Book: Беглец



Беглец

Эд Макбейн

Беглец

Глава 1

Место, где он оказался, внушало страх. Может быть, именно поэтому, услышав выстрел, он кинулся бежать со всех ног.

Ему и в голову не приходило остановиться и посмотреть, откуда стреляли. Раз стреляют, значит, жди беды. Мигом налетят копы, а в этих краях все, от мала до велика, с детства усвоили одно нехитрое правило: не хочешь неприятностей — уноси вовремя ноги. Тем более когда в дело вмешались легавые.

Он вихрем несся вверх по Вэлли, подальше от многоэтажек, серых, словно свинцовые столы в морге, на задних дворах которых хлопало на ветру развешанное белье, уже слегка задубевшее от первого дыхания зимы. Торопливые шаги гулко громыхали по тротуару, и эхо, тысячекратно отраженное угрюмым осенним небом, уносилось прочь, испуганно забиваясь в мрачные подворотни домов. Промчавшись мимо угловой кондитерской, куда обычно заглядывал Фредди — выпить «капельку» на сон грядущий, он пересек Седьмую авеню и оказался в нижней части города. Тут он наконец решил немного передохнуть. Судя по всему, тот, кто стрелял, остался далеко позади. Перейдя на шаг, он смешался с толпой. Тут было немного теплее. Он перевел дыхание. Все казалось таким мирным: звонкое цоканье высоких каблучков, аромат духов, разноголосый говор и смех вокруг. Он был среди своих, снова стал частью этой толпы. Словно огромный, уютный кокон обернулся вокруг него, разом отгородив и от приближающейся зимы, и от копов, и от выстрела, только что прогремевшего совсем рядом.

Перед ним расстилалась Маркет-Плейс, протянувшаяся со Сто пятнадцатой улицы вниз до самого городского парка. Он был здесь только однажды, еще совсем желторотым шестнадцатилетним парнишкой, и до сих пор помнил атмосферу, царившую в здешних заведениях: мрачные коридоры, насквозь пропитавшиеся запахом дешевых духов и женского тела, тени на потолке и доносившиеся отовсюду стоны, бормотание и шепот — магические заклинания продажной любви. Нельзя сказать, чтобы первый опыт оставил у него неприятные воспоминания, но вокруг было сколько угодно юных красоток, с радостью готовых доставить ему удовольствие, причем бесплатно. К тому же ему было известно немало случаев, когда ребята вроде него, увязавшись за парой хорошеньких ножек где-то на Маркет, вместо поцелуев и объятий получали кастетом по голове где-нибудь в подворотне и оставались валяться в крови в ожидании, пока сердобольный прохожий не вызовет полицию. И все же... все же Маркет-Плейс в его глазах по-прежнему была окутана какой-то таинственной дымкой поистине колдовского очарования. Вот и сейчас, оказавшись на ней, он почти позабыл о выстреле, всего несколько минут назад прогремевшем за его спиной.

В дверях одного из заведений, с видом глубочайшего презрения ко всему происходящему, возникла какая-то девица, прислонилась к косяку, неторопливо закурила сигарету и, вызывающе покачивая бедрами, двинулась вниз по ступенькам. Его взгляд невольно задержался на ней. Короткий, отороченный мехом обезьяны жакет едва прикрывал грудь, гладкий шелк платья, туго облегая плоский живот, слегка поблескивал при каждом ее движении. Он ускорил шаги и невольно вздрогнул, почувствовав, как она едва заметно тронула его за руку. Не было сказано ни слова. Девушка опустила глаза и призывно улыбнулась старой как мир улыбкой. Он молча покачал головой и двинулся дальше, не обратив внимания на то, что вслед ему понеслось хриплое ругательство.

Все так же поспешно он миновал Маркет, поймав себя на том, что невольно пытается представить, что происходит в этих комнатах, за темными окнами и плотно прикрытыми шторами. В сущности, он и так прекрасно это знал. Ни для кого в городе это не было тайной. Но даже зная это, он продолжал мысленно рисовать себе картины одна другой соблазнительнее, находя в этом какое-то странное, почти болезненное удовольствие.

Голден-Эдж выходила на Центральный парк, и он мысленно прикинул, что, миновав Шугар-Хиллз, попадет как раз туда.

Столько раз проходя этой дорогой, он сейчас шел почти не задумываясь и не обращая внимания, куда идет. Он знал, что, родившись в Вэлли, он, скорее всего, проживет тут до самой смерти и тут же и умрет. Если, конечно, ему не улыбнется фортуна. А тогда... будь он проклят, если не купит себе клевую тачку... лучше всего «кэдди» — шикарный кадиллак, огромное, желтое чудище с ослепительно белыми покрышками. А может быть, и с полосатыми, как зебра, сиденьями. Или нет, это будет уж слишком бросаться в глаза. Но насчет цвета он уже решил, да и «белобокие» покрышки порой снились ему во сне. Уж тогда каждая кошечка будет охать и ахать, едва завидев на улице его, Джонни Лейна! Вот это картина... шик, да и только! Он катит по улице, а девчонки гроздьями свисают из окон, и каждая надеется, что именно ее заметит знаменитый Джонни Лейн. А он только помашет им рукой... нет, нет, даже не помашет, а лучше слегка кивнет: дескать, привет, девочки, я не забыл, что родился и вырос в ваших краях, и я вас всех помню и люблю, но вернуться... нет уж, увольте! Слуга покорный! И уж конечно, если он и впрямь зашибет хорошие деньги, то пошлет к чертям свою берлогу на Шугар-Хиллз и заведет себе приличную квартиру... или дом. Наймет прислугу, шведку... или нет, лучше немку. Настоящую немецкую фрау, лучше всего недавно приехавшую в Штаты и еще с трудом понимающую язык. Он мысленно представил ее себе — белокурые волосы, не вытравленные перекисью, а настоящие, от природы, сияющую улыбку, немного глуповатую, эдакую «простите, я не говорю по-английски», но полную такого стремления угодить... даже не стремления, а желания — страстного желания сделать все, что угодно хозяину! И пусть только попробует не угодить! Он живо подыщет себе кого-то еще, а уж от желающих отбою не будет. И Синди... само собой, Синди останется с ним. Она не станет возражать против фрау, она все поймет. Так оно и будет. Конечно, если ему удастся зашибить порядком монет. Или провернуть какое-нибудь прибыльное дельце вроде того, что устроил Барни. Впрочем, надо честно признать, что этому мерзавцу всегда чертовски везло!

Он пересек Сто десятую улицу и вошел в парк, стараясь не оглядываться, потому что с детства знал — нет ничего хуже, чем оглядываться. Нашел пустую скамейку, уселся, подняв воротник пальто, потому что ледяной ветер резал как ножом, и только тогда решился задать себе вопрос, который мучил его последнюю четверть часа: в кого же стреляли? А может, это был вообще случайный выстрел и не стоило так бежать. Но усвоенный с детства урок не прошел даром. Если в деле замешаны копы, беги со всех ног, а уж потом разбирайся, что к чему. Или просто беги, ни о чем не думай, остался в живых — и слава Богу! Интересно, подумал он, а что бы ему было за такие мысли, узнай о них легавые. Невольно усмехнувшись нелепости своего предположения, он поудобнее устроился на скамье.

Он никогда особенно не любил зиму и уж, черт побери, ничуть не радовался той, что наступала на город с каждым днем. К тому же он еще не забыл, как прошлой зимой стоял такой лютый холод, что в доме повымерзли даже тараканы. А уж тараканы, как всем известно, самые неприхотливые на свете твари! Прошлой зимой Молли день-деньской была вынуждена топить плиту, чтобы хоть немного согреться, а у него от запаха газа к вечеру адски трещала голова и першило в горле. Уж кажется, можно было надеяться, что хотя бы в такую стужу этот сукин сын позаботится, чтобы в доме было тепло и чтобы у его жильцов не текло из носа, так нет же! Ему до сих пор было неловко перед Синди за эту гребаную дыру, в которую он ее привел. Он вдруг вспомнил, как она отнекивалась, когда он хотел раздеть ее, а он, идиот, думал, все из-за того, что вот-вот должна была вернуться Молли. Да просто в комнате стоял арктический холод.

Джонни повыше поднял воротник. Если все пойдет так, как сейчас, то в этом году зима выдастся еще холоднее. Ему казалось, он заранее чувствует, как его охватывает леденящая дрожь, от которой все тело покрывается мурашками — точь-в-точь как бывает по утрам, когда, еще теплый, только что из-под одеяла, вдруг нечаянно ступишь на ледяной кафель пола в ванной. Холод пробирал до костей. Проклятье, как же он ненавидел зиму, эти морозы, когда кажется, что сердце превращается в кусок льда! Будь он волшебником, вдруг подумал Джонни Лейн, взмахнул бы своей палочкой, и зимы бы не стало! Но ведь тогда исчезнут и норковые шубки, вдруг сообразил он и довольно хмыкнул. И в самом деле, что же тогда станется со всеми этими дамочками, что вечно задирают нос так, будто родились в этих самых шубках?! Что с ними будет? Да ведь эти куколки, того гляди, замерзнут до смерти, они ж щеголяют в своих шубках даже летом!

Он засмотрелся на громаду многоэтажного дома, горделиво встававшего по другую сторону парка. Насколько ему было известно, квартиры в нем сдавались внаем. И он вдруг поймал себя на том, что пытается представить, каково это — жить в таком доме, засыпать и просыпаться в шикарной квартире, по утрам, выглянув из окна, любоваться свежей зеленью парка, а не чьей-то заспанной физиономией, обладатель которой в пижаме недовольно смотрит на тебя из окна, что напротив.

А обитатели здешних домов, позевывая и потягиваясь по утрам в постели или кутаясь в роскошный халат и шлепая в ванную, небось ворчат: «Господи, как это все надоело! Каждый день одно и то же!» Видел он таких, и не раз. Разодетые в пух и прах, расфранченные, в вечерних туалетах от кутюр, дамы в платьях с бесстыдными вырезами до пупа, мужчины все, как один, с толстыми сигарами и презрительно выпяченной нижней губой — казались пришельцами из другого мира. Они были здесь чужаками, они не принадлежали к его миру, и Джонни презирал их всей душой и все же... и все же смертельно завидовал той ауре вечного праздника, которая неизменно окутывала этих людей.

А они еще называют нас счастливыми, с горечью подумал он.

Он не просидел на скамейке и десяти минут, как из-за угла вынырнула «белоснежка»[1] с двумя копами. Белая крыша патрульной машины слегка поблескивала в слабых лучах ноябрьского солнца, и он вдруг похолодел. В груди, грозя захлестнуть его с головой, волной поднимался прежний страх. Бежать? Но куда? В глубину парка? Бессмысленно, и Джонни прекрасно это понимал. Поэтому он заставил себя остаться на месте и только судорожно перебирал в памяти, что у него в карманах. Слава Богу, с облегчением вздохнул, вспомнив, что выкурил последний косяк еще вчера. Уж эти ублюдки не преминули бы сунуть его в кутузку под любым предлогом, и загремел бы за милую душу, как кое-кто из знакомых ему «котов», у кого случайно обнаружили товар. Усилием воли Джонни заставил себя сидеть на месте, с видом чудака беспечно разглядывая многоквартирный дом напротив выхода из парка и как будто не замечая, что патрульная машина притормозила у обочины и копы окинули его быстрым, внимательным взглядом. Оставалось надеяться, что ему повезет. Но нет — с противным чавканьем хлопнула дверца машины, он услышал стук каблуков по тротуару, шаги приближались, и вот две тени, длинные и узкие в лучах вечернего солнца, упали на скамью возле него.

— Дышим свежим воздухом? — осведомился один из них.

Джонни поднял глаза, стараясь изобразить на лице неподдельное изумление, хотя и понимал, что все пропало. Какое уж тут изумление, когда страх судорогой свел мышцы, превратив лицо в застывшую маску. Джонни чувствовал, как едкий запах исходит из каждой поры его тела, а уж копы чуют страх получше, чем кобели аромат течной суки. Он ослеп и оглох от ужаса, вдруг решив, что напутал и у него осталось еще немного зелья. Потом вспомнил, как выкурил последний косячок, и его немного отпустило.

— Угу, — пробормотал он немного дрожащим голосом. — Душно... вот и вышел подышать.

— А у нас вот труп объявился, — буднично сообщил второй коп.

Джонни растерянно заморгал. В эту минуту он почти ненавидел себя за то, что испугался. Откуда это дурацкое чувство, недоумевал он, ведь он чист как стеклышко?! Но недаром он родился и вырос в этом самом районе, который был плоть от плоти его. Одно присутствие копа нагоняло на него страх. Джонни не знал и не мог знать, как это — ничего не бояться, когда не чувствуешь за собой вины. Чувство это было ему незнакомо. Он бы и рад был смело смотреть им в глаза, но не мог.

— Труп? — тупо переспросил он. — Да что вы?

— А ты небось и знать об этом не знаешь? — спросил первый коп.

— Нет... нет, конечно, не знаю.

— Парня укокошили из самодельной пушки, — продолжал полицейский. — У тебя такая есть?

— Нет, — сказал он.

И почти не покривил душой. Когда-то у него и в самом деле была такая пушка, но это было давно, еще задолго до того, как копы взялись очистить район от многочисленных банд. Джонни мигом почуял тогда, что пахнет жареным. И решил, что с него хватит, закопал пушку вместе с длинным, тяжелым ножом, который на несколько дюймов превышал размеры, разрешенные законом штата. Нет, он не то чтобы остепенился — Джонни с тех пор не раз доводилось участвовать в схватках, происходивших между уличными бандами, но при этом он орудовал исключительно тяжелой бутылкой и булыжником или, взобравшись на крышу, норовил сбросить противнику что-нибудь тяжелое на голову. Но с тех самых пор избегал носить в кармане оружие.

— И никогда не было? — осведомился коп.

— Нет, никогда, — солгал он.

— Ты знаешь парня по имени Луис?

Вдруг он догадался, кого они имеют в виду: Луис по кличке Мексикашка! Джонни нервно облизал губы.

— Я их полным-полно знаю, и все они, как один, Луисы, — пробормотал он.

— Верно, но только одного из них зовут Мексикашка Луис. Ты его знаешь?

— Да, знаю, — кивнул он. — Конечно. Кто ж его не знает?

— Но ты в особенности, верно?

— Почему это я в особенности, интересно знать?

— Может быть, потому, что твое имя — Джонни Лейн.

— Ну и что? — удивился он. — Ну, я Джонни Лейн. И что с того? В чем дело, собственно говоря? Из-за чего шум?

— Может, все дело в том, что Луис чуть было не трахнул твою девчонку две-три недели назад? А может, в том, что вы с Луисом заварили хорошую кашу, правда не здесь, не в Аполло. Мы слышали, что у Луиса получались чертовски хорошие кастеты, да вот только опробовать их он решил на твоей физиономии, а тебе это пришлось не по душе, верно, Джонни? Может, поэтому ты знаешь его лучше других, а, парень?

— А то я один такой, да? У многих парней были стычки с Луисом. А кастеты его всякий здесь знает. Черт разберет, из чего он их делал, наверное, на свалках рылся, но получались они у него что надо. Впрочем, после той заварушки в Аполло Луис старается держаться от меня подальше. И к девушке моей не пристает! Хоть кого здесь спросите, всякий скажет!

— Вот тут ты в самую точку попал, парень, — кивнул первый коп.

— Что? Я не понимаю...

— Луис и впрямь больше ни к кому не пристает... больше не пристанет. Я спросил тебя о самодельной пушке... Именно из такой его и пристрелили.

У Джонни опять пересохли губы, и он нервно провел по ним кончиком языка. Откуда-то издалека, где на противоположном конце парка высился кафедральный собор, донесся унылый перезвон колоколов. Пронзительно сигналя, словно посылая вызов небу, вторил ему какой-то грузовик. На мгновение повисла тишина. Даже ветер, казалось, застыл, боясь нарушить ее, и Джонни готов был поклясться, что чувствует на губах мерзкую бензиновую гарь, пропитавшую весь этот город. Он застыл, не слыша ничего, кроме пронзительных воплей клаксона. Но вот грузовичок затих, и вновь не было слышно ничего, кроме отдаленного шороха колес по асфальту да еще сумасшедшего стука его собственного сердца.

— Я не стрелял в него, — пересохшими губами прошептал он.

— Знаю, — саркастически кивнул первый коп. — Именно поэтому ты и удрал, как перепуганный насмерть заяц, как только мы появились на горизонте!

— Послушайте, — заговорил он, лихорадочно стараясь воззвать к их здравому смыслу, — я его не убивал. Все верно, мы с ним в последнее время не ладили. Но его многие терпеть не могли, хоть кого угодно спросите, вам всякий скажет! — Лица обоих копов оставались бесстрастными. — Господи, да зачем мне было его убивать?! Будто у меня других забот нет, как только пойти да прихлопнуть Мексикашку Луиса?!

— Да, ты у нас деловой! Прямо-таки ни минуты свободной, — сухо подтвердил второй. — Большие дела проворачиваешь, а, парень?

— Да нет, но... Эй, послушайте, ну сами скажите — за каким чертом мне понадобилось стрелять в этого подонка? Эй, кончайте, ребята, ведь не думаете же вы, что...

И тут он заметил, какой взгляд у первого полицейского. С ужасом покосившись на второго, похолодел: тот смотрел на него точно так же... И Джонни все понял. Что ж, в логике им не откажешь, как-то вяло подумал он. Кто-то пристрелил Мексикашку Луиса. Само собой, он был подонком каких поискать, и в то же время он был жителем их города. Кто-то прикончил этого сукиного сына, стало быть, надо убийцу найти. В их глазах все это, вероятно, выглядело не более странным, чем выписывание штрафа за неправильную парковку. Оставь они это, и какая-нибудь большая шишка непременно поднимет такой шум, что всем чертям станет тошно! Всякое отребье завалит улицы мусором, копаясь в помойках, как это когда-то делал Луис. А потом, того гляди, вообще станут стрелять в открытую! Дохляки станут валяться на мостовой, а им, копам, выходит, собирай! В общем, наступит бедлам, а так не пойдет! Поэтому выход оставался только один, и все трое это знали. Надо арестовать первого попавшегося бедолагу. Вот, к примеру, хотя бы он, Джонни, чем плох? Рыльце в пушку, впрочем, как и у любого в здешних краях. К тому же зол на Луиса из-за того самого дельца с его девушкой.



Да еще та маленькая стычка на Сто двадцать пятой улице, когда чуть было не прикончили его самого! Надо отдать должное Луису — он сделал все, что мог. Ему просто не повезло, бедняге, иначе сейчас был бы мертв Джонни, а не он. Так что, чего ломать голову, когда готовый кандидат в убийцы вот он, под рукой! Все они тут такие, черт возьми, так что бери любого, не ошибешься! И дело с концом!

Такая логика была ему понятна. Он знал правила этой игры, знал еще с тех дней, когда сопливым пацаном таскал грошовые конфеты из лавчонки Джейка Сосковича, что на Ленокс-авеню. Только на этот раз все было куда серьезнее. Речь шла об убийстве, а значит, не стоит и надеяться, что все ограничится взбучкой и серьезным предупреждением на будущее. Люди, как правило, терпеть не могут, когда в городе кого-то убивают. Даже таких ублюдков, как Мексикашка Луис.

Трудно спорить с подобной логикой. Однако Джонни решил не сдаваться.

— Послушайте, — начал он, — я вам верно говорю. Мы все давно уладили между собой, я и Луис. Будь я проклят, если у меня были причины...

— Тогда почему ты сбежал?

— Что?

— Почему ты сбежал?

— Дьявольщина, а вы бы не бросились наутек на моем месте? Я не хочу неприятностей, тем более с полицией. Вы же понимаете...

— Ну, так считай, что ты их получил, парень, — перебил его первый коп.

— Да чего мы тратим время, препираясь с этим чертовым ниггером? — вмешался второй.

И тут все стало окончательно ясно. Их логика, простая и незамысловатая, была понятна Джонни — в памяти всплыли слова «Помни 1935 год»! Тридцать пятый был годом расовых беспорядков. В городе до сих пор не забыли об этом. В те дни копы свирепствовали как никогда и черным лучше было вообще не показываться на улице. И вот теперь на Джонни вдруг будто повеяло атмосферой тех страшных дней. Он понял — спорить с этой логикой бесполезно. У него нет никаких шансов.

Собравшись с духом, он впечатал согнутое колено в живот одного из копов, а потом со страшной силой ударил его по затылку сцепленными в замок руками. Тот явно этого не ожидал. Согнувшись вдвое, он рухнул на дорожку. А его напарник с проклятием схватился за кобуру, где, как было известно Джонни, находился пистолет — так называемый «полицейский специальный». Резко и страшно грохнул в тишине выстрел, но Джонни уже успел молниеносно юркнуть за патрульную машину, ужом протиснулся под решеткой, собираясь пробраться на сиденье рядом с водительским и удрать. Конечно, идея могла показаться дикой, даже сумасшедшей — в конце концов, только безнадежный идиот может рассчитывать смыться на полицейской машине, но что было делать? Неужто лучше сесть на электрический стул за убийство этого ублюдка Луиса? Нет уж, слуга покорный, думал он. А все шло к тому — Джонни это знал.

За спиной прогремел еще один выстрел, потом другой, но к этому времени он почти уже протиснулся за руль. Низко пригнув голову, он почти рухнул на него и с силой вдавил в пол педаль газа. Машина прыгнула вперед, затрещали выстрелы — быстро и совсем не страшно, будто стреляли из игрушечного ружья. Вокруг, словно злые осы, запели пули, с резким щелканьем впиваясь в борта машины.

Джонни вдруг услышал, как первый коп, очухавшись, принялся колотить по тротуару своей дубинкой. Это почему-то было куда страшнее, чем гремевшие над головой выстрелы. Наконец одна из пуль попала-таки в колесо. Машина резко накренилась и завиляла, как пьяная, но Джонни крепко держался за руль. Нога его все так же давила на газ. Послышался страшный скрежет, когда он свернул, — это обод зацепил за асфальт и с визгом высек из него целый сноп искр. Джонни выскочил на дорогу, которая пересекала город из конца в конец. Выстрелы стихли — видимо, полицейский пытался вставить новую обойму. Джонни возликовал — к тому времени, как ему это удастся, он будет уже далеко, а этот идиот может палить сколько хочет — в конце концов, у него ведь не базука! Он вихрем промчался вниз до самой Плезант-авеню, гадая, не включить ли сирену. Теперь он уже не чувствовал страха — осталось лишь приятное волнение от всего пережитого. Он чувствовал себя так, словно шампанское ударило ему в голову. Странное ощущение бесшабашной дерзости переполняло его.

Припарковавшись, он незаметно выскользнул из машины и, крадучись, пробрался на Первую авеню, срезав большой угол. Добравшись до Сто шестнадцатой, Джонни наконец остановился и принялся гадать, что же делать дальше. Куда теперь? Назад, домой? Ни за что! Туда они кинутся в первую очередь. К Синди? Нет, это небезопасно. Они наверняка появятся и там.

На мгновение он замер, прислонившись к углу и внимательно вглядываясь в Третью авеню и раздумывая. Только заметив белую патрульную машину, промчавшуюся по Второй авеню, Джонни наконец решился. Надо было что-то предпринять, притом быстро.

На этот раз он и не думал бежать. Впрочем, делать этого было нельзя. Он шел по улице размеренной походкой человека, который никуда не торопится, лениво разглядывая витрины магазинов и не глядя на дорогу. Миновав большую церковь, Джонни прошел мимо огромного кинотеатра на углу Третьей авеню и продолжал идти, чувствуя себя на редкость неуютно. Со всех сторон его окружали одни белые, которые, казалось, ни на секунду не спускали с него глаз, только и подстерегая момент, когда он бросит взгляд в сторону белой женщины. Наконец Джонни свернул направо, на Лекс, и двинулся вперед, пока не оказался на углу Сто двадцать пятой улицы. Там он остановился и бросил быстрый взгляд в сторону Третьей авеню, затем свернул налево и двинулся в обратном направлении, в сторону Парк-авеню, миновал ее, оставил за собой Мэдисон-авеню и парк Маунт-Морриси, пересек Пятую, с каждым шагом все дальше углубляясь в Гарлем.

Добравшись до Ленокс-авеню, он снова свернул направо. Теперь он шел осторожно, кидая по сторонам настороженные взгляды — ведь это как-никак была его территория, а значит, именно здесь и будут в первую очередь его искать. Джонни замедлил шаги. Он изо всех сил старался казаться обычным прохожим, но глаза, подозрительно обшаривавшие каждый закоулок, выдавали его. Джонни был начеку — в любую минуту из-за угла могла с воем вывернуть полицейская машина. Наверняка копы уже сбились с ног, разыскивая его. Перед зданием синагоги на Сто двадцать седьмой стояла большая толпа, но, сколько он ни вглядывался, полицейских рядом не было. Стало быть, какой-то митинг, с облегчением вздохнул Джонни и двинулся дальше. Он шел и шел, сначала свернув на запад, пока не оказался на Сто тридцать четвертой улице, потом свернул на Сто тридцать пятую и вышел к зданию публичной библиотеки.

Теперь он был уже неподалеку от Вэлли... и по-прежнему не знал, куда идет. Ему казалось, нет такого места, где его не станут искать. Миновав гарлемскую больницу, Джонни вяло подумал, уж не туда ли отправили Луиса, и тут же сам удивился — с какой стати везти мертвеца в больницу?

И тут наконец со всей ясностью понял, что Луис и в самом деле мертв, а копы гонятся за ним по пятам, потому что уверены, что это сделал он, Джонни. А ему приходится бежать, если он хочет спасти свою жизнь.

Свернув на Сто тридцать седьмую улицу, он зашагал в сторону Седьмой авеню.

Глава 2

Сколько он себя помнил, на Седьмой авеню, между Сто тридцать седьмой и Сто тридцать восьмой улицами, располагалась корсетная лавка. Само собой, так ее называли в округе. Это название не имело ничего общего с тем, что красовалось над входом, рядом с огромной витриной, — «Нижнее белье». Но местные упорно именовали ее корсетной лавкой, в которой правила тоже известная всем и каждому Гусси по прозвищу Корсетная Леди.

Джонни незаметно юркнул в лавку. Вся передняя комната была сплошь заставлена безголовыми манекенами в кокетливых бюстгальтерах и поясах для чулок, корсетах и эластичных поясах и... и в чем-то таком, чему он и названия не знал. Много лет назад он работал на Гусси, тогда он был еще совсем зеленым, четырнадцатилетним подростком, — разносил по домам покупки тем толстухам, кому неохота было тащить их с собой. И каждый раз втихомолку хихикал — этим дамочкам, утягивавшим в корсеты свои пышные телеса, скорее подошли бы палатки с «молниями» вместо застежек! Вот и сейчас он услышал знакомое с детства стрекотание швейной машинки где-то в задней комнате. Осторожно выглянув на улицу, Джонни прикрыл дверь, потом раздвинул гардины и исчез за ними.

Гусси недовольно подняла глаза от швейной машинки. Это была высокая женщина слегка за сорок, с большими темно-карими глазами и полными, чувственными губами. В отличие от местных обитателей, она не была темнокожей, скорее бронзовой. Кожа ее имела теплый оттенок густого свежего меда. В Гарлеме поговаривали, что она была родом из Вест-Индии, где ее семейство занимало довольно известное положение. Но Гусси упорно твердила, что негритянкой, дескать, родилась — негритянкой и помрет, и, похоже, ничуть не стеснялась своей темной кожи. Одевалась она со вкусом, носила только собственноручно сшитое нижнее белье, которое подчеркивало ее привлекательность. Вот и сейчас на ней был один из ее знаменитых корсетов, соблазнительно приподнимавший пышную грудь так высоко, что она едва не вываливалась из выреза платья — точь-в-точь как у героини на обложках любовно-исторических романов, которые она обожала.

— Ну и ну, — протянула она, увидев Джонни. — Никак, за тобой кто-то гонится?

— Копы, — быстро ответил Джонни.

Она весело улыбалась, но при этих словах улыбка мгновенно сползла с ее лица, будто Гусси сама испугалась того, чем обернулась ее незамысловатая шутка. Нога, нажимавшая на педаль швейной машинки, остановилась. Стрекотанье стихло. И в комнате сразу же повисла напряженная тишина.

— Копы... Что ты хочешь этим сказать? Почему?..

— Решили, что это я убил Мексикашку Луиса.

— Он мертв? — поразилась Гусси. Но увидев, как он кивнул, невозмутимо пожала плечами. — Так ему и надо. Ничего другого он и не заслуживал.

— Согласен. Только это не моя работа.

— Я этого и не говорила. Какая разница, кто его пришил. Главное, он получил по заслугам. Давно на это напрашивался.

Джонни осторожно раздвинул шторы и выглянул на улицу.

— Я удрал от них, — сообщил он. — Должно быть, они теперь начнут прочесывать весь район. Неохота было снова садиться в кутузку.

— Тебе не следовало этого делать, — рассудительно заметила Гусси. — Это было глупо!

— Да, да, конечно, я не спорю, это было на редкость глупо. Только видела бы ты их взгляды, небось по-другому заговорила!

Гусси подозрительно уставилась на него. В комнате повисла тишина. Так прошло несколько долгих минут.

— И чего ради ты пришел ко мне? — наконец спросила она.

— Надо было так или иначе убраться с улицы. Ты не волнуйся, ладно? Я сейчас уйду. — Он старался говорить как можно спокойнее, но в голосе его, помимо его желания, прозвучала неожиданная горечь.

— Учти — мне не нужны неприятности! — предупредила Гусси. — И я не хочу, чтобы быки[2] совали свой нос в мою лавку!

— Кто ж их хочет, неприятностей-то! — хмыкнул он.

— А я — особенно!

Джонни попытался выдавить улыбку.

— Дьявольщина, да в чем дело? Разве ты им не платишь, причем исправно?

— Не имеет значения, Джонни. Я вовсе не хочу напрашиваться на неприятности!

— Хочешь, я уйду прямо сейчас?

— Я этого не говорила.

— Тогда прекрати ныть.

Теперь на лице Гусси была написана тревога. Она напряженно размышляла, и Джонни не сводил с нее глаз. Дорого бы он сейчас дал за то, чтобы узнать, о чем она думает. В трех футах от нее на стене висел телефон. Взгляд Гусси упал на него, и Джонни похолодел. Может, не стоило ему приходить сюда, с тоской подумал он. Может быть...

— Что ты собираешься делать? — наконец спросила она.

— Не знаю. Черт его разберет... Постараюсь держаться от них подальше, хотя бы первое время. Вот и все.

— А что потом?

— Но кто-то же пришил Луиса! — напомнил он. — Так ведь?

— Они тебя сцапают. — Гусси покачала головой. — Они тебя сцапают, и вот тогда, парень, ты еще пожалеешь, что не остался в этой твоей Джорджии.

— Я не из Джорджии, — обиделся Джонни.

— Вот ты и пожалеешь, что ты не там, а здесь! Какого черта, парень... зачем тебе было удирать?! Господи ты Боже мой, ничего глупее ты придумать не мог?!

— Я не просто удрал, Гусси, — я еще набил морду копу и угнал их машину! Так что, как видишь, мне нечего терять!

— Да, хорошо, нечего сказать! — фыркнула она. — Небось доволен собой, а?

— Угу, — уныло сказал он.

Тут они вдруг вздрогнули: хлопнула входная дверь, и Джонни весь подобрался.

— Кто...

— Заткнись! — прошипела она. — Оставайся здесь. Только ни звука, понял?

Джонни прижался к стене, а Гусси, раздвинув шторы, прошла в переднюю комнату.

— Добрый вечер, Гусси. — Это был незнакомый женский голос.

— Добрый вечер, миссис Уэллс, — невозмутимо ответила Гусси. — Холодновато сегодня, верно?

— М-м-м... — промычала миссис Уэллс. — Может быть... Зашла вот спросить, не готов ли мой корсет?

— Конечно, конечно готов, миссис Уэллс. Только утром закончила. Одну минуточку, подождите, я сейчас его принесу.

Гусси раздвинула портьеры и вернулась в заднюю комнату. Джонни напряженно следил, как она сначала скользнула взглядом по сверткам, рядами уложенным на полках, потом внимательно проверила коробки, выстроившиеся вдоль стола. Выбрав одну из них, Гусси повернулась, украдкой лукаво подмигнула ему и вернулась к клиентке.

— Вот и он, — добродушно объявила она.

— Угу!.. — задумчиво протянула миссис Уэллс, и Джонни живо представил себе эту картину: тучная покупательница, склонив голову, нетерпеливо открывает коробку. — Чудесно, Гусси, просто великолепно! Не возражаете, если я его примерю?

— Ну... — Гусси явно заколебалась. — Знаете, там у меня в задних комнатах холодина страшная! Просто зуб на зуб не попадает! Упаси Бог, никогда себе не прощу, если вы схватите воспаление легких, и все по моей вине! Знаете, примерьте его дома и, если что-то окажется не так, просто принесите мне его обратно, хорошо? Вас это устроит?

— Да, да, конечно. Очень хорошо, — прогудела миссис Уэллс. Потом с запинкой добавила: — Если вы не против, Гусси, я уж лучше заплачу за него потом... после того, как примерю. Ладно?

— Конечно, конечно, в любое время, — немедленно согласилась Гусси. — Будете проходить мимо и заплатите!

— Ох, просто и не знаю теперь, когда это будет, — вздохнула миссис Уэллс. — Теперь страшно нос на улицу высунуть, такие вот дела! Да, Гусси, кстати, вы разве не слышали? Ну, я имею в виду насчет Мексикашки Луиса?

— Нет, — солгала та.

— Его пристрелили! Только что, еще и часу не прошло!

— Боже мой! Нет! — ахнула Гусси.

— Именно! — уверенно заявила миссис Уэллс. — Если хотите знать, что я думаю, милочка, — так ему и надо!

— А кто же его пристрелил? — робко спросила Гусси.

— Джонни Лейн, говорят. Знаете Джонни Лейна?

— Э...

— Ах, ну конечно, как это я забыла, право! Он ведь работал у вас, верно? Да, да, именно он, Джонни Лейн, его и пристрелил... Луиса то есть.

— Подумать только! — ахнула Гусси.

— И поделом ему! Так я и сказала! Зачем нам эти голожопые мексикашки, да еще в Гарлеме! Правда, Гусси? Пусть сидят у себя дома и не смеют к нам и нос совать, я так считаю!

— Ну...

— К тому же, знаете ли, я потеряла на нем кучу денег. На этом подлеце. Между нами, Гусси, держу пари, что этот негодяй был изрядным мошенником. Знаю, знаю, многие у нас говорят, что благодаря Луису заработали кучу денег, но что-то я таких не видела! Так что этот поганец получил свое, и мне лично его ни чуточки не жалко!

— А кстати, полиция уже добралась до Джонни? — поинтересовалась Гусси.

— Понятия не имею, — фыркнула миссис Уэллс. — Когда в дело ввязывается полиция, лучше помалкивать и не совать свой нос в чужие дела, верно? Лично я всегда так делаю! Не то эти ублюдки непременно к чему-нибудь прицепятся — и поминай,, как звали! — Прервав свой монолог, она перевела дыхание и откашлялась. — Впрочем, не знаю... Думаю, им пока что еще не удалось наложить на него лапу. Вы не представляете, что они сделали! Сцапали его девушку, Синтию Мэттьюс. Кстати, а вы с ней знакомы?

— Да, кажется, знакома, — протянула Гусси.

— Да... так вот. Они отправились прямиком к ней домой. Держу пари, эти недоумки решили, что бедняжке что-то известно об этом деле. — Миссис Уэллс глубоко вздохнула. — Да, вот такие дела, Гусси. Ох, заболталась я, а мне пора бежать. Да, Гусси, милочка, так вы уверены, что корсет мне подойдет?

— Будет сидеть, как перчатка, — с жаром пообещала Гусси.

— Да, только вот я заказывала не перчатку, а корсет, — прокудахтала миссис Уэллс и разразилась смехом. Видимо, собственное чувство юмора сразило ее наповал. Даже на улице она все еще продолжала хохотать.

Хлопнула входная дверь, и Джонни немного расслабился. Дрогнули портьеры, и в комнату вошла Гусси.

— Старая сука, — проворчала она. — Держу пари, довольна! А я вот теперь своих денежек долго не увижу!

— Почему это? — тупо спросил Джонни.

— Да потому, что она теперь долго не придет! Станет обходить мою лавку стороной, аж пока этот проклятый корсет не превратится в лохмотья! А к тому времени она вообще сделает вид, что забыла, что осталась мне должна, понял?



— Тогда зачем ты отдала ей его?

— Да все потому, что она чуть ли не зубами вцепилась в эту проклятую штуку — хочу, дескать, примерить, и все тут! И что бы было, интересно знать, если бы она заглянула сюда?

— Ох! — Джонни вздрогнул и утер пот со лба.

— Вот тебе и «ох»!

— Послушай, я сейчас уберусь отсюда, — виновато пробормотал он, — не хочу, чтобы у тебя были...

— Оставайся, пока не стемнеет, — вдруг неожиданно для него великодушно предложила Гусси. — Только сиди здесь, а туда носа не высовывай! А стемнеет, тогда уйдешь.

— Спасибо, — с благодарностью выдохнул он.

— Не за что. Учти: я просто спасаю собственную шкуру. Если копы пронюхают...

— Не надо, — перебил ее Джонни, — ты только все испортишь. А я уж было подумал, что в тебе осталось хоть что-то человеческое!

— Иди к дьяволу! — фыркнула Гусси.

Она снова уселась за машинку и привычно качнула педаль. Та застрекотала, как кузнечик. Джонни принялся наблюдать, как она шьет.

— Интересно, — вдруг сказал он, — для чего они нагрянули к Синди? Да еще забрали ее с собой?

— Пустяки, — отмахнулась Гусси. — Зададут пару вопросов да отпустят, вот и все.

— Но ей же ничего не известно, — возразил он.

— Да не волнуйся ты так, ей-богу! Вот увидишь, через пару часов она будет дома.

— Да я вовсе и не волнуюсь, — возразил он. — Только лучше бы им и в самом деле побыстрее отпустить ее!

— Отпустят, вот увидишь.

— Это убьет Молли, непременно убьет. Ты ведь это знаешь, верно?

— Не убьет, — отмахнулась Гусси. — Ты ведь его не убивал, так? Ну и увидишь — Молли чудесно это переживет!

— Я его не убивал, — повторил Джонни.

— Знаю. Вот и не гони волну.

— Как ты думаешь, они и Молли в это впутают?

— Наверное.

— Господи, какого черта! — взорвался Джонни. — Как меня только угораздило в это вляпаться?! Чего это я вздумал сделать ноги, да еще...

— Тогда почему бы тебе самому не пойти к ним? — рассудительно спросила она.

— Ты шутишь?

— Но если ты его не убивал...

— Говорю же тебе — нет!

— Тогда тебе нечего бояться.

— Да уж, нечего! — Джимми сделал гримасу. — Думаешь, им не все равно, кто на самом деле пришил этого ублюдка? Держу пари, этим гадам лишь бы отрапортовать, что убийца под замком. Тот ли, другой — они и не почешутся!

— Может быть, — философски заметила Гусси. — А теперь помолчи, будь добр. Не то я опоздаю с заказом.

Он следил, как на другой стороне улицы одна за другой загораются витрины магазинов, как слабый желтый свет уличных фонарей пытается побороть сумрачную осеннюю мглу. Часы на стене в передней показывали десять минут шестого. Теперь вся улица уже сверкала огнями. Уличные фонари, словно часовые, отгородили залитый уютным светом теплый уголок корсетной лавки от остального мира, где было темно и пронзительно завывал ледяной ветер.

— Тебе пора двигаться, — прервала молчание Гусси. — Странно, что они все еще не заглянули сюда.

— Я бросил машину на Плезант, — сказал Джонни. — Держу пари, они решили, что я предпочел смешаться с толпой.

— Выходи через задний ход, — посоветовала Гусси. — Проберешься через двор, а потом перелезешь через забор. На улицу не выходи, там сейчас светло как днем. Тебя мигом засекут.

— Ладно, — кивнул он и остановился, кусая губы.

— В чем дело?

— Ни в чем.

— Боишься?

— Немного.

— Деньги есть?

— Немного есть.

Встав из-за машинки, Гусси подошла к стулу, сняла висевшую на нем сумочку и покопалась в ней.

— Вот, — сказала она, достав большой черный бумажник. — Тут немного, но больше у меня нет. Последнее время дела идут неважно.

Она сунула ему деньги, но Джонни заколебался.

— Ты вовсе не обязана...

— Луис как-то раз расколотил мне витрину, — просто сказала она.

— Ну что ж, спасибо, Гусси. Большое спасибо.

Она молча кивнула в ответ. Джонни бесшумно приоткрыл дверь черного хода и сразу окунулся в темноту. Выйдя из дома, он оказался на дорожке, которая огибала его с задней стороны. Миновав несколько мусорных баков, Джонни направился вдоль деревянной изгороди, разделявшей два соседних дома. Какая-то женщина на четвертом этаже с шумом распахнула настежь окно и что-то выбросила наружу. Джонни, весь дрожа, прижался к стене и стоял не шелохнувшись, пока окно снова не захлопнулось. И тогда он бросился бежать. Протянутые над головой бельевые веревки звенели от мороза, обледеневшее белье громко хлопало и шелестело, будто в небе вился сонм подгулявших призраков. Джонни добежал до высокой, увитой зеленью изгороди вокруг дома, подпрыгнул и очутился по другую ее сторону. И снова побежал. Добравшись до дома, который фасадом выходил на Сто тридцать восьмую улицу, Джонни свернул и юркнул в темную аллею. Впереди темнели мусорные баки. Он помнил, что где-то здесь начинается лесенка, которая ведет к боковому выходу. Когда-то в детстве он и целая ватага таких же, как он, сопливых мальчишек мочились между ступеньками такой же вот лесенки, потому что им было недосуг бежать домой в туалет.

Он промчался мимо мусорных баков, и в ноздри ему ударил знакомый резкий запах. Здесь, где нижние ступеньки спускались к самому основанию дома, сейчас царила полная темнота. Джонни поднял голову. Где-то совсем рядом, только руку протянуть, серебристо блеснули перила. Глухо брякнула металлическая цепь, повешенная, чтобы помешать ребятишкам съезжать вниз по перилам или кубарем скатываться по ступенькам, но, как правило, служившая им качелями. Джонни побежал вверх. Темно было, хоть глаз коли. И когда он с размаху врезался в чье-то тело, чуть было не умер со страху.

Он услышал глухой шум — что-то тяжелое рухнуло вниз и шумно скатилось по ступенькам, туда, где вырисовывались смутные силуэты мусорных баков. Джонни непроизвольно сжал кулаки и испуганно замер, прислушиваясь в темноте к чьему-то тяжелому и хриплому дыханию. Ему почему-то казалось, что это был пьяный или обкурившийся до полного обалдения придурок. Еще мальчишкой он как-то вот так же налетел на одного — тот нагнулся в поисках пустой бутылки, а Джонни и не заметил. Ох и бежал же он тогда! Как будто сам дьявол хватал его за пятки! А этот идиот махал кулаками и проклинал его на чем свет стоит.

— Сукин ты сын! — прохрипел неизвестный.

Джонни по-прежнему не мог различить его лица. Он слышал только его тяжелое, с присвистом дыхание, да в темноте, в слабом свете от окон, падавшем на ступеньки лестницы, смутно обрисовывался чей-то силуэт.

— Куда же он подевался, черт возьми? — пробормотал мужчина.

— Кто? — Джонни с удивлением услышал собственный голос.

— Сукин ты сын, — с досадой повторил мужчина. Отпихнув Джонни, он грузно опустился на четвереньки и принялся ползать в темноте возле мусорных баков.

Какое-то время Джонни тупо наблюдал за ним, и вдруг словно молния сверкнула у него в голове — что же он стоит?! Теряет драгоценное время из-за какого-то придурка! Он уже занес; было ногу, собираясь бежать дальше, как вдруг почувствовал за спиной какое-то движение, и тут же чьи-то железные пальцы сомкнулись у него на запястье.

— Секундочку, сынок, — прохрипел мужчина. — Если тебя угораздило расколотить этот проклятый шприц, то ты мне за это заплатишь!

Он с силой дернул Джонни за руку, и тот с размаху грохнулся на колени, стукнувшись ими о ступеньку.

— Ну-ка, давай пошарь вокруг, парень! — скомандовал мужчина. — Клянусь, мы с места не двинемся, пока не увидим, что ты натворил.

— Послушай, Мак...

— И не смей называть меня Мак, ты, поганец! Попридержи язык и не вздумай раскрыть рот, пока я не разыщу этот проклятый шприц! Думаешь, они на деревьях растут, что ли? Этот мне пришлось слямзить у доктора из чемоданчика!

Джонни с трудом встал на ноги и как сомнамбула двинулся снова к лестнице, но мужчина одним толчком отшвырнул его к стене. Он был чудовищно силен: ручищи словно ветви дуба, и голова как пушечное ядро. Глаза незнакомца сверкали в темноте, и Джонни вдруг показалось, что перед ним опасный хищник.

— Сказал, стой, где стоишь! — угрожающе прошипел он.

Он втащил Джонни обратно в темную аллею, так что тому, чтобы добежать до лестницы, пришлось бы сбить его с ног. Вдруг на земле что-то слабо блеснуло, мужчина нагнулся и пошарил рукой возле мусорного бака.

— Все-таки тебе это удалось, сукин ты сын, — проворчал он. — Расколошматил-таки мою маленькую игрушку!

Джонни увидел блеснувшие осколки шприца на ладони незнакомца, огромной, словно лопата. И в ту же секунду тот сжал пальцы, словно в руке его был нож. Раздался слабый хруст.

— Нечего было слоняться тут, в темноте, — заикаясь, пробормотал Джонни. — Я вас не видел. Я...

— Сколько у тебя при себе? — услышал он в ответ.

— Ничего, — быстро соврал Джонни. У него была десятка, которую перед уходом сунула ему Гусси, да еще парочка долларов своих. Но будь он проклят, если за здорово живешь отдаст их этому проклятому отморозку с покалеченной психикой.

— А если посмотреть? — вкрадчиво прохрипел незнакомец, вытянув вперед лапищу, в которой зловеще поблескивали обломки шприца.

Джонни молниеносно выбросил вперед правую руку. Удар кулака пришелся прямо в грудь. Мужчина резко откинулся назад и занес для удара руку. Слабый свет, фонаря выхватил из темноты осколок шприца, превратив его в сверкающий кинжал, молнией рассекший воздух, когда мужчина нанес удар. Джонни почувствовал, как что-то острое рассекло воздух и оцарапало ему запястье. Он задергался, пытаясь высвободиться, но мужчина снова взмахнул рукой. Острый осколок прорезал пальто, а вслед за ним и тонкий рукав кителя, того самого, который Джонни достался в подарок от брата. Тот вернулся в нем с войны. Осколок рассек руку где-то возле локтя. Джонни с проклятием отпихнул озверевшего наркомана и, отскочив в сторону, что было сил ударил левой рукой, целя тому в лицо.

Он почувствовал, как костяшки пальцев врезались в переносицу, услышал хруст сломанной кости; внезапно мужчина откинулся назад, упал и с грохотом распростерся на земле. Ладонь его раскрылась, и осколки со звоном запрыгали по земле. Мужчина дернулся, но было уже слишком поздно. Джонни наклонился над ним. Тот раскрыл глаза и что-то прорычал. И тогда Джонни с силой ударил его каблуком в висок. Он был так зол, что охотно придушил бы его собственными руками.

Рука болела, и кровь уже просочилась через рукав кителя, промочив заодно и пальто. Джонни осторожно пощупал руку и почувствовал, какая она горячая. Вдруг ему стало страшно. К тому же рука стала неметь.

Он стоял на нижней ступеньке лестницы и боролся с желанием тут же на месте разделаться с этим паршивым наркоманом. Он и в самом деле готов был его убить. Джонни не испытывал такой ярости даже в тот проклятый день, когда они с Луисом устроили драку неподалеку от Аполло. Одно дело — уносить ноги, когда за тобой гонятся по пятам, если ты полон сил, и совсем другое — делать это, когда рука у тебя, можно сказать, располосована до мяса. И кого же он должен за это благодарить? Какого-то паршивого наркомана!

Он снова с размаху двинул того каблуком и злорадно хмыкнул, когда услышал треск ломающейся кости.

И что же теперь? — подумал Джонни. Разве можно показаться на улице, когда кровища из тебя хлещет, как из зарезанной свиньи?

Глава 3

Звякнул колокольчик, висевший над входом в аптеку. В теплой, какой-то по-особому стерильной тишине звук этот показался особенно пронзительным и звонким.

Френки Паркер с приветливой улыбкой вынырнул из-за кассы и увидел на пороге Джонни Лейна. Улыбка мгновенно исчезла с его лица, и между бровями залегла тяжелая складка.

— Джонни! — изумленно выдохнул он и тут же опасливо понизил голос. — Джонни, — просипел он, оглядываясь по сторонам, будто боялся, что его услышат.

— Лучше давай поговорим в задних комнатах, — предложил Джонни.

— Послушай, Джонни, да ты с ума сошел? Зачем ты пришел ко мне? Копы...

— Значит, и ты уже в курсе, да? Быстро, однако... — усмехнулся Джонни. — Ладно, не паникуй. Пойдем поговорим. Но только не здесь, хорошо?

— Джонни, тебе вообще не следовало приходить! Что ты задумал, черт возьми? Хочешь втянуть меня в неприятности?!

— Нет, — устало покачал головой Джонни. — Не хочу. Мне хватает и своих.

— Тогда зачем ты пришел?! О Боже, парень, ты соображаешь, что делаешь? Неужто не знаешь, что...

— Мне нужно перевязать руку. И что-нибудь обезболивающее.

— Что... что ты имеешь в виду? Ты хочешь сказать... ты хочешь... — Тут Френки заметил окровавленную руку Джонни и закрыл глаза. По его виду можно было подумать, что он в любую минуту потеряет сознание. Вцепившись двумя руками в прилавок, он тяжело дышал. Наконец Френки решился. — Как... как это случилось? Ты... ты убил кого-нибудь... а, Джонни?

— Успокойся, никого я не убил... пока. Послушай, Френки, возьми себя в руки, хорошо? Мне нужна твоя помощь. Забинтуй мне руку. В конце концов, ты же работаешь в аптеке, черт возьми, и должен знать, как это делается. Неужели я обязан тебя учить?! Посыпь чем-нибудь, помажь, забинтуй — вот и все!

— Но я ведь не доктор, Джимми! — взмолился тот. — Я обычный фармацевт!

— Ну просто забинтовать руку ты можешь, наконец?!

— Джонни...

— Слушай, ублюдок, делай, как тебе говорят, — жестко сказал Джонни, — а будешь блеять, как овца, вместо того чтобы делать свое дело, так я тебе так врежу, что глаза на затылке выскочат! Понял или повторить?

Френки, чуть не плача, уставился на него. Кусая губы, он мучительно гадал про себя, что сказал бы Лефкович, если бы оказался на его, Френки, месте? И вдруг панический страх заставил его похолодеть до самых кончиков пальцев. А что, если откроется дверь и Лефкович собственной персоной появится на пороге?!

— Ладно. Пошли в заднюю комнату, только быстро, — торопливо пробормотал он, нервно облизывая губы. — И не стой на свету, Джонни, Бога ради, прошу тебя! О чем ты думаешь, хотел бы я знать! Дьявольщина, да ведь копы перевернули все вверх дном, разыскивая тебя!

— Так они по-прежнему считают, что это я пришил Луиса?

— А разве не ты?

— Черт тебя побери, ты прекрасно знаешь, что нет!

— Говорю то, что слышал.

Они зашли за прилавок, и Френки провел его в заднее помещение, туда, где в темном углу вдоль длинного деревянного стола вытянулись бесконечные ряды пробирок, колб и мензурок. Джонни сбросил с плеч пальто, перекинув его через спинку стула. Закатав рукав, он внимательно разглядывал сочившийся кровью порез и тут заметил, как Френки вдруг снова позеленел. Под тяжелым взглядом Джонни он, собравшись с духом, зажал в дрожащих пальцах зонд и опасливо дотронулся до раны. На вид она выглядела неважно — глубокий порез с неровными краями, который сильно кровоточил.

— Я... я... — жалобно проблеял Френки, непрерывно облизывая пересохшие губы. На побледневшем лбу его выступила испарина, в глазах застыло затравленное выражение, он беспрерывно моргал, по-видимому сам этого не замечая. — Джонни, ну для чего ты пришел сюда? Зачем тебе вообще нужно было приходить?!

— А куда еще мне было, по-твоему, идти? К доктору?!

— Нет, конечно... но...

— Так куда, скажи? Ради всего святого, Френки, сделай хоть что-нибудь, чтобы остановить кровь! Из меня так и хлещет!

— Я... я... сейчас... о черт! — бормотал Френки, облизывая пересохшие губы. Отыскав упаковку стерилизованных бинтов, он принялся рвать бумажную упаковку. Трясущиеся руки не слушались его.

— Чего ты трясешься, как овечий хвост? — спросил Джонни. — Рука-то ведь моя, верно?

— З-знаю, я просто... Господи, хотел бы я, чтобы ты не приходил, Джонни, — скулил он. Справившись, наконец, с пакетом, он разорвал бумагу и, вытащив бинт, принялся разматывать его. На Джонни он старался не смотреть.

— Но почему, дьявол тебя задери?! Я ведь сказал, что не убивал Луиса!

— Слышал. Только все думают по-другому.

— Стало быть, все ошибаются. Ну давай, не стой столбом, Френки! Забинтуй мне руку, и я испарюсь в ту же минуту. Только ты меня и видел!

— Если это ты его убил, так я стану соучастником только за одно то, что перевязал тебе руку! — жалобно проблеял Френки. — Говорю же, не следовало тебе приходить! Для полного счастья мне только не хватало попасть под суд по обвинению в укрывательстве убийцы или в преступном сообщничестве!

— О черт! Прекрати ныть! — рявкнул Джонни.

Френки взял с полки большую бутыль с перекисью водорода и намочил в ней салфетку. Потом приложил ее к ране и вдруг увидел, как лицо Джонни исказилось от боли и через мгновение стало мертвенно-бледным.

— Тише, тише, — пропыхтел он. — Никак, ты хочешь...

— Надо же продезинфицировать рану, — извиняющимся тоном сказал Френки и потянулся за другой салфеткой. Пот катил с него градом, глаза настороженно сузились. Ему на память пришла вдруг Андрэа — хорошенькая мулатка, с которой он познакомился на танцах в Сити-Колледж. Потом мысли его перенеслись к аптеке: Френки надеялся, что в один прекрасный день она будет принадлежать ему. Руки его двигались будто сами собой, методично обрабатывая рану, а сам он старался делать вид, что не замечает ни стиснутых кулаков Джонни, ни закушенной от боли губы. Френки изо всех сил старался остановить кровь, по-прежнему ярко-красной струйкой стекавшую по руке Джонни, но мысли его были далеко. Он никак не мог выкинуть из головы ужасную мысль, что помогает убийце, которого как раз в эту минуту разыскивают по всему городу. Френки казалось, что он сходит с ума. Пот ручьем катился у него по лицу, воротничок рубашки можно было выжимать, на спине расплылись темные пятна.

— Я... мне нужны еще бинты, — промямлил он.

— Ладно, давай, только поскорее, — буркнул Джонни.

— Они там, в зале, — пробормотал Френки, вновь нервным движением облизывая губы, и провел салфеткой по мокрому лбу. — Я... я держу их там. Я быстро, Джонни. Только возьму бинт и сразу же назад. Слышишь, Джонни?

— Ладно, ладно, иди.

— Только возьму бинт и сразу же назад, ладно, Джонни? — чуть громче сказал он. — Сиди, не двигайся. Только не шевели рукой, хорошо? Не то снова кровь пойдет.

Он бесшумно выскользнул за дверь, а Джонни, проводив его взглядом, снова уставился на рану. Будь он проклят, этот сукин сын, с горечью подумал он. Чтоб ему сдохнуть, да поскорее! Ну да ладно, Френки скоро закончит. Кровь уже почти не шла. Осталось только перебинтовать потуже, и ему, по крайней мере, удастся ходить по городу, не оставляя за собой кровавый след. Откинувшись в кресле, Джонни обвел взглядом стены подсобки, увешанные полочками, на которых рядами выстроились бутылки и баночки с порошками и микстурами.

Ему пришлось прождать не меньше десяти минут. Наконец на пороге, тяжело дыша, появился взмокший от пота Френки.

— Дьявольщина, где тебя носило? — взорвался Джонни.

— Я... там... пришел клиент, — принялся оправдываться Френки.

— Что-то я не слышал, как звонил колокольчик, — недоверчиво прищурился Джонни.

— Нет? Вот странно!

— Ладно, Бог с ним. Принес бинт?

— Да. Вот он. Джонни, послушай, ну зачем ты пришел? Я...

— Слушай, ты опять за свое? Завел волынку, слушать тошно! Займись моей рукой, и расстанемся по-хорошему!

— Не сердись, Джонни. Ну как ты не понимаешь, мне ведь приходится думать и о себе. Разве это так странно?

— Ладно, хватит болтать. Забинтуешь ты мне руку, наконец?

— Ты не сердишься на меня, Джонни, правда? Конечно, ты же все понимаешь. Любой в первую очередь думает о себе. И это вовсе не эгоизм, правда, Джонни? В конце концов, нужно же и о будущем подумать, верно?

— На что это ты намекаешь, Френки?

— Ни на что... просто так.

— Чего же ты тогда так потеешь? Смотреть противно.

— Потею? Кто сказал, что я потею? О чем это ты, дружище?

— Да с тебя просто течет. — Глаза Джонни подозрительно сузились. — Кстати, что это ты провозился так долго, а, парень? — вкрадчиво спросил он.

— Где... где провозился, Джонни?

— А там, в аптеке. И не валяй дурака, Френки. Почему ты так задержался, дьявол тебя задери?

— Ну я же сказал. Пришел клиент и...

— Что еще за клиент?

— Женщина. Леди то есть. Она... она вошла как раз в тот момент, когда я открыл дверь.

— И что она купила, эта леди?

— Что?

Джонни вскочил на ноги.

— Ты слышал, о чем я спросил? Что она купила?

— Э... микстуру от кашля.

— Вот как. А разве тебе не нужно было вернуться? Хотя бы для того, чтобы приготовить ее?

— М-м-м... разве я сказал, микстуру от кашля? Боже, что это со мной? Сам не знаю, что несу. Ты уж прости, старина! Конечно нет. Леди просила порошки... магнезию... она купила...

— Почему не звенел колокольчик, Френки?

— Колокольчик?! Ну что ты, Джонни, конечно, он звенел! Ты просто не обратил внимания, вот и все. Звенел колокольчик, ей-богу, звенел!

— Ты дал знать копам, сукин сын!

В крохотной полутемной комнатушке наступила тишина. В слабом свете лампы видно было, как по лицу Френки струится пот.

— Я угадал, да? — прорычал Джонни.

— Надо же позаботиться о себе, верно? — промямлил тот в ответ.

— Ах ты, мерзавец! — прохрипел Джонни. — Грязный ублюдок...

— А что мне было делать?! Пожертвовать всем ради тебя, так, что ли?

Слабо звякнул колокольчик над входной дверью, и Джонни с трудом приподнялся:

— Это...

— Сюда! — завизжал Френки у него над ухом. — Полиция! На помощь, сюда!

Джонни застыл. Ему показалось, что время остановилось. Руки и ноги стали ватными. Комнату на мгновение затянуло пеленой, а когда она рассеялась, Джонни вдруг увидел перед собой в стене узенькую дверь. Он бросился к ней, потом вдруг вспомнил о пальто и вернулся за ним. За дверью гулко загрохотали шаги, и его опять прошиб холодный пот. Махнув рукой, он устремился к двери. Черт с ним, с пальто. Распахнув дверь, он вывалился наружу. И кинулся бежать со всех ног.

Он ни разу не обернулся. Ему не было дела ни до Френки, ни до того, что ему скажут копы.

Глава 4

Кинотеатр «Гранд» находился на Сто двадцать пятой улице, как раз между Лексингтон и Третьей авеню. Именно сюда и направился Джонни, купил билет на последний ряд и уселся, постаравшись поудобнее устроить нестерпимо нывшую правую руку. Откинувшись влево, он наконец исхитрился кое-как пристроить обмотанное бинтами запястье на колени. Прийти сюда его заставили две причины.

Во-первых, «Гранд» находился в верхней части Гарлема, а Джонни почти не сомневался, что копам даже не придет в голову искать его здесь. Может быть, конечно, стоило бы укрыться в Нижнем Гарлеме, к примеру где-нибудь в районе Таймс-сквер. Но ему не хотелось слишком уж удаляться от знакомых ему мест на тот случай, если из-за раненой руки ему станет совсем плохо.

А во-вторых, он пришел сюда, потому что хотел наконец посидеть где-то и немного подумать. Рука ныла все сильнее и сильнее, не давая забыть о себе ни на минуту. К ночи сильно похолодало, и ему стало совсем плохо. Об этой боли никак не удавалось забыть, и Джонни в который раз шепотом проклял этого ублюдка Френки, из-за трусости которого ему пришлось бежать. К тому же по его милости он остался без пальто.

Он сидел в последнем ряду, бинокль, который ему дали, ненужный, лежал у него на коленях, рядом с забинтованной рукой. Экран был так далеко, что без бинокля Джонни видел лишь какое-то расплывчатое мутное пятно, но ему было все равно. В конце концов, он пришел сюда не для того, чтобы насладиться очередным голливудским шедевром. Он пришел, чтобы хоть немного перевести дух, собраться с мыслями и решить, что делать дальше и как выбраться из этой заварушки, прежде чем станет слишком поздно.

Суетливая мельтешня на экране мешала ему сосредоточиться. Словно в каком-то чудовищном ночном кошмаре, населенном демонами, чьи-то тени мелькали перед его глазами. Звуки и краски сливались в его мозгу в один бесконечный калейдоскоп, фантазия сплеталась с реальностью, и Джонни чувствовал, что вновь и вновь переживает ту страшную минуту, когда острый осколок шприца в руках полубезумного наркомана полоснул его по руке. И в то же время он ловил себя на том, что продолжает лихорадочно гадать, кто же мог прикончить Мексикашку Луиса. Впрочем, он скоро понял, что список тех, кто мог желать ему смерти, получается длиной с милю, а то и побольше. Если уж у Луиса и был какой-то талант, так это умение наживать себе врагов.

Впрочем, и копы тоже это знали. Но решили пойти по пути наименьшего сопротивления — взять за жабры не первого попавшегося, а наиболее удобного — того, с кем Луис повздорил совсем недавно, и у кого, по всей видимости, обида была еще совсем свежа. Но если бы они дали себе труд копнуть хоть чуть-чуть поглубже, то быстро бы выяснилось, что Луис, кроме всего прочего, был, во-первых, самым обыкновенным пушером, во-вторых, держал подпольный тотализатор, в-третьих, время от времени не брезговал сводничеством, а в-четвертых, порой занимался еще и скупкой краденого. Случалось, что он воображал себя великим музыкантом. А уж подлецом он был всегда.

Список получился на редкость внушительный, особенно если учесть, что речь шла всего-навсего о молодом человеке, не перешагнувшем еще и тридцатилетний рубеж. А надо сказать, что в городе было полным-полно наркоманов и толкачей, любителей делать ставки и проституток, оскорбленных девственниц и просто добропорядочных горожан, которые ни о чем так не мечтали, как только взять Луиса за глотку и сжимать, сжимать, пока у него глаза не полезут на лоб и не вывалится наружу его мерзкий язык. Чего там, думал Джонни, да если собрать всех тех, кто был бы счастлив всадить в него пулю, так, пожалуй, и огромный зал кинотеатра окажется маловат... как сейчас, вот в такой дождливый воскресный вечер. Поэтому копы решили облегчить себе работу — взять за жабры первого попавшегося, у кого был мотив, и им на свою беду оказался он, Джонни Лейн.

Наверняка они вышли на него благодаря старику Лефковичу. А жаль. Будь у него хотя бы полчаса, все могло бы сложиться куда лучше. Всего полчаса, и он был бы в состоянии думать. А уж потом начать поиски того самого подонка с самодельной пушкой, который прикончил Луиса. А найти его нужно во что бы то ни стало, и Джонни это понимал. Это была единственная возможность снять с себя обвинение — отыскать стрелявшего и самому сдать его полиции.

Конечно, если сама пушка к этому времени еще не оказалась на дне реки Гарлем.

А парень, который стрелял из нее, на Аляске. Или где-нибудь на Южном полюсе.

— Вы даже не смотрите на экран, — с упреком произнес совсем рядом девичий голос.

Он испуганно вздрогнул и резко обернулся на голос, уже готовый бежать. С первого взгляда ему показалось, что девушка белая, и, только убедившись, что это не так, Джонни немного успокоился. На вид ей было не больше двадцати. На ней был белый свитер, так туго обтягивавший грудь, что едва не лопался по швам. Джонни мог разглядеть это даже в темноте. Она показалась ему довольно хорошенькой, хоть и немного нагловатой, с высокими скулами и пухлыми, чувственными губами, заметными даже в сумраке, который царил в зрительном зале. Губы, подведенные помадой, казались влажными, а белки глаз, когда на них падали отблески света, загадочно блестели.

— Да, — неохотно согласился он.

До этого момента Джонни даже не замечал, что кто-то сидит рядом, и теперь гадал, когда же она вошла. От нее исходил одуряющий аромат дешевых духов, но в этом запахе, навязчиво бившем в нос, и в ее близости было что-то странно волнующее. Джонни тщетно пытался не думать о том, почему ее присутствие настолько волнует его, в конце концов, ему и без того было о чем подумать. Да и пришел он сюда вовсе не для того, чтобы подцепить какую-то нахальную девицу.

— Хорошая у них здесь оптика, — продолжала она, потянувшись за биноклем, по-прежнему лежавшим у него на коленях. При этом рука ее бесцеремонно скользнула у него по бедру. — Можно вообразить, что эта голливудская красотка у тебя прямо под самым носом. А тебе хотелось бы пощупать такую, а?

— Я... Послушайте, я немного занят, — пробормотал он.

— Настолько занят, что неохота смотреть кино?

Он вдруг чуть было не ударился в панику. Может, она уже слышала о нем? Может, ей известно, кто он такой и что копы разыскивают его по всему городу? Во всяком случае, какого дьявола она делает здесь, в Верхнем Гарлеме?!

— Да, — неохотно пробурчал он, — именно так.

— Слишком занят... вот как! Интересно, а для другого ты тоже занят?

Что-то вдруг сверкнуло у него в мозгу. Мгновенная догадка... Он вспомнил и этот навязчивый запах духов... Он впервые почувствовал его на Маркет-Плейс — аромат дешевой косметики. Где-то в самой глубине сознания вдруг закопошилась смутная идея.

— Для другого... а для чего именно?

Девушка глубоко вздохнула, и белый свитер у нее на груди угрожающе натянулся — вот-вот треснет. Джонни затаил дыхание.

— Ну, что-нибудь этакое... поразвлечься немного, убить время! Во всяком случае, приискать что-нибудь более интересное, чем пялиться на экран в такой паршивый вечер!

— А именно? — повторил он.

— Ну... есть тут комнатушка на Лексе. Не «Уолдорф», конечно, но чистые простыни я тебе гарантирую. И бутылочку крепкого, если ты, конечно, в состоянии позволить себе такую роскошь. И пару затяжек. Впрочем, отраву сам можешь выбирать. И цена божеская, без запросов.

— Сколько? — Мысли его неслись галопом. Комната на Лексе, вдалеке от вездесущих копов, от переполненного ниггерами Гарлема, и время... время спокойно подумать, время решить, как выбраться из ловушки, что уже была готова захлопнуться за ним.

— Пятерка, если просто перепихнуться по-быстрому, — ответила она, пожав плечами. — А если на всю ночь, так семь — восемь. Плюс бутылка. Ну что, такая сумма у тебя есть?

— Есть, — кивнул он.

— Вот и славно. Не отказывайся от такого предложения, парень. Это и впрямь недорого. Я девушка щедрая.

— Считай, мы договорились, — ответил он, окончательно решившись.

По ее губам скользнула широкая усмешка.

— Знаю, — насмешливо протянула она. — Ты парень неглупый, сразу заметно! Ну, пошли?

Оба, как по команде, встали и двинулись по проходу между креслами к выходу в задней части кинотеатра.

— Туда! — Джонни махнул рукой. — Постараемся выйти незаметно.

— Стесняешься, что ли? — прищурилась она, вызывающе подбоченившись. — Или как?

Джонни решил сразу расставить все по своим местам.

— Видишь ли, — признался он, — мы тут с приятелем немного повздорили. То да се... дошло до драки. В общем, руку он мне порезал. А кровь идет. Ну и мне вроде как не хотелось бы привлекать к себе внимание.

Девица пару минут испытующе разглядывала его, потом слегка пожала плечами.

— Идет у тебя кровь или нет, мне-то что? — равнодушно бросила она. — Мое дело сторона! Гони монету или будь здоров!

Джонни кивнул. Они вышли из кинотеатра, и он отсчитал ей денег на выпивку, а потом довольно долго ждал в темноте в стороне от дороги, пока она покупала бутылку в залитом светом магазинчике. Выйдя оттуда, девушка зашагала рядом с ним, держась с той стороны, где раненая рука, предусмотрительно закрывая окровавленные бинты от слишком любопытных взглядов.

— Что ты делаешь в этом районе? — поинтересовался он.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну... — замялся он. — Тут ведь одна белая шваль!

Девушка равнодушно передернула плечами.

— Белая шваль обожает черное мясцо! Да и какие они к черту белые?! Так, мексикашки... свиньи немытые!

— А тебе больше по вкусу белые? — подозрительно спросил он.

— Бизнес есть бизнес. — Она опять передернула плечами.

— А в Гарлеме ты работаешь? Я хочу сказать, в нашем Гарлеме?

— Нет.

— Почему?

— У меня свои причины. Послушай, чего прицепился как репей? Ты кто, коп? Ты хочешь перепихнуться, в конце концов, или нет?

— Хочу, — нетерпеливо буркнул он, а про себя подумал: «Комната мне твоя нужна, малышка, вот что! А остальное — на фиг! В том числе и ты сама!»

Дальше они шли в молчании, пока не добрались до унылого коричневого дома рядом с закусочной. Она провела его по лестнице и впустила в квартиру. Комнатушка оказалась крохотной, с потолка сиротливо свешивалась на шнуре одинокая пропыленная лампочка, в углу притулился платяной шкаф. Большую часть комнаты занимала кровать. Рядом с ней, на колченогом столике, красовался фаянсовый кувшин.

— Точь-в-точь как я и обещала, — хмыкнула она, — не «Уолдорф», но сойдет!

В сумраке зрительного зала она показалась ему крупной, но сейчас Джонни убедился, что ошибся. На самом деле девушка была довольно миниатюрна. Крупными у нее оказались только груди, горделиво выпиравшие из-под шерстяного свитера. Вдруг он понял, что бессознательно сравнивает ее с Синди. Он не мог оторвать от нее голодного взгляда. Заметив, как глаза Джонни жадно скользнули по ее телу, девушка насмешливо скривила губы.

— Ну как, все на месте?

— Просто великолепно, — кивнул он. Но, как ни старался улыбнуться, так и не смог.

— Ну, с чего начнем? Пропустим по глотку или для начала займемся твоей рукой? А может, чем-нибудь еще?

— Выпей, если хочешь, — кивнул он, — я могу и подождать.

— Ты-то можешь. Я не могу. К тому же ты, того гляди, замажешь кровищей мой персидский ковер. — Подмигнув ему и широко улыбнувшись, девушка покопалась в шкафу и вытащила оттуда бинт и бутылочку перекиси водорода.

— Меня уже этим поливали, — с невольной горечью сказал Джонни, кивнув на бутылку.

— Ну что ж, еще немного тебе не повредит. — Подставив под руку тазик, девушка ловко стащила с него китель и проворно завернула рукав рубашки. — А потом, — продолжала она, — стоит ли отказываться? Считай, что это, так сказать, услуга-экстра, тем более что на Маркет ты такого не получишь.

— А то я не знаю, — кивнул он.

Девушка внимательно разглядывала порез.

— Да ты, никак, на циркулярную пилу налетел, — хмыкнула она.

— Нет. — Джонни помотал головой. — Всего лишь на обкурившегося ублюдка.

— Один черт, — пробормотала она, щедро полив рану перекисью.

Джонни зашипел от боли, едва сдержавшись, чтобы не заорать благим матом, и закусил губу.

— У тебя здесь осколок.

— Вытащи его, будь добра.

Девушка с любопытством посмотрела на него.

— Как скажешь, — кивнула она.

Окунув кончик зубочистки в бутылку с перекисью, она принялась шарить в ране, высматривая микроскопические осколки стекла. Дело шло туго. Стоило ей наткнуться на очередной, как Джонни скрипел зубами от боли, стискивая зубы, чтобы не закричать. Наконец все было кончено. Девушка снова промыла рану перекисью, а потом так туго перебинтовала, что Джонни почувствовал, как под тонким слоем бинта у него в венах пульсирует кровь.

— Уф, вот и все! — вздохнула она. — Даже в горле пересохло! — Раскупорив бутылку, она щедро плеснула виски им обоим и протянула Джонни стакан. — Давай, за здоровье твоего наркомана! — усмехнулась она.

— Чтоб он сдох! — буркнул Джонни и одним махом опрокинул в себя спиртное. Желудок будто кипятком обожгло, и он вдруг вспомнил, что Бог знает сколько времени уже не ел.

Девушка глотнула еще, а потом аккуратно поставила бутылку и стаканы на комод.

— Ну как, получше? — улыбнулась она. — Может, посмотрим, удастся ли мне заставить тебя выкинуть из головы эту царапину?

Она игриво прижалась к нему, а Джонни в эту минуту думал о Синди и о том, для чего он на самом деле пришел сюда.

— Послушай-ка... — неуверенно начал он.

Ее обтянутая белым свитером грудь была уже совсем близко, упругая, теплая и мягкая плоть, под которой чуть слышно билось сердце. На Джонни повеяло запахом шерсти и ароматом горячего женского тела. Он попытался было отодвинуться, но девушка оказалась проворнее. Обхватив его затылок, она мягко притянула его к себе так, что он ткнулся носом ей в плечо. Джонни присел на край постели. Она стояла перед ним, обнимая его, прижимая к себе. Синди, Синди... Я устал, Боже мой, как же я устал, пронеслось у него в голове. И вдруг все это — и Синди, и страх, и усталость показались ему таким далеким. К черту, подумал он. К черту Синди, к черту копов, к черту подлеца Луиса, всех, всех к черту! Его руки обвились вокруг нее. Он почувствовал тонкую шелковую ткань юбки и яростно прижал девушку к себе.

— Тихо, тихо, малыш, — засмеялась она, польщенная. — Не так сильно! Чуть помедленнее, идет?

Девушка откинулась, с улыбкой кивнула и легко вскинула руки. Белый свитер скользнул вверх, приоткрыв шоколадную полоску кожи. Она стянула его через голову и легко отбросила в сторону, потом повела плечами, явно довольная тем, что открылось его взгляду. Наблюдая, как он шумно втянул в себя воздух сквозь стиснутые зубы и провел языком по внезапно пересохшим губам, с полным правом гордилась собой — ведь это была ее работа, и, судя по всему, она знала толк в этом деле. И снова прижавшись к нему, с печальной, всезнающей, и счастливой, и грустной усмешкой на полных губах шепнула:

— Ты только не сломай меня, хорошо? Будь поласковее, милый, ладно?

Ее ладонь снова легла ему на затылок, пальцы запутались в волосах, игриво и ласково перебирая их. Потом она шутливо поцеловала его в нос, в уши, коснулась поцелуем губ. Когда руки Джонни тесно сомкнулись вокруг нее, она схватила его за запястья и слегка отодвинулась в сторону.

— Помни, ты обещал, — промурлыкала она, наслаждаясь его нетерпением. — А потом, не забывай о своей руке.

И вдруг страстно поцеловала его сама. Тело ее прильнуло к нему, руки Джонни страстно скользнули по ее горячей коже. И в этот миг раздался громкий стук в дверь.

Девушка резко отпрянула в сторону. Джонни вздрогнул и вскочил на ноги.

— Кто... — просипел он.

— Ш-ш-ш... тихо! Забирайся в кладовку. Только быстро!

Джонни сделал, как она сказала, чувствуя себя дьявольски глупо, словно был комедийным персонажем в старом-престаром фарсе с переодеванием. Дверь кладовки бесшумно захлопнулась за ним. Он остался в полной темноте, складки какой-то шелковой одежды прилипли к его разом взмокшему лицу, под ногой треснула и сломалась высокая шпилька женской туфельки. Джонни вполголоса выругался. Аромат дешевых духов окутал его с головой. Он задыхался, чувствуя себя полным идиотом, когда вдруг услышал, как открылась входная дверь и мужской голос недовольно проворчал:

— Что так долго, Ада?

— О, привет, Тони! Я... я немного вздремнула.

Господи, что она несет?! Почему бы просто не сказать: «У меня гости, Тони. Я сейчас занята, приходи позже. Приходи утром». Что она затеяла? Джонни терялся в догадках.

— Вздремнула, вот как? — повторил мужчина хриплым низким голосом.

Судя по всему, обладатель его должен был быть настоящим великаном. К тому же достаточно подозрительным. Джонни почувствовал себя неуютно. Ко всему прочему, обладатель этого голоса явно уже был внутри комнаты. Дверь за ним захлопнулась.

— А это что такое? — спросил он.

— Где? Ты о чем, Тони?

— Вот это! Ты что, теперь носишь армейские кители, Ада? Интересно...

— Тони...

— Заткнись! Заткнись, слышишь?! Где он?

— Кто? Тони, послушай, я просто задремала. А китель... ну, он, наверное, того парня, который приходил чинить кран. Водопроводчика. Должно быть, он снял его и забыл. Знаешь, кран потек и...

— Ага, потек! Это кровью, что ли? У тебя, значит, в трубах течет кровь, так, что ли? Где он, это сукин сын, говори! Я ему сейчас шею сверну!

— Говорю тебе, Тони, тут никого нет. Послушай, Тони...

— Нет, это ты послушай! Я тебя предупреждал, что будет, если ты вновь примешься за свои штучки! Где он?! Убью гада!

Послышался шум. Кто-то тяжело расхаживал по комнате. Джонни почти не сомневался, что этот тип первым делом заглянет в кладовку, а тогда ему конец. Судя по голосу, его обладатель не тот человек, с которым можно будет договориться. И хотя Джонни искренне не понимал, с чего вдруг поднимать такой шум из-за какой-то дешевой шлюхи, но сейчас речь явно шла о сохранности его собственной шкуры. Быстро опустившись на колени, он пошарил в темноте вокруг себя в поисках женской туфли. Отыскав наконец одну на высокой, острой шпильке, он выпрямился и принялся ждать, крепко сжимая туфлю в руке.

— А, так ты спрятала его в кладовке? — совсем близко прорычал хриплый голос.

Дверь распахнулась, и яркий свет ударил Джонни по глазам. Он не колебался ни минуты: сжав туфлю, с размаху нанес сильный удар, метя в переносицу.

Тони оказался точь-в-точь таким, как он и представлял: огромным, словно вставший на дыбы медведь гризли, с лицом, заросшим бородой почти до самых глаз. На нем была кожаная куртка и вельветовые брюки в рубчик. Кроме шуток, он был настоящим гигантом, и его чудовищный рост сейчас сослужил ему немалую службу. Острый конец шпильки задел ему нос, и по коже, как по волшебству, мгновенно протянулась кроваво-красная борозда. Ослепнув от боли и неожиданности, он с ревом отшатнулся. Джонни выбросил вперед сжатую в кулак левую руку и ударил его под дых. А потом еще и еще раз, уже шпилькой, и гигант с грохотом распростерся на полу. Джонни услышал, как закричала девушка. Ее пронзительный вопль разрезал воздух, словно сирена пожарной машины.

— Ты ублюдок! — визжала она. — Грязный ублюдок! Это же мой брат! Брат!

Джонни кубарем скатился вниз по лестнице и выскочил на улицу, слегка сожалея о том, что проклятый Тони появился так не вовремя. К тому же в комнате осталась почти полная бутылка неплохого виски, что тоже было немаловажно.

Она обошлась ему почти в четыре доллара. Ну да ладно, вздохнул Джонни. Во всяком случае, рука у него перебинтована на совесть, а это уже неплохо.

Тогда он еще не заметил, что рана снова открылась и темные пятна крови потихоньку пропитывают снежно-белую поверхность повязки.

Глава 5

Детектив полиции сержант Лео Палаццо жил на Двадцать восьмой улице между Бронксвуд и Поулдинг-авеню. Он всегда любил этот район — Олинвилль, хоть он и был частью Бронкса. И был доволен, что живет здесь... до последнего времени, когда постепенно по соседству стало появляться все больше негров. Сейчас он присматривал для себя домик в Вавилоне, неподалеку отсюда, если ожидаемая скидка в две с лишним тысячи позволит ему заполучить нечто, что бы он по праву смог назвать своим, — в этом случае он, наконец, получит возможность выбраться из этого проклятого города, пусть и на Айленд.

Прослужив в полиции города много лет, Палаццо по всем меркам мог считаться хорошим полицейским. Он и не думал о том, чтобы когда-нибудь оставить службу, и до тех пор, пока в полиции графства Суффолк найдется для него место, он будет оставаться на своем посту, там же, где сейчас. А служил Палаццо в Гарлеме.

В настоящую минуту он стоял, задумчиво разглядывая запись телефонного сообщения, которое поступило в 7.33. В нем говорилось, что двое мужчин в масках ограбили винный магазинчик на углу Ленокс и Сто двадцать девятой улицы, а потом скрылись на «шевроле»-седане. Сообщение об ограблении было уже передано на все патрульные машины в том районе. На место происшествия была послана машина с приказом дождаться детективов Доннелли и О'Брайана, которым было поручено заниматься этим делом. Они уже выехали. Палаццо проглядел телефонограмму, и вовсе не потому, что она каким-то образом касалась именно его. Просто у него была привычка быть в курсе всего, что происходило в этом районе. Он давно уже пришел к заключению, что его начальник — весьма некомпетентный старый олух, который рассматривает все, что происходит на участке, лишь в качестве ступеньки или препятствия в его политической карьере. По мнению самого Палаццо, был лишь один стоящий полицейский на их участке, способный с честью возглавить борьбу с преступностью в этом районе. Само собой, этим полицейским был он сам — полицейский детектив-сержант Лео Палаццо. Именно поэтому он всюду совал свой любопытный нос, следил, выжидал, успокаивая себя мыслью, что в полиции графства Суффолк человеку с его опытом и талантами всегда найдется достойное место.

Бросив телефонограмму на стол, он пробурчал:

— Это все, на что они способны. Грабить да воровать!

Дейв Трачетти, оторвавшись от третьей по счету после обеда чашки кофе, с любопытством поднял на него глаза. По сравнению с Палаццо он казался почти худым. Волосы его начинали слегка редеть, а хрящеватый, изогнутый клювом нос делал его похожим на огромную хищную птицу. Исполинская фигура Палаццо порой изрядно действовала ему на нервы. Разве человек имеет право быть таким громадным, брюзгливо думал он. Тогда все, кто рядом, сами себе кажутся какими-то коротышками!

— Ты становишься ворчуном, Лео, — пробормотал Трачетти.

— А то я не знаю, старина, — прогудел Палаццо. — Недаром я вот уж какой десяток лет служу личным телохранителем здешних толстосумов.

— Да уж, иначе не скажешь. Работенка у тебя что надо!

Палаццо ухмыльнулся во весь рот. Он нечасто позволял себе такую роскошь, как улыбка. И сразу посерьезнел.

— А кто он, этот мошенник, которого тебе удалось сцапать?

— Его фамилия Браун, — сказал Трачетти. — С наркотой его ловили уже дважды, второй раз — на попытке толкнуть кому-то порошок. А вообще у него что-то вроде небольшого подпольного тира. Мы прикрыли его в прошлом мае.

— Значит, мелкий пушер, да? Он что, по-прежнему промышляет сбытом наркотиков?

— Не знаю, Лео. Похоже что нет. По крайней мере, с поличным его давно не брали. К тому же сам он заядлый кокаинист. Когда его взяли, обнаружили при нем пару щепоток этого зелья. Ну и отобрали, конечно. Так он сейчас просто на стенку лезет.

— И пусть его, — хмыкнул Палаццо. — Эти чертовы нюхачи у меня уже поперек глотки стоят!

— Знаю. Но я не поэтому хотел, чтобы ты поговорил с ним, Лео.

— А тогда почему?

— Он был вооружен, когда мы его подобрали. Самодельная пушка, Лео! Вот такие дела!

— Ну?! — протянул Палаццо, впервые обнаруживая интерес к разговору.

— Да к тому же устроил драку в одном из баров. Вызвали полицию, и Клейн быстренько его успокоил. Парень уже нанюхался так, что вообще не соображал, что к чему. Думаю, он бы очухался, только если бы крыша обрушилась ему на голову. Да и то не факт. Короче, сейчас он пришел в себя и требует адвоката.

— Адвоката? — презрительно проворчал Палаццо. — Все эти чертовы панки на один манер — задирают нос, будто и впрямь важные шишки. Адвокат ему, видите ли, нужен! — Он покачал головой и сморщился с таким видом, будто его вот-вот стошнит. — Ладно, где он там?

— Запер его в комнате для допросов. Я хочу сказать, Лео, надо хорошенько тряхануть его по поводу этой стычки в баре. Может, это была не обычная драка? Ну а потом, я подумал, вдруг тебя заинтересует эта самая пушка. Насколько я помню, ты ведь сейчас как раз расследуешь дело об убийстве Ортеги?

— Опоздал, приятель, все раскрыто и раскручено, — хмыкнул Палаццо. — Впрочем, давай сюда своего панка, я с ним побеседую. Или пойдем вместе. Где он там у тебя?

— Да нет, я останусь, — возразил Трачетти, — а ко всему прочему, скоро должна позвонить Мери.

— Эй, малыш, чтоб я сдох, да она держит тебя на коротком поводке! — Палаццо удивленно покрутил головой. — Послушай, давно хотел тебя спросить. Гляжу я на тебя, Дейв, и все думаю, неужто ты так-таки до сих пор и не положил глаз ни на одну из тех смуглянок, что служат у нас в участке?

— Не-а, — жизнерадостно замотал головой Трачетти.

— М-да, так я и думал. Верно, в жилах у тебя не кровь, а вода, парень! В этом все и дело. Разве ты не слышал, что весь кайф как раз в том, чтобы менять, а, Дейв?

— Весь мой кайф давно при мне, — ответил Трачетти.

— М-да, — повторил Палаццо, недоуменно пожав плечами. — Ну ладно, я пошел. Будет кто-то спрашивать, скажи, что я в комнате для допросов.

Выйдя из дежурки, он прошел по коридору туда, где располагались комнаты для допросов. Поболтав пару минут с охранником в форме, стоявшим возле дверей, он отпер дверь и вошел. Возле стола на стуле с жесткой прямой спинкой сидел Браун. Он даже не потрудился поднять глаза, когда хлопнула дверь.

— Ты, что ли, Браун? — с порога спросил Палаццо.

— Да, — кивнул тот.

Закрыв за собой дверь, Палаццо подошел к столу:

— А зовут как? Эй, панк, как твое имя?

— Чарльз, — пробурчал Браун. Это был низкорослый, щуплый чернокожий с пустыми, похожими на черные дыры глазами обычного наркомана. Лежавшие на коленях руки непрерывно мелко-мелко дрожали. Нервный тик сводил судорогой тонкие губы, но, похоже, сам Браун даже не замечал этого.

— Ладно, Чарли, так из-за чего шум?

— Да обычное фуфло, начальник! Повздорили маленько, вот и все! А ваши взяли да раздули из этого целое дело! — фыркнул Браун.

— Я так понял, приятель, что ты кокаином балуешься? — поинтересовался Палаццо.

— Да кто вам такое сказал?! Господи помилуй, ну и шутники ж у вас здесь, в участке! Подумать только, кокаином!

— Послушай, Чарли, хватит трепать языком. Тебя уже пару раз приводили сюда, верно? И оба раза за торговлю наркотиками. Причем брали с поличным. А недавно прикрыли твой тир на Парк-авеню. Так что, Чарли, хватит юлить и давай говори по делу. Я не тот человек, кому можно вешать лапшу на уши.

— Не знаю, о чем вы толкуете, — надулся Браун. — Может, я и впрямь люблю маленько пострелять. Так что с того? Кокаин еще приплели, надо же!

— Ты продаешь зелье, Чарли?

— Что еще за зелье?

— Чарли, — жестко сказал Палаццо, — это я с виду такой славный парень. Учти, чем скорее мы разберемся с этим делом, тем тебе же лучше. А теперь давай-ка отвечай на вопросы и не вздумай вилять. Так ты продаешь зелье или нет?

— Что за зелье? — повторил Браун.

Палаццо молниеносно выбросил вперед огромную лапищу, и в воздухе раздался треск полновесной оплеухи. Она пришлась Брауну как раз по щеке. Тот отпрянул, и глаза его сузились от ненависти.

— Я хочу видеть адвоката, — упрямо проговорил он.

— Получишь, когда придет время. Так ты продаешь зелье или нет?

— Нет, — буркнул Браун.

— Но сам нюхаешь, верно?

— Не знаю, о чем это вы, — проворчал Браун.

Палаццо снова ударил его, на этот раз сильнее. Негр съежился на стуле. Палаццо навис над ним, как гора.

— Будет только хуже, парень. Так что решать тебе, — грозно прохрипел он, — так ты нюхаешь или нет?

— Да.

— Кокаин?

— Да.

— Кто тебя снабжает этим зельем?

— Когда кто. Дьявольщина, а то вы сами не знаете всех пушеров на вашем участке?! Чего вы ко мне прицепились?

— Из-за чего началась драка в баре?

— Один парень сказал кое-что, а мне не понравилось.

— Что он сказал?

— Не помню. Я был мертвецки пьян. И нанюхался до одури, — плачущим голосом сказал Браун и глубоко вздохнул. — Послушайте, там ваши ребята отобрали у меня понюшку. Как насчет... Я хочу сказать, не могли бы вы... Вы же не хотите, чтобы я вам заблевал тут весь пол, верно?

— Сам заблюешь, сам и вымоешь. Так-то, Чарли.

— Послушайте, — взмолился тот, — я и вправду собирался махнуть в Лексингтон. Честно, без дураков. Верните мне мою понюшку, и я мигом уберусь куда подальше. Хоть бы в Кентукки. Ну, что скажете?

— Скажу, что ты влип по уши, Чарли.

— Нет, нет, я вас не обманываю! Послушайте, лейтенант, я...

— Сержант, — проревел Палаццо.

— Да, да, конечно... Я говорю чистую правду! Все равно я собирался убраться. Верните мне мою понюшку, и я продержусь, пока не окажусь на месте. Да ладно вам, лейтенант, какого черта? Давайте забудем об этой хреновине в баре, идет?

— Может быть. А может, мы сначала вспомним, что у тебя за пушка?

— Что... какая пушка? — заикаясь, переспросил Браун.

— Самодельная пушка, — усмехнулся Палаццо. — Сам знаешь, какая, Чарли. Самодельная! Обрезок трубки с самодельным курком, рукоятка деревянная. Самопал, в общем. Ну что, Чарли, припоминаешь?

— В жизни не держал в руках оружия, — буркнул Браун, покачав головой. — Должно быть, вы что-то путаете, лейтенант.

— А ну-ка, брось это свое... заладил тоже «лейтенант», «лейтенант»! — сердито рявкнул Палаццо. — Когда тебя взяли в том баре, у тебя при себе была самодельная пушка. И к тому времени ты нанюхался так, что уже ничего не соображал. Родную матушку мог бы пристрелить! Так для чего тебе самодельная пушка, а, Браун?

— Все это так странно звучит для меня, сэр, — невозмутимо объявил Браун. — Признаться, я не совсем понимаю, о чем это вы...

— Так, напоминаю еще раз, если ты забыл, — я вовсе не такой славный парень, как ты, наверное, подумал. Ты меня не зли — тебе же будет хуже. И не пытайся отрицать то, что и так уже известно. Так вот, Браун, самодельная пушка была у тебя в кармане.

— Ладно, ладно, я разве спорю? Может, и была.

— Для чего она тебе?

— Ну, вы же не хуже меня знаете Гарлем, верно? Район что надо! Так что плохого, если парень и прикупит что-то? Защищаться-то надо, верно?

— Кто тебя снабжает, Чарли?

— Снаб... О, так вы о порошочке, которым я иногда балуюсь? — с облегчением протянул Браун, словно обрадовавшись, что разговор перешел в явно более безопасное русло. — Да мало ли кто! То один, то другой.

— Энди Бэттон?

— Это кто ж такой?

— Сам знаешь кто. Ты когда-нибудь покупал у него?

— Наверное... может, и покупал. Послушайте, а то вы не знаете? У кого есть, у того и берешь!

— А как насчет Ортеги?

— Кого?

— Луис Ортега. Знаешь его?

— Нет... не знаю, — покачал головой Браун.

— Да его в Гарлеме каждая собака знает. Мексикашка Луис. Луис Ортега. Теперь припоминаешь?

— Ах да! — спохватился Браун. — Теперь-то конечно! Ну как же — Мексикашка Луис! Да, сдается мне, я пару раз его видел, только не помню где.

— Ты у него покупал?

— О Господи, говорю же вам, откуда мне знать, что он пушер?!

Палаццо выбросил вперед огромный, похожий на гирю кулак. Он со свистом рассек воздух, и голова Брауна бессильно откинулась назад. Он ошарашенно моргал.

— И не вздумай мне лгать, Чарли. Делай что хочешь, но только не лги, понял? Проклятье, ты отлично знал, чем промышляет Луис!

— Ладно, ладно, знал, — примирительно сказал Чарли.

— Ты у него покупал?

— Раз или два. Не помню.

— А в последнее время?

— Нет.

— Почему?

— Просто не покупал, и все. Что, есть такой закон, чтобы покупать зелье только у кого-то одного?

— Нет. Но есть закон, запрещающий убивать, — проворчал Палаццо.

— Ну, ко мне это не относится! Я никого не убивал, — насмешливо протянул Браун.

— А вот наши баллистики утверждают, что из твоей пушки недавно стреляли, Чарли, — хмыкнул Палаццо. Он лгал, но Браун не мог этого знать. — Что скажешь?

— Должно быть, ваши парни ошиблись, вот и все, — буркнул тот.

— Они не ошибаются, Чарли. Никогда. И если они говорят, что из пушки стреляли, стало быть, так оно и есть. А теперь говори, кто стрелял? Ты? Тогда в кого?

— Я?! Господи, да что вы такое говорите?!

— Тогда кто из нее стрелял?

— Хоть убейте, не знаю. — Браун покачал головой. — Хоть убейте!

— Когда ты в последний раз видел Луиса?

— Мексикашку, хотите сказать? Дьявольщина, что я, помню?! — огрызнулся негр. — Может, пару месяцев назад.

— Где ты был сегодня во второй половине дня, скажем, после половины четвертого?

— Половины четвертого, говорите? Надо подумать...

— Кончай валять дурака, Чарли!

— Скорее всего, дома. Спал.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

— Н-не знаю. Не думаю.

— Кто-нибудь видел тебя между тремя и пятью часами, Чарли?

— Дьявольщина, откуда мне знать?!

— Установлено, что из твоей пушки стреляли около половины четвертого, — снова солгал Палаццо. — Так утверждают наши баллистики. Ну, что скажешь, Чарли?

— Они ошибаются, — ответил тот.

— Я уже сказал тебе, кажется, что никакой ошибки тут нет и быть не может. В кого ты стрелял?

— Я не стре...

Палаццо по-кошачьи ловко сгреб Брауна одной рукой за воротник и приподнял, в то время как второй кулак со всей силой врезался ему в челюсть, в кровь разбив губы. Тоненькая алая струйка потекла к подбородку, перепачкав зубы, и Браун с грохотом распростерся на полу.

— Вам это так не сойдет! — истошно завопил он. — Я знаю свои права!

— Где ты стрелял из этой пушки? — повторил Палаццо, снова ухватив негра за воротник.

— Говорю же вам...

Палаццо снова ударил его. Браун отлетел в угол вместе со стулом, но огромный полицейский рывком поднял его на ноги.

— Говори, стрелял ты из нее или нет? И где именно?

— Я не...

И снова в воздухе просвистел кулак. Удар был так силен, что в глазах Брауна потемнело. Ноги у него подкосились, он зашатался, но Палаццо держал его мертвой хваткой.

— Водичкой полить? — насмешливо осведомился он. — А то могу попросить принести пожарный брандспойт, если тебе дурно! Так что насчет стрельбы?

— Я стрелял из окна, — чуть слышно прошептал Браун.

— В кого?

— В кота. Проклятая тварь вопила всю ночь, будто ее резали! Вот я и выстрелил!

— А ты, оказывается, лгун, Браун!

— Я стрелял в кота, — упрямо повторил тот.

— Ага! Только этого кота по странной случайности звали Луис! — усмехнулся Палаццо.

— Не знаю я, как его звали! — буркнул Браун. — Выстрелил, и все тут! А пусть он не орет по ночам, а то устроил концерт — заснуть невозможно!

— В чем дело, Браун? Что это ты так разволновался? Чем же он тебе так не угодил, интересно знать? Ведь не угодил, да? В этом все и дело?

— Кто мне не угодил?

— Ладно, ублюдок, — усмехнулся полицейский. — Будь по-твоему, Чарли. Давай сыграем в эту игру, раз тебе так уж хочется. — Отступив на несколько шагов назад, он неторопливо снял пиджак и принялся закатывать рукава рубашки. Широченная грудь, на которой при каждом движении перекатывались мускулы, вздымалась при каждом вдохе, из-под мышки выглядывала кожаная кобура, из которой торчала рукоятка револьвера 38-го калибра. Подойдя к испуганно съежившемуся на стуле Брауну, он взял его за отвороты пиджака и рывком вздернул на ноги. — А ну-ка, Чарли, валяй рассказывай, как ты застрелил Мексикашку Луиса. Я жду, Чарли.

— Я пристрелил кота, — упрямо твердил Браун.

Палаццо отшвырнул его в сторону, точно котенка, и Браун, завертевшись юлой, спиной врезался в стену и со стоном сполз на пол. Перед глазами у него все плыло. Но, когда он с трудом встал на ноги, Палаццо уже был рядом. Огромный полицейский грозно навис над ним, и негр невольно съежился.

— Ты убил Луиса?

— Нет.

Палаццо наступил тяжелым ботинком ему между ног, и Браун отчаянно завыл от нестерпимой боли и ужаса.

— Ты пристрелил его?

— Нет! Нет!

Могучий кулак Палаццо снова с хрустом впечатался в подбородок негра, а когда тот со стоном рухнул на колени, великан сцепил обе ручищи в замок и со страшной силой обрушил их на шею Брауну. Тот без звука упал лицом вниз. Палаццо наклонился и потрогал его носком башмака.

— Это только начало, малыш, — промурлыкал он, словно огромный кот.

Может быть, именно это и заставило Брауна сломаться. Он приоткрыл глаза и замычал. Подхватив его под мышки, Палаццо волоком дотащил его до стены и кое-как усадил.

— Ладно, ваша взяла, — чуть слышно пробормотал негр.

— Так, значит, это все-таки ты?

— Да, да, я. Я застрелил Луиса.

— Стенографиста! — приоткрыв дверь, взревел Палаццо. Подождав немного, он услышал в коридоре торопливые шаги и уже спокойнее сказал: — Ладно, Чарли, а теперь давай расскажи нам подробнее, как это было.

Можно было только удивляться тому, как разительно изменилось поведение Брауна, стоило только полицейскому с блокнотом появиться на пороге, чтобы записать его показания. Казалось, он только что не лопается от гордости при мысли о своем героическом выстреле. Надменно усмехаясь разбитыми губами, он рассказал о том, как пошел к Луису купить себе очередную дозу, точнее, попросить в долг, потому как денег у него не было, и как Луис отказал, потому что у Брауна была в кармане всего лишь пятерка. Как он унижался, просил, а тот лишь насмехался над ним. Как потом вытащил самодельную пушку и пригрозил Луису, что пристрелит его, как собаку, а тот лишь расхохотался ему в лицо. Этот смех оказался последним в его жизни. Прогремел выстрел, и Мексикашке Луису пришел конец. Карандаш стенографиста с легким шелестом летал по бумаге. Наконец он закончил и протянул листок Брауну. Тот с трудом подписал показания дрожащей рукой и умоляюще поглядел на Палаццо:

— Так вы вернете мне мою понюшку, лейтенант?

Но тот лишь издевательски расхохотался и хлопнул дверью. Он вернулся к себе и положил на стол подписанный Брауном листок. Дело было закончено.

Но только не для Джонни Лейна.

— А что там со вторым черномазым? — спросил Трачетти у Палаццо.

— Каким еще вторым? — нахмурился тот.

— Тем самым, который чуть было не вышиб дух из Марча, а потом угнал патрульную машину.

— Оставь его в покое, — махнул рукой Палаццо. — Он ведь чист, верно?

— Да-а, — неуверенно протянул Трачетти. — Интересно, что с ним теперь?

— Какого дьявола! Откуда мне знать?! Впрочем, рано или поздно, думаю, и до него дойдут слухи! Узнает, что никому нет до него дела, и сразу объявится как миленький!

Трачетти провел рукой по лицу.

— Я хочу сказать, Лео, было бы справедливо, если бы мы тоже немного позаботились об этом, верно? В конце концов, бедняга, вполне возможно, до сих пор считает, что его разыскивают как убийцу. Вот и прячется, поди...

— Ну и что? — спросил Палаццо.

— Да ты только представь, о чем он сейчас думает?!

— Какого черта?! Кому это интересно, о чем думает этот черномазый?! А потом вспомни, как он удирал! Как крыса! Наверняка за парнем есть что-то еще!

— И все же...

— Все дело в том, что ты чертовски добросердечен, приятель. Наверное, считаешь, что мы работаем в Ларчмонте, или Нью-Рашель, или еще где-нибудь, а не в этом Богом забытом Гарлеме. Нет, милый, тут у нас дашь слабину — и мигом горло перегрызут! Думаешь, все эти подонки за нас болеют душой? Как бы не так! Можешь и не мечтать! А ты, похоже, хочешь, чтобы я все бросил и бегал по городу в поисках этого черномазого парня... как бишь его там? И для чего? Кинуться ему на шею, погладить по головке, поцеловать в обе щеки и сообщить, что он, дескать, чист? Да он, чего доброго, еще полоснет меня ножом, как только увидит!

— Зря ты так, — покачал головой Трачетти. — Ну ладно. Может, по крайней мере дать знать его семье? Хотя бы сообщить, что он не в розыске? Или его девушке?

— Ага, вот мы и докопались до сути дела! Охота снова взглянуть на его девчонку, верно? Да, Дейв, я тебя понимаю. Должен признать, лакомый кусочек эта девка!

— Ах, да перестань, Лео! Хватит валять дурака! Этот парнишка...

— Слушай, вот уж о ком у меня голова не болит, так это о нем! — окончательно разозлившись, рявкнул Палаццо. — Черт с ним, пусть сам заботится о себе! А новости может услышать и по радио! Если хочешь знать, я ради этого черномазого и пальцем не пошевелю! Поделом ему! Ведь он, поганец, не только расквасил нос бедняге Марчу, но еще и свистнул патрульную машину!

— А представь, что по нашей вине парень влипнет еще в какую-нибудь историю? Ведь он небось уверен, что его разыскивают за убийство! Лео, ну неужели ты не понимаешь?!

— Ничего, обойдется! — невозмутимо бросил Палаццо. — Парень он здоровый, верно? Да и молодой! К тому же явно не дурак да еще и сильный, как бык! А Марч к тому же рассказывал, что он удирал так, что ему бы впору на олимпиаде выступать!

— Да... но обвинение в убийстве! — покачал головой Трачетти.

— Убийство, велика важность! — прорычал Палаццо. — Выкинь ты это из головы!

Глава 6

Рука очень скоро снова начала кровоточить.

Началось это незаметно. Вначале всего несколько темно-багровых пятен проступили сквозь ослепительно белый бинт свежей повязки. Кровь сочилась тоненькой струйкой, но с каждой минутой она становилась все сильнее, пока бинт не набух от крови. Сначала Джонни почувствовал, как теплый ручеек защекотал ему ладонь, потом кровь обагрила запястье, потекла по пальцам и закапала на дорогу. Джонни обернулся и похолодел: там, где он шел, на дороге оставались ярко-красные пятна.

К вечеру заметно похолодало. Джонни промерз до костей, стучал зубами и ругал себя на чем свет стоит за то, что оставил китель у девушки. Надо было вернуться и забрать его, твердил он как заведенный, еле шевеля замерзшими губами. Ну да, тут же возражал он сам себе, интересно, как? При том, как вопила эта ненормальная шлюха, странно, что он вообще хоть что-то сообразил! И все-таки... все-таки было чертовски холодно, слишком холодно для ноября. Какое там, подумал он, лязгая зубами, такой стужи он не помнил даже в январе!

Джонни в который раз обернулся взглянуть на кровавый след, который тянулся за ним. Вид крови завораживал его. С каким-то детским любопытством Джонни следил, как на каждом пальце медленно набухает темно-багровая капля, как она потом с негромким шорохом падает на дорогу. Кап-кап... кап-кап, словно капель, отстраненно подумал он. И вдруг ему пришло в голову, что это кричит его тело... взывает о помощи, только крик этот беззвучный, а потому особенно страшен.

Надо остановить кровь, подумал он. Если я этого не сделаю, я мертвец.

Странно, но мысль о смерти раньше как-то никогда не приходила ему в голову. Впрочем, если вспомнить хорошенько, то до сих пор по-настоящему его заботило лишь одно: как бы не попасться в лапы копам. Конечно, Джонни ни на минуту не забывал о раненой руке, но боль, необходимость перевязать ее — все это как-то отошло на задний план. А теперь он впервые подумал о том, что может запросто умереть от потери крови... но мысль эта, как ни странно, не слишком испугала его. Джонни прикинул, возможно ли это. Наверное, вяло решил он. С тем же равнодушием он рассматривал раненую руку. Конечно, умирать ему не хотелось, но сейчас почему-то казалось, что это не так уж важно. Так или иначе, не все ли равно?

Однако это не дело, мелькнуло у него в голове. Надо как-то остановить кровь. К тому же Джонни чувствовал, что слабеет с каждой минутой. Впрочем, возможно, это просто оттого, что он давно уже голоден, подумал он, пытаясь припомнить, когда же ел в последний раз. Но вспомнить не мог. Мысли путались. Господи, как же холодно... жаль, пальто нет... надо остановить кровь... полиция...

Вдруг все поплыло у него перед глазами. Мир подернулся плотной серой пеленой. Все мысли разом оставили его, кроме одной-единственной: как бы не упасть. Джонни потряс головой, стараясь прийти в себя, и вдруг обнаружил, что дрожит всем телом, точно загнанная лошадь. Ноги у него подгибались, и он внезапно понял — это страх! Да, он боится, боится безумно. Мысль о том, что он может умереть, снова пришла ему в голову, и тут Джонни струсил по-настоящему. Клацая зубами, он отчаянно пытался собрать воедино разбегавшиеся мысли — и не мог. Зубы выбивали барабанную дробь, в голове все смешалось. Казалось, в его мозгу кто-то отчаянно вопит, умоляя о помощи, о спасении... хотя бы о том, чтобы согреться.

Джонни потряс головой, стараясь прийти в себя, и огляделся по сторонам. В висках у него стучало. Болела голова. Череп, казалось, вот-вот лопнет под напором лихорадочно метавшихся мыслей.

Он до боли закусил губы и почувствовал во рту солоноватый привкус крови. Это немного помогло, но не надолго. Дрожа как осенний лист, Джонни тупо уставился куда-то вдаль.

Как остановить кровь, стучало у него в голове. Будь все проклято, как это сделать?!

Тугая повязка... шина.

Да, шина. Надо наложить шину или, еще лучше, жгут. Отыскать крепкую веревку или ремень и палку. Потом туго-натуго перетянуть руку, закрутить ремень или веревку с помощью палки, и все. В общем, как говорится, трах-бах и готово!

Да, но из чего сделать жгут? Мысли Джонни теперь текли вяло, будто он потихоньку засыпал.

Жгут, жгут, повторял он про себя. Так, носового платка у него больше нет, но можно порвать рубашку, порвать на полосы и сделать этот самый жгут. Наплевать, наплевать на рубашку, все равно старая. Он сможет ее порвать, сможет... сможет порвать... если хватит сил. Надо оторвать широкую полосу от нижней полы, там, где рубашку заправляют в брюки, там, где это будет незаметно. Потом понадобится палка. Слава Богу, с этим никаких хлопот. Обычная палка, ничего больше.

Хорошо уже то, что теперь он твердо знает, что делать. Ему нужно отыскать палку.

Интересно, сколько палок валяется на Вэлли?

Миллион, не меньше. Выбирай любую, какая понравится. Палка, палочка... недокуренный косячок с травкой... палочка губной помады... спичка, наконец[3]. Но ему нужна палка, обычная палка, чтобы потуже закрутить на руке жгут.

Взгляд Джонни шарил по земле, по тротуарам, под деревьями. Он останавливался возле каждого мусорного бака, заглядывал под каждый куст, мимо которого проходил. Батюшки, недоуменно подумал он, куда, к дьяволу, подевались все палки?!

Его опять била дрожь. А вслед за ней вернулся страх.

Боже, вдруг подумал он, умоляю тебя, сделай милость — пошли мне палку. Обычную маленькую палку. Если хочешь, я навсегда позабуду свой «кэдди». На черта он мне?! Из «кэдди» ведь не сделаешь жгут, верно? Все, что мне сейчас нужно, — это палка. Обычная маленькая палка. Разве это так много? Это уже кричала его душа. Неужели я прошу о многом?! Господи, пошли мне эту проклятую палку... неужели ты, который можешь все, не можешь подарить мне какую-то палку?! Прошу тебя, Господи, умоляю тебя... умоляю, только не это, Господи...

Он вдруг понял, что плачет. Джонни не плакал с тех пор, как ему было тринадцать. Последний раз это случилось в тот день, когда Молли застукала его с девчонкой в одной из комнат. Самое интересное, что ничего такого между ними не было... ну, может быть, совсем чуть-чуть, ведь она была такой же соплячкой, как и Джонни. Сейчас он и имени ее бы не вспомнил. Но Молли, очевидно, поняла все не так. Она ворвалась в комнату как ураган. Девочка тщетно пыталась застегнуть пуговки блузки — Джонни до сих пор помнит, как дрожали ее тоненькие пальчики и пуговки все время выскальзывали из петель. Помнит, как покрылись мурашками ее крохотные полудетские груди. И тут Молли подняла страшный крик и вышвырнула девочку вон. А потом схватила здоровенную палку и... Господи, как она его лупила! Вот бы вернуть тот день, с горечью подумал Джонни. Бог ты мой, да он бы расцеловал Молли в обе щеки, появись она перед ним сейчас с той самой палкой в руках. И пусть колотит его сколько душе угодно, лишь бы оставила ему эту палку! Он все вспоминал ту девочку и Молли с палкой в руках, и слезы все сильнее текли у него по лицу, пока он наконец не почувствовал, что еще немного, и он умрет.

Джонни как раз миновал пустой ящик из-под апельсинов. Он валялся возле одного из мусорных баков, заполненный почти до самого верха промасленной бумагой. Обрывок какого-то мешка свешивался через край, грозя вывалиться на дорожку. Содержимое его давно уже стекло на дно ящика. Джонни некоторое время смотрел на него, потом медленно утер глаза и, волоча ноги, подошел к ящику. Капли крови из раненой руки, стекая на землю, образовывали на ней прихотливый узор, немного напоминавший татуировку. Джонни тупо следил, как кровь впитывается в землю, как земля, будто живая, с жадностью поглощает его кровь. Он знал эти ящики из-под апельсинов как свои пять пальцев. Ему было хорошо известно, как аккуратно разобрать их на части. Если правильно это сделать, то получится по крепкой решетке на каждом конце. Незаменимая вещь в хозяйстве — особенно если нужно положить в кухне линолеум, а плинтус покупать неохота. Разобрать эти решетки — и все дела! А еще они в детстве делали из них рогатки. Он вспомнил, как много лет назад из такой рогатки чуть было не вышиб глаз своему приятелю. Тот потом переехал в Бронкс, но Джонни все еще помнил этот случай.

Решетка была ему не нужна. Вполне достаточно было разломать ее, чтобы воспользоваться одной из палок. Джонни покончил с ящиком за пару минут, а потом удрал в темноту, унося палку, словно величайшее сокровище в мире. Отыскав темный переулок, он, крадучись, юркнул в неосвещенный подъезд какого-то дома и, оглядевшись по сторонам, вытащил рубашку из брюк. Зажав край подола в зубах, попытался оторвать от рубашки широкую полосу. Ткань затрещала, Джонни помог себе здоровой рукой, и вот она у него в руках — полоска, которую можно использовать как жгут.

По правде говоря, он не слишком хорошо знал, в каком месте его нужно накладывать. Потом решил, что лучше всего будет перекрутить руку чуть выше локтя. Обернув полоску ткани вокруг руки, Джонни закрутил ее края вокруг палки и принялся неловко вращать ее свободной рукой. Он почувствовал, как она все туже стягивает мышцы, и, стиснув зубы, все крутил и крутил палку, гадая, не отвалится ли у него рука после того, как остановится кровь. И все это время не отрывал глаз от струйки крови, которая стекала по пальцам и капала на землю. Он следил за ней с жадностью ученого, изучающего под микроскопом какой-то редкий живой организм. Вдруг ему показалось, что ее стало меньше.

Да, определенно меньше. Теперь рука уже не кровоточила так сильно, как раньше. Он еще раз крутанул палку левой, здоровой рукой, не давая жгуту ослабнуть. Когда кровь остановилась, Джонни чуть было снова не заплакал. Боже, вдруг подумал он, что это со мной? Реву, как мальчишка. Но в душе его внезапно воцарился мир и покой. Кровь уже не текла, и он возблагодарил Господа за эту милость.

Ну же, подумал он, обращаясь к руке, словно она была живым существом, ну же, давай, помоги мне!

Джонни долго не отпускал палку, дожидаясь, пока кровотечение остановится окончательно. Впрочем, он почти не замечал времени. Казалось, оно остановилось. Время, подумал он, — это такая штука, которая что-то значит для тех, кто торопится домой, чтобы поспеть к ужину, для тех, которых кто-то ждет, кто боится утром проспать на работу. Какое ему дело до времени?!

Решив, что кровотечение остановилось окончательно, он немного ослабил жгут. Потом медленно, очень медленно и осторожно распустил его, каждую минуту ожидая, что кровь потечет снова. Но этого не случилось. Джонни потуже обмотал полоску поверх окровавленного бинта, потом оторвал от рубашки еще одну полоску и ее тоже обернул вокруг руки. Сломав палку пополам, он сунул обломок в задний карман на тот случай, если кровь снова пойдет. Он немного приободрился, сразу почувствовав себя лучше.

Одну проблему он решил: кровь больше не идет. Теперь надо было хоть немного поесть. Самое главное — где это сделать, подумал Джонни. Хорошо бы еще найти хоть какое-то пальто. Дьявольщина, ему позарез нужно было что-то теплое. Конечно, кровью он теперь уже не истечет, но вполне возможно, замерзнет до смерти.

Ладно, всему свое время, подумал Джонни. Только не паниковать. Всему свое время! Отыскать место, чтобы немного отдохнуть, поесть, а потом и во что одеться. Три задачи, усмехнулся он. Соедините их в одно, и что получится? Помощь! Ему нужен кто-то, кто бы помог ему. Молли? Синди?

Копы уже допросили Синди. Может быть, это наилучший вариант, подумал он. Во всяком случае, попробовать стоит.

Выбравшись из подъезда, Джонни принялся оглядываться по сторонам в поисках телефонной будки. Вдруг ему показалось забавным, что никто до сих пор не обратил на него внимания. Было чертовски холодно, а он разгуливал по улицам в одной рубашке, и никто, черт побери, даже не бросил взгляд в его сторону! Что за пакостная штука этот мир, подумал он. Все настолько заняты тем, что делается у них под носом, что им нет никакого дела до парня, который зимой разгуливает в одной рубашке! Однако ему это только на руку. Пусть эти олухи вокруг занимаются своими делами. Достаточно им присмотреться к нему повнимательнее, и любому бросятся в глаза пятна крови. А ему это вовсе ни к чему.

Итак, первым делом отыскать телефон. Но как это сделать, если он дрожит от страха при мысли, что кому-то все же придет в голову присмотреться к нему повнимательнее? Дьявольщина, ну почему все так плохо?! Казалось бы, такая простая вещь, как телефон. Увидел будку, вошел, набрал номер и позвонил. И не надо красться по улицам, придумывая план за планом, как бы это сделать не попавшись никому на глаза. Ладно, ничего не поделаешь. Раз надо, значит, надо. Осталось только отыскать десятицентовую монетку.

Он сунул руку в карман, вытащил мелочь — задача почти непосильная, потому что Джонни обычно совал деньги в правый карман, а правой рукой действовать он не мог. Изогнувшись, он наконец-таки изловчился сунуть в карман левую руку. Достав мелочь, он раскрыл ладонь и принялся внимательно изучать содержимое кармана. Четыре цента. Четвертак. Пятьдесят центов. Использованный билет на метро. Десятицентовика не было.

Проклятье!

Но, честно говоря, Джонни не очень удивился. При том, как неприятности сыпались на него одна за другой, он не удивился бы даже в том случае, если бы обнаружил, что карман пуст. Мелочь, к счастью, была. Но это значило, что ему надо ухитриться где-то ее разменять, а это — дополнительный риск, что раненая рука бросится кому-то в глаза.

Ну, ну, тише, сказал он себе, не стоит паниковать раньше времени. Какого черта, ведь за ним гоняются по всему Гарлему! Так что пора уж понемногу привыкнуть. В конце концов, надо просто хорошенько все обдумать, а там, глядишь, все не так страшно. Разве есть такой закон, что нельзя остановиться у автомата, где торгуют сигарами, и разменять мелочь, чтобы позвонить? Нет такого закона! Или у газетного киоска, которых полным-полно возле каждой станции метро. Проще простого, подумал Джонни: подходишь как ни в чем не бывало, становишься к продавцу левым боком, и пожалуйста! Только не теряй головы, парень, сказал он себе, иначе твоя песенка спета.

Вспомнив, где поблизости метро, он зашагал туда, зябко ссутулившись от холода, который пробирал до костей. Джонни поглубже засунул руки в карманы. Он шел быстро, чувствуя, как от холода кожа покрывается пупырышками. Особенно замерзли уши. Уши и ноги, а уж каждый знает — если они замерзли, значит, ты промерз по-настоящему.

Газетный ларек в западном конце улицы, притулившийся к самому выходу из метро, оказался закрыт. Джонни медленно повернулся и перешел через дорогу. Слабая улыбка появилась у него на лице, когда он заметил, что в другом киоске, на этой стороне, свет еще горит. Джонни торопливо направился к нему; выбрав номер «Нью-Йорк пост», он небрежно швырнул на прилавок четвертак и ждал, пока продавец отсчитает ему сдачу. Стоя левым боком к киоску, он ссутулился и как можно глубже засунул раненую руку в карман. Наконец перед ним звякнули две монетки — две монетки по десять центов! Джонни едва удержался, чтобы не завопить от радости. Сунув их в карман, он повернулся и зашагал прочь.

Ну что, как все просто, думал он. Очень, очень просто. Осталось только отыскать телефонную будку.

Но не просто телефонную будку, вдруг подумал он. Ему нужен телефон где-нибудь в магазине, и непременно там, где есть два выхода, так, чтобы он мог незаметно выскользнуть на улицу, не стоя в очереди в кассу. Все, что ему нужно, это войти, позвонить и уйти незамеченным. Так, осталось сообразить, где он видел подходящий магазин. Конечно, таких немало, но где же тот, что поближе? Не паниковать... думай, парень, думай, вот и все. Он думал. И, не останавливаясь, шагал вперед.

Предположим, он войдет, а все телефоны окажутся занятыми. Ужасно, подумал Джонни. Тогда все пропало. Представив, как будет стоять у всех на виду с рукавом, красным от крови, он похолодел. Стоит кому-то только приглядеться повнимательнее — и прощай, Джонни Лейн.

И все равно придется рискнуть. Наконец на углу Джонни удалось обнаружить подходящую с виду лавочку, в которой торговали сигарами. Входа было два: с улицы и из переулка. Джонни заметил круглую белую с синим эмблему компании «Белл телефон». Ну что ж, с облегчением подумал он, по крайней мере, теперь он знает, что телефон там есть. Отделившись от стены, он осторожно приблизился к освещенной витрине и принялся разглядывать телефонные кабинки. Он видел их отчетливо, но, к сожалению, только боком, так что с того места, где стоял Джонни, невозможно было понять, есть там кто-то внутри или нет. Слава Богу, насколько он мог судить, в лавочке не было ни одного посетителя, так что если уж он намерен звонить, то лучшего времени просто придумать невозможно. Джонни быстро открыл дверь и вошел.

Колокольчик над дверью слабо звякнул, и Джонни шепотом выругался. Будь они прокляты, мерзкие лавочники, которые не могут обойтись без этого отвратительного звона. Он поспешно прикрыл за собой дверь, и в лицо ему пахнуло восхитительным теплом, по которому он так истосковался. Джонни быстро направился к телефонным кабинкам, молясь про себя, чтобы хоть одна оказалась свободна.

В первой стоял мужчина, в котором с первого взгляда угадывался букмекер. Он даже не потрудился бросить в сторону Джонни взгляд, когда тот торопливо прошмыгнул мимо. Прижав трубку ко рту, он что-то взволнованно говорил.

Во второй кабинке была женщина. Судя по глуповатой ухмылке на ее лице, она, скорее всего, разговаривала со своим кавалером.

Оставалась последняя, третья. Скрестив на счастье пальцы, Джонни со всех ног бросился к ней.

Кабинка была пуста. Джонни, даже не оглянувшись по сторонам, нырнул в нее, плотно прикрыл за собой дверь, снял трубку и поспешно сунул в щель десятицентовик. С непривычки он никак не мог набрать номер левой рукой. Зажав локтем трубку, он в конце концов кое-как умудрился сделать это и, услышав гудок, поднес трубку к уху.

Давай же, Синди, взмолился он. Ну же, детка, возьми трубку!

Джонни считал гудки, гадая про себя, чем она может быть занята. Он почти видел этот телефон — он висел на стене ее комнаты. Он мог бы поклясться, что видит его так же отчетливо, как если бы сам был там. Джонни казалось, что телефон буквально разрывается от звонков. Куда же, к дьяволу, запропастилась Синди?! Где она — в другом конце комнаты или на кухне, у плиты? Может, она торопится взять трубку? Вот она бежит по коридору, входит в комнату, обегает кровать, чуть не задевая ночной столик, становится на цыпочки, чтобы снять трубку... Сейчас он услышит ее голос...

Но в трубке по-прежнему раздавались гудки. Джонни нервно забарабанил по двери кабинки.

Давай же, бэби, отзовись, взмолился он. Возьми эту чертову трубку!

Может, она принимает душ? Может, именно поэтому ей и не слышен звонок? Джонни продолжал считать гудки. Досчитав до двадцати двух, он со вздохом опустил трубку на рычаг. Он был и зол и напуган одновременно, какого дьявола она не...

Время.

Джонни вновь вспомнил о времени. Интересно, который сейчас час? Осторожно приоткрыв дверь кабинки, он высунул голову и бросил взгляд на стену лавки. Напротив того места, где он стоял, над входной дверью висели часы. Сначала Джонни услышал тиканье, потом с трудом заставил себя посмотреть на стрелки.

Девять тридцать семь.

Так, понятно. Что ж, ничего удивительного, подумал он. В это время она обычно уже в клубе. Скорее всего, готовится к первому выступлению. Его взору вдруг представилась танцующая Синди, и Джонни стоило немалого труда отогнать эту мысль. Да, скорее всего, она в клубе. А если девушка в клубе, вдруг подумал он, то вряд ли можно надеяться на то, что она снимет трубку, чтобы ответить вам.

Так, значит, на Синди рассчитывать не приходится. Во всяком случае, в ближайшее время. Но он по-прежнему отчаянно нуждается в помощи. Ему до зарезу нужно пальто. К тому же Джонни проголодался как дьявол. Одна только мысль о теплом пальто заставила его мгновенно вспомнить о том, что он промерз до костей. Сейчас он отдал бы все на свете, чтобы до конца своих дней остаться в этой теплой лавчонке. Увы, это было невозможно. Задерживаться здесь было опасно. Очень скоро ему придется покинуть гостеприимную кабинку и вновь оказаться на ледяном зимнем ветру.

Конечно, было бы куда лучше, если бы ему удалось выпить кружку горячего кофе. Но разве можно войти в бар и заказать кофе в одной рубашке, к тому же насквозь пропитанной кровью?!

Джонни не собирался возвращаться к себе домой. Скорее всего, копы уже выяснили, где он живет, и решили держать квартиру под наблюдением. Да и потом он боялся втянуть в эту грязную историю Молли. Он принялся перебирать в памяти тех, кого знал, и через пару минут в его памяти всплыл Барни Ноулс.

Конечно, вдруг подумал он, а почему бы не Барни? Он хорошо знал его. Барни пару раз оказывал ему услуги, особенно в последнее время, когда ему самому привалило счастье. Джонни повеселел. Само собой, Барни не откажет в помощи старому другу. У старины Барни доброе сердце, он не бросит его в беде.

На лице его расцвела улыбка.

Все еще улыбаясь, Джонни вышел из лавочки на улицу и вновь окунулся в леденящий холод.

В Гарлеме есть одна улица, известная под названием Стриверз-роу. Она тянется между Седьмой и Восьмой авеню на запад, до Сто тридцать восьмой и Сто тридцать девятой. И не следует путать ее с точно такой же, только идущей к востоку от Седьмой авеню — точным зеркальным ее отражением.

Насколько помнил Джонни, она была вся засажена деревьями. Деревянные домики, выкрашенные в желтовато-коричневый цвет, которые тянулись вдоль нее, выглядели на редкость симпатично. Район этот всегда считался «белым». Арендная плата там была высокой, и все жильцы в этом районе принадлежали к весьма респектабельному обществу. Как раз на Стриверз-роу и жил Барни Ноулс.

Правда, жил он там не всегда, хотя бы потому, что раньше просто не мог бы позволить себе такой роскоши, как платить за дом такие деньги. И, по правде говоря, большинство тех, кто издавна жил здесь, снимали меблированные комнаты, а домики сдавали внаем, чтобы хоть немного сэкономить. Впрочем, это уже были проблемы Барни. Во всяком случае, у Барни не было проблем с арендной платой. По крайней мере, в последнее время.

Само собой, соседи Барни не приняли бы его столь радушно, а скорее подняли бы возмущенный крик, узнай они, кто он такой — преуспевающий букмекер, сферой деятельности которого был нелегальный тотализатор. Они видели перед собой дородного, представительного негра, одевавшегося всегда на редкость консервативно и у которого для каждого находилась приветливая, белозубая улыбка. Правда, сверкающее великолепие этой улыбки было несколько подпорчено наличием двух золотых коронок на месте передних зубов, так что, завидев Барни даже в пасмурный день, можно было легко узнать его издалека.

Барни нравилась Стриверз-роу. Можно сказать, он обожал этот район. И в то же время спал и видел тот день, когда сможет переехать на Шугар-Хиллз.

Мой дом — моя крепость. Дом Барни Ноулса был для него поистине крепостью. Бог знает, как это ему удавалось, но когда он шел по улице, соседи видели лишь то, что он хотел им показать: удачливого дельца, приветливо улыбающегося, воспитанного человека с золотыми коронками во рту. Но стоило ему закрыть за собой дверь своего домика, и он становился собой. И делал, что хотел.

В ту самую ночь, когда замерзший, измученный Джонни украдкой пробирался к Стриверз-роу, Барни как раз был самим собой. И предавался своему любимому занятию — играл в покер. Сказать по правде, именно этому занятию он предавался почти каждый вечер. Барни чертовски везло в карты, везло с того самого дня, когда он и утратил свои передние зубы. Зубы ему выбили при игре в блэк-джек, когда ему исполнилось всего двадцать четыре года. Он до сих пор считал этот день самым черным в своей жизни, особенно по сравнению с тем, как пошли дальше его дела. Впрочем теперь, оглядываясь назад, Барни скорее склонен был считать это событие поворотным днем в своей жизни. Во всяком случае, с тех пор счастье не раз поворачивалось к нему лицом — доказательством тому являлись золотые коронки на месте утраченных зубов. Теперь ему почти всегда везло. Почти всегда. Но сейчас Барни проигрывал.

И вовсе не потому, что переменчивая фортуна отвратила от него свое лицо. Нет, она была неизменно милостива к Барни. Все дело было в том, с кем он играл. Его противники носили весьма известные и уважаемые имена — Артур Картер по прозвищу Цветок и Энтони Барт. Оба эти джентльмена занимали довольно высокое положение в мире азартных игр, оба они имели на Барни виды, а Барни, в свою очередь, заглядывался на Шугар-Хиллз. Можно считать, что вечер был для него потерян. Однако он и виду не подавал. Барни чертовски хорошо знал, как ублажить гостей.

В ту минуту, когда постучали в дверь, он с самым добродушным видом хохотал над анекдотами, которыми без устали сыпал Цветок. Барни позволил себе роскошь посмеяться еще немного и только потом поднялся из-за стола.

— Прошу простить, друзья, кажется, кто-то пришел.

Цветок, польщенный тем успехом, которым, по-видимому, пользовались его истории, добродушно хмыкнул:

— У тебя, никак, здесь дом свиданий, а, Барни?

— О, если бы! — хихикнув, Барни закатил глаза.

Оставив гостей за столом, он направился по коридору к входной двери. Над входом горела лампа. Барни всегда оставлял ее на ночь. В конце концов, человек в его положении, рассуждал он, никогда не может заранее знать, не припрятана ли у позднего гостя пушка. Отодвинув засов, он приоткрыл дверь насколько позволяла дверная цепочка.

Увидев, кто стоит на крыльце, он не слишком обрадовался.

— Джонни, — пробурчал Ноулс, — чего тебе здесь надо?

— Странно, почему-то все задают мне один и тот же вопрос, — усмехнулся Джонни.

Барни украдкой глянул через плечо в сторону гостиной. Цветок, судя по всему, рассказывал другой анекдот, а Барт вежливо слушал. Он никогда не смеялся. Хотя слушал охотно и изредка мог слегка улыбнуться, но это если уж анекдот оказывался на редкость смешным.

— Тебе лучше уйти, парень, — прошептал Барни. — Сейчас это не самое подходящее для тебя место.

— Я ранен, Барни. Мне плохо. Послушай, дружище, я истекаю кровью! И потом, у меня маковой росинки не было во рту аж с...

— Парень, это твои проблемы. Меня это не касается. У меня важная встреча с серьезными людьми. И если ты привел за собой хвост...

— Все тихо. Ни одного копа, — пробормотал Джонни. — Я был очень осторожен. Послушай, Барни...

— Одну минутку, малыш, — перебил его Барни. Покосившись через плечо, он бесшумно снял цепочку. Так же тихо он выскользнул из дома и осторожно прикрыл дверь за своей спиной.

— Что произошло? — коротко спросил он. — Ты и в самом деле ранен?

— Да, рука... — прошептал Джонни. — Еле-еле остановил кровь. Так и хлестала!

Барни покосился на измазанную в крови рубашку.

— У доктора был?

— Интересно, как? Разве я могу вот так запросто пойти к врачу? Копы рыщут по всему городу. Впрочем, ты и сам знаешь, как это бывает.

— А то нет! Слушай, какого черта ты явился ко мне?! Хочешь, чтобы они явились сюда вслед за тобой? Хочешь меня погубить, Джонни? Я-то, честно говоря, думал, ты умнее!

— Мне нужно что-нибудь теплое, Барни, какая-нибудь одежда... пальто... куртка, все, что угодно. На улице чертовски холодно.

— Подожди здесь, — велел Барни. — Только, Бога ради, не вздумай шуметь, ладно, Джонни? И никуда не уходи. Я сейчас.

Он быстро приоткрыл дверь и юркнул в прихожую. Оказавшись в безопасности, Барни почти без сил прислонился спиной к стене и, вытащив из кармана белоснежный платок, утер мокрый от пота лоб. Постояв немного и отдышавшись, он с трудом заставил себя изобразить на лице безмятежную улыбку и вернулся в гостиную.

— Кто это? — спросил Цветок.

— Да будь оно все проклято! — с добродушным смешком отозвался Барни, — парнишка из прачечной! Представляете, совсем вылетело из головы — я ведь хотел отнести пальто в чистку и напрочь забыл! Вот дела! А старина Тейлор решил, что оно может мне понадобиться, холод-то какой! Вот и прислал за ним парнишку. Клянется и божится, что завтра оно будет как новенькое.

— Что ж, неплохая мысль, — одобрительно кивнул Барт.

— Это точно. Надеюсь, вы меня извините? Мне надо отдать парню пальто. Я скоро.

Он с улыбкой прикрыл за собой дверь гостиной и направился в спальню. Подойдя к шкафу, где висела одежда, Барни принялся задумчиво разглядывать висевшие в ряд пальто, прикидывая, чем можно пожертвовать. Само собой, ему и в голову не пришло отдать Джонни одно из роскошных пальто из верблюжьей шерсти. Наконец выбрав старое твидовое пальто, он снял его с вешалки и направился к выходу. Остановившись на пороге, он нерешительно потоптался на месте, немного поколебался, потом со вздохом раскрыл бумажник и, вынув из него пятидолларовый банкнот, сунул его в карман пальто. Из гостиной донесся взрыв оглушительного хохота. Судя по всему, Цветок пребывал в наилучшем расположении духа. Барт, по своему обыкновению, молчал.

Барни вернулся в гостиную.

— Если хотите, сдавайте, — улыбнулся он. — Я быстро. Только отдам пальто и вернусь.

— А мы уже сдали, — хмыкнул Цветок. — Так что не задерживайся.

Барни коротко хохотнул и направился к двери. Прикрыв ее за собой, он некоторое время прислушивался к голосам за спиной, а потом бесшумно выскользнул на крыльцо.

— Держи, это пальто, — прошептал он. — В кармане — пятерка. Это тебе. А теперь убирайся, парень, да побыстрее.

— Спасибо, Барни. Я никогда этого не забуду. Видит Бог, не...

— Хватит об этом. Давай одевайся. И не вздумай перепачкать кровищей мое пальто, понял?

— Ни за что, — пообещал Джонни. Он с наслаждением закутался в теплую ткань и услышал, как в кармане хрустнул банкнот. — Еще раз спасибо, Барни.

Молча кивнув, тот с опаской покосился через плечо.

— Давай, парень, давай! — нетерпеливо прошептал он.

Джонни уже был на нижней ступеньке, когда услышал за собой голос Барни.

— Эй, парень, — негромким свистящим шепотом окликнул тот.

Джонни обернулся:

— Да?

— Это ты прикончил Луиса?

— Нет, — помотал головой Джонни.

— Тогда ничего не понимаю. Ладно, сынок, ступай. Удачи тебе.

Джонни улыбнулся на прощанье и сбежал по ступенькам. Барни молча ждал, пока он не скрылся из виду. Потом вздохнул, вернулся в дом и, взявшись за ручку двери, которая вела в гостиную, по привычке сделал улыбающееся лицо.

Глава 7

Клуб «Йэху» был просто небольшим кабаком на углу Ленокс-авеню. Кормили там не очень, а что касается представления, которое давали прямо в зале, то оно... если, конечно, не считать Синди Мэттьюс... было и того хуже. Спиртное подавали разбавленным, а цены на него взлетали до небес, так что на первый взгляд было непонятно, почему клуб процветал. А он тем не менее и в самом деле процветал, каким бы странным это ни казалось. Может быть, это благодаря экзотическому танцу, который Синди танцевала по три раза каждый вечер. Ни для кого не было тайной, что Сэри Морган, единственный владелец клуба, регулярно отстегивает немалые деньги местным копам только за то, чтобы Синди и дальше было позволено исполнять свой коронный танец.

Сэри, чье настоящее имя — Саванна было урезано до его нынешней краткой формы, был коротеньким, благообразным толстяком, обожавшим хорошеньких девушек. Впрочем, чтобы это заметить, достаточно было один раз побывать на представлении, которое давалось в его клубе. В шоу участвовали очаровательные, пусть и не блещущие особым талантом девушки, составлявшие великолепный фон для красотки Синди, когда она исполняла свой зажигательный танец. А когда танец подходил к концу, красотки переходили в зал, сновали между столиками, разнося напитки, и, очаровательно улыбаясь клиентам, предлагали им выпить. И хотя Сэри в свое время назвал клуб «Йэху», были среди посетителей и такие, кто пренебрежительно именовал его «У шлюх»[4].

Добраться туда среди ночи, да еще человеку в положении Джонни Лейна, было весьма непросто. К тому же душу его заранее терзали дурные предчувствия. Но ему позарез нужно было где-то переночевать. И помочь ему могла только Синди. Конечно, можно было провести ночь и в подъезде, но одна мысль об этом вызывала у него тошноту. А кроме этого, он хотел увидеться с ней. И уж конечно, совсем замечательно было оказаться под одной крышей с очаровательной девушкой, которая к тому же не станет звать на помощь, а вместо этого позаботится о его раненой руке, перевяжет его, да еще ругая при этом идиотов-копов, а потом нальет ему выпить и приготовит что-нибудь вкусное.

Бар в клубе «Йэху» располагался у самого входа, чуть ли не на пороге, как будто кто-то заранее имел в виду тех вечно спешащих клиентов, кто рассчитывает перехватить рюмочку на бегу, прежде чем мчаться дальше. Он занимал всю длинную стену в большой прямоугольной комнате справа от входа. В дальнем конце ее возвышалось нечто вроде небольшой эстрады — четырехугольный помост для небольшого оркестра, состоящего в основном из ударников. В ту минуту, когда Джонни вошел, он как раз играл что-то зажигательное. Столики тянулись вдоль противоположной стены, а затем под прямым углом примыкали к стойке бара, оставляя посредине достаточно большое пространство, где и устраивалось шоу. Сейчас за ними не было ни одного свободного места. Комната была полна синеватого дыма и приглушенного гула голосов. Музыканты, щурясь от дыма, который немилосердно ел им глаза, терзали свои инструменты со сноровкой профессионалов.

Темнокожий музыкант, упоенно закрыв глаза, направил свою трубу вверх, к потолку, откуда до самого пола тянулись тяжелые занавеси. И когда взлетевший под потолок звук вдруг оборвался на самой высокой ноте, ткань чуть заметно шевельнулась. Саксофонист за его спиной медленно тянул одну и ту же протяжную мелодию. Ударник и пианист, вторя ему, лихо притопывали в такт. Трубач солировал, а остальные, казалось, ждали лишь подходящей минуты, чтобы вступить. Посетители за столиками чокались высоко поднятыми бокалами и, вторя ритму мелодии, хлопали в ладоши. Джонни незаметно остановился слева у входа. Через минуту он вдруг заметил, что невольно притопывает каблуками вместе с остальными.

Вдруг мелодия резко оборвалась, пианист бессильно уронил правую руку на клавиши, рассыпав звонкое стаккато, и резко оборвал его завершающим аккордом. Барабанщик выбил оглушительную дробь, и вдруг наступила тишина, такая же внезапная и оглушительная, какая бывает после выстрела из револьвера 45-го калибра. Таинственные импульсы музыки, этой немного жуткой, завораживающей какофонии звуков, обрушились на посетителей и вдруг смолкли, оставив всех ошеломленными и чуть-чуть растерянными. Вроде бы никто не ждал ничего подобного в заведении вроде «Йэху», но вдруг черные пальцы музыканта касались ослепительно белых клавиш-, и вновь начиналось волшебство. Это была музыка. Хаос превращался в мелодию, гром аккордов и стаккато барабана, рокот струн и пронзительный стон саксофона сливались воедино, пока мелодия не становилась почти живой и начинала стучаться в каждую душу, обволакивая каждого сидящего в зале. Оркестр был явно слишком хорош для такой прокуренной насквозь дыры, как клуб «Йэху». Саксофонист и трубач вступали почти одновременно — два серебряных горна посылали свой томительно-страстный зов куда-то в бесконечность, а за их спиной глухо рокотал барабан. И вдруг... точно капли золотого дождя брызнули с потолка. Джонни слушал и ощущал, как растворяется в этой волшебной музыке. Он уже не чувствовал своего тела, став крохотной частицей атмосферы клуба — его прокуренного зала, приглушенного гула голосов, звяканья бокалов и мягкого света ламп. Джонни парил где-то в вышине, а чудесная музыка мягко качала его на своих крыльях.

Вдруг чья-то рука легла на его плечо. Он вздрогнул и резко обернулся.

Девушка, возникшая как будто из ниоткуда, со своей кожей цвета теплого меда казалась восхитительной статуей. К тому же на ней почти ничего не было. Сэри настаивал, чтобы она выходила в зал в длинных прозрачных чулках и коротенькой юбочке, которая едва прикрывала ее бедра. Юбочка держалась на тоненьких лямках, перекинутых через грудь, которые не могли скрыть тот факт, что лифчика на ней не было. Сэри, обожавший такие штучки, разрешил девушке пользоваться подвязками, и тугие резинки плотно обхватывали ее ноги. Девушка ослепительно улыбнулась и слегка наклонилась вперед, отчего лямки сразу ослабли и позволили желающим вволю полюбоваться ее грудью.

— Прикажете взять у вас пальто, сэр? — спросила она.

— Нет, — быстро ответил Джонни. — Нет, спасибо.

Она продолжала улыбаться, но улыбка ее как будто стала немного жестче. Музыканты на помосте одновременно подняли палочки и смычки, что означало намерение устроить небольшой перерыв, и Джонни прижался спиной к стене, стараясь держаться в тени, подальше от света. Сколько он ни оглядывался, Синди нигде не было видно, но, насколько он знал, подходило время ее второго выступления, и Джонни, немного подумав, решил, что, пожалуй, безопаснее дождаться ее здесь, чем идти в служебное помещение. Он попытается попасться ей на глаза, как только она появится в зале, а пока постарается держаться незаметно.

Да, именно так он и собирался поступить, пока не наткнулся на Хенка Сэндса.

Сэндс сидел за стойкой бара. В эту минуту он круто повернулся на стуле лицом ко входу. Взгляд его выпученных глаз скользнул по ярко освещенной гардеробной, на мгновение остановившись на Джонни. Тот так и не понял, заметил ли он его. Джонни попытался отвернуться, но успел заметить улыбку, скользнувшую по тонким губам Сэндса. Он замер и решил подождать, что будет.

Забрав со стойки свой бокал, Сэндс слез с высокого табурета и окинул взглядом зал. Спеша воспользоваться перерывом, официанты торопливо протирали столы и разносили выпивку. Сэндсу, словно хлопотливому и упорному кроту, пришлось локтями прокладывать себе дорогу к выходу. Это был невысокий человечек с вечной ухмылкой на губах. Сэндс обычно взбивал волосы в высокий кок, обильно поливая его лаком, чтобы прическа держалась. Он сильно смахивал на вставшего на задние лапы гигантского грызуна, а сильно зауженные брюки и приталенный пиджак не скрывали ни узких, уныло ссутуленных плеч, ни слабой груди. К тому же походка у него была странная — жеманная, как у женщины.

Словом, он принадлежал к тому типу людей, которые при первом же взгляде у любого нормального человека обычно вызывают чувство гадливости. Таких, как он, среди знакомых Джонни было всего несколько человек. Обычно они скромно держались в тени, в компании, как правило, молчали, и все равно в их обществе вас не покидало омерзительное чувство, как будто сотни ядовитых, мохнатых пауков ползают у вас под рубашкой. Вполне возможно, во всем была виновата ухмылка, которую Сэндс носил на своем лице, как иные носят пружинный нож. Или его по-поросячьи круглые, крохотные глазки. А может, какой-то скользкий, сальный взгляд, которым он мгновенно раздевал любую девушку, имевшую несчастье появиться на расстоянии трех ярдов в радиусе его столика. Джонни уж и считать перестал, сколько раз Сэндс вот так же раздевал Синди. Впрочем, тот ничуть и не пытался скрыть, как сильно она возбуждает его. А та не знала, куда отвести глаза, когда он, глядя на нее, то и дело облизывал пересохшие губы. Джонни и тот чувствовал, что ему не по себе. Он как-то раз даже посулил свернуть ему шею, если тот не оставит Синди в покое, но Сэндс только рассмеялся своим визгливым смехом и сделал вид, что не принимает все это близко к сердцу.

Вот и сейчас, когда он, работая локтями, проталкивался через весь зал в сторону Джонни, та же плотоядная ухмылка играла на его тонких губах. Джонни, сам того не замечая, нервно оглянулся через плечо. Он никогда особо не доверял Сэндсу. Пусть только этот ублюдок вздумает вызвать легавых, подумал он, убью мерзавца. Но на всякий случай не мешало убедиться, есть ли где дверь и далеко ли до нее.

Все с той же мерзкой ухмылкой Сэндс остановился прямо перед Джонни и окинул его испытующим взглядом с головы до ног.

— Так-так, — проблеял он, — кого я вижу! Наш беглец отыскался!

— Тихо, приятель, — угрожающе прошипел Джонни.

— Да тут все чисто, — пожал плечами Сэндс. — Ни одного легавого в радиусе ста метров. — Он чуть-чуть отодвинулся и еще раз внимательно оглядел Джонни. — А ты неплохо выглядишь, старина!

— А с чего бы мне плохо выглядеть, коли я чувствую себя отлично? — буркнул Джонни. — Что ты задумал, Сэндс?

— Я?! Ничего! Просто интересно было посмотреть, как выглядит настоящий убийца. Вот и все.

— Я никого не убивал, Сэндс, — процедил Джонни сквозь стиснутые зубы.

— Да-а, вот как? Да неужто? Знаешь, Джонни, а вот многие думают по-другому.

Джонни предпочел промолчать. Ему всегда было противно слушать этот тонкий, визгливый голос, эту манерную речь с нарочито протяжным южным акцентом. Сэндс родился и вырос в Гарлеме, но не знай вы, откуда он родом, могли бы подумать, что из Джорджии. Одному Богу известно, по какой причине этот ублюдок всегда разговаривал, словно черный раб с хлопковых плантаций.

Сэндс все еще приторно улыбался, явно наслаждаясь замешательством Джонни.

— Держу пари, парень, копы спят и видят упрятать тебя за решетку.

— Только через мой труп, — коротко буркнул Джонни.

— Убийство, — сокрушенно покачал головой Сэндс. — О-хо-хо, ну и дела! И куда только катится мир?! И ведь ничего не боятся! А я-то думал, за убийство сажают на электрический стул! Странно... Эй, Джонни, я не ошибся? Это верно, что за убийство у нас поджаривают?

— Слушай, — сквозь зубы прошипел Джонни, — а ты не слишком много болтаешь?

Сэндс визгливо засмеялся.

— Ой, — протянул он, — ой, боюсь! Да ты, никак, и меня убьешь? А, Джонни? В жизни не видел, чтобы ты так бесился! Просто-таки дьявол какой-то, ей-богу!

— Успокойся, Сэндс, и не вопи так! На черта ты мне нужен?!

— Ох, Джонни, малыш, не говори так! — жалобно проговорил Сэндс. — Мне и нужно-то от тебя только одно... сам небось догадываешься, верно, Джонни? И будь я проклят, если не получу этого, когда тебя поджарят!

— Послушай, ты, грязный ублюдок...

— Ох, ох, Джонни, полегче на поворотах, сынок! Думай, что говоришь! И что за молодежь нынче пошла! Гляди, малыш Джонни, я ведь и обидеться могу! Я человек тонкий, ранимый... вот обижусь, пойду и позвоню копам! А уж они небось будут рады-радехоньки! Мигом слетятся, словно мухи на мед! А ты ведь этого не хочешь, верно, Джонни?

— Что ж, давай звони! — рявкнул Джонни. — Да гляди, чтобы это не оказался твой последний звонок!

Сэндс снова противно захихикал.

— Не-е, сынок, и не мечтай! А вот когда они обреют тебя, будто индейку на жаркое, да сунут в духовку, вот тогда я всласть позабавлюсь! Нарочно приду поглядеть, стану в первый ряд, да еще и Синди прихвачу, чтоб ты полюбовался, как я буду щупать ее за задницу вот этими самыми руками! — Он сладострастно вытянул руки вперед и пошевелил пальцами прямо перед носом у Джонни, явно наслаждаясь его беспомощностью. — Ну, как тебе это, малыш? Вот этими самыми руками!

— Заткнись, Сэндс! — угрожающе прошипел Джонни.

— Ну-у, ты опять за свое. Пойду-ка я, пожалуй, позвоню...

— Давай иди! Иди, иди, ублюдок! Хочешь, чтобы я свернул тебе шею прямо в телефонной будке? Тогда шагай!

Сэндс омерзительно улыбнулся.

— Да ты что, дружище? Я просто пошутил, вот и все. И нечего...

— А ну, убери от меня свои вонючие лапы! Пшел вон!

Улыбка медленно сползла с лица Сэндса. Губы его, вытянувшись в тонкую полоску, побелели, он оскорбленно шмыгнул носом. Он, казалось, хотел что-то добавить и не успел. Снова зазвучала музыка, и Джонни испуганно вздрогнул — он даже не заметил, как музыканты вновь оказались на эстраде. Несколько ламп потушили, и свет в зале сразу стал тусклым. Воспользовавшись этим, Сэндс бочком, бочком двинулся в сторону. Но неожиданно для него Джонни вдруг протянул руку и, словно клещами, стиснул ему локоть.

— Постой-ка, Сэндс. Я с тобой еще не закончил!

— Но послушай, сынок, ты ведь сам только что...

— Стоять, я сказал! А то я плохо вижу в темноте. А телефонные будки отсюда и подавно не видно.

Тусклый голубой свет залил маленькую дверь в стене, и у Сэндса опять вырвался смешок. Длинная цепочка девушек выскользнула откуда-то из-за эстрады. Тонкие браслеты на руках и ногах позвякивали в такт музыке, расшитые блестками юбочки танцовщиц в свете прожектора ослепительно сверкали, посылая в зал дрожащие отблески. В руках у девушек были маленькие черные шляпные коробки. Чуть слышно позвякивая браслетами, они двигались друг за другом, держа картонки в вытянутых руках над головой, будто умоляя какое-то божество о милости или собираясь принести ему жертву. Одного взгляда на них было достаточно, чтобы понять, по какому признаку Сэри подбирал себе танцовщиц. Девицы, все как одна, были длинноногие и грудастые. Даже в темноте Джонни успел заметить, как хозяин клуба плотоядно облизнулся.

Призывно вращая бедрами, девицы встали полукругом около эстрады. Музыка, как по мановению волшебной палочки, вдруг стихла, на полу вспыхнуло янтарное пятно света, покрутилось на полу и метнулось в сторону, туда, где слева от сцены висел тяжелый занавес.

Зал взорвался аплодисментами. Там, в ослепительном круге огней, улыбалась Синди Мэттьюс.

Зал затаил дыхание. Она была полностью одета. Потоки янтарного света, заливая ее с головы до ног, яркими лужицами стекали на пол. Как только воцарилась тишина, тело девушки изогнулось в напряженной позе — сейчас она напоминала пантеру, изготовившуюся к прыжку. Меднокожая, она была гораздо светлее Джонни, с высокими скулами и изящно очерченными, выпуклыми ноздрями настоящей дочери Африки. Большой, чувственный рот с пухлыми губами, гладкая прическа, обрисовывавшая небольшую изящную головку, придавали чертам ее лица какое-то загадочное, почти звериное выражение. Взгляд девушки казался тяжелым и таинственным, как у сфинкса. Облегающее черное платье обрисовывало каждую выпуклость грациозного тела. Воротничок пелерины доходил до самого подбородка, тонкая ткань в любую минуту, казалось, готова была треснуть под напором упругой груди. Согнутые в локтях руки тесно прижаты к бокам, изящные ножки в туфельках на высоких каблуках в самом центре янтарного круга света сразу бросались в глаза.

На руках Синди были узкие черные перчатки, доходившие до самого локтя. Положив руки на бедра и пристукивая каблучками, она грациозно двинулась вперед, пока не остановилась в самом центре шеренги полуголых красоток, а музыканты молча ждали. Послав зрителям дразнящую улыбку, она принялась медленно стягивать с рук перчатки. В то же время девушки за ее спиной опустились на колени. Поставив шляпные коробки на пол, они, будто по команде, разом сняли с них крышки... И все это время Синди медленно, словно нехотя, стягивала с рук тонкие перчатки, будто это была кожура какого-то экзотического фрукта. А девушки за ее спиной, достав по паре перчаток из каждой коробки, так же медленно и лениво натягивали их на руки, так что, когда вторая перчатка Синди, блеснув на свету, бесшумно упала на пол к ее ногам, все красотки, как одна, уже были в таких же черных перчатках.

— Волшебница, она очаровала меня, — прошептал как завороженный Сэндс. — Черт побери, приятель, эта женщина... и в самом деле...

— Заткнись! — прошипел Джонни сквозь зубы.

В зале зазвучала музыка. На этот раз это была не та, почти мучительно-сладострастная мелодия, нет, в ней не было даже намека на чувственность. И танец, который исполняла Синди, никак нельзя было назвать эротическим. Будь он таким, какой обычно ожидаешь увидеть в заведениях подобного сорта — так сказать, обычной жалкой пародией на стриптиз, сопровождаемой призывными взглядами и бешеным вращением бедер, копам и в голову бы не пришло найти в нем нечто недозволенное, а Сэри Моргану, вполне вероятно, не пришлось бы раскошеливаться каждый месяц на изрядную сумму. Нет, танец Синди был совсем другой. Никакой акробатики, никаких дешевых трюков с занавесом, ничего даже отдаленно напоминающего балаган. И к тому же она не улыбалась. Одна короткая, дразнящая улыбка в самом начале — и лицо ее вмиг стало серьезным, даже суровым. Казалось, она и думать забыла о том, что вокруг нее полный зал затаивших дыхание зрителей, оркестр и целая шеренга полуголых красоток.

Все было так, будто толпа людей каким-то непостижимым образом вдруг оказалась за ширмой в ее собственной спальне. Синди Мэттьюс была у себя дома. Она вернулась с бала и сейчас раздевалась, чтобы лечь в постель. И пока она раздевалась, девушки за ее спиной одевались, но, увы, этого никто не замечал. Глаза всех и каждого в зале были прикованы к Синди Мэттьюс. Наступила полная тишина, не было слышно ни одобрительных возгласов, ни свиста. Казалось, все затаили дыхание. Было в этом молчании еще что-то... нечто вроде почтительного удивления, ведь все они сейчас оказались в спальне Синди Мэттьюс, забыв дышать, стояли за ширмой в углу и страшно боялись нечаянно кашлянуть, чтобы Синди, не дай Бог, не догадалась об их присутствии.

А Синди вела себя точь-в-точь как женщина, которая раздевается, даже не подозревая, что за ней следят десятки внимательных глаз.

Она была восхитительно спокойна... невозмутима как любая красивая женщина, когда у себя в спальне занимается таким простым и привычным делом.

Именно за это Сэри и платил легавым каждый месяц бешеные деньги. Один раз став свидетелем того, как раздевается Синди Мэттьюс, вы бы с проклятием послали все стриптиз— и топлесс-шоу-клубы куда подальше.

В ее манере раздеваться на глазах у десятков людей не было и тени жеманства. Лишь спокойное изящество красивой женщины, не подозревающей, что за ней наблюдают, да тот неуловимый налет интимности, который заставлял каждого мужчину в этом зале чувствовать так, будто Синди раздевается лишь для него одного. Та особая интимность, которая заставляла любую женщину чувствовать себя на редкость неуютно.

Она начинала с перчаток, стягивая их, будто вторую кожу. Потом расстегивала воротничок, медленно, словно нехотя снимала пелерину, обнажая округлые плечи и низкое декольте платья, чтобы зрители, затаив дыхание, могли вволю полюбоваться глубокой ложбинкой, разделяющей упругие полушария груди. Синди будто бы случайно забывала о туфлях. Грациозно изогнувшись, она неторопливо расстегивала платье, пуговку за пуговкой, демонстрируя при этом крутой изгиб женственных бедер, а у зрителей перехватывало дух. Полы платья понемногу расходились в стороны, обнажая колени. И вдруг Синди, словно вспомнив о чем-то, останавливалась, а потом, выгнувшись и приподняв руки, тянулась назад, чтобы добраться до «молнии» на спине.

С гибкостью пантеры она поворачивалась спиной к залу, и зрители, забывая дышать, следили, как медленно, миллиметр за миллиметром, «молния» ползет вниз, а платье раскрывается, как распускается бутон под щедрыми лучами солнца. Ни одного резкого движения, ни единого звука в зале. Все шире и шире становился V-образный вырез, открывая восхищенным взглядам гладкую кожу цвета спелого персика. Девушки за спиной Синди разом накинули на себя платья и теми же медленными, ленивыми движениями принялись натягивать их, расправляя на груди и бедрах упругую ткань, облегавшую их, как вторая кожа.

Синди тянула и тянула за «молнию», пока платье не разошлось почти до самых бедер. В ярких лучах прожектора у нее на бедрах блеснул такой же обруч, какие украшали запястья остальных девушек. Тонюсенькая ленточка лифчика пересекала безупречную спину. Синди грациозно изогнулась, одним быстрым движением успев подхватить платье, которое уже готово было упасть на пол. Один быстрый, почти незаметный взгляд в глубину зала, и она отвернулась, но Джонни готов был руку дать на отсечение, что она его видела.

Он знал, что Синди не могла его не заметить. Он успел уловить мгновенную вспышку в ее темных глазах. Но она тут же исчезла, и лицо девушки стало непроницаемым. Синди вернулась к своему танцу, однако Джонни знал, что она его видела.

Синди грациозно повернулась и спустила декольте вниз, приоткрыв груди, поддерживаемые крошечным кружевным лифчиком, который не столько скрывал, сколько приоткрывал восхитительные округлости. Потом, заведя руки за спину крест-накрест, она потянула платье вверх, через голову, и зал вдруг вздохнул, как один человек, когда тяжелые полушария груди устремились вверх. Неожиданно Синди уронила руки, и платье, блеснув в последний раз, бесшумно, как сверкающий ручеек, стекло по ее телу на пол. Замерцал стягивавший ее талию поясок, а Синди на мгновение замерла. Взгляд ее был прикован к платью, свернувшемуся у ее ног подобно змее, а янтарный свет прожектора заливал ее светом: полногрудую, длинноногую красавицу, в изящных туфельках на высоких каблучках, кроме которых на ней оставался лишь крохотный лифчик да блестящий узкий поясок.

Помедлив немного, она завела руки за спину, и из зала раздался едва слышный щелчок — это она расстегнула застежку. Но в мертвой тишине зала он щелкнул, как удар хлыста. И в то же мгновение уже полностью одетые девушки за ее спиной одинаковым движением протянули руки вверх... а крошечная полоска ткани, кружась, словно осенний лист, упала на пол, обнажив тугие груди Синди. Зал застонал. И взорвался аплодисментами. Свет на мгновение погас, а когда зажегся снова, эстрада показалась такой же обнаженной, как прекрасная девушка, которая была там еще совсем недавно. Поднялся такой шум, что стены, казалось, вот-вот рухнут.

Странные чувства обуревали Джонни в эту минуту: гордость, потому что аплодировали они не кому-нибудь, а его Синди, и в то же время гнев, гнев на ту безудержную похоть, которую она каждый раз будила в этих людях.

— М-м-м, — промурлыкал Сэндс, словно сытый кот, — ух ты! Вот это да! Лакомый кусочек! Так и съел бы!

— Сэндс, ты, вонючий ублюдок, да я...

— Тихо, тихо, дружище! Ты ведь не хочешь привлечь к себе внимание, верно? Или я чего-то не понимаю?

— Слушай, держи свои грязные лапы подальше от Синди, понял?!

— Понял-то понял, да только трудновато это, приятель, особенно когда она трясет голыми титьками перед всем залом! — ухмыльнулся Сэндс. — Чтоб я сдох, а вон и она! И полностью одета! Ну, не девка, а какой-то чемпион по одеванию-раздеванию!

Он следил, как Синди через весь зал пробиралась к ним. Она не шла, а шествовала, гордо расправив плечи и высоко вскинув голову, словно королева. Сейчас на ней было скромное платье для коктейля. Лицо было серьезным, губы крепко сжаты, и при этом девушка двигалась так грациозно, что от нее невозможно было оторвать глаз.

— Отвали, — буркнул Джонни, обращаясь к Сэндсу.

— Сначала поздороваюсь с Синди, — не двигаясь с места, упрямо заявил тот.

Синди быстро подошла к Джонни. Ее взгляд мгновенно обежал его с головы до ног.

— С тобой все в порядке? — взволнованно выдохнула она.

— Я ранен, — коротко сказал он. И тут же вспомнил о том, что Сэндс в двух шагах. Джонни резко повернулся и заметил, как глаза Сэндса шарят по телу Синди. Руки Джонни непроизвольно сжались в кулаки.

— Привет, Синди, — промурлыкал Сэндс.

— Привет, Хенк, — буркнула она в ответ.

— Отлично танцевала, крошка.

— Спасибо.

— У меня кровь чуть не закипела, ей-богу!

— Убирайся к дьяволу, да поскорее, Сэндс! — рявкнул Джонни.

— Господи, да сию минуту, дружище! Рад услужить. — Сэндс коротко хохотнул и прошмыгнул мимо Синди, рука его незаметно скользнула по ее туго обтянутому платьем бедру.

— Сукин сын! — выругался Джонни.

— Оставь его, Джонни. Ты сказал, ранен? Что с тобой?

— Мне кое-как удалось остановить кровь. Милая, мне надо где-то спрятаться. Я подумал...

Рука Синди незаметно скользнула за ворот платья.

— Вот ключ от моей квартиры. Отправляйся туда, Джонни. Все будет в порядке. Там ты будешь в безопасности.

— А копы? Что они...

— Ничего. Я сказала, что мы поругались.

— Ты не должна была так говорить, милая.

— Но это был единственный возможный выход, Джонни. По крайней мере, можно надеяться, что они оставят меня в покое. Послушай, я не доверяю Хенку. Думаю, тебе лучше поскорее уйти, пока...

— Милая, я не убивал его. Ты ведь это знаешь, правда?

— Это не важно, — тихо сказала Синди.

— Знаю, что не важно, но в любом случае я хочу, чтобы ты это знала. Я не убивал Луиса.

— Хорошо, — прошептала Синди. — Мне этого достаточно. Джонни улыбнулся.

— Мне тоже понравилось, как ты танцевала.

— Иди же, Джонни. Легавые могут появиться в любую минуту.

— Ты придешь позже?

— Да, конечно.

— Я буду ждать тебя.

— Ладно. А сейчас поторопись, Джонни, хорошо?

— Синди?

— Да?

— Я люблю тебя.

— Хорошо.

— Нет, я правда... я люблю тебя, Синди.

— Знаю, Джонни. — Она вдруг бросила взгляд назад, через плечо, и, быстро шагнув к Джонни, торопливо припала к его губам. Это был даже не поцелуй, а скорее мимолетное касание губ. — Поспеши, милый. Увидимся позже. В холодильнике полно продуктов. — Она криво улыбнулась. — Позаботься о себе, хорошо? Я люблю тебя.

Отыскав его руку, Синди торопливо стиснула его пальцы и направилась к бару. Он проводил ее взглядом. Почувствовав у себя на ладони что-то маленькое и твердое, он догадался, что это ключ, и, круто повернувшись, вышел из клуба.

На следующем углу Джонни поймал такси. Машина двинулась вверх по Ленокс, а затем пересекла Седьмую авеню и свернула на Сто сорок вторую улицу. Джонни попросил остановить на углу, расплатился и вышел. Оглядевшись по сторонам, он уже готов был перейти на другую сторону, как вдруг в глаза ему бросилась бело-синяя патрульная машина, стоявшая в двух шагах от дома, где жила Синди.

Один ее вид подействовал на него, как удар ножа между ребер. Джонни с досадой сжал кулаки. Дверца машины была приоткрыта. Джонни окинул ее тоскливым взглядом, потом повернулся и побежал.

Глава 8

Сержант Трачетти все никак не мог понять, какого дьявола ему все это надо. Грузно выбравшись из патрульной машины, он остановился и, подумав немного, наклонился к приоткрытой дверце.

— Я всего на пару минут, Стен, — буркнул он.

— Да ради Бога. Можешь не торопиться, — проворчал в ответ сидевший за рулем полицейский в штатском.

Кивнув, Трачетти хлопнул дверцей и, обойдя машину, направился к дорожке, которая вела к дому. Он подошел поближе, вытащил из кармана бумажку с записанным на ней адресом, еще раз взглянул на дом и, поднявшись по лестнице, оказался на небольшой веранде.

Пожилая пара, расположившаяся там, чтобы подышать свежим воздухом, зябко ежилась от холода. Трачетти никогда не мог понять, для чего человеку в здравом уме и трезвой памяти выбираться из дому в такой вечер, когда хороший хозяин и собаку не выгонит. Проходя мимо, он приветливо кивнул в их сторону. Старики сделали вид, что не заметили, но во взглядах, которыми они проводили Трачетти, сквозила неприкрытая ненависть. Он был белый, к тому же коп, и уже одного этого было вполне достаточно, чтобы ждать от него неприятностей. Трачетти зябко повел плечами. Он явственно чувствовал их неприязненные взгляды у себя на спине, и противный холодок заставил его поежиться. Впрочем, спросил он себя, какого дьявола его это волнует?! Можно подумать, проклятые черномазые способны это оценить! Черт возьми, прав был Палаццо, когда говорил, что его запросто могут прирезать, как свинью, и никто даже бровью не поведет.

Ладно, пропади он пропадом, этот Палаццо. Трачетти знал, что зашел уже слишком далеко, чтобы отступать. Какого черта, с ненавистью подумал он, если этот несчастный парнишка сидит там умирая от страха только потому, что до сих пор думает, что его ищут по всему городу, то должен же кто-нибудь сказать ему, что это не так?! Конечно, девушка клялась, что они с Лейном, дескать, поссорились, но, слава Богу, он еще не разучился понимать, когда ему лгали прямо в глаза. Он готов был голову дать на отсечение, что если кто и знает, где Джонни, так это она. Так что он сообщит ей, что им удалось взять настоящего убийцу, а уж она поспешит известить об этом своего черномазого приятеля. Он был страшно доволен тем, что так здорово все придумал. Но сейчас в его душу стали потихоньку закрадываться сомнения. Может, зря он явился сюда? Может, куда разумнее было бы сидеть в участке, где так тепло и уютно? В участке, где ты в безопасности, где не надо ждать удара ножом из-за угла, где можно расслабиться, закинуть ноги на край стола и слушать, как ребята травят старые анекдоты. К тому же на нем пока что висело дело Нунцио. Помнил он и об отпечатках, которые передал ребятам из лаборатории — следовало бы съездить, поинтересоваться, удалось ли им что-нибудь обнаружить. Впрочем, вряд ли, подумал он, так что не к спеху. И потом... этот проклятый случай с Лейном почему-то не давал ему покоя.

Трачетти чиркнул зажигалкой, и в ее неверном свете принялся разглядывать длинный ряд почтовых ящиков, тянувшихся вдоль стены. В большинстве подобных многоквартирных домов, которых в Гарлеме было полным-полно, на каждом ящике, как правило, красовалось по две-три фамилии. Наконец ему удалось отыскать ящик с фамилией девушки этого чертова Лейна — Синди Мэттьюс, квартира 42. Сунув зажигалку в карман, он направился к лестнице.

Когда-то, наверное, латунные номера квартир были блестящими, только было это, скорее всего, очень давно. Теперь они потускнели, а цифра 2, оторвавшись, болталась головой вниз на одном гвозде.

Он поискал взглядом кнопку звонка. Обнаружив, что звонка в квартире нет, тяжело вздохнул и постучал в дверь. Сначала тихонько, потому что было уже довольно поздно, а ему не очень-то хотелось перебудить весь дом. Но никто не откликнулся, и тогда Трачетти постучал снова, уже сильнее.

— Мисс Мэттьюс? — тихо окликнул он.

Дверь распахнулась, но, к сожалению, не та, которая была ему нужна, а другая, чуть дальше. В коридор выглянул заспанный мужчина в пижаме.

— Чего вам? — недовольно проворчал он.

— Я ищу мисс Мэттьюс, — сообщил Трачетти. — Синтию Мэттьюс. Простите, а вы, случайно, не знаете, она сейчас дома?

— Нет ее, — буркнул тот, продолжая подозрительно разглядывать Трачетти.

— А вы не знаете, где она?

— Не-а, — солгал негр.

— Поверьте, я здесь вовсе не для того, чтобы причинить ей неприятности. Я хотел только...

— Говорю же вам, нет ее! И когда вернется, не знаю, — рявкнул мужчина.

— Но вы уверены, что ее нет?

— Сказал же, нет! — буркнул тот.

— Ладно. Что ж, спасибо.

Мужчина в пижаме вернулся к себе и с грохотом захлопнул дверь квартиры. Трачетти поморщился, когда гулкое эхо, прокатившись по коридору, вернулось назад, и снова вздохнул. Строго говоря, он не мог сурово судить этого парня. И все же ему было немного обидно — ведь он и пришел-то только затем, чтобы оказать услугу этой девушке. Какого дьявола, вдруг разозлился он. Где она шляется, прах ее побери?!

Может, она работает по ночам? Жаль, что не слишком внимательно прочитал, что девчонка написала о себе. Он быстро пробежал бумажку глазами, разыскивая ее адрес, в страхе, что каждую минуту вернется Палаццо, застукает его за этим занятием и устроит скандал. А выяснилось, что он проездил впустую.

Черт бы все это побрал... и его тоже! Что теперь прикажете делать?!

Он быстро сбежал вниз по ступенькам и вышел на улицу. Пожилая пара все так же сидела на веранде, с удовольствием вдыхая морозный, чистый воздух. Заметив в их глазах всю ту же неприязнь, что и несколькими минутами раньше, Трачетти отвернулся, прошел мимо и направился к патрульной машине.

— Я завозил извещение, — буркнул он водителю.

Тот равнодушно пожал плечами и распахнул перед Трачетти дверцу машины.

* * *

Джонни торопливо забарабанил в дверь. Только обнаружив рядом кнопку звонка, он хмыкнул и, решив поберечь кулаки, позвонил. Ему было слышно, как в квартире кто-то смеялся, потом раздалась резкая трель звонка и смех оборвался, будто обрезанный острым ножом. Джонни все держал палец на кнопке, пока не услышал, как Барни Ноулс внутри завопил:

— Ладно, ладно, иду! Отпустите проклятую штуку, слышите?!

Зря он это сделал, мелькнуло у него в голове. Он не должен был обрывать ему звонок. Меньше всего на свете ему сейчас хотелось бы, чтобы Барни обозлился. Раз в квартире Синди легавые устроили засаду, значит, вся его надежда на Барни. Без него ему не выкрутиться. Барни обязательно придумает, что делать. Он услышал тяжелые шаги Барни в коридоре. Потом кто-то опять рассмеялся. Дверь открылась рывком, натянув до предела наброшенную цепочку, и в дверном проеме показалось лицо Барни с фальшивой, точно наклеенной улыбкой. При виде Джонни ухмылка мгновенно сбежала с его лица, рот удивленно приоткрылся. Он явно не поверил своим глазам.

— Джонни, ради всего святого!..

— Слушай, мне ничего другого не оставалось, как вернуться. Поверь мне, Барни. Я бы ни за что этого не сделал, если бы...

Барни испуганно замотал головой. Еще прежде, чем он открыл рот, Джонни уже знал, что он скажет, — это было написано у него на лице.

— Слушай, малыш, уходи! Учти, я не шучу. Считай, что я сказал «нет». Что бы ты там ни говорил, нет.

— Барни, послушай, мне некуда идти. Не могу же я просто слоняться по улицам! Какого черта, не пройдет и получаса, как легавые меня сцапают!

— Понимаю, но и здесь тебе оставаться нельзя. Слушай, ты ведь неглупый парень. То есть я хочу сказать, даже если...

— Кто там, Барни? — окликнул из гостиной Цветок.

Барни явно смутился, не зная, что сказать.

— Да никто!

— Но ведь «кто-то» же должен быть! — продолжал тот.

— Ну вот, добился своего! — прорычал Барни. — Будь все проклято, все-таки умудрился все испортить!

— Эй, Барни, — донеслось из дома. — Кто там у тебя?

— Слушай, парень, — хрипло прошептал Барни. — Так и быть, в последний раз. Вот тебе пятерка. Постарайся снять комнату, там и переночуешь. По крайней мере, не будет нужды бродить по улицам. Слушай, я и в самом деле ничего не могу для тебя сделать. А теперь давай бери деньги и проваливай! Давай, парень, поторопись!

— Да где я ее сниму?! Или ты думаешь, копы такие тупые? Небось уже давным-давно прочесывают все гостиницы в городе! Барни, послушай, ну как ты не понимаешь? Неужели я пришел бы сюда, если бы мог показаться в гостинице?! Деньги — не проблема, они у меня есть.

— Какие-то проблемы, Барни? — снова заорал Цветок.

Джонни услышал, как скрипнул стул, и вдруг послышались тяжелые шаги, которые явно приближались к дверям.

— О Боже, — беспомощно выдохнул Барни. Сняв цепочку, он бесшумно распахнул дверь. — Пошли, — тихо прошептал он.

Джонни шмыгнул в коридор как раз в ту минуту, как из гостиной вывалился Цветок. Оглядев его с головы до ног, он обернулся к Барни:

— Это еще что за фрукт?

И Джонни в ту же минуту заметил, как рука мужчины незаметно скользнула под пиджак и в тусклом свете перед его глазами мелькнула тяжелая кобура.

— За ним гонятся, — пробурчал Барни, решив, что будет лучше сказать все, как есть.

— Вот как? — Брови Цветка изумленно поползли вверх, и на лице его отразился искренний интерес. — И что ты натворил, парень?

— Ничего, — пробурчал Джонни. — Легавые решили, что это я прикончил Мексикашку Луиса, но, ей-богу, это не так!

Все услышали, как в гостиной снова заскрипел стул. По коридору прошлепали шаги, и из-за угла высунулась физиономия Энтони Барта.

— Что тут происходит? — осведомился он.

— Да вот парнишка. Говорит, что флики дышат ему в затылок, — объяснил Цветок.

— Да?

— Говорит, хотят повесить на него какую-то пакость.

— Ну? И что же именно? — поинтересовался Барт.

— Убийство, — невозмутимо заявил Цветок.

— А что он делает в доме? — На этот раз Барт обращался уже к Барни.

— Он... м-м-м...

— Мне надо где-то спрятаться, — вмешался Джонни. — Вот я и решил, может, Барни сможет помочь. У него куча знакомых.

— Это и есть тот самый парнишка из прачечной, а, Барни? Если не ошибаюсь, на нем твое пальто.

— Да, — опустив голову, чуть слышно прошептал Барни.

— Так, значит, тебе некуда деваться, так, парень?

— Угу, — кивнул Джонни.

— А ты, случайно, не притащил за собой хвост? — подозрительно спросил Цветок.

— Нет.

— Уверен? — вмешался Барни.

— Уверен.

— М-м-м...

— Так, значит, пришил латиноса, верно? — хмыкнул Цветок.

— Нет. Я его не убивал.

— Ты же только что сказал мне, что парень в бегах. — Барт обернулся к Цветку.

— Верно. Подумал, может, нам сгодился бы кто-нибудь вроде него, кто умеет неплохо обращаться с оружием.

— Я его не убивал, — упрямо повторил Джонни.

— Да, да, знаю. Это ты так говоришь, верно?

— Да. Именно.

— И все же... — замялся Цветок. Было видно, что он колеблется. — Что думаешь, Барт?

— Не знаю. А ты?

— Если я чего и не люблю, так это когда копы тянут к кому-то из наших свои грязные лапы. Все равно к кому. Ты меня понял?

— Не суй нос не в свое дело, — посоветовал Барт. — Тебе-то что? Это его головная боль!

— Да, конечно. Разве я с тобой спорю? И все же... ух, как я ненавижу легавых! А ты? Если можно им напакостить, уж я бы...

— А я нет, — перебил его Барт. — На черта искать неприятностей на свою голову?!

— Послушай, но ведь парнишка клянется, что этого не делал! — возмутился Цветок.

— Все они клянутся, — лениво протянул Барт. — Господи, да получай я по центу каждый раз, когда сам это говорил, сейчас был бы Крезом!

— Говорю вам — не убивал я этого парня, — упрямо стоял на своем Джонни.

— Да, да, знаю. Парень сам пустил себе пулю в лоб, верно? А гадкие копы подумали на тебя!

— Ладно, ребята, идите в комнату, — вмешался Барни, — а я сам с ним разберусь.

— Нет, погоди, — запротестовал Цветок. — Что думаешь, Барт?

— Кажется, я уже сказал тебе, что думаю. От парня воняет паленым. Мне такие не нужны — того и гляди, сгоришь с ним на пару.

— Послушай-ка, Джонни, — это снова был Барни. — Почему бы тебе не уйти? Неужели не видишь — с тобой одни хлопоты.

— Да нам самим и делать ничего не придется, — гнул свое Цветок. — Позовем своих ребят, они сделают что надо, а мы в стороне. Видеть не видели, слышать не слышали!

— Ага, это когда во всем районе только и говорят, что об убийстве! — саркастически хмыкнул Барт. — А мы, дескать, будем изображать парочку глухих, так, что ли? Да тут же все шито белыми нитками, Цветок! Оставь это, прошу тебя! От этого дела дурно пахнет! Пусть парень уходит, и дело с концом.

— Нет, — задумчиво покачал головой Цветок. — Я не согласен.

— Цветок, послушай, я сейчас разберусь, — вмешался Барни, — только...

— Заткнись, Барни! — отмахнулся от него Цветок. — Где тут у тебя телефон?

— В гостиной, — промямлил Барни. — Ты... ты думаешь, мы можем ему помочь?

— Мы не занимаемся благотворительностью, — буркнул тот, — и советую тебе запомнить это навсегда! И парня этого мы в глаза не видели, понял? Просто собираемся позвонить, вот и все. — Отвернувшись от растерявшегося Барни, он грузно зашагал в гостиную.

— Сумасшедший ублюдок! — покачал головой Барт. И с упреком взглянул на Джонни. — Слушай, Барни, скажи своему дружку, пусть следующий раз сам расхлебывает кашу!

— Я, что ли, виноват, что он пришел? — с досадой огрызнулся Барни. — Дьявольщина, я же дал ему пальто, да еще и пятерку в придачу! Неужто этого мало? Можно подумать, я велел ему зайти попозже?!

Они вернулись в гостиную как раз в тот момент, когда Цветок крутил телефонный диск. Набрав номер, он поднес трубку к уху и принялся ждать, пока ему ответят. Наконец трубку взяли.

— Это Цветок, — проворчал он. — Есть там кто-нибудь?

Ему что-то ответили, и он снова заговорил:

— Послушай, мне нужна машина и двое ребят... Что?.. Нет, недалеко... Нет, ничего подобного... Послушай, говорю же тебе — обычная поездка, так что не психуй. Ладно, хорошо. Нет, они нужны мне прямо сейчас... Что?.. Прямо сейчас — значит, прямо сейчас... Какого дьявола ты валяешь дурака? Что тут непонятного?.. Да, через пять минут. Ладно, погоди. — Он прикрыл трубку ладонью и обернулся к Барни. — Скажи адрес, старина.

— Они хотят приехать прямо сюда?!

— Какой у тебя адрес?

Барни скороговоркой пробормотал адрес, и Цветок продиктовал его в трубку.

— Ну, записал?.. Пусть позвонят в дверь... Что?.. Сейчас, минутку. — Он снова прижал ладонью трубку. — Скажи, какой у тебя номер квартиры.

— Три-С, — ответил Барни.

— Три-С, — повторил в трубку Цветок. — Да, надеюсь, что они будут минут через пять... Да, да, все в порядке... Да, прекрасно... пусть приезжают. Это все. — Он резко бросил трубку. — Сейчас приедут. Будут минут через пять, — буркнул он.

— Спасибо, — кивнул Джонни.

— Хочешь сыграть, пока их нет? — предложил Цветок. — А то ведь ждать или догонять хуже нет! — Он расхохотался.

Все остальные хранили гробовое молчание.

Звонок в дверь раздался ровно через семь минут. Один из посланных остался сидеть за рулем черного «бьюика». Второй, поднявшись на крыльцо, позвонил и, чуть только дверь распахнулась, быстро вошел. Цветок поспешно объяснил, куда ехать. Громила, который был за главного, молча кивнул и ушел, прихватив с собой Джонни.

Пока они ехали, ни один из них не проронил ни слова.

Джонни наконец не выдержал.

— Куда едем? — взволнованно спросил он, но оба, не сговариваясь, пожали плечами. Зажатый с двух сторон, он чувствовал себя на редкость неуютно, гадая, что имел в виду Цветок, когда говорил, что хочет ему помочь. Джонни время от времени поглядывал в окно. Вдруг ему показалось, что он узнает район. — Эй, так мы едем к реке? — удивился он.

Водитель кивнул.

— А я и не понял, — протянул Джонни.

— Катер, — односложно буркнул водитель.

Наконец они подъехали к реке Гарлем. Выключив фары, сидевший за рулем осторожно сполз по берегу к тому месту, где были пришвартованы старые нефтяные баржи и вплоть до самой воды тянулись брошенные мусорные баки. Ночь была безлунной, и Джонни, сколько ни таращил глаза, так ничего и не увидел, пока они не оказались прямо рядом с катером.

— Это он и есть? — удивился Джонни.

— Угу, — проворчал второй.

— А копы не сунутся сюда?

— Какого черта? Эта посудина стоит тут чуть ли не сто лет. Там в корме у нее пробоина, — объяснил другой, — забирайся на нос и спи сколько влезет. И не переживай из-за легавых, тут они тебя не найдут.

— Ну, не знаю, — с сомнением в голосе протянул Джонни. — А если...

Парень за рулем коротко хохотнул.

— Если тебе чего и бояться, так только крыс!

— Крыс?!

— Угу. Тут их полно. Такие твари, будь я проклят! С кошку величиной. — Он снова расхохотался. — Давай, парень, полезай. Нам пора.

Они помогли Джонни заползти в полузатопленный катер и ушли. Джонни следил, как они карабкаются по берегу, направляясь к машине. Ему было тоскливо, и он так и стоял, пока не хлопнули дверцы. Заурчал мотор. Почему-то он обратил внимание, что они так и не зажгли фары, пока не отъехали на несколько сот метров.

Катер был небольшим. Корма его приткнулась к самому берегу, и Джонни слышал, как шуршат волны, облизывая борта и изредка с журчанием просачиваясь через дыру внутрь. Над рекой поднимался холодный туман. Он поднял воротник и поплотнее запахнул пальто, стараясь не дышать носом — со стороны мусорных баков струилось зловоние. На носу было что-то вроде небольшой каюты. Джонни пробрался туда и принялся устраиваться поудобнее. Окна каюты были закрыты. А сам катер, честно говоря, выглядел так, словно готов был пойти ко дну в любую минуту, причем предварительно развалившись на части. Ну что ж, устало подумал Джонни, по крайней мере, есть надежда, что на эту посудину копам не придет в голову сунуть нос, а значит, он в относительной безопасности.

Если бы только легавые не остались следить за квартирой Синди! Будь все проклято, и почему все сегодня против него?!

И самое обидное, что вся эта каша заварилась по вине какой-то паршивой крысы Луиса. Крысы... Берегись крыс, так, кажется, они сказали?

Единственное, чего здесь нужно бояться, — это крыс.

Господи, как же он ненавидел этих тварей! Ненавидел всю жизнь, еще с тех пор, как ему исполнилось семь. Это случилось вскоре после того, как умерла мать. На каминной полке в их квартире стояла большая ваза, в которую Молли обычно кидала мелкие монетки — пять, десять центов. Как-то вечером ему смертельно захотелось мороженого, а Молли, как на грех, не было дома. Джонни придвинул к полке стул, вскарабкался на него и сунул руку в вазу, надеясь выудить монетку. Он до сих пор не забыл тот ужас, который пережил, когда острые зубы впились ему в палец. Завопив от ужаса, Джонни выдернул руку и отчаянно затряс ею. Вцепившись ему в палец, в воздухе болталась мышь. Перепугавшись ничуть не меньше его, она мгновенно разжала зубы, шлепнулась на пол и серым клубочком закатилась в какую-то щель.

Но пережитый страх настолько глубоко засел в душе Джонни, что он до сих пор иногда явственно чувствовал боль от крохотных острых зубов, впившихся в его тело, и сердце его превращалось в ледяной комок. Он всегда был с ним, этот страх. Джонни до сих пор не мог без содрогания даже думать об этих тварях. Стоило ему только представить одну из них, и кожа его покрывалась мурашками.

И вот сейчас, вспомнив слова тех, кто привез его сюда, он почувствовал знакомую с детства дрожь. Будто чьи-то ледяные пальцы скользнули у него по спине, и Джонни поймал себя на том, что невольно озирается по сторонам. Руки его тряслись.

Он уселся, прижавшись спиной к стене каюты. Вода тихо плескалась в борт катера, и Джонни понемногу успокоился. Было что-то удивительно мирное и в тихом шорохе волн, и в мерном поскрипывании старой палубы, и в смутном рокоте, который доносился издалека, из города, где кипела ночная жизнь. И все же на душе Джонни было тревожно. Он то и дело испуганно вздрагивал, всматриваясь в темноту широко раскрытыми глазами.

Один раз ему показалось, он услышал крысиный писк. Джонни ракетой взвился в воздух и успокоился, только когда понял, что это просто кусок веревки шуршит под дверью каюты.

В эту ночь он так и не смог уснуть.

Глава 9

В Гарлеме наступило утро — миновал уже целый день с тех пор, как кому-то пришло в голову пустить пулю в Луиса Ортегу. Серый туман цеплялся за острые крыши домов, оставляя на них неопрятные клочья, простирал свои влажные от утренней росы крылья над угрюмыми кубами домов, а потом ужом обматывался вокруг телевизионных антенн и, наконец успокоившись, стекал вниз, на землю, и сворачивался пушистым клубком где-нибудь на заднем дворе.

Что же до Джонни, так он совсем приуныл. Этот серый туман, вмиг поглотивший и реку вместе с катером, на котором он скрывался, и сам город, словно бы символизировал всю безысходность положения, в котором он оказался. И ни единого просвета впереди. И где-то там, в этом тумане, бродит человек, убивший Луиса Ортегу. Там же и копы — рыщут небось по всему городу. Да только разыскивают они не этого ублюдка, не настоящего убийцу, а его, Джонни. Господи, будь оно все проклято! Он не спал до рассвета, и сейчас все тело у него одеревенело, а воспаленные, покрасневшие глаза щипало, будто в них насыпали соли. Веки закрывались будто сами собой. Ему страшно не хотелось уходить, но Джонни понимал, что оставаться опасно — днем полузатопленный катер может броситься кому-то в глаза. Ему надо уйти, но как? Джонни страшно ослаб, голова у него кружилась, перед глазами все плыло. А ему придется до вечера кружить по улицам. Скорее всего, через пару часов он попросту грохнется в обморок. Копы будут счастливы — как же, никаких забот!

Голод снова принялся мучить его. К тому же, как на грех, разболелась рука. Тупая ноющая боль отдавала в локоть. Джонни до зарезу нужна была помощь. Но не мог же он снова вернуться к Барни Ноулсу, особенно после всех неприятностей, которые прошлым вечером он навлек на его голову. Но и на улицу соваться было опасно — Джонни догадывался, что долго не продержится.

Домой возвращаться ему не хотелось. Он был готов руку дать на отсечение, что там сейчас полным-полно легавых, а втягивать Молли в неприятности он не мог. Будь я проклят, разозлился вдруг Джонни, если подложу такую свинью собственной сестре, тем более той, которая меня вырастила!

Наверняка в этом проклятом городе есть еще немало мест, куда можно пойти, подумал он. В конце концов, я не первый и не последний, за кем охотятся копы. И раз им удается где-то укрыться, так удастся и мне. Вот если бы только знать, куда идти. А места такие есть, и немало, укромные местечки, где тебя сам черт не сыщет, не то что какой-нибудь коп! Только вот, как на грех, он почему-то никак не мог вспомнить ни одного. Дьявольщина, чертыхнулся Джонни, да если бы я и в самом деле грохнул Луиса, то уж позаботился бы заранее — выбрал бы щелку поукромнее, забился бы в нее и сидел, как таракан... но я не убивал его, и в этом-то вся беда. И вот теперь мне некуда идти.

Кто-то ведь прикончил Луиса. Мне бы узнать, кто он, этот мерзавец. Но как я могу разыскать его, когда чуть ли не все копы нашего города носятся высунув язык, мечтая схватить меня за шкирку?!

А теперь прекрати ныть и постарайся рассуждать хладнокровно, одернул он сам себя. В конце концов, все достаточно просто, разве нет? Все, что мне нужно, это отыскать убийцу Луиса до того, как легавые обнаружат меня самого. Просто, как апельсин!

Просто-то просто, да только я чертовски устал, вздохнул Джонни. Какого черта этот негодяй сказал мне о крысах?! Не мог попридержать свой поганый язык?! Не знал бы, так и спал бы спокойно всю ночь до утра. Да, конечно, спал, хмуро подумал он, а утром проснулся бы без уха! Или с обглоданной шеей.

От одной этой мысли Джонни бросило в дрожь. Он поспешно выбрался из каюты, перепрыгнул через полоску воды, отделяющую катер от берега и вскарабкался на парапет.

Надо попробовать еще раз заглянуть к Синди, вдруг решил он. Может быть, копы устали сидеть в машине и вернулись в участок. А потом... интересно, что подумала Синди, когда он так и не появился? Дьявольщина, ведь она же дала мне ключ, спохватился Джонни, а я им так и не воспользовался. Бедняжка, должно быть, испугалась до смерти — решила, что я валяюсь где-то в канаве с перерезанным горлом.

Джонни понемногу приободрился. Теперь он, по крайней мере, знал, что ему делать. Самое ужасное — мучиться сомнениями, подумал он, шагая в сторону города. Постепенно он немного согрелся, кровь быстрее заструилась по жилам, и даже одеревеневшие руки и ноги уже не торчали в разные стороны, как у Пиноккио. Но голова все еще сильно кружилась, и он понимал, что должен обязательно выспаться. Ладно, не беда, вот доберется до дома Синди, а там выспится на славу! Джонни представил, как согреется в ее объятиях, и у него перехватило дух.

Так, думая о Синди, он торопливо шагал к дому, где она снимала квартиру. Джонни повыше поднял воротник пальто. Сейчас он был даже рад туману — тот, словно верный друг, укрывал его от чужих и враждебных глаз, и Джонни был ему благодарен. Если бы только так не болела рука... если бы он не засыпал на ходу... если бы от голода у него не сводило желудок... если бы... Если бы он только знал, кто же прикончил Луиса!

Свернув на ту улицу, где был ее дом, он внимательно огляделся по сторонам. Ни одной патрульной машины он не заметил. Правда, это ничего не означало. В конце концов, копы могли спрятаться в доме напротив, поджидая, когда он появится. Ну что ж, придется рисковать. Если уж он так позарез им нужен, если они горят желанием сцапать его, не дав даже выспаться, о чем он мечтал сейчас больше всего на свете, что ж, пусть попробуют. Джонни безумно устал убегать. Ему уже было все равно.

Низко опустив голову и спрятав руки в карманах, он двинулся вперед, к ее дому. Оказавшись перед знакомой ему дверью, