Book: Про людей и звездей



Про людей и звездей

Ирина Майорова

Про людей и звездей

Редакции газеты «Бытие» не существует. Все образы, в том числе и сотрудников «желтого» изда­ния, отчасти вымышленные, отчасти собирательные. Некоторые слова и поступки были произнесены и совершены мной, автором этого романа. Посему в какой-то мере он – исповедь и покаяние. Покаяние перед людьми, которым я – вольно или невольно, непосредственно или косвенно – нанесла обиду и причинила боль.

Абсент с аспирином

Кое-как разлепив склеенные тушью ресницы, редактор отдела светской хроники газеты «Бытие» Уля Асеева хрипло выматерилась:

– Вот суки, твою мать! «Супертушь»! «Профессиональная косметика»! Я вам этот тюбик в задницу забью…

Сев на кровати, Уля тряхнула головой и застонала. Что же она вчера пила? Ага, сначала шампанское, потом виски без содовой, причем бутылку они уговорили на двоих, а потом… ну этот, который из полыни… зеленый, еще перед столиком официант прямо в рюмку сахар расплавленный капал…

– Абсент, – наконец вспомнила Уля, но легче не стало.

Мозги, казалось, превратились в десяток металлических шариков (такие когда-то украшали кровать Улиной бабушки) и теперь, болтаясь в наполнившей черепную коробку спиртосодержащей жидкости, при столкновении вызывали дикую боль.

– Надо аспирину выпить, что ли, – самой себе порекомендовала Уля и, по-старушечьи шаркая ногами, поплелась на кухню.

На пороге ее чуть не стошнило. Гора немытой посуды воняла протухшим маслом от шпрот и остатками коктейля из морепродуктов, в блюдцах, чайных чашках и отвалившейся от пудреницы крышке корчились бычки от «Парламента».

– Ну и срач, твою мать! – справедливо заметила Уля и глянула на запястье, где тикал подарок шефа – крошечные часики с алмазной крошкой вокруг циферблата. – Опять опаздываю. Ладно, завтра Оксанка приедет – уберет.

Запив аспирин зеленым чаем и выкурив сигарету (бычок присоседился к уже успевшим окоченеть «браткам» в банке из-под крабов), Уля занялась собой. Смывание вчерашней косметики заняло куда больше времени, чем наложение новой. Четыре выверенных, четких движения – и небольшие серые глаза в черных жирных «стрелках» на верхних и нижних веках глянули на мир жестко и вызывающе. Так, теперь тени цвета меди, а на губы – морковная помада. То, что в этом сезоне визажист прописал! Боевым раскрасом звезда светской хроники добавила к своим двадцати пяти лет десять, но «носить лицо без грима» в Улином понимании было еще более неприлично, чем, скажем, зайти в «Макдоналдс».

Она с удовольствием поедала всякие биг-маки и филе-о-фиши, но только если их кто-то приносил прямо в редакцию. Не гнушалась редакторша и лапшой «Ролтон», порошковым картофельным пюре, куриным супом из пакетика. Однако лицезреть, как Уля Асеева поглощает эту плебейскую пищу, могли только те, с кем она трудилась бок о бок. Для всех остальных: для обитателей мира шоу-бизнеса, коллег-журналюг из других изданий и уж тем более для широких читательских масс – Уля питается только в лучших ресторанах или, на худой конец, заказывает себе оттуда обеды и ужины с доставкой на дом или к месту службы.

Скомпрометировавшую себя тушь Уля использовать не стала – брезгливо взяла тюбик длинными наращенными ногтями и бросила на дно сумки. Сегодня она заглянет в парфюмерный бутик, где купила эту дрянь, и устроит такой скандал, пообещает такую антирекламу, что администрация сочтет за благо отдать ей бесплатно полмагазина.

Так, теперь что надеть? Уля оглядела комнату, по которой были разбросаны вещи. На платье – в нем она вчера отрывалась в «Кристалле» – огромное пятно то ли от виски, то ли от кофе. Неужели вообще не отстирается? Надо сказать Оксанке – пусть в химчистку оттащит. Сарафан мятый… О, она наденет брючный костюмчик, купленный во время последней командировки в Милан! Короткие брючки и кофточка до пупа яркой цветочной расцветки напоминают пижаму, но мысль о таком предназначении двух тряпочек, обошедшихся Улиному кошельку в 400 евро, может прийти в голову только неискушенному в моде, да и вообще в роскошной жизни «быдлу» – так незатейливо Уля именовала всех, кто за продуктами ходит на рынок, одевается в российское и китайское шмотье и ездит на метро. Сама она в подземку не спускалась уже года три. Когда кто-то предлагал Асеевой добраться до места очередной тусовки на метро («Через десять минут на месте будем, а на машине час в пробках простоим!»), редактор в ужасе округляла глаза: «Я – в метро?! С этими вонючими баранами?!»

До недавнего времени Уля ездила на случайных тачках. Просто подходила к ближайшей проезжей части и вытягивала пухлую ручку с неимоверной длины ногтями. Но пару месяцев назад звезда светской хроники обзавелась личным таксистом. Утром Юрик подъезжал к дому Асеевой и отвозил ее на службу, а вечером или в течение дня, когда ей требовалось переместить свое тело в какую-то точку Москвы (по личной, а не редакционной надобности), Уля вызывала водилу по телефону.

Асеева провела ладонями по мощному бюсту, повернулась в профиль, потом еще на 90 градусов – так, чтобы в зеркале отразился зад. Эту часть тела, вывернув шею, она рассматривала долго – дольше, чем рисовала физиономию.

– И эти штаны морщат, блин, – расстроенно обронила Уля. – Ну что за жопа такая? Качаюсь, качаюсь в этих фитнес-центрах – и ни фига!

Филейная часть и впрямь требовала серьезной коррекции, и превратить ее треугольную форму (основание – в области талии, а боковые стороны сходятся внизу, образуя подобие куриной гузки) в вожделенный «орешек» или хотя бы в «грушу» посредством гимнастики было делом безнадежным.

«Может, попросить Толю Баксова, чтоб свел меня со своим пластическим хирургом? – в очередной раз попытала саму себя Уля. – Ему вон сколько раз жир откачивали, талию делали… А мне пусть с одного места уберут, а в другое – мой же жир и закачают!»

Уля опять глянула на часики и ойкнула. Без двадцати десять! А сегодня понедельник. В десять общередакционная летучка. Опоздаешь хоть на минуту, шеф будет орать как резаный.

Из подъезда Уля вылетела пулей.

– Давай быстрей! – не ответив на приветствие, скомандовала она Юрику. – Если опоздаю к десяти, хрен бабки получишь! А успеем – сверху пятьсот. Нет, пятьсот много, тебе и двести хватит.

Уля, хоть и слыла девушкой прижимистой, однако когда речь заходила о вещах жизненно важных, не скупилась. Хотя бы на обещания.

– У киоска тормозим? – оглянулся через плечо водила, когда они выехали на Ленинградку.

– Какой киоск? Охерел совсем?! Гони!

Через десять минут Уля горько пожалела, что Юрик не тормознул по традиции у газетного киоска и не купил для нее свежие номера двух заклятых конкурентов «Бытия» – «Молодежной истины» и «Столичного авангарда». Если б купил, она бы успела что-то придумать, предпринять, позвонить кому надо. Сколько раз так бывало: вставят конкуренты Улиному отделу фитиль – нароют какую-нибудь светскую сенсацию, о которой Асеева ни сном ни духом, шеф только приготовится изрыгать матерщину и молотить волосатыми кулаками по столу, а Уля, преданно глядя ему в глаза, карамельным голоском да нараспев: «Алиджан Абдуллаевич, да я про все это сто лет наза-а-ад зна-а-ла! Только кому этот или эта (далее следовала фамилия звезды с нелестными для нее характеристиками) нужен (нужна)? Кто про него (нее) помнит? Пусть «Истина» тухлятиной из десятого эшелона пробавляется, раз им больше ставить нечего. У меня «бомба» покруче будет!»

Надо сказать, подобный прием проходил не всегда. Если «прокладка» про отсутствие интереса у «пипла» к обозначенной в номере конкурентов персоне не прокатывала, шеф орал так, что тряслись его сизые брыли и тонкие редакционные перегородки: «Тварь! Проститутка! За что я тебе бабки плачу? За то, что тут своими сиськами трясешь?! Вон отсюда, падаль поганая!»

А сегодня Уля даже подготовиться не успела. Истерический крик Габаритова она услышала, когда поднималась, перескакивая через две ступеньки – и это на каблуках высотой в девять сантиметров! – на второй этаж.

– Где эта блядь?!!! Где эта сука подзаборная?!!! Я ее сейчас тупой башкой об стенку!

Сердце у Ули упало. Сомнений нет – подобными эпитетами шеф мог награждать только ее. В редкие моменты, когда Асеева позволяла себе анализировать такую избирательность босса, сердце захлестывало волной обиды: «Почему он Дуговскую, Смирнова так не обзывает! Я в сто раз лучше работаю! Чуть не каждый день «бомбы» таскаю… Когда они что-то проворонят, шеф, конечно, тоже заходится в матерном визге, но «тварями» и «проститутками» не обзывает». Однако, не дав сердцу захлебнуться, Уля тут же находила ласкающее самолюбие объяснение: «Это потому, что он ценит меня больше других, и потому, что считает меня самым преданным и близким человеком. Ведь только близким можно сказать, что думаешь…»

Как-то приятельница Улиной мамы, приехав в Москву, заглянула в редакцию, чтобы передать забытые Асеевой в отчем доме вещи. И, как назло, переступила порог «Бытия» во время очередной устроенной Уленьке боссом выволочки. Габаритов орал так, что слышно было даже у поста охраны. Простояв полминуты, женщина выскочила за дверь. Когда Уля отыскала ее через четверть часа в коридоре, мамина приятельница рыдала:

– Уля, девочка моя, поедем отсюда сейчас же! Поедем домой! Ну их, эти деньги! Такое терпеть! Как он смеет так тебя унижать! Он вообще кто?! Кто ему позволил?! На девушку такими словами! И даже не думай возвращаться в этот ад, в эту помойную яму!

На глазах у Ули тоже выступили слезы, но она тут же загнала их обратно и, отстранив от себя «плакальщицу», сказала:

– Теть Кать, ничего страшного не произошло. Ну поорал он на меня – и что? Рабочий момент.

– Какой «рабочий момент»?! – взвилась «теть Катя». – У тебя что, гордости совсем нет? Ты ее этому жирному хаму продала, да? Да ни одна уважающая себя женщина такое б не простила! На мужиков он, наверное, и голос повысить не смеет, боится, что в морду дадут!

– В общем, так, – зло прошипела Уля. – Я вас тут всем давать оценки и вмешиваться в мою жизнь не просила. Давайте мои вещи – и идите. Мне некогда, работы по горло.

– Ну, Уленька, ну как же, – опять перешла на жалостливый тон визитерша. – Он же такие слова тебе говорил…

– Слова – это ерунда, главное – поступки. Алиджан Абдуллаевич меня ценит больше всех. У меня и зарплата самая высокая, и вообще. Вот часы мне недавно подарил, в командировки заграничные все время посылает. Куда сама захочу – туда и пошлет, даже если это тематика другого отдела.

– Да уж слышала я, куда он тебя посылает, – горько усмехнулась женщина. – Ладно, не бойся – матери о том, что тут было, рассказывать не стану, не с ее сердцем знать такое-то…

Фитиль от «Истины»

На пороге кабинета босса, где каждое утро проходили планерки, а по понедельникам (на час раньше обычного) еще и летучки, посвященные обзору номеров за неделю, Уля появилась в тот момент, когда Алиджан Абдуллаевич, стирая ладонью с полированной столешницы капли собственной слюны, заканчивал тираду:

– …Пусть только появится – кишки выпущу, а потом с распоротым брюхом на улицу вышвырну!

Пары секунд, во время которых босс переводил дух, готовясь начать все сначала, но уже в присутствии собственно объекта высочайшего гнева, Уле хватило, чтобы окинуть цепким взглядом окрестности. Редактор отдела происшествий Римма Дуговская сидела, нацепив на физиономию маску вселенской скорби, а в глазах светилось злорадство пополам с любопытством: ну и как ты, милочка, теперь выпутываться будешь? «Великий миротворец» Гена Барашков что-то чертил в блокноте. Ждать от него защиты нечего. Во-первых, потому, что Гена ее, Улю, не слишком-то жалует, а, во-вторых, в последнее время Барашкову все происходящее в редакции глубоко по фигу. Редактор отдела политики Лева Кирсанов озабоченно разглядывал длинный носок своего начищенного, как выставленный в музее серебряный кофейник, ботинка. У «главного политика» бзик на чистоте, и крошечное пятнышко на эксклюзивном башмаке способно затмить собой проблему любого масштаба. Последний взгляд на стол шефа. На нем – нынешний номер «Молодежной истины». К Уле газета лежит вверх ногами, но шрифт крупный, и она успевает прочесть: «Жена Баксова родила сына!»

– Прочитала? Ну что скажешь? – уперев в Улину переносицу неживые от гнева глаза (когда босс выходил из себя, радужная оболочка сливалась со зрачками и глаза становились похожи на две черные дыры), прошипел Алиджан Абдуллаевич. – Какую сегодня хрень гнать будешь?

Асеева молчала, давая боссу выговориться. Когда его глаза становятся похожи на глазницы в обглоданном червями черепе, лучше ничего не говорить. Стоять, положив подбородок на грудь пятого размера, и – ни гугу. Хорошо все-таки, что бюст у Асеевой такой объемный и высокий – подбородок может лежать на нем сколько угодно, и шея не затекает.

– Ты, тварь, хоть понимаешь, что из-за тебя надо мной люди смеются? И не просто какие-то там читатели, а бизнесмены! – Тут Габаритов перешел на ехидный тон. – Полгода назад Асеева притащила «бомбу»: «Толя Баксов лечится от бесплодия!» Я ее – на первую полосу, во-от такими буквами. Пары месяцев не прошло – Асеева с новостью: Лиана Баксова ждет ребенка. Спрашиваю ее, как же так, он же бесплодный? Так вылечился, говорит. «А сколько месяцев беременность-то?» – «Да всего-ничего, несколько недель». Ладно, ставим опять на первую, как «бомбу». Я предупреждаю: следить за Баксовой и днем и ночью, что она пьет, что ест, блюет по утрам или нет, врачу, который ее консультирует, бабок дать, чтоб информацию сливал: вдруг угроза выкидыша или еще что интересное… Я тебе про все это говорил или нет? Тебя, тварь, спрашиваю!

– Говорили, – еле слышно шепчет Ульяна и поднимает на босса глаза. – Только, Алиджан Абдуллаевич, не я одна виновата. За врачей не мой, а Дуговской отдел отвечает.

– А кто сказал, чтоб мы к Баксовым не лезли?! – подскакивает на стуле Дуговская. – Кто?! Кто кричал, что вы с Толей друзья? Что он тебе каждые пять минут звонит и что ты все про него самая первая узнаешь? Если бы ты не влезла, я бы все отследила. В элитных роддомах про Римму Дуговскую весь персонал в курсе, что деньги плачу исправно и все до копеечки отдаю, не зажиливаю.

– Ты хочешь сказать, я зажиливаю?! – Асеева рванулась к Дуговской прямо через длинный стол, за которым – со всех четырех сторон, плотно прижавшись друг к другу плечами, – сидели коллеги. Еще мгновение – и вцепилась бы этой «патлатой сволочуге» в жесткие космы. Пресек свару Иван Кососаженный, так часто по воле шефа меняющий должности, что вряд ли во всей редакции сейчас нашелся бы человек, который с уверенностью мог сказать, чем Ваня занимается на нынешний день.

– Женщины, успокойтесь! Как вы себя ведете в кабинете Алиджана Абдуллаевича? – поднявшись со стула, Кососаженный оказался как раз между двумя разъяренными дамами. Бросил взгляд на хозяина: может, зря встрял, вдруг шефу в радость бабская потасовка с выдиранием волос. Босс слегка кивнул, и Иван с воодушевлением продолжил: – Как не стыдно превращать летучку в кухонную склоку? Вы пораскиньте своими куриными мозгами…

– Это еще надо посмотреть, у кого они куриные, – будто про себя, но так, что расслышали все присутствующие, парировала Асеева.

– Вы, Иван Никитич, вообще помолчали бы, – неожиданно поддержала «врагиню» Дуговская. – Сами сто лет ничего не писали, информации для хилой новостишки добыть не можете, а туда же – других учить…

– Что?! – насупил брови Кососаженный и, задыхаясь от возмущения, зачастил-затараторил: – Да я в «Бытие» с четырнадцати лет, еще юнкором, мальчишкой пришел… У меня в трудовой книжке одна-единственная запись, я и умру здесь, на рабочем месте, у меня вообще выходных нет, я и ночью только про газету думаю… как ее лучше сделать, как конкурентов обойти, как тираж повысить!

– Да что толку от ваших думок? – скривила большой красивый рот Дуговская. – Вы хоть что-нибудь умное после своих ночных раздумий предложили? Галиматью одну. Лучше б спали…

– Алиджан, да что же это такое? – растерянно обернулся к боссу Кососаженный. – Они же меня оскорбляют!

Иван ждал, что шеф за него заступится, рявкнет на этих двух наглых выскочек. Но Габаритов только устало махнул рукой:

– Сядь, Иван.

Кососаженный грузно опустился на стул и прошипел:

– Соплячки, без году неделя в газете…

Весь остаток летучки он просидел молча, обиженно поджав губы.

Габаритов потер кулаками глаза и, выдержав томительную паузу, продолжил:

– Мне плевать, за кем у вас закреплены больницы и кто кому куда запретил соваться. Я задание следить за Баксовой дал Асеевой. Значит, она за прокол и отвечает. «Истина» пишет, что мальчик доношенный, весит три с половиной кило… Объясни мне, дорогая Уля, – медовым голосом поинтересовался Габаритов, – как это она за полсрока такого богатыря высидела? А если б, как и положено, сорок недель проходила, может, слоненка бы на свет произвела, а? Я и после второй-то публикации, про беременность, позору натерпелся! Встретил Гришу Варламова из ЦК комсомола (Габаритов никак не мог переключиться на существовавшее вот уже полтора десятилетия название, и Российский союз молодежи именовал по-старому, по-советски), так он издеваться надо мной стал: «Как же это стерильный Толя жену-то обрюхатил? Или помог кто? Так вы напишите, кто именно. А то народ бурлит: «Опять «Бытие» наврало. Только вот когда – непонятно: когда про бесплодие писали или когда про беременность?»



– Ну я же не могу написать, что ребенок не от него, – пошла в наступление Асеева.

– Ты эти свои детские отмазки брось! – повысил голос Габаритов. – Я не из продмага сюда пришел, чтоб вы тут мне лапшу на уши вешали! Асеева, ты понимаешь, что читатели после таких вот твоих проколов нам верить перестают? Что газету «сплетницей», «помойкой» называют?! Давай, организуй интервью с Баксовым и чтоб фотографы снимок сделали, где ты с ним на диване в его квартире сидишь, чай на кухне пьешь. Пусть читатели видят: ты с ним вась-вась и вся информация у «Бытия» – от самих звезд.

– В квартире не получится, – мигом взяла деловой тон Уля. – Лианка никого из журналистов в дом приводить не разрешает.

– Ну так пока она в роддоме, пусть он тебя и приведет.

– Нет, Алиджан Абдуллаевич, Толя не осмелится. Лианка потом в газете увидит, прочитает – такую головомойку ему устроит!

– Ну ладно, пусть не в его квартире, а где-нибудь еще. Попроси свою подружку Пепиту, пусть она вас обоих к себе в гости пригласит. В общем, делай, что хочешь, только чтоб в среду интервью с Баксовым было. Ты ж обожаешь, когда твои фотки в газету ставят. Вот собой и налюбуешься. Кто сегодня обозревает? Ты, Гена? Давай.

Уля тихонько выпустила из легких воздух. Пронесло. Пробралась к своему стулу, который занял какой-то наглый практикантишка из отдела спорта, вздернула брови, взмахнула ладошкой: «Брысь, шантрапа!» – и, брезгливо стряхнув с сиденья невидимые пылинки, усадила на обтянутую серой тканью поверхность свой треугольный зад.

Летучка прошла скучно. «Великий миротворец», боясь кого-нибудь обидеть, о явных ляпах и проколах говорил вскользь, за удачи и вставленные конкурентам фитили товарищей тоже особо не хвалил. Чтобы не слишком-то выпячивались на его, мэтра, фоне.

К середине тягомотного обзора Уля окончательно пришла в себя и уже предвкушала, какой фурор вызовет предложенная ею на планерке тема. Жену Баксова ее отдел, конечно, прохлопал. Но ничего, она сегодня таких подробностей – сколько схватки длились, на какой по счету потуге ребенок вышел, какого цвета кружавчики на чепчике у мальчонки – наковыряет, что «Истина» уписается от зависти.

«Какая все-таки Баксов сволочь! – подумала Уля и едва не вскрикнула от боли: в бессильной злобе руки самопроизвольно сжались в кулаки и длинные острые ногти впились в нежную кожу ладоней. – Отомстил-таки, сука, за ту заметку о бесплодии полугодовой давности! Может, даже сам «Истине» информацию о рождении сына слил. А ведь клялся, что обиды на «Бытие» не держит, а с «лучшей светской хроникершей» Улей Асеевой готов взаимовыгодно сотрудничать и дружить до гроба!»

Кто ж ей про то, что Баксов зачастил к урологу, на ушко-то нашептал? Федя Хиткоров? Ну да, он! Съехидничал еще: мол, по белокурому «российскому соловью» пятьдесят процентов отечественного бабья в возрасте за тридцать сохнет (вторая половина, понятное дело, по нему – Феде Хиткорову), а он даже законной жене одного-единственного ребенка сделать не может.

Уля тогда осторожно поспрошала в светской тусовке: дескать, чего это Баксовы с потомством не торопятся? Ее просветили: Лианка вся исстрадалась, что никак забеременеть не может, хотя у нее по женской части все в порядке, следовательно, дело в Толике. Самому Баксову Уля звонить не стала – знала, как он отреагирует: начнет умолять ничего не писать, грозить прекращением всяких отношений и бойкотом со стороны всей светской тусовки. Ну, скажем, последнего Уля не боялась: в змеюшнике под названием шоу-бизнес каждый печется исключительно о себе, а опубликованная про коллегу по эстрадным подмосткам бяка – так только в радость.

Публикация о бесплодии Баксова вышла под одним из общередакционных псевдонимов: «Андрей Сергеев» или «Сергей Андреев» – сейчас Уля уже точно не помнила. Ими пользовались в том случае, если герой скандальной заметки реально мог накатать не только гражданский иск об оскорблении чести и достоинства, но и заявление о возбуждении уголовного дела по статье «Клевета». А с общередакционным псевдонимом пострадавшего (а также дознавателя со следователем) ждал полный облом. Выяснить, кому именно принадлежит авторство того или иного содержащего «факт клеветы» предложения, в чьем мозгу родился «уголовный» заголовок, не представлялось никакой возможности. Техника «отмазки» в «Бытие» была доведена до совершенства. Опрошенные по одному члены коллектива на чистом глазу клялись, что заметка родилась на общем собрании творческой части редакции, а кто именно из сорока с лишним человек заявил скандальную тему и уж тем более кто надиктовал секретарше легшие в основу заявления «крамольные фразы» – извините, не помню, а брать грех на душу, делясь предположениями, – не стану. А если нет конкретного фигуранта – то нет и уголовного дела.

Поначалу Габаритов противился тому, чтоб заметка вышла за подписью Сергея Андреева (или Андрея Сергеева). Дескать, нечего дискредитировать псевдоним, который обычно ставится под суперскандалами из области политики и экономики, появлением под заметкой про мужскую несостоятельность какого-то эстрадного фигляришки. Но Уля настояла – и шеф сдался. Потом при встрече с Баксовым Уля мамой клялась, что не имеет к публикации никакого отношения и что вообще в момент подготовки заметки ее в редакции не было. Поверил ли «главный соловей России» Асеевой – вопрос, но свинью «Бытию» подложить не преминул…

Сегодня Уля в первую очередь, конечно, самому Толику позвонит. Наедет на него слегка, что сразу не сообщил, соврет, что Габаритов сильно разгневался и велел «срочно на Баксова компромат искать». На многих звездей такой прием действовал безотказно – они тут же начинали предлагать свои способы умиротворения Улиного шефа или принимались умолять Асееву: «Ну придумай какой-нибудь скандал, новость сенсационную! Я подтвержу, что все так и было!»

Итак, жену Баксова они отработают на двести процентов, но на первую полосу, безусловно, вынесут то, о чем вчера Уля договорилась с Антоном Махаловым в «Кристалле». А Дуговская со своими заметульками про маньяков и отомстившего хозяйке за кастрацию кота умоется. Уля распрямила спину и вытянула шею, демонстрируя тем самым, что ее роскошное тело порядком притомилось пребывать в одной позе, а сама – шмыг глазами в открытый блокнотик Дуговской. Листочек исписан сверху донизу, но буковки все одинаковые по размеру, а циферки 1, 2, 3 и так далее не обведены. Никаких знаков восклицания, никаких подчеркиваний. Значит, «бомбы» у отдела происшествий нет. Ну и славненько! Вот и реабилитируемся.

Римма перехватила Улин взгляд и ухмыльнулась.

«Чего лыбишься, змеюка подколодная, – подумала светская хроникерша. – Сейчас за отсутствие нормальной темы шеф поимеет тебя по полной программе. Посмотрим, как ты тогда веселиться будешь!»

– Так, обзор закончен, все работать, зав­отделами остаются на планерку! – скомандовал Габаритов. – Мне тут с вами рассиживаться сегодня некогда. Меня в мэрии ждут. Так что давайте быстро. Каждый отдел называет «бомбу», обсуждаем заголовок – и я поеду, а чем полосы забить, сами разберетесь. Римма, давай с тебя начнем.

– У нас опять эксклюзив, Алиджан Абдуллаевич, – со всей возможной скромностью оповестила шефа и всех присутствующих глава отдела происшествий.

Уля вздрогнула. Вот змея так змея! Выходит, нарочно в своем блокнотике ничего не подчеркнула и напоказ страничку с темами выставила. И ухмылялась, когда Улька зырила на листочек, не зря. Специально, гадюка помойная, так сделала, чтоб Ульке посильнее нагадить. Сейчас, дескать, ты, подружка, успокоишься, что у меня ничего нет, а я тебе – бамс! – и вставлю по самое некуда.

Выдержав небольшую паузу, Дуговская продолжила:

– Настоящая «бомба». На Симу Ротяну совершено покушение.

– Да ты что?! – по-простецки ахнул Габаритов. Его глаза плотоядно блеснули. – Ранена? В реанимации?

– Жива-здорова, – разочарованно вздохнула Римма. И, словно оправдываясь, что не может преподнести шефу бездыханное тело популярной певицы на оцинкованном прозекторском столе, заспешила выложить информацию: – В Рязани, в цирк, где она выступала, позвонила какая-то женщина, сказала, что в здании заложена взрывчатка. Начало концерта отложили, все прочесали с собаками, ничего не нашли…

– Ну и какая это «бомба»? – недовольно оборвал Дуговскую Габаритов. – Маленькую заметку сделаешь.

– Маленькую?! – ошалела Римма. – Про Ротяну – и маленькую? Вон светская хроника любую хрень про звезд сует, а как только мы чего-нибудь нароем… Эта тетка везде за Ротяну мотается, по всем гастролям, и все время пытается к ней в гримерку ворваться. Говорит: «Минуточку с Симой поговорить хочу», а кто знает, что у нее, у сумасшедшей, в самом деле на уме? Тут такого накрутить можно!

– Еще одна крутильщица-мотальщица нашлась!!! – заорал Габаритов. – Я сколько раз говорил, что накручивать в этой редакции могу только я! Ваше дело добывать информацию, а я уж сам как-нибудь решу, как ее в газете подать!

Повисла пауза, во время которой Габаритов что-то черкал на лежащем перед ним листке бумаги. Диалог с Дуговской он продолжил уже совершенно спокойным тоном:

– Как ты там вначале тему обозначила: «На Ротяну совершено покушение»? А издеваться над нами не будут? Скажут, опять «Бытие» вошь через задний проход до состояния слона надуло. Хотя… – Габаритов стал водить по воздуху толстым, поросшим черной шерстью пальцем:

На Ротяну

совершено

покушение

Смотри, как ровненько в три строчки ложится. Роман, ну-ка прикинь, каким заголовок на первую поставить сможем. Двухсотым влезет? Классно! Все, ставь! Смотри у меня, Дуговская, текст должен быть такой, чтоб все фанаты Симы обмочились от страха и жалости! Если кто из них с инфарктом в больницу попадет, не страшно – завтра, – Габаритов хохотнул, – опять у твоего отдела «бомба» будет. Так, теперь давай ты, Асеева.

– Тема такая: «Тайны сексуальной жизни Антона Махалова».

– Ой, – закатила глаза Дуговская, – опять Махалов! Достали уже со своим Махаловым! В каждом номере – Махалов, Махалов, Махалов! Скоро про то, что он съел на завтрак и какой туалетной бумагой подтерся, писать будем.

– Да читателям и про бумагу, если она в туалете у Махалова висит, в сто раз читать интереснее, чем про то, как очередному шизоиду врачи из головы гвозди вытаскивали! – вскинулась на Дуговскую Уля.

– Так, опять начали, – скривился Габаритов. – Дуговская, ты помолчи, раз в ситуации не сечешь. Махалов сейчас мега, каждый вечер его рожа на экране телевизора… И потом, он «Бытию» рекламу делает. Сколько раз на свои программы – на «Попсовые рупоры» всякие, на «Мели, Емеля» наших журналистов приглашал. Не задаром, конечно, мы ему темы для программ подбрасывали и вообще… Вон даже на обсуждении итогов «Слышь-ка, Азия» слово Алевтине дал.

– Ага, дал, а она бред понесла, – не унималась Дуговская. – Даже ваш туповатый Махалов просек, что в эфир туфта прет, рот открыл, чтобы сгладить этот дебилизм, да ума не хватило. А телезрители над «гениальным ходом» про мистический сон Вити Силана животики надорвали. Вот интересно, Асеева, это ты сама про монстров, которые помешают Вите одержать победу, сочинила или кто из друзей-имбецилов помог?

– Дуговская!!! – взревел Габаритов. – Или ты сейчас заткнешься – или вылетишь отсюда, как говно из пули!

Реакция Алиджана Абдуллаевича на в общем-то вполне естественный вопрос (над выступлением представителя «Бытия» в той передаче ржала вся страна) могла показаться чрезмерной только человеку неискушенному. В редакции же почти все – за исключением, видимо, Дуговской – знали, что феньку про мистический сон Асеева сочинила в соавторстве с боссом.

– Хм, – наконец-то отреагировал на происходящее впавший по окончании своего обзора в анабиоз Гена Барашков. – Вообще-то русская поговорка звучит так: «Как из говна пуля». Ее употребляют, когда хотят сказать, что для выполнения какой-то работы или задачи выбран неверный исходный материал или человек. Ну вот из тебя, Алиджан, например…

Габаритов резко вскинул голову и в упор посмотрел на Барашкова. Умный Гена мигом просек содержание посланного шефом взгляда («Что-о-о?! Мне кажется, кто-то слегка забылся!»), осекся и тут же поправился:

– Нет, лучше про меня. Скажем, из меня светский хроникер, как из говна пуля. Я, мало того что всех этих звездей терпеть не могу, так я их еще и нещадно путаю. Для меня что Теткина, что Холина – все едино.

– Это потому вы их, Геннадий Брониславович, путаете, – радостно подхватила тему самая юная корреспондентка светского отдела Галя Сомова, – что у них у обоих мужья слишком молодые. Я вот все время думаю, как это парням не противно старушечьи тела по ночам обнимать? Понятно, что и Теткина, и Холина уйму деньжищ тратят, чтоб себя в форме поддерживать, но все равно ж… Вон Мадонна миллионы на хирургов-косметологов и всякие процедуры спускает, а как в купальнике перед камерой встанет, так ужас же просто! Там висит, тут болтается. Возраст-то не обманешь. А Холина с Теткиной небось постарше Мадонны будут.

Деревенское «небось» и милая непосредственность Гали вызвали на лицах «бытийных» мэтров снисходительные улыбки.

– Захочешь хорошо жить, деточка, еще и не на такое пойдешь, – с печальной мудростью в глазах и голосе изрек Габаритов. – Но мы отвлеклись. Так что у тебя там с Махаловым, Асеева?

– У меня с ним ничего, Алиджан Абдуллаевич, – игриво хихикнула Уля.

– А у него с тобой? – принял игру Габаритов.

– У него со мной, а вернее, ко мне, может, что-то и есть, только без взаимности.

– Ну, конечно, такой бюст ни одного мужика не может оставить равнодушным. Какой у тебя: пятый или четвертый? Я все время забываю…

– Бюстики четвертого в последнее время маловаты стали, значит, уже пятый…

Выдающийся бюст

Тема Улиного бюста возникала на планерках, летучках и даже семинарах для руководителей региональных изданий «Бытия» регулярно. Представляя Асееву как одного из самых ценных работников, ставя ее в пример редакторам, директорам и даже рекламным агентам, приехавшим в Москву за передовым опытом, Габаритов неизменно добавлял: «У Асеевой бюст пятого размера, и белье она покупает только в «Дикой орхидее» по триста баксов за комплект».

Информацию о стоимости Улиных трусов и бюстгалтеров еще можно было счесть полезной: дескать, старайтесь, горите на работе и когда-нибудь и вы сможете купить себе в элитном бутике лямку от лифчика. А вот что касается размера груди «мэтра светской хроники»… Большинство «бытийных» провинциалов были уверены: Габаритов просто не может упустить возможность похвастать тем, что является владельцем такого сокровища. Шустрого, наглого, способного завязать знакомство с первыми лицами шоу-бизнеса да еще и гордо носящего на грудной клетке четыре килограмма «живого веса». Тему: «Спит или не спит Габаритов с Асеевой» – региональщики закрыли еще два года назад, придя к однозначному и единогласному ответу.

Осенью 2004 года Уля собралась замуж за бизнесмена средней руки Андрюшу Свисткова. Узнав об этом, Алиджан Абдуллаевич организовал такое испытание нервной системе Асеевой, что она до сих пор, вспоминая о событиях двухлетней давности, начинает чесаться. Нет, босс не устраивал ей разборок, не собирал на избранника подчиненной компромат и не вываливал его потом на голову бедной невесты. Он даже кричать и грязно материться в ее адрес перестал. Шеф избрал другую тактику: он начал Асееву игнорировать. Вообще не замечать редактора одного из ведущих отделов Габаритов, безусловно, не мог, но говорил он теперь с Улей только по делу, сухо и коротко. Обсудить найденную в течение дня суперинформацию отправлял к ответственному секретарю или шеф-редактору. Ни о каких задушевных беседах вполголоса, когда шеф сидел за своим столом, а обладательница роскошного бюста часами подпирала тощим бедром стену его кабинета, не могло быть и речи.

Таким образом, Асеева превратилась в одну из многочисленных сотрудниц редакции, имена которых Габаритов даже не давал себе труда запомнить – считал, много чести. Перебрав в уме все, что могло вызвать столь разительную перемену в отношении Габаритова к ее персоне, Уля пришла к выводу: это может быть только ее грядущее замужество.

Ни для кого не было секретом, что при приеме на работу Габаритов подходил к кандидаткам с двумя мерками: «старым» (старше 35) разрешалось иметь мужа и взрослых детей (но не сопляков-дошколят, которые все время болеют, – босс терпеть не мог оплачивать бюллетени мамашам, отлынивающим от работы в связи с очередной ветрянкой, ангиной или поносом). У молодых замужество не поощрялось. Даже при отсутствии чад-сосунков. В минуты расслабленности и откровенности Габаритов признавался: знать, что вызывающая в нем даже минимальные «сексуальные движения и устремления» женщина принадлежит кому-то «на постоянной, законной основе», ему невмоготу. Однако этим секретом души Алиджан Абдуллаевич делился только с избранными, особо доверенными людьми. Для основной же массы подчиненных у него был другой аргумент: «Занятый сверх меры личными проблемами человек не может быть полноценным сотрудником «Бытия». Работник нашей газеты принадлежит редакции 24 часа в сутки без выходных». Сие означало, что отключать сотовый телефон «бытийцы» не имели права НИКОГДА. И в любую минуту должны были быть готовы выехать на место аварии, пожара, прорыва канализации и т. д. и т. п. Сутки напролет сидеть в машине под окнами засветившегося в очередном сериале актера, чтобы щелкнуть его на выходе из подъезда с сопливой (хорошо бы, несовершеннолетней!) любовницей, а еще лучше – с жеманным мальчиком из столичной «голубятни».



Молодые, еще не успевшие растратить запал страсти и вожделения мужья корреспонденток могли стать серьезной помехой отлаженной работе этого производственного конвейера. Посидев вечерок-другой в одиночестве и посогревав пару ночей своим разгоряченным телом сиротскую постель, они начинали бухтеть, устраивать скандалы-разборки и в довершение всего могли заявиться в приемную Габаритова с Конституцией РФ и Кодексом законов о труде под мышкой…

Асеева у Габаритова была на особом счету, и известие о ее замужестве босс воспринял не только как личное оскорбление, но и как предательство интересов «Бытия».

Зоркий и в подавляющем большинстве ненавидящий Асееву коллектив мигом просек изменение обстановки и стал поглядывать на Улю свысока. Так смотрят на жену миллионера, выдворенную мужем из богатого особняка в одной ночной сорочке. На такую «брошенку» даже уличная торговка овощами взирает с брезгливой жалостью: дескать, я-то женщина самостоятельная и, торгуя картошкой, умею сама себе на жизнь зарабатывать, а вот ты куда теперь подашься? Бутылки по помойкам станешь собирать? Или в дешевые «подстилки» завербуешься?

Уля продержалась три недели. Днем ходила с каменной, но высоко поднятой физиономией, делая вид, что не замечает ни холодного тона Габаритова, ни всех этих шепотков по углам и ехидных взглядов коллег, а ночами плакала на плече Андрюши. Тот гладил возлюбленную по измученным многократными перекрашиваниями и ежедневной глажкой волосам и уверял, что «все это закончится, как только мы поженимся».

– Ты понимаешь, все мужики собственники, – посвящал невесту Свистков в тонкости мужской психологии. – А все эти кавказцы, азиаты – в особенности. У них же, в их собственных семьях – вообще каменный век. Ты мне сама рассказывала, как он хвастал, что жена у него по своей воле новую чашку в дом купить не может. Как заставил ее тупым ножом пробковые обои со стен кухни соскребать. Сначала по физиономии врезал, а потом велел, чтоб к утру следа от них не осталось. Тебя он тоже своей собственностью считает или считал до последнего времени. И вдруг эта собственность посмела что-то решить без него. Замуж выйти! Он же, наверное, чуть с ума не сошел от такой наглости и самовольства. Ну как же: у Ули Асеевой появился некто, чье мнение, чья расположенность для нее важнее, нежели его, габаритовские… Вот увидишь: как только свадьбу сыграем, он смирится… А уж про то, что он тебя после замужества за порог выставит, и думать не моги. Он что, идиот, чтоб человека, который ему полгазеты делает, увольнять?

До дня торжественного бракосочетания (конечно, в «Грибоедовском», где же еще?!) оставалось меньше месяца, когда Алиджан Абдуллаевич нанес последний решающий удар. Шла общередакционная летучка, обзор на которой делала Дуговская. Все-таки не такая уж Римма и сволочь, если, поняв, какие нечеловеческие муки «врагиня» терпит из-за резкого охлаждения шефа, не стала на сей раз ругать отдел светской хроники: язвительно комментировать «проколы» и зачитывать самые дебильные цитаты из текстов. Это сделал за Дуговскую сам Габаритов.

– Это все? – тоном, не предвещавшим ничего хорошего, уточнил шеф, когда Римма закрыла подшивку. – Круговую поруку решили устроить?! Друг дружку выгораживать вздумали? Обзор Дуговской – полное дерьмо! Почему ты ничего не сказала, что отдел светской хроники на этой неделе ни хрена не делал? Половину того, что они сдали, мы с секретариатом вообще выбросили, потому что бред, а то, что все-таки вышло, так от безысходности – чем-то светские полосы надо забивать! Я терпел, я ждал, когда светский отдел наконец-то начнет работать. Не дождался. А кое-кто в редакции, – он бросил испепеляющий взгляд на Дуговскую, – видимо, уже думает, что такое вот бездельничанье в порядке вещей, что я буду терпеть дармоедов. Нет, не буду! Потому что это первый шаг к краху фирмы, а я родного отца взашей выгоню, если пойму, что он вредит делу, которому я отдал жизнь!

В глазах Габаритова блеснули слезы. Это был один из его излюбленных приемов – перейдя на возвышенный стиль, пустить слезу. Присут­ствующий впервые при подобном «крике души» человек вполне мог купиться на такое «искреннее проявление чувств», но поработавший с Алиджаном Абдуллаевичем народ знал: сие есть очередной спектакль из бедненького, а потому сильно поднадоевшего всем репертуара. Однако дальше босс позволил себе импровизацию:

– Исходя из всего этого, я принял решение: перевести редактора отдела светской хроники… Как ее там? …Да, Асееву, в рекламный отдел, а на ее место взять классного журналиста из «Молодежной истины». Я с ним уже беседовал, умный, работящий парень, с серьезными завязками в шоу-бизнесе. Зарплата Асеевой, которая вместе с должностью перейдет к новому редактору отдела, для Темникова просто фантастика – в «Истине» он получал в три раза меньше. К работе он приступает с завтрашнего дня, а свой стол ты, – он ткнул коротким толстым пальцем в Улю, – освободишь сегодня.

– За что, Алиджан Абдуллаевич?! – Круглый подбородок Ули мелко затрясся. – Что я такого сделала? Меня – в рекламу? Да я лучше повешусь! У меня же никаких связей со всеми этими торговцами, операторами связи, знахарками-колдуньями – я ж ничего не заработаю.

– Перебьешься, – ухмыльнулся Габаритов, – тебе полезно месяцок поголодать. Смотри, кругом жир висит. А вес скинешь – и бегать по рекламодателям легче будет.

Разрыдаться Уля позволила себе только в туалете. Еще не хватало, чтобы ее отчаяние видела Дуговская – видела и злорадствовала. Там же, в дурно пахнущем смесью испражнений, осклизлых стеблей брошенных в мусорную корзинку скукожившихся роз и дешевого дезодоранта сортире, Асеева и приняла решение: она сегодня же порвет с Андреем. Да, он хороший, добрый, ласковый, умный, и Уля, кажется, даже его любит, но что он может ей дать? Разве замужество за этим человеком стоит сомнительной, скандальной, зыбкой, но славы, которая у Ули есть в узких кругах коллег-журналистов? Разве стоит оно возможности общаться с теми, кого каждый день по сто раз показывают по «ящику», а также шанса самой время от времени появляться на экране в качестве гостьи на передачах Антона и Пепиты? А гордость и восторг, которые она испытывает, созерцая свое лицо на страницах «Бытия»? А загранкомандировки периодичностью два, а то и три раза в месяц? Тряпочки, сумочки, туфельки, которыми она благодаря немалой, даже по московским меркам, зарплате имеет возможность забивать чемоданы во время этих командировок? И все это, что составляет смысл ее жизни, она должна отдать за сомнительное удовольствие иметь семью?

Приняв решение, Уля вмиг успокоилась. Умылась, нанесла заново боевой раскрас, щедро пшикнула в глубокий вырез на груди из флакона с духами из серии «секси» (в их состав якобы включены ингредиенты, срывающие башню у самцов) и, вихляя тощими бедрами, направилась к кабинету Габаритова. Дверь была приоткрыта, и Уля, не постучавшись, просочилась в щель. Габаритов ее появления, кажется, даже не заметил. Сидел, уставившись в монитор компьютера, и пускал слюни. В прямом смысле. Из правого уголка губ шефа «Бытия» текла тонкая струйка тягучей жидкости. А все лицо выражало такую похоть, что, казалось, еще мгновение – и босс издаст сладострастный стон. Габаритов был занят любимым делом: шарил по порносайтам. Далее в списке личных пристрастий-развлечений, коим босс посвящал львиную долю рабочего времени, были сайты крутых авто и супернавороченных ручных часов. В прежние годы в трудовой график входило еще и «неформальное общение» с сотрудницами в расположенной за кабинетом комнатке, но нынче такое случалось крайне редко.

«Если сейчас позовет в комнату отдыха и будет лапать, придется отдаться, – с брезгливостью и тоской подумала Уля. – И не просто отдаться, но еще изображать страсть и безмерное удовольствие…»

– Чего тебе? – Габаритов наконец оторвал глаза от монитора и заметил Улю.

– Я пришла сказать, что вы правы, – прошептала Асеева. – В последнее время я не могла полностью отдаваться работе, как вы совершенно справедливо требуете от своих сотрудников, потому что была занята устройством своей личной жизни. Но теперь с этим покончено – я порвала со своим женихом все отношения…

– Я всегда знал, что ты умница! – воскликнул Габаритов и выкатился из-за своего стола навстречу Уле. – Ну разве этот мелкий торгаш пара тебе? Уля Асеева – это бренд! Ну скажи, кто лучше тебя во всей Москве умеет искать и раскручивать светские сенсации?! Да равных тебе во всей России нет. Ты светская журналистка номер один!

Алиджан лил елей прямо в Улино декольте – будучи гораздо ниже ее ростом, он, чтобы смотреть собеседнице в глаза, должен был задрать голову, но из-за отсутствия шеи сделать это было затруднительно. А может, созерцание асеевского бюста доставляло ему куда большее удовольствие, нежели лицезрение ее милого, но отнюдь не выдающегося личика.

«Точно, сейчас на диван потащит, – вздохнула про себя Уля. – Одна радость, что кончит быстро – девчонки говорили, «мощность» у него как у комара: куснул – и тут же в сторону».

Но сил у Габаритова не было нынче даже и на укус – судя по всему, они утекли в кожаное кресло, когда он рассматривал похабные картинки.

Босс хлопнул Улю по плечу и скомандовал:

– Ну иди работай! А Темникова поставь на полосу про моду.

– Но вы же его из «Истины» переманили на завотдела, – забеспокоилась Уля. – А если он не согласится на корреспондента? И зарплата у него будет маленькая…

– А куда он денется? Из «Истины»-то уже уволился да, говорят, еще и со скандалом. Будет пахать на нас как миленький, гонорарами свою прежнюю зарплату догонять.

Андрею она позвонила. Выпалив на одном дыхании: «Извини, но между нами все кончено, я поняла, что, поженившись, мы совершили бы непростительную ошибку, тебе нужна другая женщина, а мне другой мужчина, думаю, встречаться нам больше не стоит, свои вещи ты можешь забрать сегодня до девяти вечера, ключ от квартиры оставь в прихожей», – она ждала, что Андрей начнет выспрашивать, что случилось, умолять о встрече, убеждать, что им непременно нужно объясниться… Но он молчал. Так долго, что Уля решила, что либо Свистков, бросив телефон, уже мчится к ней на службу, либо лишился дара речи и даже вообще – всех чувств. Она еще несколько секунд подержала паузу, а потом опасливо поинтересовалась:

– Андрей, ты что там, в обморок упал?

– Да нет, я в полном сознании, – неожиданно спокойным голосом ответил Свистков. – Я давно подготовился к такому исходу событий. Только вот полагал, что у тебя хватит смелости сказать мне все в глаза. Вещи я сегодня же заберу, ключ будет лежать на тумбочке. Удачи тебе на светском поприще.

– Ты… ты… я не поняла… Тебе все равно, что я тебя бросаю?

– Да нет, милая, это я от тебя ухожу, потому что понял: ты способна любить только себя и жить только в той помойке, к которой тебя приучили.

– В помойке? В какой помойке?

– Успокойся, в элитной.

Уля будто увидела, как Свистков горько усмехается.

– В мусорке, куда все эти звездюльки выкидывают использованные презервативы, объедки со своего стола, пустые бутылки, – продолжал Андрей. – Ты ведь у нас специализируешься на том, что «великие» едят, что пьют, с кем и как трахаются. А добывать такую информацию – это тяжкий и грязный труд.

– Да ты… ты… – захлебнулась от возмущения Уля. – Как ты смеешь?! Ты же знаешь, что они сами мне все про себя и других рассказывают! Что я с ними за одним столом… меня на всякие крутые вечеринки приглашают… А ты просто мелкий торгаш (вот где пригодилась выданная Габаритовым экс-жениху характеристика!) и завидуешь мне. Я была полная дура, что с тобой связалась да еще и замуж собралась. А за слова, что я кошка помойная, ты еще ответишь! Ты еще поплачешь горькими слезами! Я на тебя налоговую натравлю и милицию, которая всякими нарушениями в бизнесе занимается. У меня, знаешь, какие связи!

– Знаю-знаю. Ты с Федей Хиткоровым на «ты» и с его бывшей женой на короткой ноге. Только, милая моя, никто из них пальцем не шевельнет, чтобы что-то для тебя сделать.

– Ошибаешься! И Хиткоров, и Махалов, и Пепита мне каждый день звонят, мы дружим…

– Ха-ха-ха… – искренне расхохотался Андрей. – Дружим! Да как только Габаритов выкинет тебя на улицу, никто из этих друзей имени твоего не вспомнит! Ты им нужна до тех пор, пока их пиаришь да про их конкурентов грязные сплетни в газету проталкиваешь.

– Какая же ты, оказывается, сволочь, Свистков! – с искренним негодованием выпалила Уля. – Спасибо Алиджану, что он вмешался и не дал мне за тебя замуж выйти.

– Ну я так и понял, что без Габаритова тут не обошлось. Значит, сладкое примирение состоялось? И чем закончилась ваша душеспасительная беседа? Он тебя поимел или только потискал?

– Мразь! Хрен моржовый! – прошипела Уля, швыряя дорогой сотик на стол.

– И кого это ты так ласково?

Габаритов возник на пороге Улиного закутка так неожиданно, что Асеева вздрогнула. И тут же поняла: он стоял и подслушивал под дверью.

«Ну и хорошо, что Алиджан все слышал, – решила Уля, – теперь у него не будет никаких сомнений в том, что я порвала со Свистковым. А стало быть, и привычные, столь дорогие сердцу и кошельку милости не преминут возвратиться в самое короткое время».

– Да так, – делая вид, что смутилась, промямлила Уля. – Есть тут один, точнее, был…

– Я вот что подумал, – лаская Улю глазами, пропел Габаритов, – а не поехать ли тебе в Лондон на Уимблдонский турнир? Развеешься, по магазинам пробежишься. Ну и подробностей всяких скандальных, конечно, накопаешь.

– А Смирнов? Он возбухать будет, что тему его отдела мне отдали.

– Как возбухнет – так и опадет, – оскалился Габаритов.

Андрея Уля больше так и не видела. Первое время в ней клокотало желание отомстить, она даже обращалась к своим звездным приятелям, чтоб те помогли организовать милицейский или налоговый наезд на фирму бывшего жениха, но Махалов и Пепита заявили, что таких связей в органах у них нет, а гад Хиткоров пообещал все устроить, но заломил за свое посредничество в деле и подмазку нужным людям такие деньги, что от услуги пришлось отказаться.

Осведомители

Тему сексуальной жизни Махалова шеф решил дать в завтрашнем номере, но без анонса на первой полосе. Согласно правилам «Бытия», на титульной странице аршинными буквами могли быть представлены только две публикации: светский скандал и какой-нибудь ужастик из «народной жизни». Место светской сенсации сегодня захапал себе отдел происшествий с покушением на Ротяну. Он же залез и в «подвал» первой страницы: там решили проанонсировать материал про очередного мужика, которому жена в порыве то ли ревности, то ли страсти откусила кончик достоинства.

Такие истории, похожие друг на друга, как два обгрызенных «конца», появлялись на страницах «Бытия» не реже раза в месяц и до зубовного скрежета надоели даже самой редакции. Но Габаритов от них писался кипятком и требовал от корреспондента, нарывшего жареную темку, подробностей: был ли до момента «оскопления» половой акт или нет, если был, то в какой форме; свои зубы у жены-любовницы или вставные, сколько именно (в граммах, сантиметрах) она отхряпала; опомнилась ли потом, завернув окровавленный огрызок в тряпочку и вызвав «скорую», или сбежала, бросив мужика корчащимся от боли? Большой журналистской удачей Габаритов считал, если удавалось поставить в номер снимки «оскопленного» страдальца и его пострадавшего «достоинства». Тогда он давал распоряжение секретариату выписать автору материала повышенный гонорар, а врачу или медсестре, поспособствовавшим получению фотографий, разрешал выдать сверх оговоренной платы от пятидесяти до ста баксов.

Широкая и плотная агентурная сеть – главное достояние и гордость «Бытия». Ею опутано все: отделения милиции, МЧС, ГАИ, больницы, станции «Скорой помощи», роддома, префектуры, ДЭЗы, культурные центры, рестораны, казино, ночные клубы, спорткомитеты, футбольные и хоккейные клубы, ипподромы и прочая-прочая. Понятно, что «стучат» в «Бытие» не начальники всех этих учреждений, заведений и объединений. У начальников есть другие источники солидного «приработка» к официальному жалованью. На сделку с «Бытием» идут сотрудники среднего и низшего звена, которым, если и суют в карманы, то такую ерунду, что и говорить стыдно.

Едва ли не единственная епархия, где «Бытию» до сих пор не удалось завербовать осведомителей, – прокуратура. Еще, может быть, суды. Но Габаритов изо дня в день требует этот пробел восполнить, грозя разогнать к чертовой матери отдел происшествий и обещая будущим агентам в прокуратуре платить в три раза больше, чем докторишкам и ментам.

