходимых мне долларов, да и помощник капитана, должно быть, разъярится из-за своего магарыча. Но мне уже было все равно. Я влюбился.

За полгода до нашей встречи Мэри Эллен окончила университет. Круизную путевку она выиграла в лотерее. Ей нравились устрицы, крабы и прочие дары моря, она предпочитала белое вино пиву и Арта Татума «Роллинг Стоунз». Никогда прежде ей не доводилось плавать на маленькой яхте.

Мы стартовали. И я привез ее на остров Верджин-Горда, которого в те времена еще почти не коснулась рука человека. Через пролив Фрэнсиса Дрейка мы следовали за китами. На вторую ночь Мэри Эллен сказала, что не собирается возвращаться на круизное судно. На третью — повторила это снова с полной убежденностью. На четвертое утро я опустошил свои счет в банке Роуд-Тауна, а Мэри Эллен написала письмо родителям и мы отправились в плавание вдоль островов на юг.

Год спустя мы очутились на Арубе, став на якорь недалеко от побережья, покрытого телами служащих сомнительных прибрежных банков. Вдали виднелись и сами банки — лес белых бетонных коробок, кишащий отпетыми преступниками. Мэри Эллен загорала, положив голову на мое колено. Ее бриллиантово-голубые глаза сияли на фоне кофейно-загорелой кожи лица.

— Я собираюсь стать матерью, — сказала она.

Мы выпили по этому случаю. Наша любовь была исполнена такой пронзительной нежности, какой ни одному из нас не доводилось испытывать прежде. Затем мы отправились через черное фосфоресцирующее море в Венесуэлу, чтобы остепениться. И обвенчались в душной мрачной церкви в предместье Каракаса. Мне только что стукнуло восемнадцать, а Мэри Эллен уже исполнился двадцать один год. Хозяйка, у которой мы сняли комнату, организовала нам вечер под шепчущимися пальмами, с ромом и широкими белозубыми улыбками приглашенных. Перспективы были самые радужные.

Спустя полтора часа я отложил карты, встал, чтобы поразмять ноги, и побрел наверх в квартиру.

В комнате Фрэнки около кровати лежали две книги: «Митридат» Расина и «Европейские баллады» Энтуистли — из университетского списка для чтения. В одну из книг было засунуто письмо от декана колледжа Фрэнки. Три ситцевых платья в цветочек — ее каникулярные наряды — висели на вешалке, прикрепленной к рейке для фотографий. На одной из карточек улыбалась возле клумбы люпина в своем коттедже в Суффолке Мэри Эллен.

Поворачиваясь, чтобы выйти из комнаты, я задел ногой корзину для бумаги. В ней блеснуло стекло. Я всмотрелся: стекло оказалось от рамки с фотографией, на которой был изображен я.

В ресторане никого не было. Когда я вышел на набережную, все еще накрапывал дождь, мелкий моросящий дождик Атлантики. Продавцы устриц сидели на тротуаре и, покуривая «жиганы», вскрывали раковины.

Я вернулся в ресторан и включил кофеварку. Шеф-повар вернулся с рыбного рынка. Вошел булочник с хлебом. Из кухни доносилось звяканье фарфоровой посуды. Очередной день набирал обороты, раскручивая свои колесики.

В небе над пилонами солнце пробилось сквозь тучи и лучи его окрасили воды гавани в молочно-зеленый цвет. Я сыпанул кофе на фильтр кофеварки и подогрел молоко. Появился Жерард. Колесики пришли в движение, работа закипела.

Зазвонил телефон.

— Господин Сэвидж? — услышал я в трубке мужской голос. — Рад, что представился случай пообщаться с вами.

Человек говорил по-английски с легким американским акцентом.

— Моя фамилия Креспи.

Все затихло вокруг.

— Чем могу служить, господин Креспи?

— Я разговаривал со своим другом — господином Фьюлла. Он сказал, что у вас затруднения с яхтой, которую вы построили господину Леду.

— Сказал? В самом деле?

— Нам нужно встретиться.

— Где?

— Я нахожусь в Ла-Рошели со своей яхтой, прибыл для участия в гонке. В порту «Минимес» у меня есть офис: агентство «Джотто».

— Я был там.

— Да, мне сказали. В два тридцать вас устроит?

— Устроит.

Это мог быть и не Креспи, и я позвонил в офис Фьюлла.

— Господин Фьюлла? — бархатным голосом переспросила секретарь. — Конечно.

— У меня тут люди, — сказал Фьюлла. — Впрочем, говорите.

Я слышал в трубке неразборчивые голоса его визитеров. Офисы Ла-Рошели — места деловые, где поддерживаются внешние приличия. Офис Фьюлла, вероятно, был душным, подернутым табачным дымом заведением, пропитанным горьким кофе, где почтенные джентльмены отменно вежливы друг с другом, замышляя свои планы.

— Итак, — сказал Фьюлла. — Все готово?

— Ян и Бьянка Дафи пригонят яхту из Ле-Сабль-де-Олонн. Сегодня утром.

— Отлично. Отлично! А кто еще участвует в гонке?

У меня был список заявок на участие. Я быстро ввел его в курс дела. Гонка не относилась к разряду серьезных. Там был класс «макси», пара шестидесятифутовых судов типа «Плаж де Ор», масса второразрядных яхт водоизмещением в одну тонну и лодок промышленного производства.

— А!

Наступила пауза. Фьюлла хотел что-то сказать.

— А вы сможете обойти «макси»?

— Это не так уж сложно. Они в большинстве своем стары и медлительны. Никто не станет рисковать своими шикарными быстроходными океанскими судами в неразберихе восточной бухты Бискайского залива.

— Включая Креспи.

— Мы сделаем все, что в наших силах.

— "Уайт Уинг" — совсем не то, что ваш легковесный прибрежный «макси», но он, вероятно, прекрасно чувствовал бы себя в кругосветной гонке, и судно это быстроходное.

— Вы англичанин? — спросил Фьюлла. — Вы так скромны.

— Ирландец.

— Простите.

— Расскажите мне о Креспи.

Фьюлла, казалось, колебался. Затем спросил:

— Зачем?

Я не хотел говорить о Тибо и потому сказал:

— Предпочитаю знать соперника.

— Я был знаком с ним некоторое время. Он до крайности неразборчив в средствах.

Спокойствие и некоторая удовлетворенность его ушли. Голос Фьюлла зазвучал резко. Я представляю себе, как могут ожесточаться его глаза, пылая под седой гривой волос.

— И разумеется, он многим попортил кровь, как здесь, в Ла-Рошели, так и у себя дома.

Душевное равновесие вновь вернулось к Фьюлла.

— Креспи добивается более дешевой страховки, чем его конкуренты. Мне ужасно хочется победить его. Желаю успеха!

Яхты, выигрывающие гонки, были для Фьюлла рекламными щитами, а капитаны — теми, кто всего лишь отчитывался за исполнение.

— Сделаю все, что смогу, — заверил я.

Мы выигрываем гонку. «Плаж де Ор» приобретает славу. Тибо Леду получает кредиты. А Мик Сэвидж — чек.

Чеки — вот что требовалось именно теперь. Чеки и сведения о Креспи.

Я позвонил Яну и спросил, кого он знает в городе. Ян посоветовал обратиться к Иву Маршанду, журналисту из «Квест Франс». Я набрал его номер. Трубку поднял мужчина с высоким деловым голосом.

— Ян? — переспросил он. — Да, конечно, я знаком с ним. И знаю, кто вы. Рад говорить с вами. Чем могу быть полезен?

— Что вам известно о господине Креспи?

— Он неожиданно появился здесь год назад. С дальнего юга. Осваивает земельные участки. Начал с нескольких мест к западу от Роны. Двадцать лет назад там были песчаные дюны, комары, устричные отмели да один-два туриста. Ну и солнце, вы знаете. Солнце, пышущее жаром доменной печи. И море. Лазурный берег установил такие высокие цены, что молодым семьям с детьми в августе месяце некуда податься. И он стал там строить, как в Порт-Гримауд, но не изысканные заведения, а огромные многоквартирные комплексы. Вы в последнее время видели Сет? Господи! Спаси и помилуй этот город! Я-то помню, каким он был прежде.

Так что теперь там куча денег: личных, государственных и общеевропейских. И большое взаимодействие. «Уайт Уинг», эта яхта Креспи, стала спонсорским судном от нескольких тамошних городов. У них есть и верфь, где они строят такие яхты. Все на деньги налогоплательщиков.

— И Креспи стоит в центре всего этого?

Голос Маршанда приобрел ироничный оттенок:

— Люди типа Креспи захватывают центр и получают преимущество, снимая сливки слева и справа, отовсюду.

— Ради чего он прибыл в Ла-Рошель?

— Ради денег. Он открыл цепочку страховых учреждений по всей Европе. По всему миру. Страхование необходимо всем.

Я подумал о лачуге Кристофа, объятой пламенем.

— Еще что-нибудь потребуется — звоните.

Ив повесил трубку.

Я выпил еще одну чашку кофе, силясь понять, какие же таланты требуются, чтобы затесываться в середину и снимать сливки со всех сторон. Похоже, сейчас я испытывал нужду именно в таких способностях.

Но не в телефонных звонках. Я достаточно долго находился в Ла-Рошели, чтобы меня настигли.

Из Пултни позвонила Мэри и в ее сообщении не было ничего утешительного.

Затем из Марблхеда позвонил Арт Шеккер и сказал, что слыхал, будто дела мои не слишком хороши и почему бы мне не облегчить свое положение и не поучаствовать в их кампании, связанной с Кубком Америки, — повод, который вынудит моего банковского менеджера счесть, что все его дни рождения грянули одновременно. Арт настаивал, чтобы мы встретились и все обсудили. Он был упрямым человеком. Я пообещал, что подумаю, и вернулся мыслями к Креспи.

Перед самым обедом в бар вошли Бьянка и Фрэнки. Дочь посмотрела на меня в упор. Припухлости возле ее глаза и на подбородке сошли. Кожа была обветренно-розовой и загоревшей, а белки глаз — чисты как молоко. Фрэнки улыбнулась мне и поднялась наверх. Я не был прощен, но улыбка есть улыбка. Она слегка ободрила меня.

Бьянка осталась в баре. В ней было что-то пиратское: лицо по-цыгански загорелое, черные волосы заплетены в косичку, в изящных ушах — золотые сережки.

Я налил ей пива, глядя на дверь с надписью «Частные апартаменты». Бьянка сжала мою руку: теплый ободряющий жест. И сказала:

— Фрэнки еще молода. Она преодолеет это.

Я пристально посмотрел в ее темно-синие глаза. Похоже, Бьянка считала себя старше, чем была. Она улыбнулась мне.

— А яхта хорошо идет, — сообщила она.

Бьянка была членом команды.

«Существует множество вещей, о которых мы даже не подозреваем, — подумал я. — Ты сейчас не знаешь, что я прочел связанные с „Поиссон де Аврил“ документы, которые ты вытащила из папок. Не знаешь, что я виделся с Тибо. А я не в курсе, что за игру ты ведешь».

Мне удалась ответная улыбка. В два тридцать я сел в фургончик и отправился в агентство «Джотто», на деловое свидание с господином Артуром Креспи.

Секретарь провела меня в обычный рабочий офис с письменным столом на козлах и алюминиевыми стульями. Креспи сидел за столом. Он протянул руку, пожатие которой ухитрилось быть и теплым и жестким одновременно.

— Садитесь, — сказал Креспи. — Садитесь!

Его уже наметившиеся подбородки слегка загорели, черные волосы были над квадратным красивым лицом тщательно завиты. Ощущался слабый запах гигиенической пудры. Вероятно, ему приходилось бриться дважды в день.

— У вас возникли затруднения с яхтой. Мой менеджер сообщил мне, что она застрахована на имя Тибо Леду. Кажется, господин Леду не уплатил вам сполна?

— Кто вам это сказал?

— Мой менеджер. — Креспи улыбнулся. — У меня много дел. Когда я приезжаю, чтобы участвовать в гонке, мне нравится анализировать ход дел, узнавать о... выдающихся событиях, происшедших со времени моего последнего визита. Менеджер рассказал мне о вашей встрече.

— Страховка оформлена на имя Тибо Леду, — сказал я. — Ваш менеджер не имел оснований выплатить ее мне.

— Но это создает вам трудности.

Улыбка не сходила с его лица. Это был вариант искренней улыбки сутенера с юга Франции: широкой, белозубой, с морщинками вокруг глаз.

— Хочу сказать вам кое-что, — начал Креспи. — Я моряк, как вы знаете. Конечно, не такой опытный, как вы.

И снова улыбка.

— Я построил «Уайт Уинг» и потому могу участвовать в гонке, но при поддержке. Некоторое время я наблюдал за вашей карьерой. И должен сказать: восхищен тем, что вы делаете.

Креспи опустил глаза как бы в смущении.

— Строить яхты в соответствии с вашей мечтой — благо. Именно следуя мечте. Для меня это очень существенно: способствовать мечте людей, которыми я восхищаюсь. Я деловой человек, не спортсмен. Я строю яхты и плачу людям, которые управляют ими, предоставляя им возможность достичь собственных целей. Для меня это больше чем удовольствие. Скорее — призвание.

Креспи наклонился вперед, ладонями упершись в стол; он был искренен сейчас. Мощь его личности заполнила всю комнату, подобно запаху дешевого лосьона «После бритья». Я напомнил себе, что это тот самый человек, который вынудил скрываться Тибо, чьи головорезы стащили его документы и пытались до смерти напугать меня. Vive le sport![19]

— Так вот, — резюмировал Креспи. — Мне неприятно видеть, что такой человек, как вы, испытывает трудности из-за вполне простительной ошибки, доверившись другу. Денежные отношения требуют и доверия и недоверия: тут важно придерживаться золотой середины. Спорт — тот на доверии. Если вы нарушаете правила, спорт кончается.

Креспи выпрямил руки и добавил:

— Вот что я вам предлагаю. Вы хотите уладить это дело, чтобы выбраться отсюда, уехать и продолжить свои дела. Мы все — люди деловые. Я понимаю вас. Поскольку страховой компании все равно пришлось бы уплатить по исковому заявлению Тибо Леду и ваша яхта находится на ремонте в доке, я не вижу, почему бы мне не пойти на уступку и не выплатить непосредственно вам то, что положено, до того, как господин Леду предъявит иск.

Креспи сидел, откинувшись на спинку стула. Он улыбался, до крайности озабоченный моим благосостоянием. Темные глаза смотрели настороженно.

Я, соответственно, тоже был начеку.

Креспи понятия не имел, что я обнаружил связь между ним и его телохранителями. Более того, он полагал непреложной истиной, что мир полон простодушных моряков, жадно хватающихся за любые средства, дабы вызволить свою яхту из затруднительного положения. Вот только неведомо ему было, что я — моряк, который немало времени потратил на изучение людей, желающих разбогатеть при помощи мошеннических страховых исков. При такой работе трудно не лишиться простодушия в кратчайшие сроки.

То, что мне было предложено, не имело ничего общего ни со страхованием, ни со спортом. Это была попытка откупиться, избавиться от меня с моей догадливостью. И от кое-чего еще.

— Кстати, — сказал Креспи. — Вы виделись с Тибо? В последнее время о нем ни слуху ни духу. Мне потребуется его подпись для уполномочения этого платежа. Простая формальность.

Я усмехнулся, надеясь, что именно такая усмешка свойственна спортсмену, одержимому своей мечтой. И сказал:

— Я увижу Тибо завтра. Он будет участвовать в гонке на «Плаж де Ор» и просил меня плыть вместе с ним.

— В самом деле? — обрадовался Креспи. — Как замечательно!

Он исполнился охотничьего азарта.

— Что касается вашего предложения... Вы уверены, что это реально?

— Конечно, это не имеет отношения к страховому полису. Но мы знаем, кто вы. И можем выйти за пределы дозволенного.

Креспи улыбнулся. Его глаза были доброжелательны как пара смоляных лужиц.

— Я свяжусь с вами, как только получу счет за ремонт. Если вы дадите мне документы, которые должен подписать Тибо, то я завтра же завизирую их при встрече с ним.

Я встал. Мы снова пожали друг другу руки. Я подождал, пока машинистка отпечатает соответствующий документ, плечом распахнул дверь и нырнул в дождь.

«Так-то, Сэвидж, — думал я. — Вот как это делается. Славный человек желает откупиться от тебя. Стало быть, ты можешь подделать подпись на документе, оплатить счет ремонта и выбраться отсюда, прихватив дочь».

Способ был вполне честным. Но вот что меня действительно интересовало — «почему»?

Глава 15

В тот вечер, когда я работал за стойкой бара, на приливной волне подошла флотилия. С полдюжины толстых алюминиевых мачт показалось в пространстве между маяками «Цепь» и «Святой Николай». Туристы повскакивали из-за вынесенных на тротуар столиков и высыпали к парапету набережной, чтобы увидеть, как огромные яхты с четко очерченными контурами, мерцая в скудном свете Атлантики, скользнут к причалам, которые с утра были освобождены мэрией. На белых мачтах вдоль набережной развевались, хлопая на ветру, транспаранты. «Прогулка по прекрасному острову, — извещали они. — Все паруса севера».

В ресторане вдруг запахло старым табаком и прокислым вином: противный запах, отторгаемый легкими. Я вышел на улицу, чтобы глотнуть свежего воздуха.

«Плаж де Ор», золотой пляж, находился у крайней якорной стоянки. Ян поднимал на фок[20]-штаг[21]большое бирюзовое полотнище. На нем был изображен увенчанный короной маяк, а надпись гласила: «Руаём де фар» — «Царство маяков». Бьянка поднялась по пандусу с понтона. На ней были синие холщовые шорты, обнажавшие ее красивые ноги. На солнце и ветре она светилась подобно красному сигналу светофора.

Бьянка взяла меня под руку и сказала:

— Дай мне выпить.

Хороший выдался вечерок, раз красивая женщина держит тебя под руку.

— Пива? — спросил я.

— Анисовый ликер.

В голосе Бьянки сквозила беспечность, какой я никогда не слышал прежде.

— Я дитя дальнего юга, — пояснила она. — Предпочитаю исключительно анисовый ликер.

Я налил ей. Бьянка пила, а я смотрел на ее сильную загорелую шею. Дул бриз, и небо было чистым. Мне следовало бы находиться на судне, а не затыкать брешь в баре.

— Боевой конь пахнет кровью, верно? — сказала Бьянка.

— Что вы имеете в виду?

Я знал что. Она напоминала мне, что я завяз в грязном деле среди многих людей. Я чувствовал себя тупым, как резиновый нож.

— Завтра вы поплывете, — сказала Бьянка. — И почувствуете себя лучше.

Я кивнул. Она поняла. Неожиданно я ощутил к ней нежность. Мы были в одной команде.

— Тибо тоже поплывет, — сообщил я и налил себе коньяка.

— Это фантастика! — восхитилась Бьянка.

Ее лицо просветлело от удовольствия.

— Что с вами? — спросила она. — Разве вы не довольны?

— Конечно, доволен, — уверил я.

Потянувшись за бутылкой анисового ликера, рука Бьянки задела мою. Она налила себе еще одну дозу и взяла меня за руку.

— В чем же проблема? — спросила Бьянка.

У нее были большие горящие глаза. Трудно было не довериться им.

— Ни в чем.

— Англичанин, — с презрением изрекла Бьянка.

— Ирландец, — поправил я.

Она пропустила это мимо ушей.

— Холоден как рыба.

Бьянка отпустила мою руку и накапала в анисовый ликер воды, наблюдая, как чистый желтый цвет становится молочным.

— Как же вашей дочери не быть такой же?

Я быстро глотнул коньяку.

— Возможно, ей следует проявлять больше сдержанности, — сказал я и немедленно устыдился.

— О, — вдруг воскликнула Бьянка. — Смотрите-ка: свинья!

Она замерла, уставившись на входную дверь ресторана. Вошла группа мужчин. Они были одеты в шорты и рубашки для игры в поло с вышивкой в области сердца: «Уайт Уинг». Во главе группы шел Артур Креспи.

Я, как метрдотель, приветствовал его жестом руки. Креспи ответил улыбкой сутенера и уселся во главе стола на восемнадцать персон.

Жерард поспешил принять заказы.

С лица Бьянки сошел румянец, оно стало спокойным и жестким.

— Этот подонок! — выдохнула она.

— Откуда вы знаете?

— Мы из одного города.

Бьянка произнесла это невнятно, будто мысли ее были где-то далеко. Она соскользнула с табурета и направилась к столику Креспи, прямая как мачта: настолько прямая, что я забыл, какая на самом деле она маленькая. Смех и разговоры в ресторане смолкли, в воздухе повисла напряженность. Я увидел, как взгляд Креспи натолкнулся на Бьянку.

Улыбка сошла с его лица. Рот открылся, словно Креспи собирался что-то сказать, но так и не нашелся. Из красивого начинающего увядать провансальца он вдруг преобразился в льстивого маленького человека с тонкими губами и жестокими глазами.

— Вам еще не удалось убить его?

Я увидел, как рука Креспи стиснула край стола.

— Что вы имеете в виду? — спросил он.

— Слишком большой человек для вас, а? Все та же старая история!

Внезапно лицо Креспи налилось кровью. Он вскочил на ноги и, сделав в повисшей тишине два шага в направлении Бьянки, остановился в футе от нее.

— Герой Сен-Жана, — продолжала она. — Важный господин, а женщин боится.

Креспи ударил ее в лицо. В тишине это прозвучало так, будто хлопнула дверь. Бьянка, взмахнув руками, резко отшатнулась и, задев пустой стол за собой, с грохотом рухнула на пол.

— Проститутка! — изрек Креспи.

И вновь уселся за стол.

Я вдруг осознал, что бегу. Бьянка распласталась на голых досках, словно морская звезда. Ее лицо побелело как мел, из носа струилась кровь.

— Все в порядке, — сказала она.

Я помог ей подняться. Креспи глотнул виски с содовой и, казалось, собрался возобновить свой разговор.

Кровь загудела у меня в ушах. И шелковая куртка, плотно облегавшая его плечи, оказалась вдруг совсем близко от меня. Сунув руки в карманы, дабы удержаться от искушения схватить его, я сказал:

— Вон отсюда!

Креспи взглянул на меня, дуги его черных бровей взметнулись кверху.

— Что?! — вопросил он.

— Вон!

Креспи состроил мину, призванную выразить озадаченное сомнение, как типичный задира.

— Я и мой экипаж желаем выпить. Мы заказали столик, чтобы пообедать...

Мои руки уже вынырнули из карманов.

— Если вы не уберетесь отсюда в течение пятнадцати секунд, я вызову полицию и вас вышвырнут!

Креспи понял, что я не шучу. Он вновь стал жалким и льстивым.

— Меня это не забавляет, — сказал он.

— Десять секунд.

Креспи вздохнул, допил свое вино и сказал:

— Bien. On у va[22].

Затем, широко и белозубо улыбаясь, добавил:

— И, как говорится по-английски, выстрел рассудит нас.

Он встал. За ним последовала команда.

— Дерьмо, а не ресторан, — изрек Креспи с сильным марсельским акцентом. И плюнул на скатерть.

Гуськом они направились к двери.

Бьянка уже сидела на стуле. Я призвал Жерарда:

— Смени скатерть.

— И Тибо будет там завтра, чтобы выпороть твою задницу, — крикнула Бьянка вслед уходящим.

Затем она села на табурет бара, положила голову на руки и зарыдала.

Я отвел ее к стойке. Дверь захлопнулась за Креспи с его командой. Жерард и помощник официанта уже приводили в порядок посуду, а приглушенный шум голосов в зале постепенно исчезал, как складка на тонкой ткани.

Теперь я чувствовал себя куда как счастливее, чем с утра. Креспи выглядел таким важным, ловким и пулезащищенным, но Бьянка смогла вывести его из себя.

Я принес ей стакан воды. Она выпила его как женщина в пустыне: залпом. В ресторане вновь нарастал гомон. Нос Бьянки перестал кровоточить.

— На лице есть синяк? — спросила она.

Кожа была покрасневшей, не более того.

— Нет, — успокоил я.

— Прошу прощения за кабаре, которое я тут устроила.

— Ничего страшного.

— А вы становитесь владельцем ресторана!

— Это вы о чем?

— Креспи создал Тибо трудности. Если бы Тибо был здесь, он не впустил бы его в ресторан. Вот почему Креспи явился сюда.

— Что за трудности?

— Делового характера.

— Кого это Креспи пытался убить?

— Убить? — Бьянка равнодушно смотрела на меня.

— Вы спросили Креспи, удалось ли ему уже убить Тибо.

— Тибо? — переспросила она. Равнодушие было искренним. — С чего бы ему убивать Тибо?

И тут Бьянка захохотала. Да так, что слезы брызнули из ее глаз. Она обняла меня за шею.

— Тибо? — повторила она. — Какой ты серьезный, бедняга. Тибо сам может позаботиться о себе.

Бьянка прижалась своим лбом к моему. Я ощутил запах ее духов и погрузился в него, полагаясь на судьбу. Бьянка поцеловала меня.

У нее были длинные черные ресницы, слегка касающиеся щек. Они напоминали мне пушок семян чертополоха.

Они напоминали мне ловушки.

Бьянка открыла глаза и посмотрела на меня с легкой улыбкой. Один внутренний голос подсказывал мне: «Она красива и хочет продолжения». Другой — отрезвлял: "Дурачок ты, Сэвидж. Лучше поинтересуйся, зачем она вытащила из папки документы, касающиеся «Поиссон де Аврил».

Победил первый. Бьянка вновь поцеловала меня. На этот раз поцелуй был взаимным.

Кто-то подошел к бару и, намеренно грохнув, опустил на стойку поднос со стаканами, а затем прокашлялся. Я открыл глаза.

Рядом, скрестив руки, стояла Фрэнки. Ее скулы покрылись красными пятнами гнева.

— Простите, что помешала, — съязвила она.

Я почувствовал, что покраснел.

— Мы как раз заканчивали, — заверила Бьянка. Она пожала мою руку и отправилась наверх.

— Боже мой! — воскликнула Фрэнки и, хлопнув дверью, вышла в кухню.

Посетители все прибывали. Это был необычный вечер: накануне гонки. Я достал вино и приготовил еще несколько напитков. Я работал «на автопилоте» весь вечер. В конце его, когда официанты, обслужив клиентов, попивали кофе у стойки бара, я сел к фортепьяно.

Опустившись на табурет, я поднял крышку, коснулся клавиш закостенелыми пальцами и заиграл. Было время, когда я слыл неплохим исполнителем джаза. Но давно не практиковался, да и как-никак для сегодняшнего вечера джаз не подходил. Я был в смущении, а такому состоянию более созвучен блюз.

Я заиграл «Фрэнки и Джонни», медленный вариант, чересчур широко расставленными пальцами левой руки, которая, впрочем, и теперь была почти так же проворна, как прежде. Я давно не упражнялся, но сейчас все шло совсем неплохо, как это обычно бывает, когда вам что-то угрожает, вы обеспокоены и выискиваете правильный путь в ситуации, спутанной как спагетти. Играя, я думал о Фрэнки.

Точнее говоря, я вспоминал кабачок «Джино» в Каракасе спустя две недели после рождения Фрэнки. Я много играл там на фортепьяно, потому что венесуэльским «орангутангам», поглощающим свое виски вместе с древними шлюхами, время от времени нравился блюз в исполнении парнишки-иностранца. Я был славным малым восемнадцати лет от роду и уже с ребенком на руках. Мэри Эллен сидела за столиком у сцены, а я привычно наигрывал быстрый вариант «Фрэнки и Джонни». Мэри Эллен держала на руках завернутую в шаль Фрэнки, слышались возгласы проституток, свет был приглушен и от свечи вокруг головы Мэри Эллен сиял нимб «мадонны с младенцем». А когда я подошел к припеву, который Мэри Эллен обычно подхватывала, она не могла подняться из-за ребенка на руках. И потому я пел один.

Я испытывал чувство полного одиночества. «Фрея» была продана. Неподалеку, на берегу, лежала яхта, которую я построил своими собственными руками, чтобы мы могли вернуться в Англию. Она блестела лаком, снабженная парусами и готовая к отплытию. Но я понимал, что мы в беде.

* * *

Сказала Фрэнки Джонни:

Родной не уходи!

Тебя погубит холод,

Бураны и дожди!

Но то любовь уходит...

* * *

Мэри Эллен подняла глаза и перехватила мой взгляд. Она долго и печально смотрела на меня. Затем вновь опустила глаза на ребенка. По ее щекам струились слезы.

Мы уже окрестили дочь как Анну Максвелл. Но после того вечера называли ее Фрэнки. С ней, гукающей на капитанской койке, мы и поплыли в Англию.

Всему следовало бы идти по-прежнему, за исключением погоды, разумеется. Но каждый из нас существовал сам по себе внизу, в чистом хаосе каюты, с Фрэнки. Мы выстаивали свои вахты, едва видясь друг с другом. Связующим звеном была Фрэнки.

Я знал, что навсегда полонен морем так же, как понимал, что Мэри Эллен становится все дальше от него: она боится за Фрэнки.

Когда мы миновали Бишоп-Рок, Мэри Эллен впервые за три недели улыбнулась и подняла Фрэнки, чтобы показать ей смотрителей маяка на его балконе. К тому времени, как на горизонте появился остров Уайт, она уже упаковала свою одежду и вещи Фрэнки. А когда мы пришвартовались рядом с набережной Шенрок, Мэри Эллен обвила мою шею обеими руками и крепко поцеловала.

— Я люблю тебя, — сказала она, — но больше так не могу.

Затем подхватила Фрэнки, накинула на плечо сумку, поднялась по гранитным ступенькам и исчезла в толпе.

Пошел заключительный куплет. Я вдруг осознал, что выкрикиваю слова, обеими руками беря мрачные аккорды. Мне хотелось выпить. Я закончил на высокой ноте и встал. Некоторые из посетителей ресторана ободряюще захлопали.

Фрэнки смотрела на меня из-за стойки бара. Ее глаза напомнили мне глаза Мэри Эллен в «Джино» столько лет назад. На щеках блестели слезинки.

— Нельзя ли мне выпить коньяка? — спросил я.

Фрэнки положила свою руку на мою.

— Мне нравится эта музыка, отец, — сказала она.

Мне вдруг расхотелось пить.

— Что происходит? — спросила Фрэнки.

Я смотрел в ее чистые прекрасные глаза и мне хотелось плакать.

— Ничего не происходит, разве что мы завтра поплывем.

Фрэнки поцеловала меня в щеку. Мы поднялись по ступенькам, пожелали друг другу спокойной ночи и отправились в свои постели.

Глава 16

На следующее утро к десяти часам повсюду царила праздничная атмосфера. В ресторане официанты надели матросские шапочки с красными помпонами. След барографа на фортепьяно показывал как всегда высокое давление, за исключением времени накануне вечером, когда я потревожил прибор басовыми аккордами.

Старый порт выглядел так, как если бы карнавал поместился на его пенистых водах. У понтона стояло с полдюжины гоночных яхт, их боевые флаги обвисли в безветрии. Вдоль набережных выстроились туристы, фотографируя дочерна загоревших мужчин в форменных рубашках своего экипажа в специальной палубной обуви, спускающихся на понтоны.

Ветра, конечно же, не было. Антициклон с Азорских островов развесил над Бискайским заливом петлю изобары[23], без каких-либо шансов на ее перемещение.

— Чудесный денек для купания, — сказала Фрэнки, когда мы направлялись к ярко-красному корпусу «Плаж де Ор». Она была возбуждена в это утро, но решила вежливо вести себя по отношению к своему «старику», потому что он хорошо играет на фортепьяно и взял ее в плавание. Во время побывок у меня в Пултни Фрэнки время от времени появлялась на трапеции пятисотпятки молодого Джеми Эгаттера. В последней регате они выиграли в своем классе, несмотря на серьезную конкуренцию. И как следствие, Фрэнки напугала Мэри Эллен, потребовав ялик в Лондоне. Ей нравились и большие яхты.

Я покосился на фарфорово-голубое небо и сказал:

— Но не слишком подходящий для плавания под парусами.

Я подождал, пока Фрэнки взберется на борт.

На молу я заметил невысокого коренастого человека, дочерна загоревшего, в черных очках, прикрепленных к голове эластичной лентой. У него были пышные моржовые усы, толстая нижняя губа, первоклассно выцветшие голубые шорты-бермуды и комплект экипажа «Блю Эрроу».

— Брюс! — вскричал я.

Он поднял в приветствии свою лапу.

Глядя на него, можно было подумать, что Брюс Мессинг — старый морской волк. И он очень на это рассчитывал. В действительности же Брюс был фотографом и испытывал морскую болезнь, даже когда переступал лужу. Он как нельзя лучше подходил для того, чтобы, согласно желанию Фьюлла, разнести слух, будто Тибо на борту.

— Замри! — сказал Брюс и уставил на меня одну из трех камер, болтающихся вокруг его бычьей шеи. — Тибо на борту?

— Разумеется, — уверил я.

— Он не сойдет на берег?

— Тибо немного устал. Новая гидравлика. Обычные проблемы. Сами знаете.

— Разумеется, — глубокомысленно подтвердил он.

— Поплыли с нами, — улыбаясь, предложил я, проявляя доброжелательность и гостеприимство.

— Я плыву на «Набобе», а то бы рад, конечно.

— Ну что ж.

Когда мы причалим обратно, Брюс, вероятно, будет на набережной, объясняя, что упустил «Набоб» из-за того, что позвонил его агент. «Но в следующий раз уж обязательно». А остаток дня проведет, рассказывая, как Тибо сетовал ему лично на возню с этой новой гидравликой.

— Рад видеть тебя, — сказал я и прыгнул на палубу.

Когда я оглянулся, Брюс болтал со шлифовщиком нашего ближайшего лоснящегося белого соседа, кивая головой в сторону «Плаж де Ор». Дело пошло.

Ян стоял в кокпите, склонившись над лебедкой. Он поднял глаза.

— Мы готовы к отплытию?

— Как только поймаем немного ветра.

— Мы его поймаем.

Воды к северу, до острова Бель-Иль, были родными для Яна. Он вошел в наш экипаж как знаток маршрута, я — как мореход и тактик, Бьянка — как рулевой, а Фрэнки — для моральной поддержки и хорошего самочувствия. Тибо выиграл на «Плаж де Ор» немало гонок: в свое время это была отличная яхта. Теперь же она выглядела почти отработавшей свой ресурс, ей недоставало изысканности и остойчивости «Аркансьеля», но мощи у нее было с избытком. И, в отличие от большинства яхт, участвующих в гонке, «Плаж де Ор» сконструирован таким образом, что на нем можно плавать и с неукомплектованной командой. Четверо на борту — это даже перебор. Мы, несомненно, были так же быстроходны, как и большинство «макси» с экипажами в двадцать с лишним человек. И имели все основания первыми пересечь линию финиша.

Я посмотрел на плоскую серую палубу в шестьдесят футов, усеянную лебедками размером с небольшую нефтяную цистерну, на мачту высотой в восемьдесят футов, так что Бьянка, проверяющая наверху топ мачты, казалась размером с флюгер на церковном шпиле, и ощутил издавна знакомый восторг — тот самый, что отнял меня у жены и дочери.

— Что ж, начнем, помчимся на полных парусах, чтобы вытрясти всю душу из этой компании, — покосился я на кокпит «Уайт Уинг», видневшийся за кокпитами «Набоба» и «Эль Негро».

Креспи был там, с людьми, сопровождавшими его в ресторане накануне вечером. Брюс Мессинг болтал, опершись на поручни «Уайт Уинг». Я увидел, как он обернулся на «Плаж де Ор», улыбнувшись под жидкими усами, и вразвалочку зашагал вдоль понтона к следующей яхте. Человек, с которым разговаривал Брюс, отправился на корму, к Креспи. Тот внимательно посмотрел в нашу сторону. Я пробежал вдоль борта, отдавая швартовы. Бьянка спустилась с мачты.

Я сказал Яну:

— Отходим! Быстро!

Вовсе ни к чему, чтобы кто-нибудь взобрался к нам на борт, чтобы поболтать с Тибо.

— Где Тибо? — спросила Бьянка.

— Внизу.

Заурчал двигатель. Ян и Бьянка отцепили линь на корме и носу яхты. На мгновение корпус «Плаж де Ор» повис меж рогами реактивного двигателя, словно меч, вложенный в ножны. Затем я крутанул штурвал на «задний ход». Он бился под моей рукой. Яхта выскользнула в гавань, разворачивая нос к проходу меж серыми гранитными боками башен.

Бьянка спустилась вниз. Вернувшись на палубу, она выглядела бледной и встревоженной.

— Там нет Тибо.

— Нет, — улыбнулся я. — Но спонсор пожелал, чтобы все думали, будто он на борту.

Секунд пять, наверно, Бьянка глазела на меня с окаменевшим лицом. Затем оно расплылось в улыбке.

— Ты соврал Брюсу Мессингу! Oh, le petit Nelson![24]

Бьянка прислонила голову к моему плечу.

— Вероломный англичанин.

— Ирландец.

Она рассмеялась. Фрэнки подчеркнуто смотрела в сторону. Если Бьянка и была раздосадована отсутствием Тибо, то очень хорошо скрывала это.

Мы потащились по каналу. Позади, словно осы из гнезда, яхты выползали из бреши между башнями. Среди огромных стволов «макси» виднелись мачты меньших гоночных судов, типа яхты Джастина. Они скапливались всю неделю, чтобы помериться силами с более именитыми соперниками. «Тур де Бель-Иль» — одна из немногих еще проводящихся гонок, где любительские яхты имеют возможность потягаться с крупными спонсируемыми судами, ведомыми профессионалами.

За островом Ре показались огражденные банки мидий. Позавчера там, на низком серовато-зеленом берегу, водитель Креспи ткнул меня ружьем в живот и поджег эллинг Кристофа.

Море было гладким как атлас. Солнечные лучи струились вниз с ослепительно яркого неба. Был чудесный день. И в этот чудный день мы должны были проплыть две сотни миль дистанции, соревнуясь с людьми, использующими дробовики, чтобы получить преимущество перед соперником.

Мы могли победить, будь ветер чуток посильнее.

Линия старта была отмечена с одной стороны буем, с другой — лодкой. Море отступало с отливом. Цифровое табло на таймере «Брукс и Гейтхаус» показывало, что до старта, назначенного на полдень, остается тридцать пять минут. Во время старта все еще будет продолжаться отлив. По крайней мере, он перенесет нас через линию.

— Бросаем якорь? — сказал я.

Якорь, грохоча цепью, устремился вниз. «Плаж де Ор» отступил назад и обосновался кормой у линии старта. Я заглушил двигатель. Установилась тишина, нарушаемая лишь криком чаек, бульканьем отливной волны под глянцевым корпусом «Плаж де Ор» да приглушенным пчелиным жужжанием моторов приближающихся яхт, отделявшихся от смутных очертаний города.

— Паруса наизготовку! — скомандовал Ян.

Грот — светло-желтый с белым треугольником — взлетел на мачту и безвольно повис в безветрии.

Все мы поднялись на переднюю палубу, охватили резиновыми хомутами огромный жгут фока и положили его вдоль поручней, словно мертвую анаконду.

Ветра все еще не было.

Фрэнки накладывала солнцезащитный крем на свои веснушки.

— Жарко, — сказала она Яну.

— Это ненадолго, — успокоил он.

Фрэнки искоса взглянула на небо, которое было таким же до боли голубым, как и прежде.

— Что вы имеете в виду?

— Морской бриз, — пояснил он.

Фрэнки сникла. Ей требовались скорость и действие — нечто такое, что она испытывала на пятисотпятке Джеми или на мотоцикле Жан-Клода.

«Нет, — подумал я, — сейчас не время соревноваться с Жан-Клодом».

«Макси» подошли к линии старта, стали на якорь и подняли грот. Они, шестеро, находились со стороны открытого моря по отношению к «Плаж де Ор». Яхты поменьше проскользнули между ними. Так же поступали и зрители, мчащиеся от берега в быстрых моторных лодках, которые заставляли «Плаж де Ор» испытывать бортовую качку в их вихревом, как в стиральной машине, кильватере. Прилетели пострекотать вертолеты, выискивая материал для фильма, чтобы осчастливить спонсоров. Они заметили Фрэнки в бикини и Бьянку в шортах и прилепились к ним, как мухи.

Стартер в яхте организаторов наклонился и дернул за вытяжной шнур. Грохнул выстрел десятиминутной готовности. Облачко белого дыма, зависнув на мгновение в недвижном воздухе, опустилось на зеркальную гладь воды.

— Ох уж эти французы, — возмутилась Бьянка, — есть ветер, нет ветра — все одно: стартуем.

Я перевел «Брукс и Гейтхаус» на индикацию скорости яхты. Табло показывало одну и шесть десятых. Яхта стояла на якоре, так что цифры показывали скорость отливной волны под корпусом.

С одной из «макси» крикнули:

— Где Тибо?

Звук, преодолевший сотню ярдов над водой, казалось, исходил непосредственно из нашего кокпита.

— Здесь, — крикнул Ян с нижней палубы.

Он достаточно долго проработал с Тибо, и ему было нетрудно сымитировать его голос.

Я вновь перевел прибор на индексацию времени. До стартового выстрела осталось восемь минут.

— Давайте поднимем якорь, — сказал я.

Ян вышел на палубу в ветровке с поднятым капюшоном. На плечах ветрозащитной куртки красовалась надпись: «Плаж де Ор — Тибо Леду». Мы поднялись на переднюю палубу. Я заработал брашпилем. Бульканье отливной волны усиливалось, когда корпус яхты приподнимался на якоре.

Наверху, снимая нас, завис вертолет. Это порадует Фьюлла.

Якорь вырвался из ила. Горизонт закачался вверх-вниз перед носом судна. Я поспешил на корму, к штурвалу. Ветра все еще не было. Яхта, не набрав скорости, при которой судно начинает слушаться руля, дрейфовала с отливом. Штурвал был вял и бессилен. Лодка организаторов скользнула ближе.

— Осталось шесть минут, — сказала Бьянка.

Яхты между нами и пограничной линией теперь медленно перемещались вперед над своими якорями.

— Ветер, — указывая рукой на воду, сказал из-под капюшона Ян.

На всем огромном пространстве до материка голубое зеркало воды покрылось рябью. У меня пересохло во рту.

Омываемые отливной волной, мы дрейфовали наискосок в направлении пограничной линии. Ветерка в полном смысле не было. Но легкое дуновение его говорило о том, что солнце нагрело землю сильнее, чем море, и теплый воздух будет подниматься, вытягивая поток холодного воздуха с моря. Солнечный ветер.

Но если он поднимется слишком скоро, нас преждевременно перенесет через пограничную линию и придется огибать яхту организаторов для повторного старта. В безветрии это могло бы занять весь день.

— Осталось три минуты, — сообщила Бьянка.

«Плаж де Ор» натолкнулся на вал отливной волны и развернулся вокруг своей оси словно игрушечная лодка в водовороте потока. Между нами и пограничной линией были другие яхты, которые, стоя на якоре, величаво отражались в голубом зеркале воды. Нас несло на судно водоизмещением в полтонны, дрейфующее кормой вперед и мягко покачивающееся при нашем приближении. Я не мог припомнить, стояло ли оно на якоре перед нами. Если да, то оно было на правильном курсе. Если нет — то мы.

— Ты сейчас врежешься в него! — вскричала Фрэнки.

— Давайте поднимем дрифтер[25], — сказал я.

Ян и Бьянка напомнили мне, что ветра нет. Они уперлись спинами в фал. Длинный, эластично увязанный змей паруса выстрелил вверх к топу мачты. «Полутонка» находилась уже в двадцати ярдах. На ее передней палубе склонился над брашпилем человек.

За палубой яхты организаторов голубое зеркало воды затуманилось ветром.

— Поднять паруса! — скомандовал я.

Фрэнки потянула парус левого борта. В спокойном воздухе грянул хлопок разрываемых эластичных стяжек. Огромный парус зареял на свободе. Теперь «полутонка» находилась в десяти футах ниже по отливному течению. Ее команда закричала. С незапущенным двигателем не было никакой возможности избежать столкновения.

Послышалось шуршание и мягкий удар. Внезапно лицо мое ощутило дуновение. Дрифтер раздулся голубиной грудью, полной ветра, и штурвал ожил в моих руках, лишь только руль зацепил воду. Человек у якорного троса «полутонки» перестал кричать, пристально наблюдая за нами. Видны были мелкие капли пота, выступившие на его лбу. Корма «Плаж де Ор» все еще поворачивалась в направлении «полутонки». Но теперь ветер был в гроте яхты, и она двигалась вперед, раскачиваясь кормой. Я осторожно положил штурвал право руля, и корма отошла от носа «полутонки». В течение пяти секунд она находилась так близко, что я мог бы подойти к борту и пожать руку человеку у брашпиля. Но все же мы не задели судна.

— Старт! — возвестила Бьянка, глядя на секундомер.

Грянул выстрел. «Плаж де Ор» скользнул через пограничную линию. Стартовое пространство позади представляло собой невообразимую толчею яхт. Впереди простиралась чистая вода.

— Блеск! — восхитилась Фрэнки.

С нее мгновенно слетела вся спесь.

Я улыбнулся ей. «Папочка всегда делает что надо».

Мы были далеко.

Глава 17

Удачный старт дает психологическое преимущество, хотя нельзя ожидать, что его удастся сохранить. Но мы, лидировав с отрывом в двадцать секунд, пока что удерживали его.

Ветер постепенно крепчал, пока не задул с запада во всю силу. Головные яхты подкрадывались к нам. Они шли плотной ровной группой. Справа по борту тянулся низкий берег. Слева — голубой, острый, как нож, горизонт.

К вечеру мы заметили остров Йе — синеватый черепахообразный пригорок над горизонтом.

— Держись к нему поближе, — сказал Ян.

Я отдал ему бразды правления. Бьянка положила руль к ветру. Из-под носа в корму ударили мощные залпы водяных брызг, а корпус загрохотал так, как это бывает при действительно большой скорости.

— Они не следуют за нами, — сказал Ян. — Думают, что мы сошли с ума.

Лаг метался между девятью и двенадцатью. Но группа кремово-желтых парусов вблизи нас вырывалась вперед. Я взглянул на решительный профиль Яна. Я и сам не был уверен, что он не сошел с ума. Одна из заповедей гонщика гласит: нет проку в быстром плавании, если направление выбрано неверно.

— Быть может, у них есть свой резон? — предположил я.

И тут же устыдился: Ян плавал в этих водах с тех пор, как выучился ходить.

Он промолчал. А спустя пять минут сказал:

— Смотри!

Впереди, поперек зеленых волн, было заметно медленное перемещение пены и пузырьков воздуха.

— Скумбрия, — сказал Ян.

Он говорил не о рыболовстве. Ян имел в виду, что маленькая рыбка скумбрия находит себе пищу в пене, образуемой кромкой быстрых рек отливной волны, текущих сквозь более медленные морские воды.

С шумом водяных брызг, вылетающих из-под носовой части, «Плаж де Ор» ворвался в отливное течение.

— Так держать! — скомандовал Ян.

Загромыхали лебедки. Большие аэродинамические поверхности парусов заскрипели.

— Теперь смотри, — сказал Ян.

Мы снова упорно плыли на ветер. Но вода под нами перемещалась против ветра. Остров Йе выступил из моря, словно поднятый гидравлическими домкратами. Другие парусники остались позади. В девять часов с востока скатились сумерки и за круто наклоненной передней палубой смутно вырисовались огни острова Бель-Иль.

Продвижение замедлилось. Нам навстречу дул свежий северный ветер. Мы перемещались галсами: зигзагообразным курсом, лавируя и так пролагая свой путь на север. Яхта шла правым галсом, ветер дул в мое правое ухо. Справа по борту, словно подвешенные в кокпите жуки-светляки, мерцали огни острова Бель-Иль. Наш «зиг» — правый галс в Бискайский залив — затянулся. Пора было делать оверштаг[26]и переходить на «заг» — галс в направлении берега, который вынесет нас к Поинт-де-Поулейнс, на северной оконечности острова Бель-Иль. Обогнув его, мы могли бы приспособиться к ветру, поднять спинакер и направиться домой. Вся соль была в том, чтобы сменить галс в нужный момент. Если бы мы чересчур затянули правый галс, то понапрасну потеряли бы время. Если бы преждевременно сделали оверштаг, то врезались бы в скалы.

— Теперь пора? — спросил я.

— Нет еще, — возразил Ян. — Солнечный ветер повернет нас.

Рулевой компас показывал курс триста двадцать градусов: значительное отклонение от севера к западу. Я усомнился в правоте Яна.

Из люка показалась голова Фрэнки.

— Радио, — сказала она. — Господин Фьюлла.

Внизу была темная бестолковая пещера, набитая призрачными экранами и брезентовыми мешками, разбросанными как трупы в склепе. Я втиснулся в навигаторское кресло. Даже по радио голос Фьюлла звучал так, словно он был оглушен шумом.

— Как идут дела? — спросил он. — Как Тибо?

— Чудесно, — заверил я. На такой гонке, как эта, пресса заполучит множество радиоперехватов по высокочастотной связи. — Насколько я понимаю, мы лидируем.

— Сообщите мне ваши координаты, — попросил Фьюлла.

«Плаж де Ор» шлепнулся в невысокую крутую волну и с грохотом и скрипом перевалил через нее. Я передал координаты.

— Ближайшая яхта в полумиле с подветренной стороны, — сообщил Фьюлла. — Очень хороший шанс.

Я самодовольно ухмыльнулся в микрофон. Фьюлла пожелал мне удачи. Я повесил микрофон и вышел на палубу. Спонсоры, если вы не привыкли к ним, могут заставить вас почувствовать себя пуделем.

— Ну что? — спросил Ян.

Ветер усилился даже за то время, что я был внизу. Он дул так сильно, что перехватывало дыхание. Силуэты Фрэнки и Бьянки темнели в наветренной стороне кокпита.

Компас показывал почти триста пятьдесят градусов: десять градусов от положенного севера. Ветер отклонялся, и мы следовали изменению его направления.

— Солнечный ветер! — гаркнул Ян. — Он всегда дует с северо-востока. До завтрашнего утра не затихнет. Он доставит нас домой!

Я поднялся наверх, чтобы осмотреться. Встречные волны наносили мощные удары, и крутые черные стены воды, устремляющиеся вдоль длинных валов Атлантики, обрушивались в кокпит пеленой брызг. На траверзе появилось мерцание Поинт-де-Поулейнс. Ближе и далеко впереди по правому борту мигал десятисекундный ярко-красный буй отмечающий рассеянные скалы.

Ветер то спадал, то налетал шквалами и опять спадал. Он пытался сменить направление, обходя компас по часовой стрелке и вновь соскальзывая обратно.

Бьянка стояла у штурвала, руками ощущая ветер так, как, вероятно, наездница ощущает через поводья породистую лошадь. За кормой, там, где яхта шла бейдевинд, словно призрачный ятаган изогнулся кильватер. Вновь налетел шквал ветра. При его порывах яхта вибрировала, как виолончельная струна. Ветер затих и ударил снова, на этот раз сильно, с носа судна, так что поручни с подветренного борта яхты окунулись в море и черная вода снова рухнула в кокпит. Новый щипок струны. Стена воды обрушилась на кормовую часть, словно кулаком ударив меня в лицо.

Ветер стабилизировался. Палуба накренилась, и мир затих, если не считать свиста кильватера и ударов и натиска волн. За кормой над фосфоресцирующим кильватером мерцал зеленый свет. Над ним виднелась бледная тень. Я зажмурился и вновь открыл глаза: свет по-прежнему был там. Навигационный огонь правого борта! Можно было видеть белый гребень волны у его подножия и отчетливые треугольники парусов. Оппозиция прибыла.

— Как скоро мы можем сменить галс? — спросил я у Яна.

Я видел, как он повернул голову к белому мерцанию ярко-красного буя и свету Поинт-де-Поулейнс. Затем Ян ткнул кнопку «Брукс и Гейтхаус», проверяя скорость яхты и направление.

— Похоже, не слишком скоро.

Ян был спокоен, как рыбак, прикидывающий, когда закинуть свои сети. В луче маяка на его плечах вспыхивали фосфоресцирующие буквы: «Тибо Леду».

«Плавание с призраками», — подумал я. Призрак живого человека. В Картхистоуне люди утверждали, что встречали призраки тех, кто был близок к смерти.

Но передо мной был не призрак, а Ян в куртке босса.

Я сам определил местонахождение яхты, скользнул в люк и нанес диаграмму на карту. Мы все еще находились южнее западного ярко-красного буя. Такие буи указывают подводные скалы. Западные — установлены к западу от рифов. Тот, кто не знает прибрежных вод, оставит этот буй справа по борту и лишь тогда сменит галс, резко поворачивая направо вокруг макушки острова.

Но это в том случае, если он не провел два десятка лет, мотаясь туда-сюда из бухточек и щелей, как Ян.

В свете дня Бель-Иль представляет собой гранитную крепость с острыми кромками, и зеленые волны, словно осадные орудия, громыхают в его выступы и лощины. От северо-западного побережья острова до места, обозначенного ярко-красным буем, морское дно все в скалах черного гранита. Между скалами и берегом имеется гораздо более короткий проход, да не каждому по зубам преодолеть его.

Разве что требуется выиграть гонку.

Я вернулся в кокпит, втиснулся в углубление палубы и стал наблюдать за курсом. Ветер вновь усилился. «Плаж де Ор» с грохотом переваливал через крутые волны. Позади, в чернильной тьме, виднелись два куста навигационных огней. Нам было предназначено идти безопасным маршрутом — длинным кружным путем к западу от буя. Огни позади нарастали. Было еще слишком рано менять галс, если мы намеревались следовать безопасным маршрутом.

— Можно поворачивать, — сказал Ян.

Чреватый опасностями маршрут.

— Ну, если ты готов.

Зубы Яна на мгновение блеснули из-под капюшона.

— Оверштаг, — скомандовал я.

Работа закипела. Защелкали лебедки. Мы сменили галс.

Зеленые огни правого борта преследователя ослабли во мраке за кормой, все еще направленные по маршруту в обход буя. Из приемника высокочастотной связи послышался звуковой импульс. Я не обратил на него внимания.

— Возьмите штурвал, — сказала Бьянка.

Она так долго держала на нем руку, что он сохранял еще тепло ее пальцев.

«Плаж де Ор» мчался по волнам, надежный и основательный, как локомотив. Я вдруг понял, что снова думаю о Мэри Эллен.

Когда мы пересекали Атлантику, в Гольфстриме выдалось три штормовых дня: зеленые волны достигали середины мачты, а сила ветра — десяти баллов. В течение этих трех дней Мэри Эллен хранила молчание, а Фрэнки, которую бросало из стороны в сторону в навигаторской койке, гонялась там за детскими кубиками с алфавитом. Наконец погода смягчилась. И Мэри Эллен сказала:

— Неужели ты когда-нибудь снова обречешь на это своего ребенка?

На самом деле Фрэнки оказалась единственной, кто получил от этого удовольствие.

«И снова мы с ней в море», — подумал я.

— Замечательно! — воскликнула Фрэнки.

— Буруны, — указала рукой Бьянка.

Справа по борту появилась белая полоса и исчезла.

— Видел, — сказал я.

Мы неожиданно выскользнули с отмели. Свет маяка Поинт-де-Поулейнс почти пропал впереди, мигая за кливером.

— Мы идем внутренним маршрутом, — объяснил я.

— Замечательно! — обрадовалась Фрэнки.

— Дочь своего отца, — резюмировала Бьянка.

Фрэнки рассмеялась. Она выглядела довольной и гордой.

«Плаж де Ор» погрузился в шквал и загремел. Мы мчались в воронку: стену из скал с севера, сходящуюся с каменистыми берегами острова с южной стороны. И где-то там, во мраке, как раз вблизи точки их соединения был проход.

Буруны становились все больше и белее. Я проходил отрезок с вибрацией, что означало: ветер хлещет не в ту сторону паруса, разрывая гладкую аэродинамическую поверхность, тянувшую нас вперед. Слева по борту что-то белело.

Бьянка тоже заметила это.

— Парусник, — сказала она.

Я сильно прищурился в направлении объекта, чтобы задействовать сетчатку глаза на ночное видение. Бледное нечто смутно вырисовывалось, как большой белый цветок, высохший от грохота. Водяная пыль заморосила в кокпит.

— Расслабься, — успокоил я. — Это всего лишь скала.

Фрэнки хохотнула. Полмиллиона фунтов стерлингов, в которые оценивалась яхта и четыре человеческих жизни, подобно норовистым лошадям, мчались к двадцатиярдовому проходу среди усеявших море скал.

Время тянулось медленно.

Справа по борту, подпрыгивая, нас встречали буруны. Слева — гейзеры белых брызг отскакивали в черное небо. Мир был полон грохота, который скорее ощущался, нежели воспринимался барабанными перепонками. Впереди море было все в белой пене, которая в свете навигационных огней имела болотно-зеленый оттенок.

Фрэнки теперь стояла рядом, тесно прижавшись коленом к моему бедру. Ян полуприсел над своим компасом курса, искоса взглядывая на маяк. Тот мигал высоко над нами, его ослепительный белый свет то появлялся, то исчезал.

— Немного правее, — крикнул Ян.

Из-за грохота его голос был еле слышен. Мы обогнули скалу, оставив ее, вероятно, ярдах в сорока от правого борта.

Впереди опускалось в море смутное очертание мыса. За ним полоса ревущих белых бурунов расходилась по всему пространству.

— Держи курс на буй, — крикнул Ян.

Бьянка ослабляла полотна, приспособляя паруса к новому углу ветра. «Плаж де Ор» любил свободу, с каждым звуком рвущегося холста он выбивал из волн фонтаны брызг. Я увидел северный ярко-красный буй — непрерывную быструю вспышку за серебряно-белыми бурунами — и переложил руль к ветру, целиком доверившись Яну.

Теперь мы находились в интерференционной полосе откатывающейся от берега волны. Скалы проносились мимо, о них с грохотом разбивались волны. Впереди, меж нами и буем, море кипело, словно огромный котел.

Ян пришел на корму.

— Видишь ту скалу? Оставь ее слева по борту! — прокричал он сквозь рев моря.

Пальцы Фрэнки вцепились в мою руку. Большая волна скользнула под корму, та стала задираться кверху. Нос нырнул в воду. Где-то на уровне моего уха словно загремел железнодорожный экспресс. Боковым зрением я увидел, как верхушка волны на миг зависла и рухнула. Шестидесятифутовая палуба «Плаж де Ор» круто накренилась. Яхта рванулась вперед в веерах белой воды по обе стороны ее корпуса. Прибой.

Прибой направлялся к бурлящему серебряному берегу. Я взял право руля, но бывают моменты, когда судно в прибое движется с той же скоростью, что и вода, и руль бездействует.

Сейчас как раз был такой случай.

Нос судна не повернулся. Двигаясь со скоростью в тридцать узлов, яхта устремилась прямо на скалы.

Фрэнки крепко обхватила рукой мою ногу. Слева по борту фронт волны начал опрокидываться на гранит.

— Лево, — пронзительно крикнул я Бьянке.

Парус, хлопнув, вступил в бой. Грот яростно загрохотал. Упруго натянутый, он потащил нос судна по ветру, что я тщетно пытался сделать штурвалом.

Яхта развернулась.

«Плаж де Ор» пробилось через фронт волны словно шестидесятифутовый тобогган[27]. И судно неожиданно двинулось медленнее, чем гребень волны. Вода загромыхала по его пустым палубам. Огромная волна подхватила меня и швырнула о стенку кокпита, забив нос и уши, попытавшись разодрать мне рот и выдернуть ремни безопасности из их опор. Я обхватил руками Фрэнки — то, за что мне удалось зацепиться.

Так я держался и ждал, когда море позволит мне вздохнуть. Казалось, прошло не меньше двух часов, когда вода отступила и я смог наконец вдохнуть и дать возможность Фрэнки позаботиться о самой себе.

Море впереди преобразилось. Северный ярко-красный буй мигал за кормой. Слева по борту покров ночи был озарен белым светом. Это Киброн, в семи милях к северо-востоку.

Целая волна воды выкатилась из дальнего конца кокпита в темную пучину. Я пересчитал головы. Все были на месте. От сознания, что опасность миновала, я стал покрываться испариной. Между тем я покрутил штурвал. Катушка компаса колебалась. Я услышал собственный крик:

— Так где этот проклятый верхний летучий парус?

Ян склонился над лебедкой. Неожиданно выстрелил спинакер. Со скоростью четырнадцать узлов плюс прилив, по крайней мере на милю опережая соперников, «Плаж де Ор» направился домой.

К штурвалу стала Бьянка. Она была особенно сильна в вождении при таком курсе относительно ветра. Фрэнки сидела внизу у большой корзины с термосами. Она протянула мне кружку супу и сказала:

— Отлично сработано, отец! Вот это жизнь, а?!

Во мне поднялась волна любви к ней. Я повалился с ногами на одну из коек. На протяжении коротких прибрежных гонок не принято спать, но короткое забытье не повредит. Радарный детектор «Локата» посылал свои сигналы и улавливал излучения судов, находящихся поблизости, а они улавливали нас на свой экран. Мы были крупным объектом, так что я не беспокоился. Фрэнки спала на соседней койке. Теперь, потратив столько нервной энергии, я ощутил усталость и задремал.

Прошло никак не больше двадцати минут, когда я проснулся. Кто-то стучал сверху по каюте. «Плаж де Ор» по-прежнему двигался равномерными скачками. И все же что-то было не так. Через люк на палубу пробивался свет. Режущий глаз белый свет, которого не должно бы там быть.

Я спрыгнул с кровати и поднялся в кокпит.

Глава 18

«Плаж де Ор» бороздил широкое водное пространство под спинакером, вырывая длинные полосы брызг из сверкающего черного фронта волны. Все в кокпите было погружено в синевато-белое сияние. Бьянка в капюшоне стояла у штурвала — ее загорелая кожа помертвела в этом ослепительном блеске — и прикрывала рукой глаза, дабы сохранить их приспособленность к темноте.

Свет шел со стороны правого борта. Казалось, в конце ослепительной дорожки серебристой воды поднялось солнце. Из-за сверкающего диска доносился звук двигателей. Светил прожектор, причем большой.

— Он там уже пять минут, — сообщил Ян.

— Слабоумный ублюдок, — выругался я. И помахал непрошенному судну руками, дескать, отходи.

Свет погас. У меня перед глазами поплыли красные круги. А там, в ночи, набирал обороты мощный двигатель.

— Оно приближается, — констатировал Ян. — О Боже!..

Гудение двигателя возросло до громкого рева. Бывают ли ночные видения, нет ли, но там, во тьме, стронулось с места что-то огромное, вспенивая фосфоресцирующую воду своими винтами. И двинулось в нашу сторону.

Спотыкаясь, я поспешил к корме, с разбегу отстранив Бьянку от штурвала. Великан в ночи вздымался уже ближе. Я крутанул штурвал. «Плаж де Ор» был над волной, когда неизвестное судно проревело в наветренной стороне. На миг сверкнула высокая белая стена корпуса, и судно ударило «Плаж де Ор» бортом о борт.

Меня сбило с ног и швырнуло на палубу. Я вскочил и покарабкался к штурвалу. Бьянка кричала.

— Он таранил нас, — сказал Ян так, словно никак не мог поверить, что это действительно имело место.

Неприятельское судно отвернуло и включило свой прожектор. Теперь я видел его. Большое судно, моторная яхта, вероятно. На спине дождевика Яна словно дорожный знак сияли фосфоресцирующим светом буквы: «Тибо Леду».

— Достань плавающие перлини[28], — сказал я. — Они в переднем рундуке.

Лицо Яна белело в ослепляющем свете. Его глаза вновь обрели осмысленное выражение. Он нырнул в каюту. Я выключил навигационные огни и потянул штурвал по кругу. «Плаж де Ор» вновь запрыгал по воде.

— Этот парень хочет прикончить нас, — сказал я Бьянке. — Сверни верхний летучий парус. Увеличь площадь главного.

Бледная, она поднялась и заметалась по кокпиту.

— Пусть улетает, — сказал я, — сбрось его.

Бьянка поняла. Она быстро и проворно, вприпрыжку, кинулась к мачте.

Прожектор погас. Рев мотора опять приблизился.

— Держись! — заорал я.

Судно надвигалось на нас со скоростью в двадцать узлов. Я отвернул от него на пятнадцати, но не мог идти полным ходом, так как наверху все еще раздувался спинакер — огромный матерчатый мешок, наполненный тоннами ветра. Послышалось громкое шипение схлестнувшихся кильватеров. Нервный шок швырнул меня в рундук кокпита. Высокий стальной борт судна проскреб корпус «Плаж де Ор» по всей длине.

Впереди раздался грохот. Что-то прохлопало через небо, словно гигантская летучая мышь, и пропало. Ян появился из люка, таща две огромные катушки с тросами: трехдюймовыми полипропиленовыми перлинями для волочения за кормой в больших преследующих судно волнах. Полипропилен — паршивая веревка, но она прочна и не тонет.

— За борт! — скомандовал я.

Ян бросил катушки на палубу и подал конец одной из них за корму. Обезветрив паруса, «Плаж де Ор» медленно двигался вперед. По мере его продвижения Ян постепенно сматывал трос с катушки.

— Как корпус? — поинтересовался я.

— Так себе, — сказал Ян.

Один перлинь, полностью смотанный с катушки, уже волочился за кормой.

Ян согнулся на дне кокпита, связывая второй перлинь с первым.

— Но течи нет, — успокоил он.

Корпус яхты был выполнен из кевлара: из этого же материала делают пуленепробиваемые жилеты.

Прожектор вновь загорелся. «Тибо Леду», — блеснули литеры на куртке Яна.

— Не подымайся, — крикнул я.

Мне следовало бы испугаться до умопомрачения, я же чертовски разозлился. «Ах ты, ублюдок! — думал я. — Полагаешь, что можешь на досуге растерзать нас на мелкие кусочки? Ошибаешься».

Несколько лет назад был короткий период, когда Мик Сэвидж был под стать гонке бичом залива Пултни. Злость помогала тогда, особенно в скверных поединках, известных как предстартовые маневры.

Неприятельское судно вновь приближалось. На этот раз оно шло с включенным прожектором.

— Держись! — заорал я.

Мы впали в панику. Это было очевидно не только для нас, посаженных на вертел прожекторного луча при срывающем гребни с волн ветре, но и для моторной яхты водоизмещением в сотни тонн, пытающейся отправить нас на дно морское.

Яхта приблизилась, прожектор на ней казался огромным глазом. Когда расстояние между нами составило двадцать ярдов, я перевел руль к ветру, ощутив рывок троса, в то время как «Плаж де Ор» лег в крутой бейдевинд, оказавшись в шестидесяти футах от правого борта моторной яхты. Та не смогла вовремя сменить курс, чтобы задеть «Плаж де Ор». Прожектор потерял нас из поля зрения, и судно проскочило мимо нашей кормы. Я уловил зловоние его выхлопов. Яхта пересекла сотню метров троса, тянущегося за нашей кормой. «Теперь или никогда», — подумал я.

— Клюнуло! — сообщил Ян.

На палубе в кормовой части кокпита, словно кобра на электрическом стуле, подпрыгивало то, что осталось от намотанного на катушку перлиня. Другой его конец ушел под моторную яхту. Теперь он наматывался на ее гребные винты большими пластиковыми петлями толщиной с запястье.

Катушка отскочила к корме, перепрыгнула через транец[29]исчезла в темноте моря.

Неприятельское судно сделало полуоборот и застопорилось, вращаясь на месте. Водное пространство между нами расширялось. Прожектор погас.

Я сместил штурвал, вновь положив нос яхты на курс.

— Дифферент[30], — определил я.

Бьянка сбалансировала судно. «Плаж де Ор» по пятам следовал за северо-восточным ветром. Он вновь двигался в южном направлении, к Ла-Рошели.

Я быстро присел, так как мои колени слишком сильно тряслись, чтобы удерживать меня и дальше в вертикальном положении. Фрэнки поднялась на палубу.

— Это судно таранило нас, — сказала она.

Я ухватился за нее, обнял обеими руками.

— Да, — подтвердил я. — Это так.

Затем я спустился вниз, чтобы оценить урон. Если бы то судно изловчилось зацепить нас как следует, то, будьте уверены, перерезало бы «Плаж де Ор» пополам. Но пару скользящих ударов мы все же получили, и килевые болты, должно быть, ослабли. Хотя течи не было, да и остов был в порядке, а пока у вас есть остов, обшивка, мачта и несколько парусов, есть и надежда.

Я проверил также спасательный плот, сделав его более доступным. Мы подняли другой верхний летучий парус и продолжили гонку.

Над ровными волнами заалел сквозь сизо-серое небо рассвет. Мы позавтракали хлебом с ветчиной, и я отправил Бьянку и Фрэнки вниз вздремнуть на парусиновом мешке. В поле нашего зрения появились три других парусника, ближайший — в паре миль позади. Я направил на него бинокль.

Лидировал «Уайт Уинг» Креспи.

Я спустился вниз, снял с крючка микрофон и связался с Джорджем, находившемся на верфи. Я сказал, что буду на слипе в восемь и попросил найти место для «Плаж де Ор». А затем добавил:

— О, да! Я приведу Тибо.

— Что?! — не понял Джордж.

Я закончил разговор, вызвал береговую охрану и сообщил, что где-то к юго-востоку от Бель-Иль они при патрулировании, вероятно, обнаружат поврежденную моторную яхту. Мне ответили, что уже установлен контакт и спущен водолаз, чтобы освободить запутавшиеся гребные винты. Яхта называется «Серика» и приписана к порту Святого Петра. Она идет в Ле-Сабль-де-Олонн своим ходом.

Я разъединился.

Надо было заканчивать гонку.

Над нами реял верхний летучий парус, поперек полотнища которого кроваво-красными буквами было начертано имя спонсора. Бьянка, Фрэнки и Ян нежились в кормовой части. Нам следовало бы быть «уставшими, но счастливыми».

Но... кто-то пытался прикончить нас.

К тому времени, когда показались белые широко расставленные опоры моста острова Ре, уже наступил серый туманный день и ветер почти стих. Мы бездельничали в узком проливе Бретон, ожидая, когда начнется прилив и перенесет нас через линию финиша. Грянул выстрел, послышались отрывочные приветствия, два вертолета кружились над нами.

Затем мы включили двигатель и поставили яхту на верфь Джорджа для ремонта. Команда направилась обратно в город, а я остался, долго беседовал с Джорджем, затем вернулся в ресторан. В четверть восьмого я сказал, что у меня назначена встреча со спонсором, и побрел на набережную.

Принадлежавшая ресторану легкая рыбачья плоскодонка покачивалась на воде. Сев в нее, я устремился из Старого порта в «Минимес».

Когда я проплывал вдоль северной стороны канала, яхты еще продолжали возвращаться с дистанции. В Старом порту затевалось веселье и любой, кто мог втиснуть корпус судна в мелкую бухту, имел возможность проникнуть туда, пока все было спокойно. Я направлялся в «Минимес»; на фоне розовеющего неба иголками дикобраза возвышались мачты. Я обогнул мол, проскользнул меж кессонами и привязал лодку у аквариума.

«Минимес» — это большой портовый бассейн. Был выходной, и множество отдыхающих тащилось вдоль понтонов с тележками запасов еды и экипировкой. Французы, в отличие от англичан и американцев, склонны пользоваться собственными лодками. Я натянул засаленную солнцезащитную кепку на глаза, поднял воротничок своего дождевика и потопал по серому бетону к проволочному ограждению Джорджа.

По ту сторону ограждения находилось кладбище брошенных судовых корпусов, валяющихся на боку и растерзанных на запчасти. Сквозь щели между корпусами я видел высокую мачту и сияющий черный борт судна «Аркансьель». Я вытащил из-под дождевика бинокль и обозрел слип. На часах было без пяти восемь. До моего якобы назначенного рандеву с Тибо оставалось пять минут. Я отступил под укрытие стоявшего невдалеке грузовика и наблюдал. Я ждал. Без трех минут восемь дверь конторы распахнулась и из нее с сигаретой во рту и с глубоко засунутыми в карманы грязного синего комбинезона руками вышел Джордж. С ним был еще один человек, в форменной одежде и шапочке с козырьком, с трудом удерживающий на поводке двух больших восточноевропейских овчарок.

— Вперед! — скомандовал Джордж и кашлянул.

Человек в форменной одежде выпустил овчарок. Огромные псы рванули через грязный бетон и, опустив носы, стали обнюхивать брошенные судовые корпуса. Один из них учуял человека возле грузовика, уставился на меня и оскалил зубы. Когда же осознал, что нахожусь по другую сторону ограждения, пристально посмотрел на меня укоризненным взглядом.

Тут второй пес отрывисто залаял, будто обнаружил что-то, мой визави повернулся и целеустремленным галопом побежал прочь. Джордж закричал.

— Взять! — орал он, задохнувшись кашлем.

Из-за судовых корпусов появилась фигура: высокий загорелый парень с развесистой, словно пальма, копной бутылочно-белокурых волос. Я е мог ощутить запах лосьона «После бритья», но понял, кто он такой. Парень бежал, словно атлет-олимпиец, а за ним гнались две большие восточноевропейские овчарки. Он, с побелевшими от ужаса глазами, несся прямо на ограждение, размахивая поднятыми вверх руками.

Парень был шагах в пяти от преследователей, когда бежавшая первой овчарка напряглась и, распрямившись в длинном прыжке, словно замедленная пружина, настигла его. Удар пришелся на плечи. Парень грохнулся наземь. Пес уставился на его лицо и зарычал долгим устрашающим рыком.

Повернувшись, я медленно зашагал к своей рыбачьей плоскодонке. Я увидел то, что хотел. Заведя мотор, я задумчиво порулил мимо ориентировочных указателей канала в направлении городских башен, рафинадно-розовых при заходящем солнце.

Единственным человеком, знавшим о моей мифической встрече с Тибо на верфи, был Джордж. Если, конечно, кто-нибудь не подслушивал мой разговор с ним с борта «Плаж де Ор».

А если подслушивал, то, весьма вероятно, не только этот, но и мой разговор с Фьюлла с северо-запада от Бель-Иль. Я тогда передал свои координаты. Так что кто угодно, находясь в быстроходной моторной яхте, мог поймать «Плаж де Ор» на экран радара и преследовать его до того самого места, где и произошел тот тяжелый случай. Мне припомнился «бип» радара непосредственно перед тем, как я задремал на сигарообразной койке. Все совпадало.

Итак, наше рандеву с «Серикой», судя по всему, организовал господин Артур Креспи — работодатель блондина, подвергшегося нападению овчарки.

В тот вечер, сойдя на берег, я позвонил Мэри Эллен и попросил ее выяснить, кому в то или иное время принадлежала «Серика».

Потом был прием, на котором мне вручили почетный кубок. Я настоял, чтобы Бьянка, Фрэнки и Ян пошли вместе со мной. Я произнес речь о чувстве гордости, которое испытываю, и о болезни Тибо, вынудившей его в последний момент отказаться от участия в гонке.

Вошел Фьюлла. Он пожал мне руку и, прищурив свои орехово-карие глаза, расплылся в белозубой улыбке для киносъемки.

— Благодарю вас, — сказал он. — Я прослежу за счетом верфи. А сейчас извините меня.

Толпа расступилась перед ним, словно лед перед ледоколом, и он ушел.

Я не провожал его взглядом: немало повидал в жизни важных шишек. Я смотрел на усыпанную веснушками Фрэнки, которая «вся — внимание» пылала от волнения в своей коротенькой юбчонке и форменной куртке экипажа «Плаж де Ор». Она напомнила мне Мэри Эллен, когда я впервые увидел ее.

Я танцевал с Фрэнки. И с Бьянкой. Она прекрасно двигалась, была податлива и цепка, как виноградная лоза. На мгновение, но лишь на мгновение, я позабыл о Мэри Эллен.

Позже я поднялся наверх и позвонил ей.

— Ты? — удивилась Мэри Эллен. — А известно ли тебе, который теперь час?

— Известно.

Она, наверное, уже лежала в своей белой с черным спальне, надев белую хлопковую ночную рубашку. На ее чересчур большом столике вероятно, громоздилась кипа журналов и отчетов с помеченными в исследовательском отделе абзацами.

Даже принимая утренний душ, Мэри Эллен уже была поглощена мыслями о страховании, и весь день она была занята этим. А по вечерам, лежа в постели, оценивала варианты страхового риска. Макияж, должно быть, уже снят, а на носу красуются очки в роговой оправе, в которых она читает. Все, что осталось от Карибии, это, вероятно, стаканчик спиртного — ром и тоник, — стоящий на тумбочке подле кровати.

Мэри Эллен, наверно, почувствовала мою усталость. Ее голос слегка смягчился.

— Твоя «Серика», — сообщила она, — зарегистрирована как собственность гибралтарской компании «Хоуп Чартер».

— Подлинный чартер?

— Для сокрытия налогов.

Существует много способов сокрытия налогов при помощи гибралтарских компаний. Общим для них является то, что право этих компаний делает невозможным выяснить, кто именно владеет судном или как за него уплачено.

— Очень плохо, — огорчился я.

— Так в чем там мошенничество?

— Требуется больше улик, — сказал я. — Спокойной ночи!

— Минуточку, — задержала меня Мэри Эллен. — Что касается судна «Поиссон де Аврил», я разузнала о нем. Есть исковое заявление на его счет.

— Вот как! — Волосы у меня на затылке стали дыбом.

— Да, — подтвердила Мэри Эллен. — Оно затонуло. Удивительно, что Джастин не сказал тебе.

— Я не виделся с ним пару дней.

— У меня здесь есть об этом. Из «Ле Монд де Дакар», читаю тебе: «Поиссон де Аврил», грузовое судно, водоизмещением в пять тысяч тонн, затонуло вчера в море неподалеку от Сенегала (это «вчера» было три недели назад) вследствие взрывов в трюме. Капитан, офицеры и пять членов команды спаслись в шлюпках. Кок-марокканец и палубный матрос с Берега Слоновой Кости утонули вместе с судном". «Поиссон де Аврил» приобретен за миллион сто тысяч. Застрахован на два миллиона триста девяносто одну тысячу. Принадлежит компании Тибо. Два человека погибло.

— Алло, ты слушаешь? — не знала, как расценить мое молчание Мэри Эллен.

— Да-да, слушаю.

— Звучит правдоподобно, а?

— Угу.

Я вспомнил Тибо, сидящего в лачуге: «И совершенно неожиданно мои старые друзья приходят к выводу, что я способен потопить яхту ради денег». Тибо — глава «Транспорте Дренек», владелец «Поиссон де Аврил», лицо, получающее доходы со страховки.

— Я раздобуду какие-нибудь свидетельства, — сказал я.

— Свидетельства — это то, что нам нужно, — подтвердила Мэри Эллен.

Телефон был тяжелым, словно из гранита.

У Тибо — финансовые затруднения. Кингстон его новой, застрахованной на чересчур крупную сумму яхты оказался дефектным. Другое его судно, «Поиссон де Аврил» затонуло. Два человека погибло.

Свидетельства — вот что требовалось.

С их помощью можно распутать клубок и установить, кто это готов был убить не только Тибо, но и невинных людей из его экипажа.

Артур Креспи хотел завладеть папками. Скорее всего он намеревался разделаться с Тибо, чтобы заткнуть ему рот в связи с содержимым папок. В то же время он готов был утопить Бьянку, Фрэнки, Яна и меня.

Это если они гонялись за Тибо.

Но Бьянка видела документы на «Поиссон де Аврил», и я тоже.

Значит, любой из нас мог быть объектом преследования.

Я сидел и дрожал, как в ознобе. Хотелось спуститься вниз, найти дочь и придумать, как вытащить ее из этого.

Я позвонил в агентство «Джотто». Секретарь сказала, что сожалеет, но господина Креспи сейчас нет. Я поинтересовался, где он. Секретарь ответила, что не знает.

Положив трубку, я уставился на телефон. Господин Креспи не имел намерения что-либо сообщать кому бы то ни было. Свидетельства имело смысл собирать в Лондоне, поскольку там я знал многих.

Я вновь позвонил Мэри Эллен. У меня начинало ныть ухо.

Мэри Эллен уже спала. Я почувствовал дремоту в ее голосе.

— Что еще? — спросила она.

— Я хочу, чтобы ты позаботилась о Фрэнки.

— А чем, по-твоему, я занималась последние семнадцать лет? — вспылила она.

— Я только имел в виду, что для нее небезопасно находиться во Франции.

— Во что ты ее втянул? — совершенно проснулась Мэри Эллен.

— Я должен приехать в Англию. По делу. Фрэнки лучше побыть с тобой. Ты в Лондоне?

— А где же еще?

— Ты можешь передать Джастину, что я хочу обсудить с ним следующий шаг?

— Вероятно, — ответила она. Судя по рассеянному тону, работа отодвинулась для нее на второй план.

— Когда ты приезжаешь?

— Сегодня ночью.

В голосе Мэри Эллен послышалось удивление.

— Не бездельничать?

— Нет.

— Судя по голосу, ты устал.

Наступила пауза. И уже иным, мягким тоном Мэри Эллен добавила:

— Позаботься о себе. Я договорюсь с Джастином, чтобы пообедал с тобой в «Ллойд».

Я опустил телефонную трубку. Затем позвонил Джорджу и попросил его поставить «Аркансьель» после ремонта на мертвый якорь, после чего упаковал чемодан. Бьянка отсутствовала. Мне не удалось попрощаться с ней. Фрэнки отправилась на вокзал без особых волнений. Скорее всего оттого, что жизнь здесь теперь, когда Жан-Клод был в бегах, скрываясь от полиции, казалась ей пресной. К двум часам ночи мы приехали в Париж, а в девять тридцать поднялись на борт лайнера, выполняющего рейс в Лондон.

Под крылом самолета словно угорь извивалась Темза. Фрэнки притихла.

— Та моторная яхта, ну, во время гонки... Так кто нас таранил?

— Слабоумный ублюдок, — сказал я.

— Ты говорил, что он делал это намеренно.

— Да нет, — соврал я.

— Но ты же говорил!

Семнадцать — не тот возраст, чтобы беспокоиться об одежде, когда катишься по камням.

— Я был утомлен. К тому же зол. Он просто дурак. Напился джина и запаниковал.

Фрэнки кивнула и улыбнулась, распахнув свои удлиненные голубые глаза. Я был отцом, который прогнал ее друга и притащил ее домой, когда она совсем не хотела этого. Но Фрэнки доверяла мне. Самолет погрузился в коричневатое облако и приземлился. Мы поймали такси. Улицы в зной выглядели отвратительно. Мы направились в район, где жила Мэри Эллен. Фрэнки открыла дверь своими ключами. Я побрился среди коллекции природных губок Мэри Эллен, затем повязал галстук и отправился в «Ллойд».

Глава 19

Джастин повел меня вниз, в ресторан в подвальчике. Багровый цвет его лица над черным пиджаком и полосатыми брюками бил в глаза, словно кулак.

— Я видел: ты выиграл, — сказал он. — Пришлось вернуться. Прошу извинить за еду — отвратительное место.

Джастин заказал перепелиные яйца. Я последовал его примеру.

— Мэри Эллен уже на подходе, — сообщил он.

— Отлично, — сказал я, хотя думал совсем иначе.

Мне вовсе не хотелось, чтобы она услышала то, что я намеревался сообщить Джастину. У входной двери произошла небольшая заминка и появилась Мэри Эллен.

На ней был один из ее обычных костюмов, так ладно скроенный, что вы обращали внимание не на саму вещь, а лишь на создаваемый ею своего рода ореол элегантности и изящества. Ее кожа была бледна, а черты лица — утонченны, как у балерины. В моей памяти всплыл яркий южный цвет лица Бьянки. Рядом с ней Мэри Эллен, наверно, выглядела бы почти изможденной, разве что в ее взгляде можно было почувствовать силу.

Она улыбнулась, и улыбка оживила ее лицо. Как и в случае с одеждой, вы не замечали Мэри Эллен как таковую, а лишь ощущали исходящие от ее улыбки тепло и энергию. Она адресовала ее мне, затем — Джастину. Мэри Эллен пришлось встать на цыпочки, чтобы поцеловать меня в щеку. Ее косточки были легки как у птицы.

— Доброе утро, ребята, — сказала Мэри Эллен. — Я умираю от голода.

Она взяла меню и что-то заказала.

— Так в чем там дело касательно судоходных компаний? — спросила Мэри Эллен.

— Мик обнаружил неких скверных людей, — пояснил Джастин. — Он считает, что может прижать их к стенке.

Я рассказал им о Тибо и о «Поиссон де Аврил». И добавил, что кто-то охотится за Тибо, поскольку тот потенциально ненадежный по части хранения тайны соучастник мошенничества. Я не стал говорить о диверсии на «Аркансьеле», так как Джастину это уже было известно, а у Мэри Эллен появились бы основания беспокоиться о моем здоровье и перспективах. Я промолчал и о том, что Креспи пытался потопить «Плаж де Ор» во время гонки «Бель-Иль», ведь на борту находилась Фрэнки, а мне совсем не хотелось, чтобы Мэри Эллен узнала, что жизнь дочери подвергалась опасности.

Мэри Эллен кивнула. У нее был сосредоточенный вид.

— Так что конкретно у тебя есть на этого Креспи?

— То, что я тебе сообщил.

— Этого мало, — сказал Джастин. — Если ты хочешь припереть его к стенке, то должен обладать сведениями в полном объеме: кто чем владеет, заявления от судовой команды и так далее.

— Вот потому-то я и здесь.

У Мэри Эллен был отсутствующий взгляд, как всегда, когда она вырабатывала план действий.

— Тебе лучше подняться со мной, — сказала она. — Я дам тебе телефонный номер.

Она глотнула минеральной воды «Перрье» и добавила:

— И не мог бы ты избавить меня от господина Шеккера?

— Шеккер? — сказал Джастин. — Удачливый парень.

Мэри Эллен проигнорировала его слова.

— Он сказал, что хочет, чтобы ты подытоживал для него работу. В «Королевской флотилии» состоится нечто вроде бала. Там будет много публики, имеющей отношение к Кубку Америки. Шеккер хочет предъявить тебя своим субсидерам.

Я усмехнулся. Арт Шеккер был человеком умным. Он знал, куда пойти, чтобы нажать на рычаги.

— Что ж, хорошо, — сказал я.

Мэри Эллен выставила подбородок на пару лишних миллиметров.

— Возможно, это неплохая идея, — сказала она.

Мэри Эллен имела в виду, что верфь обанкротилась и в данное время не намечается гонки, в которой можно было бы поучаствовать, да и в качестве страхового сыщика многого в жизни не добьешься. Это была знакомая песенка. Как обычно, Мэри Эллен имела свою точку зрения. И как всегда, эта точка зрения укреплялась, если я ее не принимал. Я нащупал под столом руку Мэри Эллен и пожал ее. Она улыбнулась мне своей широкой, открытой канадской улыбкой. Мы поняли друг друга: с этим у нас всегда была проблема.

— Кофе? — спросил Джастин.

На мгновение он оказался выключенным из беседы. Я и Мэри Эллен смутились, словно нас застали при публичном занятии любовью, и мы оба заговорили с ним. Выпив кофе, мы с Мэри Эллен отправились через торговый этаж, затем под тринадцатиэтажный колодец атриума[31], пробираясь к его загородке.

Выгородка, грубо говоря, выглядела как один из киосков в баре ресторана «У Тибо». Возле стола стояли друг против друга две скамьи, но вместо бутылок и подсвечников на нем громоздились справочники и телефоны. Там сидели и спорили с брокерами двое страхователей, еще несколько брокеров стояли в ожидании, пристально разглядывая носки своих ботинок. Эта выгородка служила Мэри Эллен лодкой в плавании по миру финансов. Здесь она провела куда больше времени, нежели дома. Мэри Эллен скользнула на свое место, подняла телефонную трубку и сделала пару звонков. Брокеры закружили над ней как стервятники над мертвым телом. Мэри Эллен дала мне листочек с телефонным номером.

— Ты можешь воспользоваться моим письменным столом в офисе, — сказала она. — Джон Грин. Я его предупредила.

— Еще увидимся? — спросил я.

— Конечно. В квартире на данный момент нет свободной комнаты. Да, кстати, относительно этого бала в «Королевской флотилии». Арт Шеккер хотел получить от меня заверения, что ты непременно приедешь. — Мэри Эллен улыбнулась и опустила глаза. — Я ответила, что ты неуправляем. Найдешь приглашение на книжной полке.

Глазами она уже разговаривала с первым брокером. Ничего не поделаешь: Мэри Эллен работала. Отсутствие свободной комнаты в квартире означало, что она занята совсем другими вещами и не желает, чтобы ее беспокоили.

Я отправился восвояси. Джастин находился в другой, рекламной, выгородке. Я помахал ему рукой. Он рассеянно помахал в ответ: подобно многим хорошим брокерам, он, казалось, обладал круговым зрением. Выйдя из здания, я свернул налево и направился прямо в проход между двумя кварталами. Письменный стол Мэри Эллен находился на восемнадцатом этаже в комнате, забитой справочниками и телефонами усложненной конструкции; я обнаружил там фото Фрэнки и, к своему удивлению, фотографию «Фреи» — кеча, на котором мы дрейфовали вдоль Вест-Индии.

Приглашение лежало на книжной полке. Оно было украшено гербом и множеством золотых листьев. В нем говорилось, что «Королевская флотилия» является клубом для претендентов на Кубок Америки в предстоящем розыгрыше. Я сунул приглашение в карман, сел за стол и позвонил Джону Грину, работающему в судоходной компании. Я представился.

— Кто-кто? — переспросил он.

— Мик Сэвидж. Я просил Мэри Эллен Соумз помочь связаться с вами.

— Да, знаю, — сказал он. — Вы моряк, верно? Ну разумеется. Я столько слышал о вас.

— От кого же?

— От Мэри Эллен, конечно. Ее невозможно было остановить. Страшно досадно.

Грин рассмеялся, дабы показать, что он шутит.

— Так чем могу быть полезен?

— У меня есть названия нескольких компаний. Я хочу узнать некоторые имена: главы компаний, владельцы судов.

— Будем стараться, — сказал Грин. — Что за компании?

Передо мной предстали их названия, словно я читал по папкам Тибо.

— "Трэнспортс Дренек", — начал перечислять я. — Агентство «Джотто», «Лайнс Этуаль». Это все во Франции. И «Хоуп Чартер» в Гибралтаре.

— Хорошо, — пообещал Грин. — Ударю по волшебным кнопкам. Приходите, выпьем чаю.

Я также позвонил Джемайме Паттисон в «Ллойд лист» — издание, отслеживающее перемещение судов по всему миру.

— Хотелось бы проследить экипаж судна под названием «Поиссон де Аврил», затонувшего неподалеку от Дакара, — сказал я. — Сможете помочь?

— Думаю, что смогу постараться, — сказала Джемайма, рослая женщина, с которой я познакомился, работая на Джастина.

— Я подкуплю вас ужином.

— Отлично! — согласилась она.

Джемайма во всеуслышание заявляла, что восхищается моими подвигами на море.

— На этих условиях, — она сделала ударение на первом слове.

Я положил трубку и направился к Грину.

Он обитал за Фаррингтон-роуд в маленьком подвальчике, полном старых пластиковых кофейных чашек и освещенном рядом компьютерных экранов. Грин был невысок, толст и темнокож, с крючковатым носом и очками, в которых, словно рыбы на рифе, плавали экраны. Он заговорил, едва я появился на пороге.

— Мэри Эллен! Такая хорошенькая! Всеобщая любимица в страховых кругах, хотя вы вряд ли желаете слышать это, будучи ее мужем. Однако преданная вам, должен сказать. По меньшей мере — на восемьдесят процентов. Но вы, конечно же, вовсе не хотите слушать толстяка вроде меня, разглагольствующего о женщине, которую вы любите. Вас интересуют эти противные компании, я же настроен порассуждать о человеческих эмоциях. Вечная тема моей жизни.

Грин припомнил, что приглашал меня выпить кофе, и отправил за ним секретаря.

— Ну хорошо, — сказал он. — Мне неизвестно, зачем вы хотите узнать об этих старикашках. Но это удача, что вы пришли ко мне, поскольку в любом другом месте вас, вероятно, разочаровали бы.

Толстые пальцы Грина забегали по клавишам, производя звуки, напоминающие отдаленную пулеметную очередь.

— Я оформлю это. По существу, вам известно, что на одну треть компанией «Трэнспортс Дренек» владеет Тибо Леду. И что «Лайнс Этуаль» и агентство «Джотто» полностью принадлежат разным компаниям-учредителям. Дело выглядит так, будто распадается на несколько не связанных друг с другом задачек. И конечно же, «Хоуп Чартер» — совершенно отдельный вопрос, поскольку компания, владеющая судном «Серика», гибралтарская.

Грин сделал паузу.

«Да, черт побери, — подумал я. — Насколько нам известно».

Вошла секретарь с кофе, который, несмотря на то что был налит в пластиковые чашки, имел привкус картона.

Грин внимательно посмотрел мне в лицо.

— Но, — продолжил он, — у меня свои методы. В базах данных имеются все сведения. А я — очень хороший специалист по базам данных, хотя и не принято самому себя расхваливать.

Он снова замолчал.

— И что же? — спросил я.

— Держателем главного пакета акций всех этих компаний является одна и та же компания «Атлас Индастриен» в Люксембурге.

— Всех этих компаний?!

— Да. И, к вашему удовольствию, я получил полный список компаний, чьи контрольные пакеты акций принадлежали «Атлас Индастриен» за последние тридцать лет.

Грин нажал клавишу. Застрекотал принтер.

— Благодарю вас, — сказал я. Во рту у меня пересохло, ладони увлажнились. — Кто же владеет «Атлас Индастриен»?

— Увы! — развел руками Грин. — Это трудно сказать. Мы говорим о корпоративной среде, где люди сочтут себя болтливыми, даже если попросят положить им сахар в кофе. Но я попытаюсь выяснить, ради красоты Мэри Эллен.

Он пожал плечами.

— Все же вам следует свыкнуться с мыслью, что перед нами кирпичная стена.

Секретарь в приемной агентства «Джотто» назвала Креспи хозяином. Но на самом деле собственник агентства — «Атлас Индастриен». Означает ли это, что Креспи и представляет «Атлас Индастриен»?

Я попросил Грина по возможности выяснить это. И распрощался, прихватив список компаний, контрольным пакетом акций которых владела люксембургская компания.

Я просмотрел его в такси, доставившем меня в «Синдж» — маленький скверный отель на Рассел-сквер, в котором я часто останавливался, когда бывал в Лондоне и Мэри Эллен оказывалась слишком занята, чтобы приютить меня в своей квартире. Самое лучшее, что было в отеле, — это его превосходная телефонная система и большой, с исцарапанным стеклом стол в уголке. Я уселся за него и принялся накручивать номер Джемаймы.

— А, — ответила она. — Это вы. Я всегда любила бывать в «Савой-гриль».

— Простите?

— Я по поводу нашего ужина.

Я почувствовал, что улыбаюсь в телефонную трубку.

— И что же уверило вас в том, что наш ужин состоится?

— Спиро Калликратидис, — сказала Джемайма. — Капитан недавно оплаканного «Поиссон де Аврил». Он доставил судно «Милгон Свон» с грузом леса из Дакара в Кардифф, пришвартовался в Кардиффе вчера.

У меня перехватило дыхание.

— Вот те на! — выдохнул я. — И кто же владелец «Милгон Свон»?

— "Данби Фрейт".

Я пробежал карандашом по списку компаний «Атлас Индастриен».

— Ну как, удовлетворены? — спросила Джемайма. — Алло!

Я отыскал «Данби Фрейт» на первой же странице, непосредственно под «Верфью Палмиер».

— Еще как! — воскликнул я.

— Так когда ужин?

— К сожалению, я оставил свою записную книжку-календарь в другом костюме. Я перезвоню.

— А я пока отдышусь, — сказала Джемайма. — До свидания, дорогой.

Я сбежал вниз по ступенькам, добрался до Паддингтона и успел на пятичасовой поезд в Кардифф.

В Бристоле пошел дождь: душный и сильный, он одолел неэффективное воздушное кондиционирование и наполнил вагон запахом мокрой одежды, которую обычно носят запросто. Уэльс выглядел сумрачным, а по мере продвижения поезда среди зловещих террас Кардиффа и все более грязным. Но я приехал сюда не для того, чтобы принимать солнечные ванны. Я пытался заработать на жизнь, выясняя, что именно мой старый друг Тибо делал как член правления компании, промышляющей мошенничеством со страховками, и почему ее страховые брокеры, похоже, жаждут увидеть его мертвым.

Нужен настоящий тропический ливень, чтобы сбить пламя любопытства подобного рода. Я попросил таксиста доставить меня к портовому бассейну для стоянки коммерческих судов. Мы выехали из города и двинулись сквозь монотонный пейзаж, где лужи были черны от угольной пыли, а за проволочными ограждениями мрачнели груды ржавеющего металлического лома.

Такси остановилось на набережной. Рядом покачивалось небольшое грузовое судно. Оно было красного цвета: отчасти благодаря свинцовому сурику, отчасти — из-за ржавчины. «Милгон Свон» — было начертано на его корме белыми облупившимися буквами. Загорелый мужчина в потрепанном черном дождевике, опершись на перила, наблюдал, как дождь образует круги в лужах. Я взбежал по сходням.

— Чудный денек, — пошутил я. — Капитан на борту?

— Нет, — ответил человек в дождевике.

Похоже, он не интересовался людьми, которые отпускают глупые шутки, разыскивая его капитана.

— Где бы я мог его найти? — спросил я, выказывая свой ирландский акцент.

— Вам это не удастся.

— Боже мой! Неужели? — воскликнул я в беглой манере графства Уотерфорд. Моя рука вынырнула из кармана с десятифунтовой банкнотой.

— "Адмирал Бенбоу", — промолвил человек в дождевике и, не глядя на меня, выдернул десятку из моей руки.

Я вернулся к такси.

«Адмирал Бенбоу» оказался красно-кирпичной пивной, когда-то бывшей частью террасы. Последняя была разрушена, и потому ныне пивная стояла сама по себе. Окон ее не мыли, вероятно, уже год, в течение которого тяжелые грузовики швыряли из луж на стекла вязкую похлебку из угольной пыли. Под никотиново-желтым потолком бара горела электрическая лампочка. В углу пульсировала соковыжималка. Там находилось с полдюжины мужчин, одетых в темно-синие комбинезоны, за исключением одного — на нем была влажная белая рубашка. Перед ним на стойке бара стояли три пустые банки из-под пива и кучкой лежали деньги. Я подошел к стойке с его стороны и, выказывая на всю катушку говор графства Уотерфорд, заказал бутылку крепкого ирландского портера. Никто не обратил на меня никакого внимания.

— Скверный денек, — обратился я к человеку в белой рубашке.

Он не ответил. Его лицо темнело тропическим загаром, черные волосы были влажны. Он не брился дня три.

— По секрету, капитан Калликратидис, — сказал я.

Он обернулся ко мне и спросил:

— Кто вы?

Банки из-под пива на стойке не были сегодня первыми: капитан уставился на меня пустыми, стеклянными глазами.

— Отойдем, — предложил я.

— Не хочу.

— У меня есть к вам предложение.

— Какое же?

Бармен с носом, привыкшим соваться в чужие дела, повидавший немало драк, наблюдал за нами.

— "Поиссон де Аврил", — сказал я.

Что-то произошло с лицом Калликратидиса: морщины углубились, глаза сузились. Он не желал говорить о «Поиссон де Аврил». Я совершил тактическую ошибку, упомянув судно. Я глянул в зеркало за стойкой бара, присматривая пути к отступлению. Воздух был насыщен дымом, потом и ожесточенностью.

— Я из главного офиса, — соврал я.

Калликратидис смотрел на меня своими сузившимися глазами.

— Отойдем, — сказал я и указал на столик в углу.

Он послушался: с трудом встав на ноги, потащился через комнату. Я сел возле него под сине-желтой схемой изменения давления в шинах, приколотой кем-то к стене.

— Я могу обеспечить вам освобождение от ответственности.

Казалось, он проснулся.

— Вы о чем?

Калликратидис говорил с сильным греческим акцентом.

— В связи с затоплением судна «Поиссон де Аврил» будет проведено расследование. Два человека погибли в результате вашей преднамеренной акции. И вы, стало быть, повинны в убийстве.

Калликратидис положил на стол руки с толстыми искривленными пальцами и с такой силой вцепился в сосновую доску, что костяшки пальцев побелели. Он открыл рот, чтобы рявкнуть: «Заткнись!» Но сдержался.

— Я могу обеспечить вам освобождение от ответственности, — вновь сказал я.

— Неприкосновенность? — переспросил Калликратидис так, словно не понимал, что означает это слово. Его лицо блестело от пота.

— Хотите выпить? — спросил я. Ожесточенность сошла с лица Калликратидиса. — Еще пива? Или стаканчик виски?

— Пива, — сказал он. — Мне нельзя алкоголя: желудок барахлит.

Я взял ему пиво, а себе — портер, надеясь, что он не слишком пьян.

— Так как насчет этого?

— Насчет чего?

— Насчет вашего освобождения от ответственности. Подумайте об этом.

В его черных с желтинкой глазах мелькнула искра понимания.

— Кто вы?

— Работаю на страхователей.

Я вытащил из кармана листок бумаги, нацарапал на нем номер телефона Мэри Эллен и пододвинул его через стол Калликратидису. Он сгреб листок и сунул его в нагрудный карман рубашки.

— А вознаграждение? — потребовал Калликратидис.

— Какое еще вознаграждение?

— Неприкосновенность — это хорошо, — объяснил он. — Но если я проболтаюсь, то останусь без работы. Так что я нуждаюсь и в деньгах.

День тянулся уже так долго. Я был разгоряченным и потным, а портер по вкусу напоминал чернила. Я чувствовал, как мое терпение лопается по швам, подобно раздутому флагу.

— Это ваш единственный шанс отмазаться от убийства и от мошенничества.

— Так какое вознаграждение? — настаивал Калликратидис.

— Не знаю.

— Так узнайте!

— Десять тысяч фунтов.

— Мало, — покачал он головой.

Я приказал себе сохранять спокойствие. Слова — ветер.

— Это все, что я могу предложить.

Наступило молчание. Наконец Калликратидис пожал плечами и сказал:

— Может, и рассказывать-то нечего.

Я наклонился к нему. С меня уже было довольно.

— Слушай, ты, — сказал я. — Собираешься, стало быть, схлопотать обвинение в убийстве? Отвергаешь шанс избежать его и получить заодно крупную сумму наличными? Да ты в своем уме?!

Лицо Калликратидиса выглядело как запотевшая шпатлевка[32]. От него исходил неприятный запах.

— Десять тысяч фунтов и избавление от тюрьмы хороши, когда ты жив.

— Но ты жив.

— Если проболтаюсь, то протяну недолго.

Наполняя стакан, Калликратидис дребезжал банкой о стекло.

Я поднялся.

— Поторопись передумать, — изрек я. — Позвони по тому номеру до полуночи. Там сообщат, где я. В противном случае от закона тебе не уйти.

Я открыл дверь и шагнул под дождь. Воздух Южного Уэльса насыщен вредными газами, но после бара «Адмирал Бенбоу» он казался прямо-таки нектаром.

Я велел таксисту доставить меня в отель. Там мне предложили комнату, пропахшую дымом чужих сигарет. Позвонив Мэри Эллен, я сообщил ей свой адрес и попросил отсылать моих телефонных абонентов по новому номеру. Затем вышел из гостиницы, купил рыбу с чипсами, пару банок пива и уселся в номере, ожидая, когда господин Калликратидис взвесит все «за» и «против».

Я сидел там, стараясь думать о благоразумном будущем, когда я отправлюсь в Америку работать на Арта Шеккера и его «Флайинг Фиш Челлендж». Но представлять будущее было нелегко. Память неизменно соскальзывала в прошлое.

Она устремилась на юг Франции той поры, когда Фрэнки уже исполнилось двенадцать. Мэри Эллен сняла тогда в департаменте Дордонь жилой дом на ферме и попросила меня отдохнуть с ней и Фрэнки. Мы никуда не ездили вместе, по крайней мере, последние семь лет. Фрэнки плескалась в реке, свела дружбу с несколькими французскими ребятишками и притащила откуда-то трехногого щенка. Я и Мэри Эллен проводили время на террасе, потягивая вино и почти не разговаривая. На пятый вечер мы ужинали как обычно, а Фрэнки уже лежала в постели. Мы сидели и пропускали по стаканчику вина перед сном, наблюдая, как меж деревьями мерцают огни других домов.

Лицо Мэри Эллен едва светилось за густой завесой волос.

— До чего же глупые взаимоотношения, — сказала она.

— Ты имеешь в виду наши?

— Мы женаты уже двенадцать лет. А жили вместе всего-то два года.

Впервые за Бог знает сколько лет мы поехали куда-то втроем. Почему?

Вино придало мне излишней самоуверенности.

— Хочешь, изменим все?

Мэри Эллен коснулась моей руки своими отлично отманикюренными ногтями.

— Нет, — сказала она. — Из-за Фрэнки, так ведь?

— Из-за Фрэнки, — подтвердил я.

Да, так оно и было. Фрэнки жила меж нами, укрепляя нашу любовь. Если бы мы стали парой, совершающей яхтенные прогулки, то укреплять оставалось бы разве что неприязнь. Но каждый из нас жил своей жизнью, смиряясь с отсутствием другого. Воспитание Фрэнки, вероятно, не было традиционным, но, кажется, и не повредило ей.

Мэри Эллен так сжала мою руку, что я ощутил обручальное кольцо, которое купил ей в Арубе, с дешевым изумрудом, размером с таблетку, ныне окруженным бриллиантами.

— Должны ли мы что-нибудь менять? — сказала она.

Лицо Мэри Эллен, освещенное луной, было совсем рядом. Я поцеловал ее в губы. Она нежно ответила на поцелуй. Мгновение мы были так близки, как когда-то в Венесуэле.

— Идем.

Мэри Эллен встала, прихватив бутылку за горлышко. Я последовал за ней в ее комнату. Зашуршала, спадая на пол, одежда. В сетку, натянутую на окно, бились мотыльки.

На следующее утро, когда мы, обнявшись, нежились в постели в жарких лучах солнца, пробивавшихся сквозь шторы, зазвонил телефон. Вызывал офис Мэри Эллен. Полчаса спустя она уже была на пути в Лондон. Все осталось по-прежнему.

Я допил первую банку пива и, не отрывая глаз от обоев, приступил ко второй. Спрашивал себя, не спуститься ли мне в бар отеля в поисках новых сведений и действий. Внутренняя борьба была в самом разгаре, когда зазвонил телефон. Я схватил трубку. Сердце колотилось слишком сильно.

— Эй! — сказал голос в трубке. Он принадлежал капитану Калликратидису. — Я не прочь поговорить с вами.

— О чем?

— Об освобождении меня от ответственности.

Я с облегчением вздохнул.

— Сейчас?

— Да нет. Я сосну. Завтра утром в семь, идет?

— Идет.

— Спокойной ночи, — сказал Калликратидис.

Теперь, когда мы были по одну сторону, он соблюдал тонкости этикета.

Этой ночью мой сон был крепок. В шесть часов утра я поднялся с кровати, принял душ и — в завтраке мне было отказано — вскочил в такси.

Стояло чудесное голубое утро. Благодаря ему даже Кардифф выглядел многообещающе. В такое утро легко было поверить, что Спиро Калликратидис разгласит информацию на «Трэнспортс Дренек» и «Данби Фрейт» и мы получим полномочия и предписания, которые позволят нам выявить подкупленных инспекторов и нечестные верфи, скатать весь этот грязный ковер и вывалить его на покрытые шелком колени господина Артура Креспи.

Груды угля отсвечивали на солнце синью, а металлический лом горел пурпуром, как императорская мантия. Мы въехали в портовые ворота.

— Черт побери! — воскликнул таксист. — Что еще там такое?

Территория перед нами представляла собой тусклое осушенное прибрежное болото, окруженное вышками и силосными башнями. Верхние конструкции судов торчали из портового бассейна, блистая на низком солнце, словно драгоценности. Над одним из судов чистую утреннюю голубизну неба запятнали клубы дыма. Это был «Милгон Свон».

— Скорей! — сказал я, словно каркнул.

Машина рванула вперед.

Дым поднимался над той частью судна, где расположены каюты. На набережной, весело мигая синими проблесковыми огнями, стояли две пожарные машины. С двух вытянутых лестниц поливали водой надстройку судна. Я вышел из такси. В воздухе резко пахло горящей краской, нефтью, резиной, раскаленным металлом.

Двое из экипажа неподвижно стояли и наблюдали.

— Что случилось? — спросил я.

— Каюты взлетели на воздух, — сказал один. Он был лыс и, похоже, вовсе не обеспокоен тем, что его судно горит.

— Где начался пожар?

— В капитанской каюте. У этого слабоумного, мертвецки пьяного артиста. А вам-то зачем знать? — посмотрел он на меня.

Я изобразил на своем растерянном лице вымученную улыбку.

— Все любят смотреть на огонь, — сказал я и отошел.

Дым рассеивался, оставляя над окнами черные как бы надбровные дуги. Пожарные спустились с лестниц. Два человека в дыхательных аппаратах и неуклюжих тяжелых ботинках взобрались на палубу и исчезли в дверях.

— Там есть кто-нибудь? — спросил я пожарного.

Он тяжело повернулся. Под его глазами виднелись темные мешки.

Я знал ответ еще до того, как он заговорил.

— Капитан.

— У него есть шансы?

Пожарный перевел взгляд на клубы дыма, ползущие из окон позади капитанского мостика.

— Не такие большие, — сказал он. — Вовсе не такие большие. Вы журналист?

Я достал из бумажника свою карточку. Это Джастин сочинил ее для меня. Завитушек на ней было больше, чем на двадцатифунтовой банкноте. Карточка гласила: «Господин Сэвидж. Специальный следователь компании „Ллойд“. Лондон». Документ был фиктивным, но производил впечатление на таких людей, словно пожар.

— Там только он один?

— Только капитан.

Мы ждали. Дым становился все менее густым и наконец иссяк. Слышалось потрескивание радио. Машина «скорой помощи», стоявшая возле пожарных автомобилей, распахнула свои задние дверцы. На палубе показались люди в дыхательных аппаратах. Они несли носилки, на которых лежало нечто, прикрытое одеялом. Почувствовался запах как бы топленого сала и сгоревшей одежды.

— Вот он, — сказал пожарный. — Бедняга.

Врач «скорой помощи» протрусил к носилкам и принял эстафету от пожарных. Один из них, в дыхательном аппарате, стянул свою маску, шатаясь, подошел к кромке набережной и склонился над полоской воды меж парапетом и бортом судна: его вырвало. Напарник был уже без маски.

— Напился, — сказал он. — Там стояли две бутылки из-под джина.

«Мне нельзя алкоголя: желудок барахлит», — припомнились мне слова Калликратидиса.

Я пошел прочь и сел в такси. Голова трещала. Я был рад, что так и не удалось позавтракать. Капитан Калликратидис напился и проявил беспечность в очень благоприятный для владельцев «Поиссон де Аврил» момент. За портовыми подъемными кранами поднималось солнце и день становился все жарче. Но меня так знобило, что волосы на теле встали дыбом. Если капитан Калликратидис был убит, то, наверное, для того, чтобы заставить его окончательно замолчать.

Но не исключено, что — лишь затем, дабы предотвратить конкретно его разговор со Миком Сэвиджем.

У меня вдруг пересохло во рту и зазвенело в ушах, а мир наполнился черными враждебными взглядами. Я ощущал их, садясь в лондонский поезд. Они преследовали меня и в Паддингтоне, и по дороге в отель. «Прекрати! — говорил я сам себе. — Это простое совпадение. Несчастный случай. Нет, неправда. Это убийство, хотя оно не имеет к тебе отношения».

И снова передо мной были все те же обои и викторианский платяной шкаф. В его зеркале перед моим взором предстал человек, нуждавшийся в стрижке и сорокавосьмичасовом сне. Но мне было не до сна. Когда я брился, зазвонил телефон. Это была Мэри Эллен.

— Что произошло? — спросила она.

— Случился пожар.

— Это имеет к тебе отношение?

Я не хотел волновать ее. Мэри Эллен была достаточно умна, чтобы понимать, что причин для беспокойства много.

— Никакого.

Она сменила тему:

— Сегодня вечером в «Королевской флотилии» состоится бал. Не забудь, что господин Шеккер собирается побывать там.

— Ты тоже поедешь?

Мэри Эллен рассмеялась. Танцы? Глупая идея.

— Я работаю, — сказала она. — Хотя я, конечно, люблю танцевать. Но у меня нет такой возможности.

Калликратидис был моим главным козырем. Теперь он мертв. Возможно я, в конце концов, почувствовал необходимость принять предложение Арта Шеккера.

Я добрился и отправился в «Мосс Брос», где взял напрокат смокинг, потом зашел постричься. К вечернему чаю я уже выглядел таким аккуратным, каким и не мечтал когда-либо стать: слишком большой подбородок, слишком большой нос и, приходится добавить, несколько одичавшие глаза, — все это явно не способствует продвижению карьеры. К тому же я смахивал на личность, желающую знать, кто за ней наблюдает.

Я позвонил Джастину и рассказал ему, что случилось с господином Калликратидисом.

— Вот дерьмо! — сказал он. — Судя по всему, на подходе еще одно исковое заявление.

— Вероятно.

— Что-нибудь можешь предпринять в связи с этим?

— Есть кое-что очень интересное.

Я попросил его одолжить мне машину. У Джастина их было три и он одолжил мне свой большой «БМВ». Джастин обладал целой коллекцией таких. Я промчался вдоль магистрали «МЗ», а затем свернул, направляясь в Саутгемптон, где на пароме переправился через пролив в Каус. К девяти часам я входил через отделанные металлом ворота «Королевской флотилии».

Глава 20

«Флотилия» была основана в середине девятнадцатого века кузеном королевы Виктории, который, стремясь впредь гарантировать владычество Британии на море, оказался недостаточно сообразительным, дабы понять, что подобные цели не достигаются созданием яхт-клуба для зазнавшихся аристократов. Заведение это было до такой степени недоступно, что даже мой дядя Джеймс оказался забаллотированным («слишком ирландский»). Ныне клуб сосредоточился на том, что имел свой специальный флаг (белый, с миниатюрным королевским штандартом вместо государственного флага Соединенного Королевства) и почитал себя первым по роскоши, присущей британскому парусному флоту. По мнению многих, его первенство в британском парусном спорте было таким же очевидным, как дрессировщика динозавров в конюшне скаковых лошадей.

Тем не менее, помещение клуба, несомненно, являлось прекрасным местом для проведения балов.

Это было огромное серое каменное здание, располагавшееся среди великолепных лужаек, которое возвышалось над входом в гавань Кауса — уродливой, но густонаселенной деревушке на северном побережье острова Уайт.

В тот вечер на лужайке стояли большие палатки, а на башенных палубах развевались флаги всех наций. «Флотилия» устраивала вечер для некоторых выдающихся иностранных гостей.

Стоял чудесный вечер. Небо было чистым, а Солент — зеркальным. Воздух — теплый, с легким запахом ила. Садовники флотилии так посеяли красную герань на фоне синего шалфея и белого бурачка, что образовался рисунок обросшего ракушками и водорослями якоря. На лужайках толпились мужчины в смокингах и женщины в длинных платьях. Я подтянул узел галстука, предъявил клубному служащему свое приглашение и, приноровясь к темпу публики, поднялся на галерею.

За обшитым панелями холлом располагался танцевальный зал со стеклянными дверями, за которыми виднелась еще одна лужайка, огражденная живой изгородью от морских ветров. В бальном зале пиликал струнный квартет.

Судя по виду многих гостей, они занимались парусным спортом очень давно. У мужчин были седые волосы и красные лица. Женщины красовались в платьях, обнажавших их плечи, и были прямо-таки укутаны в драгоценности как личинки в кокон.

— Сэвидж! — услышал я.

— Привет, Арт.

Артур Шеккер имел в своем активе победу в кругосветной гонке. Это был сурового вида мужчина с квадратной фигурой, белом смокинге, лицом древесного цвета и темными кругами под глазами. Последнее — следствие службы в кампании «Флайинг Фиш Челлендж».

— Как дела? — спросил он.

— Чудесно, — ответил я. У Арта в тот вечер были собственные неприятности. Зачем ему слышать о моих?

— Так ты принял решение?

— Нет еще.

— Недели хватит на обдумывание?

— Вполне. Кто здесь?

— Все: они пригласили всех претендентов.

Шеккер был рыбаком в штате Мэн и более охотно управлял бы рыбацким кооперативом в заливе, а не скитался. Но теперь в море не так много рыбы, как прежде, и яхт-клуб «Саунд» в Марблхеде купил кооператив Шеккера по добыче моллюсков, а его самого превратил в многоцелевую динамо-машину и посла по особым поручениям.

Служащая в белых кружевных косынке и фартуке принесла нам выпить.

— Идем, я познакомлю тебя с людьми, с которыми, я надеюсь, ты захочешь работать.

По углам лужайки стояли заметно более молодые люди. Шеккер подвел меня к одной из таких групп. Некоторые в этой компании держали в руках сразу по три бокала шампанского: на всякий случай. Все они, с морщинками в уголках глаз из-за постоянного прищуривания на солнце, были с большими усами и обладали крепким рукопожатием. Это были усердные служащие «Флайинг Фиш Челлендж», люди, с которыми, как предполагалось, пару лет будет иметь дело Мик Сэвидж. Они выглядели молодыми, здоровыми и бессмертными. Но всякий раз, как я смотрел на их дочерна загоревшие лица, я видел нечто лежавшее на носилках в порту Кардиффа и ощущал запах топленого сала и паленой одежды. И оттого шампанское казалось мне кислым, как жидкость в аккумуляторе.

Все же я выпил несколько бокалов. Я, должно быть, говорил с людьми. Лазурное небо над головой приобрело теперь цвет индиго, на нем ярко замигали звезды, правда, не настолько ярко, как бриллианты. Я кивал и улыбался, пока Адмирал читал мне лекцию о самоуправляемом зубчатом колесе, разработанном им.

Клубные служащие в белых жакетах зажгли на лужайке факелы, вокруг каждого из которых вился сонм мотыльков. Люди разговаривали теперь уже громче. Женщина в красном шелковом платье смеялась. У нее были темные волосы, уложенные наподобие французской булки, длинная точеная шея. Ее плечи отливали в сумерках цветом грецкого ореха, а шею охватывало бриллиантовое колье.

Я узнал ее.

— ...И есть ведомое коническое зубчатое колесо, — продолжал Адмирал.

Я покинул его. Рот Адмирала превратился в черное "О" на фоне его белой бороды: во «Флотилии» считалось неприличный для «не членов» не слушать, когда говорят ее члены. Сквозь запах примятой травы и сигаретного дыма я шел к женщине. От нее пахло духами «шанель» — скромно, но волнующе.

— Бьянка, — позвал я.

Она полуобернулась, как бы для того, чтобы поприветствовать обычного знакомого. Увидев меня, Бьянка встрепенулась. Ее губы нежно коснулись моей щеки.

— Мик! Что ты делаешь здесь? — воскликнула она.

Это не был обычный вопрос. Нечто серьезное скрывалось за ним, как если бы Бьянка была обеспокоена.

— Надо полагать, я здесь не единственный, кто вам по нраву, а, господин Сэвидж? — сказал человек, сопровождавший ее.

Я понял, что смотрю на Бьянку слишком пристально, хотя она того и заслуживала. Обернувшись, я увидел дочерна загоревшего морщинистого человека с узкими глазами и копной седых волос.

— Господин Фьюлла, — сказал я. — Не ожидал увидеть вас здесь.

Он улыбнулся.

— Кто же откажется пойти куда бы то ни было с... с Бьянкой? — странно поколебавшись, словно хотел назвать ее как-то иначе, закончил Фьюлла.

— Глупо, — быстро отреагировала Бьянка. У меня создалось впечатление, что она сказала это, чтобы замять неловкость Фьюлла. — Патрон строит яхту, для Кубка Америки, разумеется. Есть вызов на состязание.

— А этот вечер — первый его этап, — рассмеялся Фьюлла, обнажая свои неестественно белые зубы и вызывая в памяти образ Монте-Кристо. — Думаю, нас пригласили сюда, чтобы произвести впечатление богатством соперников.

— Это срабатывает? — спросил я.

Фьюлла улыбнулся.

— Вы же знаете наши методы. Американцы любят создавать свои команды, как машины: покупать превосходные детали, скреплять их контрактами и отдавать им команды. Что касается нас, мы — семья. Не машина, а группа людей со всеми нашими слабостями.

Его глаза были столь же нежны, как мячи для игры в гольф. Как глава семьи, Фьюлла находился в той же самой лиге, что и мой дядя Джеймс.

— Нет, — сказал он, как бы осуждая. — Мы гибки. И заботимся друг о друге. У меня есть деньги, у вас — талант, банк «Каренте» нуждается в «Царстве маяков», мы работаем сообща, каждый вносит свою лепту: то, что он делает наилучшим образом.

Рука Фьюлла слегка дрожала. Он сунул ее в карман своего черного шелкового смокинга.

— Не то что ваши американцы, которые говорят: «Я плачу, а ты — прыгай». Вот так! — Фьюлла снова сунул сигарету в рот. — И еще, мне будет жаль, если вы согласитесь на эту работу с господином Шеккером. Вы приобретаете хорошего друга, но и опасного конкурента.

Глаза Фьюлла устремились мимо моей головы.

— Извините, — сказал он.

Я остался с Бьянкой.

— Зачем вы приехали сюда? — спросила она.

— Ищу работу.

— Вы сошли с ума!

Бьянка взяла меня за руку. У нее были теплые и сухие пальцы.

— Почему?

Струнный оркестр уже удалился из танцевального зала. Оттуда теперь доносился грохот рожков и слышалась издавна знакомая джазовая мелодия: «В настроении». Бриллиантовое колье Бьянки то и дело вспыхивало, когда она оглядывалась вокруг, налево и направо. Такое движение скорее присуще ребенку, переходящему улицу, а вовсе не красивой женщине на балу.

— Идемте! Бал! Здесь много людей. Ничего не произойдет, — сказала Бьянка, как бы стараясь убедить саму себя.

— Мы в Англии. Я здесь живу. О чем вы говорите?

Бьянка потащила меня к танцевальному залу. Я увидел пару знакомых из Пултни. Один из них помахал мне" рукой, я ответил тем же. Я думал о пустых, словно бы удивленных маленьких глазницах окон в белой стальной надстройке «Милгон Свон» в Кардиффе.

— Развлекаешься, Мик? — услышал я голос сзади.

Пальцы Бьянки стиснули мои. Она не оглянулась, лишь прошептала: «Не обращай внимания».

Я обернулся и увидел человека с бутылочно-белокурыми волосами. Он, дочерна загоревший, был молод и одет в белый смокинг с воротничком крылышками. От него несло лосьоном «После бритья», воняющим цветами вперемешку с ракетным топливом. Запах был мне знаком. И этого человека я уже видел прежде. В последний раз — когда на него набросилась восточноевропейская овчарка на верфи Джорджа.

— Грандиозно выглядишь! — сказал он Бьянке, как старой знакомой. А затем обратился ко мне: — Идем-ка с нами, ты!

— Кто вас впустил сюда? — спросил я.

Он наклонился и прошептал мне в ухо:

— У меня револьвер в кармане.

Его лицо было невозмутимо, как у монгола, но глаза излучали блеск стопроцентного психопата.

— Вы не воспользуетесь им.

— Меня, может быть, и арестуют, но ты-то будешь мертв.

Глаза его блеснули на большом невозмутимом лице, подобно веселым солнечным лучикам.

— Убирайся отсюда, Бобби!

Блондин расхохотался.

— Откуда ты знаешь его? — спросил я Бьянку.

Она стиснула мою руку — ее ладонь была влажна и горяча. Теперь рядом с Бобби стояли еще двое. Один из них — черноволосый, невысокого роста, с широкими плечами, распирающими его смокинг. Это он держал ружье там, на побережье, у лачуги Кристофа. Другим был Жан-Клод.

— Salut, beau-papa![33]— сказал Жан-Клод.

Джаз-оркестр все еще наигрывал «В настроении». Я похолодел.

— Давай-ка взглянем на гавань, — сказал блондин. — Там такая тишина! А ты, Бьянка, если последуешь за нами, мы можем и убить его.

— Мы в любом случае можем его убить, — хихикнул Жан-Клод.

Его дружки подступили вплотную ко мне. Бьянка исчезла. Я пошел. Выбора не было.

Вдали от огней было совсем темно. Что-то уперлось в мою правую почку. Должно быть, револьвер. Лишь ум мой действовал не по принуждению: он метался, словно крыса в клетке, и почти с тем же успехом.

Капитан Калликратидис был убит. Я разговаривал с ним, и потому за мной наблюдали. Но откуда Бьянка знает этих людей?

Мы уже пришли на понтон. Клубное здание представляло собой башню из волшебных огней, уходящую в небо; горевшие на лужайке факелы окрашивали ночь багрянцем. Над темной травой плыли едва доносившиеся сюда звуки джаза. Все это было словно на другой планете.

— Так вот, — донесся до меня голос блондина, шедший из темноты. Он говорил по-английски, но с сильным акцентом. — Я сказал той ночью Тибо Леду: боюсь, нам придется убрать тебя, парень!

Голос был мурлыкающим, но мне он показался страшным.

— О чем вы говорите, черт побери? — спросил я.

На фоне огней клуба я увидел, как Бобби передернул плечами.

— Все это, должно быть, потрясение для тебя. Полагаю, тебе следует выпить.

Мгновение я не мог понять, о чем он говорит. Затем услышал треск пробки и позвякивание стекла о стекло. Жан-Клод хихикнул — у него был высокий скверный смешок. На фоне соленого запаха ночи пахнуло джином.

Жан-Клод ткнул стакан мне в руку.

— Выпей это, — коверкая слова, сказал он.

Я увидел его зубы и отблеск непроницаемых, подернутых пеленой глаз.

— Но я не...

Двое из них схватили меня за руки и держали. А Бобби вцепился в волосы и рванул мою голову назад. Я открыл рот, чтобы закричать, и уже не смог закрыть его, так как между челюстей мне втиснули металлический брусок.

Глаза мои уперлись в небо, усеянное звездами. Чья-то тень заслонила от меня небосвод, кто-то поднес стакан к моим губам, и рот наполнился неразбавленным джином.

Я попытался выплюнуть его. Но разве можно сделать это с металлическим бруском между челюстями? Мне припомнились слова Калликратидиса: «Мне нельзя алкоголя: желудок барахлит». Тут же были более серьезные аргументы. Я попытался избавиться от неразбавленного джина, он заструился по моему лицу.

— Держи его нос.

Они зажали мне нос и чем-то ткнули в живот. Мое дыхательное горло наполнилось джином. Ночь стала пламенно красной. Я закашлялся, судорожно сглатывая, в горле пылало напалмом. Все исчезло, кроме острой необходимости втянуть воздух органами, пропитанными жидким пламенем.

Спустя некоторое время, длившееся, казалось, вечность, мне удалось это сделать. Теперь я стоял на коленях, сплевывая джин; по моему лицу струились слезы. Где ты, Бьянка? «Если последуешь за нами, можем и убить его».

Так или иначе, они меня убивали.

— Выпей еще стаканчик, старина, — услышал я. Стакан вновь оказался у моих губ. Но теперь я понимал, что следует делать. Когда отвратительный сырец течет в ваше горло, глотайте его.

— Не так быстро, — сказал кто-то. — Его вырвет.

И они стали лить медленнее.

Голоса отдалялись, становились незнакомыми, смешивались со звуками джаз-оркестра. Тошнотворный вкус джина и гул разговора, казалось, смешивались с шумом, исходившим из моих ушей.

— Эй, ты слышишь меня? — сказал кто-то совсем рядом.

«Вот оно, пришло, — подумал я. — Смерть. И проклятая Бьянка позволит им ускользнуть».

— Послушай, — донеслось до меня. — Те вопросы, что ты задавал, ведь мы больше не услышим их, верно? Ты парень крепкий. Но есть некто менее прочный.

Они уже вынули металлический брусок из моего рта. Меня тошнило.

— Что вы имеете в виду? — едва ворочая языком, спросил я.

— Мы можем сделать то же самое и с другими. — Голос приблизился к моему уху. — Не нужно останавливаться на достигнутом. Вообще нет нужды останавливаться. Мы любим свою работу. Она нам еще больше понравится, когда займемся малышкой Фрэнки.

Я рвался из державших меня рук. Я не мог видеть лица говорившего, но знал, что оно, должно быть, расплылось в скверной, грязной улыбке, и мне захотелось врезать по нему.

Но меня держали крепко.

— Так что лучше проси Бога, чтобы никто не задавал вопросов насчет пожаров на судах. А теперь мы покидаем тебя в надежде, что ты получил серьезный урок и что твоей дочери не придется преподать тебе следующий.

— Почему вы не убили меня? — выдавил я.

— Убьем, когда потребуется.

Они приподняли меня и, держа горизонтально, швырнули на настил понтона. Моя голова смачно врезалась в настил, будто колокол звякнул.

— Эй! — послышался чей-то молодой голос. — Что здесь происходит?

— Да наклюкался парень, — уведомил мурлыкающий голос. — Все в порядке.

— Боже праведный! Уже?

— Бедняга, — промурлыкал Бобби.

— Кто же это? — брезгливо поинтересовался молодой.

Я подполз к краю понтона, и меня вырвало в воду гавани.

— Сэвидж, — мурлыкал блондин. — Бедняга.

— В самом деле?! Он?!

Меня снова начало рвать. И больше я ничего не слышал.

Когда немного отпустило, я плеснул в лицо воды и поднялся на ноги. Они были как ватные. Вокруг меня кружились на фоне неба мачты. Я попытался увидеть, не попало ли на смокинг, когда меня рвало. При этом движении я споткнулся и начал что-то вроде неконтролируемого падения на береговой конец понтона. В последний момент ноги все же удержали мое тело в вертикальном положении.

Я понимал, что со мной только что случилось нечто совершенно отвратное, но не мог припомнить, что именно. И что-то было связано с Фрэнки: настолько ужасное, что вызывало у меня желание плакать, не сознавая о чем. Попытка сосредоточиться на этом печальном, но ускользающем нечто снова вызвала головокружение и потому я оставил это занятие и сконцентрировался на том, где я иду. Похоже, я вновь вернулся на лужайку яхт-клуба. Наметив в качестве ориентира угловое окно здания, я обнаружил, что в состоянии держать достаточно прямой курс, хотя и странно лавируя. На лужайке стояли и разговаривали люди. Увидев меня, они замолчали, а затем отвернулись и возобновили свой разговор с притворной активностью. Увидев знакомого, я помахал ему рукой. Этот жест лишил меня равновесия, я запнулся и провальсировал семь-восемь шагов вправо по борту, прежде чем мне удалось вернуться на исходный курс к окну.

За ним виднелись танцующие. Я подошел вплотную к окну и положил руки на подоконник. Я не видел никого, кто был бы мне знаком. Только одна девушка в красном платье напоминала мне Бьянку. Я вспомнил, что чрезвычайно зол на нее за то, что она оставила меня... На кого именно, я не мог припомнить.

На ощупь я пробирался вдоль стены клуба, пиная попадавшиеся под ноги кусты. Звуки джаз-оркестра действовали на меня, как ведро теплой воды. Теперь они играли «Минни-попрошайку». Мне понравилось бы играть с ними, но фортепьяно было слишком далеко, за цветочной оранжереей, то попадавшей в поле моего зрения, то ускользавшей из него.

Девушка в красном платье не танцевала. Бледная и встревоженная, она разговаривала с темноволосым мужчиной с моржовыми усами и кожей, напоминающей дорогостоящий сафьян. Девушка не только напоминала Бьянку, но и была ею. Я направился прямо к ней, наткнувшись по дороге на одного-двух человек.

— Бьянка! — сказал я.

Она обернулась. На фоне ее лица выделялись накрашенные красной помадой пухлые, как подушка, губы. Заметив меня, Бьянка просияла, но лишь на мгновение. Затем рот ее в ужасе открылся. Я видел его совсем рядом. В нем был ключ к разгадке.

— Мне нужно поговорить с тобой, — сказал я. Во всяком случае, именно это я хотел сказать. Но у меня ничего не вышло и я повторил попытку, на этот раз громче. Люди вокруг нас перестали танцевать. Я сказал им, чтобы прекратили пялиться. Комната начинала вращаться: сначала медленно, затем все быстрее, словно карусель на ярмарке.

— Идем, — сказал я.

Но Бьянка молча воззрилась на меня, как и все окружающие. Ее красный рот был уже не подушкой, а запрещающим сигналом светофора, говорящим: «Стоп, Сэвидж! Нет!» Я разозлился.

— Это я, Минни, — сказал я и попытался схватить ее за руку, но промахнулся и потерял равновесие. «О Боже! — мелькнуло у меня в голове. — Я сейчас упаду». Повсюду за мной следили глаза, словно те, паучьи, что сопровождали меня в поезде из Кардиффа, в Лондоне и до парома на Каус. Они пристально смотрели на меня. А я на них.

И тут я увидел двух мужчин. Они сидели за столом, на котором стояла бутылка минеральной воды. Оба дымили толстыми сигарами. Один из них был седоволосым, морщинистым, загоревшим под орех. Фьюлла. Другой — Артур Креспи.

Они сидели и смеялись, словно добрые друзья. Над ними висел плакат с трехцветным французским флагом с надписью: «Вызов „ле Диг“. Сен-Жан-де-Сабль».

Я не понял.

Чья-то рука подхватила меня повыше локтя. Сильная и вовсе не ласковая.

— Это я, дружище, — услышал я.

Она удержала меня на ногах, эта рука. Водоворот толпы кружил предо мной. Я смотрел на стеклянные двери, ведущие в сад. Одна из них приблизилась.

— Свежий воздух, — сказал все тот же чрезвычайно внушительный голос. Мне удалось сфокусировать взгляд на его обладателе, коренастом загорелом мужчине с седыми волосами.

— Арт, — обрадовался я. Арт Шеккер, мой старый друг. Все в порядке.

Но он в тот вечер был не слишком дружелюбен.

— Мик, ты весь измялся, — сказал Арт.

Он пошарил у меня в кармане и вытащил оттуда бутылку джина. В ней еще оставалось дюйма два на донышке.

— У нас с тобой возникла проблема.

Неожиданно вспыхнул блиц фотоаппарата.

— О Господи! — вздохнул Арт.

Я доверял Шеккеру. Он добрый малый. Он поймет, почему я так обеспокоен, как только я объясню ему кое-что.

— В том нет моей вины, — сказал я.

Арт улыбался, но глаза его смотрели холодно. И я понимал, что хотя он и говорит: «Конечно, разумеется», но на самом деле не верит ни единому моему слову.

— Я сейчас расправлюсь с фотографом, а затем мы вызовем тебе такси, — сказал Арти и отошел к человеку с камерой. Шеккер выхватил фотоаппарат из его рук и вытащил пленку. Тот закричал с характерным для кокни акцентом: словно ротвейлер залаял. Я направился куда глаза глядят, в сторону лужайки, привлекаемый огнями, плавающими в темном Соленте. Мне хотелось плакать, но я все еще не знал почему.

Кто-то шел в темноте рядом со мной. Судя по запаху духов — Бьянка.

— Быстро, — сказала она и схватила меня за руку.

Бьянка потащила меня за собой. Огни закружились и затуманились. Я не понимал, где я. Хлопнула дверца машины. Я ощутил запах кожи. Запах автомобильных сидений, бензина и духов Бьянки. Так пахло предательство. Я потерял сознание.

Глава 21

Голова моя трещала. Боль исходила откуда-то из-за глаз. Язык казался вдвое больше рта. Я жаждал стакана воды. Стоило мне открыть глаза, как свет полоснул по ним, словно горсть лезвий бритвы. И я сразу же зажмурился. Потом приоткрыл один глаз, медленно. Это помогло.

Я увидел окно, занавешенное тюлью. А за ним — дерево на фоне голубого неба. Уголком глаза я заметил неработающий телевизор.

Прямо передо мной стояла тумбочка, а на ней — стакан с водой. Только она и имела сейчас для меня значение. Я выпил ее, и она освежила меня, как напиток Богов. В комнате хорошо пахло, но мой мозг был слишком затуманен, чтобы сообразить почему. Впрочем, он был достаточно затуманен, чтобы вообще соображать. Когда я вновь положил голову на подушку, мне показалось, что я слышу еще чье-то дыхание. Но мне причинило бы сильную боль повернуть голову и убедиться в этом. Я опять погрузился в сон.

А когда пробудился, освещение уже было иным. Хотел бы я знать, сколько времени требуется человеческому организму, чтобы избавиться от последствий бутылки джина. Вспомнив о джине, я начал припоминать и другие вещи.

Я вдруг сел на кровати. Мои мозги бились о череп. Я подождал, когда это прекратится, а затем попытался сосредоточиться.

Я находился в номере отеля. Тут стояли две кровати-близнецы. В одной из них находился я, в другой, судя по всему, тоже кто-то спал этой ночью. На дверном крючке висело платье, сшитое из красного шелка и достаточно яркое, чтобы ослепить.

Открылась дверь, и, вероятно из ванной, появилась Бьянка. Без какой-либо одежды. Ее полностью покрытое загаром тело было необычайно красиво. Я сохранял способность к проявлению лишь простейших эмоций, и первое, что испытал к ней, благодаря обуревавшим меня мыслям, — неприязнь.

Бьянка стянула со своей кровати легкое покрывало и укуталась в него.

— Стало быть, ты — старый милый друг Фьюлла? — произнес я.

— Это верно, — подтвердила Бьянка, глядя на меня в упор.

— А Фьюлла — старый милый друг Креспи?

— Нет.

— А что же они тогда?

— Это деловое общение.

Моя голова раскалывалась от боли. Я чувствовал злость и отвращение.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

Бьянка опустила глаза.

— Так что же происходило? Ты разыскивала Тибо, чтобы отдать его в их руки?

Она вновь подняла глаза:

— Не глупи.

Гнев уже полностью овладел мной.

— Вчера вечером, — сказал я, — те люди влили в меня бутылку джина, чтобы показать мне, что они сделают с Фрэнки, если я проболтаюсь о страховых делишках Креспи, ставших мне известными. Считается, что ты — друг Фрэнки.

— Они не убили тебя, — сказала Бьянка.

— Они убили капитана «Поиссон де Аврил».

У Бьянки были большие глубокие светящиеся глаза. Из одного из них выскользнула и потекла вниз вдоль носа слезинка, оставляя на щеке мокрый след.

— Я не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось, — сказала Бьянка.

— Что ты имеешь в виду?

Она взяла мою руку.

— Я очень, очень не хочу этого.

Покрывало упало в сторону. Я уставился в ямку меж ее грудей.

Бьянка прислонила свою голову к моей.

— Пожалуйста, верь мне, — попросила она.

Я сказал, что не поверил бы ей, даже если бы она принесла письменное подтверждение, заверенное самим папой римским. Но мой мозг уже начинал соображать. Вчера вечером Бьянка пыталась увести меня подальше от беды. А когда «Серика» стремилась протаранить нас и пустить на дно близ острова Бель-Иль, Бьянка оказалась в таком же скверном положении, как и все мы.

Но ее друг Фьюлла — приятель Креспи.

— Фьюлла — партнер Креспи? — спросил я.

— Ты и сам находился в той же комнате, что и Креспи. Это ведь не сделало тебя его партнером.

— Но они-то сидели вместе, за одним столом, — упрямился я. — Под одним флагом и плакатом.

— Так ведь они из одного города! — сказала Бьянка. — О благе которого и печется господин Фьюлла.

— И оба — члены правления «Атлас Индастриен»?

— Члены чего? — нахмурилась Бьянка.

Она не знала.

Я обнял ее за плечи. Бьянка прижалась ко мне, ее пальцы ласкали мой затылок.

Это могло бы иметь продолжение.

Но мной овладела сильная тревога. Люди не угрожают друг другу беспричинно. Члены правления «Атлас Индастриен» могли скрываться за бронированным люксембургским правом. Но Бобби и Жан-Клод работали на Артура Креспи.

Я поднялся, опираясь на кровать. Мой смокинг валялся на полу, ботинки в грязи, на смокинге — следы рвоты. Я запихал его в мусорную корзину. Затем с трудом натянул брюки и рубашку и сунул ноги в грязные ботинки. Бьянка смотрела на меня своими большими, полными полночной синевы глазами, сиявшими на загорелом лице. Я не люблю, когда смотрят, как я одеваюсь.

— Что ты делаешь? — спросила она.

— Ухожу.

«Нам это еще больше понравится, когда займемся малышкой Фрэнки», — звучало у меня в ушах. Я твердо решил отправиться в уединенное местечко, где мне нечего будет выяснять, где я смогу молчать и Фрэнки будет жить в безопасности со своей матерью, пока для нее не придет время вернуться в Оксфорд. Я поднял телефонную трубку и вызвал такси.

— Ты вернешься во Францию? — мягко закинула пробный шар Бьянка.

— Нет.

Бьянка вздрогнула, словно я ударил ее, и понурилась так, что я не мог видеть ее лица. Я почувствовал минутное раскаяние.

— Никому не говори, куда едешь. Это самый надежный способ обезопаситься, — мягким, сочувствующим тоном посоветовала Бьянка.

— Я и не собираюсь.

Она снова улыбнулась, но слезы все еще текли по ее лицу.

— Включая меня, — сказала Бьянка.

— Разумеется.

— Я подвезу тебя.

— Не надо.

Бьянка поцеловала меня в щеку. Я задержал ее на мгновение. Затем повернулся, вышел из комнаты и спустился по ступенькам вниз. Утро было жарким, небо — чистым.

Отель стоял на тенистой покрытой клинкером[34]улице.

— Где мы находимся? — спросил я девушку-регистратора.

— На авеню Марлоу.

— В каком городе?

Лицо девушки было цвета теста. Она взглянула на мою грязную одежду и презрительно фыркнула:

— С утра были в Саутгемптоне.

Я доехал на такси до автомобильной стоянки у паромной переправы, забрался в свой «БМВ» и направился на запад.

Тело мое было липким от грязного пота. А голова представляла собой внутри куда более бедственную картину, нежели снаружи. Я был отравлен, истощен и покрыт кровоподтеками, оттого что дружки Артура Креспи швырнули меня на настил понтона.

Но беда была не в этом.

А в том, что всякий раз, вспоминая о случившемся накануне вечером, я ощущал слабость в желудке, пот выступал на моих ладонях и ледяные мурашки пробегали между лопатками, словно порывистый ветер с дождем и снегом по озеру.

Беда заключалась в том, что меня напугали.

«Держись подальше. Никому не говори, куда направляешься». Поскольку стоит проявить хотя бы чуточку любопытства в делах, которые тебя интересуют, и они силой вольют джин в твою дочь, а затем убьют ее.

Я отправился прямо в Пултни.

Это достаточно спокойное место, чтобы чувствовать себя в безопасности. Гавань защищает своими гранитными руками обитающие в ней станки рыбацких лодок и маленьких яхт. С макушки западного волнолома спасательная станция наблюдает своим благожелательным оком за ходом дел. Над гаванью и набережной ярус за ярусом высятся дома, теснясь друг к другу в поисках тепла и безопасности.

Моя квартира находится в центре поселка, окна ее смотрят на набережную. В «Русалке» горели фонари, а от находящегося в противоположном конце набережной яхт-клуба доносились взрывы хохота. Я повернул ключ в замке, отпихнул в сторону груду почты, скопившейся под почтовым ящиком, и вошел.

В квартире стоял такой запах, какому там и следует быть, если окна не открывались почти две недели. Квартира состояла из одной большой комнаты с печью и террасой, кухни и трех спален, из которых использовалась лишь одна, разве что Фрэнки приезжала погостить. Когда это случалось, весь дом наполнялся ее друзьями, которые пили мое вино, играли на моем фортепьяно и спорили на моих диванах. Как было бы здорово, если бы все они находились здесь сейчас!

Но никого не было. Лишь фотография яхты «Фрея», кровать, телефон и картина Уоллера... Я закинул в комнату свои вещи, открыл окна и раскупорил бутылку бургундского.

За окнами затаились убийство, произвол и люди, способные растерзать ваших детей, чтобы продолжать делать деньги. Мир за окнами был страшен.

Почти так же, как и думы, терзающие изнутри.

Я выпил стакан бургундского словно микстуру, затем повторил. В незашторенном окне я мог видеть свое отражение: долговязый, худощавый, небритый, обгоревший на солнце человек с темными мешками под глазами развалился на диване. Олицетворение покоя? Олицетворение ужаса? Я не желал быть олицетворением чего бы то ни было. Я жаждал превратиться в ничто, чтобы никто не причинил вреда моей дочери. Я позвонил в квартиру Джастина в Лондоне. И, услыхав голос автоответчика, сказал:

— Я нездоров. Пригоню твою машину, когда в другой раз приеду в Лондон.

Задернув шторы, я вытащил шнур телефона из розетки, допил вино и бросил бутылку в камин. Затем отправился в спальню, растянулся на влажных, пропитанных солью гавани простынях и заснул тревожным сном.

Когда я проснулся, за окном пламенело солнце. Кто-то колотил в дверь. Я повернулся в постели и натянул на голову одеяло.

— Мик, это ты? — донесся крик через прорезь почтового ящика.

Я вскочил, набросил халат, пробрел по светлым доскам гостиной к двери и открыл. На пороге стоял худощавый мужчина с прядями темных волос над загорелым лицом. Судя по виду, он не спал пару недель.

— Неужели я разбудил тебя?! — удивился мужчина.

— Чарли, — сказал я.

Семья Чарли Эгаттера выводила яхты из Пултни с тех стародавних пор, которых уже никто и не помнит. Чарли был конструктором судов, довольно хорошим: его имя постоянно было на слуху в яхтенных гаванях от Тасмании до Анкориджа. К тому же Чарли являлся консультантом верфи «Яхты Сэвиджа».

— Не найдется ли у тебя чашки кофе? — спросил он.

Я попросил его поставить чайник. Через большое балконное стекло в комнату вливалось солнце. Снаружи шумы набережной разрастались до грохочущего гула, обычного для переполненной гавани юго-западной Англии. Он был привычен и ему следовало бы оказывать на меня воздействие своеобразного успокаивающего бальзама для опустошенной души. Но он лишь мешал мне изолироваться от внешнего мира.

Я натянул джинсы и рубашку из имеющейся в шкафу одежды, пришел на кухню. Там Чарли с огорчением на лице созерцал кофейник.

— Молоко прокисло, — сообщил он.

— Будем пить черный кофе.

Я поставил блюдца и чашки на поднос, и мы отправились на балкон. В воде гавани прыгало солнце. Лодки для ловли омаров были окружены виндсерфингами. В глубине гавани скучились шесть крейсерских яхт.

— Я слыхал, у тебя были трудности с «Арком»?

— Можно и так сказать.

Мне хотелось думать о Пултни, позволяя обычным вещам наполнять глубокую пропасть, что разверзлась предо мной.

— Что случилось?

— Негодный кингстон. Он сломался в пути.

Я не хотел говорить об этом.

Но Чарли был не из тех, кого легко отвлечь.

— Сломался?

Расселина, ничем не заполняемая, зияла предо мной. Когда я поставил кофейную чашку обратно на блюдце, она клацнула словно кастаньета.

— Электролиз, — объяснил я.

— Но как, черт побери, это произошло?

— Кто-то пытался организовать несчастный случай, желая потопить яхту, чтобы подать исковое заявление по страховому полису.

— А, — понимающе протянул Чарли. У него были темные умные глаза. — И ты знаешь кто?

— Да.

— И каким образом?

— Нет, — сказал я. И сунул руки в карманы джинсов, чтобы Чарли не заметил, как они дрожат. — И меня это не интересует, черт возьми.

Он нахмурился и спросил:

— Ты уверен?

— Сложное положение, — объяснил я. — Игра мерзких интересов.

— Вот оно что!

— А теперь, — начал я, — видишь ли, я слегка не в себе. У тебя же, я уверен, впереди занятой день и много дел...

Чарли, не глядя на меня, допил свой кофе.

— Что ты сделал с собой? — спросил он.

— Пьянство проклятое, — как мне показалось, довольно умно объяснил я и усмехнулся. Я ощущал вкус железа между зубами, горло все еще саднило от джина. «Нам это еще больше понравится, когда займемся малышкой Фрэнки», — обещали они.

— Ну ладно, — сказал Чарли и встал. Его глаза равнодушно смотрели на меня. — Да, не знаю, нуждаешься ли ты в чем-нибудь. Но если это так, тебе известно, где я живу.

— Спасибо, Чарли, — поблагодарил я, пытаясь изобразить улыбку.

Она не убедила ни меня, ни его. Когда Чарли уходил, я подбирал с пола письма, чтобы создать впечатление, будто я намереваюсь поработать. Потом закрыл за ним дверь, накинул на нее цепочку, бросил письма в корзину для бумаг и снова отправился в постель.

Я знал Чарли добрых пятнадцать лет. Он объявился в Вест-Индии на яхте, которую сам сконструировал. Когда Чарли вернулся в Англию, я навестил его и он убедил меня купить на оставшиеся деньги эту квартиру на набережной. Она расположена над его конструкторским бюро, и это было замечательное вложение капитала. Я работал с Чарли, участвовал с ним в гонках. Он был тверд как скала. И если был кто-то, с кем я мог бы поделиться трудностями, так только с ним.

Но я не мог делиться ни с кем, поскольку при одной лишь мысли об этом ощущал вкус железа и джина и слышал мурлыкающий голос:

«Нам это еще больше понравится, когда займемся малышкой Фрэнки».

Одетый, я лежал на кровати, прислушиваясь к нарастающему гулу набережной и крикам чаек. Я пытался сосредоточиться на птицах, парящих в бризе в ясном солнечном свете. Но всякий раз, когда я думал о чайках, глубокая пропасть разверзалась передо мной и я начинал падать в нее.

Я забылся в полусне, мучимый истерзанной печенью и больной совестью. Во сне я увидел себя, дрожащего как осиновый лист, шарахающегося от теней, отчаявшегося доверять кому-либо, потерявшего самообладание. И я как бы понимал, что напоминаю себе кого-то. Я знал, кого именно.

Я напоминал себе Тибо Леду и покойного капитана Спиро Калликратидиса.

Глава 22

Когда я проснулся, уже стемнело. Я приготовил кофе, съел полпакета рыбных палочек, оставленных в морозильной камере Фрэнки, когда она была здесь последний раз. Ночью лучше, чем днем. Натянув спортивную куртку и бейсбольную кепочку, я вышел на улицу.

Мой велосипед стоял в сарайчике с обратной стороны коридора. Я скатил его по ступенькам на отшлифованные гранитные булыжники набережной. Из «Русалки» высыпали на улицу выпивохи, а столики на террасе яхт-клуба заполнились людьми в продуманно-небрежной одежде, приобретенной в лавках на Ки-стрит. Я надвинул на глаза козырек кепочки, вжал голову в плечи и повел велосипед мимо тыльной стороны яхт-клуба вверх, к Йелм-Хилл, где не было пивных и людям нечего было делать в вечернее время. Пешком преодолев подъем улицы, я снова сел на велосипед и закрутил педалями.

Я ехал без определенной цели, сам не зная куда. Просто не мог больше спать, но нуждался в темноте и одиночестве. А потому предоставил ногам везти меня куда им вздумается.

Я продвигался на восток сначала по узким извилистым улочкам. Свет от велосипедного фонарика рыскал по деревянным изгородям, одна-две собаки залаяли на меня со двора какой-то фермы. Затем я направился с холма вниз, к морю, до самого горизонта отливающему металлическим блеском. Вблизи него в матовой неотражающей тьме сияла гроздь ртутных ламп. Посвистывали спицы велосипеда, влажный воздух обтекал мое лицо. Меня притягивали огни ламп на болотах вдоль устья реки Поул.

Гудрон сменился гравием. Справа появился большой щит-указатель. Он не был освещен, но я наизусть знал, что там написано: «Новый портовый бассейн Пултни» и «Производства предприятий яхтенной гавани». А ниже располагались более мелкие надписи: «Свечное производство Невилла Спирмена», «Многокорпусные суда Диксона». И — «Яхты Сэвиджа».

Я продолжал крутить педали. Мимо пронесся автомобиль, из которого донеслось стереозавывание Дефа Леппарда. В прошлом году предприятия выкупили портовый бассейн у Невилла Спирмена, тут же удвоив арендную плату за места стоянки судов. Власти Пултни заявляли тем самым, что только члены правления компании да торговцы наркотиками могут позволить себе держать там свои яхты. Миновав главные ворота, сквозь ослепительный блеск голубых ламп, я направился к огороженной проволочной сеткой площадке; на фоне неба неясно вырисовывался большой, в металлическом корпусе, эллинг.

На протяжении пяти лет утром и вечером я проделывал этот путь. Сейчас мне требовалось изловчиться: левой рукой нащупать висячий замок, а правой — вставить в него ключ. От «Яхт Сэвиджа» осталось одно лишь название. Я уже не был уверен, что хочу войти.

Но сила притяжения есть сила притяжения. Открыв замок, я запер за собой ворота и вошел. Когда-то здесь, на вершине слипа, стоял «Аркансьель», играл «Серебряный оркестр», сюда приезжал французский посол. Теперь же лишь каркас «Хиллиард», словно дохлая свинья, валялся в углу. Скрип велосипедных спиц эхом отражался от рифленой металлической стены эллинга — черной громады, излучающей мрак. Я открыл его дверь и вошел.

Электричество еще не было отключено. Флуоресцентные лампы жужжали, заливая пространство мертвящим светом. Следствием пятилетней работы были кучи мусора от старых лесоматериалов, куски металлической защитной обшивки, контейнеры со смолой в углу. Когда-то здесь одновременно трудились тридцать человек, сооружая три яхты, и пообедать можно было только на полу.

Сунув руки в карманы, я прошел в офис. Здесь когда-то сидели мы с Мэри Эллен, обдумывая, как получить больше заказов, нанять побольше людей, заработать побольше денег, чтобы вложить их в постройку самых лучших и быстроходных яхт.

Сейчас в офисе остались два письменных стола, сейф для документов и компьютер. В отличие от эллинга здесь был полный порядок. Рядом с чайником на кухонном полотенце стояла перевернутая вверх дном кофейная чашка Мэри Эллен, а стул стоял точно напротив журнала регистрации заказов. Мэри Эллен была женой старого морского волка.

Я сел перед компьютером и щелкнул переключателем. Экран ожил янтарными символами на черном фоне. На нем высветился перечень писем и дат их отправления: письма клиентам в ответ на полученные от них благодарности, затем письма предполагаемым клиентам, выражающие вежливое сочувствие в связи с тем, что яхты, которые мы обсуждали, к сожалению, не планируются быть построенными. За ними следовали письма в банк. И столь же много — Тибо. Последним в этом перечне было «Приглашение» на церемонию спуска «Аркансьеля» на воду. Установив курсор на его позицию, я вывел на экран содержание письма: «Яхты Сэвиджа» и Тибо Леду приглашают вас на церемонию спуска на воду яхты «Аркансьель».

Был и список гостей: вся пресса, имеющая отношение к парусному спорту, куча яхтсменов-знаменитостей, множество жителей Пултни, рабочие, прихлебатели и члены моей семьи. Тибо и Ян десять дней провели здесь, отрабатывая последние детали.

Вот в это время кто-то и выкинул трюк с кингстоном.

Список приглашенных был словно истертая надгробная плита. В нем обитали призраки «Серебряного оркестра» Пултни, аплодисментов толпы, скрипа и соскальзывания спусковых салазок яхты. Но призраки не могут общаться с живыми людьми. В эллинге стояла глухая тишина, нарушаемая лишь мерным гудением компьютера.

Зазвонил телефон.

Его звуки, эхом отражаясь от стальных рифленых стен, нарастали, пока не зазвенел весь эллинг.

Я поднял трубку только после четвертого звонка.

— Кто это? — спросили на том конце провода.

Голос принадлежал Мэри Эллен.

— Я.

— Наконец-то отыскала тебя, — сказала она. Ее голос звучал оживленно и небрежно, она отлично владела собой. — Куда только не звонила. Что ты там делаешь?

— Работаю, — сообщил я. Настаивай на этой версии.

— Не предполагала, что там еще есть что делать.

Эта фраза должна была окончательно убедить меня в том, что Мэри Эллен в порядке. Ход был, однако, неловкий. Он заставил меня предположить, что, возможно, она сама обеспокоена.

— Молодец, что сообразила, где я.

— Я торопилась. Джастин сказал, что ты, возможно, там. Слушай, Знаешь ли ты некоего Лукаса Бараго?

Телефонная трубка в моей руке вдруг стала скользкой.

— Бараго?

— Парень вчера неожиданно объявился здесь. Хотел, чтобы Фрэнки отправилась на яхте во Францию. Он красив, невысокого роста, грубоватый.

— Она, конечно, не поехала с ним. Ведь не поехала же?!

— Разумеется, поехала. Разве можно указывать Фрэнки, что ей делать?! В этом отношении она вся в тебя. Фрэнки сказала, что он добрый. Что знаком с тобой. Что у них произошло нечто вроде ссоры, но Лукас хочет получить еще один шанс. Я подумала, что, если она развлечется с кем-нибудь, это может помочь ей преодолеть разрыв с Жан-Клодом. И посоветовала Фрэнки обдумать это предложение. А когда вернулась из офиса, ее уже и след простыл. — Мэри Эллен сделала паузу. О флуоресцентные колбы под крышей бились мотыльки. — Ты меня слушаешь?

Я следил за мотыльками. И ощущал во рту вкус стали, а в горле — пламень неочищенного джина. «Нам это еще больше понравится, когда займемся малышкой Фрэнки»...

— Эй, Мик! — не поняла моего молчания Мэри Эллен.

— Я слушаю, — проскрипел я, словно ржавая дверная петля.

— Куда они могли направиться?

В голосе Мэри Эллен чувствовалось волнение. Несмотря на ее внешнюю сдержанность, она была явно встревожена.

— Думаю, она познакомилась с Бараго в Ла-Рошели.

— Ты намерен вернуться туда?

Если я подниму шум или устрою суматоху, Жан-Клод и его дружки прихлопнут Фрэнки, как комара.

— Не думаю.

— О! — Мэри Эллен отчаянно хотела попросить меня об одолжении. Но подобные просьбы были моей прерогативой. — Да, так если ты... все же отправишься туда, то сможешь навестить ее. Посмотреть... довольна ли она, получила ли то, что хотела. Ты понимаешь?

— Спасибо, что сообщила мне.

— Просто подумала, что ты захочешь быть в курсе, — с деланной бодростью пояснила Мэри Эллен.

Я тщетно пытался придумать, что бы такое сказать. Фрэнки была главной связующей нитью между мной и Мэри Эллен на протяжении семнадцати лет. Теперь она покидала нас, следуя своей собственной дорогой. Фрэнки оставляла меж нами трещину, которая требовала заполнения. Оба мы желали ликвидировать ее, но никто из нас не знал, как это сделать.

— Ты дашь мне знать? — спросила Мэри Эллен.

— Разумеется.

Я повесил трубку, выключил компьютер и свет, сел на велосипед и отправился обратно в городок. Я ехал медленно: не потому, что устал, хотя так оно и было, и не потому, что нервничал, хотя и это тоже имело место. Я ехал медленно оттого, что в этой темной ночи ничего не происходило и мне хотелось, чтобы так продолжалось как можно дольше. Я страшился очередного события, подобно человеку, который выбросился из окна и, несясь сквозь мрак и тишину, вероятно, жаждет, чтобы падение длилось вечно, дабы не наступило неизбежное приземление.

Поставив велосипед в сараи, я очень тихо открыл дверь и вошел в квартиру. Я сел на стул, дыша насколько возможно спокойно, не двигаясь, поглощенный одной мыслью: «Нет Фрэнки».

Одно дело — свыкнуться с фактом, что Фрэнки вырастет и уедет, начав самостоятельную жизнь. Неизбежность разлуки нарастала все эти семнадцать лет. Предполагалось, что это будет постепенный процесс. Но Жан-Клод с дружками превратил сто в насильственную ампутацию.

Так я сидел, пока за окном не забрезжил серый рассвет и в тишину не вонзился рев дизельного лодочного мотора. Мне следовало бы подремать, поскольку второе дело — это правильное восприятие реальности. Я поднялся, негнущийся, как доска, и сварил побольше кофе.

А когда заглянул в свою память, обнаружил там Мэри Эллен. «Если ты все же отправишься туда, то сможешь навестить Фрэнки. Посмотреть, довольна ли она, получила ли то, что хотела. Ты понимаешь?»

То, что Мэри Эллен говорила в подобном тоне, означало признание: она чувствует, что что-то не так. Хотя именно я всегда оказывался тем единственным человеком, который был не прав в отношении Фрэнки, а уж никак не она. Это и являлось камнем преткновения в наших взаимоотношениях.

Ничто не сближает так, как дети.

Я не мог отправиться на поиски Фрэнки: в этом случае люди, у которых она находилась, причинили бы ей вред. Но и бездействовать я тоже не мог.

Пустота наполнялась чем-то. Воспоминаниями о Фрэнки и надеждой, что она жива. Нет ничего хорошего и том, чтобы напиваться, как Калликратидис, или скрываться, как Тибо. Первый — мертв, а где второй — одному Богу известно. Калликратидис подвел на «Поиссон де Аврил» двух человек. Как акционер «Трэнспортс Дренек», Тибо причастен к смерти Калликратидиса и гибели двух этих матросов. Тибо к тому же, вероятно, что-нибудь знает об «Атлас Индастриен», о своих сочленах в правлении «Транспорте Дренек»...

Фрэнки... Нетерпение все понять и действовать разгоралось. Оно отодвинуло страх в сторону. Я познакомил Фрэнки с Тибо и считал своим долгом перед Мэри Эллен предпринять что-нибудь. Потому что я был единственным человеком, который может вывести на Жан-Клода.

Я поднял телефонную трубку и набрал номер верфи Джорджа в Ла-Рошели.

— Как «Аркансьель»? — спросил я.

— На плаву.

— Тибо не появлялся?

— Нет. Слушай, мне необходимо снять с себя заботы об этой яхте. Фьюлла неожиданно объявился на «мерседесе» и оплатил счет наличными. У него были новые неприятности с его предприятием, там, на Олероне, при попытке подкупить проектировщика. Теперь он преследуется судебным порядком за коррупцию.

В размышлении о старом человеке, улыбавшемся Креспи за столом танцевального зала во «Флотилии», я думал и о Бьянке, которая, похоже, была в дружеских отношениях с Фьюлла, но ненавидела Креспи.

— Ты видел Бьянку? — спросил я.

— Да, она была с Фьюлла, — сказал Джордж таким тоном, как если бы не желал далее обсуждать эту тему. — Когда ты приедешь и заберешь яхту?

— Я устрою, чтобы ее забрали.

Стараясь не думать о джине и металлических брусках, я принял душ, побрился, надел свежую рубашку и холщовые темно-синие брюки. Затем позвонил Чарли.

— Как ты? — спросил он.

— Лучше, — ответил я. Хотя слово это никак не соответствовало сложившимся обстоятельствам, оно оказалось единственным, которое я смог придумать. — Не знаешь, кто-нибудь собирается во Францию?

— А как насчет парома?

— Не люблю паромы.

— Приходи к обеду в пивную. Увидимся там.

Я не любил шума пивной. Там наверняка будет полно народу и множество глаз. Но объяснить это Чарли так, чтобы он не счел меня сумасшедшим, было трудно. И потому я сказал:

— Отлично.

«Русалка» была местом, избежавшим худшего из опустошений, нанесенных Пултни туристами. За выставленными на тротуар столиками сидела в светлых костюмах для виндсерфинга привычная группа процветающих суперменов, поправляющихся экзотическим легким пивом. Внутри бара бросались в глаза сигаретно-желтый потолок, бочонки у дальней стены и доходящие до икр морские кожаные ботинки на ногах суперменов. Чарли сидел в углу и разговаривал с белокурым мужчиной, в котором я узнал Чифи Барнза, отца Дика Барнза — электрика верфи «Яхты Сэвиджа», отставного старшину спасательной шлюпки Пултни. Я взял «Феймос Граус» для Чарли и пинту «Девениш» для Чифи.

Глаза Чифи пронзительно голубели на фоне его словно выточенного из дуба лица.

— Весьма огорчен известием о плохих делах верфи, — сказал он.

— Сожалею, что не смогли обеспечить люден работой.

— Дик вернулся в море, — сообщил Чифи. — Самое лучшее место для него. А потом, эти яхты вообще — только развлечение.

— Чифи полагает, что тебе следует основать верфь для постройки яхт и трехдюймового дуба на дубовых каркасах семь на пять, с поясами наружной обшивки из железнодорожных рельсов, дабы придать им немного жесткости, — пошутил Чарли.

— Поучаешь самого Мика? — не горячась, парировал Чифи. — На этом покидаю вас.

— Я поразмышлял, — сказал Чарли. — У меня сейчас яхта на ходовых испытаниях. Ей требуется проба сил. С тобой поплывет Скотто Скотт и еще двое парней. Отчаливаете вечером. Они высадят тебя в Ла-Рошели. Тебе это требуется?

Я молчал дольше, чем необходимо, чтобы выпить глоток пива. Чарли созерцал меня своими циничными глазами.

— Это было бы чудесно, — сказал я.

Я знал, что мои слова прозвучали натянуто. Потому что это было чудесно лишь с одной стороны. Такая открытая поездка — самый быстрый способ оказаться в Ла-Рошели. Но если кто-нибудь увидит, что я приехал, может создаться впечатление, что Майкл Сэвидж снова сует нос в чужие дела.

И когда я вновь глотнул пива, во рту надолго обосновался привкус металлического бруска.

— Моту я еще что-нибудь сделать для тебя? — спросил Чарли.

— Ты уже много сделал.

— Спасибо, — сказал он, словно бы это я оказал ему услугу.

Я вернулся домой и снова позвонил Джорджу.

— Я сам еду, чтобы забрать «Аркансьель».

— Слава Богу! — воскликнул он. — Нам так нужно это место. Я поставлю яхту на буй близ Сан-Мартен-де-Ре.

Я позвонил и Мэри Эллен.

— Отправляюсь в Ла-Рошель, чтобы забрать яхту.

— Будь начеку, — сказала она.

— Так и собираюсь, — выдавил я пересохшим горлом. Мы положили трубки.

Бросив в сумку кое-какую одежду, я почувствовал себя лучше. Любое решение лучше бездействия.

«Глупец, — услышал я тоненький внутренний голосок, — вспомни металлический брусок, джин и чувство ужаса». Но на такого советчика, как внутренний голос, легче всего не обращать внимание.

В шесть часов я перекинул сумку через плечо и на велосипеде спустился к портовому бассейну.

Скотто Скотт, крупный новозеландец, сыпал проклятиями у лебедки на большом, быстроходном на вид кече для морских путешествий, пришвартованном с наружной стороны понтона. Я закинул на борт свою сумку и помог Скотту заправиться водой. Еще пара человек тащилась по понтону, толкая перед собой коляски с едой и напитками. С такими запасами мы могли бы отправиться в превосходное недельное плавание.

В семь часов я дал судну задний ход, вывел его с места стоянки и направил в широкое коричневое устье реки Поул. Дул бриз. Скотто и я на глазок поделили между собой отрезки пути. Яхта накренилась, за кормой появился бурун. Берег остался позади. Опустилась ночь.

* * *

Три дня спустя мы мчались в приливной волне, и серый перст маяка «Балеин» мигал нам в затылки, а комок в моем горле достиг размеров футбольного мяча. Прогноз погоды на период от десяти вечера до шести часов утра предупреждал о надвигающемся шторме. Но нас это не тревожило. Потому что там, слева по борту, в молочно-зеленой воде были видны два перевернутых черных конуса на южном ярко-красном буе у подхода к Ла-Рошели.

— Тебе знаком этот путь, — сказал Скотто. — Заводи яхту в портовый бассейн.

Я сглотнул комок, и мы вошли.

Глава 23

— Старая гавань, — сказал Скотто.

За фок-штагом поднимались серые каменные цилиндры башен. Впереди, справа по борту, ощетинился мачтами «Минимес». В прибрежных водах плавало немало яхт: люди проводили вечер на воде, пока не надвинулся шторм.

— Сначала высадите меня, — попросил я.

Скотто оборотил ко мне свое крупное озадаченное новозеландское лицо и сказал:

— Ну, конечно. Где, кэп?

Мы повернули влево и прошли под мостом этой словно застывшей в шаге между материком и островом Ре белой бетонной многоножкой. Потребовалось добрых три часа, чтобы поравняться с Сан-Мартен.

— Вот он! — воскликнул Скотто.

Да, это был «Аркансьель», поставленный на буй; он легко, словно перышко, сидел на воде. Я подхватил свою сумку и перекинул ее через плечо. Люди Джорджа так отполировали корпус «Арка», что закатное солнце отражалось от него оранжевыми бликами.

«Красивая яхта, — подумал я. — Несмотря что моя». Порыв ветра принудил ее фалы звучать, как расстроенные куранты.

Когда мы приблизились к яхте, она выглядела большой, крепкой и надежной: шестьдесят футов материального доказательства, что Мик Сэвидж не так бесполезен, как ему кажется. Я ухватился за вант, перепрыгнул на палубу «Аркансьеля» и спустился в кокпит, помахав Скотто рукой. Затем сунул ключ в замок люка.

Ключ не желал поворачиваться.

Я пару раз стукнул по люку. Крышка его немного подалась, и я понял, что люк открыт. «Паршивец Джордж», — подумал я. Сработало чувство безопасности воспитателя детского сада. Я поднял крышку, спустился в каюту и швырнул сумку на койку.

Возвращение на яхту сравнимо разве что с приездом домой, в особенности если судно принадлежит вам и счет его ремонта оплачен. С минуту я постоял, восхищаясь работой, проделанной людьми Джорджа: лак сверкает, чистые сухие инструменты лежат на своих местах, все сделано по первому классу. Даже запаха топлива нет. Правда, кто-то оставил на плите кофейник, но верфь есть верфь.

Я потянул крышку и закрыл люк. Мимо прошел моторный катер, и палуба закачалась под ногами, на печке загремел кофейник. Я поднял его. Он был еще теплый. Что-то хлопнуло позади меня. «Незакрепленная доска», — подумал я. Но затем услыхал щелканье задвижки и понял, что это отнюдь не разболтавшаяся доска, а основная дверь. Причина теплоты кофейника дошла до меня, словно поезд врезался в ребра. Я быстро обернулся.

При этом что-то пролетавшее возле моей головы врезалось в нее повыше левого уха и разлилось во мне невыносимой болью. Свет из окошек в потолке капитанской каюты окрасился в кроваво-красный цвет. Колени мои подкосились, и я с грохотом рухнул на палубу, ткнувшись лицом в усыпанный песком лакированный остролист настила.

Мой мозг издавал мощное электрическое гудение. Кофейник был теплым, а на настиле — песок: это значит, что кто-то проник на яхту и скрывается в ее передней, носовой части. Я сознавал, что мне следует чего-то опасаться, но никак не мог сообразить чего, потому что слишком яркий кроваво-красный свет заливал глаза, а голова раскалывалась от боли.

Я закрыл глаза. Боль стала раскручиваться, как большой пропеллер. За каютой кто-то что-то говорил, ноя не понимал, что именно, поскольку не мог различить слов из-за гудения в ушах. «Ошибкой было приезжать в Ла-Рошель», — твердил мой внутренний голос. Позволив мыслям расслабиться, я погрузился в ожидавшую этого угрожающую тьму.

Что-то мокрое ударило меня в лицо. Глаза открылись. В них хлынул свет и соленая вода. Я поморгал. И первое, что увидел, — ведро. Мои глаза сфокусировались на человеке, державшем его.

— Экая бестолочь! — сказал Тибо Леду. — Я едва не убил тебя.

С невероятным, болезненным усилием я поднялся на дрожащие колени и с трудом забрался в штурманское кресло.

— Какого черта ты здесь делаешь? — спросил я.

— Не волнуйся.

Сквозь электрическое гудение в голове пробирались воспоминания. Жан-Клод и все остальные, кто разыскивал Тибо. Это те же самые люди, которые удерживают Фрэнки. Нет оснований полагать, что они отступились от поисков Тибо. Он был не в том положении, чтобы говорить кому-либо: «Не волнуйся». Да и сам я тоже.

— Не будь так глуп, — сказал я.

— Рад видеть тебя. Нам надо поговорить.

— Тогда давай поговорим.

Гул перешел в пульсацию, словно дизельный двигатель снова заработал в моем черепе.

— Не здесь, — сказал Тибо.

Я плохо видел. Он был одет в спецодежду с капюшоном и подстежкой из стекловолокна. Его лицо было землисто-серым, как у человека, долгое время проведшего без солнечного света.

— Нам следует уйти отсюда. Возможно, кто-то видел, как ты приехал.

— Уйти куда? — спросил я.

— В море.

— Но было штормовое предупреждение.

— Не может быть, — сказал Тибо. — Мы выйдем в море. Я сидел в подвале на острове Ре, потом вдруг увидел эту яхту на буе. Мы отправляемся сейчас, или я сойду с ума.

Тибо натянул на голову капюшон комбинезона и поспешил на палубу. Я был слишком слаб, чтобы последовать за ним.

Завелся двигатель, хлопнуло швартовочное кольцо. Тибо спустился вниз, сунул голову в плексигласовый свод и схватил дистанционное управление автопилотом.

— Я тебе покажу, — сказал он и улыбнулся своей знаменитой улыбкой.

Я слишком плохо себя чувствовал, чтобы меня могли успокоить улыбки кинозвезд. Положив голову на покрытые новыми свежими чехлами подушки, я закрыл глаза.

Когда же пришел в себя, то не мог понять: час я проспал или всего минуту. Но небо за сводом из серого стало черным, так что прошло, должно быть, больше, чем одна минута. В носовой части яхты прогрохотала цепь, затем послышалось скольжение троса. Я ощутил, как «Аркансьель» в секундном свободном дрейфе откинулся назад. Затем мачта его двинулась в противоположном направлении и судно, с завывающим в его вантах ветром, на килевой волне напоминало детскую лошадку-качалку. Мы стали на якорь.

Тибо снова спустился вниз.

— Мы в безопасности, — сказал он. — Я вышел к маяку, делая вид, что направляюсь в море, а затем выключил навигационные огни, вернулся и стал на якорь.

— Где?

— Близ Сан-Мартен-де-Ре, немного дальше, чем прежде.

Ветер по-прежнему стонал в вантах. Высокие тона его свиста свидетельствовали, что он набирает силу штормового.

— Ветер юго-западный, порывы до восьми баллов, — сообщил Тибо. — Все в порядке. У нас отличное укрытие. Дать тебе аспирина?

Я проглотил таблетку. Немного полегчало; шум в голове перешел в глухой гул.

— Что ты здесь делаешь? — в свою очередь поинтересовался Тибо.

У меня не было настроения соблюдать формальности.

— Капитан «Поиссон де Аврил» мертв, — выпалил я. — Креспи расправился с ним.

Я наблюдал за Тибо.

Улыбка кинозвезды сошла с его лица. Оно побледнело, сразу осунулась.

— Ты пытался провести Креспи? Это его ты так опасаешься?

Тибо состроил нечто вроде жалкого подобия своей знаменитой улыбки.

— Ты о чем? — спросил он.

Я обеими руками сжимал голову, чтобы она не раскололась на две части, подобно шоколадному пасхальному яичку.

— Мне известно о твоих делах, — сообщил я. — Известно о «Поиссон де Аврил». Судно, которым владеешь ты и «Атлас Индастриен», затонуло. Оно было зафрахтовано одной из компаний «Атлас Индастриен». Два человека погибли, Тибо.

В верхнем свете его лицо выглядело изборожденным морщинами и безжизненным, как у мумии. Я был зол. В основном на самого себя. Тибо был старым другом, и я заглотил наживку, которую он мне подсунул.

— Два матроса и капитан. Кто заботится о коке и палубном матросе, когда поспешно покидает судно?! Все еще ожидаете денег, а? Ты и «Атлас Индастриен»? Все это ныне — предмет исследования «Ллойд»: Денежки не придут.

Тибо сидел, сжав голову обеими руками.

— Хорошо, — сказал он.

— Еще не все, — продолжил я. — Ты хотел, чтобы я поверил, будто не ты испортил кингстон «Арка». Ты говорил: моряк не способен на такое. Что ж, ты-то оказался способен. Вот почему ты так удивился, когда я неожиданно объявился в ресторане. Но затонула яхта или нет, а ущерб нанесен. Ты застраховал «Арк» в агентстве «Джотто», еще одной компании «Атлас Индастриен», и менеджер проглотил это, поскольку их линия поведения — не задавать вопросов, не слышать лжи. Но твоя идея не сработала. Потому что неожиданно появился Креспи и стал задавать вопросы. А когда выяснил что к чему, то хотел убить тебя, поскольку ты совершил два обмана там, где дозволен лишь один. Верно? Тибо не поднял головы от рук.

— Нет, — сказал он.

— Я слишком часто тебе верил, Тибо.

Он поднял голову и посмотрел на меня запавшими, отчаянными глазами.

— Ты не понимаешь, — сказал Тибо.

Я вскочил на ноги и схватил его за отвороты куртки, ощущая его дыхание, несвежее и слабое, как у старика. Я встряхнул Тибо. Это было нетрудно: мышцы, казалось, покинули его тело. И услышал собственный крик:

— Так объясни мне, ты, ублюдок!

Тибо кашлянул. Я отошел от него и сел. Голова раскалывалась. Мне стало стыдно, как будто я напал на больного.

— Ну что ж, хороши. Будешь слушать?

— Буду.

— Некоторое время назад мне понадобилась новая лодка: тримаран. Фьюлла сказал, что дела идут плохо, и урезал выплаты. Он познакомил меня с одним парнем. Я получил ссуду, чтобы построить новую лодку. Ссуда дешевая, деньги переводились с другого строительного объекта, легально или нелегально — это уже не моя забота. Они там получили кучу денег: государственные займы, ты понимаешь.

— Где «там»? — уточнил я.

— Лангедок-Руссильон. Городок называется Сен-Жан-де-Сабль. Город Артура Креспи.

— Вся соль была в том, что, когда они дают мне ссуду, я возвращаю часть денег посреднику, который получает ее для меня. И я построил лодку на их верфи.

— Ссуда Артура Креспи. Верфь Артура Креспи.

— Да. Во всяком случае, они строят эту лодку, она получается дорогостоящей, и я не могу позволить себе заплатить взятки. А другой мой бизнес идет не настолько хорошо. Я вымогаю деньги, я не могу пойти на то, чтобы распустить команду: они так преданы мне, что и я должен быть предан им. Мы вместе плаваем и вместе тонем. Как в цирке. Так вот, я имею деньги Креспи, но не могу уплатить ему.

И он сказал, что мы преобразуем этот заем в пай «Транспорте Дренек», поскольку это чистое удовольствие: причастность к компании такого честного человека, как я. И я подписал документы. А затем Креспи пришел ко мне и сказал, что судно затонуло, он заберет себе мою долю страховки, и таким образом ссуда будет выплачена. Я ответил, что мне не нравится эта история с потоплением судна. А Креспи намекнул, чтобы я не выражал своего неудовольствия, поскольку он может спрятаться за своей компанией...

— "Атлас Индастриен"?

— Верно. А я, сказал Креспи, отправлюсь в тюрьму. А когда выйду оттуда, то обнаружу: что-то стряслось и с «Аркансьелем». Так что я пораскинул мозгами. Ты знаешь: он застраховал «Поиссон де Аврил» через агентство «Джотто», еще одну компанию «Атлас Индастриен». И я подумал, что если застрахую «Аркансьель» в «Джотто», причем ниже того уровня, что региональный менеджер обычно проверяет с главным офисом, то «Арк» будет спасен, потому что, если Креспи потопит его, страхователи наверняка полюбопытствуют относительно частоты несчастных случаев с судами, застрахованными агентством «Джотто». — Тибо скорчил гримасу. — Я просчитался. Креспи ни перед кем не остановится.

Я подумал о Бьянке, проскочившей под носом «Уайт Уинг».

— Так вот, он предупредил меня, и я ринулся в бега. А затем узнал, что они уже организовали диверсию на «Арке» и едва не утопили тебя и Яна. Креспи вышвырнул меня из объединения и хочет, чтобы меня убили. Он не из тех людей, которых можно урезонить. Коли вы перешли ему дорогу, стало быть, должны умереть.

Тибо усмехнулся той усмешкой, от которой собеседника передергивает. Я уже видел у него подобную ухмылку и «Кракене», когда в результате чьей-то оплошности трапеция, на которой он висел, выскользнула из крестовины. Тибо упал в воду всего лишь в полудюйме от палубы. Если бы он врезался в настил, то разбился бы насмерть. Тогда Тибо вынырнул с такой же вот усмешкой и ничего не сказал.

Я вспомнил судно, которое преследовало нас в гонке «Бель-Иль», так как Креспи считал, что Тибо на борту, ощутил вкус металлического бруска и джина и подумал о Фрэнки с Жан-Клодом. Мы уже испытали немало рискованных случайностей с Креспи. Было бы глупо дожидаться очередных.

— Как ты понял, что они пришли за тобой? — спросил я.

— В день твоего прибытия они явились вечером в Мано-де-Косе и пытались запугать Бьянку. Она позвонила в ресторан.

— Ты доверяешь Бьянке?

— Разумеется, я доверяю ей.

— Почему?

— На протяжении трех лет она работала на меня. И все еще работает.

— Все еще?

— Я попросил ее забрать документы из Мано.

— Ты приказал ей спрятать их от меня?

Тибо повел плечами.

— Конечно.

— Но почему?

Тибо улыбнулся. Это была его прежняя улыбка, но искривленная болью.

— Ты парень, которому можно доверять, — сказал он. — Я всегда знал это. Но ты всегда поступаешь честно. Я же поступил плохо. И мне было стыдно.

Тибо, по сути, вернул мне яхту. Я же был близок к тому, чтобы подделать исковое заявление на выплату страховки и незаконно присвоить его чек. Не только Тибо испытывал чувство стыда.

— Стало быть, Бьянка все это время знала, где ты?

— Конечно.

— И сейчас знает?

— Разумеется.

Я посмотрел на него: сникшие плечи, понуренная голова, крупные загорелые руки лежат на коленях. На предплечье небольшая татуировка: обросший ракушками и водорослями якорь. Тибо — моряк. Одной из причин того, что он внушал доверие, была его надежность, присущая любому хорошему моряку. И как любой настоящий моряк, Тибо был к тому же простодушен. Я хорошо понял, как он впутался в этот сомнительный заем с расчетливым господином Креспи, а затем пустился в бега, пытаясь спасти свои лодки и преданную ему команду, в которой царил дух цирка «Кракен»: «один за всех и все за одного», и как распался этот «экипаж Леду» под бритвенно-острыми зубами волчьей стаи.

Порыв ветра пронзительно взревел в такелаже. Дождь плеснул в плексигласовый свод, и «Аркансьель» запрыгал на якоре, словно скакун на длинной привязи.

Что-то глухо ударилось о борт.

Должно быть, плавающее бревно. Но вслед за тем на палубе послышались шаги: перестук ботинок на кованых подметках. Я слышал их скрежетание по сизо-серому настилу.

Я поднялся и направился к трапу. Люк распахнулся. Моя голова все еще гудела, глаза приспособились к яркому свету в каюте. Наверху же завывал ветер и стояла такая темень, хоть глаз выколи.

Плечи мои сдавило, и я почувствовал, как меня выдернули из люка. Дождь и ветер хлестали в лицо. Я пронзительно закричал, вырываясь, но меня держали крепко. Их было двое, а у борта виднелось смутное очертание полужесткой надувной лодки.

— А, папаша Фрэнки! — воскликнул один. — Ты создаешь ей некоторые проблемы, тесть.

Голос принадлежал Жан-Клоду. Я не сразу понял, что он имел в виду. Когда же наконец сообразил, было уже слишком поздно.

— Поднимай, раз-два — взяли! — скомандовал Жан-Клод.

Сильные, они подняли меня мигом. Я тут же схлопотал удар по голове и ослабел. Пролетев по воздуху, я врезался в бортовой леер, изгородью опоясывающий борта яхты, и с такой силой ударился о палубу, что, казалось, из меня вышибли дух.

— Бай-бай, — сказал Жан-Клод. Из мрака высунулся его ботинок и пнул меня. Дыхание перехватило. Я заскользил под нижний бортовой леер. Руки мои слабо цеплялись за палубу. Левая нащупала трос, намотанный на катушку. И вновь удар ногой. Меня швырнули, как мешок с брюссельской капустой. Я стиснул рукой трос. Ботинок закатил меня под нижний бортовой леер.

Все еще сжимая в руке конец троса, я упал в море.

Вода была черна и холодна как лед. Она вышибла из меня жалкие остатки духа. Собрав последние силы, я вынырнул на поверхность и глотнул воздуха. Я видел габаритный огонек на топе мачты «Аркансьеля», покачивающийся в такт с судном. Я все еще сжимал в руке трос. Паника охватила меня. «Успокойся! — скомандовал я себе. — Держись! Спокойно подтянись через борт яхты. И разделайся с этими ничтожными подонками».

Сердце начало приходить в норму. Я стал двигаться, перехватывая трос руками. Он шел легко. Я ожидал, что трос вот-вот натянется, но так и не дождался: в моих руках оказался второй его конец, такой же свободный, как и первый.

Трос не был привязан.

Волна подняла меня, и я увидел габаритный огонек топа мачты уже в добрых пятидесяти ярдах, в большом черном море.

Я отпустил трос.

Бьянка знала, где мы.

Меня охватила настоящая паника.

Глава 24

Любой, кто в одиночку проделывал долгий путь в маленькой яхте по безбрежному морю, представляет себе возможное падение за борт. Сначала холодная вода полоснет по лицу и вы на мгновение замрете. Затем охватит паника: нельзя догнать яхту, уходящую на скорости в три узла, плывя со скоростью в один. И, наконец, вы смиритесь с безнадежностью, ожидая смерть.

Я отработал это все много лет назад, как род умственной вакцинации против совершения какой-либо ошибки. Я уже прошел через шок. Я выплюнул воду, скинул ботинки и решительно засунул панику под замок в уголке своего мозга и теперь рассекал воду во мраке ночи. Настало мгновение, когда мною должно было бы овладеть отчаяние.

Но этого не случилось. Напротив, меня охватила решимость выжить.

Мы стояли на якоре неподалеку от Сан-Мартен-де-Ре. Приливная волна будет сносить меня к мосту острова Ре. Дул сильный ветер, но море с подветренной стороны острова было все еще почти спокойным.

По крайней мере, оно выглядело таким с палубы яхты. Теперь же, когда моя голова торчала из воды, море казалось тревожно бурлящим. Все, что я мог видеть, — маленькие волны высотой в два фута, некоторые — с пенными гребнями, простирающимися во тьму словно спины воинственных животных. Когда волна поднимала меня, я мог видеть на юго-западе огни Сан-Мартен-де-Ре.

Я плыл против ветра.

И старался держаться в направлении огней. Но, сделав всего лишь три гребка, захлебнулся, волна хлестнула в глаза. Развернувшись, я барахтался в воде, пока не удалось восстановить дыхание.

Я представил себе карту. Наверху, к северо-востоку, в пяти милях в подветренную сторону находилась бухта Лагульон. Слишком далеко, чтобы плыть туда даже в спокойной воде. К тому же край ее, должно быть, лишен прикрытия острова Ре. И там, наверное, сильное волнение моря. Во мне нарастала паника. Вновь рот наполнился водой. «Плыви!» — приказал я себе. Плыть имело смысл лишь в одном направлении: в черную пустоту впереди, где волны сейчас бьются о бетонированные садки для мидий на берегу.

Я стартовал.

Плыть в подветренную сторону — все равно что идти таким же курсом под парусом: пропадает ощущение, что ветер вообще дует. Вы движетесь в чарующей области спокойного воздуха, и лишь наклон водяной пыли, бьющей в ваш затылок, напоминает, что произойдет, если повернуть назад. Схлопотать удар по голове ручкой насоса, ощутить жестокие пинки подкованным ботинком — не слишком подходящая тренировка для длительного заплыва. Я начал уставать, все нетерпеливей всматриваясь вперед, в темноту, выискивая признаки берега.

Но их не было. Зато показалось нечто другое. В отдалении, в глубине слева, вспыхивал и исчезал красный огонек. Мое сердце забилось четче и уверенней. Огонек снова вспыхнул и погас. Изменив курс, я направился к нему. Тут же ветер задул в мое левое ухо. Я опустил лицо в воду и упрямо поплыл брассом.

Начались мучения.

Все, что я мог слышать, это свое дыхание и бульканье воды. Во рту было горько от соли, в груди — больно от вдыхаемой водяной пыли. «Оставь это! — услышал я внутренний голос. — Держись на поверхности, плыви по течению. Что-нибудь да подвернется». Но я знал: ничего не подвернется, разве что легкие заполнятся водой. Я представил себе тело, лежащее вниз лицом на побережье у Кап-де-Вагу, — изо рта и ноздрей сочится вода: выпал из лодки, бедняга. И неизвестно, кто он.

Артур Креспи и Жан-Клод будут, конечно же, рады-радешеньки. Они, наверно, расскажут об этом Фрэнки.

Во мне разгорался гнев. Он пылал в моей сгущенной крови. Я продолжал упорно плыть.

Красный огонек передо мной бросал на волны красные плевки и снова исчезал во тьме. Он загорался на кошмарном расстоянии, этот огонек. Так далеко впереди во тьме, что мог оказаться и звездой на небе. Он плыл и перемещался в пространстве. Скрежеща зубами, я поносил его последними словами. Это помогало рукам совершать гребки, ногам — по-лягушачьи отталкиваться, а легким — вбирать кислород.

Хотел бы я знать, где Фрэнки. Возможно, что в Ла-Рошели, в десяти милях отсюда. «Да нет, — подумал я. — Жан-Клод сбежал с госпитальной койки под носом охранника в Ла-Рошели. Он, наверное, тайно вернулся в город с одной-единственной целью: высматривать Тибо. Или следить за мной».

В моих ушах звучали слова Тибо: «Разумеется, я доверяю Бьянке».

Ноги мои ныли. Мышцы норовили завязаться узлом. Так начинаются судороги. «Все, что тебе требуется, — подумал я, — это камнем опуститься на дно пролива Бретон. Прощай, мир!»

Красный огонек вновь дал вспышку и утонул далеко в небе. Теперь он был разве что чуть выше уровня глаз.

Я плыл.

Что-то происходило как раз под огоньком. На фоне мрака моря что-то смутно белело. Я оттолкнулся ногами, которых уже не чувствовал, испытывая головокружение, тошноту и боль во всем теле с головы до пят.

Красный огонек дал очередную вспышку. На этот раз он осветил вертикальные металлические распорки, покрашенные в красный цвет, и крупный номер, белый, как вода, что рокотала в ночи у основания этой штуковины. Большой газовый левосторонний буй.

Мне казалось, что прошло с полчаса, хотя минуло, вероятно, лишь три минуты. Минуты, наполненные прерывающимся дыханием, ревом воды и болью. Но вот рука моя коснулась перекладин буя и ухватилась за них. Очевидно, я кричал. Слишком много соленой воды было вокруг, чтобы утверждать это наверняка.

Буй представлял собой усеченный конус из красных металлических распорок с лампой на макушке. Вокруг основания конуса проходил выступ шириной в девять дюймов. Я дождался волны и втащил себя на выступ.

Это было замечательно. Некоторое время я наслаждался тем, что жив и выбрался из воды. Но ветер здесь дул очень сильно. Он швырял буй и разве что не при каждой волне захлестывал его водой. Красный свет пульсировал на моей промокшей одежде. Ветер выдувал из меня последние остатки тепла. Я стоял на выступе, стискивая руками распорки. Когда буй накренялся, я повисал на руках и сучил ногами, пытаясь зацепиться. Собирался полить дождь, и у меня не было перспективы удержаться.

Я услышал в воде какое-то постукивание, жужжание двигателя и поднял глаза. С наветренной стороны приближалось несколько навигационных огней: изумрудный — справа по борту, рубиновый — слева и белый — наверху. «Рыболовное судно», — подумалось мне.

Я видел крутую волну под его носом и гребень водяных брызг там, где она рассекалась. Кто-то непременно несет вахту там, наверху, в теплой рулевой рубке со стеклоочистительными щетками, радар и «Декка» светят в темноту своими зелеными отблесками, а снаружи висит на буйке паукообразная фигура, залитая красным светом.

Судно вышло на траверз, и буй поднялся на его волне. Оно скользнуло мимо, вспыхнув бортовыми иллюминаторами и ходовыми огнями. В тоне его двигателя я не уловил торможения. Я закричал, но мой крик оказался слабым, как «мяу» котенка.

Судно простучало мимо, направляясь к красным огням моста острова Ре.

Я перестал кричать и сосредоточился на том, чтобы удержаться. Я был слишком слаб даже для того, чтобы почувствовать себя несчастным.

Все шло именно так, как, несомненно, и рассчитывал господин Креспи.

Странные вещи стали происходить с моей памятью. Я увидел вереницу людей в порыжевших визитках и летних платьях, уже отслуживших свое, как на ирландской свадьбе; они отрекомендовывались мне, при этом касаясь меня рукой. Вместо того чтобы говорить: «Привет!», я говорил: «Прощайте». Там был и дядя Джеймс со своими выпученными глазами — он не пожелал коснуться моей руки. Все они закричали на меня, вся эта вереница. «Прощай» — не то слово, — вопили они. — Говори: «Привет!» — Это был удивительно сильный крик, переходящий в рев. И вдруг все смолкло...

В голове прояснилось. Там, в глубине, среди дождя, увидел я, светился огонек. Когда я последний раз осматривался, его там не было. Огонек был белым и горел высоко в воздухе. Не навигационный. Швартовочный. Но почему судно поставлено на якорь в проливе?

Огонек переместился. Стало быть, судно не стояло на якоре. Но тогда почему горит швартовочный огонь? И отчего такой грохот?

Волна накренила буй и с силой обрушилась мне в лицо. Когда я вновь обрел дар зрения, белый огонек высоко наверху приблизился. Ниже виднелся белый треугольник: парус. Расчехленный кливер, хлопающий на сильном ветру: слишком сильно расчехленный кливер для такого ветра. Кроваво-красный свет буйка пульсировал на волнах и корпусе судна, на топе мачты которого горел белый огонек. Свет буйка, подобно заходящему солнцу, отражался в полированном черном корпусе яхты так же, как когда-то отсвечивало закатное солнце в корпусе «Аркансьеля». Нет, не когда-то, а еще минувшим вечером.

Это и был «Аркансьель». Он медленно перемещался и собирался продрейфовать в двадцати футах от содрогающегося металлического буя, на котором я был распят. Порыв ветра взревел в такелаже, и грохотание кливера перешло в пулеметную трескотню. «Аркансьель» начал отворачивать. Буй вновь расцвел красным огоньком.

Я бросился в море.

Я плыл словно сумасшедший — голова под водой — к тому месту, где я в последний раз видел «Аркансьель». Вода перед моими глазами багровела как от огонька буя, так и от крови, ударившей мне в голову. Наконец моя рука уперлась в пластик. Я поднял голову из воды и увидел на уровне глаз впадину кормы «Арка».

Мы соединились в желобе волны. Яхта словно ждала меня. Я схватил бакштаг. Тут снизу пришла волна, порыв ветра взревел в оснастке и яхта так мощно рванулась прочь, что едва не выдернула мои руки из суставов.

Я взобрался на борт и перевалился в кокпит, упав там на колени. Люк был открыт. Я на ощупь включил навигационные огни и свет в каюте. Меня волновало и кто обнаружил меня, и что нашел я.

Во всяком случае, думал я об этом.

Настил каюты был красным. Я зажмурился: сегодня вечером все было красного цвета.

Когда я открыл глаза, он все еще оставался красным.

То, что послужило причиной такой окраски, лежало около вентилятора на палубе. Яхта накренилась, и что-то заскользило по настилу: то, чем некогда был Тибо Леду. Тело все еще было его, но не голова. Вместо нее был красный кровавый шар. Кровь была повсюду, но она уже не сочилась из Тибо.

Я спустился по ступенькам вниз. Его ударили чем-то острым и тяжелым прямо под левое ухо. Он не дышал. Пульса не было. Кто бы ни ударил Тибо, удар оказался достаточно сильным, чтобы убить его.

Мой старый друг Тибо.

Я отвернулся. Ноги липли к залитому кровью полу, когда я вытаскивал карту. Руки так дрожали, что едва удалось ее развернуть. Вода с одежды капала на нее. Номера квадратов морского дна разбегались, словно муравьи. Судя по компасу, ветер был западным с примесью северного. «Тибо мертв». Номер буя точно указывал наше местоположение. «Тибо мертв». Мы направлялись к широкому плоскому илистому берегу с устричными банками и валунами. «Тибо мертв».

Точнее: я направлялся. Кроме меня на борту никого не было. Тибо более нет. Осталась лишь оболочка его.

Бедняга Тибо мертв.

Автопилот, похоже, был сломан. Я вскарабкался на палубу, где уже исчез, испарился сильный запах крови, исчез благодаря холодным порывам ветра и дождя. Кливер все еще хлопал там, впереди, периодически натягиваясь. Мы сильно накренились, двигаясь на северо-восток поперек приливной волны. В этом направлении идти нельзя. Я схватил штурвал.

Он холостым ходом крутанулся в моей руке.

Я выхватил из скоб напалубный фонарь и стянул кожух с цоколя, в котором находился приводной механизм штурвала. Там на паре цепных звездочек, связанных с рулевым управлением, следовало находиться большой толстой цепи от мотоцикла «БМВ».

Но ее не было.

Несмотря на холод, меня прошиб пот. Боль ушла, перехлестнутая обширным пламенем, охватившем мое тело и конечности. Румпель на случай аварийной ситуации лежал в специальном рундуке в транце. Я откинул скобы и нащупал его.

«Аркансьель» прервал на время свое стремительное движение. Я понимал, что означает эта задержка: в восьми футах под моими ногами киль судна прочесал ил.

Волны были небольшими, но крутыми и резкими. Одна из них сильно ударила снизу. Пальцы мои от соприкосновения с распорками буя распухли как аэростаты. Румпель выскочил из них, отлетел к бортовой палубе и перевалился за борт.

Киль вновь соприкоснулся с илом, и я, не устояв на ногах, упал на колени. Справа по борту виднелась полоса белой воды. Кливер натянулся, и мгновение все было спокойно, только загрохотал и засвистел кильватер «Арка», рванувшего вперед. Ни звука от тела Тибо, лежащего в луже крови на дне каюты. Ни звука от меня, в полубессознательном состоянии стоящего на коленях в кокпите лишенной управления яхты.

Но со стороны правого борта, оттуда, где волны бьются о берег, оставляя на нем белую пену, доносился сильный, все сотрясающий грохот.

Я ударил по кнопке запуска двигателя — никакой реакции. Они перерубили якорную цепь, провод рулевого управления и подводящие провода аккумуляторной батареи двигателя. И отчалили в своем «Зодиаке», бросив яхту на подветренной стороне побережья. Они оставили убитого, чтобы волны омыли его — такую же жертву ужасного несчастного случая, как и его друг ирландец, которого, должно быть, еще раньше трагически снесло за борт.

Никто не должен был уцелеть.

Киль «Арка» спотыкался, вновь освобождался, снова зацепился, и теперь крепко. Вновь раздался страшный грохот.

Яхту с размаху бросило набок. Все вокруг внезапно наполнилось ревом белой воды. Что-то с треском разломилось. На фоне чуть светлеющего неба я увидел, как мачта медленно сложилась вдвое и погрузилась в пену. Я бросился в каюту, достал из сумки бумажник и сунул его в карман. Затем вытащил из транца подковообразные спасательные круги и втиснул их под руки. Что-то колотило в корпус яхты словно гигантский молоток. К тому же внутри нее все сместилось и растиралось в жутком трении. Мы находились в бурунах. Волна накрыла меня с головой и потащила вниз, вниз. Спасательный леер врезался в меня. Я кричал под водой, мечась вверх тормашками, а яхты более не существовало.

Наконец я вырвался на поверхность, вдохнул и заметил длинные ревущие полоски пены, бегущие в общей массе белизны. Затем волна с грохотом обрушилась на меня и я врезался головой и плечами во что-то очень твердое. «Ах, да, — подумала часть меня, словно бы отдаленная от громыхания волн. — Это бетонированные садки для хранения моллюсков. Их сооружают вблизи берега».

Вслед за этим пришла боль и меня снова швырнуло: глаза и рот широко открыты, в голове ритмы тамтама. Волна подняла меня, покачала на гребне, швырнула на покрытый крупными камнями берег и откатилась.

Я лежал на валунах среди дождя и ветра, чувствуя вкус крови на губах. Мой стон напоминал мяуканье.

Затем я заставил руки и колени передвигать меня вперед через камни. Обломки устричных раковин впивались в ладони, но я не ощущал их: нервная система бездействовала уже добрых полчаса.

Продолжая карабкаться, я следовал своего рода эволюционному инстинкту: держись, насколько возможно, подальше от воды, чтобы не дотянулись до тебя ее сильные, цепкие руки. Вот уже галька стенки набережной. Я подымался все выше. Там, на идущей вдоль берега песчаной дороге, я оглянулся и увидел темное побережье и белые буруны. Что-то длинное и черное лениво ворочалось там, словно мертвый кит. А позади, далеко, в направлении огней Сан-Мартен-де-Ре расцветал и исчезал в чернильно-черном море маленький кроваво-красный огонек: глаз, который открывается, окидывает взором море и вновь закрывается.

Не замечая меня.

Пошатываясь, я пересек дорогу и упал на мягкую просоленную прибрежную траву. Тут было тепло, безветренно и пахло свежим сеном. Я вдохнул поглубже. Где-то на дороге остановилась машина. Там горели огни и слышался шум голосов.

Я спал.

Глава 25

Свет будто рычагом раздвигал мои веки. Я старался не открывать глаз. Было такое ощущение, будто меня избили дубинками, в голове медленно пульсировала ослепляющая боль. Возле моего лица колыхалась трава. Я открыл глаза.

Довольно долго я не мог видеть ничего, кроме сплошного ослепительно белого блеска. Затем сами собой сформировались плоскости: зеленый траверс стенки набережной, бело-голубой ослепительный свод неба. Едва передвигая ноги, я потащился на стенку набережной, к дороге.

На первые шаги, казалось, уходило по часу. Затем я начал припоминать, как ходят, и жизнь полегчала, хотя ненамного.

Дорога опустела, ветер потерял силу. Был отлив. «Аркансьель» лежал на боку посреди устричной отмели. Его черный корпус, отшлифованный булыжниками и песком, потускнел. Там, где следовало бы находиться крыше капитанской каюты, зияла дыра, а ил вокруг яхты был усыпан обломками мачты и такелажа.

Я подобрал кусок плавника[35], чтобы использовать его в качестве трости, и, испытывая ужасные муки, заковылял на юг вдоль белой дороги, бегущей по стенке набережной.

Дорога эта жгла глаза, словно раскаленный добела металлический брусок. Казалось, я не понимал, куда иду. Я не ощущал ничего, кроме моря справа и зеленой плоской земли слева.

Минут, должно быть, через двадцать я вышел к скоплению лачуг с цементными резервуарами для воды за проволочными изгородями. Там лаяли восточноевропейские овчарки. Двое мужчин управляли тягачами, груженными устрицами. Они не обратили на меня внимания.

Я двинулся дальше. Впереди стояла еще одна лачуга. Что-то знакомое почудилось в ней. Под ногами перекатывалась галька. И меня осенило: именно здесь я уловил тогда запах лосьона «После бритья», а холодный металлический ствол ружья уперся в мою челюсть. И бушевали языки пламени.

Мышцы моих рук налились огнем. Пошатываясь, я по камням преодолел последние десять ярдов. Дверь все еще была обуглена. И заперта. Я поднял булыжник — дверь поддалась. Я рухнул на груду сетей и на меня вновь обрушился мрак.

Некоторое время спустя я услышал чьи-то проклятия. Покопавшись в памяти, я припомнил, где нахожусь.

— Кристоф, — пробормотал я.

— Боже мой! — воскликнул он.

У меня возникло ощущение, что рот мой окаменел: язык не повиновался.

— Тибо мертв, — сообщил я. — Никому не говори, что я здесь.

Слова хлынули из Кристофа потоком.

— Вы оба мертвы, — сказал он. — Бедняга Тибо. Я видел его. Похоже, в нем совсем не осталось крови, словно он — человек из мрамора. Я и еще несколько человек вытащили его на берег. Говорили, что вы погибли в море: якорная цепь оборвалась.

Я не находил слов от печали. Большой печали. Слезы струились из моих глаз, обжигая щеки.

Тень Кристофа упала на меня, и я почувствовал исходящий от его одежды запах выдохшегося коньяка и табака.

— Мой бедный друг, — сказал он и засуетился вокруг меня: укрыл одеялом, дал стакан воды и коньяку, которого я совсем не хотел. Все это время в моей голове, словно на закольцованной магнитофонной пленке, вертелись его слова: «Вы оба мертвы».

— Я мертв, — изрек я.

— Что? — не расслышал Кристоф. Его старое загорелое лицо было грустным и взволнованным.

— Никому не говори, что я жив. Я должен скрываться. Как в Сопротивлении.

— А! — Лицо Кристофа засветилось пониманием.

И я вновь провалился в забытье.

Я, видимо, заболел. Потом все происходило как в тумане. Темнота сменялась светом. Кто-то давал мне суп, который я выпивал, и коньяк, от которого я отказывался. Трудно сказать, сколько раз день сменялся ночью, прежде чем боль перестала полыхать огнем в моих костях и стала тупой. Голова уже не раскалывалась и в мыслях не было сумбура. Должно быть, для этого потребовалось немало времени. Трудно сказать, сколько именно.

Когда, судя по снопу солнечного света, прокрадывавшегося через голубые ставни, наступало утро, приходил Кристоф. Он бывал здесь дважды в день. В то утро я сказал:

— Кристоф, я хочу поблагодарить тебя за все.

— Да о чем вы, — отмахнулся он. — Вы помогали Тибо, он помогал мне. Все правильно.

— Кто-нибудь знает, что я здесь? — спросил я.

Лицо Кристофа вспыхнуло за белой щетиной.

— Вам следует помнить, что и я был в Сопротивлении, — укорил он меня.

Я помнил.

— Прости!

Кристоф пожал плечами.

— Ну, конечно же, вы имеете право спросить.

— Бьянка Дафи все еще в ресторане? — поинтересовался я.

— Дафи?

— Темноволосая женщина. Хорошенькая.

— Я узнаю.

Кристоф достал из внутреннего кармана своей синей холщовой куртки фирменный пакет магазина самообслуживания.

— Здесь еда, — сказал он и ушел. Я услышал, как ключ повернулся в замке.

В пакете оказался хлеб, сыр, кусок холодной рыбы и початая бутылка белого столового вина. Я все съел, выпил вино и заснул обычным здоровым сном, а не впал, как прежде, в беспамятство в холодном поту и с лихорадочными видениями. Я пробудился в темноте. В двери Дребезжал ключ. Пришел Кристоф. И с ним — его сестра: ее кулаки были решительно засунуты в карманы.

— Я привел Жизель, — сказал Кристоф. — Она в курсе того, что происходит в ресторане.

Глаза Жизель были заплаканы.

— Господин Тибо мертв, — сказала она.

— Нам это известно, дуреха, — прервал ее Кристоф. — Ты ему все остальное расскажи.

— Мадемуазель Фрэнки уехала, как вы знаете.

— А Бьянка? Темноволосая такая.

— Она уехала одновременно с вами. На прошлой неделе вернулась, но только на одну ночь. А затем снова уехала. Бьянка спрашивала о вас. — У Жизель был неуверенный заговорщический вид. — Когда она узнала, что вас нет, то плакала. Думаю, она влюблена.

— Окажи господину честь: оставь свои замечания при себе, — одернул ее Кристоф.

— А она не оставила адрес?

— Нет, — сказала Жизель.

Сердце мое упало.

— Во всяком случае, не номер дома. До востребования.

— Откуда ты знаешь? — спросил Кристоф.

— От господина Жерарда. Он сейчас управляет рестораном. И отнюдь не счастлив этим.

— "До востребования" где?

— Сен-Жан-де-Сабль, — выпалила Жизель.

Сен-Жан-де-Сабль...

— Спасибо, — поблагодарил я ее.

В тот вечер я вновь шагал на ватных ногах по дороге, бегущей по верху стенки набережной. «Аркансьеля» больше нет, его уже забрала специальная команда. Близ Эснандеса, за тем местом, где «Аркансьель» был выброшен на берег, находилось кафе с телефоном. Кристоф принес мне газету «Оуэст Франс» с моей фотографией, извлеченной из архива: на ней я был чисто выбрит, при воротничке и галстуке. Хотя Жизель и выстирала мою одежду, ей не пошло на пользу продолжительное пребывание в соленой воде, а не брился я со времен Пултни. Но мой внешний вид не выбивался из общего фона посетителей кафе. Разведение устриц — грязное производство, совсем не из тех, где выгодно быть одетым получше. Человек за стойкой бара обладал животиком владельца кафе, зависавшим под голубой курткой над рыбацкими брюками. Он дал мне чашку черного кофе и указал на телефон. Я набрал номер Мэри Эллен.

Она долго не брала трубку. Когда же ответила, ее голос звучал хрипло и резко.

— Мэри Эллен? — уточнил я.

— Кто говорит?

— Мик.

— Это не смешно, — отрезала она. Послышался щелчок. И смодулированный голос робота: «Абонент разъединился».

Я снова набрал номер. Кто-то поднял трубку.

— Это я, Мик. Звоню из Франции. Что я такого сделал?

Наступила пауза. Я ожидал щелчка. Что же теперь, хотел бы я знать? Мэри Эллен вот так вешала трубку бессчетное число раз. Но, Господи помоги, только не сегодня! Я добавил монет в монетоприемник.

— Мик?! — переспросила она.

— Совершенно верно. Не вешай трубку. Только скажи мне, что такого, как предполагается, я сделал, ладно?

— Это в самом деле ты?! — воскликнула Мэри Эллен каким-то высоким сумасшедшим голосом.

— Ну, пожалуйста, — поторапливал я ее. — Говорю из автомата.

— Мик! — сказала Мэри Эллен. Ее голос потеплел, словно под ним костер. — Мик, милый! Как замечательно!

— Что?

— Ведь сказали, что ты погиб. Утонул.

— Кто сказал?

— Французская полиция.

— Фрэнки знает?

— Она звонила.

— Где она?

— Не знаю. Открытку прислала из Монпелье. Проездом. Голосок звучал весело.

Теплота в голосе Мэри Эллен была приятна. Но мои мысли продолжали свое течение, и желудок вновь схватил спазм.

— Я намереваюсь повидать ее.

— Каким образом?

— Догадываюсь, где она может быть. — Я постарался сказать это как можно непринужденнее.

Но Мэри Эллен достаточно хорошо знала меня, чтобы почувствовать, когда я «стараюсь».

— Все ли в порядке? — настороженно спросила она.

— Все замечательно!

— Тогда почему ты беспокоишься о Фрэнки?

— Я не вполне одобряю этого Бараго.

— Пожалуй, ты прав, — сказала Мэри Эллен. — И я рада, что ты собираешься навестить ее.

В голосе Мэри Эллен чувствовались неуверенность и сомнение.

— Никому не говори, что я звонил. Не могла бы ты связаться с Джастином?

— Конечно.

— Передай: я близок к тому, чтобы получить требуемое. Попроси Джастина арендовать мне машину и ссудить немного денег. Я получу их на почте в Рошфоре.

— Береги себя, Мик! — сказала Мэри Эллен.

Голос ее дрогнул. Радостно было ощущать себя связанным с Мэри Эллен, хотя бы и посредством крошечных вспышек света волоконной оптики. Мне не хотелось разъединяться, и ей тоже.

— Было так ужасно думать, что ты умер! Мы редко видимся, правда?

— Да, — согласился я.

— Я так рада, что ты там.

— Я найду Фрэнки, — пообещал я.

— Без нее так одиноко, не правда ли?

— Да.

Мэри Эллен и понятия не имела, как далеко могло зайти наше с ней одиночество.

— Спасибо тебе, милый!

Я представил себе Мэри Эллен в ее квартире на диване, за окнами — созвездие огней реки в черной воде. Она, наверное, улыбалась той своей доверчивой улыбкой, что появлялась у нее в редкие дни, когда мы действительно были вместе и она забывала, что я — безответственный ирландец, а она — Мэри Эллен Соумз, самый продуктивный страхователь в мире.

Монеты иссякли. Я повесил трубку, расплатился за кофе и заковылял в ночь. Ноги теперь шли получше.

* * *

На следующее утро Кристоф подвез меня в город и я поспел на автобус в Рошфор. Я получил деньги, которые Джастин перевел телеграфом, и забрал «пежо», ожидавший на железнодорожной станции. Затем отыскал на карте дорог Сен-Жан, пообедал со свирепым аппетитом и отправился в путь.

Я остановился переночевать близ Тулузы. Воздух там был теплым, напоенным травами, а утренний свет — желтее и ослепительнее, чем голубой свет Атлантики в Ла-Рошели.

Французский подававшего завтрак официанта звучал резко и был так же горек, как и кофе. Язык Жан-Клода и Креспи. Оплатив счет деньгами Джастина, я купил соломенную шляпу на шумном уличном базаре и продолжил свой путь к побережью.

Полтора часа спустя я оказался в стране больших рекламных щитов. Вдоль дороги тянулась колючая растительность, борющаяся за свое выживание под серовато-коричневым песком и грязными газетами. Щиты рекламировали вино и квартиры, виллы и опять же квартиры, солнцезащитную мазь и снова квартиры. В одиннадцать я проехал под указателем с надписью: "Сен-Жан-де-Сабль: Старый порт — Кемпинги — Гавань удовольствий «ле Диг» и с идеализированной картиной рыбацкой деревушки: красные крыши, башня церкви, пальмы на желтой песчаной отмели, вдающейся в синее-пресинее море.

Возможно, Сен-Жан некогда и походил на этот плакат, но двадцатый век обрушился на него и все еще продолжал активно уничтожать остатки былой живописности. Между границей города и первым светофором я миновал с десяток строительных площадок с поднимающимися над ними в голубое небо Средиземноморья клубами пыли. Здесь возникало ощущение стихийности и неконтролируемости, весьма отличное от организованности и управляемости Ла-Рошели. При движении к центру города небо все больше исчезало из поля зрения за высящимися по обе стороны дороги жилыми массивами. Когда же они постепенно сошли на нет, взору открылась курортная Франция в старом стиле. Там находился Старый порт, размером с носовой платок, с магазинчиками сувениров. Была и площадь с пальмами и кафе, и небольшой лабиринт узких улочек, в которых я заблудился, разыскивая почту. Чувствовалась глубокая и небеспричинная ненависть местных жителей Средиземноморского побережья к снимающим квартиры туристам.

В конце концов один старик, демонстрируя свой единственный оставшийся зуб, указал мне почтовое отделение. Приподняв соломенную шляпу, я поблагодарил его, проложил себе путь через толпу немцев из двух автобусов и оказался на почте.

Мужчины и женщины, сидевшие за окошечками, показались мне раздраженными и вялыми. Они вовсе не смахивали на деревенских заведующих почтовыми отделениями с их цветущими лицами, склонных обсуждать привычки и адреса своих клиентов даже с небритыми незнакомцами. Я сунул руки в карманы и принялся изучать плакаты на стенах.

И тут у меня внутри похолодело. Сен-Жан мог почитать себя городом большим и оживленным, но он был таким местом, где для тренированного глаза сухощавые иноземцы с рыжей бородой заметны, подобно автомобилю в плавательном бассейне. По мне заструился пот, и это подействовало охлаждающе.

На одном из плакатов был изображен мужчина за шестьдесят, с сенаторской челкой седых волос, Орехово-загорелым лицом, с тщательно отретушированными фотографом линиями улыбки. Он взирал на клиентов почтового отделения с выражением, умудрившимся соединить в себе пошлость с отеческой заботой. Под плакатом имелся короткий призыв, набранный крупными черными буквами: «Votez-moi maire le 16». Что означало: «Изберите меня мэром в шестнадцатый раз». Поперек правого нижнего угла была оранжевая вставка, на которой было начертано: «Comme toujours!», что означало: «Как всегда!»

— Кто это? — спросил я у женщины, стоявшей в очереди передо мной.

В обеих руках она держала сумки. Женщина выглядела раздраженной и озабоченной. Но, увидев плакат, она улыбнулась.

— Этот? — спросила она. — Наш патрон.

— Как его имя?

Женщина посмотрела на меня как на сумасшедшего.

— Фьюлла.

Она была совершенно права. Человек на плакате был спонсором Тибо и моим благодетелем — господином Фьюлла.

— Следующий! — услышал я голос служащей, сидящей за окошком.

Я стоял, открыв рот. Очередь позади меня загудела. Я вышел на улицу.

Если хотите узнать, где живет мэр, спросите бармена.

Глава 26

Я нашел одного такого, склонившегося над оцинкованной стойкой кафе «Спорт», который, ковыряя в носу, наблюдал за прибытием клиентов. Спросив чашку кофе, я поинтересовался, где находится резиденция господина Фьюлла.

— Патрона? — переспросил он. — Вилла «Окцитан».

— Где это?

Бармен неопределенно указал на запад.

— А что вы от него хотите?

— Мне бы повидать его.

— Если достаточно долго пооколачиваетесь там, он к вам выйдет, — рассмеялся бармен. — И поинтересуется, кто вы такой.

— Что вы имеете в виду?

— Фьюлла владеет городом. Он его построил. Знает здесь всех.

Бармен не выглядел счастливым.

— Это создает вам трудности? — спросил я.

Бармен пожал плечами.

— До приезда в Сен-Жан я жил в республике Франция, а здесь обнаружил, что живу в монархии.

Он поймал взгляд официанта, заказывающего спиртные напитки, и отошел.

Я подумал о Картхистоуне и о дяде Джеймсе. Мне было известно, что такое монархия. Допив кофе, я вышел на площадь, но и здесь ощущал давление взгляда с плаката. Присмотрев комнату в отеле в паре миль от Сен-Жана, я принял там душ и последние боли покинули мои мышцы. Я был возбужден, взвинчен, во рту у меня пересохло. Взяв у портье телефонный справочник, я набрал номер Фьюлла. Ответил его дворецкий. Я спросил:

— Господин Фьюлла все еще в отъезде?

— Нет-нет, — сказал он. — Патрон вернулся.

— Нельзя ли повидаться с ним?

— Его сейчас нет дома. А вечером — званый обед. Но патрон всегда доступен. Может, назначим встречу?

— Не стоит беспокоиться, — сказал я и повесил трубку.

Я провел день в своей комнате и пообедал в тихом уголке ресторана отеля: бифштекс, салат и пара стаканов минеральной воды. Боль окончательно оставила мое тело. Я чувствовал себя готовым ко всему. Вышел на улицу, сел в машину и направился обратно в Сен-Жан.

Над узкими улочками старой части города были развешены гирлянды цветных ламп. Громкоговорители вливали ударные волны диско в каньоны между домами. Публика выпивала в передвижных барах, воздвигнутых на складных столиках. Поглощенные друг другом, люди не глазели по сторонам. Никто не одарил меня взглядом. Я был всего лишь турист.

Улица, где стоял дом Фьюлла, располагалась вдали от Старого города, там, где до недавнего времени, должно быть, был пустырь. Я направился туда, оставил машину на обочине дороги и продолжил путь пешком, бредя в тени пальм. Я шел мимо маленьких полумесяцев новых домов, перемежаемых открытой местностью. В деревьях пронзительно стрекотали сверчки. Сюда доносились отдаленные ритмы городской музыки. В направлении моря, словно челюсть, полная залитых светом прожектора зубов, выступала из береговой полосы груда высотных зданий.

Я подошел к стене, высокой и красивой, возведенной из граненого камня. В ней были большие дубовые ворота с испанским плетеным орнаментом из шляпок и стержней больших металлических гвоздей. Вывеска с указанием имени владельца отсутствовала. Других домов на улице не было. Только этот, один.

На воротах была большая металлическая ручка. Мгновение я смотрел на нее, затем зажал в руке и повернул. Ворота оказались запертыми.

Я сунул руки в карманы и зашагал вдоль стены. После пары сотен ярдов стена отворачивала от дороги. Я последовал ее изгибу. Теперь за оградой виднелись деревья каменного дуба, чернеющие на фоне звезд. Снаружи, там, где шел я, ноги шуршали по их сухой листве. В тени стены было темно, что очень меня устраивало.

Через очередные две сотни ярдов стена вновь поворачивала. Слышался отдаленный звук голосов. Немного дальше была другая дорога, чуть шире тропинки. Над стеной выступали крыши. Конюшни, возможно. Я находился с дворовой стороны дома.

Там, где дорога подходила к стене, были еще одни ворота. Эти — уже из кованого железа. Я оказался прав насчет конюшен. Ворота вели в мощеный двор. В дальней его стороне виднелся дворовый фасад дома, вокруг фонаря, горевшего над его дверью, роился сонм мотыльков. Приблизились голоса. Я слышал звуки разговора и клацанье ножей и вилок о тарелки так ясно, словно находился на том конце дома. Званый обед. Кто-то рассмеялся. И я остановился как вкопанный. Я узнал этот смех! Я в течение семнадцати лет слышал его, постепенно преобразующийся из детского хихиканья в женственные переливы колокольчика. Смех Фрэнки.

Теперь я основательно покрылся испариной. Голос Фрэнки звучал радостно и возбужденно, как и подобает за обедом голосу девушки на юге Франции. Мне захотелось немедленно увидеть ее, обхватить и защитить.

Я нажал на щеколду ворот, слыша свое громкое дыхание. Они плавно распахнулись внутрь. Закрыв их за собой, я вошел во двор.

Он был пуст. По одну его сторону стоял ряд автомобилей: два «мерседеса», «феррари» и «БМВ». Близ задней двери находились ворота в сад. Под карнизами сараев я прошел вдоль двора. Автомобили посверкивали под фонарями, словно рыба. Я протянул руку к щеколде.

— Эй! — окликнул меня кто-то.

Я обернулся. Мой рот был сухим, как промокашка. В задней двери стоял полицейский. Его правая рука расстегивала кобуру, а левая — только что отбросила окурок сигареты.

— Я пришел повидать господина Фьюлла.

— В самом деле?

Я отнюдь не хотел, чтобы меня отвели в участок. Там меня обвинили бы во вторжении в частные владения или в краже со взломом. В таких маленьких городах, как Сен-Жан, подобные происшествия попадают в газеты. А Креспи и его дружки, конечно же, читают прессу.

Я смертельно беспокоился за Фрэнки. «Вот болван, — сказал я себе. — Надо же было так влипнуть!»

— Следуйте за мной, — приказал полицейский.

— Куда мы направляемся?

Он распахнул дверь кухни.

— Разумеется, вы идете повидать господина патрона.

— Лично?

Полицейский рассмеялся. Смех был недобрым.

— Господин патрон не имеет обыкновения вовлекать своих званых гостей в отношения с... туристами.

Мы находились в том крыле дома, где располагалась кухня. Здесь пахло жарящимся чесноком, вареными речными раками, сухим вином. Полицейский завел меня в маленькую комнатку, где не было света. Мельком я увидал ящики. Ключ повернулся в замке.

Я сел на холодный бетонный пол. Тело мое покрылось холодным потом.

Мне хотелось затаиться тут. Я не знал, смогу ли убедить Фьюлла выпустить меня. Я ничего не знал о нем, за исключением того, что он сидел за одним столом с Креспи во «Флотилии» и смеялся при этом.

Над моей головой, футах, вероятно, в восьми от пола, что-то смутно виднелось в темноте. Я нащупал ящик и бросил его к стене.

Бледное пятно оказалось вентиляционным отверстием: маленьким окошком с металлической решеткой. Меж ее прутьями перед моими глазами предстал внутренний дворик: не маленький настил из булыжника, как внутренние дворики в Англии или Америке, а настоящий, окруженный домом, с колоннадами по обе стороны, с фонтаном посередине и с факелами, которые горели в подставках на колоннах, освещая своим пламенем жасмин и розы, растущие в больших керамических горшках. Я увидел длинный стол с серебряными подсвечниками. За ним сидело человек, должно быть, восемнадцать.

Лицо Фрэнки было обращено в мою сторону. Ее зубы белели в свете свечей, а на загорелом лице проступали усеявшие ее нос темно-коричневые веснушки. Глаза были по-кошачьи узкими. Фрэнки всегда считалась хорошенькой, но сегодня вечером она выглядела красивой и пугающе взрослой. Я испытал внезапное чувство, будто подсматриваю за кем-то, не имеющим никакого отношения ни к Мэри Эллен, ни ко мне. Фрэнки была чужой.

Там находилась и Бьянка. Свет мерцал на бриллиантовом колье, обвивавшем ее шею. Фьюлла сидел рядом с ней, во главе стола, наклонившись и обняв рукой ее плечи. Это был жест собственника. Я был поражен.

Но не только это потрясло меня.

Вдали от Фьюлла, рядом со смуглой, бесстыдного вида девицей, покрытой толстым слоем блистающей косметики и мало чем еще, сидел за столом Артур Креспи.

Он смеялся нарочитым гоготом, морщинившим его подпрыгивающие щеки, и Фрэнки смеялась вместе с ним. А Бьянка — нет. Фьюлла же небрежно улыбался.

Лакей в белой ливрее склонился к уху Фьюлла и что-то прошептал. Улыбка патрона не угасла. Обед закончился. Фьюлла что-то сказал сидящим за столом, и у всех лица стали напряженными. Затем они поднялись, скрипя стульями, и удалились. Пришли служанки и убрали со стола. Десять минут спустя с другой стороны дома послышался рев нескольких автомобильных двигателей. После чего наступила тишина.

Я спрыгнул с ящика и опустился на него. Фьюлла сидел за одним столом с Креспи во «Флотилии», сейчас Креспи был у него на званом обеде. Если они друзья, то я в беде, и Фрэнки тоже.

Я подергал дверь. Выйти было невозможно. Спустя, как показалось, вечность к двери проскрипели шаги и ключ задребезжал в замке. На пороге стоял полицейский.

— Патрон желает видеть вас сейчас, — сказал он.

Глава 27

— Разве у вас не заведено отправлять людей в участок? — поинтересовался я.

Полицейский даже не улыбнулся.

— Вам следует спросить себя: кто владеет полицейским участком?

Я вспомнил Джонзака, полицейского из Ла-Рошели. Никто не владел им, кроме него самого.

Полицейский повел меня по выложенным каменными плитами коридорам, и через дверь, которая в Англии была бы обита грубым зеленым сукном, мы вошли в большую комнату. Несмотря на то что было тепло, в дальнем ее конце пылал в камине огонь. Над камином висела массивная картина, выполненная в манере кубизма. Обнаженная фигура. Пикассо? Дощатые отполированные полы были покрыты отменно мягкими коврами. Справа от камина сидела и читала книгу Бьянка. Фьюлла обрезал сигару.

Полицейский кашлянул и отдал честь. Меня затрясло. Бьянка знала, где скрывается Тибо, и он мертв. Теперь она уютно устроилась здесь с Фьюлла, а тот — не менее удобно чувствует себя с Креспи.

Прости, Фрэнки!

— Добрый вечер! — сказал я.

Полицейский открыл рот, чтобы приказать мне замолчать. Бьянка подняла глаза от книги, тут же уронила ее на ковер и застыла. Глаза ее смотрели испуганно, словно перед ней предстал призрак.

Она встала, бросилась ко мне по красивым коврам, обвила руками мою шею, поцеловала в губы и прижала голову к моей груди.

— А. — Фьюлла повернулся. В правой руке он держал горящую спичку, в левой — незажженную сигару. Брови его поползли вверх, затем снова опустились. Из темных щелок выглядывали глаза.

— Мик! Чрезвычайно странно видеть вас.

При звуке его голоса Бьянка отошла.

— Но, — продолжал Фьюлла. Голос его звучал не очень спокойно. — Вы избрали такой странный способ посетить нас: вломиться, пробраться, а?

— Я пришел повидать вас.

— Вы могли бы воспользоваться дверным звонком.

— Черт возьми, патрон! — вмешалась Бьянка. — Не хотите ли дать Мику выпить?

— Налей ему сама.

Фьюлла снисходительно улыбнулся и махнул полицейскому рукой, чтобы тот покинул комнату.

— Вы должны простить мою дочь. Отцы всегда недостаточно гостеприимны. Уж вы-то, я полагаю, знаете это?

Я воззрился на него.

— Отцы? — глупо повторил я в растерянности.

Фьюлла пожал плечами. Я посмотрел на его короткий крючкообразный нос, на то, как растут ото лба волосы, на всю его цыганскую красоту. Теперь, когда он все объяснил, я не понимал, как же прежде я никогда не замечал сходства между ними.

Я сел на большой диван напротив изображения, выполненного в манере кубизма из кусочков газеты и обломков гитары. Бьянка принесла вазу с орехами и бутылку красного вина. Она улыбалась, как королева Шеба.

— Мы-то думали, что ты погиб.

На ней была блузка из шелка, джинсы и ковбойские ботинки. Все это превосходно сочеталось с брильянтами. Бьянка села рядом со мной и оперлась на мою руку.

Патрон искоса бросил на нее быстрый взгляд.

— Вы, несомненно, зададите себе несколько вопросов.

В Ла-Рошели он обладал способностью брать на себя руководство. Здесь это его свойство проявлялось в еще большей степени. Я вернулся с того света, но я же и был захвачен врасплох. Мне припомнились слова бармена в кафе: «Прежде я жил в республике Франция. Теперь же обнаружил, что живу в монархии». У Фьюлла была голова льва. Утомленного льва. Под глазами темнели круги.

— Что привело вас сюда? — спросил он.

— Я разыскиваю свою дочь.

Фьюлла улыбнулся своей обычной, все понимающей улыбкой.

— Ну, разумеется. А что еще?

Я спрашивал себя, как много можно сказать ему? Фьюлла пристально смотрел на меня невинными глазами ребенка.

— Артур Креспи, — сказал я.

Что-то произошло с уголками его рта. Неожиданно Фьюлла стал похож на проголодавшегося льва.

— Мы не упоминаем это имя в нашем доме, — ледяным тоном изрекла Бьянка.

— Но он обедал у вас:

Фьюлла откинулся на спинку стула. Он уже зажег сигару и теперь выпускал тонкую струйку дыма в сторону обнаженной фигуры Пикассо.

— Иногда, — сказал он и замолчал. Последовала длинная пауза. — Иногда, быть может, раз в жизни, вам приходится совершать нечто ужасное ради своего дела.

Я ждал. В комнате и так было жарко, а камин просто раскалял ее. Но в обращении ощущался такой холодок, что у меня мурашки забегали по коже.

Патрон поднял свою левую руку, держа меж ее пальцев сигару.

— Возможно, мне следует объяснить.

Бьянка отвернулась.

— Креспи приехал сюда десять лет назад. В те дни он был вполне обаятельным молодым человеком. Живой, энергичный — огонь, а не парень. Он носил шелковую рубашку, управлял своим «БМВ»; такой благоразумный парень, очень подходящий. Моя семья жила тут сотню лет, даже больше. Мы производили вино, не слишком хорошее, и заботились о жителях городка. Время от времени неожиданно наезжал какой-нибудь художник.

Фьюлла сделал жест в сторону картины над камином.

— Это мать Бьянки.

Он замолчал, глядя на портрет.

— В те дни Сен-Жан был маленьким городком. Сюда приезжало немного туристов. Я нашел кое-какие средства, и мы вложили их в развитие города, не особо бурное. Все смотрели на восток, за Марсель, и говорили: почему бы и нам не добиться прогресса, которого достигли те парни в Сен-Тропезе, ну вы знаете. Но побережье здесь — топь, да устричные отмели, да москиты, настоящей бухты нет. Креспи приехал с востока и стал давать нам советы. Строить надо на берегу, говорил он. Прямо у моря. Добиться от властей истребления москитов. Соорудить портовый бассейн со специально оборудованными причалами, построить квартиры. Вот в чем арифметика. Мир меняется, он идет определенным путем, люди становятся богаче, они уже в состоянии иметь собственные яхты и квартиры на побережье помимо своих квартир в Париже. Он показывает нам документы, знакомит нас с людьми в правительстве. Не в местном, нет, а в центральном. Эти люди готовы предоставить нам деньги. Мы даем обеды в их честь, в городе проводятся балы, на которых красивые женщины обхаживают парней из правительства. И деньги приходят. А Креспи говорит мне: «Разделим сферы влияния. Вы стройте здания, а я позабочусь об остальном».

И вот я возвожу многоквартирные дома, приступаю к сооружению портового бассейна со специально оборудованными стоянками. А Креспи вкладывает деньги в прачечные, кинотеатры, офисы, магазины. Он выходит на нужных людей, занимаясь финансами, страхованием и всеми мерзкими делишками, посредством которых можно сделать большие деньги из малых. И я доверяю ему.

— Почему? — спросил я.

Фьюлла посмотрел на меня, затем — на Бьянку.

— У меня одна дочь, — сказал он. — Этот Креспи женился на ней.

Наступило гробовое молчание. Бьянка, отвернувшись, смотрела в камин.

— Я человек чести, — сказал Фьюлла. — И совершил глупейшую ошибку, приняв за такового и господина Креспи.

Он помолчал и выпустил очередную струйку дыма в сторону камина. Затем поднял на меня глаза.

— Вы должны понять кое-что, — продолжил Фьюлла. — Есть разница между тем, что законно, и тем, что честно. Когда мы говорим о законе, то имеем в виду нечто бестолковое и неопределенное. Заботиться о своем городе и иметь свое лицо — святая обязанность честного мэра. Найдутся и такие, кто скажет, что я подкупаю людей.

Фьюлла пожал плечами.

— Пусть говорят. С точки зрения законника или в представлении бюрократа это даже, может быть, и так. Но заботиться о городе — мой долг как человека чести.

— Папа! — прервала его Бьянка. Ее глаза беспокойно перебегали с одного из нас на другого.

— Я намереваюсь рассказать этому парню всю правду, поскольку имею планы в отношении него, — сказал Фьюлла.

Он напомнил мне дядю Джеймса, который тоже строил планы на мой счет.

— Стало быть, Креспи — не честный человек?

— Я нанес этот городок на карту, — сказал Фьюлла. — Я выстроил его, и те, кто ловит сардины из весельных лодок, смогли послать своих детей учиться в университет. Никто не любит туристов, но те немногие, что развлекаются и тратят деньги здесь, возвращаются в свои маленькие дома счастливыми. Так вот, Креспи приехал работать для меня и я доверял ему. Время от времени он отправлялся в Марсель и в другие города. В этом не было ничего необычного. У человека много дел. Три года Креспи спокойно работал и приносил пользу. Затем он женился на моей дочери. Мне горько признаться в этом, но Креспи женился на Бьянке, чтобы стать моим сыном, поскольку только мой сын будет обладать властью в этом городе. А стоило ему заиметь власть, тут он и приступил к своим... методам.

— Продолжайте, — сказал я.

— Креспи очень хорошо понимает мир, в котором живет. Я-то сродни фермеру. Если вижу поле, то спрашиваю себя: как можно заработать здесь небольшие деньги и сохранить его? Если Креспи видит то же самое поле, то задается вопросом: как можно сорвать здесь большой куш, и ему наплевать как на то, сгорит ли оно, потом так и на то, задушит ли дым соседей. То же самое со страховкой. Разумеется, можно богатеть на страховании. Но Креспи хочет все и сразу и потому обманывает, идет на мошенничество, убивает, чтобы замести следы. Он — животное из трущоб; у этого Креспи есть мозги, но чувства у него отсутствуют начисто.

Фьюлла вздохнул и передернул плечами.

— И вот, — сказал он. — Разоряются люди, старые друзья, оттого что Креспи предоставляет им заем, а они полагают, что это ссуда от патрона и можно чувствовать себя непринужденнее, чем с другими кредиторами. Но это заем от Креспи, а он человек жесткий.

Я вспомнил, что говорил мне Тибо о рухнувшем плане возврата ссуды.

— У Креспи есть друзья в производстве наркотиков. Он покупает у них по дешевке грязные деньги, одалживает их, а возвращаются они к нему уже отмытыми. Если же люди не могут рассчитаться в срок, то попадают в беду.

Мне вновь вспомнился Тибо, лежащий в луже крови на полу каюты «Аркансьеля».

— Так вот, — продолжал патрон. — Старых людей напугало все это. Они стали уезжать, а сюда хлынули лавочники с грязными руками. Моя жена тогда была еще жива. Она всегда дружила с художниками и любила Сен-Жан за его живописность. Москитов, ветер, болота — весь набор. И всегда говорила мне: не трогай того, не трогай этого, не наноси ущерба природе. А я обычно возражал: дескать, необходимо, чтобы дети получали образование, чтобы молодежь имела работу и тогда могла бы оставаться в родных местах. Потом жены знакомых стали рассказывать ей, что вытворяет Креспи. Поначалу она не верила этому. Но потом поняла. И заболела. И сошла в могилу. Говорили, будто у нее рак. Но это Креспи разбил ее сердце. Расскажи ему, дочь!

Бьянка подняла глаза. Они были полны слез.

— Моя семейная жизнь с Креспи длилась шесть месяцев, — сказала она. — В день похорон моей матери он пил шампанское и громко благодарил Бога за то, что убрал старую суку с его дороги. «Старую суку!»

Слезы хлынули из глаз Бьянки.

— Я сказала ему, что ухожу. Креспи ответил: отлично, уходи, от тебя нет больше никакой пользы.

Патрон переломил свою сигару пополам и швырнул ее в камин.

— Вот как обстоят дела, — сказал он.

— Зачем вы рассказываете мне это? — спросил я.

— Потому, что вы стали другом семьи. — Фьюлла опустил руки на колени и устремил на меня свой пристальный взгляд. — Вы можете помочь нам. Но не станете делать этого, не поняв нас.

В камине потрескивал огонь. Я глотнул вина и спросил:

— Так почему Креспи был здесь сегодня вечером?

Глаза Фьюлла неожиданно приобрели оценивающее выражение. Я и так выслушал слишком сентиментальный рассказ. Фьюлла задумался, говорить ли мне правду.

— Расскажи ему! — потребовала Бьянка.

То, что ты обнаружила в отношении Креспи?

— Патрон! Расскажи ему, — настаивала она.

Фьюлла махнул на нее рукой.

— То, что... — начал было он.

— Хорошо же, — прервала его Бьянка. Она была разгневана. — Я вам расскажу. Креспи — деятелен, безнравственен, алчен как волк. Мой отец стареет. И потому он, мой благородный отец, проживает в том же городе, что и этот ублюдок.

Губы патрона посинели.

— Перестань! — сказал он.

— Нет уж. Ты хотел знать, почему я покинула дом? Да потому, что не хочу жить в городе, где ты сделал меня шлюхой Креспи.

Воцарилась тишина, лишь дрова потрескивали в камине.

Бьянка встала. Щеки ее пылали. Глаза блестели слезами гнева.

— И сейчас я оставляю тебя в этой мерзости.

Фьюлла сделал пару шагов вслед за ней, но затем передумал и тяжело опустился на жесткий стул.

— Женщины, — сказал он, силясь улыбнуться. — Так что вы собираетесь делать здесь, в Сен-Жане?

— Я приехал, чтобы вызволить из беды свою дочь.

Фьюлла улыбнулся.

— Ваша дочь, — сказал он, — немного напоминает мне Бьянку, когда она была в том же возрасте. Красивая, темпераментная, всезнающая... Фьюлла пожал плечами.

— Так, сейчас она считает, что восхитительно проводит каникулы с... «интересными» людьми. И вы не в состоянии переубедить ее.

Я кивнул. Нельзя не заметить, что патрон — человек проницательный.

— Весь вопрос в том, как вы убедите ее уехать?

— У меня есть некоторые улики против Креспи. Я собираю остальные.

Фьюлла дотянулся до своего стакана. Когтистая кисть его руки дрожала.

— Вы поработали со страховками, — сказал он. — Мне говорили, что вы наводили справки. Полагаю, вы найдете деятельность Креспи... вызывающей интерес.

— Я тоже так считаю.

— Хорошо, — сказал Фьюлла. — Я предоставлю вам доказательства. Если они немного заденут и меня, вы обеспечите мне освобождение от ответственности. Так ведь?

Я уклончиво хмыкнул.

— Обещаю, что вы найдете их весьма любопытными. Так что в этом мы можем объединить наши усилия. — Глаза Фьюлла вновь приобрели лукавое выражение. — Возможно, вам следует заняться судном под названием «Лаура».

— Почему?

— Это... тайный объект спекуляции Креспи. Надежный человек сообщил мне, что дело представляет интерес. Он из лагеря Креспи, но в действительности на моей стороне.

— Почему вы решили, что и я на вашей стороне?

Патрон воззрился на меня глазами, напоминавшими скорее глаза ящерицы, нежели льва.

— Да потому, что вы можете помочь мне уничтожить этого человека, — сказал он. — Потому, что вы любите свою дочь. И потому, что моя дочь любит вас.

Глава 28

Я допил свой бокал вина. Это уже походило на профессиональное представление.

— Тут есть проблема, — сказал я.

Фьюлла поднял брови.

— Люди, работающие на Креспи, угрожали мне, что если я буду замечен в наведении справок о его делах, то с Фрэнки произойдут неприятности.

Я сказал это легко. Но здесь, в этом змеином гнезде, я видел Фрэнки, которая смеялась. Понимание того, что может сделать с ней Креспи, истощало мои жизненные силы.

— Мы сможем защитить вашу дочь, — сказал Фьюлла.

— Каким образом?

— У меня есть союзники. Дети моих старых друзей.

— Головорезы.

Фьюлла передернул плечами.

— Если Креспи поймет, что вы встали на его пути, он убьет вас, — сказал я.

Брови Фьюлла вновь поползли вверх. Лицо его в этот момент могло бы иметь комическое выражение, если бы глаза не были столь холодны.

— Он попытается, вероятно.

Все это звучало фальшиво, подобно треснутому колоколу. Господин Фьюлла мог быть мэром Сен-Жана, спонсором «Плаж де Ор», отцом жителям города, королем своих отмелей, болот и многоквартирных домов, но, ко всему прочему, он был стар и обеспокоен. Он захотел видеть в своем лагере тигра. И сейчас ощущал его дыхание на своей шее.

Но я находился здесь, чтобы получить веские улики против Креспи, а Фьюлла был единственным моим союзником в городе.

Он похлопал меня по спине.

— Вы помогли мне с «Царством маяков». А теперь я предлагаю вам и вашей дочери свою защиту.

— Отлично, — сказал я.

У меня создалось впечатление, что защита Фьюлла скорее всего не более реальна, чем мечта о путешествии в Египет дяди Джорджа.

— Завтра у нас состоится встреча, — сказал он. — Регулярное ежемесячное совещание партнеров по бизнесу. Там будут мои люди и люди Креспи. Мне бы хотелось, чтобы вы побывали там в качестве беспристрастного наблюдателя. Как я уже сказал, вы найдете деятельность Артура... представляющей интерес.

— Я не сомневаюсь в этом. Но не думаю, что мое появление там осчастливит его.

— Он и знать о том не будет. — Фьюлла улыбнулся, ласково и рассеянно, как осколочная бомба. — Ну, однако, я слишком стар, чтобы всю ночь бодрствовать.

Фьюлла поднялся. Он выглядел постаревшим.

— Разумеется, вы переночуете у нас.

Я подумал о своей машине, оставленной где-то далеко во тьме на обочине дороги. И о комнате в отеле, и о том, как придется завтра при свете дня идти по улицам Сен-Жана. В интересах всех в этом доме мне следовало бы считаться погибшим.

— Благодарю, весьма гостеприимно с вашей стороны.

— Нет, это я благодарю вас.

Слуга провел меня по каменным ступенькам наверх, в комнату с распятием над большой медной кроватью и с закрытым ставнями балконом. Отупевший от жары в большой комнате внизу, я распахнул ставни и окна. Перед моими глазами предстал сад, серовато-черный подлунным светом. Небольшая тень рысью выбежала из-под куста. Я услыхал ее тяжелое дыхание и увидел в свете луны слабый отблеск слюны на ее челюстях. Быть может, патрон и был любимым отцом горожан, но он вверял свою безопасность по меньшей мере одному ротвейлеру.

Я скинул ботинки и сел на кровать. Стянул носок, потом другой. Мне требовалась безопасность для Фрэнки и веские улики против людей, уничтоживших мой бизнес и убивших моего друга. Я вовсе не желал вмешиваться в борьбу за власть между важными шишками маленького города.

Звук распахиваемой двери — я сидел к ней спиной — заставил меня быстро обернуться. Я увидел Бьянку. На ней были джинсы, но брильянты и ковбойские ботинки уже отсутствовали.

— Ну вот, теперь вы все знаете, — сказала она.

Бьянка глухо протопала босиком по кафельному полу и села на кровать по другую сторону.

— Мне тут рассказали кое-что. Должен ли я верить этому?

Бьянка опустила глаза.

— Большей части, — сказала она. — Мой отец вдохновился возможностью вашей помощи. Он — сильная личность.

— Это ему принадлежала идея, что вам следует выйти замуж за Креспи?

— Вы должны представить себе местную жизнь. В детстве у меня чего только не было. Все, что отец считал пределом моих мечтаний. На самом деле это соответствовало только его представлениям о них. У меня был щенок. Однажды я сказала, что не люблю его, — чисто по-детски, вы понимаете, — щенок наступил на домик моей любимой лягушки. И вскоре он пропал. Кто-то сказал мне, что его застрелили. С тех пор я выучилась молчать. Понимаете?

Я вспомнил своих мрачных родителей в доме Картхистоуна, согнувшихся под указами моего нелепого, но внушающего страх дядюшки.

— Конечно, — сказал я.

— Когда я была ребенком, я некоторое время жила в монастыре. Монахини не могли заставить меня хорошо вести себя. Затем мне исполнилось семнадцать. Как вашей Фрэнки. И Артур Креспи обратил на меня свое... внимание. Он оказался единственным среди тех, кого я когда-либо встречала, кто был... еще упрямее, чем я. Артур обладал большой яхтой и «феррари», имел потрясающую внешность, был очень крепок и сексуален. Мне казалось, я люблю его. Креспи оказывал давление на моего отца, а тот, осуществлял нажим на меня. Все шло к одному направлению.

Я расскажу, как это случилось. Отец подарил Артуру «роллс-ройс» с открытым верхом, и Креспи повез меня в нем прогуляться. Он опьянел и съехал с дороги. У него был домкрат, и он опрокинул машину через крутой обрыв на камни. Она загорелась.

Мы находились над побережьем. Чудесный вечер, горящий автомобиль и этот сумасшедший парень. Я спровоцировала его на физическую близость со мной там, на скале, возле дороги со снующими мимо грузовиками. Мне хотелось всего, по полной программе. Я была влюблена.

— А затем твоя мать.

Бьянка передернула плечами.

— В семнадцать лет совершаешь глупости, а с течением времени отвыкаешь от этого. Вот почему я отправилась в море: чтобы оно помогло мне отвыкнуть. Потом встретила Тибо. — Бьянка поворошила пальцами свои волосы. — Я все еще была замужем за Артуром. Я и сейчас ношу его фамилию. Но назвала себя «Дафи», что напоминало мне о матери. У нее был роман с Раулем Дафи, художником. Он рисовал Сен-Жан таким, каким городок был прежде. Мне это нравилось.

Бьянка вздохнула.

— Как бы то ни было, Артур бешено ревновал меня к Тибо. Вот почему он так ненавидел его. Но между мной и Тибо ничего не было, разве что небольшая влюбленность. А потом мы стали просто друзьями.

Я сказал:

— Он был хорошим другом.

Я видел тоненькие, как волос, морщинки, что набросало вокруг глаз Бьянки страдание, и чувственный изгиб ее пухлого рта. Я подумал о Фрэнки, семнадцати лет от роду, и о Жан-Клоде, убийце, который ударил ее в челюсть. И о культуре любви.

— Я вышла из того, что обычно называют патриархальной традицией, — сказала Бьянка. — А... клан Тибо был так великолепен. Там все было иначе. Патрон видит жизнь как удержание равновесия между тем, что он хочет делать, и тем, что ему надлежит делать. Он ощущает необходимость приносить больше пользы, вы понимаете. И он нездоров.

Я подумал о темных кругах под глазами Фьюлла и о его пергаментной коже. Но промолчал.

— Патриарх, который сделался слишком стар, — продолжала Бьянка. — А это ох как нелегко для гордого человека, не имеющего наследника.

Мне вспомнился вечер, когда Креспи привел экипаж «Уайт Уинг» в ресторан «У Тибо». Бьянка тогда крикнула ему: «Тебе еще не удалось убить его?» Я тогда подумал, что она тревожится за безопасность Тибо. Но Бьянка рассмеялась и сказала, что Тибо сам в состоянии позаботиться о себе. Она имела в виду своего отца.

— В Ла-Рошели ты пыталась утаить от меня документы, касающиеся «Поиссон де Аврил», потому что твой отец — член правления фрахтовой компании Креспи. Ты старалась защитить его, а не Тибо.

— Разумеется, — сказала Бьянка. Она откинулась назад и оперлась на меня, положив голову на мое плечо.

— Обними меня, — попросила она.

Я обнял.

— Плохо, когда стареет отец, — сказала Бьянка. — Одиноко. Я рада, что ты появился в моей жизни.

Я тоже был рад этому. И вдруг осознал, что целую ее. Я ласкал руками ее волосы на затылке. Бьянка трепетала.

— Ну же! — сказала она.

Бьянка встала, стянула через голову свою блузку в бледном свете окна, так что звездочки засияли на смуглой коже.

Она повернулась ко мне, расстегивая свои джинсы. Кожа в ее паху была бледнее.

— Ну! — сказала Бьянка. — До чего же ты холоден, прямо как лед. Одно слово: англичанин.

— Ирландец, — уточнил я.

Бьянка сбросила джинсы.

— Снимай свою одежду, — сказала она. — Я так долго ждала ирландца.

Я подчинился. Все было необычайно респектабельно и мило. Никто не сжигал «роллс-ройс».

Потом Бьянка лежала, не отпуская меня. Она производила впечатление маленькой и тихой, и это побуждало меня чувствовать себя большим и способным защитить.

Я смотрел на геккона, следившего за мухой, и думал: «Сэвидж, в этом сражении может оказаться больше противников, чем Креспи и Фьюлла. Кто-то ведь сообщил Жан-Клоду и Бобби, что они найдут „Аркансьель“ стоящим на якоре близ Сан-Мартен-де-Ре. Бьянка знала, где яхта. И больше никто».

Она пошевелилась и взглянула на меня из-за завесы своих волос. Ее лицо было нежным, смятым страстью. Рот более не был бесстыдным, а вокруг глаз пролегли начинающиеся морщинки, как у всех.

— Я не могу остаться, — сказала Бьянка. — Пойдут разговоры среди прислуги. А патрон — человек, придерживающийся старомодных взглядов.

Она села, потянулась. Затем наклонилась и крепко поцеловала меня в щеку.

А я подумал: «Сколько же акций „Атлас Индастриен“ принадлежат тебе, Бьянка Фьюлла?»

— Милый, — сказала она. — Спокойной ночи! Сладких тебе снов!

Дверь глухо стукнула. Я снова остался один.

Как обычно.

Глава 29

На следующее утро меня разбудил легкий стук в дверь. Было довольно рано. В обсаженных кустарником аллеях сада пели птицы. Служанка с толстыми ляжками принесла поднос с кофе и сдобными булочками. Там же была записка. «Карло проводит вас», — гласила она. Кроме этого, на подносе лежал меленький магнитофон радиовещательного класса.

Ночью кто-то выстирал и отутюжил мою рубашку и джинсы. Внизу дворецкий в белой ливрее сказал мне:

— Ваша взятая напрокат машина возвращена. Карло заберет вас через пять минут.

Я уткнулся в газету, чувствуя неловкость оттого, что мою судьбу вершили за меня. Вернулась нервная дрожь. Мне хотелось знать, где Фрэнки и что она делает, но спросить было некого.

Спустя пять минут после ухода дворецкого вошел Карло, коренастый, с зализанными назад от сильно загоревшего лба черными волосами, с белозубой улыбкой и мощным рукопожатием. Он посадил меня в черный «мерседес». В его салоне была модель этого автомобиля. Мы на хорошей скорости выехали из узкой улочки, протряслись через строительные площадки на окраине города и направились вдоль дороги, что окаймляла ослепительную лагуну, обнесенную колышками для разведения моллюсков. Карло дал гудок, разгоняя стадо белых цапель. За ветровым стеклом восходило ослепительным серебром в раскаленное добела небо Средиземное море.

— "Ле Диг", — сказал Карло, указывая вперед.

Там, поперек линии схода неба с морем, словно надгробные плиты высились белые бетонные коробки. Наименьшая из них имела, должно быть, сотню футов в высоту. «Мерседес» свернул на прямую унылую дорогу, обсаженную молодыми пальмами, и с ревом въехал на бетонную площадь. За ней виднелось обширное водное пространство, окаймленное белыми каменными волноломами. Из них выступало несколько небольших пристаней, возле каждой красовалась белая пластиковая яхта.

— Меблированные комнаты располагаются вдоль самой воды, — с гордостью в голосе сказал Карло. — Верфь. Весь набор.

Патрон говорил, что у Креспи есть судно, на которое мне следует взглянуть.

— Есть здесь на верфи яхта под названием «Лаура»?

— Экстравагантная штучка, — сказал Карло. Его яркие черные глаза заблестели. — Куплена месяц назад. Она стояла в Генуе, где-то в угольной гавани. Я слышал, что внешне она выглядела очень грязной и неказистой, но внутри была отменно хороша, понимаете. Красное дерево, росписи и прочее, ну, понятно. Креспи уговорил какого-то парня посмотреть ее, и тот сказал, что покупка очень выгодная. Единственное, что требуется яхте, — это покраска, и судно потянет на два миллиона долларов. Там он оценивал ее в один. Яхта почти готова. Видите? — сказал Карло, энергично жестикулируя. — Что вы думаете? Великолепное местечко, а?

Я что-то пробормотал в ответ. Площадь представляла собой неприглядную бетонную ловушку, иссеченную ветром, словно наждачной бумагой. Но Карло и его коллеги были крепки и тверды, как шары для игры в кегли, и выглядели так, что с ними было опасно не соглашаться. Вот почему, вероятно, патрону нравилось иметь их в своем окружении.

— Мы едем задворками, — сказал Карло. — Анонимно, вы понимаете. Я кивнул, как если бы слово это было моим вторым именем. Автомобиль свернул с площади и юркнул меж двумя зданиями. Район «ле Диг» простирался вглубь не более чем театральная декорация. Теперь дорога была изрезана колеями, а пустоглазые каркасы зданий — охвачены строительными лесами. Колея привела нас к ряду эллингов около портового бассейна. Вдоль крыши одного из них был натянут длинный транспарант, волнами плещущийся на ветру. "Верфь «Палмиер» — гласила надпись на нем. И была изображена стилизованная яхта под стилизованной пальмой. Верфь «Палмиер» являлась одной из компаний «Атлас Индастриен».

Эллинг был окружен обычной проволочной сеткой. За ней виднелся подъемник и слип. Там была поднята над водой огромная яхта: стадвадцатифутовый кеч с длинным острым носом и бесконечным кормовым подзором быстроходных океанских судов 1920-х годов.

— Что это за судно? — спросил я.

— "Лаура", — сказал Карло.

— Нельзя ли ехать помедленнее?

Мы чуть не ползком двинулись вдоль ограждения. Левый борт яхты уже был покрашен. Отблески воды пошевеливались между другими лодками и дрожали в ее свежеотполированном дереве яхты.

Внезапно во рту у меня пересохло.

— Над ней долго работали?

— Нет, — сказал Карло. — Яхта в том не нуждалась.

— Нельзя ли взглянуть?

Карло посмотрел на часы.

— Почему бы и нет? — сказал он.

Мы подъехали к главным воротам. Охранник махнул рукой, разрешая нам проехать. Я пригнулся на сиденье и вжался в него. Меня била нервная дрожь, как обычно бывает на старте крупной гонки, когда вы знаете, что намерены поднимать лебедками все паруса до тех пор, пока они не треснут. Правда, сегодня не было гонки. Но я переступил порог верфи, принадлежавшей человеку, чьи люди угрожали искалечить мою дочь, если я стану околачиваться поблизости.

— Они все работают над яхтой для Кубка Америки, — сказал Карло. — Спуск на воду — через два дня.

«Мерседес» остановился близ «Лауры». Я вышел из машины и поднялся по трапу с задней стороны судна. Яхта была большой и красивой, кто-то потратил уйму денег на покраску, лакировку и сложную работу по меди. Внизу ощущался сильный запах французского дезинфицирующего средства.

Салон имел четыре сдвоенные каюты впереди. Все они были обшиты гондурасским красным деревом, родом древесины, которую полсотни лет назад никто не мог достать. Там находились и медные изделия, и турецкие ковры, и книги в корабельных переплетах с изображением лавровых листов на сафьяне цвета морской волны. Все это выглядело на миллион долларов.

На два миллиона долларов.

— Хороша, правда? — сказал Карло. — Позади есть еще каюта владельца и пара ванных комнат. Однако нам лучше не задерживаться.

— Конечно, — согласился я.

— Вы интересуетесь яхтами?

— Я работаю с ними.

— Правда?

Карло вовсе не выглядел заинтересованным. Патрон не сказал ему, кто я. По крайней мере в этом отношении он свое слово держал.

«Мерседес» скользнул обратно вдоль белой набережной к зданиям вокруг площади. Я уже не смотрел в окно. Мне нужно было больше думать, нежели видеть.

Долгий жизненный опыт убедил меня не верить в сказки о суперяхтах, обнаруженных в угольных доках Генуи и требующих лишь немного краски, чтобы быть оцененными более чем в два миллиона долларов. То, как отблески огней гавани вели себя на борте «Лауры», возбудило мое глубокое любопытство, а запах дезинфицирующего средства еще больше углубил его. После совещания господина Фьюлла я намеревался поближе рассмотреть яхту.

Водитель надавил на акселератор, потом на тормоз. И машина, привычно взвизгнув тормозами, остановилась возле самого высокого здания на площади.

Как мне показалось, здание представляло собой лишь каркас. Карло провел меня через дверь. Мы оказались в вестибюле, незавершенной голой бетонной коробке с зияющими на противоположной стене проемами для дверей лифта. Я последовал за широкими плечами Карло под арку, в отдельный вестибюль с одним лифтом, который был уже подключен. Над дверями висел указатель расположения квартир по этажам.

— Сюда, — сказал Карло.

Я вошел в лифт. Карло нажал кнопку девятнадцатого этажа. Двери закрылись. Маленькая стальная комнатка, пахнущая маслом для волос и черным табаком, энергично охлаждалась воздушным кондиционером. Лифт со свистом взвился вверх, замедлил ход и остановился. Зашипели, открываясь, двери. Мы вышли в ослепляющий великолепием иной мир.

Это была комната размером с футбольное поле, с выложенными кафелем полами и круглым фонтаном с мягкими скамьями и струёй воды, звенящей под застекленной крышей. В затемненных углах пряталась тропическая растительность, на террасе был устроен плавательный бассейн, а за террасой искрилось в лучах утреннего солнца большое и неспокойное, синее, как сапфир, Средиземное море.

Карло выглядел довольным.

— Здорово, правда? — сказал он. — Двадцать миллионов франков и стоит каждого сантима.

Мне нравился Карло. Он, казалось, испытывал естественную гордость за достижения своего босса. Не его вина, что эти достижения имели свои изъяны.

— Теперь сюда, — сказал Карло. И, распахнув створки испанских сдвоенных дверей цвета грецкого ореха, как бы пригласил войти в длинную прохладную комнату с марокканскими арочными окнами. Полы, покрытые турецкими коврами, были бесшумны. Посреди располагался стол с двумя стульями, на столе — ведерко со льдом, в котором стояли бутылка «Лё Монраше» и бутылка минеральной воды. В стенах были планчатые двери из неполированного кедра. Комната пахла, как ящик с сигарами. Она была прохладной, затемненной — совершенная противоположность выбеленному, пропитанному солью ослепительному блеску девятнадцатью этажами ниже.

— Так, — сказал Карло. — Где-нибудь здесь, я думаю.

Некоторые планчатые двери вели в другие комнаты. Часть из них прикрывала вентиляционные отверстия воздушных кондиционеров. Но за большинством скрывались большие встроенные стенные шкафы. Карло отыскал складной стул у лотка, находившегося в углу большого, облицованного кафелем холла, и поставил его в ближайший к столу стенной шкаф.

— Для вас, — сказал он. И посмотрел на часы. — Надо поторапливаться.

Это скорее был буфет, нежели стенной шкаф. Там находились раковина, тщательно продуманный стеллаж для бутылок и небольшая лампа дневного света. Дверь имела замок. Я вынул ключ с наружной стороны и заперся изнутри, затем подтащил стул к планчатой двери, достал из кармана магнитофон и сел.

Звук из комнаты спокойно проходил через планки. Я слышал шаги Карло по кафельному полу холла, затем, смутно, гудение лифта. Ниже здание представляло собой лишь пустую оболочку, которая усиливала звук подобно корпусу гитары, резонирующему колебания струны. Зашипели, открываясь, двери лифта. Особняк, выстроенный на крыше небоскреба, наполнился голосами.

Я узнал голоса, патрона и Креспи, смешивающиеся с эхом от кафеля холла. Два других голоса раздались уже в комнате для совещания. Они принадлежали Карло и еще одному человеку, которого я знал.

— Дерьмо, — сказал Жан-Клод. — По-настоящему уютное, а?

В кедровом воздухе буфета было прохладно, но я начал покрываться испариной.

— Слишком уютное для такого растрепы, как ты, — сказал Карло.

— Закрой рот, дедуля.

— Постарайся закрыть свой, — парировал Карло. — Много болтаешь.

Похоже, эти двое были в хороших отношениях.

— Проверь помещение, — сказал Карло.

— Нет необходимости, — заявил Жан-Клод. — Я с полуночи наблюдал за домом.

Я ощупал карманы в поисках оружия, но ничего не нашел.

— А, — протянул Карло. — Ну, тогда все в порядке.

— Все в порядке, — подтвердил Жан-Клод.

И я понял, что ни за чем он не наблюдал ночью. Он все знает. Карло переметнулся на другую сторону.

Хлопнула дверь. Вошли патрон и Креспи. Они говорили на второстепенную узкопрофессиональную тему: о строительном объекте, отстающем от графика; потом подошли к столу, послышалось звяканье бутылок о стаканы. Должно быть, свита засуетилась вокруг, наливая вино. Разговор пошел решительно неделовой, большей частью — о футболе: Креспи подумывал о приобретении команды. Я сидел на складном стуле, держа свой скользкий от пота палец на кнопке магнитофона «запись», и ждал.

Им требовалось некоторое время. Карло говорил мне, что у них — пара омаров и немного салата. Затем послышалась неразборчивая болтовня, как если бы люди выходили из кухни. Их голоса гудели как сонные осы.

Наконец патрон сказал:

— Немного кофе?

Где-то зажурчала кофеварочная машина.

— Теперь о деле, — сменил тему патрон.

Я очень плавно нажал кнопку записи магнитофона.

— Нам нужно решить несколько вопросов, — сказал Креспи.

— Каких?

— Я слышал: вам не нравятся мои деньги.

— Я могу поверить, что в те дни вы полагали, что поступаете правильно...

Я представил себе его, старого бездарного актера, делающим почтительный поклон со своей сигарой.

— Tempora mutantur nos et mutamur in illis, — продолжил Фьюлла.

— Что? — не понял Креспи.

— В мои времена можно было делать деньги, заботясь о своих друзьях и покупая дружбу врагов. Теперь же требуется быть крупным мошенником, — ласковым тоном пояснил Фьюлла. — Но, полагаю, существует все-таки одно правило: не совершай ошибок, поскольку они привлекают внимание.

Креспи рассмеялся. Смех был не вполне искренним.

— Ошибки?

— В Ла-Рошели имели место некие хлопоты. Полагаю, я прав, считая, что вы основали страховую компанию как средство для мошеннических исковых заявлений. Агентство «Джотто»?

— Кто вам это сказал? — Голос Креспи звучал все менее уверенно.

— Предпочитаю знать о недобрых замыслах моих партнеров, — сказал патрон.

— Было получено возмещение ущерба, — пояснил Креспи. — Там все будет в порядке теперь.

— Но это судно, — сказал патрон. — «Поиссон де Аврил». Два человека погибли, а затем — и капитан. Мне не нравится быть причастным к убийству.

Креспи рассмеялся. Уже иным, новым смехом: грубым и наглым.

— Господи! — воскликнул он. — И я должен слушать вас, Фьюлла, человека, который подкупил все проклятое министерство туризма?

— Я всего лишь ввел в заблуждение мошенников. Вы же — убили двух невинных людей.

— Двух черных, — уточнил Креспи. — Немного местного колорита. Повар и палубный матрос, ради всего святого! И пьяный грек.

— Во время войны, — сказал патрон, — я был в Сопротивлении, чтобы спасти мир от таких людей, как вы.

— Ты, старый дурак, ни на что не годен с тысяча девятьсот сорок пятого года.

Голос патрона вскипел от гнева и выпивки.

— Ты убил Тибо Леду, — выпалил он. — И англичанина Мика Сэвиджа.

«Ирландца», — мысленно уточнил я.

— Несчастные случаи, — заявил Креспи.

— Случайности имеют обыкновение располагаться в определенном порядке, — сказал патрон.

— Вероятно, иногда нужно слегка подтолкнуть судьбу, — изрек Креспи вкрадчивым, как стамеска, голосом. — Я чувствую, что все мы в наши дни находимся в руках судьбы.

Патрон продолжал гнуть свою линию.

— Судьба не имеет к этому никакого отношения. Мы партнеры. Я не могу позволить, чтобы вы бесчинствовали и прибегали к убийству как средству решения своих проблем. Мы должны кончать с этим.

Даже на слух я ощутил напряженность атмосферы.

— И потому я ставлю условие в наших взаимоотношениях, — продолжал Фьюлла. — Город Сен-Жан существует во благо своих жителей. Он вовсе не является входным отверстием сточной трубы, через которое вы можете вливать в мир свои грязные деньги.

— Грязные деньги? — повторил Креспи. — Что вы имеете в виду?

— Шесть недель назад мне позвонил Тибо, в большом смущении. И сказал: «Ваш партнер Артур Креспи явился ко мне и предложил деньги компании на постройку моей яхты. Зная, что это грязные деньги, полученные от наркобизнеса, проституции и Бог знает чего еще, я отказался. Но, обдумав все, решил, что деньги не пахнут, а яхта есть яхта. Так что я возьму их, извольте».

— Продолжайте, — сказал Креспи.

— А я сказал ему... я сказал ему, чтобы он не был бараном. И что я — ваш партнер в Сен-Жане во благо города, но вовсе не компаньон в наркобизнесе и проституции. И что если он вновь произнесет эти слова, я сдам его в полицию.

— Браво! — изрек Креспи. — Очень справедливо.

Тибо лгал мне, утверждая, что это государственная субсидия. Заем был средством отмывания грязных денег Креспи.

— Леду запоздал с платежами, и вы убили его, — подытожил патрон.

— Тибо погиб, потому что представлял для нас очень серьезную угрозу. Он испортил важную сделку своей частной коммерцией. Результаты могли оказаться катастрофическими.

Креспи говорил о «Поиссон де Аврил».

— Кроме того, Тибо был ненадежен в платежах, что правда, то правда. Более того, вы рассказали ему о наших... трудностях в партнерстве, что не было мудро, поскольку он имел обыкновение делиться подобными сведениями с англичанином.

Ирландцем.

— К тому же вы ревновали, поскольку Бьянка предпочла Тибо вам, — заявил патрон.

— Вы просто выживший из ума старикашка!

В голосе Креспи ощущались новые нотки. И несмотря на то что в кладовой неожиданно похолодало, руки мои стали липкими от пота.

— А вы педераст! — парировал Фьюлла.

— Патрон, вы все решили за меня, — изрек Креспи.

— Решил что?

— Партнерство расторгнуто.

— Карло, иди сюда, — позвал патрон.

— Карло уже знает это, — вкрадчивым голосом сообщил Креспи.

— Но это невозможно, — заявил патрон. — Невозможно без моего согласия. Я старшин партнер.

— На сорок лет, — уточнил Креспи. В его голосе чувствовалась усмешка.

— Что вы имеете в виду?

— Когда один из компаньонов умирает, партнерства более не существует.

Патрон выпалил нечто на диалекте, который звучал как пулемет, стреляющий отравленными пулями.

— Патрон! — укорил его Карло.

Тот закашлялся.

— Легкие пошаливают? — притворно посочувствовал Креспи. — Выпейте!

Я услышал, как распахнулась дверь.

— Карло, — сказал Фьюлла.

— Сожалею, патрон, — ответил тот. — Времена переменились.

— Дерьмо! — в сердцах выпалил Фьюлла.

— В кладовой — англичанин, — объявил Карло.

Меня прошиб пот. Я сунул магнитофон на самый верх винного стеллажа, где его не было бы видно.

— Достань-ка его оттуда, — приказал Креспи.

Я сунул ключ в замок и наполовину повернул его. Не очень надежная защита.

— Выбей дверь, — сказал Креспи.

Что-то ударило по двери. Но она выдержала.

— О Господи, растяпа, это всего лишь щепки. Дай-ка я.

На дверь обрушился тяжелый удар. Она распахнулась внутрь, впуская поток света из комнаты. На пороге стоял Карло.

— На закуску? — вопросил я.

Карло улыбнулся. У него была добрая, лучезарная улыбка.

Желудок мой опять прихватило. Я слишком много слышал. Теперь они непременно убьют меня. Оставалось лишь надеяться, что, пока я здесь, в их руках, им не будет смысла убивать Фрэнки.

Патрон сидел за столом. Его лицо было гадкого синюшного цвета, а дыхание — хриплым и затрудненным.

— Ах, дерьмо! — вскричал Креспи. — Мы должны покончить с ним сейчас же!

Я посмотрел на его гладкое лицо, на вьющиеся черные волосы и сказал:

— Есть люди, которые знают, где я нахожусь.

— Ах, да, — сказал Креспи. — Вы наводите справки для своего дружка в мире страховки, господина Пибоди. Я-то думал, что пока ваша дочь — моя гостья, у нас нет проблем. Похоже, я ошибался.

Он рассмеялся.

— Отлично, Жан-Клод. Несчастный случай, пожалуйста.

— Позвольте мне сделать это, — встрял Карло. — А то он свернет себе шею.

— Отвали, дедуля, — рявкнул Жан-Клод.

— Он справится.

Карло издал возглас, выражающий профессиональное недоверие.

— Ублюдки! — изрек патрон.

Жан-Клод схватил меня за руку.

— Идем, тесть, — сказал он. — Пришло время несчастного случая.

У него был револьвер в руке, но она дрожала. Жан-Клоду не по нутру пришлись поддразнивания Карло.

— Выходи! — указал он на дверь.

Я вышел из комнаты в ослепительный блеск покрытого кафелем вестибюля. По-прежнему на фоне синего Средиземного моря играла струя фонтана.

Мне был ненавистен этот звук и цвет теплого безприливного моря. Я ненавидел и пот и ослепительный блеск. И саму мысль, что должен умереть.

— Надеюсь, ты не боишься высоты? — глупо хихикая, сказал Жан-Клод.

Мне было ненавистно и это.

— Вниз! — приказал он.

Я спустился по ступенькам на один лестничный пролет. Внизу не было ни кафеля, ни стекла, ни мрамора. Здесь был мир голого бетона, пыли, кабелей, свернутых кольцами подобно змеям, и мешков с цементом.

А впереди, у подножия ступенек, зияло черное квадратное отверстие. Шахта лифта с натянутой поперек ограждающей лентой в красно-белую полоску. Семнадцать этажей. Лучше, чем две сотни футов.

— Не думаю, что лифт работает, — притворно посетовал Жан-Клод. — Тебе не повезло.

Он сильно ткнул револьвером мне в спину. Я накренился вперед к зияющей тьмой пасти шахты. «О нет! — мысленно взмолился я. — Только не падение в пропасть...»

Жан-Клод вновь ткнул меня в почку. Во рту окончательно пересохло. Колени подкосились. Жан-Клод с легкой улыбкой смотрел на меня своими темными глазами, по-боксерски вжав голову в плечи и пружиня коленями.

— Прыгай! — рявкнул он.

— Не будь дураком, — сказал я, надеясь, что мой голос звучит твердо. — Ты не застрелишь меня. Ведь предполагается, что это несчастный случай. Тебе потребуется помощь...

Если бы Жан-Клод оказался достаточно близко, мог бы завязаться честный поединок.

— Так почему бы тебе не позвать Карло? — закончил я.

Улыбка греческого Бога, сияющая на лице Жан-Клода, сменилась натянутой. Не спуская с меня глаз, он наклонился к полу.

— Я и сам справлюсь, — многообещающе изрек он.

Он начал опускать револьвер, по-прежнему не сводя с меня глаз. «Отлично, — подумал я. — Теперь, когда ты без оружия, мы на равных и я вытрясу из тебя всю душу». Я ощутил, как сила заново вливается в мои мышцы.

Револьвер коснулся бетона. Жан-Клод что-то делал рукой там, на полу.

Неожиданно глаза мои ожгло будто огнем. «Цементная пыль, — сообразил я. — Он швырнул пригоршню ее мне в глаза».

Я ничего не видел.

Что-то наподобие стенобитного орудия ударило меня в середину груди. Молотя руками, я подался назад и ощутил спиной пластиковую ленту. В глазах плыли красно-синие круги. Я отклонился назад, упершись в эту красно-белую ленту поперек зияющей пасти шахты лифта.

Лента подалась. Я круто накренился и упал.

Глава 30

Что-то со страшным треском ударило меня меж лопаток. «Я на дне, — мелькнула мысль. — Я мертв». Но я не был мертв. Я крутился, скатываясь с какой-то платформы. Моя правая рука сжимала край чего-то, на ощупь сходного с толстой доской. Левая — ухватилась за плотную бумажную поверхность, натянутую над чем-то твердым. Мешок с цементом. Он шевельнулся, скользнув по доскам, и я сдвинулся вместе с ним. Глаза уже начали вновь обретать дар зрения. Тело мое висело над краем платформы, его вес удерживался пальцами рук. Я упал на своеобразную строительную люльку — опору шириной в две доски, подвешенную в десяти футах от входного отверстия шахты. И теперь соскальзывал с нее, удерживаясь на правой руке. Левая — находилась на стокилограммовом мешке с цементом, балансирующим на краю люльки.

Я потянул его на себя. Мешок потерял свое неустойчивое равновесие и упал. Я втиснул левую руку в расщелину между досками и повис уже на двух руках, качаясь над пропастью, смаргивая цементную пыль и хрипло дыша.

«Бух», — услышал я: это мешок с цементом, пролетев сто девяносто футов, приземлился на дно шахты. Эхо заполнило ее.

— Адью, тесть! — сказал надо мной тоненький голосок Жан-Клода. Он наверняка смотрел в шахту. Но, видимо, его глазам трудно было приноровиться к темноте после яркого, ослепляющего света холла. Жан-Клод отхаркнул и сплюнул в шахту. Его подкованные ботинки проскрежетали по ступенькам и удалились, чуть цокая по кафелю холла.

Я очень осторожно подтянулся, закинул ногу на доску, вскарабкался на люльку и лег там, моргая глазами и успокаивая дыхание. Когда ко мне вернулась способность видеть и нормально дышать, я осмотрелся. Люлька "висела напротив заколоченного досками дверного проема лифта этажом ниже. В правом ее углу размещалась лебедка. Я крутанул рукоятку — люлька опустилась. Тогда я начал вертеть рукоять в другую сторону. И люлька поползла вверх. Когда она достигла следующего этажа, я вышел из нее.

Пыль все еще висела в воздухе. Я похлопал руками по одежде — цемент выходил из нее клубами пыли. Тихо и медленно перемещаясь на ватных ногах, я взошел по ступенькам.

И услышал неопределенный шум наверху: какое-то стариковское мычание. Голос принадлежал патрону. Он напомнил мне голос дяди Джеймса, когда тот был заперт в своей комнате с виски и мычал для острастки. Порыв ветра видоизменил звенящий звук струи фонтана. Послышались шаги и голос Креспи. «Три пары ног», — прикинул я. Креспи, Жан-Клод и Карло. Остальные ушли во время завтрака.

Шаги затихли.

— Ты уверен? — голосом полным сарказма спросил Карло.

— На все сто, — с раздражением ответил Жан-Клод.

— Нам нужно вернуться ко мне домой, — сказал Креспи. — Предоставьте строителям обнаружить его завтра.

Все засмеялись. Открылась дверь лифта, и они вошли в него. Громко гудя в пустом здании, лифт устремился вниз.

Я пошел наверх.

Струя фонтана продолжала позвякивать. За окном и лазурным плавательным бассейном ежилось под солнцем Средиземное море. На террасе никого не было.

Что-то шевельнулось перед глазами. Это было какое-то движение у парапета вблизи бассейна. Мне припомнился порыв ветра, потревоживший струю фонтана. Я направился по кафелю к стеклянной двери и повернул ручку. Меня, словно жаром из печи, обдало ветром. Осматриваясь, я направился мимо бассейна к парапету.

Белая отвесная бетонная скала заканчивалась восемнадцатью этажами ниже кучей разбросанных механизмов строительной площадки. В шести футах ниже парапета был выступ, вероятно, шириной в фут; верхняя поверхность толстого пояска обегала вокруг здания, подобно обручу на бочке. С выступа несло сильным запахом алкоголя. Он исходил от патрона, стоявшего на этом выступе лицом к стене. Патрон был небольшого роста, и его макушка находилась девятью дюймами ниже парапета. Он не смотрел наверх.

На мгновение я оцепенел, увидя его рядом с огромной чашей «ле Диг», яхтенной стоянки. Потом перевел взгляд на бесконечную желтую линию побережья, встречающую такую же бесконечную желтую линию прибоя. Я не хотел предпринимать что-либо с ходу.

Патрон что-то кричал. Ветер подхватывал его крик и размазывал по бетону. Он вытянул руку вверх, махнув ею в арке парапета. Должно быть, именно это движение и привлекло мое внимание. На вершине арки рука махнула в сторону от стены. Тело патрона последовало этому движению, качнувшись над обрывом.

Патрон удивленно закричал, когда я схватил вдруг его запястье, и с силой потянул наверх. Он выскочил с выступа, словно пробка из бутылки. Мы оба с размаху приземлились на бетон террасы и какое-то время оставались там, на добротном твердом бетоне, доходящем до глубины фундамента, заложенного в прекрасной и вечной земной тверди.

Я поднялся. Патрон не шевельнулся. Лицо его было скверного синюшного оттенка. От него разило коньяком. Губы разошлись в какой-то ухмылке, один из зубов был сломан.

Мне припомнился вкус металла и джина.

Я оттащил Фьюлла в тень. На лотке стоял телефон. Я заказал два такси: одно — для меня и патрона, другое — чтобы использовать водителя в качестве свидетеля. Патрон застонал, его вырвало прямо на кафель. Удостоверившись, что он в состоянии дышать, я вернулся в кладовую у совещательной комнаты и забрал магнитофон с винного стеллажа. После чего побежал к пустой шахте лифта и сбросил вниз мешки с цементом, доски, козлы — все, что удалось найти, дабы затруднить кому бы то ни было поиск доказательств смерти Майкла Сэвиджа, ирландского туриста.

Служебный лифт поднялся быстро, и я втащил в него патрона. К тому времени, как мы спустились вниз, такси уже ожидали на площади.

— В госпиталь, — сказал я.

— В Безье?

— Едем.

Я приказал второму таксисту следовать за нами, и мы отправились в путь.

До Безье было более сорока миль. Патрон в забытьи лежал в углу заднего сиденья, его глубоко запавшие глаза были закрыты. Убедившись, что нас не преследуют, я попросил водителя остановиться у магазина самообслуживания. Здесь я отпустил второе такси и купил четыре бутылки минеральной воды «виши». Затем залпом выпил три четверти бутылки, а остатками промыл глаза, не обращая внимания на окрики таксиста, волновавшегося за обивку салона. После чего начал тоненькой струйкой вливать воду в патрона.

Он кашлянул, брызнул слюной и открыл глаза.

— Мы направляемся в госпиталь, — сказал я.

— Мои таблетки, — прохрипел он и похлопал себя по карману.

Я дал ему две таблетки. Фьюлла вдруг показался очень старым.

— Они влили в меня бутылку коньяку, — поведал он. — И оставили на выступе.

Патрон заплакал, слезы струились по лунному ландшафту его щек.

— Все хорошо, — сказал я.

— Завтра... Артур говорил мне... Они спускают на воду «Лауру», — пробормотал Фьюлла. — Осмотри дальний эллинг на верфи.

Таблетки пошли ему на пользу: внешний вид патрона улучшился. В госпитале его погрузили на каталку и увезли.

— Теперь в Сен-Жан? — спросил таксист.

— Оставьте меня здесь, — сказал я.

Он высадил меня у госпиталя. Я отправился в город, отыскал пивную, съел бифштекс и выпил полбутылки бургундского. После чего зашел в магазин радиотоваров с высокой точностью воспроизведения, помахал там своей кредитной карточкой и приобрел двухкассетный магнитофон. С таким багажом я и появился в дешевой гостинице.

В номере я вытащил из кармана кассету с записью разговора Фьюлла и Креспи. Затем сунул ее в левое гнездо магнитофона, в правое установил купленную в том же магазине кассету с песнями Шарля Азнавура, предварительно сняв с нее защиту записи, и нажал кнопку «дублирование». Разговор Креспи с Фьюлла слегка затирался голосом Азнавура. Закончив, я вынул оригинальную кассету, позвонил в круглосуточную курьерскую службу и сразу же отправил оригинал Мэри Эллен, приложив записку с просьбой передать его Джастину с указанием лиц, чьи голоса там звучат. После чего расправился еще с одним бифштексом, купил дешевую камеру и пленку и взял напрокат машину. Затем отыскал в телефонном справочнике инспекторов по обследованию судов.

В Сен-Жане таких было двое. Один — Шарль Жемалар. Его имя мне ни о чем не говорило. Другой — Марсель Боннар.

Протокол обследования «Поиссон де Аврил», лежавший в папке, которую Бьянка стащила в Мано-де-Косе, был подписан Марселем Боннаром.

Я лег в постель и провалился в сон подобно мешку с цементом, упавшему в шахту лифта.

Поднявшись в шесть часов, я выехал на автостраду и направился на запад. Когда я обогнул лагуну и нырнул в высотки на окраине Сен-Жана, солнце уже поднялось и его раскаленный докрасна шар плавал над серой вуалью дымки.

На улицах было тихо, разве что несколько человек с заспанными лицами пробирались меж стройплощадками к пекарням. Я направился прямо к «ле Диг».

В рассветных лучах солнца белели фасады зданий. Я свернул на дорогу, ведущую в их тылы, и нырнут в пустыню из бетонных коробок и строительных лесов.

Вслед за рассветным затишьем начал подниматься ветер. Он был достаточно силен, чтобы хлопать длинным транспарантом на крыше верфи «Палмиер».

Они уже сменили текст. Сегодня на транспаранте было начертано: «Жур дю лансеман кап». Перед эллингом стояли фургоны, кружили люди, собиралась толпа. Большие двери были открыты. Там, внутри, блестел в ранних утренних тенях длинный тощий корпус судна. Яхта для Кубка Америки.

Я смотрел на слип, где два дня назад находилась «Лаура».

Слип был пуст, а «Лаура», будто лебедь, сидела на воде у бона для крупных яхт.

Я развернулся, поставил машину за одной из бетонных коробок и пешком вернулся к огороженной территории. Утренний воздух, свежий и чистый, не мог рассеять витающее над верфью «Палмиер» зловоние черновых работ.

«Осмотри дальний эллинг». Должно быть, это важно. Патрон едва мог дышать, но все же напрягся, чтобы сказать мне это. С пересохшим ртом и опустив голову, я шаркающей походкой направился к воротам. Охранник не пропускал там группу фотокорреспондентов, кучку наблюдателей и компанию квалифицированно выглядящих людей в красных спецовках с капюшонами и с надписью «Лансеман кап — ле Диг» на рукавах. В глубине спорил со стайкой репортеров и телевизионных бригад другой охранник. Он уже взмок от пота. Сунув руки в карманы, я прогулочным шагом двинулся через ворота.

Я напрягся, ожидая окрика, уже первые звуки которого означали бы конец для меня и Фрэнки. Но его не последовало. Я продолжал идти, следуя указателю «Бытовой корпус», а затем в лабиринт меньших эллингов, расположенных сбоку от основного ангара.

Люди здесь работали всю ночь. Из-за угла доносилось металлическое эхо голосов и грохот воды по кафелю. В «Бытовом корпусе» принимали освежающий душ.

Я прошел в душевую. Все кабины были заняты. Над скамейкой висели четыре красных комбинезона. Я схватил тот, что выглядел побольше размером, выскочил наружу и влез в него.

Костюм оказался слишком коротким и широким, но обеспечивал маскировку. Я пошел вдоль стенки эллинга. Позади, в душевых, кто-то пронзительно закричал, но крик этот потонул во взрыве хохота. На верфи «Палмиер» был день приема гостей. Натянув капюшон на голову, я скользнул в дверь в рифленой металлической стене.

Я очутился в односкатной пристройке к основному эллингу. Там был верстак и красная дверь с надписью «Опасно для жизни!» — видимо, склад краски. За ней высились полки, на которых стояли банки со смолой и лигатурой. Я прошел в дальний конец пристройки.

* * *

Дальний эллинг был большим и низким. Он выглядел как своего рода отстойник, где был собран весь потенциально годный ко вторичному использованию хлам. Любая верфь имеет такой мусоросборник. Здесь стояли ящики с лебедками, пластиковый мусорный ящик, полный медных клемм, штабель пиломатериалов. По внешней стороне штабеля проходил желоб филенки. Вид у пиломатериалов был неважный. Полировка имела отколы и зазубрины, как если бы панели демонтировались в спешке. Но цвет был красновато-золотой, с крупными контурами волокна. Гондурасское красное дерево.

Я оттянул верхний слой облицовки. За ним находился второй, а за вторым — третий. И так вплоть до самой стены.

Панели облицовки смотрелись бы прекрасно, на каком бы судне ни исхитрилась установить их экономная администрация верфи «Палмиер». Я совершенно точно знал, как они выглядели, поскольку видел некоторые из них прежде: в передних каютах «Лауры». Остальные, видимо, были сняты с каюты владельца и ванных комнат. Когда я последний раз видел панели на борту, их демонтаж уже шел. Вот почему дверь была заперта. Я достал из кармана фотоаппарат и сфотографировал весь эллинг. Затем натянул капюшон, подхватил для камуфляжа жестянку с краской и вышел из эллинга в ослепительно белый утренний свет — часы показывали девять.

Со времени моего приезда толпа у ворот существенно выросла. Кто-то подвесил поперек них несколько вымпелов. Маленькие флажки плескались на горячем пыльном ветру. Там стояли две телевизионные бригады. За неимением лучшего они направили свои объективы на меня: эдакая орясина в нескладно сидящем комбинезоне и с торчащей из-под капюшона рыжей щетиной, празднотопающая в направлении набережной. Вот уж повеселятся телезрители! Вы, непосвященные, наверное, думаете, что мир парусного спорта — это солнечный загар да гонки? Но он все еще сводится к человеку с обнаженными лодыжками и ведерком краски. Есть вещи, которые неизменны.

Как некоторые способы кражи денег.

Я прошаркал на сверкающий бетон набережной и поднялся на палубу «Лауры». Настил был старым, но местами недавно отшлифованным, для приличного вида. Законопаченные смолой швы оказались более сухими и подверженными растрескиванию, чем можно было ожидать от суперяхты, оцененной в два миллиона долларов. На шлюпбалках висел четырнадцатифутовый накачиваемый воздухом «Зодиак». Я подергал люки — они были все заперты. Кроме одного палубного светового люка. Приблизив губы к отверстию, я крикнул:

— Есть здесь кто-нибудь?

Тишина. Через световой люк я мог видеть облицовку, медную аргандову лампу и широкодонный графин на полке скрипкообразной формы рядом с книгами в сафьяновых переплетах. Меня все же мучила неуверенность. Что, если я неправильно понял?

Был лишь один способ проверить это. Я оттянул световой люк и спрыгнул вниз на стол, минуя вазу с цветами. Кто-то убрал дезинфицирующее средство, но слабый запах его все же можно было уловить за сильным ароматом цветов жасмина. С минуту я постоял, стирая следы на столе от моих пыльных ботинок и стараясь не чихнуть.

Я стоял в мягком отсвете графина, мои ноги утопали в расстеленном на полу ковре, а нос был наполнен цветочным ароматом.

Запах цветов.

Он был насыщенным и мускусным, с легким оттенком запаха гниющего жасмина, А за ним угадывалось иное разложение. Не гниющая плоть, а затхлость того рода, что ощущается в доме, простоявшем герметично опечатанным сотню лет. Цветы были предназначены завуалировать ее.

Там находилась дверь, ведущая вперед. Я подергал ручку — дверь оказалась заперта. Она, конечно же, была заперта.

Замок представлял собой некий недоступный предмет, выполненный из меди. О таких штуковинах я знал все. И потому забрался на стол, дотянулся до палубы и спустил вниз банку с краской. Ее проволочная ручка снялась легко. Я изогнул ее конец под нужными углами и вставил в замочную скважину. В замке щелкнуло: раз, два, три. Я повернул ручку и открыл дверь.

В нос пахнуло, словно из склепа. Я вошел. Когда я прошлый раз осматривал яхту, здесь был обшитый панелями коридор с открытыми элегантными каютами: по две с каждой стороны.

Но кто-то потрудился здесь отверткой. Сейчас лишь лучи света вливались через четыре бортовых иллюминатора. И больше абсолютно ничего не было. Весь интерьер оказался демонтированным, до самого корпуса.

Точнее, до того, что осталось от изношенного корпуса.

Я находился как бы во чреве кита. С обеих сторон простирались великолепные реброподобные кривые шпангоута. Ручеек грязной трюмной воды в опрокинутой стрелке свода основания киля отражал свет бортовых иллюминаторов.

Я положил руку на шпангоут. Горбыль сосны четыре на шесть. Его поверхность покрывали трещины, расходящиеся лучами, как на оконном стекле. Она крошилась, словно сухой торт.

Отражения были волнообразными из-за кривых неровностей обшивки. А причина последнего заключалась в том, что металлические болты и заклепки, фиксирующие обшивку на ребрах, подверглись коррозии и расширили отверстия, через которые они проходили, ослабив крепеж и позволив обшивке изогнуться. Потому-то и вода струилась внутрь, а пустоты за роскошной панельной обшивкой зарастали гнилью, споры которой размножались и кишели во влажном воздухе, стремительно наполняя его сильным специфическим запахом плодящейся сыпучей трухи. «Лаура» оказалась не столько суперяхтой достоинством в два миллиона долларов, сколько грудой отсыревших дров, тянувшей разве что на пару тысяч фунтов стерлингов.

Существовала лишь одна причина, по которой эту кучу дров покрыли слоем свежей краски: получить на нее страховой полис как на суперяхту и выйти в открытое море.

И потопить судно.

Я подхватил жестянку с краской и шагнул назад в открытую дверь, предвкушая, как позвоню господину Марселю Боннару и как долго буду говорить с ним.

Что-то звякнуло на корме. Я похолодел. Послышались шаги и веселые голоса. Кто-то у люка попросил у кого-то еще ключ. Мне был знаком этот голос. Он принадлежал Бобби, бутылочному блондину, вливавшему мне в горло джин на боне «Королевской флотилии».

Но там, наверху, был еще некто, смеявшийся от предвкушения каникул в южной Франции и возможности покататься на большой красивой яхте ради всевозможных удовольствий и солнечных ванн и понаблюдать за спуском на воду претендента на Кубок Америки.

Фрэнки!..

Меня прошиб пот. Я шагнул обратно в дверь, в пустоту, где прежде располагались носовые каюты судна, закрыл ее и запер своей проволочкой. Сидя на прогнившей обшивке в зловонии грибков и трюмной воды, я слышал шлепки ног по прогнившей палубе, пыхтение запускаемого двигателя и скрежет швартового каната, поднимаемого на борт воротом.

Мы направлялись в море. Стараясь ступать как можно осторожнее, я пробрался через шпангоут к бортовому иллюминатору и приник к нему.

Там, на спусковом слипе, меж лодками, подобно муравьям, копошилась толпа. На раструбах медных инструментов духового оркестра сверкало солнце. Над толпой возвышалась стройная мачта, сплошь усеянная сигнальными флажками. Она шевельнулась и заскользила, ускоряясь, вдоль слипа в свободное пространство меж людьми. Столб белой водяной пыли взлетел при ударе яхты о воду. Мой демонтированный отсек внезапно наполнился резким звуком далекого горна. Выстрелила пробка шампанского. На палубе топала ногами и веселилась Фрэнки.

«Только не топни слишком сильно», — подумал я.

Бортовой иллюминатор отвернул от слипа. Мимо проносились пришвартованные к бону яхты.

Топот на палубе усилился, послышался грохот парусины и щелканье лебедки. Подняли грот. Затем последовали серии хлопков послабее. Три фока. Шпангоут накренился под моей ногой. Древесина застонала: это был усталый стон дряхлой яхты, возжелавшей смерти.

Меня охватило беспокойство. Ведь чем дольше яхта находилась бы у бона, тем реальнее была опасность, что кто-нибудь раскроет этот, маленький источник дохода Креспи. А потому не исключено, что именно сегодня судну предназначено затонуть. Но если так, то почему Фрэнки на борту?

«Будь благоразумен, — сказал я себе. — Если они намереваются потопить „Лауру“, то наврут Фрэнки, что это был несчастный случай, и доставят ее на берег, чтобы использовать в качестве свидетеля».

Но Жан-Клод не был благоразумен. Мне припомнилось, что сказал Креспи о погибших на «Поиссон де Аврил». «Немного местного колорита». Два человека погибли, в то время как могли быть предупреждены и спасены.

Что же может больше подойти для южной Франции в качестве «местного колорита», чем хорошенькая семнадцатилетняя девчушка в бикини?

Глава 31

Крен «Лауры» увеличился. Взглянув в бортовой иллюминатор, я увидел яхту-претендента на Кубок Америки, накренившуюся, с поднятым гротом, но без кливера. Кряканье волны внутри носовой части «Лауры» возросло до грохота. Сильные порывы ветра стремглав неслись через море. На покатом борте корпуса яхты, где большие болты цепочки листов металла проходят через шпангоут, били внутрь струйки воды. Она блестела на бортах. Когда я вновь взглянул в бортовой иллюминатор, караван судов со зрителями остался далеко позади: игрушечные лодки на сапфирно-синем море. Небо подернулось длинными и рваными перистыми облаками, обещающими дождь. Воздух был бриллиантовой чистоты и той зловещей прозрачности, которая здесь, в западной части Лионского залива, обычно предвещает ветер. И еще какой!

Из иллюминаторов борта, на который кренилась яхта, не было видно ничего, кроме мчащейся синей воды. В изгибе днища яхты образовывалось озеро; в оснастке, словно дьявольский оркестр, грохотал ветер.

За иллюминаторами противоположного борта земля сошлась в плоскую линию, которая то появлялась, то исчезала за многочисленными гребешками волн. В течение часа продолжалось ныряние и грохот носа судна да бульканье воды под носом яхты. Земля совсем пропала из виду, и лишь синее море мерно вздымалось за иллюминатором. С палубы послышался смех. Настало время удовольствий.

Чьи-то ноги глухо простучали по трапу вниз, в кают-компанию. Я двинулся в направлении кормы и приник к замочной скважине. Я мог видеть лишь стол на кардановом подвесе — из вазы с цветами на него пролилась вода. Затем в поле моего зрения появилась чья-то рука с тряпкой и вытерла воду. Рука была загорелой, с черными волосами на тыльной стороне. Она на мгновенье пропала из виду, а затем что-то положила на стол.

Тело мое покрылось мурашками.

Через замочную скважину я видел циферблат с делениями от нуля до ста двадцати: кухонный таймер. В поле моего зрения появились руки, которые повернули циферблат на четверть круга. Я взглянул на светящиеся стрелки моих часов: двадцать минут первого.

Таймер пропал из поля зрения. Я услышал стук крышки рундука. А затем — шаги вверх по трапу.

Сердце мое колотилось, руки скользили по проволочной отмычке, когда я возился с замком. Потребовалось добрых три минуты, чтобы открыть его.

После смахивающей на пещеру носовой части кают-компания показалась ослепительно светлой. Я тихо прикрыл дверь. «Лаура» поднялась на волне и, со свистом распыляя воду, нырнула на другую ее сторону. Я стал осматривать рундуки.

Она была засунута под настил и прислонена к разрушающемуся шпангоуту. Пластиковая коробка из-под сандвичей, соединенная проводами с таймером, привязанным к ее крышке. Я осторожно достал коробку из ее гнилого пристанища, поставил на сиденье. Из нее слышалось веселое, бодрое тиканье. Оно напомнило мне кухню Мэри Эллен по субботам, теплый запах выпечки, ислингтонцев, прогуливающих за окном легкие детские коляски, и Фрэнки, пяти лет от роду, которая, сидя на жестком стуле и выставив вперед ноги, уплетала вишню в сахаре. Услышав звонок, она встрепенулась тогда от неожиданности, подскочила, и вишенки раскатились по всему полу, как капли крови в пыли. На сей раз это были уже не вишенки...

Я не стал вытаскивать какой-либо провод: неизвестно, чем это могло бы закончиться, ведь я действовал бы вслепую. Зато повернул циферблат по часовой стрелке до упора. Полуторачасовая отсрочка. Рундук рядом с графином был пуст. Он был небольшой, но, если приходится подбирать рундук для бомбы, следует остановиться на том, в котором она не будет болтаться. Я положил в него бомбу и вновь запер.

А затем направился в дальний конец кают-компании. Там была еще одна дверь, по ту сторону изогнутого трапа, поднимавшегося на верхнюю палубу. Она вела в сторону кормы, к каюте владельца, ванным комнатам, каютам экипажа и кокпиту. Кто-то спускался по трапу.

Если бы я вышел через дверь, меня заметили бы. Под трапом было уютное местечко, где стюард, вероятно, держал огромное ведерко со льдом для шампанского. Но теперь там не было этого ведерка со льдом. И я втиснулся туда.

Я видел тень человека, спускавшегося по ступенькам. Против нижней части трапа располагалась дверь в носовую часть судна. Она распахнулась и, хлопнув, закрылась вновь. По моему телу струился пот.

Тень не сдвинулась с места. Тот, кому она принадлежала, хотел, чтобы там, наверху, думали, будто он пошел в носовую часть яхты, тогда как у него была своя причина находиться внизу.

Какая причина?

Я тихо поднялся, протянул руки, одной из них зажал рот, а другой как крюком захватил горло незнакомца, резко рванув его назад. Сопротивление длилось не более мгновения. Затем тело незнакомца обмякло.

— Закричишь — убью, — мрачно пообещал я. И убрал руку, зажимавшую рот.

— Ради Бога! — услышал я голос Бьянки.

Сердце мое стучало как двигатель. Я почувствовал слабость.

— Что ты делаешь здесь?

— Для объяснении нет времени, — сказала Бьянка. — Думаю, они собираются затопить судно.

— Как они намерены вернуться на берег?

— Есть лодка.

— Почему ты думаешь, что они возьмут тебя с собой?

— Но не бросят же они нас!

Я обратил особое внимание на слово «нас». И сказал:

— Еще как бросят. Вчера они пытались убить твоего отца.

Лицо Бьянки побелело от ужаса.

— Но ведь Карло здесь, — сказала она.

— Карло сменил лагерь. Как ты думаешь, зачем они взяли тебя с собой?

— Я поехала, чтобы присмотреть за Фрэнки.

— А кто предложил поехать?

— Никто.

— Но никто и не отговаривал!

— Что ты имеешь в виду?

— На том совещании имело место предложение о слиянии фирм. Твой отец находится в госпитале в Безье.

Бьянка зажала рот рукой.

— Он более-менее в порядке, — успокоил я ее. — Но у Артура Креспи появились веские причины убрать тебя со своей дороги.

Бьянка задумалась. Потрясение уже покинуло ее.

— Я все поняла, — промолвила она.

Не было времени выяснять, что она думает.

— Сколько их? — спросил я.

— Жан-Клод. Карло. Бобби.

— Где они находятся?

— Все на корме. Мы собираемся скоро покататься на водных лыжах.

Бьянка открыла дверь, ведущую в носовую часть яхты, и снова хлопнула ею.

— Я должна идти, — сказала она. И вприпрыжку, упруго взбежала по ступенькам трапа.

С палубы доносился шум: топанье ног, грохот парусов, скрип шкивов. Характер движения яхты изменился. Она дрейфовала с застопоренными машинами.

Я посмотрел на часы. Минутная стрелка показывала, что до запланированного мощного взрыва осталось шесть минут. Мне не верилось в катание на водных лыжах. Я подошел к рундуку и вытащил из него пластиковую коробку с таймером. Затем, вспотевшими руками прижав ее к животу, вскарабкался по трапу наверх и выглянул за комингс люка.

Волны совсем не подходили для катания на водных лыжах. Они были крутыми и опасными, чернильно-темной синевы. Я и не представлял себе, как сильно поднялся ветер. «Лаура» дрейфовала на правом галсе, ее огромная грот-мачта чертила в небе невидимые письмена. «Зодиак» висел на выдвижных шлюпбалках, нависающих над подветренным бортом яхты. Шлюпка была большой, с двигателем в шестьдесят лошадиных сил. Она за полчаса домчалась бы до берега, чтобы поведать о трагическом затоплении суперъяхты Креспи, оцененной в два миллиона долларов, и затребовать бланк для искового заявления. Жан-Клод был одет в шорты и черную майку, выставляющую напоказ его загорелые сильные плечи. Он крутил рукоятку лебедки. Возле него в шортах, бумажном спортивном свитере — униформе ресторана «У Тибо» — и спасательном жилете стояла, улыбаясь, Фрэнки. В руках она держала монолыжу.

Из «Зодиака» донесся возглас. Тросы шлюпбалки свободно повисли, «Зодиак» был спущен на воду. Бьянка стояла на поручне, а Фрэнки задрала нос и сказала Жан-Клоду:

— Сначала женщины.

Он повернулся к ней. И улыбнулся своей нежной улыбкой избалованного греческого Бога. Затем взял Фрэнки за плечи, как бы для того, чтобы поцеловать.

Но вместо этого приподнял ее и бросил поперек палубы. Голова Фрэнки с отчетливым стуком ударилась о световой люк. Я увидел, как застыло ее лицо и побелели словно мел потрясенно распахнутые глаза, а рот открылся в беззвучном крике. И тут раздался хохот.

Смеялся Жан-Клод. Он прыгнул в «Зодиак» и стал развязывать узел носового фалиня шлюпки. Карло хлопнул его по плечу и заорал:

— Поторапливайся, растяпа!

До запланированного ими момента взрыва оставалось еще целых две минуты. У Карло сдавали нервы.

Мне следовало бы находиться на другой стороне палубы, вне поля их зрения. Но я был на этой. Понятия не имею, как очутился там, но я уже стоял над «Зодиаком», подпрыгивающим внизу на чернильно-синих волнах. С необыкновенной ясностью я видел все, что произошло дальше, как бы со стороны. Я увидел, как поддался узел фалиня и «Зодиак» лег в свободный дрейф, покачиваясь на ветру. И как пальцы мои легли на циферблат таймера на пластиковой коробке, крутанули его по часовой стрелке, поглощая минуты поворотом запястья, приводя в позицию, когда оставался один щелчок до замыкания проводов.

Я увидел движение моих рук, подобное баскетбольному броску. И когда полужесткая шлюпка находилась в пяти ярдах, коробка попала точнехонько в ее носовую часть, за спиной Жан-Клода, и скатилась вниз. Улыбка застыла на его лице. Он обернулся, оглядывая шлюпку. Они закричали все разом.

Ослепительная вспышка озарила море, грянул мощный глухой взрыв и что-то швырнуло меня на палубу «Лауры» так, что я уперся взглядом в большой белый размах грота. Но он более не был белым. От гика до остроконечной вершины по нему проходила длинная полоса узора в красный горошек.

Я отвел глаза.

Волны за бортом покрылись пленкой моторного топлива. Ветер относил облако дыма. Я чувствовал опустошенность и тошноту, коленки тряслись от страха. Я заставил себя подняться и нетвердой походкой направился по палубе к Фрэнки.

Она лежала с закрытыми глазами. Лицо ее было поникшим, рот так и остался открытым, из затылка на палубу сочилась кровь. На шее пульсировала жилка. Фрэнки выглядела бледной, едва живой, но биение жилки делало ее прекрасной.

Я поднял ее и отнес на корму, в кокпит. Потом направился к Бьянке.

Она плакала. Затем вытерла глаза.

— Мерзавец!

— Сожалею, — сказал я. — Я убил троих. И расстроен, все правильно.

— Нет, — возразила Бьянка. — Ты сообразительный мерзавец. Ты спас троих.

Она поднялась. И засмеялась резким, возбужденным нервным смехом..

— Спасибо тебе, милый!

Бьянка обвила мою шею руками и крепко поцеловала меня в губы, прямо там, под гиком с развеянными на всю высоту грота останками Карло, Бобби и Жан-Клода.

Я внезапно почувствовал себя больным, утомленным и омерзительным самому себе. И отстранился от Бьянки.

— Давай займемся этим дома, — сказал я.

Порыв ветра просвистел по волнам и ударил в паруса «Лауры». Она опрокинулась набок. Я подумал о прогнившем шпангоуте, о пропускающей воду обшивке яхты. До берега было еще ох как далеко. Зато когда вернемся, у нас будет масса дел.

На одном из сидений кокпита мы соорудили постель для Фрэнки. В кают-компании имелось одеяло. Я укутал в него Фрэнки и привязал этот кокон к сиденью, сунув под голову подушку.

Резкий ветер налетал порывами. Бьянка стояла у штурвала. В состоянии транса я направился к парусу, чтобы взять рифы грота. Высыхая, кровь становилась густой и бурой. Полчаса назад она текла по жилам трех здоровых людей, которые хотели, чтобы подобное произошло с Фрэнки, Бьянкой и со мной.

Суетливо, дрожащими руками я привязал парус вдоль гика, но «Лаура» ослабила ход под кливером и бизанью. Медленно, слишком медленно мы продвигались наперекор сильному восточному ветру к поднимавшейся из моря линии плоского желтого побережья.

Фрэнки не открывала глаз.

— Так что там с моим отцом? — спросила Бьянка.

— Сердце. Он находится под наблюдением.

— Его сердце! — сказала она, глядя на свои руки. — Оно всегда доставляло отцу неприятности.

Бьянка подняла глаза.

— Теперь у тебя достаточно улик, чтобы уничтожить Креспи?

— Вполне, — уверил я.

— Как ты это сделаешь?

— Это уже сделано.

Бьянка выпятила нижнюю губу.

— Расскажи мне, — попросила она и взяла меня за руку. Ее глаза пытались напомнить мне о том, что произошло тогда в спальне на вилле «Окцитан».

— Не хочу причинять тебе неприятности, — сказал я. И это было правдой. Но, кроме того, мне требовалось кое-что выяснить: несколько последних деталей, прежде чем я смог бы доверять ей.

— Но ведь те, кто мог причинить их, мертвы.

— Не все.

— Кто же еще?

Ветер свистел в такелаже. «Лаура», страшно скрипя, чересчур сильно завалилась набок.

— Помпы, — сказал я и спустился вниз.

Вода покрывала доски настила. Я принялся не покладая рук работать медной помпой. Старый механизм совершал большие и непрерывные ритмичные движения. Прекрасный фон для мрачных мыслей.

Три человека мертвы. Фрэнки — без сознания.

Но что еще хуже, так это оборотная сторона всего случившегося там, в Лондоне.

Мои плечи ныли от непрерывной работы помпой, но не это было проблемой: вода прибывала быстрее, чем я был способен откачивать ее.

Я поднялся на палубу. Глаза Фрэнки все еще были закрыты.

Впереди, по носу судна, появились белые надгробные плиты «ле диг», размером с поставленные на попа кусочки сахара. Многочисленные белые гребешки венчали чернильно-синие волны. Над головой ревел в оснастке ветер.

— Мы тонем, — сказал я Бьянке.

У нас не было ни радио, ни сигнальных ракет. Лишь прогнившая яхта, сильный ветер и суровое мрачное море.

— Подниму грот, — сказал я.

— Ты разрушишь яхту.

— Она так или иначе разваливается.

Бьянка пожала плечами. Я направился к мачте, установил рукоятку лебедки и принялся крутить ее. Я устал, лебедка была несговорчива. Парус дюйм за дюймом поднимался, хлопая на сильном ветру. Дыхание мое стало хриплым, а сердце колотилось, пытаясь выскочить из груди. Наконец парус был поднят; мы шли широким галсом, чудовищно кренясь на левый борт. Полоса крови, поднимающаяся на восемьдесят футов, ржаво блестела в лучах солнца. «Лаура», бесстрашно погружая в воду одно плечо, неслась по подушке пены на север. Я спустился вниз. Звуки там переменились: раздавался монотонный протестующий скрип, как если бы все части остова были чересчур плотно пригнаны, слишком туго стянуты и не собирались долго удерживаться в таком состоянии. Я проигнорировал их протест и, стоя по колено в воде, снова стал откачивать ее помпой. Три сотни качков не возымели действия на уровень воды, я же — совершенно выдохся.

Вскарабкавшись на палубу, я увидал мачты в портовом бассейне, окна сложенных из стекла и бетона спичечных коробков, отражающие яркий блеск солнца, и волноломы в брызгах водяной пыли и всплесках волн вдоль белой границы между бетоном и морем. Не так далеко уже.

Скрип корпуса внизу усилился. Скорее это был уже треск. Что-то разламывалось с тем звуком, который издает челюсть, когда из нее выламывают зуб. Я посмотрел вперед. Наконечник носа «Лауры» двигался по диагонали к синему гребню вскипающей волны. Вот он врезался в нее. Сноп белой водяной пыли взметнулся вверх, отлетая к корме. Я ждал, когда нос яхты вынырнет.

Но он так и не вынырнул, скользнув в голубой склон волны, как погружающаяся подводная лодка. Тонны воды хлынули на палубу «Лауры», словно в открывшиеся шлюзные ворота. Они с грохотом обрушились на световой люк и залили кокпит. Я поставил сиденье, к которому была привязана Фрэнки, в вертикальное положение.

— Держись! — Я постарался произнести это как можно спокойнее.

— Я присмотрю за ней, — напряженным высоким голосом сказала Бьянка.

Я стал к штурвалу. Нас поднимала следующая волна. До входа в гавань было, вероятно, с полмили. Чувствовалось, что яхта отяжелела, как потерявшая управление товарная платформа. Я нацеливался на брешь между волноломами.

Вновь волна ударила под нос яхты, и сноп водяных брызг, еще более мощный, взметнулся вверх. И опять нос яхты не поднялся из воды, снова скользнув в склон волны будто подводная лодка. Но на этот раз дело было не в волне, захлестнувшей палубу, а в том, что палуба опустилась под воду. Когда гребень волны прошел над собачьей конурой, раздался треск, будто стакан лопнул, и послышался шум устремившейся в кокпит воды. Водоворот ее, подобно гигантской затычке весом в тонну, отыскал путь вниз по трапу в кают-компанию, чтобы слить воедино все, что хлюпало вокруг среди книжных полок и панельной облицовки.

Яхта замедляла ход. До волнолома оставалось полмили. На нем виднелись люди. Они, должно быть, любовались этой большой красивой яхтой, хотя теперь от нее осталось одно название.

Судно пока что было на плаву.

Еще одна волна. Нос попытался подняться. Я почувствовал торможение, так как тонны воды внизу устремились в направлении кормы, и услышал глухой треск дряхлой оснастки, не выдержавшей напряжения. Волна захлестнула нас, приподняла корму и вновь начала заливать ее.

Очередная волна. Нос яхты исчерпал свои силы. Он даже не попытался подняться. Судно так и осталось накрененным вперед, но еще над водой благодаря ударившему под корму гребню волны. С каждой новой волной, вздымавшейся над форштевнем, нос яхты все глубже и глубже опускался в воду. Он уходил навсегда.

Синее Средиземное море стремглав неслось вверх по палубе. Оно обогнуло грот-мачту, ударило по фонарю и непрерывным потоком рухнуло в люк, ведущий в кают-компанию. Словно ныряющий кит, «Лаура» полностью ушла под воду в полумиле от волнолома.

И с ней — Фрэнки.

Мачты отклонились вбок. Корпус яхты огромной тенью покачивался под водой. Я слышал крики Бьянки, но не видел ее.

Сделав глубокий вдох, я нырнул. Мои руки нащупали обмякшее тело Фрэнки: она была без сознания. Вода резала глаза, сильно давило на барабанные перепонки. Яхта уходила вниз, и мы погружались вместе с ней. Я прощупал одеяло, отыскивая узел, нашел его. В ушах была дьявольская боль. Узел отвердел, как железо. «Вынырни на поверхность, — услышал я внутренний голос. — Сделай вдох, а уж потом снова ныряй и доканчивай дело».

Я заставил его заткнуться. Один-единственный шанс у меня все-таки был.

«Что, если „Лауру“ развернет и ты застрянешь внизу?» — не унимался голос.

Мои пальцы продолжали трудиться. Я слышал и другой внутренний голос, твердый и неумолимый. «Фрэнки твоя дочь. Ее образ все долгие годы связывал тебя и Мэри Эллен. Это самое лучшее и неизменное, что было в ваших жизнях. В вашей любви...»

Наконец узел развязался.

Тело Фрэнки было безвольно и невесомо. Что происходит, когда вы без сознания находитесь под водой? Дышите ли вы? Существует ли рефлекс, препятствующий попаданию воды в легкие?

Я сжал руку Фрэнки. Ее волосы окутали мое лицо. Ощущение в ушах было такое, словно кто-то вбил в барабанные перепонки шестидюймовые гвозди. Я начал всплывать туда, где солнце превращало поверхность синего Средиземного моря в некий колеблющийся отражатель.

Казалось, на это ушла вечность. Перед глазами поплыли красные круги. Ноги перестали отталкиваться. «Утонешь! — истошно вопили голоса. — Брось девчонку! Вдохни!»

Неожиданно на меня снизошло спокойствие. Ведь это моя дочь! Если кто-то должен умереть, пусть это буду я.

В этот момент голова моя вынырнула из воды. Я сделал вдох.

Лицо Фрэнки было белым, как кость. Волна хлестнула мне в лицо. Я закашлялся, но и поднялся на ней. «Не умирай, Фрэнки! Пожалуйста, не умирай!» — мысленно твердил я.

Кто-то кричал. Я повернул голову и, хотя глаза разъедала соленая вода, увидел Бьянку с прилипшими к голове волосами, лежавшую на поверхности воды словно тюлень.

— Сюда! — крикнул я. — Сюда!

Это максимум, на что я был способен.

Новая волна ударила меня в лицо. Дышать все еще было трудно. Вес Фрэнки был небольшой, почти компенсируемый выталкивающей силой воды. «Фрэнки! — думал я. — Дышишь ли ты?»

Что-то покачивалось на синей поверхности волны неподалеку от нас: большой, коричневый, квадратной формы предмет. Я поплыл к нему, волоча за собой Фрэнки. Десять ярдов. Пять. Предмет исчез. Меня снова захлестнула волна. Закашлявшись, отплевывая воду, я снова поплыл. «Фрэнки, ты еще здесь?»

Рука моя коснулась чего-то. Это был решетчатый деревянный люк с «Лауры».

Я втащил Фрэнки на него и посадил. Голова ее безжизненно поникла. Я не мог понять, дышит ли она. Подперев ее голову своим коленом, я сделал ей искусственное дыхание методом «рот в рот». Хоть я и прилагал максимум усилий, мне все же не удалось сделать его как следует, так как под нашей тяжестью решетка уходила под воду.

Губы Фрэнки были теплыми. «Жива, — подумал я. — Жива!» Но она все время клонилась на бок, как кукла. Мне хотелось плакать. Вот только времени на это не было.

Что-то тарахтело на воде. С гребня волны я взглянул наверх и увидел быстроходный катер, лихо перепрыгивающий в вихре водяных брызг с гребня на гребень. Люди кричали, втаскивая нас в него — сначала Фрэнки. Я никак не мог сообразить, где я.

— Может быть, она мертва, — невнятно, словно старик, пробормотал я.

Мы положили Фрэнки на дно катера. Из нее полилась вода. Затем кто-то стал делать ей искусственное дыхание «рот в рот».

— Там еще одна, — сказал я.

— Видим ее.

Я смутно осознавал, что они втаскивают кого-то через борт: Бьянку, с которой ручьями стекала вода. Но всю свою энергию я вложил во взгляд, устремленный на Фрэнки, страстно желая ей выжить. Пока все оборачивалось так, как и хотел Креспи.

Нет, не все. Но большей частью. Человек, который делал Фрэнки искусственное дыхание, распрямился. У него были большие черные усы. Он улыбался:

— Elle vit.

Что означало: она жива.

Я ощутил, как ширится моя собственная улыбка. Стоя на коленях, я покачивал голову Фрэнки. Ее дыхание овевало теплом мою щеку.

Она была жива, хотя все еще не приходила в сознание.

Двигатель длинно и пронзительно взвыл. Катер стоял у волнолома.

Мы вынесли Фрэнки из лодки и положили ее на набережную, соорудив из курток подушку. Бетон был горячим, от него пахло известью и пылью. Послышалась сирена — это примчалась машина «скорой помощи».

Теперь к делу приступили доктора. Они доставили Фрэнки в какой-то госпиталь, более чистый, чем госпитали Англии, с цветами на столике в приемном покое. Врач покачал головой и забормотал о рентгене. Фрэнки увезли.

— Черепно-мозговая травма, — сказал доктор. — В сосуде головного мозга образовался тромб.

«О Боже! — мысленно взмолился я. — Фрэнки!»

— Ее необходимо доставить в Монпелье, — добавил он. — Мы направим.

— Как скоро вам дадут знать?

Доктор пожал плечами.

— Трудно сказать. Не ранее чем через двадцать четыре часа.

— Где она?

— Ее готовят к транспортировке.

— Мне бы хотелось взглянуть на нее.

Доктор кивнул. Я последовал за ним через зеленые, пахнущие хлоркой коридоры. Люди, завидев мою влажную еще одежду и босые ноги, бросали на меня испуганные взгляды, словно я был бактерией.

Фрэнки лежала на каталке без сознания. Веснушки стали заметнее на ее лице, бледном, как воск. Она едва дышала. Ресницы ее касались щек.

— Постарайтесь не беспокоить, — сказал доктор. Голос его звучал малообещающе.

Моя улыбка, я знал, выглядела трещиной на лице. Я держал руку Фрэнки, теплую и живую, но безвольную.

— Желаю тебе удачи! — сказал я, обращаясь к Фрэнки, а не к доктору.

Стараясь сохранить в ладони оставленное Фрэнки тепло, я вышел из госпиталя в сухой пыльный ветер, который жег глаза, ослабляя зрение.

По дороге попался бар. Я зашел и выпил коньяка. «Ну, Креспи, — думал я. — Пришел твой конец».

Я втиснул монету в монетоприемник телефона-автомата, набрал номер Боннара, страхователя, и сказал ему, что работаю с Артуром Креспи.

— Большой сюрприз, — добавил я. — «Лаура» затонула.

— О, какая трагедия! — сказал Боннар. У него была манерно-медлительная речь марсельца. Даже по телефону можно было почувствовать запах сигарет и анисового ликера.

— Вы будете горой стоять за произведенное обследование?

— Надо же мне кормить детей.

А мой ребенок был на пути в Монпелье с закупоркой сосуда головного мозга.

— Вы сейчас в офисе?

— Нет, дома.

— Нам нужно встретиться.

— Разумеется, — согласился Боннар. — Кафе «Спорт». Столик возле кабины телефона-автомата.

Я повесил трубку.

Глава 32

Перед кафе остановился черный «мерседес». Стекло окошечка скользнуло вниз. Из машины выглянула Бьянка.

— Садись, — сказала она. — Где ты был?

Я молча сел в автомобиль.

— Куда?

— В центр города, — сказал я по-французски.

Бьянка медленно повела машину сквозь пыль, которую ветер сдувал с брезента строительных площадок.

— Как Фрэнки? — спросила она.

Я рассказал.

— Прости.

— В том нет твоей вины.

— Что касается моего отца, — голос Бьянки звучал сухо, словно мы едва были знакомы, — я рада поблагодарить вас.

— Я вас прошу! — столь же официально сказал я вновь по-французски. А затем положил свою руку на ее и добавил: — И благодарю вас за заботу о Фрэнки.

Бьянка пожала плечами.

— Это не доставило мне хлопот.

Мы проезжали под платанами сквера. Я сказал:

— Выйду здесь.

— А потом?

У меня на уме была одна идея, которая не имела ничего общего с «потом».

Я вышел из машины.

— Я буду на вилле, — сказала Бьянка.

Поблагодарив ее за то, что подбросила меня, я направился сквозь толпу к террасе кафе «Спорт». У человека, сидевшего за столиком возле кабинки телефона-автомата, был обычный сильный загар, «потертые» джинсы и кепочка с длинным козырьком, оттянутая на затылок. Перед ним стоял стакан анисового ликера. Я миновал столики, за которыми туристы и местные жители дышали вечерним воздухом, и сел рядом с ним. Он поднял глаза, посмотрел на мою одежду и улыбнулся той улыбкой, которую, видимо, годами вырабатывал перед зеркалом.

— Итак, — сказал Боннар. — Буль-буль-буль?

— Буль-буль.

Я улыбнулся ему в ответ, испытывая при этом ощущение, будто лицо мое приклеено к чужому черепу. Боннар носил золотой браслет, два золотых кольца и золотой «Роллекс», явно подлинный. Его медного цвета глупое лицо продолжало однообразно улыбаться.

— Для какой компании вы производили обследование судна? — спросил я.

Очки Боннара сползли на нос. Он поправил их. Его густые черные брови нависли над глазами.

— Эй, обождите-ка минуточку, — промолвил он.

И тогда я сказал, очень спокойно:

— Я провожу расследование о мошенническом затоплении «Поиссон де Аврил», а теперь и «Лауры», для лондонской компании «Ллойд».

Бокал, который Боннар сжимал в руке, с силой стукнулся о блюдце.

— Нет! — воскликнул он.

— Это не сон, — сказал я. — И перед вами не привидение. Это происходит с вами. Здесь. Сейчас. Семь человек погибло в результате ваших «обследований». Я обещаю вам снижение меры ответственности в случае чистосердечного признания.

— Но господин Креспи...

— У него свои проблемы. И он теперь не в том положении, чтобы покрывать вас. Обдумайте мое предложение.

На лбу Боннара, словно на бутылке «Краг», проступил пот. Он был слишком напуган, чтобы сохранить способность думать, но все же поднапрягся.

— Что вы подразумеваете под «снижением меры ответственности»? — наконец вымолвил Боннар.

И я понял, что он у меня в руках.

Боннар начал рассказывать. Спустя пять минут я попросил у бармена листок бумаги и подал ему. Он перечислил там всех, кого знал, и расписался.

Фамилия «Креспи» стояла во главе списка. Я сложил листок и сунул его в карман. Боннар уставился на кубик льда, лежащий на донышке бокала, словно это был прозрачный шар, через который он видел конец света. Я предоставил Боннара его раздумьям.

На площади, возле ларька с мороженым, стояло такси. Я сел в машину и попросил водителя отвезти меня на виллу «Окцитан».

* * *

Дворецкий впустил меня. В доме было холодно. Эхо звучало как-то по-иному, словно здание в еще большей степени опустело. Я поднялся наверх, принял душ, надел свежую рубашку и брюки и сунул в карман кассету с записью разговора патрона с Креспи, наложенного на песни Шарля Азнавура. Затем позвонил в аэропорт города Монпелье и заказал билет на самолет, через два часа вылетающий в Лондон.

Телефон находился в большой комнате. Она была затенена шторами, в ней было сумеречно, почти темно. Большая обнаженная натура над камином отливала синевой теней и золотом плоти. Я позвонил еще в офис Креспи в «ле Диг». И с английским акцентом сказал:

— С вами говорят от компании «Ллойд». У нас большая проблема с инспектором из ваших краев. Несомненно криминальная. Мы встречаемся завтра в полдень. В том же офисе, что и обычно. В случае затруднений звоните по этому номеру.

И я продиктовал номер рабочего телефона Мэри Эллен в Лондоне.

Едва я опустил трубку, как услышал:

— Зачем ты отправляешься в Лондон?

Голос принадлежал Бьянке. Она стояла в дверях. Кожа ее была иссушена ветром и солью, глаза — темны и бездонны.

— Я пытаюсь скрутить Креспи. Завтра встречаюсь с ним.

Бьянка подошла к буфету, достала из него бутылку и пару стаканов, один налила мне.

— Спасибо тебе, — сказала она.

Наступило молчание. Было слышно, как в соседней комнате жужжит муха.

— Ну что ж. — Я поднял стакан. — Уезжаю.

В стакане оказался коньяк. Он бодряще скользнул в горло, придал упругости коленям и загнал страх в отдаленные уголки памяти.

— Я звонила в Безье, — сообщила Бьянка. — Доктора говорят, что мой отец... кончился.

— Кончился?

— Он больше не должен работать. У него слишком слабое сердце.

— Сожалею.

— Не надо, — сказала она. — Патрон кончился. Креспи кончился. Так что теперь я — патронесса.

Бьянка шагнула вперед. Ее губы мягко коснулись моих.

— Спасибо тебе, — повторила она.

— Ты — член правления «Атлас Индастриен»? — поинтересовался я.

Бьянка улыбнулась.

— Мой отец не верит в работающих женщин, — сказала она. — В отличие от тебя.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты все время думал, что я конспирируюсь.

Я выпил еще немного коньяку.

— Непосредственно перед смертью Тибо сказал, что лишь тебе было известно, где он находится.

— Не я сообщила Жан-Клоду, — твердо сказала Бьянка. Наши глаза встретились. Три недели назад Бьянка была норовиста, как необъезженный скакун. Сейчас ее глаза излучали спокойствие и рассудительность. Они смотрели сквозь меня в размышлении о том, что нужно сделать в городе Сен-Жан-де-Сабль теперь, когда она — патронесса. Это не были глаза лжеца.

Не то чтобы можно было судить об искренности лишь по взгляду, но у меня были и другие доказательства.

— Я знаю.

У входной двери сигналило мое такси. Я сел в него.

* * *

В аэропорту Монпелье я позвонил в госпиталь. Сказали, что Фрэнки находится в операционной. Результат станет известен не ранее чем спустя двадцать четыре часа.

Я набрал номер Мэри Эллен. Ее не оказалось ни на работе, ни дома.

Я поднялся на борт лайнера. Под крылом пронеслась серовато-коричневая сумеречная Франция. Я не смотрел на нее, я размышлял о наименьшем общем знаменателе.

Было время, когда я думал, что таковым является Тибо. Потом — что Креспи. Затем решил, что наименьший общий знаменатель — это «Атлас Индастриен».

Но за всем этим стоял кто-то другой.

Тибо исчез после того, как я встретился с ним в ресторане. Когда я нашел его во второй раз, тут же явились головорезы Креспи. И они изловчились убить Тибо сразу после того, как я столкнулся с ним на яхте близ Сен-Мартен-де-Ре.

То же самое — с капитаном Калликратидисом. Стоило мне встретиться с ним, убрали и его.

Выходило, что наименьший общий знаменатель — Майкл Сэвидж. И люди, которым он доверял.

Нет, не люди.

Один-единственный человек.

Я думал о наблюдавших за мной таинственных глазах. Теперь они уже не были таковыми.

Самолет приземлился. Впереди выстроилась длинная вереница пассажиров первого класса. Я увидел невысокую стройную женщину с черными волосами, уложенными наподобие французской булки, которая была одета в дорогостоящие, судя по виду, джинсы.

В сущности, я не сомневался, что это Бьянка, но был довольно далеко, так что, когда достиг трапа, ее уже и след простыл. Лондон был холоден, сер и неприветлив. Я чувствовал себя усталым. И все еще никак не мог связаться с Мэри Эллен. Остановившись в скверном «Синдж-отеле» и полежав минут двадцать в постели, уставясь на обои, заснул, не погасив света. На следующее утро я вновь позвонил в госпиталь. Сказали, что, насколько сейчас можно судить, операция прошла успешно. Фрэнки еще не пришла в сознание. Каких-либо изменений следует ожидать не ранее чем через пять-шесть часов.

Я позвонил Мэри Эллен. На этот раз удалось застать ее; она была рада меня слышать.

— Можно повидать тебя? — спросил я.

— Попозже, — сказала она. — Утро очень занято. Как Фрэнки?

— Я нашел ее. Расскажу при встрече.

Я позавтракал и отправился в «Хай энд Майти», где приобрел темный костюм, рубашку в полоску и галстук с цветочным орнаментом. Надев все это, я зачесал волосы назад. Никто не принял бы меня за страхового короля, но, по крайней мере, мне будет дозволено пройти в офис.

В одиннадцать я сел в поезд метро и доехал до станции «Бэнк».

Лиденхолл-стрит была запружена народом. Но я уже не ощущал слежки чьих-то глаз. Мне с трудом удалось пробраться к углу Лайм-стрит, где, словно оранжерея из преисподней, возвышалось над окружающим здание компании «Ллойд».

Сообщив охраннику свое имя, стал ждать. Спустя некоторое время я увидел Мэри Эллен, продиравшуюся сквозь толпу. На ней был двубортный костюм и блузка из плотного белого шелка, шею обвивала золотая цепочка. Мэри Эллен на ходу приветствовала двух-трех знакомых. Улыбка преобразила ее обычное строгое лицо. Она выглядела счастливой. Сегодняшний день выдался отличным от других, вероятно, в лучшую сторону.

Пока что, до сего момента.

Мэри Эллен сухо чмокнула меня в щеку. Как-никак, находилась на работе. И повела меня через атриум. Квадратный колодец поднимался вверх на тринадцать этажей до объемного каркаса цилиндрического свода. Мы подошли к боксу Мэри Эллен. Она оглядела меня с головы до ног, приложив палец к подбородку: словно искусствовед, рассматривающий подделку.

— Так что ты делаешь в Лондоне столь шикарно разодетый? — спросила Мэри Эллен.

— Дело во Фрэнки.

Она уставилась на меня.

— Что с ней?

Лицо Мэри Эллен сразу побелело и вытянулось.

— Она в госпитале в Монпелье.

И я рассказал, что случилось.

Когда я закончил, Мэри Эллен выдохнула:

— О!

Она вертела шариковую ручку, подрагивающую в ее руках. Мэри Эллен так обводила глазами светящиеся экраны и все вокруг, словно пробудилась в преисподней.

— Давай уйдем отсюда, — сказала она.

— Идем в твой бокс, — предложил я.

Мэри Эллен искоса взглянула на меня и, несмотря ни на что, согласилась.

В ее боксе уже переминались с ноги на ногу три брокера, стоя позади ее пустого кресла. Мэри Эллен натянуто улыбнулась им.

— Не могли бы вы зайти через час? — попросила она. Брокеры вышли и исчезли в хитросплетениях загородок.

В этом же боксе сидели на своих местах еще четыре человека, такие же страхователи, как и Мэри Эллен. Они не обратили на нас внимания.

— Позвони в госпиталь, — сказал я и набрал номер.

Там все еще не было никаких изменений.

— Почему ты здесь? — спросила Мэри Эллен.

— Хочу поговорить с человеком, который вверг Фрэнки в ее нынешнее состояние.

— Во имя всего святого! — воскликнула она.

— Этот человек здесь.

— Здесь?

— В компании «Ллойд».

Мэри Эллен воззрилась на меня.

— Чем ты занимался? — спросила она.

— Ты помогла мне узнать о компании «Атлас Индастриен». Ею владеет Артур Креспи — работодатель дружка Фрэнки Лукаса Бараго, иначе — Жан-Клода Дюпона. Креспи получает массу денег, которые ему необходимо отмыть. Частично он делает это через компании, подконтрольные «Атлас Индастриен». Их перечень мне предоставил Джон Грин. Большинство этих компаний занимается страховым брокеражем.

Глаза Мэри Эллен стали серыми, как холодные озера.

— И?

— Они продавали массу страховых полисов на небольшие суммы. И время от времени откалывали номера. Затопление судов, как это, например, случилось с «Поиссон де Аврил» или с «Лаурой». Все, что им требовалось, — это оптовый торговец. Чтобы собрать все маленькие полисы и оптом отдать их как один большой страховой полис. Оптовый торговец тоже являлся соучастником мошенничества. Он знал, что масса исковых заявлений на небольшие суммы не привлечет внимания. Если же люди начинали задавать опасные вопросы, он сглаживал ситуацию.

Мэри Эллен подняла трубку телефона. Ее тонкие пальцы деловито пробежали по кнопкам. Номер плательщика. Она опустила трубку.

— Так ты говоришь, что имело место систематическое мошенничество?

— Именно так.

— При посредничестве сотрудника компании «Ллойд»?

— Верно.

Мэри Эллен сильно побледнела.

— О Боже!

— Кстати, — сказал я. — Говорил ли тебе Джастин, что записано на той кассете, которую я просил тебя ему передать?

— Нет. А ему следовало бы сказать?

В помещениях компании «Ллойд» стоял такой гул, как в напряженно работающей библиотеке, но на мгновение мне показалось, будто все стихло. Лишь кровь стучала в моих висках.

— Да, — сказал я. — Полагаю, ему следовало бы.

Я полностью доверял Мэри Эллен. И ставил ее в известность о каждом своем шаге. А в результате все становилось известно другим. Затрещал телефон. Мэри Эллен подняла трубку. Я взглянул на часы: было пять минут двенадцатого.

— О, — сказала Мэри Эллен. — Я понимаю.

— Это был Джастин, — выпалил я. — Ты пособляла ему. Джастину назначена встреча.

— Как ты догадался?

— Думаю, тебе следует вызвать полицию.

Мэри Эллен воззрилась на меня. Она не шелохнулась, не двинулась в направлении телефона.

— Основной пункт кредо, — прокомментировал я. — «В компании „Ллойд“ отношения между страхователем и брокером строятся на полном доверии». В этом загвоздка?

Я поднялся и пошел прочь. А когда оглянулся, Мэри Эллен сидела, уставясь на телефон, словно на ядовитую змею. Я ступил на эскалатор.

Эскалаторы компании «Ллойд» сооружены из плексигласа и белого металла; они, словно лестничные марши на небеса, зигзагом ввинчиваются в соборные высоты атриума. Сам же атриум представляет собой прямоугольный кратер, окруженный торговыми этажами и офисами, выходящими на него подобно галереям под стеклянным цилиндрическим сводом крыши. Цилиндрический свод поднимается от выступов стеклянно-стальных офисов. На самом верху, на тринадцатом этаже, затененном проплывающими мимо облаками и освещенном кинематографическими лучами солнца, словно Юпитер в облаке, восседает в своем офисе президент компании.

Офис Джастина располагался на пятом этаже, в крыле загородок, пристыкованных к стене галереи, за лабиринтом боксов, забитых угрожающими падением картотеками и освещающих зелеными экранами стаи оснащенных техникой страхователей.

— У господина Пибоди назначена встреча, — сказала секретарь, сидевшая в приемной.

Я улыбнулся ей. Мы прежде встречались, но мой костюм сбивал ее с толку.

— Я и пришел на нее, — сказал я и вошел в кабинет. Джастин стоял у окна и выглядывал из этого здания, которое наверняка было бы собором Святого Павла, если бы не являлось офисом с наполовину закопченными блоками. Услышав, как открылась дверь, он обернулся. Но стоило Джастину увидеть меня, как улыбка сползла с его лица и оно вдруг болезненно посерело. Джастин решил, что явился призрак, но быстро справился с собой.

— Мики, старина! Вот так сюрприз! — воскликнул он. — Слушай, у меня сейчас назначена встреча. Быть может, мы пообедаем...

Я сказал:

— Тот маленький источник хлопот с «Поиссон де Аврил» — я установил его.

Джастин стоял на фоне окна. И выглядел как гора, которой приделали ручки от кувшина. Он направлялся ко мне. Джастин был на голову выше меня, его лицо покрывал загар.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он. — Что ты установил?

— Я выяснил, кто организовал затопление, кто те лица, которым это на руку, и как все было сделано. Я располагаю показаниями посредников и записью разговора между главными виновниками. С признанием своей вины.

Под глазами Джастина забелели отталкивающие круги, наподобие рыбьей чешуи. Рот его напоминал щель почтового ящика, а смахивающие на свиные сосиски пальцы напряженно сгибались и разгибались у швов брюк в тонкую светлую полоску.

— Не понимаю, о чем ты, — сказал он.

— Ты следовал за мной, — выпалил я. — Когда я был под рукой, ты направлял меня туда, где ты хотел оказаться. Если я не сообщал тебе, куда направляюсь, это делала Мэри Эллен. Ведь отношения между страхователем и брокером строятся на полном доверии! Кроме того, Креспи нанял тебя как оптового торговца. Огромные проценты, потрясающие перспективы, легкие деньги, а, Джастин?

— Не понимаю, о чем ты! — упорствовал он.

— Полагаю, что дело в Мэри Эллен, — сказал я.

Джастин приоткрыл рот-щелочку и вновь закрыл. Приветливость слетела с его лица, оно приобрело холодное, жесткое и злобное выражение.

— И ты еще смеешь говорить о Мэри Эллен, — сказал он.

— Я женат на ней.

— Ты попусту растрачивал ее жизнь Бог знает сколько времени — пятнадцать лет. Она могла бы стать достойной женой кому-нибудь.

— Тебе?

— А почему бы и нет? Я смог бы удовлетворить ее желания. Но она всегда возвращалась к одной и той же теме, вновь и вновь...

— И для того, чтобы добиться руки Мэри Эллен, ты решил надуть страхователей и подвергнуть опасности жизнь ее дочери?

Джастин промолчал.

— Ты жаждал денег, это понятно: у тебя дорогостоящие привычки. Ты — сотрудник компании «Ллойд». Возможно, приходится сталкиваться с некоторыми затруднениями, о которых ты и слышать не хотел несколько последних лет. Плюс яхта, счета за рубашки, машины...

— Не понимаю, кем ты себя возомнил, — сказал Джастин.

— Я парень, которого ты нанял, чтобы выследить тебя. Бестолковый ирландец, который никогда не раскусит тебя. Так ты сказал Креспи?

— Извини, — сказал Джастин и сильно, словно поршнем механического насоса, толкнул меня рукой. Я отлетел назад через стул и упал, ударившись головой о стену. За ним хлопнула дверь. Я вскочил на ноги и тоже выскочил из комнаты. Широкие плечи Джастина маячили в направлении эскалатора. Он, быстро шагая, пробирался меж людьми в свободных дорогих костюмах в тонкую светлую полоску.

Я побежал, направляясь туда же кружным путем: мимо лабиринта боксов, где мерцали зеленые экраны. Я первым достиг эскалатора. До двенадцати часов оставалась одна минута.

По эскалатору поднимался, посматривая на часы, человек. У него было темное лицо и темный костюм, сшитый из более блестящей материи, чем это принято среди сотрудников компании «Ллойд». Я отвернулся и уставился на экран.

Человек этот был Артур Креспи. Но лицо его утратило свое бодрое покровительственное выражение. Сейчас оно выглядело болезненным и опухшим, а потускневшие глаза настороженно шныряли вокруг. Господин Креспи не походил на бизнесмена, спешащего на деловую встречу. Скорее он напоминал марсельского гангстера, идущего на дело.

Джастин приближался к нисходящему эскалатору. Его лицо блестело от пота. Увидев меня, Джастин облизнул губы кончиком языка. Ему так хотелось выбраться на улицу и улизнуть подальше отсюда, в какой-нибудь тихий угол. И он поторапливался.

Я же намеревался задержать его здесь до прихода полиции.

И преградил ему путь.

— Бежать некуда. Не суетись понапрасну!

Джастин ринулся прочь от меня, в лабиринт боксов. Я последовал за ним. Толпа поредела. Мы направлялись к тихой заводи — к краю галереи, где парапет выходит на центральный колодец. Уголком глаза я заметил пухлую, блестящую спину Креспи, державшего путь к офису Джастина.

— Ну хорошо, — сказал Джастин и развернулся. Он стоял спиной к пустому — его обитатели отправились пообедать — боксу, последнему перед перилами галереи. По его редкой желтой щетине струился пот, прокладывая темные тропки на широченном воротничке его голубой рубашке.

— Сколько ты хочешь? — спросил он.

— За что?

Два человека, заключающие сделку у бокса. Одну из пяти тысяч, совершаемых в компании «Ллойд» в эту же самую секунду.

Из-за облака проглянуло солнце. Луч его, пробившись через бычий глаз полуциркульного окна на вершине свода, позолотил бетон и мрамор. Ослепительный блеск заставил Джастина сощуриться.

— Ну вот что, нечего меня пасти, — сказал он. — Я спешу.

Я открыл было рот, чтобы сказать ему, что надо пойти на встречу с Креспи, и уже начал было говорить, но тут же смолк.

На первый взгляд лицо Джастина выглядело таким же, как и всегда. Но сходство было поверхностным. Обычно его шея и щеки были расслабленными и глянцевитыми, как щеки дельфина. Теперь же на скулах ходили желваки, на шее билась о воротничок жилка, а уголки глаз сотрясал нервный тик. Это было лицо человека, припертого к стенке. Он уже не размышлял. В его жилы выплеснулся адреналин, пронзительно крича: «Спасайся!»

Неожиданно рот мой пересох как промокательная бумага.

Мы находились в самом центре «Ллойд».

Но я стоял на пути Джастина.

Он резко вытянул руку и схватил меня за воротничок. Другой же рукой вцепился в шею и припечатал меня спиной к светлому дубовому углу пустого бокса. Мы выглядели как два человека, беседующих в тихом уголке. В компании «Ллойд» не совершают убийств.

Руки Джастина были сильны, как автомобильные домкраты, и они сжимались на моей шее. Я молотил руками и ногами, но не доставал его.

Я уже начал задыхаться. Стеклянный свод сиял красным светом. За ним, словно налитый кровью глаз, выкатывалось из облаков солнце.

Взревели реактивные двигатели. Но откуда им было взяться в этой шахте под стеклянным небосводом? Двигатели, набирая обороты, гудели лишь в моей голове. И, синхронно им, на меня, Мэри Эллен и Фрэнки обрушивалась тьма.

Вдруг перед моими глазами появилась чья-то голова. Она маячила позади левого плеча Джастина: черные волнистые волосы, загорелое лицо, большие мешки под глазами. Креспи! Он выглядел дряхлым, у него было злобное лицо. Нелепая мысль пришла мне в голову: я не хотел бы, чтоб последним, что мне суждено увидеть в жизни, оказалось лицо Креспи. Зубы его оскалились, как это бывает при физическом усилии, — Джастин издал вопль, который прорвался даже сквозь гул в моей голове. Железная хватка на шее ослабла. Руки Джастина разжались. Он накренился вбок, в сторону парапета, стал приближаться к нему, словно слепой.

Я был прислонен спиной к боксу. Колени утратили способность удерживать меня на ногах, и я оседал на пол. Надо мной нависал Креспи. В правой руке он сжимал нож: длинный, тонкий, с автоматически выпрыгивающим лезвием.

— Теперь тебя, — сказал Креспи.

Гул в голове смолк, на смену ему пришел мой внутренний голос.

«Сэвидж, бестолочь проклятая, — вопил он. — Джастина уже принудили замолчать. Теперь все, что требуется Креспи, это заставить умолкнуть тебя и Бьянку, и тогда он наполовину соскочит с крючка, потому что не удастся доказать его вину полностью».

Я попытался подняться, шевельнуть руками, но они не действовали.

«Ты проиграл», — подумал я.

С кончика ножа упала капля крови Джастина. Креспи улыбнулся легкой холодной улыбкой. «Я человек благородный, — говорила она. Месть — глазурь на практической целесообразности. И поскольку никто здесь меня не знает, я смешаюсь с толпой и буду таков... Ты же умрешь».

Кто-то показался за плечом Креспи. Невысокая, изящная черноволосая женщина с красными губами. Бьянка! Она быстро наклонилась, стащила туфельку и, размахнувшись, сильно ударила Креспи острым каблучком в ухо. Тот выронил нож, схватился рукой за голову и развернулся. Вокруг кричали люди.

— Полиция! — звал кто-то.

Я собрался с силами и поднялся на ноги.

Джастин стоял ко мне спиной. С левой стороны, как раз под тем местом, где за светлыми тонкими полосками рубашки находилось сердце, расползалось пятно, под струившимися через свод солнечными лучами приобретавшее малиновую окраску. Размеры пятна все увеличивались. В середине его виднелся крошечный ножевой порез: этакая неподрубленная петелька в мокрой шерсти высшего качества.

Джастин качнулся вперед и натолкнулся на парапет, доходивший ему до пояса. Его туловище с размаху перекинулось через парапет, ноги взметнулись кверху, Джастин перевалился через ограждение.

Послышался коро