Представители двух последних категорий являются главными поставщиками информации для «Бытия». Главврачи больниц и начальники ОВД регулярно устраивают подчиненным разносы, обещая выявить в своих рядах «сексотов», случается, и выявляют, и даже увольняют. Тогда те приходят в редакцию, требуя помочь им восстановиться на работе или оплатить вынужденный простой, пока не найдется новое место. Но с ними в «Бытие» (а чего церемониться – материал-то отработанный!) разговор короткий: «Вы сотрудничали с нами не бесплатно, знали, что идете на риск. Так что увольнение – это ваша проблема».

Бывало, агента вычисляли уже после первого слива. Какая-нибудь молоденькая медсе­стричка элитной гинекологии, не устояв перед обещанным гонораром, звонила в редакцию и сообщала, что к ним с угрозой выкидыша привезли одну из участниц группы «Пир-Си». На следующий день в «Бытии» появлялась публикация с анонсом на первой полосе и подробным перечислением симптомов недомогания, результатами анализов, красочным описанием того, как льет слезы встревоженная пациентка. У беременной звездюльки и ее многочисленных родственников – истерика. Они орут на главврача: «Мы вам бешеные бабки еще и за конфиденциальность платим!» Главврач орет на заведующих отделениями, те – на персонал и конкретно на медсестричку, слившую информацию. Та бледнеет-краснеет и в раскаянии бухается перед начальством на колени: «Бес попутал! Простите!!!» Или сестричку берут на понт коллеги. Дескать, мы знаем, это ты слила, гадина такая, тень на наше родное учреждение бросила, подставила всех. Пальцем в незадачливую осведомительницу чаще всего тычут те, кто давно и очень плодотворно сотрудничает с «Бытием», получая в редакционной бухгалтерии ежемесячно суммы, вдвое превышающие их законные зарплаты.

Впрочем, нет, в бухгалтерию за гонораром медработники, за редким исключением, не ходят. Осторожничают. Предпочитают, чтобы корреспондент, с которым они на связи, приносил деньги сам. Встречаются с «куратором» неподалеку от основного места службы или на нейтральной территории.

Другое дело менты. Эти ходят в редакционную бухгалтерию, как в свою родную, овэдэшную. На выплаты агентам в «Бытии» отряжается каждый месяц по три дня. Большинство стражей порядка появляются здесь в первый из них, и с самого утра. Ничуть не опасаясь встреч друг с другом, не боясь, что кто-то «стукнет» начальству или в службу собственной безопасности. Здороваются, делятся новостями. Когда с «Бытием» сотрудничает чуть ли не все отделение, за бабками отряжают кого-то одного, и тогда этот кто-то просит Дуговскую или ее заместителя выдать на отсутствующих товарищей квитки: у кого сколько маленьких информаций прошло, сколько – расширенных заметок и главное – сколько «бомб». Расценки агентам известны лучше любой служебной инструкции: информашка в колонке – 300 рублей, заметка – пятьсот, а «бомба» – от трех тысяч и выше.

Есть, конечно, и такие, кто за суперинформацию требует немедленного расчета. Звонит, расплывчато обрисовывает грядущую сенсацию и называет сумму, которую хочет поиметь. Дуговская когда торгуется, когда – если назревает «супербомба» – сразу бежит к Габаритову. Тот, в свою очередь, торгуется с Дуговской, но, как правило, недолго – уже через четверть часа Римма мчится на стрелку с агентом, везя в сумочке сумму, немного меньшую, нежели та, что требовал осведомитель, но все же весьма и весьма солидную.

Передав деньги и обсудив, как можно будет сделать снимки, Дуговская или кто-то из ее подчиненных устремляется на место происшествия. «Агент», как правило, уже там (с мигалкой и спецсигналом дорога, знамо, короче), но «бытийцам» он теперь не друг и даже не знакомый. Рядом начальство, а то еще и ребята из прокуратуры, поэтому продемонстрировать свою ненависть к проклятым журналюгам, которые «черт-те как узнают все раньше всех», – святое дело. Дуговская и ее ребята-девчата на мента-агента, понятное дело, не обижаются, а, подхватив начатую им игру, принимаются канючить: «Ну, товарищ майор, ну хоть один-то снимочек сделать дайте» – или начинают хамить, угрожая написать заявление в прокуратуру о нарушении майором конституционно закрепленного за сотрудниками массмедиа права на сбор информации.

Снимки они делают, когда «враг свободы прессы», согласно ранее оговоренному плану, отводит начальство и прокурорских в сторонку. А через полчаса он же звонит уже отбывшим в редакцию журналюгам и прилежно пересказывает все, о чем успел узнать на месте происшествия, докладывает, какую версию выдвинул следователь прокуратуры и что успел выяснить эксперт.

Когда на следующее утро какой-нибудь доброхот подсовывает следователю прокуратуры, ведущему дело об убийстве, теракте, зверском изнасиловании, свежий номерок «Бытия», бедолага хватается за голову: публикация о вчерашнем преступлении оказывается бесценным подарком совершившим его подонкам. Газетчики подробно оповещают убийцу или насильника о том, какие улики он оставил и где, по мнению органов, может скрываться в первую очередь. В редакционной почте частенько появляются письма (электронные, отправленные из какого-нибудь интернет-кафе), в которых «герои» подобных публикаций кланяются «Бытию» за то, что помогло «сбросить с хвоста легавых», и обещают непременно отплатить автору «добром за добро». Ясно, что посулы остаются посулами и никто из уголовников с пачкой деньжат или хотя бы с бутылкой коньяка в редакции ни разу не объявлялся, но каждое из таких посланий непременно становится достоянием всего коллектива. Автор заметки хвастает благодарственным письмом от уголовника так, как если бы получил из рук президента орден «За заслуги перед Отечеством».

Скандал в курилке

С планерки Уля вышла, клокоча от бешенства. Ее убойная тема про Махалова пойдет без первополосного анонса! А это значит, что на титуле не будет ее имени – раз, и за «бомбу» она получит гонорар вдвое меньший, чем ожидала, – два.

– Ну Дуговская, ну блядь тупая, ну я тебе устрою! – шипела Уля, спускаясь на первый этаж, где для курильщиков была выделена крошечная каморка.

Габаритов неоднократно объявлял войну «рабам никотина», грозя лишить тех, кого заметит с сигаретой, половины зарплаты, не оплачивать им больничные, урезать отпуск. Было время, он даже заставлял сотрудников службы безопасности обшаривать окрестные кусты в поисках нарушителей запрета, но ряды курильщиков, вместо того чтобы сокращаться, прирастали все новыми и новыми членами. И тогда Габаритов распорядился выделить «смертничкам» кладовку, в которой до этого хранились ополовиненные мешки с цементом, прокисшие половые тряпки, сломанные швабры и ведра без дужек. Но заносить туда табуретки и стулья категорически запретил, справедливо рассчитав, что стоя курильщик потратит на сигарету гораздо меньше времени, чем сидя. Единоличный владелец «Бытия», он же генеральный директор, он же главный редактор, Габаритов не мог позволить, чтобы сотрудники расходовали принадлежащее ему время на личные нужды. Только этим, а вовсе не заботой о здоровье «рабов» были продиктованы и антиникотиновые кампании, и организация доставки горячих обедов из расположенной на соседней улице захудалой столовки. Стоимость съеденных журналистами блюд вносилась в индивидуальные карточки, а получившаяся в конце месяца сумма вычиталась из зарплаты.

Поначалу народ сервису обрадовался, но когда выяснилось, что за сомнительное содержимое судков надо платить деньги, которых хватило бы на обед в средней руки ресторане, начал от удовольствия отказываться. Месяца через три оказалось, что услугами доставки «по-домашнему вкусных обедов» пользуются только охранники, которым все равно, что есть, и тихие, безответные корректоры, пуще смерти страшащиеся прогневить босса-благодетеля отказом от его милости. Столовке стало невыгодно гонять машину с десятью судками, о чем она оповестила главу фирмы. Габаритов, обозвав журналистов «неблагодарными жмотами», расторг с точкой общепита договор. А коллективу объявил, что отныне никаких отлучек за пирожками не потерпит: «Хотите жрать – носите с собой из дома!»

Сам Алиджан Абдуллаевич питался исключительно блюдами из дорогих ресторанов, аккуратно чередуя кухни: в понедельник он употреблял японские кушанья (надо было разгрузить организм после воскресных обжираловок), во вторник – итальянские, в среду – узбекские, в четверг – армянские, пятница была отдана деликатесам из рыбы. Чаще на обед он выезжал в сопровождении пары охранников, которые в ожидании, пока шеф съест пять-шесть блюд, жевали в машине слоеные пирожки, похожие по вкусу на целлофановые пакеты. Но иногда, когда Габаритову было лень подниматься из сработанного по индивидуальным лекалам кресла, он через секретаря заказывал кулинарные изыски прямо на рабочее место. И тогда в течение получаса по редакции раздавалось сопенье и чавканье. Манкируя такими глупостями, как приличные манеры, он мог даже похрюкивать, а насытившись, с наслаждением срыгнуть скопившийся в желудке воздух.

Остатки барского обеда секретарша убирала в стоящий в холле холодильник. Агрегат предназначался для общего пользования, и к вечеру на тарелках ничего не оставалось. Открывая дверцу, чтобы достать принесенное с утра молоко или сок, журналисты, фотокоры, охранники, воровато озираясь, угощались суши, долма или кусочком рыбы в кляре. Пару раз Габаритов заставал подчиненных за этим постыдным занятием. Те смущались, давились, кашляли, а Алиджан Абдуллаевич, изобразив на лице снисходительную улыбку, барственным жестом хлопал воришку по плечу: дескать, доедай, все равно выбрасывать.

Но вернемся в курилку, куда минуту назад влетела разъяренная Уля. Там уже дымил сигаретой один из фотокоров Алексей Тюрин.

– Нет, ты представляешь, – дала волю чувствам Асеева, – эта сучара Дуговская опять влезла со своим обгрызенным хером!

– Да ладно тебе, все же лучше, чем очередной «херувим», – криво улыбнулся Тюрин. – Пусть народ повеселится, а то в газете одни трупы. Причем, заметь, «Бытие» отдает предпочтение трупам детским: чем младше погибший ребятеночек, тем лучше. Распишем подробненько, вкусненько, как мальчонку мать голодом до состояния скелета довела или как девчоночку маньяк изнасиловал, а потом утопил, – и тут же заголовочек вместе со слезой из себя выжмем: «Страдания херувима», «Боль херувима». Ты возьми подшивку и посчитай, сколько этих «херувимов» у нас за месяц было: «Херувимы в огне», «Херувимы озера», «Слезы херувима», «Муки херувима». Повеситься можно! Недаром у нас тираж падает – читать такое из номера в номер могут только какие-нибудь извращенцы с крайней степенью олигофрении!

– Ну раз ты такой весь из себя правильный, чего ж не пойдешь в «Известия» или «Новую газету»? – презрительно скривила морковного цвета губки Асеева. – Там все исключительно целомудренно и с искренней болью за Россию, за народ, за страдающих детишек.

– Да я в конце концов и уйду, наверное. Надоело здесь до сблева.

– Никуда ты не уйдешь, пока тебя отсюда не выпиннут, – злорадно констатировала Уля. – В твоих интеллигентных «Известиях» платят в три раза меньше! А потому ты будешь бегать по всяким моргам и больницам, по светским тусовкам, как вспотевшая мышь, и щелкать, щелкать, щелкать… И гундеть про «надоело» будешь только здесь, мне, которая, ты знаешь, тебя не заложит, ну, может, поканючишь еще, уткнувшись ночью в потную, вонючую подмышку своей жены.

– Че-е-его ты сказала?!

Уля вздрогнула. Хамоватый, но в общем-то неагрессивный Тюрин шел на нее, бешено вращая вмиг налившимися кровью глазами. Редакторша попятилась к двери и больно ударилась локтем о косяк:

– Уй-я!!! Твою мать!

– Так тебе и надо, – спокойно, будто и не был мгновение назад похож на разъяренного быка, обронил Тюрин. – Если твой грязный язык еще раз повернется… Ты моей жены ногтя не стоишь.

Смачно сплюнув Уле прямо под ноги (сгусток коричневой от табака слюны упал в сантиметре от носка купленной в Париже туфли), Тюрин открыл дверь и нос к носу столкнулся с Дуговской.

– О-о-о! Еще одна гадюка. – Алексей дурашливо шаркнул. – Входите, входите, ваша соседка по террариуму вас просто заждалась.

– Чего это он? – растерянно уставилась на «врагиню» Дуговская.

– Ничего. У жены, наверное, вчера голова болела, порцию свою не получил…

– А-а-а… А ты чего такая? Тоже порцию не получила? – беззлобно поинтересовалась Дуговская. Римма, когда ей удавалось умыть отдел светской хроники, на пару послепланерочных часов обычно погружалась в состояние благостности и всепрощения.

– Не твое, сука, дело!!! – резко бросив вперед голову (ну точь-в-точь змея перед прыжком), заорала, брызгая слюной, Асеева. – Забила номер херней и рада? Ха-ха-ха! А ведь и правда херней, и в прямом, и в переносном смысле.

Благостность с Дуговской как ветром сдуло:

– Это я сука?! Да это ты, подстилка дешевая, под любого педарюгу ляжешь, лишь бы он тебе какую-нибудь сплетню светскую слил или не вопил на всех углах: «Вранье!» – когда ты очередную сочинялку в газету вотрешь!

– Не твое собачье дело, как я информацию добываю, поняла? В сто раз больше тебя «бомб» таскаю, причем сумасшедших денег на агентуру, как ты, у шефа не вытягиваю!

– А, так это он тебе за моральный и физический ущерб зарплату в пять тысяч баксов платит? Чтоб было на что презервативы купить, от сифилиса с гонореей полечиться!

– Наконец-то призналась, что тебе моя зар­плата покоя не дает! Или ты от зависти дохнешь, что я со звездами тусуюсь, а ты со своими вонючими ментами и санитарами из морга? Мотай отсюда назад в свой кишлак, и без тебя в Москве вони от черножопых – продохнуть невоз…

Договорить Уля не успела. Дверь в курилку резко распахнулась – на пороге стоял Габаритов.

– Дуговская, на рабочее место! Рысью! А ты, – шеф ткнул в Улю пальцем, – за мной!

Асеева плелась за боссом, проклиная себя за длинный и зачастую совершенно не контролируемый мозгами язык. «Сейчас опять будет орать, – вздохнула про себя светская хроникерша. – Может, попытаться сразу перевести разговор в конструктивное русло? Например, предложить оставить тему про Махалова для следующего номера, чтоб с анонсом на первую. Габаритов же сам на планерке сказал, что Антон – мега… Нет, пожалуй, не стоит. Получится, что я права качаю, а босс сейчас в ярости… Интересно, а что он успел подслушать? Про «черножопых» уж точно…»

Габаритов сел за свой стол и, не мигая, уставился Уле куда-то в область пупка. Асеева машинально глянула вниз. Из-под короткой и узкой кофтенки виднелся ее рыхловатый живот с пирсинговой сережкой в виде веточки черемухи (цветочки – маленькие бриллиантики, а единственный листик – изумрудик). Подняла глаза выше, заглянула в декольте. Все в порядке: верхняя пуговица кофточки расстегнута, роскошный бюстик выглядывает на два пальца. Ничего предосудительного, она всегда так носит, считает, очень сексуально.

А босс все молчал.

Когда гробовое молчание стало невыносимым и от напряжения Асеева готова была ляпнуть что угодно, ну хоть про погоду за окном или что у шефа в кабинете секретарша давно цветы не поливала, Габаритов заговорил:

– Ты, Асеева, у нас что закончила?

От неожиданности Уля даже не поняла вопроса.

– Я что… Что я сделала?

– Закончила ты у нас что, спрашиваю…

– Так вы же знаете, Алиджан Абдуллаевич… Школу среднюю… Без троек. С пятерками и четверками…

– А папа с мамой у тебя кто? Известные, наверное, во всей России люди? Папа – политик или олигарх, а мама художница? Или поэтесса? – миролюбиво продолжал шеф.

Уля вконец растерялась. Чего он спрашивает: знает ведь ее биографию, как свою собственную. Но все же ответила:

– Папа был инженером, но пять лет назад его сократили, теперь дома сидит, пенсии дожидается, а мама уборщицей в Доме культуры работает.

– Ну хоть школа-то, которую ты на четверки-пятерки закончила, не простая, а какой-нибудь колледж при Сорбонне или Кембридже? – не унимался босс.

А Уля все никак не могла взять в толк, куда он клонит.

– Да нет, обычная школа у нас, в Завилюйске.

– Значит, папа с мамой у тебя простые работяги, а за плечами обычная школа в замухрайском Зафиздюйске – и все? – делано удивился Габаритов.

– Ну еще два курса заочно в полиграфиче­ском проучилась, но вы же сами сказали, что отпускать меня на сессию два раза в год – слишком жирно…

– Так, значит, это я виноват, что ты такая безмозглая идиотка?!! – сорвался на визг Габаритов.

– А что я такого…

– А такого, что никто не позволял тебе, шлюхе из Зафиздюйска, оскорблять людей другой национальности! Корчишь из себя столичную штучку, а сама только вчера в резиновых галошах в деревянный нужник через весь двор срать бегала!

– У нас в Завилюйске квартира с удобствами, – зачем-то уточнила Уля.

– Да ты что?! Может, у вас там еще и библиотека есть?

– Есть.

– Ну так вот: сейчас ты собираешь свои манатки и катишься в Зафиздюйск читать в библиотеке Толстого и Горького с Чеховым, будешь учиться у них широте взглядов и уважению к другим людям. Вон отсюда!

Уля не спеша развернулась и пошла в свой кабинет. Там она села за стол и лениво подумала: «Ну и что ты, Асеева, теперь будешь делать?» Переживать, корить себя сил не оставалось – большую их часть она истратила на утренней летучке, а остаток израсходовала на перепалку с Дуговской.

«А может, и вправду бросить тут все, послать Габаритова и уехать в Завилюйск: пойду там работать в местную газету, научу их настоящей журналистике, и уж там-то никто меня оскорблять не будет, наоборот, станут на руках носить, пылинки сдувать», – пришла в голову Ули шальная мысль.

Как пришла, так и ушла. Зачем заниматься самообманом? Из Москвы она не уедет, даже если ей скажут: в глухой провинции ты проживешь сто лет, а в столице не дотянешь и до сорока. За пять лет Москва с ее ночными тусовками, бутиками, ресторанами стала единственно возможной средой обитания для девочки с периферии Ули Асеевой.

Пойти покаяться, что ли? Сказать, что ляпнула, не подумав, и уж ни в коем случае не хотела оскорбить его, Алиджана Абдуллаевича, который, как известно, родился в маленьком горном селении, в семье пастуха и доярки. Насвистеть, что, как и любимый шеф, она гордится своими рабоче-крестьянскими корнями. А за «черножопого» извиняться или нет? А вдруг он этого не слышал? Тогда себя, идиотку, только еще больше подставишь…

– Да не пойду я никуда! – зло прошептала Уля. – Хрен он меня уволит! И так в газете работать некому: вон уже с улицы первых попавшихся берет, а тех, кого когда-то выгнал или сами от его самодурства сбежали, уговаривает вернуться, сумасшедшие зарплаты предлагает…

Окончательно успокоившись, Уля поправила макияж, взяла сумочку и, фальшиво напевая песенку из репертуара Вити Силана, направилась к выходу. По пути заглянула за перегородку, где сидели ее подчиненные: Алевтина Белова и Галя Сомова. Вид у обеих был испуганный. Адресованный их начальнице вопль Габаритова: «Вон отсюда!» – слышала вся редакция.

– Кто будет спрашивать: я у Хиткорова на съемках нового клипа, – оповестила корреспонденток Асеева.

Те смотрели на нее, не мигая и приоткрыв рты.

– Чего уставились? Пашите, дармоедки! Приеду – прочитаю вашу бредятину.

Слова «дармоедки» и «бредятина» несказанно воодушевили Алю с Галей, и они тут же со скоростью звука принялись стучать по клавиатурам. Раз Асеева командует, да еще и употребляя заимствованные из лексикона Габаритова определения, значит, все в порядке, все идет своим чередом, а устроенная главным боссом шефине выволочка – не больше чем очередная профилактическая промывка мозгов.

«Милые бранятся, только тешатся», – переглянулись между собой Аля с Галей. Дождались, когда стихнут Улины шаги по коридору, вытащили из сумочек сигареты и отправились в курилку. Они не то что любили Улю и боялись потерять ее в виде начальницы, нет. Они ее ненавидели. За хамство, высокомерие, обыкновение собственные проколы сваливать на их бедные головы, за манеру, пригласив посидеть в кафе, никогда не платить даже за себя. Да мало ли… Но к выходкам Асеевой они уже привыкли, приноровились, знали, как обмануть, как вывернуться. Придет кто-то другой, начнет набирать очки, выслуживаясь перед начальством. Он или она будет набирать очки, а жопы, извините за выражение, будут трещать у подчиненных.

Приняв картинную позу – вытянутая вверх рука опирается о косяк, ноги скрещены, – Уля замерла в дверях фотоотдела. Пару секунд позволила себе покайфовать от реакции на ее прелести мальчишки-стажера. «Сейчас его серые глазенки мне прямо между грудей закатят­ся», – довольно ухмыльнулась про себя Уля и величаво повернула голову влево, где за ноутбуком сидел Робеспьер Булкин, гениальный папарацци и неизменный соратник Асеевой по загранкомандировкам.

– Ро-о-обик, ну долго я буду тебя ждать? – капризно протянула Уля. – Поехали уже!

– Мне еще десять минут надо, – не отрываясь от монитора, где мелькали кадры с костлявыми девицами в нижнем белье, ответил Робик. – Сейчас фотки со вчерашнего дефиле на верстку сброшу… Блин, ни одной симпатичной модельки, только крокодилы, а шеф велел на седьмую полосу красотку отобрать, чтоб крупняк поставить.

– Как на седьмую? – изумилась Уля. – У нас же там всегда телки топлес и в развратных позах, а эти все в лифчиках…

– Вот и я о том же. Только что делать, если баб с голыми сиськами в запасе больше нет.

– А куда ж они делись-то? Недавно Сеня Плотников шефу клялся, что фотографы их пачками несут.

– Это месяц назад было. Было и сплыло. Габаритову не понравилось несколько телок, которые уже прошли в номерах. Сказал, что на таких шлюх с уродливыми мордами и фигурами ни у одного нормального мужика не поднимется, и приказал не платить фотографам, которые эти снимки принесли. А те бунт устроили: раз взяли фотки, да еще и опубликовали, платите по полной. В общем, правильно возбухли-то… Но босс уперся: «За этих костлявых шлюх – ни рубля!» А у фотосъемщиков, которые на ню специализируются, что-то вроде профсоюза: решили, блин, все, как один, с «Бытием» не сотрудничать.

– Ну и чего теперь делать? Может, вообще от голых баб отказаться?

– Да ты что?! Они ж нам половину тиража делают!

– Ну скажешь тоже, половину, – обиженно поджала губки Уля.

– Да точно тебе говорю! У нас же в читателях кто? Психи, которые от уродств кайф ловят: культи всякие порассматривать любят, язвы, рубцы от ожогов, скальпированные черепа. Таким еще почитать, как собака бабу трахала, а муж их застал, – и вообще полная нирвана. А вторая категория – сексуально неудовлетворенные граждане. Для мужиков-онанистов у нас – шлюха на седьмой, для баб-самотрахальщиц – сопливые письма, которые якобы пишут читательницы, а на самом деле с неимоверной скоростью – прямо как крольчиха – плодит Дашка Пещерская.

– Ты хочешь сказать, что и я со своими звездами на этих извращенцев-онанистов работаю?

Уля почувствовала, что где-то в области желудка поднимается горячая, жгучая волна.

– А почему нет? – продолжая щелкать мышкой, спокойно ответил Робик. – Кто-то дрочит на портрет красотки с седьмой, а кто-то – на твоих Витю Силана, Толю Баксова и Пепиту с Аней Фристи.

– Сволочь!!! Скотина!!!

Уля подлетела к Робику, вцепилась ему в длинные русые волосы и начала трепать.

Ошалевший Робик попытался вразумить разъяренную Асееву словами:

– Ну ты, курица, отстань! Больно же!

Но Уля не унималась – ее длинные наращенные ногти больно царапали кожу. И тогда спортивный Робик, резко развернувшись, несильно, но ощутимо врезал коллеге кулаком в солнечное сплетение.

Асеева охнула, отпустила Робикову гриву и согнулась пополам. От боли у нее перехватило дыхание, на глазах выступили слезы.

– Ну ладно, я готов, поехали к твоему Хиткорову, – как ни в чем не бывало позвал Асееву Робик, перекидывая через плечо ремень кофра.

– Ну ты у меня это еще попомнишь, – прерывающимся голосом пообещала Асеева и кинула полный ненависти взгляд на ставшего свидетелем ее унижения стажера.

«Тебе тут точно не работать, пиздюк!» – пообещала мальчишке про себя Асеева и поплелась за Булкиным. Выйдя через черный ход в редакционный двор, служивший также и автостоянкой для машин «Бытия», Уля с Робиком наткнулись на Дуговскую и Кирсанова. Стоя друг от друга на расстоянии вытянутого пальца, они о чем-то негромко переговаривались. Заметив коллег, Лева сделал шаг назад. Не шарахнулся, засуетившись, а неспешно перенес назад сначала одну, потом вторую ногу в дорогих, идеально начищенных ботинках. Будто танцевальное па продемонстрировал.

– Блин, скоро прямо на рабочем месте трахаться начнут, – проворчала Уля, забираясь на заднее сиденье.

– А тебе-то что? Завидуешь? – поинтересовался Робик, устраиваясь рядом.

– Кому? – дернула плечом редакторша. – Римке, что ли? Да на фиг мне нужен такой, как Лева! Ни денег, ни положения, а убойные перспективы, которых он у нас уже полтора года дожидается, по-прежнему брезжут на далеком горизонте.

– Да завидуешь, завидуешь, – поддразнил Улю Робик. – Потому что у Римки с Левой все по-серьезному.

– Фьюи-ить! – презрительно присвистнула Асеева. – Ты их еще с Ромео и Джульеттой сравни! Римке тридцать два, еще пару лет – и никто в ее сторону даже не посмотрит, вот и пытается мужика захомутать. А Кирсанов – парень не промах: плохо, что ли, когда «станок» под боком…

– Сказать, почему ты злишься? Потому что у тебя, кроме Свисткова, ни с кем ничего по-настоящему не было. Так, паскудство одно.

Асеева отвечать не стала. Набычившись, выдержала довольно длинную паузу, а потом ехидно поинтересовалась:

– А ты не боишься, Робик, что я о твоих взглядах на родную газету с Алиджаном поделюсь?

– А чего мне бояться? – вскинул брови Булкин. – Он и сам точно так же думает. Габаритов – бизнесмен, и ему все равно, на чем бабки делать: на разведении земляных червей для рыбалки или на психах, по которым Ганнушкина плачет. Изобрети сейчас кто-нибудь способ, чтоб из говна золото добывать, он бы все отстойники в Москве, а то и в России, скупил и сам бы ездил по регионам, проверяя качество дерьма.

– Не-е, сам бы не ездил, – неожиданно для самой себя поддержала Робика Уля. – Очень надо ему собственными руками говно разгребать. Он бы нас туда посылал, а наши отчеты с мест в резиновых перчатках проверял и при этом брезгливо принюхивался: воняет – не воняет.

– Это ты права. А мы бы что? Мы бы ездили – да, Асеева? Какая нам разница, в каком виде себя продавать: журналистов, фотокоров или говнокопателей, только б платили нормально…

– Это ты бы для такой роли идеально подошел, а меня увольте, – сморщилась Уля.

– А-а-а, ну да, ну да. Ты же у нас леди, к тому же светская почти что львица… Простите, сударыня, дурака темного. – Робик дурашливо поклонился.

– Отстань, а? – устало и незлобиво попросила Уля. – И без тебя блевать хочется.

– Чего, опять с Габиком поцапалась?

– Ну его в жопу, достал уже.

– Ты это… – Робик тронул Улю за рукав и выразительно показал глазами на затылок водителя, за все время не проронившего ни слова и, казалось, полностью сосредоточившегося на дороге. – Конфетку хочешь?

– Не-а, – отказалась Уля и сделала вид, что ищет какой-то номер в сотовом телефоне.

Намек Робика она просекла сразу. В редакции с недавних пор процветало наушничество, всячески культивируемое Габаритовым. И кое-кто – вот сволочи! – зарабатывал на этом нехилые дивиденды в виде «душевного расположения» босса или даже пары зеленых купюр, если информация о неблагонадежности того или иного работничка оказывалась особенно ценной и полезной. Поэтому вести искренние беседы на темы газеты, обстановки в редакции, истеричности Габаритова Уля позволяла себе только в очень узком кругу – с людьми, в которых была уверена, как… ну, скажем, в своей маме. В том, что и она пересказывает боссу разговоры в курилке ради каких-то благ и привилегий, Асеева не призналась бы даже самой себе. Ее «доклады» продиктованы исключительно заботой о безопасности фирмы, стремлением не пропустить в ряды «Бытия» идеологических врагов…

Клип

Остаток пути до места, где Хиткоров снимал клип на песню «Дырявый зонт», проехали в молчании. Для съемок был зафрахтован ночной клуб из разряда 3*** в паре километров от МКАДа. По нынешним хиткоровским доходам и это накладно. Но клипмейкера пригласили из лучших – Стаса Ширяева. Просекли, значит, что из такого бреда, как новая Федина песнюшка, только супермастер может что-то удобоваримое сляпать. В том, что громко именовалось балладой, рассказывалось о бесстрашном благородном рыцаре, который готов оградить даму от напастей даже при отсутствии шпаги, с одним сломанным зонтом. Вчерашний король отечественной эстрады Хиткоров нынче был под стать и этому занюханному ночному клубу, и песнюшке с убогим текстом и трехаккордовой мелодией, и главному «герою» «шлягера» – пришедшему в негодность зонту. После того как жена-бизнесменша застала его в постели с симпатичным пареньком и разбитной девицей (как они одновременно оказались в его койке, Федя и сам сказать не мог) и подала на развод, слава «мега-звезды» отечественной эстрады пошла на убыль. Сейчас он пребывал во втором, а то и третьем эшелоне, но пока Хиткоров судорожно бултыхался, удерживаясь за край больших сцен, он оставался объектом Улиного внимания. Вот окончательно свалится в оркестровую яму или куда пониже – тогда «до свиданья». Асеева даже на его телефонные звонки отвечать не станет – а чего тратить свое драгоценное время на отработанный материал?

– О-о-о, кого я вижу! – поднялся навстречу Уле вчерашний король всех концертов и забойных элитных вечеринок. – Уленька! Господа, позвольте представить: самая охренительная журналистка Москвы и Московской области!

Никто из «господ» даже не привстал, хотя – отметила про себя Уля – могли бы из вежливости и подойти, поздороваться. Большинство из тех, кто собрался на импровизированной съемочной площадке, Асееву знали. И особого почтения ни к ней, ни к ее ремеслу и уж тем более к представляемому ею изданию не испытывали. Потому отделались кривыми улыбочками и процеженным сквозь зубы: «Здрасссте».

Двухметровый Хиткоров нагнулся, смачно расцеловал Асееву в обе щеки и, кокетливо повертев указательным пальцем возле носа журналистки, с укоризной заметил:

– Что-то давно твоя газетка про Хиткорова ничего не писала! Про Толю Баксова чуть не в каждом номере, а про меня – ни гугу. Это для «Бытия» большое упущение. Я слышал, вы и так читателей теряете, а без Федора Хиткорова они вообще от вас все разбегутся.

– Ничего мы не теряем, – нахмурилась Уля. – Это все сплетни конкурентов. Нарочно распускают, чтоб рекламодателей отбить.

– Да ладно тебе, это ж я просто так. Ну завтра-то про меня уж обязательно статейка выйдет? Хочу, чтоб на две страницы и с портретом на первой.

– Не получится, – пробурчала Уля.

– Почему? – искренне изумился никак не согласный с падением своей популярности Хиткоров.

– А о чем писать-то? – вскинула на экс-звезду глаза Уля.

– Да вот о клипе, который мы сейчас снимаем, о том, какая классная песня, хит настоящий. Об альбоме, я его прямо с завтрашнего дня записывать буду.

– Ну и кому это интересно? Ты ж знаешь, Федя, чтоб на первую полосу попасть, скандал нужен. А о клипе… ну так, заметулька в колонку. Без фотографий.

– Ну давай придумаем скандал! Только добрый скандал, мне сейчас дурная слава не нужна. Ну, например, я дал пощечину подонку, который при мне оскорбил женщину.

– Нет, Федя, при твоей репутации защита женщин и животных не проканает.

– А-а-а, ты об этом, то есть об этой… Да забыли уже все.

– Все равно не пойдет.

– Федя, мы сегодня будем работать или как? – подал голос Стас Ширяев.

Клипмейкер поднялся с ободранного деревянного стула и, кинув окурок на пол, направился к Хиткорову с Улей.

– Ты не видишь, я с прессой общаюсь, – вытаращил на него и без того выпуклые, как у рыбы, глаза Хиткоров. – Между прочим, пиар твоему будущему клипу организовываю…

– Чего ты делаешь?

– Ну организую. Ты что, будешь меня еще русскому языку учить?

– Да я не о твоем косноязычии, а о том, что мне на этот пиар-писсуар глубоко плевать. Это тебе он, как никогда, сейчас нужен. Вот ты и крутись – только не здесь, а в другом месте и в другое время. Я у тебя не повременно работаю, и в моих интересах закончить эту тягомотину как можно быстрее.

Еще полгода назад Хиткоров такого хам­ства не потерпел бы, да никто и не позволил бы себе так с ним разговаривать. Но сейчас другое дело. Придется и терпеть, и просить.

– Ну еще пару минут, Стас. – Хиткоров заискивающе поглядел Ширяеву в глаза. – Сейчас мы только скандальчик с Улей придумаем. Тако-о-ой маленький скандальеро!

– Да я тебе прям с ходу могу предложить одну идею, – материализовался рядом с Федором и Улей какой-то хлыщ из ширяевской команды: то ли осветитель, то ли помощник администратора. – Пусть «Бытие» напишет, что Хиткоров насц… простите, барышня, я оговорился… пописал в карман своему продюсеру. Или лучше Толе Баксову.

Шутка получилась так себе, но на площадке заржали. Хиткоров застыл на месте, и даже сквозь толстый слой грима стало видно, как он побелел.

– Вы, пидоры гнойные, недоумки, пальцем деланные, над кем ржете?! – бешено вращая глазами, прохрипел Федя. – Над Хиткоровым?!! Да вы все носки мои грязные нюхать недостойны, толчок мой драить… Вы рабы, которые за мои деньги готовы на брюхе ползать и с ботинок пыль слизывать! Вы рабы, а я царь! Царь я, понятно вам, говноеды! Царь!!!

Ширяев за истерикой Хиткорова наблюдал с выражением смертельной скуки на лице. За время сотрудничества с «королем» эстрады он повидал в его исполнении и не такое. Но если раньше, внутренне морщась, терпел, старался перевести все в шутку, то теперь… Что позволено Юпитеру, не позволено быку.

– Значит, так, ваше величество, – дождавшись, когда «царь» перестанет топать ногами и визжать, спокойно объявил Ширяев. – Мы отсюда сейчас уходим. Насовсем. Пусть твой клип снимает кто другой, только не я и мои ребята. Аванс, что ты нам заплатил, мы не вернем, потому как потратили на тебя, мудака, почти целый день. Десятисекундный кусок, что успели снять, можем, если хочешь, отдать. Все. Гуд бай!

Ширяевские ребята принялись споро собирать аппаратуру: чехлить камеры, микрофоны, снимать свет, сматывать шнуры. Хиткоров растерянно топтался на месте и как заведенный повторял:

– Куда это он? Куда это вы? А клип?

Ответом его никто не удостоил. Проходя мимо «царя» к припаркованным у входа в «ночник» машинам, ни один из ширяевцев даже головы в его сторону не повернул.

– Ну ладно, Федя, нам тоже пора, – тронула Хиткорова за рукав Уля.

– Постой! Но мы же с тобой еще ничего не придумали…

И тут Улю озарило:

– А хочешь, я вот этот твой скандал с Ширяевым обрисую!

– Ты совсем охренела? – охнул Хиткоров. – Стас меня и без того среди своих ославит, чтоб никто больше не работал! А в тусовке Хиткорова уже знаешь как зовут? Феклой-истеричкой!

– Да-а? А я не знала. – Глазки Ули плотоядно блеснули.

От Хиткорова эта «стойка терьера» не укрылась:

– Ты что, тоже из меня кусок дерьма сделать хочешь? На костях потоптаться? Да ты за счет меня себе карьеру в своей поганой газетенке сделала! Я это, я тебе и сплетни про других сливал, и про себя всякую мутотень писать разрешал! Ты вспомни, вспомни, как по Эмиратам за мной, как собачонка моталась, потому что я тебе намекнул, что мы там с женой будем годовщину свадьбы отмечать! Звонила, умоляла: «Феденька, миленький, что хочешь для тебя сделаю, только скажи, где вы остановились! Меня ж за впустую истраченные командировочные шеф изнасилует в извращенной форме!» Забыла? А теперь, значит, когда у меня временные трудности, решила, как все шакалы, кусочек оторвать – и в кусты?

– Да ты еще, Федя, вроде не падаль, то есть не труп, чтоб тобой шакалы питались, – скривила губы в злой ухмылке Уля. И тут же смягчилась: – Ну ладно, не хочешь, чтоб в «Бытие» было про сегодняшний скандал, не буду. Хотя можно б было написать, что все произошло на почве творческих разногласий, а уж потом вы стали друг друга педарюгами обзывать.

– Уленька, умоляю…

– Да, ладно, ладно, сказала же, что не буду.

– А поедем в «Пушкин»? Пообедаем, поболтаем, – засуетился Федя.

Асеева на мгновение задумалась. Возвращаться сейчас в редакцию не хотелось да и не имело смысла. Самой сдавать в номер ей было нечего, за Алькой и Галькой править не надо, а вот за стажерами – сладкой парочкой Стасиком и Яриком – нужен глаз да глаз.

По-прежнему не отвечая Хиткорову ни «да» ни «нет», она набрала номер Алевтины:

– Я тут задерживаюсь, прочитай, что там эти юные пиздюки сдают, свое и Галькино можешь прямо на верстку кинуть. Я тебе доверяю.

Фраза «Я тебе доверяю» тоже была из репертуара Габаритова и должна была вызвать в душе Алевтины взрыв восторга, а в мозгах – цунами энтузиазма.

– Робик, – хлопнув крышкой телефона, обратилась Асеева к фотокору, стоявшему неподалеку с физиономией Пьеро, только что испробовавшего плети Карабаса-Барабаса, – езжай в редакцию, я сегодня уже, наверное, там не появлюсь. Спросят, скажешь, скандал с Хиткоровым раскручиваю.

По дороге в ресторан «Пушкин», куда Уля с Федей отправились на хиткоровском белом «мерсе» (оба сели сзади, за рулем – бык-телохранитель, теперь, в связи с сокращением штатов, еще и выполнявший роль водителя), «царь» снова ударился в воспоминания:

– А помнишь, когда ты только в Москву приехала и в светской хронике работать начинала, в чем ходила-то? Мы в тусовке усцывались над твоими нарядами. Холщовые штаны на заднице мешком висят, кофтюлька какая-то вязаная, у бабульки на обочине купленная…

– Это ты меня с кем-то путаешь, не было такого… – хмуро прервала его Уля.

– Как не было? Было! Да и с кем тебя спутать можно – с таким-то буфером! – С этими словами Хиткоров игриво ущипнул соседку за грудь.

– Ты офигел, да?! – вскинулась Асеева. – Чего себе позволяешь?

– А раньше тебе нравилось, когда я тебя тискал. Повизгивала от удовольствия, – злорадно заметил Хиткоров. – Или не нравилось, но надо было себе дорогу в тусовку пробивать?

– Нравилось – не нравилось, какое твое дело? Давай лучше решать, будем чего-нибудь про тебя в газету ставить или нет.

– А давай напишем, что у меня кольцо с сапфиром украли! Ну то, что мне Жанна на десятилетие свадьбы подарила. Помнишь, как вы его тогда расписали: и камень уникальный, и белое золото такой пробы, какой в природе не бывает, и стоит миллион баксов. Три номера подряд перстенек и так и сяк крутили.

Уле стало неловко – и за просительный тон, и за заискивающий взгляд некогда всемогущего Федора Хиткорова.

– А где он на самом деле, перстень этот?

– Да я его еще в прошлом году в казино проиграл.

– А с тобой там кто-то был? Я имею в виду из тусовки… Ну кто заложить может, что его у тебя не украли, а ты его сам спустил?

– Да была какая-то шантрапа, но они будут молчать в тряпочку.

– Смотри, если кто вякнет, что «Бытие» наврало, сам виноват будешь.

– Да не вякнет никто.

В «Пушкине» Хиткоров демонстрировал чудеса не свойственной для него щедрости: заказал королевские креветки в кляре, карпаччо из осетра, запеченные устрицы и фирменное блюдо «Филе телятины» под соусом «Порто». В винную карту даже не заглянул, с ходу приказав принести «Пюлиньи Монраше» 1982 года.

– А ты знаешь, что за вино мы сейчас будем пить? – развалившись в кресле, поинтересовался у Ули Хиткоров. – «Пюлиньи Монраше» – любимое вино Александра Дюма.

От недавней растерянности не осталось и следа. Федя опять был «хозяином мира», пригласившим отобедать за царским столом аппетитненькую плебейку. Улю это нарочитое бар­ство начинало бесить.

– Какого из них – отца или сына?

– Чего? – не понял Федя.

– Ну ты говоришь: «Любимое вино Александра Дюма». А их двое было – отец и сын. Кто из них это вино-то любил?

Федя наморщил лоб. Откуда он знает кто. Слышал где-то, запомнил и с тех пор, когда заказывает «Пюлиньи…», всем про это говорит. И никто никогда не уточнял ни про папу, ни про сына.

– Оба, наверное, любили, – нашелся наконец Хиткоров.

Обед прошел скучно. Пару раз к Хиткорову подскакивали какие-то прыщавые мальчики и, вертя тощими задами, говорили о безмерной любви к его творчеству, о гениальном вкусе кумира «в смысле репертуара и одежды», просили автограф. Федя кривил недовольную гримасу: мол, достали эти фанаты, но Уля видела, что его буквально распирает от гордости и самодовольства.

Когда ждали кофе, Уля позвонила Юрику:

– Давай подъезжай к «Пушкину».

Попрощалась с Хиткоровым не то чтобы сухо, но без долгих демонстративных чмоканий и обжиманий. Это раньше, когда еще только пробивала себе грудью дорожку в полусвет, Асеевой надо было, чтобы «пиплы» – посетители ресторанов, клубов, покупатели в дорогих бутиках и обслуга всех этих заведений – видели: симпатичную журналисточку звезды держат за свою…

«Заказ»

Пока Уля обедала в «Пушкине», Дуговской позвонил один из ментовских агентов. Поговорив с ним, Римма, сверкая глазами, влетела в кабинет Габаритова. Тот, по обыкновению, лазал по порносайтам.

– Алиджан… Абдуллаевич, – захлебываясь от возбуждения, зачастила Римма, – мне сейчас позвонил агент из отделения. Задержали «Мисс Россию», она «заказала» киллеру своего любовника-министра. Вот!

– Немедленно выезжай на место! – подскочил в кресле Габаритов. – И крути по полной! Будем ставить на место Ротяну.

– Нет, Ротяну снимать нельзя! Я, как вы велели, там такого накрутила! Номер завтра расхватают. Давайте на место Махалова, там наверняка фигня полная.

– Ладно. Махалов подождет. Тем более Асеева обещала эротичные фотки, но пока еще не сдала.

Римма хотела напомнить шефу, что сегодня он в очередной раз выгнал Асееву с работы, но прикусила язык. Может, они уже помирились, а босс не любит, когда его тычут носом в «непоследовательность решений».

– Да, Алиджан Абдуллаевич, агент за информацию пятьсот баксов просит, – уже на пороге вспомнила Римма.

– Ну так разметь ему, в конце месяца получит.

– Нет, он прямо сейчас хочет.

– Ладно, сейчас дам. – Габаритов открыл ящик стола и вытащил из пачки несколько зеленых купюр.

К вечеру выяснилось, что «заказчица» вовсе не «Мисс Россия» и даже не «Мисс Москва», а вице-мисс какого-то подмосковного городишки, а ее жертве до министерского портфеля, как воющей на луну собаке до этого ночного светила, – «заказанный» трудится в одном из министерств то ли референтом, то ли консультантом. Но машина была уже запущена, деньги менту проплачены, заплаканная белокурая красотка через прутья решетки «обезьянника» сфотографирована. То, что вина «заказчицы» не доказана ни судом, ни следствием, ни даже «железными» оперативными данными, никого не волновало.

– Заголовок даем такой, – выслушав рассказ об истинном положении дел, скомандовал Габаритов, – «Вице-мисс «заказала» члена правительства». Хорошо разбивается на две строки:

Вице-мисс «заказала»

члена правительства

Рядом фотку этой девчонки покрупнее. Снимок не очень, но тяните его, пока не поплывет. А фотку этого, «заказанного», достали? Нет? Отделы политики и спецкоров, немедленно подключайтесь, давайте ищите по своим каналам! Дуговская, а ты чего сопли жуешь? Почему другие за тебя работать должны? Хрен повышенный гонорар получишь!

– Так времени мало, Алиджан Абдуллаевич. У меня и так весь отдел в мыле, а отдел спецкоров вон в потолок плюет. А чего не плевать, если у них в номере обязательных полос нет: материалы шарашат только с катастроф да терактов, а когда все спокойно, дурака валяют, новых тем не ищут, ждут, когда очередной самолет с неба свалится, – начала оправдываться Дуговская и навлекла на себя высочайший гнев.

– Ты чужие полосы не считай, ты свои забивай «бомбами», а не херней всякой! Как тему заявила? «Мисс Россия» «заказала» министра»! А на деле что сдала?

– Там, Алиджан Абдуллаевич, между прочим, одна очень интересная деталь есть, – залебезила Римма. – Этот «заказанный» свою любовницу однажды в резиденцию президента привозил. Ну он сам был в свите министра, а ее как секретаршу прихватил.

– Ты, Дуговская, совсем тупая или притворяешься? Я сто тысяч раз говорил: «Бытие» президента не трогает, даже тень на него не бросает! Ни на него, ни на особо доверенных членов его команды! Господи, и с этими идиотами приходится работать! Все, пошли по своим местам! Дуговская, чтоб через полчаса материал был на верстке.

Президента в «Бытии» трогать запрещалось категорически. Официально это декларировалось как нежелание патриотически настроенного «Бытия» отнимать у народа последний оплот веры и надежды. «У людей должно быть что-то святое, с чем они могли бы связывать свои чаяния справедливости и лучшего будущего», – любил повторять, впадая в патетический раж, Габаритов. На самом деле все было гораздо проще и прозаичнее. Вот уже два года – планомерно и целенаправленно – Алиджан Абдуллаевич распускал слухи, что «Бытие» – газета президента. В детали, как то: имеется ли у главы государства или его родственников доля в уставном капитале или все строится на бескорыстных взаимных симпатиях – Габаритов не вдавался. Чем больше неизвестности, неопределенности, считал он, тем лучше.

И надо сказать, главный «бытиец» добился своего. Даже солидные печатные и интернет-издания нет-нет да и намекали на особые отношения президента с «желтой» газетой. А Габаритов, тщательно отслеживая подобные упоминания, довольно потирал руки. Теперь-то ему никакие проверяльщики из налоговой, следаки из ментуры, прокуратуры и прочих госструктур не страшны!

…Габаритову не терпелось уехать домой, а эти «уроды» все никак не несли полосы на подпись. Он уже раз пять проорал, не вставая с места: «Роман, где полосы?!» – а на верстке все копались и копались.

– Роман!!! – в очередной раз позвал Габаритов, и на пороге появился измученный ответсек:

– Отдел происшествий подписи под снимки никак не придумает, Алиджан Абдуллаевич, я уж три раза торопил.

– Да чего там придумывать? Гони сюда Дуговскую вместе со снимками.

Римма появилась через полминуты.

– Чего ты там копаешься? Давай сюда! – вырвал Габаритов из рук редактора отдела происшествий полосы. – А-а-а, достал-таки отдел политики фотографию этого хмыря!

– Это не политики достали, а мы, – обиделась Римма.

– А чего тогда с подписями тянешь? – примирительно уточнил босс.

– Ну вы же сами говорили, что надо разнообразить, что у нас все подписи, как под копирку, – напомнила Дуговская. – Ругали же… Если кто-то на больничной койке лежит, у нас обязательно: «Такой-то мужественно терпит боль», а если жена или мать у этой койки сидит, то: «Близкие, глядя на страдания родного человека, не могут сдержать слез». Вот я и стараюсь.

– Долго стараешься, я тебе сейчас за пять секунд эксклюзив придумаю. Значит, так: под фоткой этого старого козла-педофила пишешь: «Такой-то в шоке: он никак не ожидал от любимой женщины предательства», а под ее заплаканной рожей: «Такая-то сильно раскаивается в содеянном». Вот и все. Шеф у вас гений, а вы не цените!

– Мы ценим, – промямлила Римма, предвидя, что на следующей летучке Габаритов разнесет эти подписи в пух и прах, будет кричать, что никто не хочет пошевелить своими заплывшими жиром мозгами, чтобы придумать нормальные, а не такие «идиотские» подписи. И напомнить ему об авторстве не будет никакой возможности.

– Давай, быстрей неси на верстку и скажи, чтоб через пять минут полосы у меня были. Вы сейчас по домам балдеть поедете, а у меня еще куча важных встреч. Сплю по четыре часа, кручусь, как белка в колесе, а вы, дармоеды, воздух пинаете. Устроили себе тут санаторий имени Алиджана Абдуллаевича!

Никаких встреч у Габаритова, конечно, не было. Из редакции он с водителем и двумя охранниками отправился домой. Через пятнадцать минут «Бентли» тормознул у подъезда элитного дома, но Алиджан Абдуллаевич остался на время в машине. Дождался, пока «быки» войдут в подъезд, осмотрят лестничные пролеты и площадки, а потом спустятся за ним.

Домработница, убедившись, что за порогом хозяин, открыла сначала одну, потом вторую бронированные двери, и Габаритов, не оглянувшись на «быков» и не поздоровавшись с прислугой, шагнул в коридор. Тут же лязгнули замки, щеколды и цепочки. Теперь Алиджан был в безопасности.

Если честно, то он и сам знал, что на фиг никому не нужен, но статус, на который претендовал и к которому изо всех сил рвался Габаритов, того требовал. Требовал и «быков»-телохранителей, и бронированных дверей, и навороченной аппаратуры-антипрослушки на телефоне.

Поначалу Алиджан воспринимал все эти заморочки как атрибуты жизни преуспевающего бизнесмена, но со временем ему стали чудиться заговоры в среде конкурентов, киллеры на крышах и шпионы в родной редакции. Жена пыталась уверить Алиджана, что все это от напряжения и усталости (ей ведь было невдомек, что супруг на службе большую часть времени проводит, ковыряя в носу и разглядывая красоток в развратных позах), предлагала показаться хорошему психотерапевту, но Габаритов только отмахивался: «Отстань, не нужны мне никакие доктора», а однажды даже заехал жене в ухо: «Я догадываюсь, стерва, чего ты хочешь! Меня в психушку упечь, а самой мои деньги загрести! Узнаю, что ты с кем из психиатров про меня говорила, – убью!»

…А Уля провела остаток дня и часть вечера в салоне красоты. Покрыла ярко-красным лаком четырехсантиметровые ногти, сделала эпиляцию, пилинг, подкрасила отросшие корни, уложилась. Отдавая за все эти удовольствия 22 тысячи рублей, вздохнула про себя: «Блин, такие деньги! За что? Лучше б съездила к Райке, она бы меня дома и покрасила, и постригла, и укладку сделала – и взяла бы за все не больше трех тысяч, а волосы на ногах и под мышками я бы и сама сбрила». Но тут же нашла своему транжирству оправдание: «Зато теперь могу небрежно бросить, что обслуживаюсь в салоне, куда ходят Пепита с Евгенией, и отдаю за прическу по штуке баксов. Она, как и Габаритов, давно стала снобкой и заложницей статуса.

Возвращаясь домой «на Юрике», Асеева проезжала мимо родной редакции в тот момент, когда из дверей вышли Кирсанов и Дуговская. Вывернув назад шею, Уля успела увидеть, как Лев открыл над головой «дамы сердца» зонт, а она взяла его под ручку…

Любовь

Уля почувствовала, как где-то за грудиной тоненько, но больно кольнуло. Нет, Робик не прав: Римке она нисколько не завидовала. Она просто не понимала: чего холостяк-красавец Кирсанов нашел в бабе с «довеском», да еще на два года старше его самого. А Ули-то Римка и вовсе на целых семь лет старше! Но на Асееву Кирсанов смотрит со снисходительной улыбкой, как смотрят на симпатягу-щенка, делающего первые попытки поднять заднюю лапу, а к Дуговской его будто кто намертво приклеил. На планерках, летучках уставится на нее своими миндалевидными глазищами цвета лесного ореха – не моргнет. И хоть бы было на что смотреть!

Но тут Уля решила быть справедливой. Конечно, Дуговская не супер-пупер, но на некоторые «детали» мужики очень даже клюют. Роскошные иссиня-черные волосы – раз, большие сочные, четко очерченные губы – два, густые, но аккуратные, будто нарисованные колонковой кисточкой брови (три) над черными глазами, глубину которых Римка подчеркивает, нося фиолетовые линзы (уже четыре). Но главное – походка. Шефиня отдела происшествий носила свое далеко не совершенное (излишне широкие бедра, коротковатые ноги, маленькая грудь) тело так, что вслед ей оборачивались не только мужики, но и женщины. Причем первые после мимолетной встречи с Риммой начинали суетливо запахивать плащи, а если дело было летом, прикрывать предательски вздыбившуюся плоть портфелями и пакетами, а вторые разворачивали плечи, вскидывали головы и пытались шествовать дальше походкой от бедра. Только где им! Уля-то вон недели три тренировалась, чтоб научиться ходить, как Дуговская, а толку… Закончилось все тем, что, шагая по редакционному коридору с поднятым под углом 120 градусов подбородком и ставя одну ступню перед другой, светская хроникерша № 1 запуталась в широких брючинах и рухнула, заработав по огромному синяку на обеих коленках. Потом она прочла в каком-то журнале, что походка, как и рисунок на подушечках пальцев, у каждого человека сугубо индивидуальна, потому как программируется на генетическом уровне. И окончательно успокоилась: ну не дано так не дано…

Тщетные усилия перенять Римкину походку были предприняты Улей давно, года три назад, когда Асеева не то что Кирсанова, еще даже и Свисткова знать не знала. Вот интересно: Лева и Андрей совершенно друг на друга не похожи, ни внешне, ни манерами, ни характером, а Уле все равно кажется, что у них много общего.

Кирсанов появился в редакции полтора года назад, через полгода после Улиного разрыва со Свистковым. Асеева успела вдоволь поутешаться в объятиях одного небезызвестного актера, потом закрутила интрижку с симпатягой-телезвездой, бурно отмечавшим свой четвертый развод. Однако к моменту, когда в «Бытии» нарисовался Кирсанов, она была совершенно свободна и, мигом оценив внешние данные объекта, его дорогую обувь, нехилый костюм и суперодеколон, решила Левой заняться. Благо, случай подвернулся уже через неделю. В канун Международного женского дня коллектив «Бытия» отправился в ночной клуб на корпоративную вечеринку. К мероприятию Уля хорошенько подготовилась: купила дорогущие блузку и брюки-галифе в итальянском бутике, сгоняла к стилисту Антона Махалова на телестудию, где мастер макияжа и прически соорудил ей такие личико и головку, что Уля всю обратную дорогу не могла на себя насмотреться, держа в одной руке открытую пудреницу, а в другой – мобилу. В качестве подсветки.

Место за столом она заняла чуть наискосок от Кирсанова и первую часть празднества, когда произносились тосты «за прекрасных дам», вовсю отрабатывала приемчик-верняк: сидела, уставившись на Леву, а как только встречалась с ним взглядом, тут же отводила глаза. Когда наконец заиграла музыка и Кирсанов поднялся со своего места, Асеева была уверена: сейчас он подойдет и пригласит на «медляк». Но Лева порулил в противоположную сторону и уже через мгновение топтался посреди зала, держа в объятиях Дуговскую. Для Ули это был удар. Взяв бутылку с мартини, она перебралась на самый дальний край стола, за колонну, и принялась хлестать бокал за бокалом. От мрачного накачивания спиртным редакторшу отвлек Габаритов. Сел рядом и, глядя, как Кирсанов и Дуговская, обнявшись, переминаются с ноги на ногу уже четвертый танец подряд, сказал:

– Да, хороший парень этот Лев. С головой, с идеями, а главное – с убойными связями в верхах! Он бы отдел политики на хорошую высоту поднял, жаль, ненадолго у нас.

Уля бросила на шефа вопросительный взгляд.

– Ну он же к нам только пересидеть пришел.

– Чего пересидеть?

– Да понимаешь, его главный покровитель у Самого, – Габаритов ткнул пальцем в потолок, – в немилость попал. Причем совершенно неожиданно. А в результате Левино крутое назначение в Министерство иностранных дел накрылось медным тазом. С прежнего места, из политических обозревателей информационного концерна «Бизнесмен», он уволился и брать его обратно – в связи с опалой «папика» – не рискнули. Ну меня один знакомый и попросил парня на время пристроить. С Габаритова-то как с хозяина бульварного издания взятки гладки. Да я к тому же еще и подстраховался – видишь, Кирсанов у нас только под псевдонимом печатается.

– А чего он у нас дожидаться-то будет? Когда его «мохнатая лапа» снова в милость впадет? – зло поинтересовалась еще не успевшая остыть после кирсановской «подляны» Асеева.

– Вполне может случиться и так, что Левиного покровителя обратно к трону призовут, а нет, тогда Кирсанов кого-нибудь другого, такого же могущественного, себе в друзья-приятели заимеет. Для нас главное, что у него в знакомых – половина правительства и чуть ли не вся Госдума. Конечно, сейчас им светиться со своим расположением к Кирсанову не с руки, но информацией с нашим Левой ребятки делятся охотно. «Бытию» же, как ты сама понимаешь, только того и надо.

С вечеринки Кирсанов и Дуговская уехали вместе. Через пару месяцев до Асеевой дошли слухи, что Лева снял неподалеку от редакции квартиру, а Дуговская вызвала с «малой родины» мамашу. Чтоб та, значит, сидела с девятилетним внучонком, пока ненаглядная Риммочка мужика ублажает. Но к тому времени Асеева постаралась убедить себя, что ей все равно, что ничего в «этом Кирсанове особенного нет», и закрутила роман со смазливым голосистым мальчиком из проекта «Фабрика звезд». Сероглазый, забавный, чем-то похожий на олененка пацанчик (Игорьку было всего девятнадцать) Уле быстро наскучил, о чем она не преминула ему тут же объявить. Мальчишка плакал, на коленях умолял возлюбленную не бросать его, клялся, что когда-нибудь станет известным и богатым. «Вот когда станешь – тогда и поговорим», – жестко оборвала «полуфабриката» уже состоявшаяся звезда светской хроники. Но он продолжал ходить за Улей тенью, звонил, писал длинные путаные письма, караулил у подъезда. Игорек видел, как она приводит к себе парней, как иногда под утро ее подвозят к дому мужики на крутых тачках, но в его отношении к Уле это ничего не меняло.

Что касается Кирсанова, то в полном равнодушии к нему Асеева убедила себя не окончательно, судя хотя бы по тому, с каким мазохистским упорством редактор отдела светской хроники продолжала расспрашивать умудрявшуюся дружить со всей редакцией Алевтину Белову о том, «как у Римки с политиком все развивается». Кое в какие детали и подробности дуговско-кирсановских отношений Асееву посвящал и Габаритов, которого Лева «держал в курсе». Именно поэтому, да еще из-за кирсановских связей и перспектив босс на любовь-морковь внутри коллектива смотрел сквозь пальцы.

А Дуговская расцветала прямо-таки на глазах: похудела, сделала классную стрижку, стала стильно одеваться. И даже помолодела лет на пять. Несмотря, между прочим, на то, что ритм жизни у нее стал бешеный. После работы Римма мчалась к сыночку и маме, по дороге закупая продукты, там забивала холодильник, слушая причитания родительницы о беспутстве дочери: «Если кто из наших соседей узнает, что ты нерасписанная с мужиком живешь, ведь все ворота обхаркают или дерьмом измажут. А ты не подумала, что кто-нибудь твоему бывшему доложит? Так он тут же в суд побежит, чтоб у матери-шалашовки сына забрать. А у нас суды не то что ваши московские, судят по старинке: если мать отдельно от ребенка да еще и с посторонним мужиком живет, значит, надо лишить ее родительских прав и отдать мальчонку отцу!»

Римма выслушивала нотации матери молча, потом уходила в комнату, сажала сынишку на колени и, гладя его курчавую головенку, о чем-то вполголоса с Саньком переговаривалась. На прощание чмокала мальчишку в розовую щеку и, пообещав в субботу обязательно сходить в зоопарк (в театр, на аттракционы, в кино, в «Макдоналдс»), мчалась, снова набивая продуктами сумки, на съемную квартиру, где ее ждал Лева.

Кстати, свои обещания провести субботний день с сыном она почти всегда выполняла, даже если Кирсанов всем своим видом демонстрировал неудовольствие отсутствием любимой женщины и хозяйки в единственный выходной. Римма так скучала по сыну, чувствовала такую жгучую вину перед ним, что рано утром, поцеловав мрачного Леву и попросив его «не дуться», исчезала, чтобы появиться только на следующий день к полудню. Пару раз она уговаривала Кирсанова «повеселиться втроем», но ничего хорошего из этого не получилось. На спектакле он откровенно зевал, а пока Римма с Саньком, визжа, катались на аттракционах, сидел на скамейке, уткнувшись в «Бизнесмен». С мальчишкой Лева почти не разговаривал, а когда тот засыпал его своими нескончаемыми вопросами, бурчал в ответ нечто неопределенное и раздраженно смотрел на «подругу жизни»: дескать, чего он от меня хочет? После второй попытки Риммы подружить меж собой двух «самых главных мужчин ее жизни» Санек сказал: «Знаешь, мам, давай теперь одни по субботам гулять. Дядя Лева, наверное, хороший, но детей он совсем не любит».

И все же Римма чувствовала себя счастливой, как никогда в жизни. Она любит, любима, у нее есть замечательный – умный, красивый, все понимающий сын, а придет время, и – она искренне в это верила – Лева с Саньком обязательно подружатся…

Спасение

Утро вторника началось для Ули хуже некуда. Развернув купленную Юриком «Молодежную истину», она ошалело уставилась на занявший всю первую полосу заголовок: «Актриса Мельничук разводится с мужем!» Такого прокола ей Габаритов точно не простит! Мельничук сейчас снимается в куче сериалов, ее физиономия не сходит с телеэкрана – «мыльные оперы» и детективы с участием актрисы показывают по всем телеканалам и в самое что ни на есть прайм-таймовое время. У Ули еще оставалась надежда, что «враги»

тиснули какую-то непроверенную сплетню, размазали слушок-плевочек тонким слоем на разворот (чем частенько грешило само «Бытие»), но нет, в публикации «Истины» была и прямая речь самой Мельничук, «с грустью в голосе» констатирующей, что их «брак изжил себя», и фотография ее экс-супруга, выходящего из заг­са со свидетельством о разводе в руках.

«Что же делать? – заметалась Уля. – Тут даже Хиткоров с украденным перстнем не поможет. А я, идиотка, после вчерашнего хотела просто заявиться в редакцию как ни в чем не бывало, выдать придуманную с Федей “бомбу”…»

Решение пришло, когда Уля уже подъезжала к родной конторе. «Надо сказать шефу, что все эти дни я собирала по теме развода Мельничук фактуру, а какая-то сволочь в редакции взяла и слила информацию «Истине»! Габаритов поверит: ему сейчас всюду предатели и «продажные шкуры» мерещатся. Только бы он раньше времени в редакцию не приехал и до встречи со мной номера конкурентов не успел посмотреть».

Босса еще не было, и Уля заняла пост у двери его кабинета. Постаралась изобразить на лице ярость и скорбь одновременно. Едва Габаритов миновал пост охраны (его тяжелые шаги Асеева не спутала бы ни с чьими другими), редакторша рванулась навстречу:

– Алиджан Абдуллаевич, у нас завелась «крыса»!

Габаритов и сам любил щегольнуть уголовной лексикой, и у подчиненных знание арго поощрял. Однако про «крысу» просек не сразу:

– Какая крыса? Ты чего несешь? У нас второй этаж.

– Да я про стукача, который темы «врагам» сливает.

– Ну-ка, проходи в кабинет, рассказывай, – весь подобрался босс.

– Значит, так, – начала Уля. – Помните, я два дня назад вам рассказывала, что развод Мельничук кручу?

Шеф не помнил и помнить не мог, поскольку ничего подобного Асеева не говорила. Но признаваться в том, что что-то забыл, было не в его правилах – гениальный руководитель, к коим причислял себя Габаритов, должен помнить все и вся. Поэтому Алиджан Абдуллаевич кивнул:

– Ну помню.

– Так вот, сегодня «Истина» дала эту тему. И в материале все, что я накопала.

– Кому ты еще про это рассказывала? – Габаритов решительно пододвинул к себе листок бумаги, приготовившись записывать фамилии.

– Да я что, шепотом, что ли, по телефону разговаривала? Полредакции слышало! Были бы у нас нормальные кабинеты со стенами до потолка, а не эти клетушки за стеклянными перегородками…

– А ты, дура, чего такие вопросы в редакции обсуждаешь?! Вышла бы на улицу и поговорила!

– Да вы ж знаете, Алиджан Абдуллаевич, у меня все переговоры конфиденциальные, – чего ж мне, целый день на улице стоять? Надо «крысу» вычислить и выгнать с позором, чтоб другим даже в голову не пришло у родной газеты темы тырить.

– Ладно, я приглашу шефа службы безопасности, помозгуем, как тут быть…

– Обидно, Алиджан Абдуллаевич, – с дрожью в голосе пожаловалась Уля. – Пашешь-пашешь, а какая-то сволочь…

Не договорив, Уля шмыгнула носом. Пусть босс видит, какой болью в ее сердце отозвалось это подлое предательство.

– Ну ты ладно, не расстраивайся уж так-то. Ну кто такая Мельничук, может, народ не очень-то ее и знает.

Уверять шефа в обратном Асеева, понятное дело, не стала. С тяжелым вздохом поднялась со стула и, скорбно понурившись, направилась к двери. На полпути обернулась:

– Вы тоже не расстраивайтесь, Алиджан Абдуллаевич. У нас завтра такая «бомба» будет, что «Истина» от зависти сдохнет. У Феди Хиткорова перстень украли – ну тот самый, помните, что ему Жанна на десятилетие свадьбы подарила.

– Да он же миллион баксов стоит! – обрадовался Габаритов.

– Да что вы – больше! Федя сам не свой. Не столько из-за цены, конечно, у него брюликов и всяких других камушков – дом можно построить. Берег как память – и вот…

– А кто украл-то, известно?

– Он подозревает кой-кого, но я не знаю, как имена-то называть без доказательств.

– Ну ты же у нас умница, придумай, как написать, чтоб исков не было.

– Придумаю, Алиджан Абдуллаевич, – тепло улыбнулась шефу Уля.

– Ну иди, готовься к планерке.

Закрыв дверь габаритовского кабинета, Уля прислонилась к стене: «Пронесло!» Но в закуток, где сидел ее отдел, влетела, как сверхзвуковая ракета направленного действия. И сра­зу прошлась по нескольким целям:

– Алевтина, ты на сегодняшнюю премьеру в «Пушкинский» меня аккредитовала? Что зна­-чит «сама хотела пойти»?! Тебя про твои хотения кто-нибудь тут спрашивает? На такие ответ­ственные мероприятия всегда хожу я! Там звезд будет немерено, и все они тебя в упор не увидят, потому что с шантрапой не общаются. Сомова, а ты чего жопой к стулу приросла? Я тебе еще на прошлой неделе велела в «Балчуге» агента завербовать – сделала? Про «трудно» и «никто не хочет» ты своему папе рассказывать будешь! Давай в «Балчуг» и живи там, пока не завербуешь. Достали вы меня, уроды, только я и пашу! А эти два козла где? Опять опаздывают. Уволю на хрен!

«Козлы» появились на пороге отдела одновременно, за пять минут до начала планерки.

– Вы где шатались?!! – Уля заорала так, чтобы ее услышал Габаритов. Служебное рвение и то, что она не миндальничает с подчиненными, продемонстрировать никогда не лишне.

Стасик и Ярик молчали, виновато уставившись в пол.

– Что в номер сдаете? Говорите быстро – мне на планерку бежать.

– У меня это, – начал мямлить Стасик, – статья про то, что певица Анна Фристи купила щенка у писательницы Марьи Додонцевой. И теперь они вроде как решили семьями дружить.

– Статьи – в аналитических журналах и Уголовном кодексе, – менторским тоном заявила Уля. – А у тебя информашки, в лучшем случае – заметульки, понял?

Сама Асеева в газетных и журнальных жанрах разбиралась не лучше «козла» Стасика, поскольку за семь лет работы в журналистике не удосужилась открыть какое-нибудь самое тонюсенькое пособие по выбранной профессии. Сведения о том, где бывают, а где не бывают «статьи», она почерпнула из нраво­учений босса: на заре своей светско-хроникерской карьеры Асеева и сама все, что выходило из-под ее пера, называла «статьями».

– А я сдаю заметку, – начал рапортовать более бойкий Ярик, – что у Вити Силана после того, как он сделал пирсинг в ушах, левое ухо разбухло и оттуда прям гной течет.

– Так он же оглохнуть может! – подскочила Уля. – Тему заявляем так: «Поп-звезда № 1 теряет слух!» Все, садись, отписывай.

– Не-е, вряд ли нарыв на слух повлияет, он же не внутри, а на мочке, – попытался возразить Ярик.

– Много ты понимаешь! Я сказала, может оглохнуть, значит, может, – отрубила Асеева и, прижимая к бюсту ежедневник, порысила в кабинет босса.

С планерки Уля выплывала героиней. Обе заявленные ею темы: «У Хиткорова украли заветный перстень» и «Витя Силан теряет слух» – Габаритов назвал «супербомбами». У отдела происшествий, кроме очередной заметки про битцевского маньяка, тягомотной и нудной, ничего существенного не нашлось. Ну что ж, жизнь – она такая, в полосочку. Вчера на коне была Дуговская, сегодня – Асеева. Хорошо бы, конечно, чтобы Улина полосочка была пошире, а Римкина поуже, но, в конце концов, как любит повторять шеф, «все мы работаем на благо родной газеты и своих кошельков». Настроение у редакторши отдела светской хроники было приподнятое, поэтому перекур в обществе Дуговской, Робика и нового парня-замухрышки из спортотдела прошел мирно. Асеева даже поинтересовалась у «врагини», чего это она в последнее время перешла с «Парламента» на «R1 minima», который только «больные да беременные» курят. Дуговская улыбнулась: «А я решила перейти на суперлегкие, пока еще здоровая. И тебе советую». Пару раз звонил Улин телефон, и она, томно пропев в трубку: «Але-е-е», поворачивалась к коллегам-«курилкам» задом и шепотом тянула: «Да ты что-о-о! А он что сказал? А ты ему?»

Дальше день пошел по накатанной: Уля орала на подчиненных, требуя немедленно сдать материалы, ругалась с версткой, выбравшей из архива фотки Хиткорова, на которых он выглядел полным дебилом, и одновременно настукивала на «клаве» сенсацию про кражу века.

Скинув «дефектив» об утраченном перстне на верстку, Асеева начала читать то, что сдали корреспонденты. Писали они все примерно одинаково. Одинаково плохо. Такой стиль Улин первый учитель в журналистике – завотделом писем в районной завилюйской газете Степан Артемьевич – определял очень образно: «Как корова мочится: длинно, мутно и в разные стороны». Асеева, положа руку на сердце, и сама писала немногим лучше. Но «многим лучше» «Бытию» и не требовалось. «Особо грамотных» среди читателей газеты было немного – наибольшей популярностью она пользовалась среди торговцев рынков, консьержек, дворников, приехавших в Москву на заработки из бывших союзных республик, а также вахтерш и охранников, занимавших нехитрым чтивом тягучее, как гудрон, рабочее время.

Случалось, какой-нибудь из номерков попадал в руки «ботанику от филологии» и тот, придя в ужас от прочитанного, принимался звонить в редакцию; вопил, что «непозволительно печатному изданию так варварски искажать язык Пушкина и Толстого». Секретарши, памятуя об установке: «Читателям особо не хамить», – обещали непременно передать замечания главному редактору. Однако если радетель чистоты русского языка продолжал настаивать на личном разговоре с оным или принимался перечислять все «ужасающие, непозволительные ошибки», девочки грубо обрывали звонившего и советовали ему, «раз такой умный, читать энциклопедии и своего Толстого вместе с Чеховым».

Премьера

В шесть вечера Уля, прихватив Робика, отправилась на премьеру в «Пушкинский». Нынче здесь «давали» фильм со множеством спецэффектов, претензией на «философичность» и полутора десятками звезд отечественного кинематографа.

Члены съемочной группы пришли в полном составе, прихватив с собой пап-мам, жен-любовниц, детей-племян­ников, и составили, таким образом, добрую половину публики. Вторая половина пришлась на представителей средств массовой информации и невесть как прорвавшихся сквозь милицейский кордон фанатов. Весьма специфических, между прочим, ребят – так называемых киноманов. В принципе им все равно, что смотреть (да зачастую они в зал и не заходят), главная их цель – потусоваться, потереться возле звезд, выбрав удобную точку за спиной актера или актрисы, попасть в объектив снимающей камеры и постоять с идиотски вытаращенными в этот объектив глазами две-три минуты, пока длится интервью. Потом они будут отслеживать по всем телеканалам сюжеты о кинособытии и, увидев свою рожу на экране, тыкать в него пальцем и взвизгивать: «Вон, видали? Это я! Я это! Прямо впритык за спиной Янковского (или Збруева, или Михалкова) стою! Он мне потом, после интервью, руку пожал. Жаль, за кадром осталось!»

Уля к киноманам относилась с брезгливостью. Несмотря на то что, попав в лучи славы своих звездных собеседников, и сама становилась предметом восхищения и поклонения фанатов. Случалось, подойдя к кому-нибудь из артистов за автографом, киноманы тот же блокнотик совали и Асеевой: «Вы тоже, пожалуйста, распишитесь!» – «Да я не артистка, я журналист­ка», – уточняла Уля, но блокнот в руки все же брала. «А это без разницы! Это даже лучше!» – находили неожиданный аргумент фанаты и, получив размашистую Улину подпись, убегали с ощущением, что день прожит не зря.

Асеева с Робиком смотреть «фильму» тоже не пошли. А зачем? Публиковать кинорецензии было не в правилах «Бытия», на премьерах и презентациях ее корреспонденты должны были отслеживать, кто в чем и с кем пришел, кто напился, кто кого тискал, кто кому устроил скандал. А все эти интересные события происходят не в темном кинозале, а на послепоказном банкете.

В летней кафешке перед входом Уля увидела скучающую в одиночестве Пепиту. Та сидела за столиком и потягивала оранжевую жидкость из высокого стакана. «Пепита опять пьет грейпфрутовый сок – значит, снова набрала три килограмма», – сделала вывод Асеева, как и все в тусовке знавшая про критическую прибавку, после которой певица садилась на жесточайшую диету: два литра грейпфрутового сока в день и больше ни-ни, ни капли ничего другого, ни крошки какой-нибудь еды даже с нулевым количеством калорий.

Увидев Улю, Пепита улыбнулась:

– Ну слава богу, хоть ты здесь, а то повеситься от тоски можно. Садись, сейчас что-нибудь закажем.

Робик галантно поцеловал Пепите руку и попросил разрешения приземлиться рядом.

– Садись, конечно, – милостиво разрешила Пепита. – Ты парень свой, женские секреты мы и при тебе обсудим. Ну чего, стервятнички, надыбали уже чего-нибудь для своей газетки?

– Да нет пока, – зевнула Уля и потянулась так, что стали видны до блеска выскобленные подмышки (даром, что ли, вчера за эпиляцию такие бабки отвалила – пусть смотрят).

– Ну да, у вас же основная работа с заходом солнца начнется, – усмехнулась Пепита. – А вот я что здесь делаю?

– Так в этом фильме, кажется, ваша песня звучит? – осторожно напомнил Робик.

– Звучит! – ухмыльнулась Пепита. – Дерь­мовая, между прочим, песенка, и сам фильм такой же, и деньги заплатили смешные. Но вот позвали на премьеру «для рейтинга», и я пришла. Зачем? Почему? Да потому что добрая я очень.

Последнюю фразу Пепита произнесла голосом короля из фильма «Золушка» в исполнении Эраста Гарина.

Чтобы скоротать время, сделали заказ. Пепита взяла себе еще стакан сока, Уля – мартини, а Робик – 100 граммов водки и пару бутербродов с семгой.

– Ну как у тебя на личном фронте? – поинтересовалась у Ули Пепита, когда официант расставил на столе стаканы и тарелку с бутербродами. – Ты с замужеством не тяни, тебе надо успеть детей здоровых нарожать.

– Да за кого выходить-то? – с досадой отмахнулась Асеева. – Знакомства у меня только в тусовке, а в ней, сама знаешь, какие мужики…

– Да чего ты зациклилась на этой тусовке! – рассердилась Пепита. – Сто раз с тобой уже обсуждали! Половина – голубые, половина пьяницы с комплексами недооцененных гениев. Первым, сама понимаешь, ты вообще неинтересна, а вторые с радостью употребят тебя для разового перепихона и на том «до свиданья!». Для брака у них есть дочки продюсеров, магнатов каких-нибудь, у которых бабки немереные. А с тебя какой навар? Так что мужа тебе, девочка, надо искать среди простых смертных. Я не призываю тебя, конечно, ударяться в филантропию и осчастливить какого-нибудь бомжа или – что почти одно и то же – ужасно умного аспиранта, но парень, работающий где-нибудь в сфере современных технологий, банковский служащий с хорошим дипломом и серьезной перспективой вполне подойдет.

– Ага, самое то, – ехидно парировала Уля. – Я буду пахать за двоих и ждать, когда же это он станет главой банка! Да я сейчас, пока молодая, жить хочу! В большом доме с участком, чтоб несколько машин, горничные там всякие, садовники… А в сорок, когда старухой стану, мне это уже на хер не надо будет. В могилу, что ли, забрать?

– Дура ты, Уля, – грустно уронила Пепита, а Асееву точно кипятком обварили: Пепите же за сорок!

– Я… я не то имела в виду… – залепетала Уля, но Пепита прервала ее, положив большую мягкую ладонь на предплечье собеседницы:

– Да не парься ты, не оправдывайся. Мне и самой в твоем возрасте сорокалетние тетки казались древними старухами.

– Да ты что, Пепиточка, ты и сейчас самая молодая, – защебетала, глядя в глаза певице, Асеева. – Я потому и сказала про старух, что ты к ним совсем не относишься, то есть не похожа…

– Ну сказала же: прощаю, чего ты опять, – поморщилась Пепита. – Тем более что никогда свой возраст не скрывала и молодиться считаю ниже своего достоинства. Сколько есть – все мои…

На пару минут повисло молчание. Его, увидев, что Робик отправляет в рот последний кусок второго бутерброда, прервала Пепита:

– Ребят, а может, вы есть хотите? Так закажите себе что-нибудь серьезное – я заплачу.

– Я за себя сам заплатить в состоянии, – не глядя на Пепиту, мрачно процедил Робик. И, подозвав официанта, скомандовал: – Еще сто граммов водки и пару бутербродов.

Уля метнула на коллегу взгляд-молнию:

– Робик, а тебе не хватит? Нам, между прочим, еще работать.

– Не боись. Робик способен делать гениальные снимки в любом состоянии.

– Учти: ужрешься, как свинья, я тебя на себе до тачки не поволоку. Будешь здесь, на ступеньках ночевать.

– Заткнись, а? И без тебя тошно…

– А с чего это тебе тошно?! – взвилась Уля. – Я, как свинья шампиньоны, темы ему ищу-нарываю, он только ходит за мной и кнопки на фотоаппарате нажимает, а потом сумасшедшие гонорары гребет. И ему тошно!

– Отстань от парня, – вступилась за Робика Пепита, – не видишь, ему действительно хреново…

Робик залпом выпил принесенную официантом новую порцию «беленькой» и криво ухмыльнулся:

– Вот тут вы угадали, мадам, – мне хреново. Мне очень хреново. И давно… Вот ты… Можно на «ты»?..

– Можно, – кивнула Пепита.

– …ты сказала, что мы стервятники. Права. На сто процентов права. А еще шакалы, крысы и… Для кого еще там чужая-то смертушка в радость? Ну не важно… Вот ты и все другие думают, что у Робика сердце из железа, а совесть он свою Габаритову продал… А у меня вот здесь, – Робик с силой ударил себя кулаком по левой стороне груди, – знаешь, как болит? Не из-за того, что я кого-то на пьяной тусовке засек, когда он к чужой жене под юбку лез, – тут у меня никаких сомнений… Сам напился, сам полез… ну и получай снимочек на полполосы… А вот когда в больницу с камерой прорываешься, чтоб щелкнуть парализованного или кто в реанимации под капельницей лежит… Когда Дудареву с инсультом в клинику привезли, я полдня на лестничной клетке топтался – без­утешного родственника попавшего в автокатастрофу «любимого дядюшки» изображал. А когда Дудареву из палаты на каталке в коридор вывезли – на обследование какое-то, наверное, – из укрытия выскочил, простынку с нее сдернул – и заснял…

Робик замолчал, уставившись в дно пустого стакана. Пепита с Улей тоже молчали, глядя на его начинающую лысеть макушку. Через минуту, подняв на женщин глаза, Робик продолжил:

– Ко мне подошел ее муж. Измученный весь, серый. Если б он кричал, грозился камеру разбить, я бы себя такой сволочью не чув­ствовал. А он за локоть меня взял, в глаза посмотрел и спросил: «Парень, у тебя мама есть?» Я сдохнуть готов был на месте!!!

На крик Робика подскочил официант:

– Извините, но здесь так громко нельзя…

– Он больше не будет, – успокоила парня Пепита. – Идите принесите чего-нибудь горячего.

– Не «горячего», а «горяченького», – поправил ее Робик. – А лучше «жареного». «Жареное» – вот главное блюдо «Бытия», вот чего, как говорит любимый шеф, хотят каждый день кушать наши читатели. Будь все проклято!!!

– Тише, тише, Робик, – погладила Булкина по руке Пепита.

– Да, надо быть тише. Потихоньку сидеть часами в засаде, потихоньку таскать в редакцию фотки из реанимации, потихоньку получать свои тридцать сребреников. И убеждать себя, что ты же не Христа, в конце концов, продал, а всего-навсего кому-то, у кого и так сердце от горя и страха за родного человека на части рвется, еще больнее сделал…

Уля смотрела на Робика во все глаза и не могла отделаться от мысли, что совсем его не знает. Совсем не знает человека, с которым за последние пять лет провела времени больше, чем с кем-либо другим. С которым часами сидела в машине возле дома очередной звезды, ожидая, когда та (или тот) выйдет из подъезда или когда ее (его) привезут вусмерть пьяной или обкуренной из какого-нибудь шалмана. С которым зачастую делила гостиничный номер (особенно в загранкомандировках, где хотелось побольше сэкономить, чтоб купить побольше тряпочек), с кем гонялась, обследуя все укромные углы тусовочного заведения, за певцами-певичками, актерами-актрисульками, возжелавшими не мешкая – ну невмоготу людям! – потискать друг друга…

Лицо Робика стало похоже на застывшую гипсовую маску, долго пролежавшую где-то на шкафу, а потому сильно припорошенную пылью. И от того, что это мертвое серое лицо шевелило губами, становилось особенно жутко.

– Я пришел тогда к Габаритову, рассказал… Меня всего трясет, а он смеется, по плечу хлопает. «Ты у нас герой! – говорит. – Только что ж не нашелся, что дударевскому мужу-то ответить? Сказал бы: да, и мама у меня есть, и жена, и младший брат, и мне их кормить нужно. Ты свою семью кормишь тем, что на сцене и перед камерой фиглярствуешь, а я тем, что интересные кадры делаю. Каждый по-своему свой хлеб зарабатывает». И вот хочу я, до смерти хочу эту логику габаритовскую принять, чтобы оправдать свой сволочизм, – и не могу… Потом, конечно, все стерлось, затупилось, но и сейчас как вспомню – внутрь будто кто кол вбивает. Да мало ли потом чего было, за что стыдно, из-за чего сам себе противен… И на терактах, и на катастрофах всяких побывать пришлось. Люди корчатся от боли, кровью истекают, а ты лезешь к ним поперед врачей и эмчеэсников – только б поэффектнее перекошенное от боли лицо снять. Живот развороченный, руку оторванную… Потом эти люди ночами снятся, глаза их, которые молят о помощи… Но, – тут Робик недобро усмехнулся, – повышенные гонорары за «суперснимки» получаешь с удовольствием… Правильно ты, Пепита, сказала: стервятники мы…

– Ну вот что, – решительно отодвинула от себя пустой стакан Пепита. – Давай-ка мы с Улькой тебя домой отправим, а лучше – отвезем. Не хочешь к себе домой, давай – ко мне. У меня домработница Рая – золотой человек. Ванну тебе приготовит, накормит хорошенько, спать уложит. Ты все равно сегодня не работник.

– Да ты что, Пепита! – возмутилась Уля. – А фоторепортаж я с кем делать буду? Я ж под него на завтра разворот забила!

– Позвони кому-нибудь, – раздраженно прервала ее Пепита, – у вас в «Бытии» фотокоров как собак нерезаных, попроси заменить Робика, скажи, плохо человеку. Не углубляясь в подробности… Что ж вы черствые такие, даже на своих вам наплевать!

От напора Пепиты Уля даже немного растерялась:

– Да ладно, позвоню сейчас.

Пока Асеева дозванивалась до Алешки Тюрина (тот неохотно, но все же согласился приехать: «Пожрать на банкете будет чего? Если только печенюшки-канапушки, за свой счет меня накормишь!»), Пепита помогла Робику подняться со стула и, держа под руку, осторожно повела по ступенькам вниз.

Красная «Ламборджини» Пепиты стояла едва ли не у самой лестницы. Державшие оборону «Пушкинского» стражи порядка не позволили припарковаться в запрещенной зоне никому (даже звезде сериала про ментов Михаилу Заозерному), кроме Пепиты. Ей разрешили. То ли из любви к таланту певицы, то ли из поклонения ее тачке стоимостью полмиллиона евро. Вот и сейчас один из гаишников дежурил возле Пепитиной машины, с детским восхищением рассматривая фары, бампер и пытаясь сквозь тонированные стекла заглянуть в салон.

– Спасибо, командир, что присмотрел за моей лошадкой, – не дав застуканному за «актом излишнего любопытства» «командиру» смутиться, поблагодарила Пепита и сунула стражу в руку тысячную бумажку. – Ты проследи, пожалуйста, чтобы наше местечко никто не занял, – мы через полчасика вернемся.

С помощью гаишника почти отрубившегося Робика запихали на заднее сиденье. Уля села впереди. Машину Пепита вела уверенно, в улицах и переулках ориентировалась не хуже таксиста-профи, и уже через пятнадцать минут «Ламборджини» притормозила у въезда на территорию роскошной новой многоэтажки неподалеку от Кремля. Выскочивший из будки охранник суетливо поднял шлагбаум и отдал Пепите честь.

– Халдей, – незлобиво прокомментировала певица. – И не по должности, она-то не подразумевает всех этих расшаркиваний и проявлений подобострастия, а по природе… Что, ребятки, особенно противно.

Робика по дороге развезло еще пуще, и из машины его пришлось выволакивать.

– Блин, давно я пьяных мужиков на себе не таскала, – ругнулась Пепита, закидывая левую руку фотокора себе на шею, а своей правой крепко беря Булкина за талию. – Ну, поехали…

Уля семенила рядом, волоча тяжеленный булкинский кофр, и виновато ворчала:

– Ну что за мужики пошли, пить и то не умеют! Ведь самому же завтра стыдно будет, когда скажу, что ты его на себе тащила.

– А ты… не… говори, – прерывающимся голосом – все-таки не букетик несла, а восьмидесятикилограммового Булкина! – предложила Пепита. – Зачем парню… лишние… переживания? Скажешь… сам дошел… да еще и… сумки наши… нес.

Домработница Пепиты Рая, женщина лет пятидесяти, появление хозяйки с мужиком наперевес восприняла как должное. Только и спросила:

– Куда его?

– Давай пока в малую гостиную, – скомандовала хозяйка, и Рая поспешила открыть дверь в одну из дальних комнат.

– Ух, умаялась, – вздохнула Пепита, свалив бесчувственного Робика на диван. – Раюх, ты его пока не тревожь, пусть поспит, потом ванну ему приготовь, накорми, только спиртного больше не давай, лучше валерьянки или пустырничка. Постели тут же, на диване. Будет спрашивать, как сюда попал, скажи, с Пепитой пришел. Смотри не проговорись, что я его принесла, скажи, сам, своими ногами. Плохо парню, понимаешь? Ну мы с Улькой поехали – у нас еще рабочий вечер впереди.

Всю обратную дорогу Уля размышляла (что ей было в общем-то несвойственно) над тем, что движет человеческими поступками. «Вот зачем было Пепите тащить домой пьяного Робика? Он ей кто? Хочет, чтоб он до конца жизни писался от благодарности и снимал только в выгодных ракурсах? Ни фига! Не то чтоб ей совсем плевать, как она выглядит на снимках… Никакой женщине это не безразлично, уж тем более певице… Но прогибаться перед кем-то, даже перед крутым спонсором, не то что перед фотографом, не в характере Пепиты. Зачем же тогда?»

Пепита и сама, наверное, не смогла бы ответить на этот вопрос. Как не смогла бы объяснить и свою привязанность к этой наглой и смешной в своем стремлении быть дамой «выс­шего света» девчонке-задаваке, к которой она испытывала чувство сродни материнскому. Может, она, не признаваясь в том даже самой себе, видела в Уле свою неродившуюся дочку. В восемнадцать лет Пепита сделала аборт, после которого так и не смогла забеременеть… А может, Уля напоминала ей саму Пепиту двадцатилетней давности, когда юная певица только-только приехала завоевывать столицу.

В тусовке к Пепите относились по-разному. Одни считали ее своей в доску бабой, с которой можно поговорить о чем угодно и быть твердо уверенным, что это никуда не уйдет, попросить помощи и знать, что она никогда не откажет, если это даже будет стоить ей и немалых усилий, и серьезных затрат, и уймы времени. Другие называли высокомерной стервой, не признающей никаких авторитетов и не утруждающей себя следованием принятым в тусовке правилам. Что правда, то правда. Неписаные законы и порядки шоу-бизнеса были певице по фигу. Пепита, например, никогда не стала бы поддерживать и публично расхваливать бездарность – даже если бы об этом ее попросил некто супермогущественный и всесильный. И если по первости к ней с такими предложениями обращались, то теперь перестали. Знали, что она ответит: «Простите, но я не хочу чувствовать себя яркой этикеткой на вощеной бумаге, которую наклеивают на бутылку с самопальным пойлом». Она презирала коллег по цеху, которые, смачно расцеловавшись друг с другом перед объективами, отойдя от визави на пару метров, доставали платки и, брезгливо вытерев губы, шипели: «Урод! Выскочка! Змей слюнявый!» Считая кого-то недостойным, низким человеком, при встрече Пепита не удостаивала его ни словом, ни взглядом. Пусть даже этот кто-то был директором одной из главных концертных площадок страны или олигархом, за выступление на частной вечеринке у которого звезды рангом помельче, чем Пепита, получали по 50 штук зеленых.

Единственное, в чем сходились и друзья и враги Пепиты, так это в том, что Бог не обидел сию женщину умом и каким-то сверхъестественным чутьем на людей. Пепите хватало пары минут общения с человеком, чтобы дать ему исчерпывающую и – что важно – сто­процентно верную характеристику…

Уля так глубоко погрузилась в размышления о характере старшей подруги, что вынырнула на поверхность, только когда «Ламборджини», ловко развернувшись, стала на прикол у «Пушкинского». Гаишник честно отработал деньги и расположение звезды – заветное местечко для парковки было свободно.

– Ну что, приехал твой напарник? – спросила Пепита, когда они с Улей выбрались из машины. Асеева рассеянно оглядела окрестности. Увидев сидящего на парапете Тюрина, помахала ему рукой:

– Приехал.

– О, народ уже из зала повалил, – отметила Пепита. – Вовремя мы успели. Все, пошла общаться. А вы давайте трудитесь во благо «Бытия». Да, ты попроси этого своего фотографа, чтоб он меня не снимал. Я, пока твоего Булкина тащила, платье помяла, да и макияж от потенья-пыхтенья поплыл… Блин, только сейчас заметила, что воротник будто корова пожевала. Надо было дома переодеться, ну да лад­но – пусть думают, что так и надо… За Робика не беспокойся. Утром приедет на службу, как огурец. Раечка и одежку почистит, и аспиринчику предложит…

Банкет оказался так себе. И в смысле жратвы-выпивки (Тюрин весь исскулился, что «зря сюда поперся»), и в смысле сюжетов для светской полосы. Ну не делать же гвоздем разворота то, что в прошлом знаменитый хоккеист, а ныне завзятый тусовщик Петя Забурелов приперся на премьеру с очередной – двадцатой, сороковой, сотой по счету? – блондинкой. Через час народ начал потихоньку расходиться, и Уля, позевывая, поплелась к выходу. И тут увидела, что прямо на нее, рассекая толпу, как крейсер волны, движется Даня Малюков. Асеева шмыгнула за кофейный автомат и затаилась. Встречаться с Даней в ее планы никак не входило. По физиономии он – такой интеллигентный и джентльменский, – конечно, не врежет, но сделать Улю всеобщим посмешищем, бросив пару ядовитых реплик своим громовым басом, запросто сможет. В отместку за то, что после асеевской заметки над ним самим несколько дней потешалась вся Москва.

Лосенок

А дело было так. Еще по весне кто-то из тусовщиков сболтнул Уле, что Малюков, возвращаясь с охоты, сбил на дороге маленького лосенка. «Главное, – ехидно заметил «доброхот», – из ружья даже полудохлого зайца не завалил, а на трассе – пожалуйста!» Результатом ДТП стали гибель несчастного дитеныша и помятый бампер плюс разбитая фара у Даниного джипа. Поначалу Асеева хотела написать о ЧП на дороге маленькую заметку, но, поскольку «бомбы» для номера у отдела не было, акт лосеубийства пришлось заявить на планерке как тему номер один. И Габаритов от этой заявки неожиданно пришел в полный восторг. «Это супер! – восхищался шеф. – Малюков – мега, про него все интересно. Ты, Асеева, только не вздумай тут сопли развозить: мол, лосенка жалко. Напиши, что кумир миллионов чуть не погиб в схватке с хищным зверем!» – «Ну это уже перебор, – вмешался тогда великий природовед Гена Барашков. – Лоси – животные травоядные и к хищникам никакого отношения не имеют. А у месячного лосенка даже рогов нет. Люди смеяться будут!» – «Если ты такой умный, Барашков, то чего в номер-то всякую нудятину суешь? – окоротил Гену босс. – Давай, Асеева, пиши, этот материал на главный разворот разверстаем, с анонсом на первую». «Ура! – возликовала в душе Уля. – Мало того что размещенный на четвертой-пятой полосах материал размечается по высшей ставке, так еще и париться, объясняя, почему нет светской «бомбы», не пришлось!»

Но, вернувшись в отдел и сев за компьютер, загрустила: писать-то не о чем. На информашку – да, фактура была, а на две полосы – где ее взять? Промучилась до самого обеда, пихая в текст все подряд: и описание зимнего леса, и мистику про якобы имевшееся у певца с утра дурное предчувствие, и про то, что его компаньон по той злополучной поездке шоумен Илья Квадратов теперь Малюкова иначе как лосенком не зовет, а в ресторанах официантам заявляет, что Даня с недавних пор употребляет только сохатину… А с заголовком вообще засада. Ну не писать же в самом деле: «На Малюкова напал хищник»? В тусовке после этого хоть не показывайся. И Уля поставила нейтральное «Даня Малюков стал жертвой дикого животного». Через полчаса по редакции разнесся габаритовский рык: «Асеева, ты дура или у тебя уши дерьмом забиты? Я какой велел заголовок поставить?! «На Малюкова напал дикий зверь!» Иди на верстку и переделай немедленно!» Уля пошла и переделала. А теперь сидела за кофейным автоматом и тряслась: видел ее Малюков или нет? А если видел, вдруг заметил, куда она юркнула? Вот сейчас подойдет и вытащит за шиворот на потеху высокому собранию.

Но, слава богу, пронесло. Просидев в стороне минут десять, Уля осторожно выглянула в холл. Толпа еще больше поредела. Из звезд вообще остались единицы. Вон Пепита треплется с каким-то замухрынистым мужичонкой. Физиономия знакомая, но кто он, Уля не помнит. А если не помнит, значит, и недостоин ее внимания. Михаил Заозерный ржет как мерин. Опять, наверное, похабные анекдоты травит. Сам травит – сам ржет. Ага, а вон и Лешка Тюрин с постной мордой.

– Ну чего, снял чего-нибудь? – подлетела к фотокору Уля.

– Да снял кой-чего. Не фонтан, конечно, но сойдет.

– Ладно, завтра утром покажешь, чего нащелкал, а я соображу, как из этого говна конфетку сделать. Центральный-то снимок есть?

– Да есть, наверное, – широко, так, что стали видны розовые миндалины, зевнул Тюрин. – Поехали по домам, а? Я из редакции дежурную машину вызвал…

Первым, кого Уля встретила, приехав утром «на Юрике» в редакцию, был Булкин. Он стоял возле входа и пил из литровой бутылки минералку.

– Здоровье поправляешь? – ехидно осведомилась Уля. – Да-а-а, вчера ты, конечно, нажрался… Нет, выпил вроде немного, но развезло-о-о! Как осеннюю грязь.

– Хоть ты не прикалывайся, – жалостливо попросил Робик. – Тебя-то саму я сколько раз с тусовок на себе тащил. Ты мне лучше скажи, как я к Пепите в дом попал?

– А ты чё, совсем ничего не помнишь?

– Не-а. Представляешь, просыпаюсь среди ночи от того, что какая-то тетка меня за плечо трясет: «Молодой человек, вам нужно принять ванну!» Ну все, думаю, или в трезвяк загремел, или хуже того – в психушку, в отделение, где от белой горячки лечат. Зыркнул по сторонам: не, думаю, не трезвяк и не психушка. Интерьер не тот и тетка без халата. И тут баба эта… ну увидела, что я озираюсь и морда растерянная, говорит: мол, вы в доме у Пепиты, вечером вместе с ней приехали, вам нехорошо стало, мы вас спать уложили. Сама она, мол, ночевать не приедет, а вы давайте мойтесь и ужинать садитесь. И вот я, как дебил, плетусь за ней в ванную, потом жру… А у самого на душе хреновей некуда. Я ж помню, как у «Пушкинского» водкой накачивался, как к машине Пепитиной шел… А дальше провал. Ты мне скажи, я что, вообще в зюзю был, да?

– Уж да! – начала было Уля, но, вспомнив наказ Пепиты «не добивать парня», соврала: – Набрался, конечно. Но не так, чтоб уж очень. Во всяком случае, до квартиры сам дошел. На автопилоте.

– Коли так, то ладно… – повеселел Булкин. – Ты сегодня Пепите позвони, скажи, что я дико извиняюсь, ну и всякое такое… Большое спасибо передай.

– Передам, передам, – улыбнулась Уля и подумала: «Как приятно все-таки людям добро делать! Вот для Робика я сейчас самый лучший и преданный друг».

А за дверьми Улю ждал сюрприз. Неподалеку от застекленной конторки охраны стоял Игорек. «Полуфабрикатик» смотрел на Асееву восторженно-жалобными глазами, сжимая в руке алую розу на длинном стебле.

Уля хотела пройти мимо, но Игорек шагнул наперерез:

– Здравствуй. Не сердись, что я сюда пришел. Но ты же по телефону со мной разговаривать не хочешь… У меня сегодня день рождения, и я хотел пригласить тебя в кафе…

– Куда? – высокомерно вскинула брови Уля.

– Ну в ресторан или в театр, куда захочешь. Просто я подумал. – Голос Игорька задрожал, и Уля презрительно скривила губы: «Еще не хватало, чтоб он тут разрыдался». – Я подумал, что тебе ничего не стоит со мной поужинать, а для меня это будет самый лучший подарок.

– Извини, но я не могу, – сухо отрезала Асеева. – У меня сегодняшний вечер занят. И не смей сюда больше приходить, понял?

С этими словами Уля резко развернулась и пошла к вахте. Сидевшего за конторкой охранника не было видно из-за огромного букета (прямо-таки горы) роскошных нежно-розовых роз.

– Ого! Вот это веник! – удивилась Асеева. – Опять израильский гость десантировался?

– Ага! – чему-то обрадовался секьюрити. – Дуговской принесли. Велели передать. А я тут отлучался на минуту и не знаю, может, она уже в редакции. Ты посмотри, если она наверху, пусть спустится, заберет.

На лестнице Асееву догнала корректор Тать­яна Владимировна. Тихая, интеллигентная женщина, чем-то напоминавшая Асеевой маму.

– Уля, а этот мальчик, который мне навстречу попался, он ваш знакомый? – заглянула редакторше в глаза Татьяна Владимировна.

– А что? – насторожилась Уля.

– Да у него слезы на глазах и дрожит весь. Вы поссорились?

– Вот еще! Кто он такой, чтобы я с ним ссорилась? Просто отшила в очередной раз – и все. Таскается за мной уже год, канючит, на что-то рассчитывает.

– Ну, может, вам все-таки быть с ним помягче? Вы не боитесь, что он что-то с собой сделает?

– Да ничего он не сделает! Поканючит, сопли поразмазывает, а потом опять припрется. Мне уже от людей стыдно. Ну разве может у МЕНЯ, – Уля ткнула указательным пальцем себе в грудную клетку, – быть что-то серьезное с НИМ. Да он меня своей слюнявой любовью оскорбляет!

– Тут вы не правы, Уленька. – Взяв Асееву за локоть, корректор заставила ее приостановиться. – Ведь еще великий Лопе де Вега, если верить Михаилу Лозинскому, писал:

Любовью оскорбить нельзя,

Кто б ни был тот,

Кто грезит счастьем;

Нас оскорбляют безучастьем!

– Да бросьте вы свои литературные примеры! – раздраженно вырвала локоть из пальцев Татьяны Владимировны Уля. – Сейчас все эти ахи, охи, душевные страдания умных людей не волнуют и не интересуют. Нормальный человек делом должен заниматься, деньги зарабатывать, а все эти сюси-пуси – для дебилов.

– Конечно, вы взрослая девочка и все решаете сами. Простите великодушно, что осмелилась дать вам совет.

«Старая грымза, интеллигентка вшивая, – метнула Асеева взгляд вслед уходящей по коридору женщине. – Будет она еще тут мне нотации читать!»

Голос Дуговской, распекавшей в отделе корреспондентов, Уля услышала еще на лестнице. Но извещать о дожидающемся внизу презенте не стала – еще решит, что Уля после позавчерашнего к ней подмазывается. Да и вообще, что она Римке, девочка на побегушках, что ли?

Едва кивнув в ответ на приветствие Беловой и Сомовой и состроив пренебрежительную гримасу, Асеева скомандовала:

– Алевтина, сходи к Дуговской и скажи, что на вахте опять ее еврей отметился.

– Ой, Миша в Москву приехал! – взвизгнула Белова. – Опять там все розами завалено, да?

– А ты чего так радуешься, я не пойму?! – прищурилась Уля. – Можно подумать, этот богатенький Буратино на тебя виды имеет.

– Ну просто Миша такой славный, такой смешной, – смутилась Белова и, нависнув над Улиным столом, горячо зашептала: – Он Римку уже сто раз в загс звал, он ее еще со школы любит – они ж из одного села. Когда она замуж вышла, он, говорят, покончить с собой хотел, но родители не дали и тут же его к родне в Тель-Авив отправили. На постоянное место жительства. Теперь у него там куча всего: и дом огромный, и свое издательство, и рекламное агентство, и несколько магазинов. Представляешь, сколько всего мужик к тридцати годам заимел! Но так и не женился… Мишка, как только узнал, что Римка со своим развелась, тут же к ней махнул: люблю, говорит, пуще прежнего, и сына твоего, как своего, любить буду. А Римка ему от ворот поворот, а сама – в Москву, деньги зарабатывать. Помоталась тут в секретаршах и риелторах, а потом к «Бытию» прибилась. Ну да ты знаешь, вы ж с ней, кажется, почти одновременно в редакцию пришли.

– Ты думаешь, мне все это интересно? – выслушав, однако, Белову до конца, скривилась начальница. Покрутила в руках зажигалку и спросила: – И чего, этот Миша все еще, выходит, на что-то надеется?

– Наверное, если в каждый свой приезд в Москву Римку цветами заваливает, а Санька2 – игрушками и компьютерами разными. Ты представляешь, в прошлый приезд он Дуговской машину предлагал купить. Уже и про Кирсанова все знал, ну что Римка с ним живет, а все равно. Сердце, говорит, кровью обливается смотреть, как ты с авоськами туда-сюда в метро да на маршрутках мотаешься. А Римка, дура, отказалась. Ну нет, ты только представь себе, какие еще мужики на свете есть! Ладно, я побежала, скажу Римке, чтоб цветы забрала, а то завянут…

Посмотреть до планерки фотки, которые Тюрин нащелкал в «Пушкинском», Асеева не успела. И все из-за этих «юных дебилов» Стасика с Яриком. Просидев вчера в казино «Арбат» целый вечер и потратив на представительские расходы – кофе, минералку и пару мелких ставок на рулетке – шесть тысяч редакционных денег, «Шерочка с Машерочкой» так ничего и не высидели: никто из вип-персон спустить пару-тройку штук зеленых не пришел.

– Ну и какого хрена вы там тогда сидели?! – распекала подчиненных редакторша. – На что деньги редакционные ушли? На ваше удовольствие? Так вы за него сами и платите! Счас пойду в бухгалтерию и скажу, чтоб у вас из зарплаты по три штуки вычли! Дармоеды! И деньги прожрали-просрали, и материала нет!

Уля нарочно форсировала голос, чтоб ее слышал Алиджан Абдуллаевич. Боссу нравилось, когда подчиненные пеклись о рациональном расходовании его, габаритовских, средств.

– Ну ты же сама нас туда послала, – попытался было оправдаться Ярик, – сказала, наводка есть, что сама Жанна Калашникова в «Арбат» собирается…

– И послала! И сказала! – не стала отказываться Асеева. – Потому что у меня куча связей в тусовке и я получаю оттуда информацию! А у тебя, урода недоношенного, даже в вокзальном сортире агента нет! Так ты мне благодарен должен быть, что информацией с тобой делюсь, а не претензии тут предъявлять!

– Я не предъявляю, – прижал к груди по-девичьи тонкие ручки Ярик, – я просто объясняю…

– Не тупее тебя, чтоб ты тут мне объяснял, – оборвала подчиненного Асеева. – Садись и обзванивай пресс-секретарей – чтоб, когда я вернулась, колонка музновостей готова была.

– Так спят же еще все, – взмолился Ярик. – Сама знаешь, тусовка раньше часа дня не просыпается.

– Это тусовка, – нравоучительно заметила Асеева, – а не шавки, которые вокруг нее кормятся. Пресс-секретари уже глазки продрали, а если и нет – ничего, разбудишь!

На первую и главный светский разворот сегодня наконец-то шел Махалов со своими секс-откровениями, и по поводу отсутствия свежей «бомбы» от своего отдела Асеева особо не парилась. Плохо, конечно, что тему репортажа со вчерашней тусовки сформулировать пока не получилось, но как-нибудь выкрутится. Слава богу, Габаритов нынче тормозит, как коньки на сене. Сидит вон, прикрыв глаза, и чуть ли не всхрапывает. Чем, интересно, ночью занимался? Неужто книжки про газетный бизнес читал?

Пропустив асеевское мямленье про премьеру в «Пушкинском» и ленивую перебранку спортотдела с версткой по поводу отнятой на рекламу половины полосы, к концу планерки Алиджан Абдуллаевич все же проснулся.

– Сегодня мы все быстро обсудили, – глянув на часы фирмы «Ваншерон Константин», с удовлетворением отметил Габаритов, – так что есть время, чтоб я вам про интересное рассказал. Вчера я документальный фильм про Сталина смотрел. Американцы сняли. У нас его ни один канал не покажет, потому что эти проститутки телевизионные нос по ветру держат. А политика сейчас такая, что Сталина только ругать можно. А американцы про него честно рассказали, справедливо. Представили как настоящего гения и человека железной воли. Он же всю страну – самую огромную в мире – в железном кулаке держал. Ну и что, что миллионы расстрелял и по лагерям рассовал! Кого он стрелял-то и в ГУЛАГ загонял? Интеллигентов вшивых! И тех, кто против него мог пойти! Вот сейчас у нас и фильмы и книжки про Сталина выходят. И во всех: Сталин – сатана, Сталин – садист, Сталин – параноик. И все сопли жуют: ах, этот изверг даже самых близких соратников морально ломал, сажая в лагеря их жен и детей. А я скажу: правильно делал, потому что страх – лучшее средство управления. Зная, что жена в лагере парится, тот же Калинин даже в мыслях вождю перечить не смел – делал, что велели, и молился на Сталина, как на икону… Вы думаете, шпионов тогда не было, агентов всяких и сволочей, которые Сталина сместить хотели? Да полно их было! И заговоры всякие плелись, и врачи-жиды медленно действующий яд ему в пилюли подсыпали. Потому он и умер так рано. Иосифу Виссарионовичу еще б хоть с десяток лет прожить – он бы тогда русский народ в чувство окончательно привел: и лень бы каленым железом выжег, и пьянство, и это чистоплюйство интеллигентское. Ну ладно, отвлекся я тут. Но вам полезно, а то вы ж не читаете ни хрена и по видакам только порнуху да дебильные боевики смотрите… Юля!

Секретарша примчалась на зов шефа, распихивая локтями выходящих из кабинета босса «планерщиков».

– Я здесь, Алиджан Абдуллаевич.

– Ты это… принеси мне сейчас чаю, печенья, конфет и никого ко мне не пускай – я в дальней комнате с документами поработаю.

– Хорошо, Алиджан Абдуллаевич, – часто, как китайский болванчик, закивала секре­тарша.

Через пару минут, забрав поднос с чаем и сладостями, Габаритов вошел в комнату отдыха и запер дверь на замок. Ни с какими бумагами он работать не собирался. Еще через четверть часа Алиджан Абдуллаевич, укрывшись пледом, звучно храпел.

Совесть

Уля спускалась в курилку, когда сотовый заиграл мелодию из фильма «Профессионал». Таким позывным у нее были отмечены абоненты из раздела «друзья». Сейчас звонила Лилька.

– Здорово, карга старая, – жизнерадостно приветствовала она Ульку. – Три дня от тебя ни слуху ни духу. В сортир провалилась, что ли?

– Да ты сама провалилась! – весело ответствовала Асеева. – Я уж думала, ты с папиком куда-нибудь за границу свалила, пузо толстое на пляже в Ницце греешь.

– Ни хера! – пожаловалась (впрочем, не меняя бодрой интонации) Лилька. – Он один укатил, только не в Ниццу, а в Лондон, у него там какой-то стол.

– Он чего, еще и антиквариатом решил заняться? – удивилась Уля.

– Каким антиквариатом? – зашлась в смехе Лилька. – Круглый стол у него там по вопросам бизнеса. Ну и тупая же ты, Асеева, а еще в газете работаешь!

Дальше пошел треп о тряпках, брюликах, мужиках, которые в большинстве своем страшные жлобы и собственники, но иногда встречаются и вполне нормальные: которые и за границу на курорт свозят, и чемодан шмотья накупят, и башку отрывать не станут, если увидят, что ты другому глазки строишь.

Лилька по части мужиков была настоящий профи. С шестнадцати лет (до ее нынешних двадцати двух) главным делом жизни Улиной подруги были поиски и удержание подле себя богатых папиков-спонсоров. Лилька была профессиональной содержанкой и своего «ремесла» нисколько не стыдилась. Асеева же, гордясь своей финансовой независимостью, относилась к приятельнице свысока, но временами ей страшно завидовала: спит до полудня, насчет «бомб» не парится, имеет все, что хочет. А весь труд – пару раз за ночь ноги раздвинуть. Хотя… Среди часто меняющихся папиков Лильки встречались и настоящие садисты. Один даже был конкретный, с диагнозом. Перед тем как поиметь «рабыньку», он привязывал ее веревками к кровати, хлестал многожильной плеткой с кусочками свинца на «хвостиках», подвешивал к потолку в немыслимых позах. Лилька терпела, потому что папик был неимоверно щедр: подарил ей «Форд-фокус», купил комплект с бриллиантами и сапфирами, завел платиновую карточку «Виза». Она бы и дальше с ним жила, но папика посадили. То ли за мошенничество в особо крупном размере, то ли за неуплату налогов – Лилька не вникала, потому как сразу бросилась на поиски нового спонсора.

Как-то, будучи подшофе, Асеева позволила высказать подруге свое «фи». Дескать, и не надоело тебе, дорогая Лиля, ходить в проститутках? Займись делом, начни зарабатывать деньги, чтобы иметь право себя уважать. Вот как я, например. Бабки получаю не за траханье, а за качественную работу, меня знают в мире шоу-бизнеса – знают, считаются и даже боятся. На что Лилька, которую Асеева всегда считала не очень далекой, вдруг выдала умозаключение, приведшее собеседницу в состояние легкой оторопи: «По части себя ты очень ошибаешься, Уленька. Если смотреть широко, то мы обе с тобой проститутки. Только я почище тебя буду, потому что продаю только свое тело. А ты своему вонючему Габаритову душу продала. Вот скажи честно: если тебе человек нравится, ты знаешь, что он хороший, добрый, а шеф заставляет про него гадость писать – ты ж напишешь? Напишешь-напишешь! А сволочь расхвалишь, венец терновый на него наденешь? Наденешь! Так чего ж ты передо мной кобенишься, когда Габаритов имеет тебя во все дырки, да еще и при большом скоплении народа? А ты ему при этом в ножки кланяешься и спасибо говоришь?»

Тогда они крупно поругались, чуть не подрались, но уже через неделю вместе отправились на вечеринку в казино «Шангрила». Любовь к пьяному шумному веселью в обществе звезд объединяла и объединяет их так крепко, что всякие там философские заморочки о цели и смысле жизни представляются полной ерундой.

Проболтав с Лилькой полчаса, Уля наконец добралась до фотоотдела.

– Тюрин, где фотки? – деловым тоном поинтересовалась редакторша.

– Так я их давно на верстку скинул, – не поворачивая головы, ответил Алексей.

– Как скинул?! Кто тебе разрешил?! Я же еще не смотрела!

– А ты чё на меня орешь? Ты мне не начальница, – так же, не утруждая себя поворотом головы, лениво процедил Тюрин. – С верстки пришли, сказали «срочно», я заглянул к тебе, тебя нет…

– Да я на улице была, по телефону разговаривала!

– А вот бегать за тобой по подворотням я точно не нанимался.

– Хамло! – крикнула Уля в затылок Тюрину и потрусила на верстку.

И с порога увидела то, чего опасалась. На гигантском мониторе одного из верстальных компьютеров уже красовался макет будущего разворота с фоторепортажем из «Пушкинского». По центру стоял огромный снимок Пепиты в платье с измятым, точно изжеванным, воротом, с размазанным в углах глаз макияжем и катастрофическими морщинами у рта и крыльев носа. Морщины казались особенно глубокими из-за потрескавшегося в проблемных местах грима. Уля знала, что такое бывает даже с самой качественной косметикой, когда, наложив ее на физиономию, несколько раз попадаешь из духоты в прохладу. А Пепита сначала ехала в «Пушкинский» в машине с кондиционером, потом сидела в открытом кафе при температуре +27, потом опять кондишн ну и так далее. Ракурс тоже был выбран такой, будто камеру держал лютый враг Пепиты. Певица обернулась через плечо, отчего шея пошла безобразными складками, а подбородок собрался в большой мешок.

– А-а-а, Асеева! – обрадовался, увидев Улю, ответсек Роман. – Нашлась наконец-то! А то я уж хотел шефа будить, спрашивать, куда ты запропала. В редакции же только он доподлинно знает, где ты находишься в любую минуту дня и ночи. Гони скорее заголовок и текст. Только не расписывайся сильно – мы тебе место только под две тысячи знаков оставили. А заголовок с Пепитой чтоб был. Видал, какая она помятая! Как будто с бомжами на вокзале ночевала. Ну ты и напиши что-то вроде: «Пепита пустилась во все тяжкие» или «Пепита опустилась ниже плинтуса». В общем, у тебя на этот счет фантазии побольше, чем у меня.

– Я запрещаю ставить эту фотографию в номер, понял? – пошла на ответсека мощной грудью Уля. – Ни как центральную, ни как второстепенную!

– А больше нечего ставить-то, – спокойно возразил Роман. – Итак еле-еле на разворот наскребли, а на центральную только Пепита и тянет. Не Забурелова же с очередной шлюхой на полполосы разверстывать.

– Я сказала: «Запрещаю!» – зашлась в визге Уля.

– Да ты кем себя возомнила, чтоб тут командовать?! – вышел-таки из себя непробиваемый, как бронежилет последнего поколения, Ро­ма. – То в фотоотделе визжала и ногами топала, то тут представление устраиваешь. Иди отсюда, не мешай работать!

– Я сейчас к Габаритову пойду, скажу, что ты своим идиотством мне агентуру гробишь! Пепита мне половину тем сливает и, между прочим, забесплатно, а после такого дерьма она со мной даже разговаривать не будет!

– Это твои проблемы. Предложишь взамен что-нибудь получше этого, как ты сама выразилась, дерьма, с удовольствием поставлю. Только давай быстрей – по графику этот разворот через сорок минут уже у корректоров должен быть.

Уля поплелась к себе. Пролистала ежедневник с темами отдела, заглянула в папку «запас» в своем компьютере. Можно было и не листать, и не смотреть. Она и без того знала: ничего, чем можно было бы забить разворот, у нее нет. Может, сходить в отдел переводов и попросить Артура с Сонькой пошарить в Инете и содрать из «Sun», «Daily Mirror» или «News of the world» скандальчик про какую-нибудь импортную звездюльку? Нет, не пойдет. Еще на подверстку зарубежная знаменитость потянет, а в качестве главного материала Габаритов иноземцев не пропустит. У него девиз, как у героя фильма «Игрушка», владельца всяких там газет, заводов, «толчков», пароходов: «Французы любят французских покойников». А русские, выходит, русских. И тут Асеевой пришла в голову гениальная мысль: «А что, если Махалова размахать не на две полосы, а на четыре?» Текст она мигом хоть до десяти килобайт соорудит. Делов-то – залезть в присланный Антоном по электронке файл с его готовящейся к изданию книгой «Секс-исповедь звезды» и скопировать оттуда пару-тройку глав.

– А фотографий Махалова в архиве – хоть жопой ешь! – вслух подбодрила себя Уля. – Причем с разными бабами: он любит телок потискать.

Асеева уже направилась к верстке, чтоб поделиться с Романом своей суперидеей, но на полпути затормозила. Самостоятельно ответсек решение о замене материала принимать не станет – пойдет к Габаритову. Уж лучше Уля сделает это сама. Юли в приемной не было, и Асеева постучала в закрытую дверь кабинета шефа. Тишина. Постучала еще раз, громче. Дверь распахнулась так резко, что Уля отскочила.

– Чего тебе? – буркнул Габаритов, потирая короткопалой широкой ладонью помятую, заспанную физиономию.

Уля изложила, «чего ей».

– Пусть остается Пепита. Дуговская права: мы твоим Махаловым народ уже до сблева накормили. Хватит ему и двух полос.

– Но, Алиджан Абдуллаевич, – заканючила Уля, – Пепита же после этого нам ничего сливать не станет.

– Ну и не надо! – окончательно проснулся Габаритов. – Она что, одна на всю тусовку? Другого кого найдешь. А то завела знакомство с тремя уродами: Пепитой, Баксовым и Махаловым – и суешь их во всякую дырку! Вон учись у Дуговской: у нее пол-Москвы в осведомителях ходит, а она все новых и новых вербует.

Такого Асеева стерпеть не могла: чтоб ей ставили в пример Дуговскую!

– Да чего ей не вербовать-то? С ее-то контингентом! Пусть она попробует хоть раз какую-нибудь звезду на скандал раскрутить – а я посмотрю, как у нее получится!

– Получится, получится, – заверил Габаритов. – Ты думаешь, они с тобой, Улей Асеевой, что ли, дружат? Они с газетой дружить хотят. Вот выпну тебя из редакции, никто из них даже имени твоего не вспомнит, а звонить и на тусовки будут звать того, кто твой стол займет.

– Но я… – растерялась Уля и тут же нашла последний аргумент: – Я на агентуру почти ничего не трачу, мы только барменам, швейцарам и администраторам в ресторанах и отелях платим, а Дуговская каждый месяц сумасшедшие тыщи по ветру пускает!

– Не твоя забота, – оборвал Улю Габаритов. – Все, иди и делай, что говорят.

Уля поплелась в фотоотдел. Надо рассказать Булкину все как было: как он пьяные сопли в кафешке размазывал, как Пепита его на себе тащила и как гад Тюрин ее за это «отблагодарил». Конечно, Алексей про спасательную операцию у «Пушкинского» ничего не знал и про то, что Пепиту снимать не надо, его никто не предупредил – ну забыла ему Уля сказать, забыла! – но все равно Тюрин сволочь.

Булкина на месте не оказалось. Он с корреспондентом из отдела Дуговской уехал то ли в Обнинск, то ли в Троицк и в редакции появится только вечером.

«Ну я сделала все, что смогла, – успокоила свою совесть Уля. – Значит, так Богу угодно, чтоб Пепита в завтрашнем номере вышла». В Бога Уля не верила, в церкви бывала лишь тогда, когда отпевали кого-то из знаменитостей (чтоб написать о панихиде репортаж), но когда требовалось свалить с себя вину, всегда прибегала к догме: «В этом мире от нас ничего не зависит». Зато напомни ей об этой «палочке-выручалочке» кто-то со стороны да еще в момент, когда Асеева была на коне и чувствовала себя владычицей мира, она бы взвилась: «Вы все, может, и черви, как пишут в вашей Библии, а я сама свою судьбу делаю: своими мозгами и трудом!»

Однако сегодня ей было выгоднее считать себя пылинкой и соринкой.

И Асеева настучала на «клаве» заголовок: «Пепита пустилась во все тяжкие». Подумала немного и зафигачила забойный подзаголовок: «Чрезмерные излишества не лучшим образом сказались на внешности певицы». Текст самой заметки она набила за полчаса. Для начала прошлась по кривым непробритым ногам стареющей народной артистки, «усугубленным» короткой юбкой. Потом по чулкам в сеточку, которые натянула на «бедра доярки» мнящая себя светской львицей телеведущая Кристина Чужчак. «Нечто подобное в прошлом сезоне носили девочки с Тверской, – просветила читателей Уля. – И если таким образом Кристя решила выразить труженицам панели свою солидарность, то кто против? Но вот надевать на себя вышедшее из моды старье – это, Кристиночка, моветон». Прикололась над Петей Забуреловым, который «везде и всюду снимает блондинок, столь похожих одна на другую, что, поставь их сейчас в ряд, – ни за что не вспомнит, какую из них как зовут».

Закрыв файл, Уля посмотрела на размер. Всего тысяча знаков. Еще столько же наваять нужно! Написала абзац про звезду сериалов о суперменах Мишу Заозерного, который, влив в себя три литра пива, опять травил похабные анекдоты. И про пристрастие к пиву, и про дебильные шутки актера она писала раз сто, но ничего – и сто первый прокатит. К эпизоду с Пепитой Уля приступила, скрепя сердце. Но раз заголовок на подруге строится и фотка ее размером тридцать на двадцать стоит – куда денешься? «В светской тусовке с недавнего времени ходят слухи о том, что, перешагнув сорокалетний рубеж, знаменитая поп-певица Пепита бросилась догонять уходящую молодость. Да что там «уходящую»? Долой лукав­ство! Молодость Пепиты давно скрылась за горизонтом. Но звезда не хочет с этим мириться, а потому едва ли не каждый вечер проводит все с новыми бойфрендами один моложе другого. А где юный друг, там, понятно, и вино рекой, и небезвредные для организма зрелой женщины закуски. Как шепнула «Бытию» по секрету домработница Пепиты Раиса, ее хозяйка все чаще не ночует дома, заявляясь по утрам сильно навеселе».

Уля поставила точку и, подписав заметку псевдонимом «Эвридика Штокальская», уже приготовилась скинуть «шедевр» на верстку, но передумала. Решила смягчить концовку. «Пряник» вышел таким: «Одно радует, что «бабье лето» в женской судьбе скоротечно и не за горами тот день, когда Пепита одумается, займется собой и снова вернется к творчеству, у которого в нашей стране миллионы и миллионы поклонников».

Редакторша прекрасно понимала, что умная Пепита на псевдоним, которым подписана заметка, не поведется. Во-первых, на вчерашней тусовке из «Бытия» была только Уля (Булкин и Тюрин не в счет – они не «пишущие»). Во-вторых, стиль подруги она знает, как собственный репертуар. «Позвонить ей, что ли, прямо сейчас, объяснить все, сказать, что я ничего не могла сделать? Или уж завтра, когда все выйдет? – металась в сомнениях Уля. – Да ну их всех на фиг! Булкин нажрался, она его тащила – сама, между прочим, по своей инициативе! – Тюрин ее, помятую, морщинистую, сфоткал – а я оправдывайся! Пошли они все в жопу!»

Редактор обвела глазами вверенный ей отдел и наткнулась на физиономию Беловой, которую, судя по горящим глазам и раскрасневшимся щекам, просто распирало от желания сообщить начальнице какую-то новость. Асеева вопросительно дернула вверх подбородком: дескать, чего там у тебя? Алевтина тут же подлетела и, захлебываясь переполнявшими ее информацией и эмоциями, принялась сбивчиво излагать:

– Я к Римке подошла, про цветы сказала, а она за ними даже не спустилась. Велела Плечистой забрать, а потом или в приемную к Габаритову отнести, или корректорам отдать. Я потом у Дианки спросила, чего это она, всегда брала и весь стол и подоконник вазами уставляла, а сегодня чуть ли не в мусорку… А Плечистая мне шепнула, что Кирсанов Дуговской сказал или намекнул, ну, в общем, дал понять, что все эти обсыпания розами ему не нравятся. И вообще вроде бы скандал устроил, что она этому Мише повод дает.

– Значит, бедному богатенькому Буратино окончательный от ворот поворот дали? – лениво поинтересовалась Уля и, не дождавшись ответа, полезла в сумку за зажигалкой. Шаря по дну баула, пальцы наткнулись на какой-то футлярчик. Уля вытащила его и увидела, что это брошенная в сумку еще в понедельник тушь.

– Блин, я ж про нее совсем забыла! – обрадовалась редакторша. – Ну все, держитесь, уроды, я сейчас вам покажу, как вместо качественной косметики дерьмо совать!

Забракованная два дня назад тушь обернулась сегодня для Ули настоящим подарком. Есть, есть куда выплеснуть злость и прочую гадость, которые бушевали сейчас за Улиным бюстом пятого размера.

Бутик, в котором звезда светской хроники отоварилась косметикой, находился в двухстах метрах от офиса «Бытия», и Асеева решила преодолеть это расстояние пешком.

Влетев в магазин, она с размаху швырнула футлярчик на стеклянный прилавок:

– Позовите мне немедленно директора или администратора! Кто у вас там штаны в подсобке протирает?!

Две молоденькие продавщицы растерянно переглянулись, но с места не двинулись.

– Вы что, приросли, что ли? Стоят тут, глазами хлопают, как коровы недоеные! Не слышали? Администратора сюда, и быстрее!

Одна из девчонок юркнула в дверку за стеллажами с косметикой, другая подняла с полу скатившийся с прилавка футлярчик и, глупо улыбаясь, пролепетала:

– Простите, а что случилось?

В ответ Уля фыркнула и отвернулась, всем своим видом демонстрируя, что с «простой продавщицей» общаться не намерена.

Через минуту из двери между витринами появился молодой мужчина высокого роста с русыми, аккуратно уложенными волосами и симпатичным, хотя и немного тяжеловатым лицом. Он окинул Улю быстрым нейтральным взглядом и сухо поздоровался:

– Добрый день. Меня зовут Сергей Владимирович, администратор. Я вас слушаю.

Асеева высказала этому «педику» (раз не стал жрать глазами ее бюст и пускать слюну, конечно, «педик», кто ж еще?) все, что думала и о его магазине, и о «самопальном» товаре, который здесь «толкают покупателям за бешеные бабки», и о том, что «хамки-продавщицы» отказывались приглашать руководство, и о том, какой материал она, Уля, опубликует в своей «самой популярной во всей Москве и России» газете про «этот паршивый бутик».

Мужчина выслушал ее, не перебивая и не дрогнув ни единым мускулом.

– У вас все? – спросил спокойно, даже скучающе.

– Все, – растерялась от такой реакции на свою пламенную речь Асеева.

– Девочки, – обратился мужчина к продавщицам, – отдайте даме деньги за тушь и порекомендуйте в дальнейшем делать покупки в других магазинах.

Развернулся и направился к двери, из которой вышел пять минут назад.

– Постойте! – крикнула ему вслед Уля. Получилось как-то жалко, стыдно, будто она пришла сюда не распекать, грозить и требовать, а просить.

– Да, – держась за ручку двери, администратор лишь слегка повернул голову.

– Деньги за тушь – и все? – Уля старалась, чтоб вопрос прозвучал презрительно-возмущенно, но получилось не очень.

– А что вы еще хотели?

– Ну хотя бы извинений.

В голосе опять проявились просящие нотки, отчего Асеевой стало так мерзко, будто пришлось выхлебать полведра помоев.

Администратор хмыкнул и наконец-то соизволил повернуться к Уле лицом:

– Мы торгуем этой тушью уже три месяца, расходится хорошо, и ни одной рекламации еще не поступало. Более того, ею пользуются все наши продавцы-консультанты и, кажется, вполне довольны. Это так? – Сергей Владимирович обернулся к застывшим за прилавком девчонкам. Те дружно закивали. – Но если у вас даже появились претензии к нашему товару, никто не давал вам права повышать голос и оскорблять. Позвольте дать вам совет: если вы трудитесь на ниве журналистики, хотя, простите, то, что выходит на страницах вашей газеты, журналистикой назвать трудно, то научитесь прилично себя вести.

– Да вы… да я… – чуть не захлебнулась от возмущения Уля.

– Все, что вы думаете о нас и мните о себе, мы уже слышали. Всего хорошего.

Из магазина Уля вылетела, как и влетела, – пулей. Поправила, называется, настроение! Выплеснула негативные эмоции! Но ничего, они у нее еще попляшут! Подвернется случай, она обязательно воткнет в какой-нибудь репортажик информацию про их дерьмовую косметику. Вот тогда этот педик умоется! Или еще лучше, скажет редакторше отдела социальных проблем, чтоб она Общество защиты потребителей на них натравила. Пусть проверят все сертификаты, возьмут пару образцов для экспертизы. Если даже все в порядке окажется, нервы этому администраторишке все равно потреплют, а в заметочке ведь и обтекаемо написать можно: дескать, поступили сигналы от потребителей, защитники их прав живо откликнулись, однако проверить весь товар ввиду большого ассортимента не представляется возможным. Вот так-то! Придумав план мести, Уля немного успокоилась и подходила к редакции в состоянии духа, близком к нормальному.

Телеинтервью

Возле офиса «Бытия» стоял микроавтобус одной из телекомпаний. Не центральных, а тех, что берутся только через «тарелку». «Габаритов опять интервью дает, – решила Уля и тут же сама себе возразила: – Не-а, он сам теперь только на центральных каналах светится, а этим – Романа или Кососаженного выделил».

Однако про «Бытие» телевизионщикам на сей раз рассказывала одна из корреспонденток отдела Дуговской Диана Плечистая. Уже сам этот факт показался Уле возмутительным. Они бы еще кого-нибудь из корректорш или бабу Маню-уборщицу перед камерой усадили! Остановившись в дверях отдела происшествий, Уля обернулась и глянула в длинный коридор: не идет ли кто, с кем можно поделиться своим негодованием. Шел Костя Ястребов из отдела политики. Приблизившись к Асеевой, легонько толкнул ее в бок и весело прошептал:

– Чего, Асеева, косорылишься? Переживаешь, что не твоя рожа в ящике будет?

Уля фыркнула:

– Вот еще! Да я у Махалова и Пепиты чуть не в каждой передаче. По центральным, между прочим, каналам. А тут какое-то поп-ТВ! Это ты вместе с Дуговской и ее криминальщиками от зависти дохнете, глядя, как меня на всю страну показывают.

– Не права, Асеева, не права! – продолжил веселиться Ястребов. – Насчет Дуговской не скажу, а мне все эти «засветки» на телеэкране на фиг не нужны.

– Это почему же? – ехидно поинтересовалась Уля.

– А потому что мы, политические журналисты, – Костик дурашливо выпятил грудь впе­ред, – бойцы невидимого фронта. И чем меньше нас знают в лицо, тем лучше. Мне, например, как особо ценному работнику, босс даже обещал деньги на пластическую операцию выделить. Из редакционного бюджета. Тебе, кстати, тоже не мешало бы, но по другой причине. Что-то ты, мать, в последнее время сдавать стала: сильно пообносилась в смысле личика и фигурки. Да шучу-шучу, – изобразив испуг, отскочил от Ули Костик. – Может, без подтяжки еще пару лет протянешь!

Ястребов убежал, а Уля осталась стоять. Во время перебранки краем уха она уловила, что телевизионщики задают Плечистой вопросы про звезд. И она, самозванка гребаная, чего-то по этому поводу вякает!

Асеева сделала еще два шага вперед и прислушалась. Ну да, они ее спрашивают про методы добывания информации, в том числе и из светской тусовки, а эта грымза отвечает!

– Хочу заверить вас и всех наших читателей, – вдохновенно вещала, глядя в камеру, Плечистая, – что «Бытие» пишет только правду и ничего, кроме правды. Вся информация у нас строго проверяется, а потому правдивей газеты, чем наша, просто нет. Мы против, чтобы «Бытие» причисляли к «желтой», или «бульварной», прессе. Подобные издания промышляют всякими слухами и сплетнями, «Бытие» же публикует только самую проверенную и самую правдивую информацию. Поэтому, – Плечистая кокетливо улыбнулась, – попрошу называть нас таблоид.

– Идиотка! – прошипела Уля. – Твердит, как заведенная, «правдивая», «правдивая»… Как будто оправдывается. Кто послушает, сразу скажет: «Значит, одно вранье!»

А Диана тем временем продолжала:

– Свидетельством того, что «Бытие» пишет только правду, можно считать и многочисленные иски, которые предъявляют газете герои наших публикаций…

Поняв, что ляпнула что-то не то, Плечистая замолчала. Забегала глазами по разложенным перед ней номерам «Бытия», зашелестела бумажками с написанным загодя текстом. Уле даже от двери было видно, как лоб Дианки покрылся испариной.

– То есть я хотела сказать, – наконец обрела дар речи интервьюируемая, – что на нас, конечно, подают в суд, но еще ни разу никто…

Плечистая опять умолкла, вспомнив, видимо, что только за последний месяц газета проиграла два дела и об этом писали другие издания.

– …и еще ни разу никто много не выигрывал.

Последнюю фразу Диана сопроводила лучистой улыбкой победительницы: вот, мол, как я здорово выкрутилась! Нашлась! Не растерялась в трудной ситуации.

Дальше смотреть и слушать это убожест­во у Асеевой не было сил. Придя к себе в отдел, Уля отправила Ярика в ближайший «Макдоналдс» – купить пару чизбургеров и клубничное мороженое. Конечно, стоило бы ограничиться двумя порциями овощного салата – в последнее время редакторшу раз­несло, как на дрожжах, – но после нынешних нервотрепок она просто не могла отказать себе в мелких радостях.

Поедая фаст-фудовские изыски, Асеева быстро просмотрела заметки, сброшенные ей на комп корреспондентами. В паре мест переставила слова и вбила несколько пропущенных букв. Сойдет! Так, еще пару часов покантоваться в конторе, а там вечерняя «топтушка», и можно закатиться с Лилькой в какой-нибудь кабак. Пока ее папик в Лондоне, сам Бог велел расслабиться. Надо, кстати, позвонить мальчикам из подтанцовки Толи Баксова, пусть подтянутся. Только в свою квартиру Уля больше эту шоблу не повезет. Там и так срач полный, а после бардака, который их веселая компашка устроит, – вообще легче будет все огнем выжечь, чем убрать, вымыть и выскоблить.

– Блин, а чего это Оксанка не едет? – вслух возмутилась Уля. – Уже неделю не убиралась, и будто так и надо.

Оксанка работала маникюршей где-то на Ленинградке. Примерно год назад, возвращаясь на редакционной машине из питерской командировки, Асеева катастрофически опаздывала на презентацию нового диска Толи Баксова. Появиться там с болтающимся на соплях наращенным ногтем она себе позволить не могла, а в салон на Новом Арбате, где была постоянной клиенткой, не успевала. Вот и приказала водителю остановиться у какого-то салона красоты.

Девочка-маникюрша, которая взялась восполнить утрату, смотрела на Улю с нескрываемым восхищением. Оказалось, она верная читательница «Бытия» и узнала новую клиентку по публикуемым над тематическими полосами портретам. Уля держалась как и подобает барыне с прислугой – высокомерно-покровительственно. Но девочка ей понравилась, и когда та жалостливо поинтересовалась: «Как же вы с такими ногтями по хозяйству-то управляетесь? Посуду там моете, полы?» – врать про роту домработниц и горничных не стала. А, тяжело вздохнув, сказала: «Да некогда мне особо уборкой-то заниматься. Я ж сутками работаю. Вечерами и ночами – на тусовках, днем в редакции – отписываюсь, за корреспондентами правлю. Когда свободный час выдается, тогда и убираюсь. Но ногти мне не мешают – я уже привыкла». – «А хотите, я у вас убираться буду? – неожиданно предложила девчушка. – За просто так. Мне даже в радость будет, что я у знаменитости работаю! Тут у меня график два через два, вот я к вам в один из выходных и буду приезжать…» Уля насторожилась: а вдруг эта маникюрша только прикидывается простушкой, а на самом деле воровка-наводчица? Но что-то подсказывало: девочка искренне хочет помочь.

«Ну хорошо, – сказала тогда Уля. – Я оставлю тебе свой телефон, позвони мне в среду». – «Ой, спасибо! – чуть не запрыгала на стуле Оксанка. – Я очень все аккуратно убирать буду и совсем забесплатно. Вы мне только про звезд, с которыми встречаетесь, рассказывать будете». «Какая она дурочка!» – умилилась про себя Уля, а вслух сказала: «Ну зачем же забесплатно? Будешь убираться у меня раз в неделю, за месяц заплачу тебе сто баксов. Получая зарплату в пять тысяч долларов, Асеева могла позволить себе подобное «расточительство». «Тогда сто раз вам спасибо! Вы не сомневайтесь, я вам до блеска все вымою!» – щебетала Оксанка, провожая Улю до выхода и снимая с нее, шествовавшей царственной походкой, невидимые ворсинки.

И вот уже целый год Оксанка раз в неделю регулярно наведывалась к Асеевой домой: разгребала горы грязной посуды, стирала, гладила постельное и нижнее белье «хозяйки жизни», носила в химчистку верхнюю одежду, пылесосила, драила полы. Два раза – весной и осенью – по своей инициативе делала генеральную уборку: со стиркой штор, протиранием шкафов, мытьем окон. За это Уля в первый раз отдала ей свое демисезонное пальто (все равно из моды вышло, да и пояс от него редакторша где-то посеяла), а во второй – подарила с барского плеча три кофточки. Оксанке, у которой грудь едва на второй номер тянет, все это было велико, но она радовалась так, будто ей дачу на Рублевке отписали. То обстоятельство, что своих вещей на домработнице она так ни разу не видела, Улю не огорчало – может, в комиссионку сдала, а может, висят в шкафу как бесценные реликвии.

Стараясь не давать волю раздражению (ну где она еще такую, почти что дармовую домработницу найдет?), Асеева набрала номер Оксанкиного мобильного. «Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети», – оповестил Асееву механический голос. Уля порылась в записной книжке и нашла номер салона, в котором на постоянной основе трудилась Оксана.

– Это ваша клиентка беспокоит, – не дослушав официальное представление девочки с ресепшн, недовольно оборвала ее Уля. – Вы не скажете, Оксана сейчас работает?

– Нет. Вы знаете, у нее мама тяжело заболела, и она уехала.

– Надолго?

– Ну кто же знает? У мамы рак, операцию сделали, а сколько выхаживать придется, даже врачи не могут сказать. Мы ее тут уговорили не увольняться, а административный взять, – частила словоохотливая администраторша. – Она иногда нам звонит, может, ей передать что? Или вы просто хотели на маникюр записаться? Так у нас и другие хорошие мастера есть…

– Нет, спасибо, у меня тоже хорошие мастера есть, – раздраженно отрезала Уля. – А ей передайте, пусть, когда вернется, сразу Ульяне Асеевой позвонит.

– Ой, это вы?!! – зашлась от восторга девушка. – Нам Оксана про вас столько рассказывала!

– С чем вас и поздравляю! – гаркнула редакторша и захлопнула крышку телефона. – Рассказывала она! Чего это, интересно, она рассказывала? Про то, как мужиков вожу? Или про то, какие у меня тряпки и видаки-шмидаки дорогие? Вот идиотка, ведь наведет кого-нибудь на квартиру – обчистят до нитки.

Ульяна успела обжиться в шкуре барыни, которой не по чину морочить себе голову проблемами дворовых, так что сочувствовать преданной Оксанке ей даже в голову не пришло.

Теперь Уля встала перед дилеммой: поехать после работы домой и заняться уборкой или все же отправиться в кабак? Впрочем, мучилась выбором Асеева недолго, отдав предпочтение второму варианту. Лилька заявила, что «до пятницы она совершенно свободна», и обещала быть в девять в ресторане «Леонардо» на Петровке, как штык.

«Топтушка» в «Бытии» обычно начиналась в восемь вечера. Собирались завотделами, ответсек, заместители редактора и стоя (потому и «топтушка») смотрели готовые полосы завтрашнего номера. Сидеть на подобных мероприятиях позволялось, естественно, только Габаритову. По мнению Ули, толку в этих собраниях-топтаниях было чуть. На полосы смотрели вполглаза, требования Алиджана придумать другой заголовок вместо «совсем уж дебильного» встречали дружным: «Да зачем? И этот нормальный! Очень даже хороший!» – так уж всем хотелось поскорее отвалить.

Релаксация

За оставшееся до ежевечерней поверки руководящего состава время Уля успела поправить макияж, покрыть лаком ногти, поболтать по телефону с Витей Силаном, который совершал чес по Дальнему Востоку. В Благовещенске, где парень завис на три концерта, была уже глубокая ночь, и восходящая поп-звезда маялся в отсутствие самого завалящего собеседника. Московские друзья, как назло, оказались заняты неотложными делами и после вопросов: «Как дела?» и «Ты где?» – спешили откланяться: «Слушай, братан, я сейчас в запарке, давай часика через три созвонимся». А с Улей Витя поболтал всласть. Асеева сначала струхнула, думала, Силану уже кто-то о заметке в сегодняшнем номере «Бытия» стуканул. Но к счастью, о том, что катастрофически глохнет, Витя был пока не в курсе.

Рык Кососаженного: «Топту-у-ушка-а!» – разнесся по редакции в 20.15.

«Опять чего-то переверстывали, – сделала вывод Уля. – Или отдел происшествий поздно материал из командировки сдал. Опять, наверное, какую-нибудь хрень привезли. Чего ж они на прошлой-то неделе такое нарыли? А-а-а, как мужик соседскую козу изнасиловал! Такой психологический триллер из этого сделали – мама, не горюй!»

От мыслей об изнасилованной козе Уля плавно перешла к размышлениям об удовольствиях, которые ей обещали грядущие вечер и ночь. Так, с играющей на губах сладкой улыбкой, она и подошла к большому столу, на котором были разложены полосы. И в глазах у Асеевой потемнело. Портрет изжеванной Пепиты был помещен на первую полосу, а рядом стоял огромный заголовок:

Пепита

пошла

по рукам

Уля без сил опустилась на стул. А Габаритов, даже не взглянув в сторону любимицы, заявил с пионерским энтузиазмом:

– Смотри, Асеева, как мы классно твой материал подали! На первой! И заголовок я новый придумал. Внутри и старый сойдет, а как анонс: «Пепита пустилась во все тяжкие» – слабоват. Не переживай: Махалов тоже в номере остался, но мы его в шпигель вынесли, третьим анонсом. Вот сегодня твой отдел хорошо поработал. Хвалю!

Дуговская стояла, опираясь о шкаф, и была мрачнее тучи. Материал ее отдела о погибших при пожаре годовалых близнецах, хоть и был анонсирован в подвале первой полосы под заголовком «Херувимы в огне», похвалы шефа не удостоился.

Выходя с «топтушки», Уля хотела только одного: побыстрее добраться до кабака и нажраться там до поросячьего визга. Она и сама сказать не могла, что сейчас разрывает ее душу: муки совести или страх, что после этой публикации от нее отвернется половина тусовки. Ведь это в своем террариуме звезды были «клубком целующихся змей», но если обида кому-то из них наносилась чужаком… Забыв внутренние склоки, они могли объединиться и пойти на «агрессора» единым фронтом.

Лилька и мальчики уже ждали Улю за столиком. Только кавалеров почему-то было не два, а три. Кроме Саши и Коли, с которыми подруги уже провели не одну веселенькую ночь, наблюдался незнакомый парень лет двадцати двух. Все четверо уже успели хорошо принять.

– О, Улька, жопа, ты чего опаздываешь?! – завопила на весь зал Лилька. – Я уж думала, вообще одной отдуваться придется. А я хоть баба и крепкая, троих мне все же многовато.

Лилька похотливо заржала и положила руку Кольке на ширинку. Улю передернуло. Захотелось развернуться и, ни слова не говоря, уйти. Но она села за столик, щедро плеснула себе из початой бутылки «Hennessy» в стакан и залпом выпила.

– О-хо-хо! Вот это темпы! – заржал новенький и протянул Уле через стол ладошку: – Я Эрик.

– Как? – скривилась Асеева.

– Ну вообще-то меня Вова зовут, – смутился под ее насмешливым взглядом парень, – но сценический псевдоним – Эрик.

– И в каком же, простите, виде искусства себя самовыражаете?

– Так танцую же я… – вконец растерялся Вова-Эрик. – Как Сашок и Колян. Меня вчера к ним в коллектив приняли, я кастинг прошел.

– А медосмотр в рамках этого кастинга был предусмотрен? – продолжала стебаться Асеева. – Ну там венеролог, дерматолог, проктолог…

– Чего? – Вова испуганно глянул на коллег. Сашок и Колян давились от смеха.

– Да прикалывается она над тобой, не понимаешь, что ли? – пожалела парня Лилька. – Ей на работе небось вставили по самое не хочу – вот она и решила на тебе отыграться. Но ничего, сейчас коньяк куда надо дойдет, и Уля сразу подобреет. Она у нас, когда пьяная, весь мир любит…

– А-а-а! Понял! – обрадовался Вова. – У тебя на работе просто тяжелый день был, да? А я уж думал, ты по жизни такая стерва.

Компания заржала.

– Да что ты! – отсмеявшись, просветила Вову Лилька. – Асеева у нас мягкая, белая и теплая – прямо как говно больного желтухой.

Сразу после окончания школы Лилька поступила в медучилище, которое через год бросила, успев, однако, вынести некоторые специальные познания.

Каким-то образом – наверное, Уля все же сама пригласила – компания в конце концов оказалась все-таки у нее дома. Пьяная Лилька попыталась убрать со стола грязную посуду и уронила на пол три тарелки. Уля великодушно ее простила («Насрать! Новые куплю») и, не разрешив смести осколки в совок, увела всех «догоняться» в комнату. Для «догона» она извлекла из холодильника литровую бутылку виски и водяру «Парламент» вместимостью 0,7.

Будильник дисциплинированно прозвенел в 8.30. Хозяйка заводила его по воскресеньям – на всю рабочую неделю. Не открывая глаз, Уля провела ревизию подвергнутого серьезным испытаниям организма. Голова, как ни странно, не болела. «Это потому, что вчера я пила только коньяк, виски и водку – все примерно одного градуса», – похвалила себя Асеева. В желудке слегка пощипывало, во рту – жуткий сушняк. Не смертельно. А вот с ногами что-то не так. Как будто их деревом придавило. Уля попыталась пошевелить сначала правой, потом левой. Ничего не получилось. Пришлось открыть глаза и приподнять голову. Уля аж присвистнула. И было от чего. Картинка ее глазам открылась преживописнейшая. Справа, уткнувшись носом в «подножие» Улиного бюста и закинув на ее голени согнутую в колене ногу, храпел Сашок. Слева, повернувшись к гостеприимной хозяйке откляченным задом, посапывал Вова-Эрик. Уля провела ладонью по низу живота. Брюки были застегнуты и на молнию, и на обе пуговицы.

«Значит, ничего не было», – то ли с сожалением, то ли с облегчением подумала Уля. Бесцеремонно скинула с себя ногу Сашка и на пятой точке, опираясь руками о брошенный кем-то вчера на пол матрас, выползла с ложа.

Лилька с Колькой спали на Улиной кровати совершенно голые. Плед и простыня валялись на полу. «Поднять, что ли, и прикрыть этих уродов?» – лениво подумала Асеева, но делать лишние движения было в такой лом, что она, отпиннув с дороги Колькины джинсы и Лилькино платье, поплелась в ванную. Через сорок минут, при полном параде и боевой раскраске, бодрая Уля уже стояла на пороге комнаты и зычным голосом трубила побудку:

– Граждане пропойцы, погромщики и развратники! У вас есть десять минут, чтобы собрать свои манатки и освободить помещение! Мне, в отличие от вас, пора на работу.

«Граждане» заворочались, но глаз не открыли.

– Я что, сто раз повторять буду?! – разозлилась хозяйка. – Вставайте, уроды! Я из-за вас опоздаю!

– Ты чё орешь в такую рань? – приподнялась на локте голая Лилька. – Ну и иди на свою работу, а людям дай поспать.

– Я чё, вас здесь, что ли, оставлю? Вы мне всю квартиру разгромите и загадите.

– Ну нагадить тут больше, чем есть, уже невозможно, – вяло «куснула» Лилька. – А если ты сейчас от своей рожи нас избавишь, то обещаю: когда выспимся, мусор вынесем и посуду помоем.

Подумав немного, Уля согласилась:

– Ладно. Ключ тогда возьми себе – запасной, что на крючке висит. При встрече отдашь. Все, чао!

Заявление

До планерки оставалось пятнадцать минут. А Уля уже успела и корреспондентов на предмет сдаваемых в номер заметок допросить, и в ежедневник темы записать. Вот что значит выехать чуть раньше обычного (верный Юрик курил у ее подъезда с 9.00) и не попасть в пробки.

Асеева решила заглянуть в фотоотдел. Сколько раз так бывало: работая на тусовках, презентациях, премьерах, фотокоры щелкали все подряд, на комп с флешки сбрасывали снимков по сто, а на верстку отправляли с десяток. Причем отбирали, руководствуясь исключительно собственными соображениями. А в девяноста процентах «мусора» иногда такие шедевры оставались! Не в смысле ракурса, композиции, цветового решения или чего там еще ценится в фотоискусстве, а в смысле персонажей. А еще точнее – в каком виде эти персонажи там запечатлелись.

Так, например, именно в «отбросах» полгода назад Асеева усмотрела забойный кадр, который поставили на полполосы. На нем была изображена телеведущая Кристя Чужчак. Вернее, ее зад. Солист группы «Ха-хи» Фрол Кузьмичев попытался поднять увесистую «светскую львицу» на руки, ухватив Кристю под мышками и под коленками. Но силенок у парня не хватило, и огромный голый зад Кристи (мини-юбка задралась до бюста, а затерявшаяся между ягодиц ниточка «стрингов» не в счет) катастрофически провис. А потом и вовсе шмякнулся на пол. Сам процесс падения фотокор запечатлеть не успел, и следующим за «поп»-кадром на флешке оказался сюжет, где уписывающуюся от смеха Кристю под руки поднимают с паркета. Автор фоторепортажа работал в «Бытии» всего две недели, а потому знал в лицо (а тем более в зад) далеко не всех вип-персон. И если бы не интуиция Ули и нехватка тем у вверенного ей отдела, куковать бы суперснимку в какой-нибудь архивной папке на компе фотокора-дилетанта, а потом и вовсе быть уничтоженным по первому требованию редакционного сисадмина: «Юзеры, немедленно поубивайте весь балласт! У системы уже памяти не хватает!»

В фотоотделе царила непривычная тишина. Имевшиеся в наличии Булкин и Тюрин сидели рядом на диване и молчали.

– Привет! – поздоровалась Уля. – Чего это вы такие мрачные, будто подряд сто похорон отщелкали?

Ни Робик, ни Алексей на приветствие не ответили.

– Да чё случилось-то? – забеспокоилась Уля.

Булкин сунул руку себе за спину и вытащил смятый номер «Бытия»:

– Ты вот это видела?

– Ну видела, – с вызовом ответила Асеева. – А что я могла сделать? Алиджан Абдуллаевич сказал: «Ставим Пепиту!»

– А текст тоже он писал?

– …

– А заголовок?

– Внутри мой, – поникла Асеева, – а на первой его.

– И как ты теперь будешь Пепите в глаза смотреть? Она ж к тебе как к человеку. Ко всем нам… Единственная, наверное, во всей тусовке, кто вот так, а ты…

Уля метнула на Булкина полный ненависти взгляд:

– И ты еще МЕНЯ совестишь?! Прикидываешься, что не помнишь, как Пепита тебя на себе тащила и как ты ей все платье обрыгал?

Последнее было неправдой, но Уле требовалось немедленно усугубить вину Булкина, чтоб он тут не выпендривался и не строил из себя святошу.

– А чего ты меня-то не предупредила? – поднял на Асееву глаза Тюрин.

– А когда б я успела, если ты сразу пить и жрать ломанулся?! Ты ж на всякие мероприятия только за этим ходишь, а снимаешь так, между делом!

Тюрин упрека будто и не слышал:

– Ну а потом, когда по домам ехали, почему ничего не сказала? Я бы прямо в машине с флешки этот кадр удалил.

– Да забыла я, забыла! Устала как собака, спать хотела…

– Ну ты хоть Пепите-то позвонила? Сказала, что ее уродская фотка в номере идет, на первой полосе?

– Я хотела, но она недоступна была, – соврала Уля.

Булкин понял, что она врет, но изобличать не стал:

– А сегодня утром?

– Да она спит еще. Чего будить-то? – В голосе Асеевой послышались заискивающие нотки.

Булкин резко поднялся с дивана:

– Тогда я ей сам позвоню. Давай номер!

– Сейчас, – обрадовалась Уля. – Он у нее простой.

Робик вбил продиктованные Асеевой цифры в телефон и, окинув ее с ног до головы презрительным взглядом, вышел из отдела.

На планерку он не явился, хотя как заместитель начальника фотоотдела (начальник Сеня Плотников догуливал отпуск) обязан был присутствовать. Пять минут Габаритов допытывался, где Булкин, народ вертел головами и уверял, что утром его видели, а куда потом делся, неизвестно. Уля молчала. На душе у нее было муторно. Кое-как дождавшись окончания планерки, она побежала в фотоотдел. Булкин сидел за своим столом и что-то писал на стандартном листе бумаги. Уля подошла ближе и заглянула ему через плечо. Робик писал заявление об уходе: «Прошу уволить меня по собственному желанию, потому что устал чуствовать себя сволочью и подонком…»

– Чувствовать пишется через «в», – машинально отметила Уля. И вдруг завыла, как деревенская баба на похоронах: – Робик, миленький, не ухо-о-оди-и!

– Асеева, ты чего, с ума сошла? – ошалел Булкин. – Ты чего голосишь-то?

Уля насупилась и попыталась вырвать из рук Булкина листок.

– Не дури, – попросил Робик. – Ты же знаешь, если я что решил…

– Ну ты подумай еще, хотя бы до вечера! – взмолилась Уля. – Если прямо сейчас ему отнесешь, он же подпишет. Уговаривать не будет, а ты потом пожалеешь.

– Не пожалею, – отрезал Робик и уже мягче добавил: – Давай, Улька, и ты сваливай отсюда, пока не поздно… Пока он тебя совсем не сломал.

Больше Асеева Булкина не видела. Ближе к обеду она узнала, что уволился и Тюрин. Об этом ее оповестила Дуговская. Влетела в Улин кабинет и с порога выпалила:

– Слушай, Асеева, ты не знаешь, что случилось? Из-за чего весь фотоотдел поувольнялся?

– Почему весь? Только Булкин…

– Ага! А еще Тюрин, и Надька Полетова писать заявление собирается…

– А она-то с чего?

– А с чего Булкин и Тюрин, ты, значит, знаешь? Рассказывай…

– Иди ты, Дуговская…

– Нет, правда, расскажи, – ничуть не обиделась Римма. – Ты пойми: мы теперь с тобой обе в пострадавших. С кем на задания-то выезжать? С этими сопляками, что ли? Да они от страха обосрутся, если им кто-нибудь камеру или морду разбить пригрозит. А трахать за то, что нормальных снимков к материалам нет, Габаритов нас с тобой будет…

– Он тебя и с нормальными снимками мало трахает, что ли? – бесцветным голосом осведомилась Уля. – Должна уж привыкнуть.

Поняв, что никаких внятных объяснений по поводу увольнения Робика и Лешки не последует, Дуговская тяжело вздохнула и поднялась со стула:

– Ну ладно, надо работать. Когда курить пойдешь, позови меня, ладно? А то теперь и подымить не с кем.

Когда за Дуговской закрылась дверь, Уля взяла телефон и нашла в памяти номер Пепиты. В трубке раздались длинные гудки. Один, второй, третий, четвертый… «Она видит мой номер и не хочет брать трубку… ну и хорошо, что разговор откладывается… Лучше потом, когда она остынет…» – думала Уля, пытаясь унять нервную дрожь. Она уже хотела нажать «отбой», когда раздался щелчок и кто-то сказал:

– Я слушаю.

«Это не Пепита. А кто? – растерялась Уля. Вместо глубокого бархатного голоса подруги в трубке звучал совсем другой – казенный, с металлическими нотками.

– Я слушаю, – повторил голос, и Уля поняла: это Пепита.

Опять повисло молчание. Репетируя про себя этот разговор, Уля приготовила несколько фраз: «Ты прости, что так получилось. Но я не виновата. Я тут такой скандал устроила, чтоб фотку не ставили, но Алиджан и слушать не захотел». Но сейчас неожиданно для самой себя сказала:

– Булкин и Тюрин сегодня уволились.

В ответ молчание.

– Робик в заявлении написал, что устал чувствовать себя сволочью и гадом.

– И у него такое заявление приняли? – сухо осведомилась Пепита.

– Нет. Заставили переписать. Без «сволочи» и «гада».

– А ты?

Уля поняла, что значит выражение «душат слезы». Будто перехваченное тугой веревкой горло перестало пропускать в легкие воздух. Сделать вдох она смогла, только когда по щекам потекла теплая влага.

– Ты там ревешь, что ли? – спросила Пепита уже своим обычным, похожим на темно-синий бархат голосом. – Давай приезжай ко мне. Поговорим.

В трубке запиликали короткие гудки. Пепита не назначила времени встречи, не спросила, может ли Уля приехать. Будто решила, что для редактора ведущего отдела суперпопулярной газеты «Бытие» сейчас нет важнее дела, чем мчаться к ней – покаяться и получить прощение… Впрочем, так оно и было.

Уля выключила компьютер, взяла сумку и, не заглянув в комнату к корреспондентам, прошла в приемную.

Секретарь босса Юля сидела, уставившись себе куда-то в область колен.

– Шеф у себя?

Девушка вздрогнула и сползла на краешек стула.

«Какой-нибудь бабский журнал читает, – догадалась Уля. – Статью модного психолога о том, как обольстить мужчину-начальника».

– Не-е-ет, – виновато захлопала ресницами Юля. – Он в мэрию уехал.

– Когда вернется, скажешь ему, что я заболела и поехала домой.

– А чего у тебя… у вас болит? Он обязательно спрашивать будет.

– Горло. И насморк. Температура, кажется, поднялась.

– Ладно, я скажу.

– Телефон я дома отключу, а то звонками замучают. Кому буду нужна – пусть звонят на сотовый.

– А вы долго болеть будете, а то он спраши…

– Откуда я знаю?! – огрызнулась Уля. – Когда выздоровлю, тогда и выздоровлю!

– Не «выздоровлю», а выздоровею, – поправила редакторшу секретарь и осеклась. Начала оправдываться: – У меня мама учитель русского в школе, она сама всех поправляет, и я от нее заразилась.

Рассказ про маму-филолога и распространяемую ею «заразу» Асеева дослушивать не стала. Через две минуты она уже ловила тачку, чтобы ехать к Пепите. Ждать Юрика, который обещал быть минут через сорок, она не стала.

Разговор

К будке охранника, или, как ее называли сами сторожа элитного дома, «КПП», Асеева подошла с бешено колотящимся сердцем.

– Здравствуйте, – без привычной надменности, скорее даже робко, обратилась она к мужичку средних лет в темном недорогом костюме, который, однако, сидел на его накачанной фигуре без единой морщинки. Уля знала, что охрана элитного дома набрана сплошь из бывших офицеров званием не ниже майора.

– Здравствуйте, – приветливо улыбнулся он. – Вы в четырнадцатую? Хозяйка уже звонила, предупредила, что вы придете.

Дверь квартиры открыла Раиса. Поздоровалась официально-холодно:

– Добрый день. Вас ждут в кабинете.

Будто с совсем незнакомым человеком. Будто не угощала Улю своими знаменитыми пирожками и не стелила ей постель в комнате для гостей, когда после очередной затянувшейся тусовки Пепита тащила подругу ночевать к себе: «Какое «домой»? С ума сошла! Одна! В такую даль! Изнасилуют на фиг!»

Переступая порог Пепитиного кабинета, Уля почувствовала, что к колотящемуся, как сумасшедшее, сердцу, ватным ногам прибавилась еще и страшная сухость во рту. Потому и «здрасте» прозвучало как «здгахте». Пепита сидела в глубоком кожаном кресле, держа в руках раскрытую книгу. Глянула поверх очков:

– Здравствуй. Садись.

Уля села напротив на обитый коричневой кожей диван.

– Спиртного не предлагаю, – сказала Пепита. – Во-первых, еще рано, а во-вторых, судя по физиономии, ты вчера не постничала.

– А что, заметно? – забеспокоилась Уля и завертела головой в поисках зеркала.

– Не суетись. Это только я такая проницательная, – ухмыльнулась Пепита и крикнула куда-то в глубь коридора: – Рая, принеси нам, пожалуйста, чаю покрепче! – И уже Уле: – Есть хочешь?

Асеева помотала головой.

Пепита отложила книгу и сняла очки:

– Ну рассказывай…

Перескакивая с одного на другое, перебивая саму себя, Уля рассказала Пепите и про то, как злосчастный снимок появился в газете, и про то, как на нее утром смотрел Булкин, и как она вчера напилась до скотского состояния, только б забыться и заглушить ощущение вины и ненависти к самой себе. Закончила словами Робика, сказанными ей перед уходом: «И ты, Улька, тоже уходи, пока Габаритов тебя совсем не сломал».

– То, что Булкин – настоящий мужик, я и до этого знала, – хлопнула себя по коленке Пепита. – Только все понять не могла, как это он в вашем концлагере столько времени терпит?

– Почему в концлагере-то? – встрепенулась Уля. – Просто у нас дисциплина и строгое единоначалие, как во всех ведущих западных фирмах.

– Едино… чего? – издевательски прищурилась Пепита. – Концлагерь у вас или, точнее, тюремная психушка, где главврач – параноик или деспот-шизофреник. Тебе как больше нравится?

– Ты не права, Пепита! – горячо заговорила Уля. – Алиджан Абдуллаевич просто лучше всех знает, как делать сверхприбыльную газету, что читателям нужно и вообще…

– А ты, значит, с ним согласна? В том, что читателям нужно, чтобы вы врывались в палату к умирающим, чтоб щелкали тайком на похоронах искривленные в крике рты вдов и матерей, в том, чтобы трясли чьим-то грязным бельем и у человека после этого рушилась жизнь?

– Ну да! – рванулась к Пепите верхней частью туловища Уля. – Как ты не понимаешь? Ведь обывателю только это и надо!

– А обыватель в твоем понимании кто? Моральный урод, которому в кайф читать, как хреново ближнему? Садист, с удовольствием рассматривающий мумию ребенка, которого родная мать сначала полгода морила голодом, а потом еще два года не хоронила? Да, по статистике в стране шесть процентов – психически больные люди. В Москве, думаю, еще больше. Выходит, ваше «Бытие» на них рассчитано? Тогда так под названием и напишите: «Издание ориентировано на психически неполноценных». Только и им твою газету читать нельзя – состояние усугубится.

Уля резко поднялась с дивана:

– Помнится, раньше ты была не против, когда «Бытие» про тебя писало! Про презентации твоих новых альбомов, про новые программы, даже про твой развод! Или тебе моя газета только тогда нравится, когда что тебе надо пишет? Чего ж ты перед шизофрениками распиналась, рассказывая, – Асеева закатила глаза и плаксиво прогундосила, – про свою душевную боль!

– Перестань кривляться! – одернула ее Пепита. – Я себя не оправдываю. Сознаюсь: иногда противно было, что «желтую» газетенку в своих интересах использую. Утешалась тем, что все так делают. И сейчас, если б вот это, – Пепита подняла с пола свежий номер «Бытия» и потрясла им в воздухе, – кто другой написал, разозлилась бы страшно, но в первую очередь на себя – посчитала бы, что это плата за прошлые услуги… Но ты! Как ты могла? Ты ж все про меня знаешь! Знаешь, что у меня с Питером серьезные отношения, что, кроме него, никого нет, что я замуж за него собираюсь! Что он сейчас в Москве, наконец! Кстати, он уже звонил. Доложил, что все киоски в моих портретах и он не мог пройти мимо.

– И что? – испугалась Уля. – Теперь все? Он тебя бросит?

– Ну не думаю, что все уж так трагично. Питер мужик умный, да и в Америке у них бульварной прессы, которая всякие сплетни про звезд пускает, предостаточно. Но настроение у него испортилось. Теперь с друзьями-коллегами объясняться придется, чего это он русскую шлюху на закрытые вечеринки таскает и к маме знакомиться возит…

Уля молчала, уставившись в покрытый арабским шелковым ковром пол.

– Ты пойми, я тебя не мозги парить позвала! – горячо заговорила Пепита. – Не полоскать тебя мордой в помоях и покаяния от тебя требовать! Мне больно, что тебя, неглупую и в общем-то несволочную девчонку, в суку превращают. В тварь бессовестную и бессловесную… И то, что у вас там сейчас происходит, только начало. Паранойя, она имеет свойство прогрессировать. Вот увидишь, через полгода Габаритов устроит вам «1984-й» по Оруэллу.

– А чего было-то в восемьдесят четвертом? – растерялась Уля.

– Эх, темнота ты, Асеева! Книжек вообще не читаешь, что ли? Был такой английский писатель – Оруэлл. Книжку написал «1984-й». Про некую страну, где все основано на страхе, где преступлением является даже не протест – это давно искоренено, а сама мысль о непослушании Вождю. Где все друг за другом следят, друг на друга доносят, где за любое проявление человеческого чувства подвергают изощренным пыткам и казнят.

– А это он про что вообще написал?

– Судя по тому, что роман был написан в сорок восьмом году, который – надеюсь, это-то ты знаешь? – был самым страшным при правлении Сталина, про «вождя всех времен и народов» и «лучшего друга пионеров». Про репрессии, про приговоры без суда и следствия, про животный страх, который он насаждал в стране и из-за которого люди доносили даже на самых близких. «Старший брат смотрит на тебя» – это оттуда. Да что я тебе рассказываю – ты почитай сама. Не хочешь Оруэлла, Замятина почитай. Кстати, его роман «Мы», кажется, сейчас даже в школе проходят. Или нет?

Уля пожала плечами.

– «Мы» Замятин в начале двадцатых написал, – продолжила просвещать подругу Пепита. – У него там уцелевшие после катастроф и мора люди в отгороженном высоченными стеклянными стенами городе живут. В стеклянных домах, где и стены, и потолки, и даже мебель – из стекла. Чтоб все у всех на виду. Шторки разрешают опускать только в сексуальные часы, на которые выдают талончики. У людей нет имен, а только буквенно-цифровые обозначения, и партнеров для удовлетворения сексуальных потребностей подбирает Система. И так же, как у Оруэлла, всякая свободная мысль, несанкционированная симпатия к другому «нумеру» – преступление, карающееся смертью или операцией, во время которой члену стеклянного общества удаляют фантазию. И он становится даже не скотом, а просто слизью, пылью, камушком керамзита. Ты почитай-почитай – тебе полезно будет.

– Не буду я ничего читать! – по-детски надула губы Уля.

– Твоя воля, – горько вздохнула Пепита.

– И с чего ты взяла, что Габаритов за мной следит и меня контролирует? – раздраженно спросила Уля. – В постель мою никто не заглядывает: встречаюсь и сплю с кем хочу.

– Ну ты уж очень буквально воспринимаешь мою аналогию с Оруэллом и Замятиным. Хотя… У них ведь тоже секс как отправление физиологических надобностей не воспрещался, только регламентировался. А вот любовь, семья, привязанность к другому человеку… Это противоречило беспредельной, безоговорочной преданности Вождю. Тебя-то Габаритов тоже за Андрея замуж не пустил.

– Я бы и сама за эту тварь не пошла! Спасибо, что Алиджан Абдуллаевич мне вовремя глаза на него открыл.

– Эх, Уля, Уля… – обреченно покачала головой Пепита. – Ладно, ты давай чай-то пей и иди. Мне собираться надо, у меня вечером выступление, а еще в салон надо заехать.

– Сегодня тусовка какая-то? – приняла охотничью стойку Уля. – А почему я ничего не знаю? Из звезд кто-то, кроме тебя, будет?

– Наверное, будут. Но вечеринка закрытая, и прессу туда вряд ли пустят.

– Ну тогда ты нас с собой возьми! – потребовала Асеева.

Пепита покачала головой:

– Нет. И не проси. Когда я сама себе подставу устраиваю – еще куда ни шло, но другим – уволь.

Уля обиженно поджала губы и, демонстративно отодвинув чашку с чаем, встала:

– Ну и не надо. Сами как-нибудь прорвемся. Не прощаюсь – вечером увидимся.

Когда Асеева вышла в коридор, Раиса уже стояла у входной двери. Дождавшись, пока гостья поправит прическу, домработница молча распахнула дверь. Бросив на прислугу высокомерный взгляд и не удостоив ее «до свиданьем», Уля вышла на площадку.

КПП она миновала, переполняемая праведным гневом: «Да кто она такая, эта Пепита, чтоб меня учить? Подумаешь, звезда! Да это я из нее звезду сделала!»

На минутку редакторша забыла, что звездой Пепита стала задолго до того, как вчерашняя школьница Уля Асеева в холщовых штанах с отвислым задом и с порванной в трех местах сумкой из болоньи высадилась на Казанском вокзале.

А Пепита стояла у окна и смотрела светской хроникерше вслед.

– Какие ей книжки? – удрученно проговорила она. – Чего она сейчас поймет? Изуродовали девчонку… Жалко…

– А по-моему, ее не стоит жалеть! Она своей жизнью вполне довольна.

Пепита обернулась на голос. Рая стояла возле стола, держа в руках чашки с нетронутым чаем.

– Может быть, и так, – согласилась Пепита. – Сейчас довольна, считает, что поймала удачу за хвост, ощущает себя хозяйкой жизни, владычицей чужих судеб, но что с ней будет лет через десять? Ведь поймет же она наконец, что из нее все выпотрошили. Осталась одна пластмассовая оболочка. Как пупс из «Детского мира».

– Если сейчас не понимает, то тогда, когда выпотрошат, – точно не поймет, – жестко констатировала Раиса.

– Ладно, надо собираться. Хотя надоело все до чертей собачьих. Устала, выдохлась – не могу… Сейчас бы лечь мордой к стенке и не вставать дня три.

– Ну а чего тогда петь для этих… – перед кем ты сегодня выступаешь? – согласилась? Отказалась бы, и мы б с тобой на дачу поехали. Там я уж точно к тебе бы никого не подпустила. Спала бы ты себе, чистым воздухом дышала, ягоды свежие ела.

– Эх, Раюха-Раюха, как же я тебя люблю! – порывисто обняла домработницу Пепита, и содержимое обеих чашек, которые та продолжала держать в руках, выплеснулось на стол. – Ты мой ангел-хранитель! Только как же я откажусь? Особенно теперь, после этой вот, – Пепита поддала ногой валявшийся на полу номер «Бытия», – публикации? Нет, надо идти и предстать там во всей красе и великолепии.

– А Питер с тобой идет?

– Вряд ли, – грустно улыбнулась Пепита. – Он хоть парень и смелый, и от предрассудков далекий, однако слушать притворные аханья: «Бедная Пепита! Что за гадость про тебя эти журналюги написали?» – ему совсем не в кайф.

Пепита так смешно изобразила манерное сюсюканье некоей «сострадалицы», что Раиса прыснула, как девчонка.


Асеева пересекла небольшой сквер и остановилась у дороги, по которой мчались машины. «Куда ехать? Домой? И там умирать с тоски? Вернуться в редакцию? Но я ж сказала Юльке, что заболела. Ну и что? Вернусь и скажу, что про крутую тусовку узнала, на которой надо обязательно быть. Да, вот такая я, Уля Асеева, ответственная: от простуды с ног валюсь, а полосы в газету делаю… Да, кстати, о тусовке. Надо ж кому-нибудь позвонить, чтоб информацию слили. Пепита, стерва, так ведь и не сказала».

Первым Уля решила вызвонить Баксова. На­до было договориться с ним о фоторепортаже (Алиджан еще когда велел его сделать, а она пальцем не шевельнула – хорошо, что босс больше не вспоминал).

Оборона

Толя Баксов по-прежнему, как и три дня назад, когда Асеева звонила ему, чтоб отчитать за сокрытие информации о рождении наследника, пребывал в Италии. Брал уроки вокала в Ла Скала. Вернуться в Москву намеревался «денька через два», аккурат к выписке Лианки с сыном из роддома. Но про нынешнюю вечеринку знал, поскольку и сам был приглашен в качестве «русского соловья», однако вынужден был отказаться «в силу отсутствия в Москве». Нефтяники гуляли в клубе-ресторане «Бином-парк», что недалеко от «Белорусской».

Артистов попросили подтянуться к 21 часу, значит, само мероприятие начнется часов в восемь, чтобы гости к началу концерта успели слегка «подогреться».

Когда тачка мчала ее к месту службы, редактор отдела светской хроники приняла решение: пересказать сегодняшний разговор с Пепитой Габаритову. В подробностях. Она прекрасно знала, как отреагирует босс. «А я тебе всегда говорил, что эта Пепита сука! А ты ее защищать бросилась: не надо ставить, она обидится! Она моя подруга! Блядь она, а не подруга! Когда вы, дураки, будете слушать мудрого Алиджана Абдуллаевича?» Последнюю фразу он скажет добрым, отеческим тоном и похлопает Улю по пухлому плечу. Асеева настолько явственно представила эту сцену, что ощутила тяжесть габаритовской ладони. Да, так и будет. И этот тон, это похлопывание станут для Ули своеобразной индульгенцией. Ведь наверняка Булкин и Тюрин своим увольнением бросили тень и на нее, дали боссу повод для настороженности и сомнений. А ведь мало кто так, как Уля, предан Габаритову, так сильно зависит от его настроения и расположения.

Только поговорить с шефом сразу у Асеевой не получилось. Высадившись у подьезда родного офиса, она попала в эпицентр скандала. Какой-то мужик лет пятидесяти тряс за отвороты пиджака редакционного охранника и дико кричал:

– Фашисты! Нелюди! Чем вы лучше тех подонков, которые дочку изнасиловали и избили до полусмерти? Вы хуже еще! Вы ее на всю страну ославили! Ей куда теперь – в монастырь?! Или в петлю?!

Огромный шкафоподобный охранник из последних сил удерживал разъяренного отца, чуть ли не в полтора раза уступающего секьюрити в весе.

– Тахир, звони в милицию, дебил! – неестественно вывернув назад голову, прорычал охранник коллеге, растерянно застывшему в дверях. – Если он сейчас прорвется, нам обоим на хер башки поотрывают!

– Вася, прошу тебя, пойдем отсюда…

Уля повернула голову туда, откуда раздался этот слабый, бесцветный, будто застиранный голос, и увидела, как от стены отделилась щуплая женская фигурка.

– Ничего уже не поправишь, Анечке не поможешь, а у тебя сердце. Сейчас прихватит и что я тогда делать буду? Пойдем. – Женщина прикоснулась к руке человека, пытавшегося взять вход в «Бытие» штурмом, и тот сразу обмяк. Отпустил лацканы пиджака охранника, брезгливо вытер о джинсы ладони. Развернулся и, не оглядываясь, пошел прочь. Женщина засеменила сзади.

– Нет, ну вот скажите: не уроды ли? – возмутился достойно обеспечивший оборону вверенного ему объекта охранник. – Как про других читать: как кого ограбили, убили, изнасиловали – так это они с удовольствием, а как про них напечатали – так сразу: «Убьем!» О, Асеева! – Только тут заметил стоящую в отдалении редакторшу секьюрити. – Ты ж сказала, что сегодня больше не вернешься!

– Какое твое собачье дело – вернусь я или не вернусь? – рявкнула Уля. – И вообще, кто это тебе разрешал меня на «ты» называть? Ты тут кто? Сторож? Ну и веди себя соответ­ственно, иначе вылетишь отсюда, как говно из пули!

Громила проводил Улю ошалелым взглядом:

– Во блин! Все сегодня какие-то бешеные. Погода, что ли…

Поднимаясь по лестнице, Уля мучилась в догадках, где она слышала это «как говно из пули!»? К верхней ступеньке вспомнила: «Так это же Алиджан на Дуговскую так наезжал! Тогда еще Барашков чего-то про то, что по-русски так не говорят, вякнул!»

В последнее время Асеева частенько ловила себя на том, что неосознанно повторяет любимые словечки и выражения босса. Это ее раздражало и даже бесило. Она никак не хотела быть похожей на объект насмешек всей редакции – Ивана Кососаженного, копировавшего босса во всем: от цвета рубашек до жестов. «Бездарная копия Алиджана Абдуллаевича» был человеком в общем-то неплохим, но абсолютно никчемным. Единственное, в чем Иван преуспел, – это в способности чувствовать малейшие нюансы в настроении босса и скрупулезно воспроизводить габаритовские установки и приказы.

Забавно было наблюдать, как, настроившись с вечера на благодушную габаритовскую волну, утром, радостный и воодушевленный, Кососаженный влетал на планерку и натыкался взглядом на мрачную, искаженную злобой физиономию шефа. На мгновение лицо самого Ивана превращалось в безжизненную маску, на которой постепенно начинали проступать те самые раздражение и недовольство, которые в данный момент излучал Габаритов. По сути, Кососаженный был при боссе чем-то вроде шута, который только утрется, если его прилюдно назвать дебилом; с радостью бросится исполнять танец живота на корпоративной вечеринке, стоит только возжелавшему повеселиться шефу бровью повести; с готовностью примет участие в очередной интриге господина, пустив среди «придворных» сработанный Габаритовым слушок.

При «хозяине» Кососаженный пребывал дольше, чем все другие, работающие в «Бытии» на данный момент сотрудники. По стажу служения Габаритову с ним мог сравниться разве что Гена Барашков. Именно поэтому оба, знавшие Алиджана Абдуллаевича еще совсем зеленым, позволяли себе называть шефа по имени и на «ты». Однако босса это амикошонство в последнее время стало раздражать, и недалек тот день, когда Габаритов (как только что Уля охраннику) скажет верным соратникам: «А кто это вам позволил со мной фамильярничать?»

Стоило Асеевой подумать о Кососаженном, он тут как тут. Стоит у внутреннего, расположенного на втором этаже поста охраны и, гневно сверкая очами, распекает секьюрити:

– Вы за что здесь деньги получаете? Там, внизу, какой-то псих к Алиджану Абдуллаевичу рвется, а здесь, на втором кордоне, никого нет! Вы представляете, что было бы, если бы он в кабинет к боссу прорвался?! Не представляете? Так я вам скажу: я бы вас вот этими руками, – Иван потряс перед физиономиями охранников огромными кулаками, – задушил! Убил бы – и пусть бы меня посадили!

Говорил Кососаженный громко, почти кричал, адресуя свой страстный монолог не столько охранникам, сколько Габаритову. Пусть босс знает, что ради него верный Иван готов пожертвовать всем, даже свободой.

Войдя к боссу в кабинет, Асеева поняла: цель достигнута. Алиджан Абдуллаевич речь Кососаженного слышал и остался ею доволен.

– Слышь, как Иван охранников во все дырки? – весело глянул босс на редакторшу. – Хотя не его это собачье дело, в фирме начальник службы безопасности есть. Помнишь, неделю назад у нас материал про изнасилованную девчонку из Пушкина или Дмитрова прошел? Отдел происшествий с фотокором туда поехали, сняли ее в больничном окне «телевиком», когда она с родителями разговаривала. Зря, конечно, черную плашку на глаза не поставили, но я посмотрел на фотки, там лицо и так плохо видно. Издалека ж снимали-то. А отец, вишь, орет, что ее весь город узнал. Они хотели скрыть, что там изнасилование было, всем говорили – избили… Да разве такое утаишь? Не менты, так медики бы информацию слили. Не нам, так «Истине» или «Авангарду»… А ты чего вернулась-то? Секретарша сказала, ты заболела. Если температура, езжай отлежись, еще осложнение получишь.

Иногда Габаритов считал нужным проявить заботу о подчиненных: об их здоровье, самочувствии родителей и детей. В представлении Алиджана Абдуллаевича о мудром руководителе подобный интерес числился обязательной статьей.

– Терпимо, Алиджан Абдуллаевич. Я тут узнала про одну вечеринку, нефтяники гуляют, обещано много звезд. И не только шоу-бизнеса. Думаю, пойти надо обязательно, а кто, кроме меня, туда прорвется?

– Это в «Бином-парке», что ли?

– Да, а вы откуда знаете?

– Все знать, Асеева, моя работа, – самодовольно улыбнулся Габаритов. – А ты вот плохо со своими обязанностями справляешься. Отдел политики про эту тусовку три дня назад был в курсе и даже, кажется, аккредитовался.

– Не может быть! Туда никого не аккредитуют. Вечеринка закрытая.

– Ну я не знаю. Только это мероприятие они забили…

– Я все равно пойду. Там полно звезд будет, а звезды «политиков» в упор не знают и разговаривать с ними не будут.

– А у тебя что, больше тем нет? – сдвинул брови Габаритов. – Хорошее дело: два отдела на одну тусовку попрутся! А кстати, как у тебя с Баксовым? Я тебе когда с ним интервью сделать велел? Чтоб с фотографиями, где ты с ним вась-вась? Где оно?

– Баксов пока в Италии, но принципиально я с ним договорилась. Алиджан Абдуллаевич, я вам про другое хотела рассказать.

И Уля, как и собиралась, поведала Габаритову о разговоре с Пепитой. В мельчайших подробностях, да еще и от себя кое-что прибавила. Босс отреагировал в точном соответствии со сценарием, который составила в голове Асеева, возвращаясь от Пепиты. Сказал про Улины глупость и неумение разбираться в людях, упрекнул по поводу «истерики», устроенной «из-за этой суки» на верстке, и отечески похлопал по плечу.

На тусовку в «Бином-парк» Уля ехала с чувством исполненного долга и гордости за себя, так мастерски повернувшую ситуацию в благоприятное русло.

Вип– и поп-

В «Биномпарк» не пустили ни светских хроникеров, ни «политиков». Даже припарковать редакционные машины, на которых прибыл журналистский десант, поблизости от входа не получилось. Все уже было забито новенькими БМВ, «мерсами» и «Ауди». Наблюдались парочка «Порше» и один «Бентли». Метрах в десяти водила заметил «дырку» и хотел в нее втиснуться, но подбежал мордоворот с бейджем и скомандовал: «“Дырку” не занимать!» Асеева в который раз мысленно попеняла Габаритову, который никак не хотел внять ее аргументам и завести хоть одну тачку представительского класса. Помимо «Бентли», на котором ездил сам.

Прикати Уля сейчас на «бэхе», пусть не последней модели, а двух-трехлетке, «гориллы», стоящие в оцеплении вокруг ночного клуба, так пренебрежительно ручками бы не махали: «Проезжайте, не тормозите, здесь не положено!» Однако автопарк «Бытия» был укомплектован исключительно «узбеками» «Дэу нексией», которые, вопреки рекламе, и на морозе не заводились, и в жару – из-за проблем с системой охлаждения – закипали, как чайник «Тефаль». Родившийся и выросший в узбекском кишлаке Алиджан Абдуллаевич считал, что поддерживать отечественного производителя – его сыновняя плата покинутой Родине.

У «политиков» никакой аккредитации, естественно, не оказалось. Журналистов на вип-тусовку не просто не пригласили – приказали охране «не пущать прессу категорически». В случае, если кто-то из представителей этой славной профессии все-таки просочится в зал (будет отловлен или в каком-то издании появятся снимки), к нанятому ЧОПу обещали применить экономические санкции.

Уля сорвала зло на тихом Жене Федулове – фотокоре, которого в отсутствие Булкина и Тюрина ей пришлось взять на задание.

– Чего ты тут сидишь, жопу греешь?! – напустилась на парня Асеева. – Иди ищи точку, с которой будешь звезд снимать. Как они из машин вылезают, как в кабак входят. С кем, блин, приходится работать! Хоть самой в руки камеру бери!

Женя суетливо выбрался из машины, а Уля, проанализировав ситуацию, пришла к выводу: придется «идти на панель». Это означало, что сейчас она вылезет из машины и встанет неподалеку от входа, «торгуя лицом» и льстя себя надеждой, что кто-то из приглашенных звезд возьмет ее с собой.

Подобный прием Асеева частенько практиковала на заре своей светско-хроникерской юности, но за последний год не прибегла к нему ни разу. Жалкое топтание у входа сильно ударяло по ее гордости и самолюбию, но плюнуть на все и уехать она не могла. Если бы еще рядом не было «политиков», Уля бы выкрутилась. Сказала бы завтра Габаритову, что была на тусовке весь вечер и чуть не умерла со скуки. Что звезды там были «только самые занюханные», что снимать фотокору (Федулов бы все подтвердил – куда б он делся?) было нечего. И такое вранье прокатило бы как по маслу. Ни «Молодежной истины», ни «Столичного авангарда» на вечеринке не будет, значит, и фоторепортаж о нынешнем событии нигде не появится. Но присутствие «политиков» («Вот суки, и ведь отчаливать не собираются!») меняло все. И Уля встала у входа. Не у самого входа, а метрах в пяти. На тот случай, если среди приглашенных окажутся люди, у которых на Асееву имеется зуб и которые, ткнув в ее сторону пальцем, попросят «убрать подальше».

Интуиция Улю не подвела. Одним из первых радовать нефтяников своим творчеством прибыл Даня Малюков. Слава богу, Асеева успела отвернуться, сделав вид, что прикуривает на ветру сигарету.

Вечер и впрямь был совсем не июльский. Поежившись, Уля взглянула на небо, где собирались тучи. Через несколько минут на редактора светской хроники упали две первые капли. Уля набрала номер установленного в машине телефона:

– Эй, как тебя там? Водитель! Это Асеева, принеси мне зонт, он на заднем сиденье валяется. Быстрей давай, а то я щас промокну вся.

Теперь она стояла под зонтом, по которому стучали крупные частые капли. Вот мимо прошла певица Гортензия с мужем-бизнесменом. В Улину сторону даже головы не повернула. Ладно, мы тебе это еще припомним. А вот и другая сладкая парочка – поп-звезда Евгения с мужем-продюсером. Эти тормознулись.

– Уля, а ты чего здесь стоишь? – удивленно распахнула бирюзовые глаза Евгения.

– Да вот, организаторы в список забыли внести, сейчас разбираются, – не моргнув, соврала Асеева.

– Ты извини, Улечка, но мы тебя с собой взять не можем, – виновато улыбнулась Евгения. – Нас убедительно попросили никого из прессы не протаскивать и ни за кого не ходатайствовать. Ну пока!

За следующие десять минут двери «ночника» впустили Мишу Заозерного и его друга, коллегу по кино и театру Григория Айвенского, какого-то припозднившегося министра («политики» встрепенулись, но поздно – тот успел скользнуть за дверь), экс-жену Феди Хиткорова Жанну Калашникову, команду юмористов во главе с Петром Евроняном, девочек из группы «Мезим».

В 21.30 к «Бином-парку» подкатила красная «Ламборджини». Уля подалась вперед. Пепита не оставит ее мокнуть под дождем. А на все запреты ей насрать! Сколько раз она протаскивала Асееву на мероприятия и покруче. Глянет на охрану и тоном, не терпящим возражений: «Это со мной!» Те в струнку вытягиваются и ладошку в сторону отводят: входите, дескать, милости просим.

Но Пепита, увидев подругу, только сухо кивнула и быстро скрылась за дверью.

Все, шансы попасть внутрь свелись к нулю. Оставалось только, сидя в машине, дожидаться окончания тусовки и щелкать выходящих вип-персон и звезд – пьяных и расторможенных. Пока Уля топталась у входа, «политики» смылись – сидеть в засаде они не собирались. Не их профиль. Раньше, выезжая на задания с Булкиным, в таких ситуациях звезда светской хроники могла позволить себе свалить домой или на какую-нибудь пьянку, оставив Робика «папарацать» одного. Булкин знал звезд в лицо, их жен-мужей, любовников-любовниц и даже водил. А потому никого и ничего пропустить не мог. А утром Уля приходила в редакцию, отсматривала сделанные Булкиным снимки и по ним шарашила материал. Очень даже удобно. С Федуловым этот номер не прокатит – на светские мероприятия его доселе брали крайне редко: он ездил на пожары, ДТП, снимал утопленников и найденных на пустырях и в парках жертв маньяков.

Устраиваясь на заднем сиденье, успевшая таки промокнуть Уля скомандовала:

– Прибавь температуру!

Это водителю. А фотокору:

– Федулов, сгоняй в магазин, купи фляжку коньяка и что-нибудь пожрать: колбасной нарезки, сыру.

– Может, на машине? – попросил Федулов. – Вон какой ливанул, а у меня кроссовки тряпочные.

– Ничего, не растаешь. Уезжать отсюда нельзя, за пять минут могут место забить: откуда тогда следить будем?

Тяжело вздохнув, Женя выбрался из машины и, прикрываясь выданным Асеевой пакетом (зонт она оставила себе – на случай, если подрулит еще кто-то из звезд), потрусил в сторону многоэтажки, на первом этаже которой виднелась надпись «Продукты».

Ополовинив фляжку, Уля пришла к выводу, что все не так уж плохо. Велела водителю «побегать по волнам» и отыскать «забойную музычку». На «Русском радио» гнали дорогую сердцу Асеевой попсу, и редакторша принялась подпевать – громко, путая слова и не попадая в ноты. Когда она наконец задремала, фотокор и водитель облегченно вздохнули.

Проснулась Уля от толчка в бок:

– Они выходят!

Мигом открыла глаза:

– Кто уже вышел, заметил?

– Два мужика каких-то и баба.

– «Два мужика и баба», – передразнила Уля. – Набрали в фотокоры олигофренов трахнутых! Ты кто вообще? Репортер или хрен собачий? В морду всех должен узнавать! И даже в зад! Выходим! Сама буду тебе говорить, что снимать!

Дождь закончился, но в воздухе висела какая-то водянистая взвесь, из-за которой предметы даже на близком расстоянии казались размытыми, нечеткими.

За час сидения, а точнее, стояния в засаде Федулов сделал снимков сорок. И ни одного стоящего. Виновники торжества, их гости-политики и участники концерта выходили, крепко держась на ногах. И никаких неожиданных альянсов. Никто на тусовке бабами не поменялся: с кем пришел, с той и уходил. На прощание взасос тоже никто не целовался. А хорошо б заснять какого-нибудь министра, сладострастно лобзающего силиконовую грудь одной из солисток «Мезима».

– Смотри! – аж подпрыгнула на месте Уля. – Видишь, Гортензия идет с Заозерным! Щелкай! А где же муж этой «Жимолости» общипанной? А, вон и он выползает. Снимай, снимай! Ну чё, получилось, как Заозерный Гортензию за талию обнимает?

– Сейчас посмотрим, – озабоченно пробормотал Федулов, настраивая технику на просмотр сделанных кадров. – Только он вроде ее не обнимал, просто шел рядом.

– Ага, – ехидно прищурилась Уля. – Ты чего, когда снимаешь, глаза закрываешь, что ли?

– Ну вот смотри, – сунул дисплей фотокамеры под нос Асеевой Федулов. – Ничего он не обнимает. У нее сумочка с плеча свалилась, а он ее подхватил.

– «Свалилась», «подхватил», – опять передразнила коллегу Уля. – Ладно, завтра в редакции разберемся, на компе в увеличенном виде посмотрим.

Друг за другом вышли и умчались на своих авто Пепита, Даня Малюков, Гриша Айвенский… Прождав еще полчаса, Уля скомандовала:

– Все, поехали по домам!

Юрика она вызывать не стала. Чего тратиться, когда редакционная машина под задом? Федулова высадили у редакции – он решил переночевать в конторе. Метро вот-вот закроют, электрички ходят редко, и пока он доберется до своего Одинцово, пора будет на работу собираться. Ехать на Юрике, а Федулова отправить домой на редакционной «дежурке» Уле и в голову не пришло. Все-таки одно дело она, редактор отдела, и совсем другое – какой-то фотокор…

Открыв дверь квартиры, Уля потянула носом воздух. Пахло перегаром, застоявшимся табачным дымом и протухшей рыбой. Но амбре с ног не сшибало, из чего Уля сделала вывод, что мусор гости все же вынесли и посуду помыли. Правда только на это их и хватило. Пол по-прежнему был покрыт коростой из грязи и пролитых на него напитков, кровать застелена, но кое-как. «Надо поменять белье, на этом Лилька с Коляном кувыркались», – порекомендовала себе Уля, но сил на поиски чистого комплекта и уж тем более на то, чтобы заново постелить постель, не оказалось. И Уля, стянув с себя сарафан, улеглась на грязное, успев перед тем, как заснуть, подумать: «Ни Лилька, ни Колян с бомжами вроде не трахаются».

Мистика

На работу Уля приехала в пол-одиннадцатого. Габаритов, обычно появлявшийся за пять минут до планерки, как ни странно, был уже в редакции. Облокотившись о спинку стула, на котором сидел Федулов, босс рассматривал сделанные накануне фотки. Уля появилась на пороге фотоотдела, когда Габаритов, недовольно повторявший «фуфло» «и это фуфло», вдруг воскликнул:

– Ну-ка, а это кто? Сделай крупнее! Ага, Гортензия с Заозерным! И он ее за задницу лапает!

– Да нет, Алиджан Абдуллаевич, это у нее сумочка упала… – завел вчерашнюю песню Федулов. Но босс его будто и не слышал:

– Так, а муж у нас где? Ага, вон он из двери выходит. Значит, так. Под снимком напишем: «Стоило мужу Гортензии на минутку выпустить жену из виду, как она тут же принялась флиртовать с Михаилом Заозерным».

– А может, мужа вообще отрезать? – предложил ответсек Роман. – Тогда можно написать, что «в отсутствие мужа Гортензия пустилась во все тяжкие».

– Нет, не пойдет, – деловито заметил Габаритов. – Про «все тяжкие» у нас только-только вышло в материале с Пепитой. Да и кто там тусил, знают, что Гортензия с мужем была… Так даже интереснее: стоило мужу отвернуться, как эту блядь уже другой лапает. Я всегда говорил: бабы – суки и сволочи! Все, кроме моей мамы… Будем ставить это на первую и на светский разворот. Подверстку Асеева скинет.

Распрямившись, Габаритов повернул голову в сторону двери и заметил Улю:

– А-а-а, ты тут? Чего опаздываешь-то? Классный кадр вчера сделали. Остальное полное фуфло, но чего-нибудь с Романом отберете. Отдел светской хроники, как всегда, на коне!

От похвалы шефа у Ули внутри разлилось тепло, и в свой отдел она вошла в прекрасном расположении духа, которое, впрочем, наличествовало недолго. И все из-за этих юных дебилов: Ярика со Стасиком. Вчера она отправила «сладкую парочку» на тусовку голубых. Из фотоотдела им отрядили того самого стажера, который пялился на Улины груди и при котором Булкин врезал редакторше под дых. Снимки были четкие, яркие, но для «Бытия» непригодные. Персонажи на них стояли, приняв картинные позы, и пялились в объектив.

– Какой идиот это снимал?! – заорала Уля так громко, чтоб услышали в фотоотделе. – У нас что, глянцевый журнал «Семь пятниц» или «Адье!»? Это только они постановочные кадры практикуют! А нам нужны папарационные!

На Улин крик прибежал стажер. Глазенки испуганные, ручонки трясутся.

– Ты чего, жертва аборта, наснимал?! – напустилась на бедолагу Уля. – Кому это на хрен нужно?!

– Я думал, будет интересно, что Глеб Синайский себе нового друга завел – бармена из ресторана. И они были не против, чтоб я их в обнимку снял. Там еще кадр есть, где Глеб у этого мальчика с пальца взбитые сливки слизывает. Я их специально попросил, чтоб так сделали.

– Да? Ну ладно, я сейчас посмотрю всю съемку, может, чего-нибудь и вытащим, – смягчилась Асеева.

Но на планерке фоторепортаж из педи-тусовки чуть не зарубили.

Услышав, что речь идет о голубых, Габаритов поморщился:

– Опять эти гомики! Мало того что Исхан их везде сует, теперь еще ты, Асеева.

Корреспондент Исхан Мамедов занимался в «Бытии» телевидением, но в силу того, что сам ориентировался исключительно на особей своего пола, регулярно протаскивал на полосы заметки о голубых собратьях из мира шоу-бизнеса.

Уля настояла, чтобы Алиджан Абдуллаевич открыл на своем компе папки верстки. Редакционная компьютерная система была устроена так, что Габаритов имел доступ к содержимому всей редакционной сети. Иногда он от нечего делать по полдня лазал по «машинам» корреспондентов, читая все подряд.

– Смотрите, какой классный кадр, Алиджан Абдуллаевич! – навалившись на спину шефа грудью, Уля ткнула в монитор пальцем. – Глеб Синайский с новым бойфрендом. Очень сексуальный кадр, между прочим!

– А по-моему, полная похабщина, – подал голос из своего угла Гена Барашков. Обозревателю «Бытия» с его места монитор шефа был отлично виден. – Меня, например, от всех этих педиковых игрищ с облизыванием пальцев и откляченными задами просто тошнит.

– Ты, Барашков, молчал бы, а? – скривился Габаритов. – За последнюю неделю ни одного нормального материала. Ты темы ищешь или нет? Или только по бабам бегаешь? – Барашков промолчал, теребя роскошные рыжие усы. А Габаритов продолжил: – Меня другое смущает. То, что снимки постановочные. А мы читателей приучили, что у нас все как будто через замочную скважину. Это вообще кредо каждого уважающего себя таблоида, – нравоучительно поднял палец вверх Габаритов. – Или ничего?

– Да ничего, конечно, – ухмыльнулся в усы Барашков. – Ты же дал Асеевой задание с Баксовым по полной засветиться: чтоб и на кухне их за чаепитием сняли, и у сливного бачка в туалете. Но вообще-то это, Алиджан, нелогично: то мы декларируем полную независимость от наших персонажей, гоним, будто всю информацию втайне от них добываем, то нате вам: Асеева в обнимку с Баксовым!

– Ты, Барашков, ситуацию вообще не сечешь, – раздраженно заметил Габаритов. – После того как «Истина» нам фитиль вставила, надо показать, что рождение сына у Баксова мы не просрали, а просто придержали информацию. Скажем, по просьбе самого Толи.

– Ну тогда вообще фигня получается! – горячо возразил Барашков. – Где ж наша хваленая автономность от этих поп-звезд, если они нам что и когда печатать диктуют!

– Ты чего меня заводишь, Барашков?! – завопил, тряся брылями, Габаритов. – Ты чего тут блох у других ловишь? Ты думаешь, я тебе за эту критику и безделье сумасшедшие бабки платить буду?! Не надейся! Получишь в этом месяце, сколько заработал, – хрен с маслом!

Угроза подействовала, и за следующие полчаса Гена не промолвил ни слова. Даже когда его спросили насчет сдаваемых в номер материалов, просто развел руками.

– Вот! – едва ли не радостно заключил Габаритов. – Что и требовалось доказать: сидит тут, других критикует, а у самого ни единой сенсации. Кстати, ты почему самолет, который на Урале разбился, забросил? Я сколько раз говорил: катастрофы такого масштаба тянем до последнего! До последней капли выжимаем! По телевизору о ней сколько тренчали, каждый день, по всем каналам, во всех выпусках. Это ж какая реклама теме, которую и «Бытие» раскручивает! Причем бесплатная. А ты, Барашков, таким подарком воспользоваться не можешь. Написал с места события пять заметок – и сидишь, яйца чешешь. А между прочим, сам на ту катастрофу поехать напросился, чуть не со слезами меня умолял, чтоб я тебе тему отдела спецкоров отдал.

– Так не о чем больше писать, Алиджан, – начал жалко оправдываться Гена. – Как семьи о погибших убиваются, я уже материал сделал, про молодоженов, летевших в свадебное путешествие, – тоже. Про то, как мужик на самолет опоздал, как чуть волосы на себе от досады не рвал, зато потом перед всеми иконами в церкви свечи поставил… Ты ж сам эту заметку хвалил…

– Ага, и теперь ты мне своими бывшими заслугами в нос тыкать будешь? Я ж тебе еще, когда ты на ЧП был, сказал: ищи мистику! Ходи по соседям, у родителей, родственников, друзей покойников выспрашивай, не было ли чего такого? Ну там птица накануне катастрофы на лоджию залетела, или собака всю ночь выла, или кому сон вещий приснился. Вдруг у кого-то прямо перед трагедией кровь из носу неожиданно пошла… Тут всякое лыко в строку. Мистика, мистика нужна, я вам сто раз на дню про это долблю.

– Так я ж все выполнил, Алиджан, – прижал руки к груди Барашков. – Ничего такого не было, только любимая кошка месяца за два до катастрофы у одной погибшей тетки сдохла. Так я и про это написал.

– Значит, плохо искал, – рубанул рукой в воздухе Габаритов. – Или нюх на такие вещи потерял. А может, ты просто старый стал, а, Барашков? Может, тебе на отдых пора? Только отдыхать, Гена, дожидаясь означенного государством пенсионного срока, ты будешь не здесь, а в другом месте. Здесь тебе не богадельня! Ты подумай, подумай над тем, что я сказал…

– Алиджан Абдуллаевич, у нас, кажется, есть такая мистика, – прервала процесс морального уничтожения Гены сердобольная Инесса Макарцева, на время отпуска своей начальницы исполняющая обязанности редактора отдела регионов. – Ребята из уральской редакции прислали. Там в одном из храмов за пару дней до того, как самолет разбился, лик Николая Чудотворца замироточил.

– Но ведь миро на иконах появляется не в знак беды, а, наоборот, как предвестник какого-то чуда, – возразил не оценивший заступничества коллеги Барашков.

– Помолчи, а? – с досадой глянул на Гену босс. – А ты, – он ткнул пальцем в Макарцеву, – продолжай.

– Ну я не знаю, Алиджан Абдуллаевич, – растерялась Инесса, – если Геннадий Брониславович говорит… Он же в религиозных делах больше меня понимает…

– Это он только очки втирает, что понимает, – продолжил добивать Гену Габаритов. – Ни хрена он не сечет. Ты мне скажи, а это масло там или смола, они откуда потекли?

– Я сейчас точно не помню, но, кажется, по всей доске выступило.

– Ага, значит, и на лице тоже?

– Вроде да.

– Тогда напишешь так: «Накануне катастрофы лайнера из глаз Чудотворца полились слезы». Поняла?

– Поняла, – кивнула Инесса. – Только, Алиджан Абдуллаевич, можно я исходный материал все-таки Геннадию Брониславовичу скину, пусть он заметку поправит, а то я в церковных делах совсем темная.

– Ладно, скинь, – милостиво разрешил Габаритов.

– Тогда, может, и наша тыква под мистику проканает? – весело осведомился редактор потребительского отдела, ведущего в газете прикладные рубрики «Будь здоров», «Полезные советы хозяйкам» и «Сад-огород» Леша Карданов. – В Челябинске у одного мужика тыква громадных размеров выросла – девяносто четыре килограмма!

– Ну и что? Вон в Америке, я читал, новый тыквенный рекорд зарегистрирован – пятьсот восемьдесят килограммов, – осадил ретивого Лешу Иван Кососаженный, вырастивший лет десять назад на своем участке топинамбур и с тех пор считающий себя крупным специалистом в области растениеводства. – Так что твоя челябинская по сравнению с американской – так, пуплушек недоразвитый.

– Ты не прав, Иван, – не дал Кососаженному углубиться в излюбленную тему Габаритов. – То Америка, причем наверняка Южная, а то Урал. Условия-то климата разные. Я твою мысль, Карданов, понял. Только вот как эту тыкву-мутант к катастрофе привязать? Идеи есть? Барашков, не спи!

– Да не сплю я, – скривился Гена. – Фигня все это. Даже про плачущий лик Чудотворца и то за уши притянуто, а уж тыква – вообще бред.

– А у меня идея есть, – сверкая глазами, доложил Кососаженный. – Тыква – это вообще мистический овощ. Сами подумайте: в чем на Западе во время всяких хеллуинов глаза, зубы вырезают, а потом внутрь свечки вставляют? В тыкву! И у нас в последние годы этот обычай приживаться стал. А в легендах всяких там, былинах у разных народов тыквы во что только не превращаются…

– Например? – уточнил, ухмыляясь, Барашков.

– Например, в сказке по Золушку – в карету, – не растерялся Кососаженный. – И еще масса всяких примеров, только мне надо подумать-повспоминать.

– Ладно, Барашков, эту заметку тоже себе возьми. И морду не морщь, а будь людям благодарен, что твою задницу прикрыли – важную тему на плаву поддержать помогли. А где ты, говоришь, Карданов, эта тыква выросла? В Челябинске? Это ведь тоже на Урале?

– На Урале-то на Урале, только Урал большой, – констатировал Барашков. – Челябинск и место катастрофы далековато друг от друга расположены.

– Это не важно, – отмахнулся от настырного подчиненного, как от назойливой мухи, Габаритов. – Для москвичей вообще все, что за МКАДом, это Сибирь и Дальний Восток, а в регионы заметка, может, и вообще не пойдет.

Свадьба

По окончании планерки Уля немного поболтала с боссом о том о сем: о его новом немецком костюме, в котором Габаритов появился на службе в первый раз, о том, что актер Макар Кривцов решил запеть и сейчас над ним потешается вся тусовка, поскольку по ушам Макарчика пронеслось стадо бизонов, причем неоднократно. Габаритов будто невзначай поинтересовался, на каком курорте собираются провести август певица Евгения с мужем-продюсером, певец Самсон Известняк, а также его брат – композитор Кирилл Известняк. Уля пообещала узнать.

– Узнай-узнай, народу ж интересно, на каком солнце их кумиры ляжки греют. – Габаритов отвел глаза, но Асеева успела заметить в них проблеск смущения.

«Чего это он? – мысленно изумилась Уля и тут же нашла объяснение: – Ха! Так это ж шеф свой собственный отпуск планирует! И хочет провести его там, где «греют ляжки» не просто какие-нибудь никому не известные нувориши, а отечественные звезды первой величины. Ну так бы и сказал, а то “читателю интересно…”».

Вернувшись в отдел и озадачив подчиненных (кому и на какой объем надо отписаться, что вынести в лит – так в «Бытии» именуется первый, выделенный более жирным и крупным кеглем абзац), Асеева залезла в Интернет. У большей части сотрудников с недавнего времени вход во Всемирную паутину был отключен. Причину «обрезания» босс объяснил так: «Мне нужно, чтоб вы искали эксклюзив! Звонили агентам, рыскали по злачным местам, а не шарили в Интернете, где информация общедоступна. Отрубить сеть на ваших домашних компьютерах я не могу, но если кто начнет мне под видом эксклюзива совать инетные мульки – вышвырну из редакции!»

Редакторам отделов Интернет, однако, оставили – именно для того, чтоб они пресекали «на корню и на месте» попытки «уродов-корреспондентов» запендюрить в газету то, что завтра появится у всех конкурентов.

Лазая по разным сайтам и форумам, Асеева вдруг наткнулась на забойное сообщение: «Секс-символ 70-х Александр Саидов женится! Бракосочетание состоится на Красной площади, а венчание – в храме Христа Спасителя». Поначалу Уля засомневалась, но стала читать дальше, и сомнения улетучились: автор сообщения называла и имя невесты, и место ее учебы (Государственный университет управления), подробно описывала ее свадебное платье, приводила список приглашенных, который сплошь состоял из театральных, кино– и шоу-звезд. В конце следовала приписка: «Поскольку свадьбу и банкет в усадьбе Кусково организует агентство моей приятельницы, могу поспособствовать тому, чтобы посетители моего любимого форума туда попали. Стоить это будет всего 300 баксов, но за эти смешные деньги можно будет и со знаменитостями пофоткаться, и нажраться-напиться от пуза. Гостей приглашено полтысячи, так что затеряться среди них – проще простого. Жених и его близкие будут думать, что вы со стороны невесты, а родные молодой – что вас пригласил Саидов. Так что риска никакого!»

Асеева тут же отписала особе, обозначившей себя ником «Дженнифер», что хочет пойти на свадьбу и просит дать координаты подруги. «Дженнифер» откликнулась немедля: «Координаты дать не могу – подруга просила ее не засвечивать, но могу встретиться с тобой сама. При встрече обговорим подробности и механизм прохода через охрану. Тогда же открою тебе еще одну нехилую тайну. Короче, ладно, сейчас намекну: вместе с Саидовым на Красной площади будет бракосочетаться суперзвезда мирового кино! Решил мужик, что в очередной раз должен жениться не где-нибудь, а в Москве! Саидов про это узнал и предложил забугорному коллеге сыграть обе свадьбы одновременно. А что, мудрое решение: большую часть расходов-то суперстар, наверное, возьмет на себя!»

Уля помчалась к боссу:

– Алиджан Абдуллаевич, я нарыла «бомбу»! Саидов женится! А вместе с ним, не поверите кто! Ален Делон! Или даже ваш любимый Аль Пачино! Это пока еще точно неизвестно, но то, что Саидов, – железно! Бракосочетание на Красной площади, венчание в храме Христа Спасителя, а банкет в усадьбе Кусково!

– Вот это да! – подскочил в кресле Габаритов. – А откуда информация?

– Обижаете, Алиджан Абдуллаевич, – притворно надула губки Асеева. – Вы хоть мой отдел и ругаете, но наша агентура не хуже, чем у Дуговской, работает.

– Ладно, ладно тебе, – замахал руками Габаритов. – Нашла когда обижаться. А как вы туда пройдете? Саидов-то «Бытие» терпеть не может.

– Есть такая возможность. Я думаю, нам вчетвером туда пойти надо: мне, Альке и двум фотокорам. Только скажите Плотникову, чтоб он больше моему отделу Федулова и этого стажера не подсовывал. Пусть даст Надьку Полетову и – кто там у него еще нормальный остался? А! – Никиту Черниченко.

– Хорошо, я скажу. А когда свадьба-то?

– Я так поняла, в следующие выходные.

– Так надо срочно в номер делать! Пока конкуренты не разнюхали. Ты давай подробностей накопай: где Саидов с невестой познакомился, на сколько лет она младше. И про суперзвезду уточни. Если это Аль Пачино – вообще отпад. Актер он просто гениальный! Как ты думаешь, народ его в России знает?

– Да конечно знает! – воскликнула Асеева. – Столько фильмов с его участием и в прокате было, и на кассетах-дивидишках. Только, Алиджан Абдуллаевич, на то, чтоб туда проникнуть, потратиться придется.

– Сколько? – недовольно поинтересовался Габаритов.

– С носа по триста долларов. На четверых выходит тысячу двести.

– А двух пишущих тебе не жирновато будет? Иди одна с двумя фотокорами.

– Могу и одна, – легко согласилась Уля.

– Ну давай-давай-давай, звони, уточняй! В завтрашний номер главным анонсом пойдет!

– А вторым что? – насторожилась Уля.

– А вторым – «бомба», которую Дуговская только что нарыла. Ее гаврики уже на место поехали. Тетку пчелы закусали до смерти! Заголовок дадим: «Пчела-убийца»! Круто?

– Тоже мне «бомба»! – фыркнула Уля. – Каждое лето таких случаев сотни. Если аллергия у человека на пчелиный яд, то он и от одного укуса загнуться может.

– Ну не стану же я в газету два светских анонса ставить? Ладно, уговорила: в шпигель твою Гортензию загоним.

Асеева честно попыталась проверить информацию из Инета. Для начала позвонила двум театральным фанатам из числа шапочных знакомых. Осторожно поинтересовалась, не намечается ли в жизни актера Саидова каких-то изменений. Оба ни о чем подобном не слышали: «Какие сейчас могут быть изменения? Сезон только в октябре откроется. Нового он ничего вроде не репетирует…» Не дав фанатам полюбопытствовать, чего это такого про Саидова нарыло «Бытие», Асеева прощалась и нажимала отбой. Потом набрала приемную ректора ГУУ. Там ее очень вежливо и в то же время вполне определенно послали, заявив, что справок о преподавателях и студентах по телефону не дают. По единственному найденному редакторшей телефонному номеру в музее-усадьбе Кусково ответила какая-то бабулька, которая начала лечить Асееву на предмет того, что «музеи существуют не для устроения в них пьянок-гулянок, а чтобы люди ходили, любовались архитектурными шедеврами и росли духовно».

Уля позвала Исхана и велела, чтоб он позвонил на канал, где Саидов ведет популярное реалити-шоу. Через несколько минут корреспондент доложил, что на ТВ ни о каких грядущих переменах в жизни актера (Уля постаралась сформулировать задание расплывчато, чтоб Исхан не разнес информацию по всей голубой тусовке) неизвестно, поскольку он сейчас в отпуске и до сентября в эфир будут ставить повторы.

«Тогда все точно! – ухватилась за соломинку Уля. – Взял в театре и на телевидении отпуск, чтоб, отыграв свадьбу, поехать с молодой женой куда-нибудь на Мальдивы, в Дубаи или на Майорку!»

Текст про Саидова Асеева настучала быстро. Переписала информацию, выложенную на форум «Дженнифер», добавив туда красок и деталей. Сложнее было с зарубежным коллегой Саидова. Уля зашла на форум и попросила «Дженнифер» о немедленной встрече, пообещав «хороший гонорар», но та ответила, что сегодня никак не может – только завтра. Ни к чему не привела и попытка Ули вытянуть из виртуальной знакомой хоть какой-то намек по поводу забугорного актера.

А с верстки уже кричали:

– Асеева, ты материал про свадьбу сдавать собираешься?!

Поразмышляв пару минут, Асеева решила все же женить в Москве Аль Пачино, а не Алена Делона. Во-первых, потому, что подобный поступок, по ее представлению, манере поведения итальянца-космополита гораздо больше соответствовал (французы все задаваки и так кичатся своим Парижем, что играть свои свадьбы и проводить свои похороны будут только там). А во-вторых, потому, что Аль Пачино больше нравился Габаритову, а стало быть, и ей, Уле Асеевой, тоже.

На вечерней «топтушке» босс Асееву сильно хвалил:

– Номер завтра будет супер, а все благодаря светской хронике! Две «бомбы» накопали! Завтра газета уйдет влет! Может, дополнительный тираж заказать? Как думаешь, Иван? – обратился босс к Кососаженному.

– А что, можно, – напустив на физиономию важность (шеф с ним советуется – надо соответствовать!), согласился Иван.

– А то ведь эти идиоты-распространители, которые каждый день заявки на «Бытие» снижают, завтра звонить на оптовые точки начнут: «Все разошлось, пришлите еще сотню экземпляров!»

– Обязательно начнут, – поддакнул Кососаженный.

– Роман, звони в типографию, скажи, тираж меняем. На три тысячи больше пусть печатают. А я сейчас в отдел распространения схожу, пусть по всем оптовикам отзвонятся, расскажут, какой забойный номер завтра выйдет. Все, «топтушка» закончена, занимайтесь материалами в следующий номер. Асеева, ты из редакции пока никуда не уходи – у меня к тебе разговор есть. Минут через пятнадцать будь у меня в кабинете.

Четверть часа Асеева мучилась в догадках: что это за разговор к ней у шефа? Наверное, поэтому в подписи к извлеченному из фотоархива снимку Саидова сделала ошибку, назвав актера Алексеем. Во всем тексте написала правильно – Александр, а под снимком – Алексей. Корректорам полосы с «бомбой» перечитать не дали («И так уже с отправкой в типографию опаздываем!»), и ошибка осталась незамеченной.

Когда Уля заглянула к Габаритову в кабинет, тот велел ей войти и закрыть за собой дверь. Сам сел за длинный переговорный стол, Асеевой указал на стул, стоявший рядом.

– Я вот о чем с тобой посоветоваться хотел, – начал он, озабоченно нахмурив лоб. – Надо нам со стукачами, которые темы в «Истину» и «Авангард» сливают, что-то делать, как-то их выявлять. Ты знаешь, сколько даже за последний месяц конкуренты у нас тем потырили?

– А я о чем все время говорю! – возбужденно зашептала Уля. – У меня одной тем двадцать на сторону ушло! Давно пора этих сук вычислить, но как?

– Я тут со специалистами посоветуюсь. Есть у меня один доверенный человечек в органах. Генерала, между прочим, недавно получил. Контрразведчик от Бога, он точно что-нибудь дельное предложит. Кстати, это он все редакционные телефоны на прослушку поставить посоветовал. Только зря я тогда об этом на «летучке» объявил. Затаились, сволочи, осмотрительнее стали. Теперь, видимо, исключительно по мобилам сигналят. Одного только Водопьяного и поймали, когда он пытался в «Истину» своего дружка пристроить. А почему не к нам? Потому что сам туда, к врагам намылился! Да, надо что-то серьезное, конструктивное предпринять. Для начала я хочу видеокамеры с микрофонами над каждым рабочим местом повесить. Службе безопасности делать все равно не хрена, пусть сидят и в экраны пялятся: кто чем занимается. А то, понимаешь, некоторые пашут, вот как ты (Уля скромно опустила глаза), а другие не знают, куда себя деть от безделья.

– Но это ж огромные деньги, Алиджан Абдуллаевич, – подсказала шефу редактор.

– А на безопасности фирмы, девочка моя, экономить нельзя, – нравоучительно потряс пальцем у виска Габаритов. – Безопасность – это все. Я вот сейчас подумал: надо такие камеры и в курилке, и в туалетах повесить. Не над самыми толчками, конечно, а там, где раковины. Мне тут охрана доложила, что некоторые в клозете уж очень подолгу задерживаются. Может, оттуда и звонят?

Уля пожала плечами. В ее памяти всплыл рассказ Пепиты о стеклянном городе, но Асеева отогнала неприятные воспоминания.

– Да, а еще я хочу, чтоб ты Булкину с Тюриным позвонила. Вы ж вроде друзья… Сама видишь, как без них фотоотдел оголился. Ты только смотри не говори, что это я их зову, а скажи что-то вроде: Алиджан Абдуллаевич всегда вас считал крепкими профессионалами и, кажется, готов простить. Придите, покайтесь за дурацкие заявления, и он вас назад возьмет…

– Не пойдут они, Алиджан Абдуллаевич, – с горечью заявила Уля. И для убедительности даже головой помотала: – Ни за что не пойдут.

– Это почему же? – подозрительно прищурился Габаритов.

– Не знаю, мне так кажется.

– Мало ли что тебе кажется. Сказал: позвони – значит, позвони.

– Хорошо, я позвоню, только…

– Иди и прямо сейчас звони. Когда поговоришь – доложишь!

В своем кабинете Уля вытащила из сумки сигарету и спустилась вниз. В курилку не пошла – отправилась на улицу. Набрала номер Булкина. Тот откликнулся сразу, после первого звонка:

– Асеева, здорово! Что, к нам с Тюриным присоединиться хочешь? Мы тут на Пушкинской пиво у фонтана пьем. Погода класс, настроение – кайф. Свобода!

– Алиджан с вами поговорить хочет, – не приняла веселого тона друга Асеева. – Если прямо сейчас в редакцию придете – обратно возьмет.

– А с какого это прибабаху ему привиделось, что мы вернуться хотим? Передай ему, чтобы шел на хрен!

Робик весело заржал, и Уля отключилась.

Немного посидела и поплелась к Габаритову. Докладывать, но не закладывать. Пересказ диалога с Булкиным в ее планы не входил. В глубине души Уля надеялась, что Робик, с которым ей так хорошо, так комфортно работалось в паре, когда-нибудь все-таки вернется.

– Я позвонила, Алиджан Абдуллаевич, – сказала Уля. – Только они оба пьяные, как не знаю кто. Разговаривать с ними сейчас бесполезно.

– Пьяные, говоришь? – обрадовался Габаритов. – Значит, поняли, какую глупость совершили, теперь водкой горе заливают. Ничего, протрезвеют – на карачках приползут! Приползут, приползут! Где им еще такие бабки платить будут! Ты, Асеева, если все сделала, домой иди. Тебе вчера вроде нездоровилось – вот и езжай. Завтра суббота – отлежись, отоспись.

Асеева благодарно кивнула: дескать, тронута вашей заботой, попрощалась и ушла. Юрик обещал подъехать к редакции через двадцать минут (еще удивился: «Чего это ты сегодня рановато?»), и Уля, чтоб не зависать в редакции, решила заглянуть в расположенный по сосед­ству книжный магазин.

Пошарив глазами по полкам с классической литературой, зачем-то спросила у девушки-консультанта:

– А у вас Оруэлл или Замятин есть?

– Есть и Оруэлл, и Замятин. А какие конкретно произведения этих писателей вас интересуют?

– А они что, много написали? – вскинула выщипанные брови Уля.

– Достаточно, – улыбнулась девушка.

Уле показалось, что в ее улыбке скользнула снисходительность.

– А чего вы ухмыляетесь? – разозлилась она. – Не все ж такие, как вы, умные! Сидите тут целыми днями, ни черта не делаете, раз в неделю пыль с корешков смахиваете! Небось сами ничего и не читаете, только авторов и заголовки.

– Названия, – поправила Асееву девушка. – Вы не правы: у нас тут все читать любят. Жаль только, домой нам книги брать не разрешается, а на работе особенно не почитаешь – целый день покупатели.

– А купить себе книжонку зарплата не позволяет? – съехидничала Асеева. – Денег только на дорогу туда-обратно и кефир с батоном хватает? Разжалобить хотите?

– Да нет, что вы! – искренне изумилась такому повороту Улиных извилин консультант. – И в мыслях не было. Мне моя работа нравится.

– Да чему тут нравиться-то? – фыркнула Уля и, вильнув хвостом платья стоимостью в три зарплаты «наглой консультантши», вышла из магазина.

Счастливчик

Юрик ее уже ждал. Сев в машину, Уля скомандовала:

– Сейчас домой, там меня ждешь полчаса, а потом отвезешь в японский ресторан «До» на Арбате.

– Суши-муши отведать решила? – оглянувшись на Улю, сверкнул белоснежными зубами Юрик.

– Чего их отведывать-то? Отведывают то, чего раньше никогда не ел, а я, слава богу, и роллов, и суши, и сашими, и других всяких блюд, которых ты и названия не слышал, съела воз и маленькую тележку. А ты давай не вертись, на дорогу смотри, а то влетим в ДТП.

– Не боись, не влетим! – заверил Юрик, но назад оглядываться все же перестал. Поправил зеркало заднего вида так, чтоб лицо пассажирки в нем отражалось, и одним глазом уставился на Асееву. Левым, значит, за дорогой следит, а правым – пассажирку наблюдает.

– Я вот что думаю, Ульяна Батьковна: несчастный ты человек!

– Это почему же?! – оторопела Уля.

– А потому, что ты вот еще такая молодая, а все уже видела, все попробовала, везде побывала. Тебе ж, наверное, уже и жить неинтересно! А я вот из всей заграницы только на Украине и был. В позапрошлом году с другом – он у меня рефрижератор водит – мясо возили. И у меня что ни день, то события. Вчера приятель в пивбар пригласил, я там живое пиво попробовал. Оно так называется, потому что без консервантов. Прямо в контейнерах дображивает, пока его с завода по точкам развозят. И хранить его, между прочим, с той минуты, как с завода отъехало, можно только двадцать четыре часа и обязательно в холодильнике. Вкуснотища!

Уля сложила руки под грудью и прикрыла глаза. Слова Юрика о том, что она «несчастный человек», ее сильно задели. Асеева была уверена, что и она сама, и ее образ жизни вызывают у окружающих жгучую зависть и восхищение. Речь, конечно, не о звездах: им, их домам, финансовым возможностям Уля и сама завидовала до слюноотделения. Но «быдло», которое «горбатилось за копейки», обслуживало Улю в ресторанах, отелях, «хавало» ее заметки, просто обязано было считать Улю баловнем судьбы, счастливицей, ухватившей удачу за хвост. И вдруг этот водила, мчащийся к ней по первому свисту, чтоб получить свои 300 рублей, Улю Асееву пожалел.

А Юрик, будто и не замечая отстраненной физиономии клиентки, ее прикрытых глаз, продолжал весело тараторить:

– А сегодня я с классным мужиком познакомился. Профессор, между прочим, в академии Плеханова преподает. Слыхала про такую? У него на Таганке двигатель закипел. Стоит, бедолага, посреди проезжей части и, что делать, не знает. Ну я никуда не спешил, в сторонке припарковался – и к нему: в чем, мол, проблема, папаша? Он растерянно руками разводит: ума не приложу, чего это с моей «аудишкой» случилось. Ну я капот поднял, внутрь глянул и сразу просек, чего это движок закочевряжился. Головка у цилиндра ослабла, ну газ и прет в камеру с антифризом. Спрашиваю: «А ключ-то есть?» – «Да есть, – говорит, – что-то такое в багажнике». Оттолкали мы с профессором его тачку на островок, и, пока я головку подтягивал да воду доливал, он мне и про работу свою, и про семью рассказал. Попытался деньги всучить, но я отказался. Водитель водителю помогать должен. Так он мне свою визитку дал. Сказал, если надумаю высшее образование получать, то он мне и репетиторов толковых порекомендует, и нужных учебников подбросит. Ну это если я, конечно, по части экономики учиться подамся. Но он посоветовал мне лучше по профилю автомобилестроения – говорит, раз так в машинах разбираешься, туда и поступай. Вот я и думаю: а может, правда учиться пойти? Сейчас вон сколько в России заводов по производству иномарок открывается, хорошие кадры, чтоб и голова на месте была, и руки тем концом вставлены, им очень даже требуются. А ты, Ульяна Батьковна, что у нас закончила?

Уля открыла глаза:

– Ты заткнешься сегодня, наконец?! Я тебя только за тем, чтоб возил, нанимаю, а не трескотню твою идиотскую слушать.

– Понял, понял, – не обиделся Юрик. – Устала на работе, голова болит. Все понял, больше не буду. Тем более что мы приехали. Сколько, говоришь, ты прихорашиваться-то будешь? Полчаса? Так я успею в кулинарию заскочить, бублик с кофейком проглотить. Ты знаешь, какие в вашей кулинарии бублики выпекают? Язык проглотишь!

Нет, когда-нибудь своим дебильным энтузиазмом и веселостью олигофрена этот Юрик выведет ее из себя!

Асеева выбралась из машины и со злорадным остервенением так громыхнула дверцей, что лицо Юрика исказила страдальческая гримаса: свой неновый «фордик» он любил и берег. Но ростки халдея звезда светской хроники все же успела в нем взрастить – по поводу замка, который мог вылететь к чертовой матери, водила не сказал ни слова.

Уже из дома Уля позвонила Лильке. Та радостно сообщила, что ее папик задерживается в Лондоне, а потому еще пару дней она будет «в свободном полете».

– Слушай, а кого из мужиков возьмем? – спросила Лилька, когда место и время встречи было оговорено. – Только не Коляна с Сашком, надоели хуже хрена огородного. Понтов много, а в постели как морковь маринованная. Слушай, Асеева, а этот новенький, ну Эрик, он как тебе?

– В каком смысле?

– Ну в том самом!

– Издеваешься? Мы ж втроем на одном матрасе спали.

– Так ты с обоими?! – восхищенно присвистнула Лилька.

– У тебя вообще крыша поехала! – психанула Уля. – Я что, извращенка, групповухой заниматься?! – И тут же сбавила тон: – Мы все пьяные были в зюзю, сразу уснули. Не раздевались даже…

– А-а-а, – разочарованно протянула Лилька. – А то он мне с утра звонил, предлагал встретиться, я и хотела у тебя спросить, стоит или не стоит.

– А давай сегодня без мужиков посидим. Выпьем, поговорим, чего-нибудь новенькое в «До» закажем.

– Как без мужиков? Совсем? – расстроилась Лилька.

– Ну, может, там с кем-нибудь познакомимся, – успокоила подругу Уля. – Ресторан дорогой, туда шантрапа не ходит.

Однако вечер – во всяком случае, с точки зрения Лильки, – прошел бездарно. Они выпили японского вина со сливами, заказали копченого угря «унаги», суши-ассорти «До» и, лениво ковыряясь в содержимом изящных плошек палочками, бросали взгляды на соседние столики. Чисто мужских компаний и даже одиноких джентльменов, как назло, не наблюдалось. Более-менее подходящие под стандарты подруг посетители «До» заявились сюда со своими телками.

В полдвенадцатого девушки рассчитались, оставив официанту на чай вместо законных десяти процентов от заказа (а это выходило рублей триста) две смятые десятки. Не то у подруг было настроение, чтоб поднимать его другим.

Прогулялись до места, где по предварительной договоренности Улю ждал Юрик, поймали Лильке тачку, чмокнули друг друга в вытянутые трубочкой губы и разъехались.

Олигархи

Уля проснулась в час дня.

Сегодня была суббота – единственный день, когда с утра не надо мчаться на работу. Замужние женщины «Бытия» использовали его, чтобы перестирать кучу белья, потом эту кучу перегладить, убрать квартиры, смотаться на рынок и по магазинам, набить продуктами холодильник и наготовить еды хотя бы на два дня. Зарплаты у бедолаг куда скромнее Улиной – нанять домработницу им не по карману. Нет у этих серых мышей и бешеной Улиной популярности, которая позволила ей обзавестить почти что дармовой Оксанкой.

Мысль о маникюрше, так некстати умотавшей из Москвы и оставившей Асееву один на один с бытовыми проблемами, вызвала раздражение. Уля выпростала богатое тело из-под пледа и как была – в трусах и бюстике – стала собирать по квартире грязные вещи. В стиральную машину запихала все вместе: постельное и нижнее белье, полотенца, два сарафана, платье, бриджи. Посомневавшись: «Может, миланский костюмчик вручную постирать? Вдруг полиняет?» – она все же втиснула в переполненный барабан и итальянский эксклюзив. Нашла на лоджии ведро с аккуратно развешанной на краю тряпкой, налила в него воды. Неумело – за год совсем разучилась, да и таких ногтей раньше не было! – отжав тряпку, Уля принялась возить ею по грязному ламинату. И с каждой минутой все больше злилась на Оксанку. Кое-как собрав грязь, с трудом разогнула спину. На полу остались разводы, плинтусы покрыты пылью. «Ну и фиг с ним! Мне английскую королеву не принимать!» – решила Уля и, выставив на лоджию ведро, уселась на кухне пить кофе.

Пощелкала пультом телевизора. По всем каналам шла какая-то муть: старые фильмы, идиотские передачи про то, как из дешевых продуктов приготовить шикарное блюдо и как из страшилы-замухрышки превратиться в принцессу. Асеева широко зевнула. Чем же заняться? Приличных тусовок сегодня вечером нет: лето. Большая часть московской элиты: бизнесмены, политики, эстрадные звезды – жарятся на Канарах, Мальдивах или в Арабских Эмиратах. «Нет, в Эмираты никто не поедет, – поправила саму себя Уля. – Там сейчас пекло. А вот в начале мая…» При воспоминании о весеннем Абу-Даби редакторша закатила глаза.

Как же там было здорово! Узнав, что и Пепита, и Евгения, и Хиткоров, и еще куча звездей поменьше собираются отметить Первомай в Эмиратах, Асеева уговорила Габаритова отправить ее туда в командировку. «Они на отдыхе расслабляются, журналистов опасаться перестают. Там такого накопать можно! Таких тем! Таких фоток наделать!» И прижимистый Алиджан Абдуллаевич согласился оплатить Уле и Робику перелет (правда, в эконом-классе) и номер в отеле (самый скромный). Командировочных, правда, не дал, заявив, что, коль в гостинице «все включено», корреспонденты обойдутся и без них. А у Ули, как назло, с деньгами полный пролет. В начале апреля кучу бабок потратила на тряпки в Милане, а остававшуюся дома заначку пару дней назад спустила на пополнение летнего гардероба в бутиках на Тверской. Про Робика и говорить нечего. У него лишней «капусты» никогда нет: кроме жены, он содержит маму и младшего брата.

А в Эмиратах столько соблазнов! Одна расшитая золотыми нитями и бисером нацио­нальная одежка чего стоит! Уля очень хотела иметь такую в своем гардеробе. Конечно, не настоящую чадру, а стилизованную – из легкой летящей ткани, один уголок которой кокетливо крепится возле уха, прикрывая рот и нос. А роскошный кальян? А подушки? А домашние туфли с загнутыми кверху носами? Все это так бы украсило и саму Улю, и ее претендующее на роскошь жилище!

К счастью, рядом оказалась Пепита. Узнав о финансовой несостоятельности подруги, она начала делать ей подарки. Купила и псевдочадру, и «носатые» тапочки, и кальян, и подушки. Питеру, который выбрался на пару дней к любимой женщине, расточительность избранницы не нравилась. Когда Пепита в очередной раз доставала кредитку, чтоб расплатиться за «презент для Ульки», он хмурился и делал возлюбленной выговор. Говорил Питер негромко да еще и быстро, так что Уля с ее очень средним английским ничего не понимала. Но то, что он недоволен, и по его американской морде было видно. Правда, Уля неловкости не чувствовала: в конце концов, Пепита тратит на нее свои деньги, а не этого заокеанского жмота.

– Эх, сейчас бы куда-нибудь на море! – вслух помечтала Асеева и сладко потянулась.

Но до отпуска оставалось еще три недели, то есть восемнадцать номеров, восемнадцать светских «бомб» и еще куча сенсаций-скандальчиков поменьше. А где их взять-то в мертвый сезон?

– Блин, я же Баксову не позвонила! – подскочила на стуле Уля. – Он сегодня прилетел, а мне уже завтра в номер на понедельник с ним разворот сдавать!

Толя немного покочевряжился: «Прости, я устал, с женой и сыном побыть хочу, давай как-нибудь на следующей неделе», но Уля была неумолима. Или завтра с утра, или пусть считает, что «Бытие» ему больше не друг…

– И тогда твоя газета распнет Баксова, как Пепиту, – подытожил Толя. – Ты мне скажи, за что вы ее так? Тоже на какие-то твои условия не пошла?

– Да все нормально, – нарочито бодро ответила Уля. – Пепита ж умная тетка, понимает, что у газеты есть свои интересы, своя политика, что «Бытие» ни под кого не подстраивается и частные интересы выше интересов читателей никогда не ставит.

– Чего-чего? – обидно хохотнул Баксов. – Ты где этих слов нахваталась-то? Методичку, что ли, редакционную с утра почитала?

Уля уже готова была ответить хамством на хамство, но вовремя одумалась: сейчас разругается в пух и прах с Баксовым, а в номер на понедельник что сдавать?

– Ладно, – смилостивился Толя, – сделаем твой фоторепортаж. Только не завтра с утра, а сегодня вечером. Я тут в закрытом клубе пару песнюшек исполняю, приезжай туда со своим фотокором. Я договорюсь, чтоб вас пропустили. Но только давай условимся у причала: снимаете только меня. И никуда больше свои длинные носы не суете. Я портить отношения с ребятами, которые меня пригласили и солидные бабки платят, не хочу.

– А интерьер-то у них там нормальный найдется? Чтоб на фотках все по-домашнему – стильно и уютно – смотрелось?

– Найдется. Там такой интерьер найдется, что у тебя нижняя губка отвиснет и слюнка потечет.

– Ну уж! – возразила задетая за живое Уля. – Будто я шикарных интерьеров не видела.

– Таких не видела – зуб даю, – пообещал Толя и продиктовал Уле адрес закрытого клуба.

Асеева тут же набрала номер сотового Надьки Полетовой. Та долго не брала трубку, а когда откликнулась, ее «Алло!» утонуло в грохоте ударных и повизгивании, которое, видимо, надлежало считать песней.

– Я с твоим Яриком на презентации рок-группы «Усохни!», – прокричала, разобравшись, кому это она понадобилась, Надька. – Отстой полный, но молодняк тащится. На разворот «Веселые нотки» покатит! Сколько еще здесь? Да хрен его знает. Может, час, может, два… Куда? Ну хорошо, приеду. А пожрать там дадут? А то здесь только спиртное и киви половинками. Киви пополам разрезали, говорю! Ну ладно, когда отсюда выберусь, перезвоню, чтоб адрес проверить. Пока.

В закрытый клуб Уля решила одеться по-солидному: в серый льняной костюм с бледно-голубой блузой. На ноги бирюзовые туфли, в руки такого же цвета сумочка. Хотела было позвонить Надьке, чтоб та заехала после тусы домой и сменила свои обшарпанные джинсы и потертый «рыхлый» свитер на что-нибудь более подобающее, но не стала. В конце концов, в представлении всего мира фотокор, он же папарацци, – это вечно взъерошенный, замызганный тип, которому, если надо сделать классный снимок, и в лужу на колени ничего не стоит брякнуться, и из помойного бака, как черту из табакерки, выскочить. Кроме того, Надьку мужики, кажется, совсем не интересуют. Нет, она не лесбиянка, просто вся сосредоточена на работе и на том, как побольше срубить бабла. Полетова – мать-одиночка, и ей, кроме себя, надо содержать маленького сынишку и башлять огромные деньги няньке. На то, чтобы поискать мужа или хотя бы спонсора, не хватает ни сил, ни времени. А Уля в закрытый клуб ехала не только за фоторепортажем. В таких местах, по имеющейся у нее информации, собирались люди исключительно богатые и на многолюдных шумных тусовках появляющиеся крайне редко. Так что Уле, как говорится, сам Бог велел сегодня быть при параде.

А вдруг, идя по коридору в апартаменты, где они будут фотографироваться с Толей, она встретит какого-нибудь олигарха? Сначала он, конечно, пройдет мимо, замедлив, однако, возле Ули шаг. Потом обернется и скажет: «Сударыня, мне кажется, я прежде вас здесь не видел». Она тоже обернется, медленно, величественно, и молча вскинет брови. Не надменно, нет, а так, будто этот элегантный красивый мужчина в костюме за три тысячи евро своим обращением извлек ее из глубины мыслей. Он скажет: «Я никогда не прощу себе, если не узнаю имени прекрасной незнакомки…»

Несмотря ни на что, в душе Уля оставалась провинциальной девчонкой, которой ужас как хотелось встретить прекрасного принца. И пусть этому принцу будет за сорок или даже за пятьдесят, у нынешних представителей голубых кровей (а точнее сказать, обладателей несметного количества зеленой «капусты») столько возможностей, чтобы и в полтинник с хвостиком выглядеть, как огурцы.

Однако мечтам Ули нынче сбыться было не суждено. Принц в закрытом клубе ей не встретился. Может, потому, что дожидавшийся ее и Надьку у входа охранник повел девчат не по центральной лестнице, а по подвалу, где проходили коммуникации. И вывел прямо на библиотеку, где должна была состояться фотосессия.

Толя сидел на диване и пересчитывал деньги – видимо, гонорар за выступление. Увидев девчат, он быстро сунул пачку зеленых в конверт, а конверт – во внутренний карман смокинга.

– Ну что, приступим?! – потер руки, изображая энтузиазм, Баксов. – Давай сначала вот на этом роскошном диване.

Фраза прозвучала двусмысленно, и Надька презрительно хмыкнула.

– А что? Я совсем не против того, о чем сейчас твоя испорченная подруга подумала, – игриво пропел-проговорил Баксов, вихляющейся походкой приближаясь к Уле. – Вот интересно, а если бы нас с тобой за этим делом твои коллеги засняли, Габаритов весь бы номер под такую «клубничку» отдал или только половину?

– Слушай, давай делом заниматься, – сбросила руку Толика со своей груди Уля. – Мне еще всю ночь интервью с тобой делать, а поскольку ничего умного ты сам сказать не можешь, придется и вопросы, и ответы за тебя придумывать!

Перебранка длилась еще минут пять, после чего наконец начали работать. Сначала Надька сняла, как редактор отдела светской хроники Уля Асеева и поп-звезда Анатолий Баксов о чем-то душевно-доверительно беседуют, сидя на роскошном кожаном диване цвета спелой вишни. Массивные шкафы с книгами на заднем плане должны были навести читателя «Бытия» на мысль, что разговор носит глубокий и где-то даже философский характер. Затем герои фоторепортажа перешли в соединенный небольшой стеклянной галереей с библиотекой зимний сад. Там Толя взял в руки лейку, а Уля нагнулась над цветущей орхидеей. Получилось очень романтично, с намеком на более чем деловые отношения. Там же, в зимнем саду, стояло несколько стеклянных столиков с придвинутыми к ним стеклянными же стульями. Они опустились на гобеленовые подушки, любовно уложенные на прозрачные сиденья, взяли в руки пустые чашки из тонкого благородного фарфора.

«Вот козлы жмотные, – подумала Асеева, – могли бы, между прочим, если не ужин накрыть, то хотя бы кофе с пирожными принести».

«На место ставят, олигархи гребаные, – в свою очередь сделал вывод Баксов. – Дескать, мы ваше творчество любим и ценим, но ровно в границах, оговоренных гонораром. Скажи спасибо, что разрешили тебе здесь личную встречу провести, а кофе таскать тебе в зимний сад никто не нанимался».

Когда фотосессия была закончена, Толя, Уля и Надька в сопровождении того же охранника вышли на улицу. На сей раз секьюрити вел их не через подвал, а по коридорам, украшенным огромными старинными вазами, скульптурами и картинами и устланным коврами, больше напоминавшими весенний лондонский газон. Все-таки Баксов котировался в здешних кругах выше, нежели труженики СМИ.

Садясь в свой «мерс», «российский соловей» дал Уле наказ:

– Ты мне все-таки, перед тем как в газету ставить, интервью прочитай. А то опять насочиняешь выше крыши, а я оправдывайся, доказывай всем, что не верблюд.

– Когда это такое было, чтоб я сочиняла! – бросилась в атаку Уля, но, поймав насмешливый взгляд Баксова, махнула рукой и поплелась вслед за Надькой. Та из экономии всегда ездила на метро или, если повезет, на редакционной машине.

– Погоди, сейчас тачку поймаем, – крикнула ей вслед Уля. – Я тебя подброшу, крюк небольшой.

– Не-а, – отказалась Полетова. – Своих лишних денег у меня нет, а за твой счет не поеду. Принципы у меня.

– Мы бедные, но гордые, – огрызнулась Уля. – Ну и толкайся в своем вонючем метро…

– Ты представляешь, – пропустив мимо ушей колкость, пожаловалась Полетова. – На эту долбаную рок-тусовку Сеня Канкан приперся. Ветеран советского рока, мать его! Ну приперся и приперся, нам же лучше – есть хоть кого, кроме этих сопливых визгунов, фоткать. Я объектив на него навела, снимаю, а он вдруг прямо на меня попер. Подходит, за рукав хватает и говорит: «Не надо меня снимать, я не разрешаю!» Я рукав вырываю и говорю: «А хрена ли тогда сюда приперся? Сидел бы дома – там тебя никто бы в кадр не ловил!» А он молчит, глаза бешеные и опять – хвать меня за рукав. Ну ты знаешь, я девушка не из пугливых, и на местах военных конфликтов работала, и в заложниках побывала… В общем, развернулась я и локтем той руки, которую он вроде как блокировал, как врежу ему под ребра. И шепчу ему в ухо: «Ты со мной лучше не связывайся, я контуженая, убью, мне ничего не будет». Мигом отпустил. Вот только рукав вытянул, урод.

Дамы попрощались, договорившись завтра в полдень встретиться в редакции.

Жертва Интернета

Сотрудникам, занятым в выпуске номера на понедельник, делалось послабление. По случаю воскресенья им позволялось являться на работу к часу дня. Уля приехала в полпервого, с тем чтоб побыстрее отписаться и поехать с Лилькой к ее то ли троюродному брату, то ли бывшему однокурснику на дачу. Есть шашлыки. В голове у нее уже вертелись куски баксовского интервью. По Улиным прикидкам, информации, полученной от Толика, вполне хватало на разворот, тем более что львиную его часть займут снимки. С ходу заглянула в фотоотдел. Надька уже отбирала кадры.

– Ой, вот этот на верстку не кидай! – заорала с порога Уля, и не видевшая ее Надька вздрогнула от неожиданности.

– У меня тут второй подбородок просматривается. Ты чё, не видела, когда снимала, что ли?! – продолжила сокрушаться Уля. – А на этой глаз косит.

– Ничего не косит. Нормальный снимок, – недовольно пробурчала Надька.

– Говорю, косит! – настаивала Уля.

– А если косит, значит, ты просто по жизни косая!

Перепалка вполне могла перейти в мордобой, если бы на пороге не появился стажер. Послушав пару минут, как собачатся старшие товарищи, парень счел нужным встрять:

– А из-за чего сыр-бор-то? Я, если хотите, за пять минут и второй подбородок уберу, и глаз выпрямлю. Делов-то!

Парень и вправду по части компьютерной ретуши оказался докой. Асеева уходила к себе в кабинет вполне удовлетворенная.

Редактор отдела светской хроники уже добивала интервью со звездой отечественной эстрады Анатолием Баксовым, когда в приемной начал трезвонить телефон. Он звонил долго, несколько минут, но к аппарату так никто и не подошел. У секретарши босса сегодня был выходной, а другим отдирать свои зады от стульев и бежать в приемную было не в кайф.

Уля уже скинула на верстку интервью (читать его Баксову не стала: обойдется!), когда телефон зазвонил опять. Кто-то упорно не хотел верить, что в редакции никого нет.

– Вот блин, и никто ведь не подойдет! – выругалась Уля и, преодолев расстояние в десять метров, раздраженно рявкнула в трубку: – Але!

– Это редакция газеты «Бытие»? – поинтересовался женский голос. Судя по уверенной, твердой интонации, звонившая дамочка была не из тех, кто умоляет срочно дать адрес знахарки или ведуньи, о которой на днях написала газета, чтоб помчаться к ней на сеанс снятия порчи; и не из тех, кто слезно просит прислать разрекламированное изданием новое средство от геморроя для своего мужа. Потому Асеева ответила сдержанно, даже вежливо:

– Да, это редакция.

– Это агент народного артиста России Александра Саидова Вероника Драгина. Соедините меня, пожалуйста, с главным редактором.

– А его нет, – упавшим голосом почти прошептала Уля. – Сегодня же воскресенье, а он по выходным редко бывает.

– Хорошо, я позвоню ему на сотовый.

– Да, но я не могу вам дать его номер. Это запрещено, – проблеяла Уля.

– Спасибо, у меня есть возможность его узнать, – поблагодарила дама и отключилась.

Уля присела на край секретарского стола. Лицо пылало, а внутри бил озноб. Неужели опять прокололась? Или Саидов был намерен до последнего дня скрывать свое бракосочетание, а она благодаря предприимчивой «Дженнифер» растрезвонила о его тайне всему свету? Хорошо бы, кабы так. Тогда Алиджан Абдуллаевич Улю бы даже похвалил. За то, что суперзасекреченную информацию нарыла и наездов со стороны саидовских прихлебателей не испугалась. А если все, что написала в Инете «Дженнифер», – туфта? Улю обдало еще одной волной жара. Тогда лучше сразу пойти и повеситься.

Босс позвонил Уле на мобильный через двадцать минут. С замиранием сердца она приготовилась выслушать самые страшные оскорбления и угрозы, но Габаритов сказал:

– Ты еще в редакции? Не думай сбежать. Через полчаса поговорим.

В ушах у Ули стучало так, что, казалось, этот стук слышен по всей редакции. Но даже сквозь этот грохот она расслышала реплики Романа:

– Хорошо, Алиджан Абдуллаевич, я всем скажу. Да, Барашков здесь, Смирнов, Кососаженный… Кирсанов с Дуговской с минуты на минуту подъедут – материалы своих отделов посмотреть. Прослежу… Предупрежу…

Закончив говорить, Роман – Уля это слышала – прошел в ее кабинет, потом заглянул в комнату к корреспондентам. Увидев ее сидящей на краю стола в приемной, сказал:

– Шеф звонил. Велел, чтобы через полчаса в его кабинете собрались все завотделами. Насчет тебя особо распорядился. Чтоб ни в коем случае не ушла, даже охранникам приказ дал, чтоб не выпускали. Чего ты наделала-то?

Уля судорожно замотала головой. В ее глазах стояли слезы и такая безысходность, что не склонный к сантиментам Роман присел рядом на корточки и погладил Улину руку:

– Ну ты чего, в самом деле? Что бы то ни было, не смертельно же?

Уля часто-часто закивала головой: «Смертельно».

– Ты что, убила кого-нибудь? – всерьез поинтересовался Рома.

– Нет… это… он меня… сейчас убьет, – выдавила из себя Асеева.

– Да ладно тебе, – сразу повеселел Роман. – Отматерит, как всегда, слюной с головы до ног обрызжет – и все. Впервой, что ли?

Габаритов вошел в редакцию чеканным шагом. Ни с кем не поздоровавшись, бросил на ходу вытянувшемуся в струнку возле стены Кососаженному:

– Всех завотделами – ко мне!

Уля вошла последней и села в уголке за шкафом. В глазах было темно, язык прилип к небу. Ей показалось, еще мгновение – и она упадет в обморок. «Хоть бы, хоть бы…» – как заведенная твердила она про себя, но благословенная отключка сознания так и не случилась.

Минуту, а может, и больше Алиджан Абдуллаевич молчал, упершись глазами в стол. Потом начал говорить. Голосом Левитана, извещавшего страну о начале войны:

– Сегодня мне позвонила помощница Александра Саидова. И сказала, что вот уже две недели актер находится на лечении в Израиле, где пробудет еще по меньшей мере месяц. У него серьезные проблемы с сердцем. Ни с какой студенткой ГУУ он не знаком и в обозримом будущем жениться не собирается. Ни на Красной площади, ни вообще… Я хочу знать, откуда Асеева взяла эту информацию?

Уля молчала.

– Я повторяю вопрос: откуда у отдела светской хроники информация о свадьбе Саидова?

– Из Интернета, – не решилась соврать Уля.

– Откуда?! – Тон Габаритова был таким ледяным, что Уле на секунду показалось, что его вставные зубы покрыты инеем.

– Из Интернета, – еле слышно повторила Асеева.

– Понятно, – процедил Габаритов. – А проверить эту информацию ты пробовала?

– Конечно. – Впервые за время экстренного сбора Уля подняла на шефа глаза. – Я и в университет звонила, и в театр, и в усадьбу Кусково.

– И что, где-то получила подтверждение?

– Косвенное, – еле слышно прошелестела Уля.

– Ах, косвенное, – расслышал-таки шелест Габаритов. И после паузы, сменив ледяной тон на торжественно-траурный, продолжил: – Во вчерашнем номере репутации «Бытия» был нанесен серьезнейший удар. Актера Саидова знают все, и теперь его грядущую свадьбу обсуждает вся страна. Просто забыть о том вранье, которое пихнула в газету Асеева, мы не можем. Я сейчас говорю не о наказании, которое она должна понести и обязательно понесет, а о том, что «Бытие» на сей раз не сможет сделать вид, что о свадьбе Саидова на его страницах ничего не появлялось. Нужно искать достойный выход из положения. Я вас слушаю.

– А может, написать честно, что мы сами стали жертвой дезинформации или чьей-то не очень умной шутки, – предложил Гена Барашков. – Люди оценят нашу искренность и готовность признать ошибку.

– Бред, – раздраженно махнул рукой в сторону Гены Габаритов. – Мы в каждом номере шлепаем по две-три плашки с надписью «эксклюзив» и вдруг признаемся, что тащим на свои страницы дурь из Интернета? Думайте дальше.

– А если написать, что свадьба действительно готовилась, но в связи с резким ухудшением состояния Александра Варламовича ее перенесли на неопределенный срок? – задорно вскинул голову Кососаженный. – По-моему, классная идея!

Лицо Алиджана Абдуллаевича перекосило от раздражения:

– Иван, ты законченный идиот или тебя еще можно полечить? Где-нибудь в Израиле…

Кососаженный сник и обиженно засопел. А Габаритов, даже не глянув в его сторону, продолжил:

– Саидов и так, как говорит его агентша, собирается на нас в суд подавать и засудить на миллионы, а мы его еще больше на себя науськаем. Это вам не дядя Петя из деревни Нехлюдовка, который торкнется к участковому за защитой своей чести и достоинства, а подкормленный Дуговской участковый пошлет его на три буквы. Это Саидов!!!

– Вот вы, Алиджан Абдуллаевич, сейчас сказали про участкового, и мне одна мысль пришла, – обозначила свое присутствие Дуговская. – А что, если нам представить эту публикацию как вклад «Бытия» в операцию правоохранительных органов по изобличению и поимке шайки мошенников?

– Ну-ка, ну-ка, продолжай! – заинтересовался Габаритов.

– Напишем, что это милиционеры попросили нас опубликовать статью о свадьбе Саидова, чтобы с ее помощью выйти на преступников, которые продают билеты на церемонию бракосочетания аж за триста баксов. Мы согласились, потому что всегда готовы прийти на помощь органам и способствовать торжеству закона.

– Какая патетика, какой стиль! Ты где этому научилась, Дуговская? – поерничал Барашков.

– Барашков, не встревай, когда умные люди дело предлагают, – оборвал Гену Габаритов. – А менты? Они это опротестовывать не будут?

– С ментами я договорюсь, – снисходительно улыбнулась руководитель отдела происшествий. – Только для этого им, кроме денег, надо бы какую-то ниточку дать.

– Асеева, давай рассказывай подробно, на каком сайте ты эту дэзу накопала?

– Не на сайте, на форуме.

– Ну рассказывай, рассказывай.

Выслушав повествование Ули о виртуальной «Дженнифер» и ее готовности встретиться с потенциальной клиенткой-заказчицей четырех билетов, Габаритов начал мыслить конструктивно:

– Значит, так: сейчас с ней связываешься и вызываешь на срочную встречу. Предлагаешь заплатить не по триста, а по пятьсот долларов за человека. Уверен, она купится. Встречаешься, записываешь весь ваш разговор на диктофон, а еще лучше – если менты, с которыми поработает Дуговская, дадут тебе свою аппаратуру. Так надежнее. Кстати, еще и баксы надо пометить, слышишь, Дуговская? Ты о чем вообще сейчас думаешь? Мы дело обсуждаем, а она в облаках витает!

– Да я как раз о деле и думаю, – озабоченно сморщила лоб редактор отдела происшествий. – А ну как Асеева своей статьей этих мошенников спугнула, и эта «Лопес» или, как там ее, «Дженнифер» больше на связь не выйдет?

– Так зачем Асеевой в авторстве-то светиться? – подал голос отошедший после смертельной обиды Кососаженный. – Или ты этой «Дженнифер» написала, что журналисткой работаешь?

Уля помотала головой:

– Нет.

– Ну и пусть ведет себя так, будто про ста­тью в «Бытии» ничего не знает, – при­оса­нившись, давал рекомендации Косо­саженный. – Или наоборот: прочитала про свадьбу, испугалась, что все сейчас ломанутся искать ходы, как туда попасть, и решила поскорее место забить.

– Иногда и в твою голову, Иван, приходят умные мысли.

Комплимент Ивану босс сделал сомнительный, но тот засиял и продолжил с небывалым воодушевлением:

– А зачем Асееву-то задействовать? Она все провалить может. В конце концов, я могу на эту встречу пойти. Ты каким ником на форуме подписывалась?

– «Синди».

– Так мало ли мужиков женские псевдонимы берут? – не сдавался Иван. – Я пойду на встречу, раскручу ее по полной на предмет сообщников, а потом еще органам в задержании помогу. Силушкой-то меня Господь не обидел.

Для убедительности Кососаженный задрал до самого плеча рукав рубашки. Бицепс под слоем жира был не виден, но объемное предплечье тем не менее выглядело внушительно.

– Нет, Иван, ты не пойдешь, – сказал Габаритов. – Она как тебя, такого большого и сурового, увидит – испугается. А насчет Асеевой ты прав. Поэтому подготовку к встрече с этой «Дженнифер», переговоры с ментами, собственно контакт с мошенницей и написание материала я поручаю Дуговской. Асеева от этого дела отстраняется. Полностью.

– Хорошо, Алиджан Абдуллаевич, – звенящим от радости и распирающей ее изнутри гордости голосом согласилась Дуговская. – Только я в завтрашний номер не успею.

«Только что копытом землю не бьет, – бросив на Римму ненавидящий взгляд, подумала Уля. – Конечно, как тут не радоваться: босс свою любимицу Асееву опустил ниже унитаза, а ее, Дуговскую, возвысил. Кососаженный вон тоже башкой во все стороны вертит. Прям расцвел весь. Румянец во всю щеку, глаза сверкают. Можно подумать, они так радуются, что нашли возможность репутацию газеты спасти. Ничего подобного. Репутация им по фигу. Они от счастья, что Асеева в говно провалилась, сейчас в обмороки попадают».

– А в завтрашний и не надо, – тем временем успокоил Дуговскую шеф. – Такая поспешность может вызвать у читателя сомнения. Сдашь в среду. И чтоб обязательно какой-то документ из милиции был. Постановление о возбуждении уголовного дела или как там у них называется? Опубликуем его рядом с текстом для убедительности.

– Еще я, Алиджан Абдуллаевич, хотела с вами своими соображениями поделиться, – обнаглела от высокого доверия шефа глава отдела происшествий.

– Ну делись, – снисходительно скривился босс.

– Вот почему такой ляп со стороны Асеевой стал возможен? – воодушевленно затараторила Дуговская. – Потому что в редакции существует двойной стандарт. От отдела происшествий вы на любой случай подтверждающий документ требуете: копию странички из медкарты, заявление в милицию, – а от светской хроники одного асеевского слова достаточно. И больше никаких гарантий.

– А ты хочешь, чтоб им звезды в письменном виде друг на друга информацию сливали? – вскинул брови босс. – Подпись и число ставили? А еще лучше у нотариуса заверяли? Ты меня не учи, Дуговская, занимайся своим делом. Без сопливых разберемся.

В душе у Ули затеплилась надежда, что босс ее прямо сейчас простит и все пойдет по-старому. Но не тут-то было…

Гений рирайта

В понедельник и первую половину вторника Дуговская металась между своим кабинетом и кабинетом Габаритова. Делая вид, что ей что-то срочно понадобилось в приемной, Уля ловила обрывки их разговоров. «С милицией я договорилась…» «Встречаемся сегодня в три часа в кафешке на Новом Арбате…» «Аппаратура уже у меня. Баксы, которые вы дали, пометили…» И после каждого такого мини-доклада медовый бас Габаритова: «Умница, Дуговcкая», «Молодец!», «Профессионально работаешь! Хвалю!».

А в отношении Ули босс выбрал уже сработавшую два года назад, когда она собралась замуж, тактику. Он перестал Асееву замечать. Уля из кожи вон лезла, чтобы натаскать в каждый номер побольше светских скандалов и сенсаций, но когда заявляла их на планерке, Габаритов небрежно бросал Роману: «Поставь куда-нибудь, если место будет».

Она перестала ходить на тусовки, презентации и премьеры, отдавая самые классные вечеринки своим корреспондентам, и сидела безвылазно в редакции; с работы уезжала, только когда дежурный верстальщик, отзвонившись в типографию и узнав, что все в порядке, начинал собираться домой. Габаритов отбывал много раньше, сразу после «топтушки», но, прощаясь со всеми, Уле даже не кивал.

В номере за четверг вышла заметка Дуговской, призванная нивелировать урон, нанесенный «Бытию» Улей. Отмазка получилась так себе: более-менее прозорливый читатель сразу просек, что газета села в лужу и теперь пытается из нее выкарабкаться. Причем способ при этом выбрала не самый чистоплотный. Уля, понятное дело, свое мнение высказывать не стала (не камикадзе же!). Это сделал Гена Барашков.

– Мне кажется, мы поступили подло, – бесстрашно глядя в глаза Габаритову, заявил обозреватель. – Надо было, как я и предлагал, признаться, что «Бытие» лоханулось, и принести Саидову извинения. А мы мало того что сами себя еще раз высекли… Неужели вы думаете, что в этот детский лепет про нашу предварительную договоренность с милицией, про «ловлю на живца» кто-то поверил? Так вот, мало того, что выдали сшитую белыми нитками версию, так еще и восемнадцатилетнюю девчонку-дурочку под срок подвели.

У Габаритова под кожей на скулах заходили желваки:

– Ты все сказал?

– Да я много еще чего мог бы сказать, только чего бисер-то метать? – пошел вразнос Гена.

– Ах, значит, по-твоему, все мы здесь свиньи грязные, а ты один чистенький! Прямо иисусик! А ни хрена не делая, бабки получать ты можешь! Это тебе твоя незапятнанная совесть позволяет!

– Не своди ты все на бабки, Алиджан! Только и слышишь: бабки, бабки, рекламы мало, тираж падает, прибыль снижается. Ну должно же быть у нас что-то человеческое?!

У Барашкова определенно снесло крышу. Он почти орал на Габаритова. Народ втянул головы в плечи, ожидая реакции босса. Только Кирсанов продолжал сидеть развалясь – в своей привычной барственной позе – и с едва уловимой снисходительной улыбкой на губах. Габаритов молча перевел глаза с Гениной физиономии в угол, где сидел Роман:

– Дуговской разметишь двойной гонорар. Асеевой за ее вранье – ни копейки. И принесешь мне номера с разметкой за прошлый месяц: я посмотрю, сколько и чего сдал Барашков.

Темы отдела светской хроники опять были приняты без энтузиазма. Даже сошедшая бы в прежние дни за «супербомбу» информация о Веронике Ким, похудевшей от тайских пилюль на десять килограммов и решившей заняться танцами. Номер забили «страшилками» отдела происшествий, переводными материалами из зарубежных изданий, спортом и рекламой. Когда планерка уже подходила к концу, в дверях кабинета появилась Диана Плечистая.

– Можно? – обратилась она к хозяину.

– Говори, чего у вас там, – разрешил Габаритов.

– Мне сейчас агент позвонил: трехлетнюю девочку родной отец убил, расчленил и по мусорным бакам разбросал!

– Надо крутить! – распорядился Алиджан Абдуллаевич. – По полной программе! И на центральный разворот. Кто у тебя, – взгляд в сторону Дуговской, – будет этим заниматься?

– Наверное, Танюшка Юсупова – детские учреждения за ней закреплены.

– При чем здесь детские учреждения? Ее ж не воспитательница в детсаду грохнула! Хорошо, пусть Юсупова соберет всю информацию, а напишет Барашков. Он там таких соплей на кулак намотает – женщины ревмя реветь будут.

– Но, Алиджан, ты же обещал меня на Валаам отпустить, – жалобно напомнил Барашков.

– А чего тебе там делать? Про монахов писать, к очищению души призывать? Кому эти слюни интеллигентские нужны? Вот если бы там хоть икона мироточивая была, тогда еще куда ни шло. Народ на такие вещи клюет…

– А если я узнаю, что такая икона есть, отпустишь? – совсем уж униженно попросил Барашков.

– Узнаешь – тогда и посмотрим, – стукнул раскрытой ладонью по столешнице Габаритов, давая понять, что разговор и планерка закончены.

Гена Барашков вышел из кабинета хозяина, опустив голову и ссутулив плечи. Встреться сейчас с ним кто-то, кто знал гениального журналиста Геннадия Барашкова в молодости, ни за что не узнал бы. И не потому, что за последние годы «классный парень» и «суперпрофессионал» отрастил изрядное брюшко и отпустил усы и волосы, которые собирал в хвостик. А из-за затравленного взгляда. Гена, еще несколько лет назад выезжавший в самые горячие точки планеты, писавший умные, честные, рвущие душу на куски репортажи с мест захвата заложников, рассказывавший – очень живо и красочно – об удивительных людях и явлениях природы, теперь был просто рирайтером. Попросту говоря, переписывал за набранными с улицы корреспондентами заметки про маньяков, насильников, педофилов, некрофилов и зоофилов. Габаритов считал, что материалы об извращенцах всех мастей удаются Барашкову лучше всего. Но, помимо литературного редактирования, босс требовал от числившегося в штате обозревателем Гены поиска собственных тем. Ограничив, правда, их круг теми же некрофилами и зоофилами. Поначалу Гена протестовал, но потом смирился. И теперь лишь изредка у него срывало крышу: не думая о последствиях, он начинал резать правду-матку и рвал на груди рубашку, ратуя за справедливость. Однако босс давно научился водружать Генину крышу на место, так что стихийно вспыхивавшие «барашкины бунты» длились недолго.

Глядя на ссутуленную спину обозревателя, Уля впервые прониклась к нему сочувствием: «Я хоть с живыми людьми встречаюсь, нормальными, где-то умными, где-то с небольшим прибабахом, а он – только с трупами или законченными психами. Да и то не лично, а правя через пень-колоду написанные материалы. Ему ж, наверное, к вечеру, когда он три-четыре таких «ужастика» перепишет, жить не хочется!»

Однако сочувствие к ближнему было не по части Ули Асеевой.

«Меня бы кто пожалел! – оборвала она саму себя. – Пашу, как лошадь, а шеф все равно морду гнет. Хотя уж мог бы и помягчеть, сменить гнев на милость».

Доброт

Вечером того же дня, собираясь домой, Уля увидела, что в закутке Гены Барашкова горит свет. Решила, забыл выключить: время-то уже одиннадцатый час. Но обозреватель был на месте и что-то яростно настукивал на клавиатуре. По лицу Гены блуждала странная улыбка – одновременно глумливая и мстительная. Заметив Улю, Барашков оторвался от экрана:

– О, Асеева! А ты чего здесь? Ударным трудом замаливаешь грехи? Не в службу, а в дружбу, скажи на верстке, что я еще полчасика поработаю. Пусть ключи от конторы мне занесут, я потом сам охране отдам.

– А ты почему домой не идешь? Материал про расчлененную девочку в номере уже стоит… Или ты уже на субботний шарашишь?

– Ага, на субботний. Такой, понимаешь, шедевр ваяю, обрыдаться можно.

– И что за шедевр?

– Помнишь, недели две назад Алиджан молодежный десант в Каракалпакии высадил?

– Помню, конечно. Фактуру про детство певицы Аксу послал добывать. Я еще тогда возмущалась, что светскую тему стажеркам из отдела спецкоров отдали.

– Теперь можешь перекреститься, что не тебе привезенный ими бред править надо. Хочешь прочесть, что эти «умницы» в командировке надыбали?

Барашков щелкнул клавишами и вывел на экран заметульку в полторы тысячи знаков. Заголовок у нее был многообещающий: «Верная мечте». Далее шел рассказ о том, как, будучи еще маленькой девочкой, Аксу пасла овечек, гусей и прочую домашнюю живность, а сама мечтала о принце на большом блестящем черном автомобиле. Как рисовала себя в пышном розовом платье, а рядом – красавца незнакомца в черном смокинге. На этом фактура заканчивалась; остальную, большую часть заметки составляли рассуждения о том, что «каждая девушка, сумевшая пронести свою детскую мечту незапятнанной случайными связями до половозрелого возраста, может рассчитывать на встречу с принцем – героем ее давних грез».

– Да-а-а, – протянула Уля и дернула себя за мочку уха. – И чего тебе из этого бреда сделать надо?

– Материал на разворот.

– Ни хрена себе! Да здесь же на трехстрочную заметку – и то фактуры не наскребешь. Можно, конечно, еще абзац про то, что Аксу дочку родила, накатать. Но мы про это уже писали: и про вес, и про рост. Ну повторишь ты эту информацию, порадуешься за новорожденную, что ей не придется, как маме, гусей и баранов пасти, а дальше что?

– Перед тобой, госпожа Асеева, профессионал высочайшего класса. Будет завтра Алиджану разворот, а на нем столько соплей и умильных слез, что босс захлебнется!

– Ты ему хоть показал, что эти «звезды отечественной журналистики» привезли? Аж втроем ведь трудились!

– Показал. Он сказал: «Нормально. И не из такого говна конфетки делали. А для тебя это шанс: доказать, что ты все еще профессионал и не зря мои деньги проедаешь. Сделаешь нормальный – душевный, добрый – материал на разворот, отпущу хоть на Валаам, хоть на Соловки». Я два часа с этими тремя дурами бил­ся – вышкрябывал, выпытывал у них хоть какие-то фактики, заставлял вспоминать, что бабушки-прабабушки, дедушки-дядюшки про Аксу рассказывали. Ведь целую неделю в деревнях, где эта певичка детство провела, тусовались! Да за это время на роман можно было материала насобирать, а они… Но ничего, Барашков – ас и Барашков даст!

– А чего это у тебя морда такая?..

– Какая «такая»?

– Ну как будто ты мстишь кому, гадость большую готовишь…

– Да ты что?! Заметно? Да, разведчика из меня не получилось бы… Ладно, раз ты такая проницательная оказалась, придется открыться. Ни на какой Валаам меня Алиджан после того, как заметка выйдет, не отпустит, а скорей всего выгонит к чертовой матери. Ну и ладно. И хорошо! У самого меня уйти духу не хватает, а половой тряпкой, о которую ноги вытирают, оставаться невмоготу. Так что этот «шедевр» будет моей лебединой песней. Кстати, мне только чуть-чуть дописать осталось. Если хочешь, подожди – я тебе первой дам почитать. А потом в кафешку неподалеку заскочим, меня там Инка Матвеева и Валерка Молотов ждут. Посидим-поговорим, кофейку попьем.

– И ты с ними встречаешься?! – Уля испуганно вытаращила глаза. – Если Алиджан узнает… Он же категорически запретил с ними контачить. Мало того что ушли, хлопнув дверью, еще и про Габаритова что не надо рассказывают.

– Так правду рассказывают-то! Жаль, не всю. Я б на их месте такой роман про наше «Бытие» накатал, все закулисье бы редакционное расписал. А чего им бояться? Что Габаритов им сделать может? У Валерки своя газета, которая через пару лет на тиражи «Бытия» выйдет, у Инки – журнал «Автоледи». Всего восемь номеров вышло, а издание уже в прибыли! И тираж от недели к неделе растет, и рекламодатели косяком прутся. Кто б мог подумать, что Инка еще и талантливой бизнесвумен окажется! Просекла, что бабы, которые за рулем, себя к особой касте причисляют, – и сыграла на этом. Выгонит меня Габаритов – к ней пойду. Или, может, к Валерке. Оба зовут. А лучше закачусь в какую-нибудь деревню и буду детские книжки про животных писать. У меня в голове знаешь сколько историй интересных? Ну все. Ты, если хочешь, сиди, а я дописывать буду. Только ключи на верстке возьми.

Уля забрала ключи и, вернувшись в обитель Гены, тихонько села в уголке. В душе у нее боролись страх прогневить босса, который может узнать о ее контакте с персонами нон грата, и желание увидеться с ушедшими пару лет назад из «Бытия» Матвеевой и Молотовым, послушать их рассказы о существовании вне «желтой» газеты, о том, как они обустраивались в своей нынешней жизни.

Уля бросила взгляд на Барашкова. Тот продолжал стучать по клавишам и улыбался при этом так, что его рыжие усы топорщились на манер двух выдранных из веника пучков.

«Надо же, веселится, – недоуменно констатировала Уля. – Интересно, над чем? Чего там вообще можно было насочинять при таком-то исходном материале? Да еще веселого? А как эта тема-то всплыла? Подобные «слюни и сопли» в «Бытии» вроде не практикуются…»

И тут Асеева вспомнила, что все началось с визита в редакцию мужа Аксу, владельца крупной сети бензозаправок Абрама Янчикова. В кабинете Габаритова «бензиновый король» провел часа два, а когда вышел, Алиджан Абдуллаевич, похлопав его по плечу, изрек: «Узбек с евреем всегда договорятся, если они, конечно, умные и деловые люди. Давай, брат, заходи еще! Запросто заходи – как к себе домой. Посидим-потолкуем, а то, глядишь, в ресторан закатимся или к девочкам – у меня знаешь какие красотки в органайзере значатся – у-у-у, персики! Аксу-то в Штатах, наверное, надолго зависла. Это ты молоток, что туда ее рожать отправил – теперь у дочки твоей американское гражданство. А под это дело и ты с женой его получишь. Ну что, будешь чудеса героического воздержания демонстрировать или все-таки махнем по бабам? Не боись: на сей раз все расходы – за мой счет. Знаю: вы, евреи, – люди прижимистые…»

Уля стояла в приемной (ей надо было срочно поговорить с боссом) и монолог Габаритова слышала от начала до конца. Янчиков от предложения Алиджана Абдуллаевича отказался: «Да ты знаешь, некогда мне по бабам. У меня бизнес все время и все силы отнимает». – «Ха! – фыркнул Габаритов. – Бизнес у него! А у меня, по-твоему, что? Не бизнес? Я тут, по-твоему, груши околачиваю, что ли? Или кукурузу охраняю? Время, жизнь свою, дорогой мой, надо планировать так, чтоб на все тебя хватало: и на бизнес, и на радости телесные. Так что ты подумай, подумай над моим предложением». Габаритов заговорщически подмигнул и оскалился. «Хорошо, я подумаю», – пообещал Янчиков и заспешил к выходу. Прошел он в полуметре от Ули, и она видела, какая брезгливая гримаса исказила его физиономию.

А на следующий день, на планерке, босс выдал новую установку:

– Субботний номер будем позиционировать как газету для семейного чтения. Никаких окровавленных трупов, страшилок, голых баб. Полосу «Уважаемая Дарья!» с письмами сексуально озабоченных тоже снимаем. Будем печатать только добрые, светлые и целомудренные материалы. Чтоб родители хотя бы субботний номер в метро, прочитав, не бросали и дома от детей не прятали. Перенесем сюда со среды телепрограмму, напихаем побольше всяких кроссвордов, шарад. Чтоб люди в кругу семьи за вечерним чаем разгадывали. А поскольку из-за программы номер будет целую неделю в доме лежать, его и перечитывать, как любимую книгу, будут…

– Чтоб читали и перечитывали, можно еще отрывки из неопубликованных детективов и любовных романов печатать, – порекомендовал Кососаженный. – Но только самых популярных авторов. С издательствами я попробую договориться. Романы будем брать не порно­графические, а лирические – с душевными метаниями, трогательными письмами. Ну чтоб как у Пушкина в «Евгении Онегине». Она ему письмо написала, он ей ответил…

– Бред! – скривилась Дуговская. – Давайте еще куски «Войны и мира» в газету совать.

– Дуговская права, – согласился с редакторшей Габаритов. – Добрые материалы нужно делать самим. Вот вчера у меня был муж Аксу Абрам Янчиков. Я поговорил с ним полчаса и понял, что это за человек. Личность! Как этот Янчиков умело раскручивает бизнес, как любит свою жену! А она его так просто обожает. Вот про эту любовь и надо написать. И еще… Роман, это в первую очередь тебя касается, поскольку все материалы через твои руки идут. Отслеживай, чтоб никакого негатива про Янчикова у нас не шло. Ни про него самого, ни про его семью, ни про его бизнес. Завотделами, вы слышали? Чтоб в материалах на Янчикова даже тень не бросали. Он теперь нам друг. А если что хорошее накопаете – сначала ко мне. Я сам решать буду – ставить или не ставить. Понятно?

– Понятно, – дружно закивали «бытийцы».

А чего непонятного-то? В редакции все давно догадывались, каким образом к Габаритову попадают в друзья те, на кого потом нельзя бросать тень. И даже таксу такой дружбы меж собой шепотком обсуждали. За то чтоб ничего не просачивалось – от 15 до 30 тысяч долларов, в зависимости от значимости «кандидата в братья». За публикацию «доброй, имиджевой статьи» – по пять «штук» за полосу. По всему выходит, что новоиспеченному названому брату Янчикову пришлось раскошелиться на 25 тысяч баксов, не меньше. Теперь, если какой из отделов положительно работающую на репутацию Янчикова новостишку откопает, Габаритов сначала ему позвонит, намекнет, мол, хорошо бы отстегнуть за дополнительную рекламу…

Время от времени Алиджану Абдуллаевичу ударяло в голову, что и подчиненные могут таким же образом подкармливаться с рук героев своих материалов, хозяев увеселительных заведений, владельцев магазинов, и он усаживал за читку номеров весь юридический отдел. Чтоб с карандашом в руках выискивали несанкционированное упоминание названий ночных клубов, где проходила светская тусовка или концерт для избранных, ресторанов, где потчевали залетевшую в российскую столицу на гастроли забугорную звезду, фирм, подаривших отечественной примадонне к очередному юбилею золотую побрякушку с камушками. Юристы приносили список подозреваемых, и босс, вызывая корреспондентов по одному, учинял им форменный допрос: когда и с кем вступил в сговор, сколько от кого получил. Бедный сотрудник клялся и божился, что не только мзды не брал, но и не подозревал, что упоминание места, где проходила презентация нового альбома Дани Малюкова или Вити Силана, может считаться скрытой рекламой. Иногда мастер блефа Алиджан Абдуллаевич брал подчиненного (преимущественно из числа новеньких, тех, кто еще не был искушен в арсенале габаритовских средств и методов управления коллективом) на понт. «Я знаю, что ты продался. И даже осведомлен об обстоятельствах, при которых это произошло. Думаешь, мне не доложили? В тот же вечер. Запомни, у Габаритова везде глаза и уши. Итак, я все прекрасно знаю, но хочу, чтобы ты сам (сама) во всем признался (призналась)». Надо сказать, подобный прием проканывал. И не раз, а целых два. В первом случае девочка-стажерка из отдела телевидения призналась, что взяла себе расписанный в стиле батик шарфик. «Но я же не знала, что нельзя, – такие всем женщинам на вечеринке, посвященной юбилею телеканала, раздавали! – рыдала несчастная. – А название развлекательного комплекса в заметке написала не потому, что меня шарфиком купили, а потому, что в университете нас так учили. Говорили, что в информационной заметке обязательно должны содержаться ответы на три вопроса: что, где и когда». В другой раз корреспондент отдела спорта признался, что получил от администратора кабака, где отмечали день рождения одного из «спартаковцев», бутылку вина. Умный парнишечка выкрутился, поведав боссу, что ресторатор долго восхищался газетой и чуть ли не на коленях умолял «бытийца» принять скромный дар от давнего почитателя издания. «Я просто не мог отказаться, Алиджан Абдуллаевич. Человек говорил о газете с таким искренним восторгом, что я, не взяв вино, нанес бы ему смертельную обиду».

После пары-тройки таких облав и следовавших за ними карательных операций корреспонденты стали бояться собственной тени и, отвечая в своих заметках на хрестоматийный вопрос «где», обозначали место, где происходило то или иное действо, с предельной осторожностью и расплывчатостью, например так: «В одном из увеселительных заведений, что находится в Пресненском районе Москвы». Подозрений по поводу того, что подчиненным за пиар вверенной ей административной единицы платит префектура, у Габаритова пока не возникало.

– Ну все, можешь читать, – извлек Асееву из глубины размышлений «великий миротво­рец». – А я, с твоего позволения, в тубзик сгоняю. И махнем в кафешку. О! Уже почти одиннадцать. Валерка с Инкой ждать устали. Сейчас я им позвоню, скажу, через четверть часика будем.

Асеева читала и давилась от смеха. Гена постебался от души.

«…Их подарили друг другу небеса. Они будто всю жизнь мчались на огненных колесницах навстречу друг другу, протягивая руки и томясь ожиданием будущей встречи. Две судьбы, две жизни, две нежности. Сияющая красотой и скромностью девочка из крошечной каракалпакской деревушки и серьезный трудолюбивый парень из Еревана. Они будто третьим глазом рассмотрели друг в друге то, что не замечали другие. Целомудрие и верность.

…Детство Аксу было босоногим – и это не преувеличение, не дань метафоре. В деревне все помнят, как старательно перебирала Аксу грязными крошечными ножками, когда гнала гусей к речке.

…Всенародная (да что там – всемирная!) популярность пришла к Аксу, когда она была еще школьницей. Другая бы зазналась, очерствила душу, но не такова наша Аксу! Лучи славы стали для нее прутьями тюремной решетки, высоченным забором, что строят вокруг своих домов обитатели Рублевки. И за этим забором, за этой решеткой продолжало трепетать жаждущее любви сердце…»

– Прочла? Ну и как? – влетев за загородку, полюбопытствовал Гена.

– Слушай, это уж слишком! Габаритов тебя не просто выгонит – убьет. Тут же издевка в каждом предложении.

Барашков воодушевленно потер руки:

– Ага, значит, удалось! Так ты еще не все прочла? Тут в конце такие места есть – закачаешься! Вот этот «перл» из произведения трех красавиц я нарочно нетронутым оставил: «Пол ребенка устроил всех»! А, каково? А если б не устроил, малышку из роддома прямо в клинику на операцию по перемене пола, выходит, отправили бы? И вот это тоже сохранил в первозданном виде: «Троюродный дядюшка Аксу и рад бы, празднуя рождение племянницы, пуститься со всеми в пляс, да не может – недавно сломал обе ноги. Но ничего: когда выздоровеет, спляшет!»

Гена схватил со стола бейсболку и, шмякнув ею об пол, прошелся по кабинетику вприсядку, с отчаянным ожесточением выбрасывая вперед ноги.

Поднял кепку, отряхнул и посмотрел на Асееву:

– Чего хмурая? Не понравилось? Что, позвольте узнать, конкретно? Мой танец или материал?

– Да говорю ж тебе, что перебор, – еще больше нахмурилась Уля. – Что, если Алиджан Абдуллаевич перед тем, как в номер ставить, материал не прочтет и все это так в газету и пойдет?

– Да, конечно, он читать не будет. Когда это он читал-то чего, кроме заголовков? А значит, и в газете пройдет как по маслу. Он потом ногами топать станет, когда его кто-нибудь носом в мой бред ткнет.

– Ну а тебе-то самому не противно, что эти разбавленные сиропом сопли в «Бытии» появятся? Ведь будто больная шизофренией старая дева в бреду сочиняла…

– Да ладно тебе! И не такое ставили. А я душу отвел. Идешь со мной на встречу отщепенцев или домой поедешь? Не боись: из нас троих тебя никто не заложит. Если только сама боссу рассказать захочешь… А что? Хороший способ милость вернуть. Придешь, поведаешь, что, прям, как Штирлиц, проникла в логово врагов, чтоб все разузнать про их гнусные намерения и подлые планы.

– Никому я ничего рассказывать не буду, – надула губы Уля. – Пошли.

Инна с Валерием о чем-то оживленно разговаривали, склонив друг к другу головы, и Барашкова с Асеевой заметили только, когда те подошли к столику и поздоровались.

– Ну наконец-то! Мы тут с Инкой уже по три чашки кофе выпили, пока вас ждали, – укорил друга Молотов. – Сейчас этот благородный напиток уже из ушей польется. Асеева, ты какими судьбами? Вот уж никак не ожидал!

– Да ладно тебе, Валерка, дурака валять, – улыбнулся Барашков. – Я ж тебе сказал по телефону, что с Улькой приду…

– Ген, привет! – поздоровалась с Барашковым Матвеева и подставила щеку для поцелуя. – И ты тоже здравствуй, ученица, – обратилась она к Уле. – Или ты себя таковой не считаешь? Если так, извини. Вынуждена признать: по многим статьям ты меня обскакала, обставила и умыла. Так что, если позволишь, буду тобой как бывшая наставница гордиться.

Уля растерялась: про «гордиться» Матвеева серьезно или смеется? В глазах-то вон чертики бегают.

– Предлагаю выпить за встречу! – едва усевшись, предложил Молотов. – Дамы, вы что будете? Вино? По коктейлю? Здешний бармен по части их приготовления настоящий дока. Или, как мы с Геной, коньячок-с?

– Я, чур, только сок, потому как за рулем, – развела руками Инна. – А вот съесть бы чего-нибудь не отказалась…

– Ну и ладно, – совсем не огорчился Молотов. – Коль не пьешь, по домам нас потом развезешь.

– Да развезу, конечно, какие проблемы, – пообещала Инна и выхватила из сумочки зазвеневший мобильник. И, внимательно выслушав кого-то, начала успокаивать: – Ну, конечно, Ниночка, попробуй. Заказчики же именно на Гурденко не настаивали, говорили просто, что она самый предпочтительный вариант. Ты прикинь по нашему списку випов, кто еще может подойти под категорию известных всей стране артисток или певиц, пребывающих в преклонном… пардон, в элегантном возрасте. А еще лучше – езжай домой, время за полночь, а ты все трудишься. Мне вот даже неловко стало: я в ресторане сижу, а ты на службе вкалываешь. Так что домой, домой! Ну все, дорогая, до завтра!

– Девочка ко мне в журнал пришла, такая старательная и ответственная, что даже страшно, – улыбаясь, доложила сотрапезникам Ин­на. – Журналу хороший заказ поступил – на рекламу «Ниссан-Микра». Рекламодатель хотел бы позиционировать машинку как авто для леди постбальзаковского возраста. Попросил обложку с фотографией какой-нибудь звезды «за шестьдесят» за рулем «ниссанки». В качестве наилучшего варианта назвал Люсьену Гурденко. А девочка эта примадонне звонить боится – наслушалась рассказов о ее несносном характере. Ну да ладно, завтра сама позвоню.

Спустя четверть часа Уля уже отчаянно жалела, что согласилась пойти с Барашковым. «Старики» с горящими глазами обсуждали какие-то зависшие в Госдуме законопроекты, опасность возобновления военных действий в Абхазии, сыпали именами кандидатов на президентский пост на грядущих выборах… «Сидят тут с умными рожами, прогнозы строят… Как будто от них чего-то зависит и их мнения кого-то интересуют», – думала Уля. Рот разрывала зевота, которую Асеева еле сдерживала, стискивая зубы и вытирая из уголков глаз проступавшие от сдерживающих усилий слезы.

«Паноптикум, точно паноптикум! – накручивала себя Асеева. – А ведь наверняка считают себя асами современной журналистики, властителями умов. Ха-ха! Что они вообще понимают в современной прессе? По-настоящему массовой, с миллионными тиражами? Правильно Алиджан Абдуллаевич говорит про Барашкова и таких, как он: интеллигенция вшивая. Как Матвеева-то убивалась, когда с Люсьеной Гурденко поцапалась! Испереживалась вся, ночи не спала. У Люсьены Михайловны после разборки, видите ли, давление скакнуло. Ну и что? Звезда (кстати, давно закатившаяся), кажется, сама напросилась. А Инна в раскаянье разве что головой об стенку не билась. Все причитала: «Чего я влезла со своими дурацкими вопросами? А вдруг бы ее инсульт разбил? Угробила бы гениальную актрису! Личико ее гладкое, пластическими хирургами натянутое, меня в заблуждение ввело – забыла на минуту, что Люсьена – больная женщина, ровесница моей мамы!»

Уля отлично помнила рассказ своей наставницы о ЧП с Гурденко, которое случилось еще до прихода Асеевой в «Бытие». Люсьена давала суперсольник то ли в Кремле, то ли в «России», после которого была организована пресс-конференция. Матвеева опоздала, а когда стала протискиваться через толпу собратьев-журналюг вперед, поймала на себе полный ненависти взгляд Гурденко. Инна решила, что Люсьена на нее из-за опоздания злится. А у Матвеевой была задача осторожно выведать, какие такие непонятки у Люсьены с единственной дочерью: тогда как раз слухи поползли, что они то ли квартиру не поделили, то ли очередной муж звезды детей падчерицы обидел. Инна свой интерес, как могла, закамуфлировала. Спросила, отчего это женщины-актрисы так неохотно о своих детях и внуках рассказывают? Вон Ширвиндт, например, недавно битый час разглагольствовал о том, как ему нравится быть дедушкой…

А Люсьена вдруг как взовьется: «Вы хотите спросить, сколько мне лет?! За шестьдесят! Это чтоб вам легче было!» Матвеева растерялась, промямлила что-то вроде: «Ваш возраст всем известен, дата вашего рождения в киноэнциклопедии значится…» И тут Люсьена, срываясь на визг: «Так чего же вы идиотские вопросы задаете?!» Ну, в Матвеевой, по ее словам, дикая, неконтролируемая стервозность взыграла. Взяла и выпалила подряд еще два вопроса. Правда ли, что один из сценических костюмов Люсьены украшен старинными кружевами из музейных запасников, подаренными первым секретарем Ленинградского обкома Романовым? И как всенародно любимой актрисе удается так быстро менять мировоззрение: еще недавно, на юбилее кубинской революции в Гаване, завернувшись в алый шелк, Гурденко пела дифирамбы самому человечному социалистическому строю, а теперь на всех углах поносит коммунистов? Люсьена сначала побледнела, как простыня, а потом начала наливаться алым цветом под стать полотну, в котором щеголяла на кубинских празднествах. Ртом воздух хватает, а рукой в тяжеленную мраморную пепельницу вцепилась, что на столике стояла. Дожидаться, когда Люсьена этой штуковиной в нее запустит, Инна не стала: поднялась и с гордо поднятой головой покинула помещение.

На другой день Матвеевой сообщили, что Люсьене «скорую» вызывали. Улина наставница, как об этом узнала, чуть сама в больницу не загремела. А тут еще Сеня Плотников масла в огонь подлил. Принес Инне две фотки с той пресс-конференции: ее и Гурденко. И пальцем в пуговички на пиджаках обеих ткнул. Оказалось, Матвеева и Гурденко в одинаковых костюмах были. Ткань, правда, была разной расцветки, а покрой и пуговицы из натуральных камней – тютелька в тютельку. Тут Матвеева раскудахталась, как курица: «Так вот почему она на меня с такой ненавистью смотрела и так на вопрос отреагировала?! У нее же шок случился: она, звезда, и какая-то журналистка – в одинаковых костюмах! Я бы на ее месте еще не так распсиховалась…»

Уля взглянула на тикавшие на запястье часики. Без пятнадцати двенадцать! Ну какой смысл в этом ее сидении с переливающими из пустого в порожнее старперами? Ладно бы она на крутой светской тусовке была, где полно звезд, где можно перекинуться парой слов о новой коллекции Кавалли или Лагерфельда, собрать свежие сплетни о Кристе Чужчак или чете Одноруковых. На вечеринках с випами она готова тусить хоть до утра: там весело, интересно, а главное – и для очередного номера «Бытия» кое-что выцепить можно, и ценные знакомства завести. Да и музыка в местах, где привыкла проводить вечера и ночи Асеева, не чета той, что выдает сейчас кафешное трио. Кстати, что-то знакомое… А, это из репертуара звезды 70-х Юлия Алтонова. Ну нафталин же голимый!

У Инны, кстати, и с дедушкой советской попсы Алтоновым на заре ее журналистской деятельности конфликт был, припомнилось Уле. Рассказывая об этом, Матвеева прямо светилась вся от сознания собственной непорочности и принципиальности…

…Матвеева с Плотниковым тогда в Поволжье в командировке была, а Юлик там гастролировал. Инна с фотокором поперлись к нему за кулисы, чтобы договориться об интервью. В середине 90-х Алтонов в столице появлялся редко, все больше по провинции с концертами «чесал», а потому пересечься с ним была большая журналистская удача. Подошли Матвеева с Плотниковым к Юлику, Инна спрашивает, когда можно было бы встретиться для интервью, а Юлик вдруг засовывает руки в передние карманы матвеевской узкой юбки… Или джинсы на ней были – неважно… Засовывает, значит, и интимным голосом спрашивает: «Вы замужем?» Инна не теряется: «А вы что, жениться на мне хотите?» Обалдевший Алтонов трясет головой: нет. «Тогда какое это имеет значение?» – парирует Матвеева и требует назвать место и время завтрашней встречи. Алтонов предлагает ей прибыть в гостиницу к одиннадцати часам, но без фотографа, поскольку терпеть не может сниматься, и обещает дать хорошие фотки из своего портфолио. Матвеева приходит к означен­ному времени в гостиницу, стучит. Из номера отвечают: «Открыто! Входите!» Алтонов лежит в кровати, небрежно набросив на себя одеяло. Матвеева кипит от возмущения, но вежливо предлагает ему одеться, пока она за дверью постоит. Пять минут подпирает стенку, десять, пятнадцать. В конце концов посылает Юлика (про себя, конечно) на фиг и поворачивается, чтобы уйти, и в этот момент дверь открывается. Юлик, мрачный, как грозовая туча, бормочет: «Входите», – плюхается в номере на незастеленную постель, а Матвеевой даже сесть не предлагает. И начинает ее отчитывать. «Вы, – говорит, – наверное, думаете, что мне публикация в вашей газете нужна? Ничего подобного. Алтонов – это талант, который в рекламе не нуждается. Это я вам нужен, а потому и ведите себя соответственно, своих порядков тут не устанавливайте и не выпендривайтесь. Поскольку четверть часа моего драгоценного времени вы потратили, прохлаждаясь в коридоре, у вас осталось всего две минуты: один ваш короткий вопрос – один мой короткий ответ. Время пошло». И смотрит с издевкой. Матвеева, у которой, по ее словам, «внутри все уже кипело и булькало», состроив невинную рожу, поинтересовалась: правда ли, что котят, которых рожают обитающие в его доме многочисленные кошки, певец и композитор Алтонов продает по хорошей цене и тем самым солидно пополняет свой бюджет? Понятно, Алтонов такого хамства не стерпел и выгнал ее взашей.

«Ну и правильно сделал, – решительно поддержала Алтонова в его реакции на матвеев­скую выходку Уля. – А чего она выдрючивалась? Подумаешь, оскорбили ее непристойным предложением в постели покувыркаться! Что, от нее убыло бы, что ли? Зато бы классное интервью газете в клюве принесла. И опять прав Габаритов, когда говорит, что чистоплюям в супергазете, стремящейся забивать полосы эксклюзивом, не место…»

«Старики» продолжали о чем-то оживленно трещать. Асеева демонстративно, даже не прикрыв рот ладошкой, зевнула и набрала номер Юрика:

– С чего это ты решил, что мне сегодня уже не понадобишься? – раздраженно отчитала она сонного водилу. – Я что, тебе отбой протрубила? Давай-давай, глаза продирай и чтоб через пятнадцать минут на месте был. Что значит не успеешь? Задержишься на пять минут – завтра меня на работу бесплатно повезешь, понял?

– Кого это она так? – шепотом спросила Инна у Гены.

– Да водилу себе личного завела, – озорно сверкнул глазами Барашков.

– Уль, ну зачем ты парня из постели вытащила? – упрекнула экс-ученицу Матвеева. – Я ж обещала, что всех развезу.

– Да нет, сама доберусь! Вы тут, судя по всему, надолго зависли, а мне завтра на работу.

– О, кстати, о работе, – встрепенулся Барашков. – Ребята, меня тут со дня на день уволить должны. Вы еще не забыли, что обещали, в случае чего, к себе меня взять?

Молотов хлопнул Гену по плечу:

– С превеликой радостью.

– И ко мне хоть завтра приходи. Приму с распростертыми объятиями, – пообещала Матвеева. – Правда, пока больших денег платить не смогу, но через годик, когда журнал раскрутим…

– Только учти, что я в машинах не очень-то разбираюсь, – признался Барашков.

– Зато как знатоку женщин тебе равных нет, – рассмеялась Инна. – Даже тех, которые за рулем.

Юрик приехал через двадцать две минуты, но Асеева отчитывать водилу не стала. Молча взгромоздилась на заднее сиденье и всю дорогу до дома мучилась выбором: рассказывать или нет Габаритову о своем участии во «встрече отщепенцев». В конце концов решила так: если Барашкова за материал про Аксу уволят, Уля пойдет к боссу и все выложит. Ведь в таком случае Гене это уже не повредит, а ее саму застрахует от возможных неприятностей: вдруг кто-нибудь стуканет Алиджану Абдуллаевичу о контакте Асеевой с «предателями». Если же пронесет и Гена останется в редакции, она будет молчать. Пусть Барашков и дальше правит дебильные материалы, как этот, про Аксу. А то, не дай бог, подобным рирайтерством заставят заниматься ее, Улю…

«Прямая линия»

Назавтра, зайдя во второй половине дня на верстку, Уля увидела на мониторе одного из верстальных компьютеров Генин материал. С его же издевательским заголовком: «Аксу – жар моего сердца». Нет, рассказывать Габаритову о том, что читала этот бред до появления на страницах газеты, Уля не станет ни при каких обстоятельствах. Пусть босс разбирается с версткой и с самим собой, в конце концов, почему такая хренотень выходит в свет?

Утром на планерке она напомнила Габаритову, что завтра в редакции состоится «прямая линия» с актером Андреем Домоградовым. Информация о времени проведения, с номерами телефонов, по которым читатели могут задавать кумиру свои вопросы, была опубликована в трех последних номерах. Босс пренебрежительно пожал плечами: «Ну, раз газета обещала – проводи». Уля чуть не расплакалась от обиды. Начиная с весны Габаритов ей всю плешь этим Домоградовым проел: когда да когда раскрутишь его на «прямую линию»? А как раскрутишь, если актер «Бытие» к себе на пушечный выстрел не подпускает. И имеет на то веские основания. Сколько раз газета про его запои писала! А про скандалы с бывшей женой – так вообще во всех подробностях. И про то, что как-то Домоградов поколотил очередную любовницу – в красках и деталях… Так за что Андрюше к «Бытию» благоволить-то? Но Уля сделала невозможное и, пройдя по длинной цепочке певцов-актеров-режиссеров, вырвала-таки у кинозвезды обещание прийти в редакцию на «прямую линию». А Габаритов, гад, только плечиком дернул: «Ну проводи…»

У Ули поначалу даже руки опустились. Но ненадолго. Через полчаса она уже бегала по редакции и раздавала корреспондентам разных отделов бумажки с вопросами, которые они, дозвонившись из дома, должны задать Домоградову под видом читателей. Алевтине, которая засядет за многоканальный аппарат в приемной, дана установка: «бытийцев» соединять с кумиром миллионов россиян вне очереди. Подобная практика подстраховки повелась в редакции после «прямой линии» с Хиткоровым.

Федя тогда общением с поклонниками остался страшно доволен. В большинстве своем это были девочки-малолетки, которые, услышав в трубке голос кумира, теряли дар речи или начинали рыдать. А одна и вовсе учудила. Сначала пытала Федю дурацкими вопросами и просьбами: «Неужели это вы? Я не верю, что это вы! Потому что такого счастья просто не может быть. Чтоб я поверила, спойте мне в трубку что-нибудь». А услышав пропетые Хиткоровым пару строчек из песенки «Скунсик ты мой, я – твой запах», объявила, что «прямо описалась от восторга».

Хиткоров по окончании «прямой линии» заявил, что такого плодотворного контакта с аудиторией у него давно не было, что он «будто подпитался энергией масс». Уля же пребывала в тоске и унынии, поскольку понимала: для газеты из полуторачасового общения Феди с фанатами выбрать нечего. Тогда она выкрутилась, попросив певца уже по окончании «прямой линии» ответить на несколько вопросов и предупредив, что в «Бытие» они пройдут за авторством какого-нибудь «Сергея Петровича из Архангельска, Анастасии Петровны из Владивостока и Светланы Семеновны из Махачкалы». Федя согласился. Прикинул, что наличие почитателей его таланта в разных, сильно удаленных от столицы уголках страны, а также их готовность тратить сумасшедшие деньги на телефонный разговор с кумиром положительно повлияют на его пошатнувшийся после очередного громкого скандала рейтинг, – и дал Уле добро. Но с тех пор Асеева никогда не пускала «прямую линию» на самотек.

В субботу Домоградов опоздал. На целых сорок минут. Телефоны в приемной надрывались, а бедная Алевтина уже устала уговаривать читателей перезвонить «минут через десять» и замучилась опровергать домыслы самых вредных из них о том, что «Бытие» всех обмануло и никакой «прямой линии» не будет.

Домоградов появился на пороге с физиономией шарпея: помятой и хмуро-равнодушной. Буркнув приветствие, спросил:

– Ну где тут можно сесть-то? Что, уже кто-то звонил?

На суетливый доклад Алевтины, что редакционные телефоны прямо-таки охрипли, ухмыльнулся: а вы, мол, такого не ожидали, что ли?

Однако на вопросы, даже те, что были заготовлены Улей и задавались «бытийцами», отвечал односложно или вообще отрубал: «Без комментариев».

Надо было что-то делать. И тогда Уля позвонила Инне Матвеевой. А услышав жизнерадостный голос бывшей начальницы, взмолилась:

– Инна, ты же любишь Домоградова! Помоги! Он у нас сейчас на «прямой линии», настроение у него на нуле, бурчит что-то в трубку – и все. Того и гляди, поднимется и уйдет. А мне разворот на понедельник сдавать! Поговори с ним, подними настроение, спроси что-нибудь для него приятное – ты же можешь…

– Ну хорошо, хорошо, чего ты чуть не плачешь-то? И не из таких ситуаций выкручивались. Для «Бытия» бы ничего делать не стала, но для тебя – так уж и быть.

– Только ты прямо сейчас звони – Алевтина тебя сразу соединит.

То, что Домоградов разговаривает с Инной, Уля поняла сразу. Слышать голос бывшей наставницы Асеева не могла: запись разговора велась на подключенный к телефонному аппарату диктофон, и о том, что именно говорили или спрашивали у кинозвезды незапланированные загодя собеседники, Уля узнает, только когда прослушает запись. Но сейчас на проводе Матвеева – это точно! Вон как посветлел личиком Домоградов! Даже складки на лбу и у носа разгладились. Сидит, довольно улыбается и твердит, как попка:

– Спасибо… Премного вам благодарен… Конечно, вы правы… Как приятно пообщаться с тонким, понимающим в искусстве человеком. Непременно…

Потом Домоградов долго рассуждал о дефиците в нынешнем отечественном кинематографе мужественных и благородных героев, сетовал на то, что не так много и актеров, которые могли бы подобные роли сыграть.

– Вы же понимаете, если актер по жизни человек подлый, то созданному им образу Робин Гуда зритель никогда не поверит… Вы меня такой высокой оценкой смущаете… Конечно, обидно, что так мало достойных ролей. Но вы вселили в меня надежду. И за это я хочу пригласить вас на мой спектакль. Оставьте, пожалуй­ста, секретарю свои координаты, я непременно пришлю вам билеты.

После этого «прямая линия» не просто пошла – покатила! Даже на вредные, с подкавыкой вопросы Домоградов отвечал пространно, без раздражения и вместо запланированных полутора часов провисел на телефонном проводе два с половиной. И это без учета сорокаминутного опоздания. С Улей и Алевтиной попрощался по-джентльменски: поцеловав обеим ручки и наговорив кучу комплиментов.

Проводив гостя, окрыленная удачей Уля тут же села за расшифровку диктофонной записи и написание материала. Закончила уже ближе к полуночи, потратив на служебные надобности единственный выходной. Но, прочитав то, что получилось, осталась довольна. Габаритову «прямая линия» должна была понравиться.

В воскресенье она скинула свой титанический труд на верстку, отобрала несколько сделанных во время «прямой линии» Надькой Полетовой снимков Домоградова. Кинозвезда на них, как ни странно, получился писаным красавцем и моложе себя реального лет на десять. Потом вычитывала материалы корреспондентов в номер. Закончив с обязаловкой, залезла на сайт «Бытия» и посмотрела отзывы читателей на публикацию про Аксу. Из сорока с лишним откликов только один был в струе Гениного «шедевра» – такой же глупо-сопливо-восторженный. Остальные… «Перевод с каракалпакского третьеклассником-двоечником без словаря» – это самое безобидное резюме. А в большинстве отзывов, помимо всего прочего, еще и вывод: «Статья – заказная».

«Не такие уж идиоты наши читатели, какими мы их себе представляем, – решила Уля. – И Барашкову за провокацию головы не сносить».

Однако все повернулось совсем иначе. В понедельник Габаритов начал «летучку» панегириком в честь «гениального журналиста» Геннадия Барашкова.

– Вот вам всем у кого учиться надо, уроды! – торжественно вещал босс. – Исходный материал был никакой, фактуры – воробей насрал, а что из всего этого наш обозреватель сделал? Шедевр! Уверяю вас, женщины обрыдались и разворот про Аксу в семейные фотоальбомы положили – чтоб сохранить на долгие годы, чтоб дочкам своим, внучкам, когда подрастут, дать почитать. Пусть, мол, учатся высоким чувствам!

Гена, в начале «летучки» сидевший с выражением отчаянной решимости на лице, в разгар хвалебной речи смущенно взглянул на Улю и опустил глаза.

– Мне на память, – продолжал Габаритов, – приходит еще только один пример такого профессионализма. Это когда Исхан Мамедов из плевой фактуры про то, как Даня Малюков на дороге сбил лося, сделал забойный материал, который держал весь номер.

Уля встрепенулась. Хотела было поправить босса, напомнив, что «суперматериал» про Даню Малюкова сделала она, а не Мамедов, но промолчала. Вспомнила, как в пятницу хихикала над «хренью и бредом», которые сочинил Барашков.

«Господи, ну должен же когда-нибудь этот бойкот закончиться! – взмолилась про себя Уля. – Ведь еще немного – и я с ума сойду от такого напряжения. Барашкова босс за намеренную издевку над газетой до небес возносит, а меня за ошибку вторую неделю гнобит…»

Шеф простил Улю на следующий день, во вторник. Громко, на всю редакцию, крикнул из своего кабинета:

– Асеева, зайди!

Позвал весело, как в добрые времена. Уля ждать себя не заставила. Подскочила и побежала:

– Я слушаю, Алиджан Абдуллаевич.

– А ты чего, в этом году в Сочи на кинофестиваль не собираешься?

– Собираюсь. Я только напомнить вам боялась.

– Боялась, говоришь? Это хорошо, что я в тебе страх воспитал. Только когда дело работы касается, надо все свои чувства в одно место засунуть и своего добиваться, поняла?

– Поняла.

– Заказывай гостиницу, билеты на самолет – в общем, готовься. Из фотокоров возьмешь с собой Федулова.

– А можно Полетову? Она лучше снимает.

– Нет, Полетова здесь нужна. Хочу ее попробовать на заместителя редактора отдела. Булкин-то с Тюриным что-то проситься назад не идут. Как ты думаешь, справится она?

– Не знаю.

– Вот и я не знаю. Прибабахнутая она все-таки. Возьмет что-нибудь и отмочит. Контуженая, одно слово… Да, помнишь, мы с тобой как-то о видеокамерах над каждым рабочим местом говорили? Сегодня ночью установят. Так что ты теперь лифчики и колготки на рабочем месте на радость службе безопасности не поправляй, – игриво подмигнул Габаритов. – В туалет ходи или в курилку.

– Так вы ж сказали, что и там тоже камеры повесят, – кокетливо склонила головку набок Уля.

– Точно, – согласился босс. – Тогда ты по этой надобности ко мне в кабинет заглядывай. Я против не буду.

И, найдя свою шутку удачной, громко, раскатисто захохотал.

Сочи, море, фестиваль

Через два дня Асеева и Федулов были уже в Сочи. Вернувшая милость шефа Уля выбила для себя, любимой, оплату одноместного номера. Федулова подселили к какому-то мужику из Сибири, приехавшему на семинар то ли строителей буровых вышек, то ли руководителей частных охранных предприятий. Асеева в подробности вникать не стала, но приказала Федулову дорогую фотоаппаратуру оставлять на ночь у нее в номере.

Поначалу было скучновато. Большая часть звезд должна была подтянуться к закрытию, а пока на пляжах и в ресторанах тусил или молодняк, засветившийся в паре эпизодов, или старые перечницы, блиставшие на экране лет сорок назад и приглашенные устроителями фестиваля в качестве героинь ретроспективного показа картин советского периода. Эти черепахи Тортилы приволокли с собой внуков и целыми днями гонялись за ними по пляжу, вопя и причитая.

За первый день Федулову только и удалось, что снять сидящую враскоряку на пляжном лежаке пятидесятипятилетнюю матрону – жену одного из мэтров отечественного кинематографа, да щелкнуть, как небезызвестный Миша Заозерный помогает завязать лифчик от купальника коллеге по театру Зое Завальницкой. И хотя и Федулов, и Асеева прекрасно видели, что замок у бюстика сломался, когда актриса каталась на крутой волне, а также слышали, как она, бедолага, переживала: «Мне б только до номера теперь добраться!», преподать сюжет в газете «акулы пера» решили так: снискавший себе лавры Казановы Заозерный на юге сблизился с притворяющейся скромницей и недотрогой Завальницкой. А фотография раскорячившейся матроны должна была понравиться Габаритову тем, что у супруги киномэтра была плохо пробрита промежность. Не абы что, конечно, но репортаж на полосу сделать можно. А значит, день прожит не зря и командировочные потрачены не напрасно.

В канун закрытия кинофорума в Сочи приехала Гортензия, с недавних пор, помимо вокального, обнаружившая в себе еще и артистический талант. Белокурая красотка снялась в главной роли весьма и весьма посредственного фильма, но картина была включена во внеконкурсный показ – видимо благодаря нешуточным финансовым вливаниям супруга.

Доложив о появлении Гортензии шефу, Уля получила приказ: следить за ней днем и ночью, а особое внимание обратить на ее контакты с Заозерным.

«А ты знаешь, что пресс-секретарь этой суки встретила вчера на тусовке твоего Ярика и сказала, что Гортензия собирается подавать на «Бытие» в суд? – поведал Асеевой Габаритов. – За тот снимок, где ее Заозерный за задницу лапает. Девица эта начала Ярику заливать, что Гортензия с Заозерным даже не приятели, а коллеги – Миша у нее в каком-то клипе снимался. Если так на свою невинность упирает да еще судом грозит – точно он ее потихоньку трахает. Вот увидишь, эта проститутка в Сочи со своим хахалем обязательно где-нибудь засветится! Без фоторепортажа о шурах-мурах между ними можете не возвращаться!»

Все попытки официально выяснить, в каком номере остановилась Гортензия, ни к чему не привели. Администрация отеля категорически отказалась предоставлять подобную информацию «просто отдыхающим». Уля доказывала, что они журналисты, совала под ответственные носы редакционное удостоверение, врала, что аккредитацию на фестиваль они не получили из-за досадной оплошности какой-то секретарши в оргкомитете (на самом деле «Бытие» просто отказались аккредитовать за его «бульварную направленность»). Не помогли ни посулы, ни угрозы привлечь администрацию отеля за отказ в предоставлении информации сотрудникам СМИ.

Тогда Асеева и Федулов начали прочесывать этажи с элитными номерами, опрашивая портье и горничных. Те, напуганные угрозами увольнения за «чрезмерную болтливость», молчали, как партизаны. Наконец «бытийцам» повезло. На седьмом этаже они наткнулись на странную женщину, обрезавшую засохшие листья на цветах в холле.

– Гортензия, Гортензия, – нахмурилась тет­ка, припоминая, где она слышала это имя. – А это не та, что про любовь поет? И все больше про несчастную: про расставания, про разлуку?

– Она, она! – обрадовалась Уля.

– Так я сегодня видела, как она в семьсот третий заходила. Дверь ей какой-то мужик откры­вал. Я еще подумала, ейный муж, что ли?

– Точно в семьсот третий? – не могла поверить своей удаче Уля.

– Да точно. Чай, у меня глаза-то на месте, – обиделась тетка. Но, получив за информацию 100 рублей, смягчилась и даже вызвалась показать дверь, за которой скрылась Гортензия.

– А вы чё, ее фантомы, что ли? – поинтересовалась тетка, когда они шли к заветной двери по коридору.

– Кто мы? – переспросила Уля.

– Ну эти, которые везде за артистами ездют, цветы им дарют, автографы спрашивают.

– А, фанаты, – догадалась Асеева. – Да, да, мы ее фанаты, вот хотим автограф взять, сфотографироваться вместе.

– Ну вот, пришли. – Тетка ткнула пальцем в табличку с номером «703». – Вы только тут, в коридоре, Герань эту не караульте, охрана обходом пойдет, выгонит взашей, а потом еще и на входе скажет, чтоб вас больше не пускали.

– Спасибо, мы разберемся, – сухо отбрила добровольную консультантшу Асеева. – Вы можете быть свободны.

Тетка ушла, а Асеева с Федуловым стали считать, сколько дверей до той, за которой живет Гортензия, от торца коридора. Прикинули: в каждом номере по одному окну и одной лоджии. Теперь надо было спуститься вниз и найти точку, с которой лоджия Гортензии хорошо бы просматривалась.

Нашли таковую метрах в двухстах от основного корпуса гостиницы. На крыше ангара, куда на зиму стаскивают лодки и катамараны. Женя порыскал по окрестностям и откуда-то приволок приставную, сваренную из арматуры лестницу. Хотели залечь на крыше на всю ночь, но вовремя вспомнили, что федуловская камера не снабжена прибором ночного видения, и решили часов до пяти утра вернуться в номера. Лестницу спрятали в густой траве.

Завели на сотовых будильники и легли спать. Федулову, чтобы разбуженный ни свет ни заря сосед не стал задавать вопросов, пришлось соврать, что утром он отправляется на рыбалку. Мужичок попросил разрешения присоединиться, но фотокор сказал, что свободных мест на яхте нет.

В четверть шестого Уля и Женя уже заняли позицию на крыше, еще раз порадовавшись, что обнаружить их с земли практически невозможно, – вокруг ангара росли огромные кусты олеандров. Федулову даже пришлось срезать несколько веток, чтобы в объектив не попадали листья.

Через полчаса Асеева начала ворчать:

– И чего мы в такую рань приперлись? Она дрыхнуть до полудня будет, а мы, как идиоты, тут париться. Ой, жестко-то как! Мне что-то в бедро впилось! Надо было, блин, хотя бы покрывало из номера взять. Федулов, сгоняй за покрывалом, а?

– Нельзя, – отказался Женя. – Смотри, сколько дворников вокруг: дорожки поливают, кустарники стригут. Отдыхающие вон уже круги трусцой нарезают. Увидит кто, что я с крыши спускаюсь или обратно карабкаюсь, – и все, пиши пропало. Шикарную точку засветим, а другой не найдем.

И Уле пришлось смириться. Свернувшись калачиком и подложив ладони под щеку, она попыталась заснуть. Усилия оказались не напрасными – через пять минут редактор отдела светской хроники сладко сопела, лежа на покатой, крытой нержавейкой крыше.

Вдруг ее кто-то будто толкнул. Уля подскочила и глянула в «иллюминатор», вырезанный Женькой в кроне олеандра. На лоджии Гортензии кто-то был.

– Федулов! – почти закричала Уля. – Смотри!

Женя, который, оказывается, тоже позволил себе соснуть, подскочил, как ужаленный. Схватил камеру и навел объектив на «объект».

– Вроде это не она, – пробасил он через полминуты. – Гортензия как щепка, а эта какая-то толстая…

– Ну-ка, дай мне. – Уля вырвала камеру из рук Федулова и сама припала к видоискателю. Смотрела долго, пока «объект» не скрылся в номере.

– А может, это объектив полнит? – с надеждой пытала Уля коллегу. И тут же сменила тон: – А ты, урод, хоть раз ее щелкнул?!

– Обижаете, барышня, – расплылся в довольной улыбке Федулов. – У нас это на автомате. Сделал кадров десять – не меньше.

– Все, теперь следим не отрываясь! – скомандовала Асеева и, опустившись на колени, пристроила свой треугольный зад на собственные лодыжки.

«Ни дать ни взять охотничья собака», – восхитился Федулов и попробовал устроиться тем же манером. Не получилось. «У женщин, наверное, суставы по-другому устроены», – только и успел подумать он, как неотрывно глядящая в «иллюминатор» Асеева прошипела:

– Атас! На той же лоджии – мужик!!!

Бесцеремоннно оттолкнув Улю, Федулов сменил ее на наблюдательном посту. «Вжик, вжик, вжик», – трижды едва слышно прожужжала камера.

– Все, ушел, но три кадра есть, – отрапортовал Федулов. – Только на Заозерного мужик тоже не похож. Сам коротенький какой-то, а на голове шевелюра. Миша-то почти наголо стрижется.

– Ладно, в номере хорошенько рассмотрим, – раздраженно отмахнулась Уля. – Теперь давай быстрее вниз. Они сейчас на пляж попрутся – на выходе из корпуса щелкнем.

Однако «быстрее» не получилось – лестницы, по которой «бытийцы» забирались на крышу, на месте не оказалось. Она валялась метрах в десяти. Видимо, какой-то бдительный дворник отволок ее подальше от ангара и бросил в кустах. Мало ли: вдруг детишки отдыхающих задумают на крышу залезть да и свалятся оттуда.

Стоя на карачках на краю крыши и опираясь ладонями в успевшее раскалиться железо, они с тоской смотрели на лестницу.

– Что делать будем? – первой подала голос Уля.

– Может, покричать, чтоб обратно поставили?

– А как объясним, что мы тут делали? – покрутила пальцем у виска Уля.

– Скажем, загорали, – неуверенно предложил Федулов.

– Ага, с аппаратурой и в одежде, – не поддержала коллегу Асеева. – Давай ты спрыгнешь, а потом мне лестницу подтащишь.

– Так высоко же… – испугался фотокор.

– Ничего. Там внизу трава высокая – спружинит.

Отдав кофр напарнице и наказав держать его покрепче, Федулов поднялся с корточек и сделал маленький шажок на край. Высота ангара была метра четыре – не меньше. Федулов закрыл глаза и прыгнул. В то же мгновение раздался приглушенный крик:

– Ой, мать твою!

– Чего ты там? – свесила голову Уля.

– Кажется, ногу подвернул.

– Растяпа. Кто ж так прыгает?

– Ну сама бы и прыгала, – огрызнулся Федулов и, приволакивая левую ногу, пошел за лестницей.

Спускаться с тяжеленным кофром на плече по узеньким ступенькам было непросто, но Уля справилась.

– Пошли пожрем чего-нибудь, а потом фотки посмотрим, – распорядилась Асеева. – Все равно они уже вышли. Теперь их только на пляже или вечером на закрытии и прощальном банкете ловить.

Нога у Женьки посинела и распухла. Да так сильно, что теперь он не мог натянуть на нее даже свои тряпичные кроссовки. Уле пришлось сбегать к лотку возле пляжа и купить ему за сумасшедшие деньги сланцы.

Что касается нащелканных с крыши кадров, то при внимательном и детальном рассмотрении (Женька увеличивал снимки до тех пор, пока они не начали «рассыпаться») изображенные на них «объекты» более похожими на Гортензию и Заозерного не стали.

Бродить по пляжу Федулов не мог, и Уле пришлось совершать чес одной. Умаявшись, она через полчаса рухнула на лежак рядом с Женькой.

– Ни его, ни ее. Как сквозь землю провалились.

– А может, они в номере остались? – предположил, морщась от боли, Женька.

– Нет. Ты же видел, дверь на лоджию закрыли – значит, ушли.

– Дверь закрыли, кондишн включили и кувыркаются в постели в свое удовольствие.

– Может быть… – лениво согласилась Улька.

– Тогда давай в медпункт сходим, чтоб мне повязку наложили и укол какой-нибудь обезболивающий сделали. А то я к вечеру вообще ходить не смогу.

– Обалдел! – вытаращилась на коллегу Асеева. – А кто на закрытии и банкете снимать будет?!

В медпункте врач, осмотрев Женькину ногу, направила его в курортную поликлинику на рентген: «Перелома вроде нет, но надо все-таки сделать снимок. И с ним прямо к травматологу».

Асеева с коллегой в поликлинику не поехала: «Буду я там вонь нюхать!» – но деньги на такси в оба конца все же отстегнула.

Федулов вернулся часа через три. С загипсованной по середину икры ногой.

– Трещина, – виновато доложил он Асеевой. – Сказали: меньше двигаться и ногу на весу держать. – Увидев, как перекосилось лицо старшей по их маленькой команде, успокоил: – Да не дрейфь, не буду я лежать.

Только самопожертвование фотокора оказалось ни к чему. Заозерный, как выяснилось ближе к вечеру, улетел в Москву еще до полудня – в столице у него начинались съемки в очередном крутом боевике. А Гортензия, пройдя по звездной дорожке, дисциплинированно отсидев два часа на церемонии закрытия и получив приз за лучший дебют (супруг-бизнесмен позаботился), не осталась даже на банкет. Уля намеревалась проследить за ней до самого номера, чтоб убедиться в верности полученной от тетки-цветочницы информации, но потеряла певицу-актрису из виду.

В редакцию пришлось отправлять только кадры, сделанные с крыши. Но, к радости сочинского десанта, Габаритова они вполне удовлетворили. Когда босс, просмотрев снимки, позвонил, чтоб похвалить сотрудников за хорошую работу, Уля честно поделилась сомнениями. Отметила, что и Гортензия на фотках толстовата, и Заозерный будто в росте уменьшился. «Да они это, они! – заверил Асееву шеф. – Заозерный вообще похож, а Гортензия – ну разнесло бабу от хорошей, сладкой жизни. А может, она беременная? – поразился собственному озарению Габаритов. – Ну точно, беременная! И не от мужа, а от Заозерного. Но в материале ты пока про это не пиши. Здесь, в Москве, еще за ними последим, Дуговская в элитные гинекологии отзвонится. Неужели от любовника рожать решится? Нет, все-таки, наверное, аборт сделает…»

Асеева, как и все в редакции, прекрасно знала эту особенность босса: придумав что-нибудь, он сам начинал в это верить и требовал от корреспондентов «железных» доказательств своей правоты. Таковые, понятное дело, не находились – откуда им взяться, если событие или явление существовало только в воображении Алиджана Абдуллаевича? И тогда приходилось или расписываться в своей беспомощности (за чем следовали высочайшая немилость, упреки в непрофессионализме и снижение зарплаты), или заниматься подтасовкой.

Однажды Костя Ястребов пробился на интервью к заместителю одного из министров. Зам этот был далеко не первый, а восьмой или десятый в министерском списке – обладатели солидных портфелей, оберегая репутацию, старались с «желтой» прессой не общаться. Ответив на вопросы, чиновник полюбопытст­вовал:

– А этот главный у вас… как его… Размеров…

– Габаритов, – подсказал Костик.

– Да, Габаритов. Он кто? Азербайджанец?

– Нет, он из Узбекистана.

– А фамилия чего такая странная? Неузбекская совсем.

– Да я не знаю, – признался Костик. – Он, кажется, ее переделал, чтоб по-русски легче произносилась.

На том беседа была закончена. И когда по прибытии Ястребова в редакцию шеф поинтересовался: «А про меня он что-нибудь спрашивал?» – Костик почти дословно передал касающуюся босса часть беседы. Через неделю на «летучке» Алиджан Абдуллаевич, повествуя о растущей популярности «Бытия» в высших кругах власти и своей собственной значимости, выдал сотрудникам, в том числе и присутствовавшему Костику, следующую информацию:

– Ястребов недавно делал интервью с вице-премьером, так тот проявил доскональное знание моей биографии. Вплоть до того, где я родился, что закончил. Всю мою трудовую биографию назубок знает. Как вы понимаете, неспроста…

Собственные перспективы в связи с «блестящим» знанием его биографии членами правительства Габаритов рисовать не стал: дескать, сами представьте…

«Черный» адреналин

Вернувшись из Сочи в Москву, Асеева в тот же день, а точнее, вечер столкнулась нос к носу с Булкиным. Они договорились с Лилькой встретиться у «Шангрила» на Пушкинской, и Уля, приехав на десять минут раньше, курила возле вхо­да в казино. Робика она заметила издали: он на всех парах мчался в направлении к станции метро «Чеховская». Так бы и промчался мимо, если бы Уля его не окликнула:

– Алло! Своих не узнаешь?

Робик затормозил так резко, что, казалось, из-под резиновых подошв его кроссовок пошел дымок:

– Здорово! Ты чего тут? Тусовка какая?

– Да нет, просто с Лилькой оттянуться решили. А ты сейчас где?

– Забросил в «Известия» диск со своими снимками. Если понравятся, сказали, в штат возьмут. Еще в пару изданий по электронке отправил. Да, блин, понимаешь, залез в архив, а там одни звездные сиськи и жопы. В приличных изданиях показать нечего. Наскреб кое-как кадров сорок—пятьдесят.

– И хочется тебе бегать, как мальчику? – снисходительно оглядела с головы до ног бывшего коллегу Асеева. – В глаза заглядывать: примут – не примут? Возвращайся в «Бытие», ты ж там асом считался. Габаритов возьмет. Это он раньше кричал: «Я никого не держу! Кто ушел из редакции – тому путь обратно закрыт!» А сейчас всех собирает – работать-то некому. Возвращайся, а, Робик?

– Не-е-е, не вернусь, – решительно замотал головой Робик. – Я лучше треногу и лестницу за каким-нибудь «фотомэтром» таскать буду.

– Ну и дурак! Вот скажи честно: неужели ни разу не пожалел, что ушел?

– Честно? Были минуты слабости. Казалось, часть себя потерял. Что не хватает чего-то, без чего жить не смогу. Но заставил себя все спокойно проанализировать и понял: я потерял только то, что ненавидел и что грузило со страшной силой. Постоянную внутреннюю взвинченность: ожидания втыка от Габаритова, страх чего-то не успеть или не суметь… Стыд и ощущение вины перед людьми, которых выставил в дурацком свете или вообще подставил. В общем, если и был адреналин, то со знаком «минус». Вредный такой адреналин, разрушающий. Я тут пару дней назад с Дуговской виделся… Не знаю, рассказывать тебе или нет… К Габаритову с информацией на врага номер один не помчишься?

– А когда это я стукачкой была?

– Да? Не была разве? Шучу, шучу… Ну так вот, разговорились мы с Римкой… Можно сказать, душу друг другу излили. Я ей про «черный» адреналин, а она про то, что в вечном страхе живет. И не только перед Габаритовым, но и перед… – Булкин показал пальцем на небо. – «Иду, – говорит, – на работу и чуть ли не молюсь: только б тема забойная была, только б за ночь случилось чего-нибудь, от чего у читателей кровь в жилах бы стыла. И тут же себя осекаю. О чем прошу, идиотка? Чтоб на какого-то человека жуткая беда свалилась? Это ж грех какой! Не замолишь. А у меня Санька – вдруг на него кара за то, что я делаю, обрушится?» Я потом долго думал над ее словами. Да чего я тебе рассказываю – сама, наверное, то же самое чувствуешь.

– Представь себе, не чувствую! – окрысилась Асеева. – Все это вшивые интеллигентские заморочки!

– Ну понеслось! – ухмыльнулся Робик. – Я с тобой как с человеком разговариваю, а ты мне габаритовскую теорию толкаешь! Пока, Асеева! Мне бежать надо.

– Чистоплюй хренов! – прошипела вслед Робику Уля и достала из пачки еще одну сигарету: настроение было испорчено напрочь. По­этому опоздавшую на пять минут Лильку она зло отчитала: – Я тебя тут ждать нанималась, что ли? Еще пять минут – и ушла бы!

– Да чего ты на меня напустилась? – не осталась в долгу подруга. – Кто виноват, что ты сегодня приперлась вовремя? Всегда я тебя по полчаса жду…

Просидев в кабаке до полуночи, домой Уля попала только к часу. Пока мылась и гладила на завтра сарафан, думала: усну, не успев голову до подушки донести. Ничего подобного. Проворочалась до четырех утра. И все из-за этого Булкина. В мыслях она продолжала спорить с Робиком, доказывала: так, как «Бытие», работают все ведущие зарубежные таблоиды. Но в глубине души понимала: Булкин прав.

Задремав под утро, Уля проснулась от звонка будильника с такой головной болью, что захотелось умереть. Она даже представила, что лежит, такая невыносимо красивая и торжественная, в гробу, а кругом все утопает в цветах, народу в траурный зал набилось – не протолкнуться. Габаритов стоит у гроба с черно-красной повязкой на рукаве и говорит речь: «Сегодня мы провожаем в последний путь блестящего профессионала, лучшую светскую журналистку страны, душевного друга Ульяну Асееву. Без нее «Бытие» осиротело. Но, к счастью, наша Уля успела воспитать достойную смену: в отделе, который она возглавляла, подрастают молодые талантливые кадры. Спи спокойно, наша дорогая коллега. Твое дело в надежных руках!»

Последние слова босса заглушил звонок. Однако никто, кроме лежащей в гробу Ули, его не услышал. Провожающие ее в последний путь коллеги, друзья, среди которых было немало звезд, и просто почитатели таланта так и продолжали стоять в скорбных позах.

«Блин, да это же в дверь звонят!» – очнулась Асеева и обнаружила себя лежащей на скомканной родной постели. Посмотрела на экранчик сотового. 10.45! Мама родная! Через пятнадцать минут планерка. Выскочила в рекреацию и, не глядя в глазок, распахнула дверь.

– Ну слава богу, все нормально, – искренне обрадовался, увидев ее живой и здоровой, Юрик. – Я уж полчаса тебе на мобилу трезвоню, ты трубку не берешь. Поднялся наверх, звонок жму, жму – тишина. Уж начал думать, что тебя кто-нибудь ночью замочил. Грабители или звезда какая-нибудь слабонервная киллера наняла. Ты чего по мобиле-то не отвечаешь?

– Да я его на вибровызов вечером поставила. Подожди, не приставай, надо что-то придумать. До планерки несколько минут осталось.

Уля набрала номер Габаритова:

– Алиджан Абдуллаевич, это Асеева. Я тут с утра должна была с Витей Силаном встретиться, он обещал какую-то сенсацию слить, жду его уже сорок минут – а он как сквозь землю провалился. Сотовый не отвечает. Наверное, на вибровызов поставил, козел, и забыл. Хорошо, больше ждать не буду – еду в редакцию. Пусть Алевтина вместо меня на планерку идет, я сейчас ей позвоню. А когда приеду, ее сменю.

На Улину удачу, ее корреспонденты нарыли в номер несколько вполне пристойных (в смысле «классно поджаренных») тем, так что ей даже не пришлось что-то судорожно искать или накручивать. Ярик разузнал подробности про грядущую свадьбу одной из вокалисток группы «Мезим», Алевтина вывела на чистую воду Анну Фристи, которая, объявив себя тяжело больной, отказалась участвовать в благотворительном концерте, а сама закатилась с друзьями на дачу – жарить шашлыки и хлестать водяру. И даже Сомова отличилась: узнала, в каком номере «Балчуга» остановится прибывающий на гастроли Таркан. Раздобыла райдер с требованиями турецкого гостя, разведала, какого цвета белье будет на его кровати.

Подходила к концу последняя перед отпуском рабочая неделя. «Завтра сдам материалы на субботу и понедельник, а там на целых две недели хоть трава не расти. Про работу, про «Бытие» – зуб даю! – даже не вспомню», – поклялась себе Уля.

Возвращение

Клятву она сдержала.

Точнее, почти сдержала. Совсем не вспоминать о «Бытии» у нее, конечно, не получилось, но уже через неделю родная редакция стала казаться чем-то не совсем реальным. Вечный ор: Габаритов спускает собак на завотделами, те, в свою очередь, передают полученный «запал» подчиненным; попытки отделов залезть на первую полосу, беготня, перепалки в курилке – все это было так далеко от теплого турецкого берега, от комфортного отеля «ультра все включено», от нагло шарящих в Улином декольте немцев, англичан и все больше и больше заполняющих турецкие курорты соотечественников, от услужливых официантов и так классно делающих антицеллюлитный массаж мальчиков-корейцев.

Однако делиться с коллегами впечатлениями об отдыхе Асеева не намеревалась. Для всех она улетела отдыхать не в предназначенную для «плебса» Турцию, а на элитную Майорку. Правду об истинном местонахождении редактора светской хроники знали только Габаритов и Лилька. И оба к ее просьбе «всем говорить, что я на Майорке» отнеслись снисходительно: дескать, выпендривайся на здоровье, жалко, что ли?

Но в магазине дьюти-фри в аэропорту Антальи ее вдруг кто-то окликнул:

– Улька! Асеева! Вот так встреча!

Уля оглянулась на голос и увидела, как к ней спешит роскошная молодая женщина: каштановые волосы лежат на плечах густой волной, стройная фигурка затянута в костюмчик цвета бирюзы, сквозь загорелую кожу ухоженного личика просвечивает естественный румянец.

– Не узнаешь? – засмеялась девушка. – Это же я, Наташа Гордеева.

– Ты?!! – аж присела от удивления Уля. – Это ты?!

Удивляться было чему: одноклассница Ули Асеевой Наташка Гордеева была замухрышкой: с блеклыми пегими волосами, угрястой кожей, в застиранных обносках. И вдруг…

– Я! Я! Я! – весело закивала Наташка. – Изменилась, да? Ты тоже. Еще красивей стала. И стильная! Ну рассказывай, как ты? Замужем? Дети есть? Отдыхала здесь с семьей, да?

– Нет, пока еще не замужем. Я не тороплюсь, – ответила Уля и сама на себя разозлилась: получилось так, будто она оправдывается. – А чего хорошего, в двадцать лет замуж выскочить, оглоедов нарожать и с ними, сопливыми, по врачам мотаться? Зато я карьеру сделала!

– Да-да, мне мама говорила, что ты в журналистику пошла. Ну и как, довольна?

– Вполне.

– А я уже пять лет замужем, двоих сыночков-близняшек родила…

– …и теперь сидишь дома и кудахчешь над ними, как клуша, – пренебрежительно продолжила Уля.

– Да не получается дома сидеть! – развела руками Наташа. – Я же сразу после школы в Плешку поступила, ну ты знаешь, экономическая академия имени Плеханова, на пятом курсе замуж вышла. Андрей мой такой головастый парень оказался – еще во время учебы его в одну совместную фирму работать пригласили. Я диплом защитила, мальчишек родила, полгода с ними посидела – и тоже в эту фирму устроилась. Теперь у нас в уставном капитале даже небольшая доля есть. Ну не у меня, конечно, а у Андрея, но все равно. Знаешь, так приятно, когда твоего любимого мужа на службе ценят! Хотя и я, – Наташка лукаво улыбнулась, – в фирме человек не последний. Извини, что хвастаюсь, но кому, как не школьной подруге, которая знала меня серой мышью и зубрилкой, похвастать? Ты все, что хотела, здесь выбрала? Пойдем тогда на кассу. Меня мои, наверное, уже потеряли. Я тебя сейчас с Андреем и мальчишками познакомлю.

– Да я ничего здесь покупать и не собиралась, – сморщила нос Уля. – Я косметику себе во Франции и Италии беру.

– Да? А я стараюсь в дьюти-фри – здесь все-таки дешевле.

– Раз в такой крутой фирме работаешь, чего ж тогда экономишь?

– Да привыкла как-то, – пожала плечиком Наташка. – А потом мы сейчас дом в Подмос­ковье строим, такие расходы! Кстати, ты мне так и не сказала, в каком издании работаешь. Или на телевидении?

Интерес у Наташки был искренний, но Уле показалось, что бывшая одноклассница спрашивает с подвохом. И почему-то вдруг стало стыдно признаться, что она работает в «желтой» газете.

– Я завотделом в глянцевом журнале, специализирующемся на светской хронике.

– Здорово! – восхитилась Наташка. – Только… Ты, пожалуйста, не обижайся, я, наверное, одна такая дурочка… Я таких журналов не читаю. Времени нет. На работе, бывает, «Коммерсант», «Известия», «Итоги» просматриваю, ну и специальные издания, конечно. А домой прихожу, хочется побольше с малышами побыть, они так по нам с Андрюшей скучают.

Узнав, что у Наташки и ее семейства билеты в бизнес-классе, Уля едва не заскрежетала зубами. Гордеева, которую иначе как глистой в обмороке никто в классе не звал, летит в бизнес-классе, а она, красавица и заводила Уля Асеева, – в эконом. Выбитая из колеи этим обстоятельством, редакторша знакомиться с мужем и сыновьями Натальи не пошла. Сослалась на то, что хочет купить таблетки от укачивания.

– Ну ладно, – легко согласилась Гордеева, – в самолете увидимся, тогда и визитками обменяемся. Не можем же мы снова потерять друг друга из виду на несколько лет!

Уля заняла место у иллюминатора, пристегнула ремень безопасности и раскрыла журнал, который торчал из кармашка переднего кресла.

– Простите, вы Ульяна Асеева?

Молоденькая стюардесса улыбалась, дер­жась за спинку соседнего кресла и низко склонившись над сидящим в нем мужичком.

– Да, это я, – слишком поспешно ответила Уля и подумала: «Она меня узнала по фоткам в «Бытии» и сейчас попросит автограф».

– Вас приглашают в бизнес-класс. Ваша подруга успела перерегистрировать ваш билет и сделала доплату. Если можно, поторопитесь – скоро мы будем взлетать.

Уле бы радоваться, что полетит с комфортом, а ей будто лягушку за пазуху забросили. С кислой физиономией взяла сумочку, вытащила из-под сиденья пакет с косметичкой, духами и прочими мелочами, которые не захотела сдавать в багаж, и поплелась за стюардессой.

Семейство бывшей одноклассницы встретило ее радостными возгласами. Один из мальчишек тут же забрался Уле на колени и испачкал измазанными в шоколадке руками кофту. Уля решительно ссадила нахаленка на пол, а сама демонстративно принялась тереть салфеткой пятно. Но Наташка с Андреем урона, нанесенного Улиному наряду шебутным отпрыском, будто и не заметили: хохотали, предлагали Асеевой попробовать классное испанское вино, приобретенное в дьюти-фри, пытались усадить сыновей в кресла и при этом то и дело бросали друг на друга полные любви и нежности взгляды. «Будто молодожены!» – фыркнула про себя Уля и уже через полчаса после пытки возгласами: «А помнишь?» – и вопросами: «А такой где сейчас, не знаешь?» – заявила, что у нее болит голова и она хотела бы уснуть. «Ну, конечно, спи», – не сумев скрыть разочарования, согласилась Наташка. Асеева, конечно, не заснула, но глаза открыла только тогда, когда оба салона зааплодировали благополучно посадившему лайнер пилоту.

Номера домашнего и мобильного телефонов все же пришлось школьной «подруге» продиктовать. А бывшая одноклассница сунула Уле две визитки – свою и мужа, на оборотных сторонах которых написала домашний телефон.

– Может, тебя подвезти? – вдруг забеспокоилась Гордеева, когда они прощались. – У нас тут машина на стоянке. Ты где живешь? М-м-м, далековато, и мальчишкам спать пора, но ничего, давай ты у нас переночуешь, а Андрей тебя завтра с утра домой отвезет.

Уля отказалась, небрежно заметив, что ее должен встречать личный водитель. Она действительно еще из Антальи позвонила Юрику, но этот урод где-то задерживался.

Пикник

Юрик доставил пассажирку домой за четверть часа до полуночи. Так что, когда Уля переступила порог своей квартиры, была еще пятница. На работу ей нужно было только в понедельник. В субботу она спала до полудня, а остаток дня слонялась по квартире. Никого не хотелось видеть, даже Лильку. Она вдруг с тоской подумала об Андрее, своем несостоявшемся муже. Наверное, на воспоминания о нем Улю натолкнула встреча с Наташкой и то, что супруга бывшей одноклассницы тоже зовут Андреем. Сев за кухонный стол, она неожиданно для самой себя горько разрыдалась. И плакала до тех пор, пока не закончились слезы.

В воскресенье с утра Уля позвонила Юрику и в первый раз за все время знакомства осведомилась:

– Ты сегодня не занят? Может, съездим куда-нибудь на природу? Ты ж хорошо Подмосковье знаешь. Только давай куда-нибудь подальше, где людей нет. Разведем костер, сосисок пожарим.

– Класс! – с готовностью согласился Юрик. – Только зачем сосиски-то? Я сейчас в супермаркет заеду и ведерко замаринованного шашлыка возьму, потом на рынок заскочу: помидорчиков-огурчиков прикуплю, хлеба свежего. И через часик уже у тебя!

– Тогда и бутылку вина возьми какого-нибудь, только не нашего. Лучше испанского. Я тебе деньги отдам.

– Обидеть хотите, барышня! Я так понимаю, что сегодня я не просто водила, а участник пикника, можно даже сказать, кавалер. А раз так, то я и угощаю!

Место, куда Юрик привез Улю, было поистине сказочное. Высоченные сосны густыми кронами образовали купол, укрывший полянку с высокой травой от лучей августовского солнца. А в траве нет-нет да попадались крошечные, прилепившиеся друг к другу шарики костяники. На языке они лопались, как икринки, и оставляли терпкий кисло-сладкий вкус. Юрик споро собрал извлеченный из багажника мангал, насадил большие куски мяса на шампуры. Когда вкусно запахло жареной бараниной, Уля порезала помидоры, огурцы, сладкий перчик, хлеб. Хлопоча над импровизированным столом, Асеева поймала себя на мысли, что ей все это очень нравится: и принимать участие в приготовлении незамысловатого обеда, и перебрасываться незамысловатыми шутками с этим простым, совсем не пафосным парнем, и кусать половинку помидора, к которой прилипла травинка. Она даже подумала: «И зачем я таскаюсь по этим ресторанам, даже когда этого не требует работа? Нужно каждую субботу выбираться на природу, а не сидеть в продымленных кабаках». Стоило ей подумать о работе, как зазвонил сотовый. Вытащив его из сумочки, Асеева глянула на номер. Незнакомый. Хотела уже кинуть сотик обратно, но потом все же ответила. Звонила Юля, секретарь Габаритова.

– Ульяна, здравствуйте. Алиджан Абдуллаевич велел мне вам дозвониться и передать, что завтра в десять часов общее собрание. Опаздывать ни в коем случае нельзя.

Уля ощутила смутное беспокойство:

– А по какому поводу собрание?

– Я не знаю. Алиджан Абдуллаевич сказал, что все узнаете на месте.

«Что же там опять случилось? – запаниковала Уля. – Неужели Гортензия с Заозерным скандал подняли? Ну так я не виновата, Габаритову честно про то, что не уверена, сказала… Хотя Габаритов себя виноватым никогда не признает… Нет, если бы что-то с Гортензией, Женька Федулов обязательно бы позвонил – предупредил. Фотокоры с «пишущими», конечно, грызутся, но, когда от шефа пендюли намечаются, обязательно друг друга оповещают…»

Как бы то ни было, но настроение испортилось, и куски хорошо прожаренного ароматного мяса из второй партии шашлыка Уля жевала с неохотой, будто какого-нибудь лобстера в китайском ресторане.

На следующее утро Уля приехала в редакцию в половине десятого. В надежде, что до начала собрания выспросит у кого-нибудь, зачем Габаритов собирает коллектив. Но никого на месте еще не было. Ни девчонок-мальчишек из ее отдела, ни Кирсанова, ни Дуговской с Плечистой. Первым появился Барашков. Однако о цели нынешнего «народного вече» Гена ничего не знал.

– Тайна полнейшая, – заверил обозреватель Асееву. – Мы тут головы себе сломали: чего это боссу всеобщую тусу созвать взбрело? Даже верстальщиков и системных администраторов обязал быть. В пятницу вечером приехал откуда-то мрачнее тучи. «Топтушку» сам проводить не стал – Роману поручил. Велел всем его приказ по поводу собрания передать – и уехал. Мы сначала думали, это по поводу Дуговской – она вроде через несколько дней на работу должна выйти. Только не в характере Алиджана за чью-то душевную боль переживать, да так, чтоб весь коллектив собирать и инструкции, как себя вести с попавшим в беду и не оправившимся от травмы товарищем, раздавать…

– Подожди, подожди, – вытаращилась на Барашкова Уля. – Какая беда? Какая травма? У Римки, что ли?

– Так ты ничего не знаешь?! – несказанно удивился Гена. – Ну да, ты ж в отпуске была… Так Кирсанов женился, а Римка то ли снотворного, то ли транквилизаторов наглоталась. Три пачки съела и бутылкой коньяку запила. Врачи еле-еле ее с того света вытащили – еще немного, и почки отказали бы. А ребенка спасти не удалось.

– Какого ребенка? Она что, и Саньку хотела… ну это… с собой? – ужаснулась Уля.

– Ты чего, обалдела?! Римка сына любит как не знаю кто! Да и вообще, у какой матери, если она не шизофреничка, на родное дитя рука поднимется!

– А какой тогда ребенок погиб?

– Так Римка ж беременная была. Мне говорили, но я точно не помню, то ли четырнадцать, то ли двенадцать недель. Вроде девочку должна была родить.

– А когда все случилось-то?

– Ты когда улетела? В позапрошлую субботу? Ну так Кирсанов в этот же день и женился. А Римке в воскресенье, в обед, о своей свадьбе рассказал. Ну а вечером ее уже в Склиф увезли.

– Ничего не понимаю, – растерянно раз­вела руками Уля. – Я ж их незадолго до своего отпуска в кабинете Кирсанова застала. Что-то спросить у Левы хотела, дверь откры­ла – а они там лижутся, как малолетки.

– Да говорю ж тебе, он до последнего свою женитьбу скрывал. Помнишь, его в пятницу уже на работе не было? Не помнишь? Точно тебе говорю, не было. Римке он сказал, что в Подмосковье к другу едет, у того какие-то проблемы. Договорились встретиться в воскресенье. В субботу Римка, как всегда, с сыном весь день провела: в цирк ходили, еще куда-то. Веселились, в общем. А в воскресенье Римка на съемную квартиру приезжает, а там Кирсанов с обручальным кольцом на пальце и с сумкой, в которую вещи собрал, сидит. Прости, говорит, что вот так, по-подлому, все получилось, что о свадьбе заранее не предупредил, только я, дескать, боялся, что ты плакать начнешь, умолять не губить себя и меня, не предавать любовь, и я не выдержу, слабину дам.

– А на ком он женился? – спросила пребывавшая по-прежнему в шоке Уля.

– На дочке какого-то министра или зам­министра. Так что теперь он гусь и нам, роющимся в грязи пятачками, не товарищ.

– А он сам-то в редакции после этого появлялся?

– Как же! Хорошо еще мозгов хватило дождаться, когда Римка немного оклемалась. Три дня назад, в пятницу, заявился как ни в чем не бывало, стол накрыл, ходил по кабинетам, всех выпить-закусить приглашал: мол, ухожу от вас, отвальную устраиваю, а заодно и конец холостяцкой жизни отмечаю. Только праздничка не получилось. Половина народу, как я, вообще к столу не вышли, а половина – по бокалу вина лупанули, поздравления буркнули, бутерброд в руку – и к компьютерам.

– Римка все еще в больнице?

– В пятницу выписали. Но на работу через неделю, не раньше, выйдет. Если вообще выйдет. Да ты лучше у Плечистой или у Беловой спроси, они к Дуговской и в больницу чуть не каждый день бегали, и из Склифа домой забирали, и сейчас с ней постоянно перезваниваются…

– Хорошо, что врачи вовремя успели. А кто «скорую» вызвал? Кирсанов?

– Как же! Дианка с Алькой и вызвали. Когда Римка в воскресенье материалы отдела править не пришла, стали ей названивать. Ни телефон на съемной квартире, ни сотовый не отвечают. Мамашка ее говорит: еще утром уехала. Роман Леве позвонил. Кирсанов сказал, что у них серьезный разговор случился, что Римка сейчас, наверное, в депрессии и хорошо бы, чтоб к ней сейчас кто-то поехал. Девчонки через Рому его попросили, чтоб ключ к дому подвез – вдруг она не откроет, – но Кирсанов посоветовал в случае чего к соседке на третьем этаже зайти: ей хозяйка квартиры запасной оставила. Алька с Дианкой в дверь звонили-звонили, а потом за ключом побежали. Открыли, а она уже без сознания.

– Он хоть в больнице ее навещал?

– Нет, конечно. О, вспомнил, почему он девчонкам ключи везти отказался. Кирсанов уже в аэропорту был, когда они ему позвонили. В свадебное путешествие улетал. Но из Испании Габаритову несколько раз звонил – справлялся, как Римка себя чувствует.

– Справлялся он… – пробурчала Уля, презрительно дернув уголком губ.

– Ну ни фига себе! – засуетился, взглянув на часы, Гена. – Через две минуты собрание начнется, а мы тут с тобой лясы точим. По­мчались!

Детектор

За тем, как собирается в его кабинете народ: рассаживается на имеющихся стульях, тащит за собой недостающие, просит потесниться, – Габаритов наблюдал молча. Без его привычных: «Ну что вы, как бараны, у двери столпились? Проходите ближе!», «Кто самый наглый, может сесть в мое кресло», «Чего время тянете – все равно каждый свое получит!». Смотрел на всех исподлобья. Дождавшись, когда все расселись, уперся костяшками пальцев в край стола и объявил собрание коллектива открытым:

– В повестке у нас сегодня один вопрос: «Кто распространяет о газете грязные сплетни?» Я понимаю, сами они вряд ли признаются. – Габаритов сделал театральную паузу и следующую фразу проорал так, что те, кто сидел рядом, отшатнулись, а остальные вздрогнули: – Потому что трусы!..

В последовавшей за этим тишине было слышно, как в приемной булькает чайник.

– …и неблагодарные твари, – уже тише продолжил Габаритов. – Они клевещут на редакцию, в которой работают! И на меня, который их кормит! Они говорят, что здесь фашистский режим, что Габаритов параноик и что нормальный человек в «Бытии» существовать не может.

– Так это, наверное, те, кто ушел или кого выгнали, говорят! – осмелился подать голос один из верстальщиков.

– И эти иуды, конечно, тоже свою лепту вносят. Но такие паскуды остаются и среди нас! Но я вас уверяю: они будут выведены на чистую воду и пожалеют, что родились на свет. Барашков, ты что-то хочешь сказать?

– Да ничего особенного, – отозвался Ге­на. – Только то, что репутация у нашей конторы и впрямь не ахти, потому и люди не идут, несмотря на высокие зарплаты.

При слове «контора» Алиджан Абдуллаевич дернулся, но делать Барашкову замечание не стал. Строгим взглядом окинул пришипившихся сотрудников и сказал:

– Завтра в редакцию доставят полиграф, или, как его еще называют, детектор лжи. По закону мы не имеем права заставить человека пройти на нем проверку. Поэтому сейчас каждый напишет заявление о том, что он делает это добровольно. Образец после собрания раздаст по отделам юрист. По поводу тех, кто откажется писать согласие и проходить проверку, мы сделаем соответствующие выводы. Теперь я вас слушаю. Есть вопросы?

– Ага, есть! – весело выкрикнул откуда-то из задних рядов безбашенный сисадмин Виталик. – А вопросы на детекторе какие будут задавать? Если станут про баб спрашивать, сразу предупреждаю: я всех не помню, поэтому могу дать нехороший результат.

Народ заерзал на стульях, оглядываясь на Виталика, зашушукался, захихикал.

– Молчать! – приказал Габаритов. – Я запрещаю превращать ответственное дело в балаган!

– Нет, ну интересно же! – не унимался Виталик. – Назовите хоть пару вопросов.

– Зачем? – обернувшись назад, грозно спросил у сисадмина Кососаженный. – Чтоб ты успел подготовиться и сумел выдать вранье за правду?

– Это как раз невозможно, – со знанием дела возразил верному Ивану Алиджан Абдуллаевич. – Как мне объяснили, принцип действия аппарата такой, что он фиксирует … Сейчас, где-то у меня тут есть документ. Вот… «фиксирует психофизические реакции испытуемого, возникающие при ответах на вопросы специалиста». Реакции эти центральной нервной системой, то есть сознанием, не контролируются, так что обмануть полиграф невозможно. У старых детекторов лжи было только три показателя, – Габаритов опять поднес к глазам листок, – «Дыхание (верхнее и нижнее), кожно-гальваническая реакция и артериальное давление…».

– А кожно-гальваническая – что означает? – полюбопытствовал все тот же Виталик.

– А то, потеешь ты при ответе на вопрос или нет, – ответила искушенная в вопросах медицины Диана Плечистая.

– Так я всегда потею! – доложил коллективу сисадмин.

– Ты дашь мне закончить или нет? – свел к переносице брови Габаритов. – Так вот, я экономить не стал и заказал компьютерный полиграф нового поколения, который показывает 12 параметров, в том числе… так, читаю: «Давление периферических сосудов, голосовые и мимические реакции, тремор…»

– Тремор – это когда руки трясутся, – не дожидаясь очередного вопроса Виталика, дала разъяснение Плечистая.

Но сисадмин все-таки встрял:

– Да мало ли они от чего трястись могут! У меня, например, когда я с вечера свою норму пива хоть на самую малость, на одну-две бутылки переберу, пальцы поутру прямо ходуном ходят.

– Елена Тиграновна, – обратился Габаритов к редакционному юристу, – попросите этого специалиста, который с аппаратом, внести в список обследование на пристрастие к алкоголю и наркотикам.

– Оппа-на! – раздался откуда-то с задних рядов то ли вскрик, то ли вздох.

– В принципе основные задачи, поставленные мной перед полиграфологом, я вам могу сейчас назвать, – решив проявить великодушие, продолжил Габаритов. – Елена Тиграновна, где текст нашей заявки? Спасибо. «Выявление отношения сотрудников к конкурирующим структурам». Для особо тупых поясняю: кто сливает в «Истину» и «Авангард» информацию, кто вообще туда звонит и общается с врагами на тусовках и всяких происшествиях. И второе: «Определение скрытых деструктивных намерений сотрудников в отношении компании и ее руководства». Здесь все ясно. Полиграф должен выявить не только тех, кто поносит последними словами родную редакцию и ее руководителя на стороне, но и тех, кто держит такое при себе, в мыслях.

И опять перед глазами Ули встала Пепита, а в ушах прозвучали ее слова: «Оруэлл написал про некую страну, где все основано на страхе, где преступлением является даже не протест – это давно искоренено, а сама мысль о непослушании Вождю».

Занятая своими мыслями, Уля пропустила начало тирады босса. Застала только конец:

– …не понятна ваша реакция.

«Надо вызваться идти на этот полиграф первой», – решила Уля, но ее опередил Кососаженный:

– Я с тобой, Алиджан, полностью согласен. Этот полиграф – очень полезная вещь. Я готов вот прямо сейчас пройти на нем обследование.

– Я тоже готова, – фыркнула Уля. – Мне скрывать нечего.

После собрания, плавно перетекшего в «летучку», а потом в планерку, Асеева тормознулась в кабинете босса, чтобы отдать ему маленький презент – бутылку гаванского рома, купленного в дьюти-фри. Сам Габаритов почти не пил, но любил угощать высоких гостей коктейлями собственного приготовления, а в качестве обязательного ингредиента использовал светлый ром.

– Ты про Дуговскую-то знаешь? – спросил шеф, пряча подарок на антресоли одежного шкафа.

Уля кивнула.

– Жалко, конечно, бабенку, но только она сама виновата. Неужели не понимала, что на ней он никогда не женится, что ему птица другого полета нужна?

– Алиджан Абдуллаевич, а вы про свадьбу знали? – решилась задать вопрос Асеева.

– Конечно, – самодовольно улыбнулся Габаритов. – У Левы от меня секретов нет. Знаю, знаю, что хочешь спросить, – с досадой поморщился Алиджан Абдуллаевич. – Говорил ли я ему, что надо Дуговскую своевременно преду­предить, подготовить. Говорил. Предупреждал, что баба она хоть и крепкая, самостоятельная и на истеричку не похожа, тем не менее всякое выкинуть может. Ну а он мне: вот потому заранее ей говорить и не хочу, а то ворвется в загс, устроит там погром, а у нас гости из самых верхов. Я, конечно, тоже на торжестве был, через два человека от жениха сидел. Ну, скажу я тебе, свадьба была! И подарки, и стол, а за столом – почти одни вип-персоны!

– Невеста, говорят, дочка замминистра.

– Да можно считать, что уже не зам, а министра, – подняв вверх указательный палец, значительно изрек Габаритов. – Кстати, той самой «мохнатой лапы», про которую, помнишь, еще когда Лева только в редакцию пришел, я тебе рассказывал? Вспомнил-таки про него САМ, и не просто вспомнил, а новую должность, с повышением предложил.

– Выходит, все это за несколько дней решилось: и назначение, и свадьба? – засомневалась Уля.

– Скажешь тоже! – снисходительно рассмеялся Габаритов. – Все еще в июне известно было. И про грядущее повышение нынешнего Левиного тестя, и про дату бракосочетания.

– Так как же Леве удавалось от Римки девицу эту скрывать, а от девицы – Римку?

– Так она из Лондона только за три дня до свадьбы вернулась. У них с Кирсановым шуры-муры два года назад были, а когда папаша ее в дерьмо вляпался – в какое, тебе знать незачем, он дочку сразу в Англию жить и учиться отправил. Чтоб, значит, если чего серьезное против него начнется, единственный ребенок в безопасности был. Кирсанов говорил, влюблена она в него была, как кошка, рыдала, уезжать отказывалась. Папаша и Леву стал уговаривать, чтоб вместе с ней за бугор махнул. Обещал помочь устроиться в тамошнее бюро одного из центральных телеканалов. А дескать, не найдем тебе достойную работу, и так с Алинкой проживете – денег хватит. Но Кирсанов отказался. Папаше сказал, что не будет чувствовать себя мужиком, если семью содержать не сможет, но сам, конечно, по другой причине не поехал…

– По какой? – уточнила Уля.

– По такой, что фундамент для будущего взлета надо на Родине строить. Ну поподвизался бы он каким-нибудь зарубежным корреспондентишкой, да еще в эфире, засветив физиономию, чего не надо бы ляпнул – и прощай, карьера! А поскольку Лева мужик умный и понятия у него правильные, то отсиделся, не высовываясь, сколько надо – и теперь весь в шоколаде. На следующей неделе в администрации президента работать начинает. Хотел месяца полтора погулять-отдохнуть, но ему сказали: из свадебного путешествия вернешься, несколько дней в новой квартире пообустраиваешься – и приступай к обязанностям.

– А про Римкину беременность он знал?

– Знал – не знал, какая разница? Все эти залеты – ваши бабские проблемы. Да скорее всего и не залет это был, а она его ребенком к себе хотела привязать, жениться заставить. Если так, то сто раз дура! Для мужика настоящего, того, который хочет в жизни чего-то добиться, что главное? Дело! Карьера! И ради этого он всякими там любовями-морковями, глазом не моргнув, пожертвует. Вот увидишь, Асеева, наш Лева еще всей страной порулит. Не в качестве президента, так премьера или, на худой конец, вице-премьера. Эх, мне бы такие перспективы! Как ты думаешь, Асеева, справился бы я с управлением государством?

– Наверное, справились бы, Алиджан Абдуллаевич.

– «Наверное», – передразнил босс редакторшу. – Еще как справился бы! Такую дисциплину снизу доверху наладил, такой бы порядок навел! Но, сама понимаешь, национальность! В России, как ты когда-то выразилась, – Габаритов жестко и коротко взглянул на собеседницу, – «черножопых» не любят… Ну все, Асеева, иди работай, а то расспрашиваешь тут, и у себя и у меня время воруешь.

У себя в кабинете на столе Уля нашла образец заявления о добровольном обследовании на полиграфе. Внизу, под текстом, редакционным юристом была сделана приписка: «Писать только от руки! На компьютере не набирать!» Асеева быстро перекатала образец на стандартный лист и прошлась по отделу, собирая такие же бумажки у подчиненных. В юротделе пять принесенных ею листков легли сверху внушительной стопки – народ спешил засвидетельствовать свою благонадежность и отсутствие страха перед грядущей «проверкой мозгов».

Писать заявление о добровольном обследовании на полиграфе отказались только двое: Надька Полетова (что в общем-то, учитывая ее склонность к бунтарству, было предсказуемо) и, как ни странно, сисадмин Виталик. «Безбашенный» заявил, что у него и так с мозгами не все в порядке, а с этими датчиками он, чего доброго, вообще идиотом станет. И сколько ни убеждал его полиграфолог, что обследование абсолютно безвредно для здоровья, Виталик стоял на своем: «Я лучше уволюсь». Терять хорошего системного администратора Габаритову было совсем не в дугу, и он махнул на Виталика рукой: «Ладно, его все равно, кроме плат и винчестеров, ничего не интересует; он небось и газету-то, в которой работает, ни разу в руки не взял, потому как печатный текст читать не умеет».

А Надька устроила жуткий скандал. Швыряла вещи и орала, как контуженая (коей, впрочем, и была):

– Я сюда работать устраивалась, а не издевательства и унижения терпеть! Вы люди или кто? Посмотрите на себя: идете на этот полиграф, как овцы на заклание. Да он всех вас овцами и называет! Вы даже не животные, у тех своя воля есть, вы автоматы! Кадры фашистской кинохроники видели, где жертвы гестаповских экспериментов – вчерашние люди! – на карачках ползут и травку жадно щиплют?! Так вы такие же, хоть вам никто половину мозга не удалял! Знаете, какое испытание на лояльность за полиграфом последует? Габаритов насрет посреди приемной огромную кучу, раздаст вам ложки и заставит жрать. И чтоб никто не поморщился! Чтоб глазки закатывали от удовольствия и причмокивали.

Полетову по приказу Габаритова вывели из редакции двое охранников. Под руки. Обернувшись назад, она продолжала кричать:

– Я что, не смогу себе и сыну на хлеб заработать? Смогу! Пусть без масла и икры, но мой ребенок не будет стыдиться своей матери и сам не вырастет рабом!

А проверка на полиграфе прошла успешно. По результатам обследования из редакции Габаритов вышвырнул только троих: корреспондента отдела спорта Васю Батюшкова, «звонаря» (одну из тех, кто целыми днями сидит на телефоне и обзванивает агентов на предмет информации для маленьких заметок) тихую Олю Никушину и фотокора Женю Федулова. Приволакивая левую ногу (давала о себе знать полученная в Сочи травма), он ходил по кабинетам и клялся, что никогда и в мыслях не держал ничего дурного про Алиджана Абдуллаевича. Но все опускали глаза. Заступаться за человека, у которого подскочило давление и выступил пот во время ответа на вопрос, нравится ли ему руководство корпорации, никто не хотел.

Обследование длилось несколько дней, и, когда наконец полиграфолог, собрав в кейс аппаратуру и вежливо попрощавшись, покинул стены редакции, оставшийся в наличии состав вздохнул с облегчением. А Габаритов пообещал, что для тех, кто прошел проверку на лояльность, устроит праздник. Арендует на целый день теплоход, который отвезет сотрудников «Бытия» в бухту Радости, где будут пожарены шашлыки и устроены всевозможные конкурсы и викторины с дорогими призами.

Путешествие по Москве-реке назначили на субботу, а накануне вечером в редакцию позвонила известная писательница Мария Додонцева. Трубку взяла Юля. Выслушав авторшу бестселлеров, она обратилась к стоящему неподалеку от ее стола Габаритову:

– Это Додонцева звонит, та самая. Хочет поговорить с автором заметки про щенка, которого у нее купила Анна Фристи.

– Ругается? – нахмурился Габаритов.

– Нет, смеется.

– Ну тогда я сам поговорю.

Алиджан Абдуллаевич любил пообщаться с такими же, как он, великими и известными, но только когда те не обвиняли газету во вранье и не грозились подать в суд.

Однако к окончанию разговора (впрочем, говорила одна Додонцева, а Габаритов только изредка мычал) босс стал похож на грозовую тучу. Пробормотав: «Мне тоже. До свиданья» – и положив трубку, босс рыкнул:

– Асеева!

Уля примчалась на зов, как верная Сивка-бурка, и встала перед Габаритовым, как лист перед травой.

– Кто писал заметку про собак Додонцевой и Фристи?

– Я уже не помню, Алиджан Абдуллаевич, это давно было… Кажется, Ярик… Или Стасик.

– Вот выясни – и башкой об стенку! Еще я от всяких додонцевых не выслушивал! Писательница только что приехала из отпуска и стала просматривать номера «Бытия» – оказывается, она у нас некоторые сюжеты берет (тут в голосе босса прозвучали гордые нотки). И увидела заметку про то, что Анна Фристи приобрела себе щенка-«девочку» от додонцевской собаки. А у писательницы ее шарпеиха только однажды и окутилась. Четыре года назад. И «мальчиком». Щенка она подарила своим знакомым. Додонцева решила, что Фристи купила внучку или правнучку ее шарпеихи, собрала подарки для щенка и позвонила певичке, чтоб напроситься в гости – как-никак, они теперь вроде родственники. А Анна, услышав пересказ «бытийной» заметки и узнав породу додонцевской собаки, зашлась от смеха. Оказалось, она действительно купила себе щенка. Но бобтейла! Ты, Асеева, хотя бы представляешь, какую вы хрень в газету протиснули?

– Я в собаках не разбираюсь… Бывает же, что и разные породы скрещивают или они сами, ну собаки эти, на улице скрещиваются.

– Так открой сейчас Интернет и посмотри, что такое шарпей и что такое бобтейл. Это все равно что тебя с мышом скрестить! Или с кроликом!

– Хорошо, я разберусь, откуда Стасик эту информацию взял.

– Разберись, разберись. Твое счастье, что эта Додонцева – баба нескандальная, на всех углах нас на смех поднимать не будет. А вот насчет Фристи я не уверен – мы ее чуть не в каждом номере лажаем.

Дуэт

Путешествие на прогулочном катере (большом, с кают-компанией внизу и прогулочной палубой наверху), можно сказать, удалось. Народ наелся от пуза шашлыков, пострелял из пневмопистолетов (их предусмотрительно прихватили с собой охранники) по мишеням, кое-кто, несмотря на прохладную погоду, рискнул искупаться. В веселье не принимала участия только Дуговская, которую Алевтине и Дианке с трудом удалось уговорить поехать вместе со всеми – развеяться, подышать свежим воздухом. Едва катер причалил к берегу, Римма взяла свой рюкзачок и, выбрав небольшую полянку метрах в двухстах от общего «караван-сарая», легла там на привезенное из дома покрывало. Сделала вид, что дремлет. Поначалу девчонки то и дело бегали к ней: звали поиграть в бадминтон, в волейбол, потом приглашали к импровизированному столу – она благодарила и отказывалась. В конце концов Габаритов велел отнести ей еду на полянку и больше не приставать: «Не видите, она хочет побыть одна? Ну и оставьте ее в покое!»

Алиджан Абдуллаевич вообще был душка. Травил анекдоты, говорил комплименты женщинам, пытался подпевать штатному гитаристу-вокалисту бухгалтеру Вадику. И даже следил за тем, чтобы рискнувшие побултыхаться в речной воде сотрудники перед водными процедурами не увлекались спиртным. В Москву возвращались вечером. В кают-компании коман­да катера накрыла чайный стол с бутер­бродами, пирожками и пирожными. От обилия выпитого и съеденного Улю слегка замутило, и она поднялась на верхнюю палубу подышать свежим воздухом. Там в одиночестве сидела Дуговская. Уля хотела пройти мимо и приземлиться в противоположном углу, но «врагиня» вдруг предложила:

– Давай сюда. Я с общего стола бутылку винишка утащила. Выпьем?

– А из чего? Не из горла же?

– Почему бы и нет?! Можно подумать, ты всю жизнь только из бокалов муранского стекла хлещешь! Да не кривись, не кривись. У меня пара одноразовых стаканчиков припасена.

Дуговская налила в стаканы рубиновую жидкость и предложила тост:

– За нас, за одиноких баб, которые сами пробиваются по жизни!

Уля хотела что-то возразить или добавить, но подхватила со скамейки стакан и выпила залпом.

– А теперь сразу по второй, – освоилась в роли тамады Дуговская. – За то, чтоб мужики для нас с тобой все же нашлись. Только чтоб настоящие, самостоятельные: при мозгах, при хорошем деле, а главное – чтоб без подлости в душе…

Красивые Римкины губы задрожали, но глаза остались сухими. Ткнув своим стаканчиком в Улину посудину и выпив вино, Дуговская вытерла рот тыльной стороной ладони:

– Я знаю, тебе он тоже нравился. Нравился же?

Уля помотала головой.

– Да не ври! Я ж видела… Иль тебе невмоготу было, что он именно меня выбрал? Если б с Дианкой или с Алькой спал, может, и наплевала бы, а? Ладно, не отвечай, и так все понятно. Давай еще выпьем.

– Слушай, а тебе пить-то можно? – испуганно поинтересовалась Уля. – Для почек вредно, наверное…

– Так мы ж с тобой не денатурат хлещем, а хорошее красное вино. Для крови даже полезно.

Чокнулись, выпили. Помолчали.

– Ты знаешь, – нарушила тишину Римма, – он же еще и благодетелем в моих глазах хотел остаться. Сказал, что квартиру – ну которую мы снимали – до конца года оплатил. Мол, видишь, я и о тебе подумал, чтоб было где новую личную жизнь налаживать. Меня это больше всего… Ну, скажи, как он мог? Знал же, что люблю его, что сына ради него забросила… И он меня тоже любил – точно, любил. Я знаю. Мы, бабы, это чувствуем: когда мужику только для траханья нужны, а когда… Ну все, больше про это не будем.

– А что ребенка ждешь, ты ему сказала?

Римма помотала головой:

– А чего бы это изменило? Все, завязываем про это разговаривать! Лучше давай еще по одной.

В бутылке осталось граммов сто пятьдесят. Разлили поровну.

В голове у Ули, и без того не очень хорошо справлявшейся с координацией движений, зашумело. Но не противно, а сладко так, истомно.

– Дуговская, а чего мы с тобой все время лаемся и грыземся, а? – спросила она, пытаясь заглянуть «врагине» в глаза. По причине качки и теплохода, и ставшего непослушным тела это удалось с трудом.

– А хрен его знает. Мне иногда кажется, – Дуговская перешла на шепот, – что Габаритов нас нарочно стравливает.

– А зачем ему это надо?

– Ну как зачем? Во-первых, так он стимулирует в нас эту… как ее? А! Сос-тя-за-тельность. Чтоб, значит, твой и мой отдел все время старались друг друга обставить. Это ж какая польза для газеты!

– А во-вторых? – заплетающимся языком уточнила Уля.

– А во-вторых, если мы между собой собачимся, значит, не сможем против него, Габаритова, объединиться. Он знаешь, как этого боится!

– Чего? – не поняла Асеева.

– Того, что народу его самодурство надоест и он бунт поднимет.

– А-а-а, – понимающе закивала Уля и попыталась проанализировать сказанное Дуговской. Не получилось. Тогда она предложила: – А давай споем? Что-нибудь душевное, чтоб сердце заплакало, а потом легко стало!

– Давай, – мотнула головой Дуговская. – Предлагаю «Лучинушку». Только я слов почти не знаю.

– Зато я помню, – заверила коллегу Асеева. – У меня ее бабушка часто пела. – И затянула:

То не ветер ветку клонит,

Не дубравушка-а-а-а шумит,

То мое, мое сердечко сто-о-онет,

Как осенний лист дрожи-и-ит…

Дуговская тихо подвывала, но когда солистка дошла до слов:

Знать, сулил, сулил мне рок

С могило-ой обручиться молодцу —

вдруг зажала рот бывшей «врагини» ладонью:

– Нет, давай что-нибудь другое. Веселое, жизне… жизнеутверждающее.

И, гордая тем, что сумела-таки выговорить трудное слово, запела:

Я люблю тебя, жизнь,

Что само по себе и не ново…

Уля с энтузиазмом подхватила.

Они сидели на палубе, обнявшись, и их нестройный дуэт был слышен далеко вокруг. Редкие рыбаки поднимали от поплавков глаза и, увидев двух самозабвенно поющих барышень, улыбались.


home | my bookshelf | | Про людей и звездей |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу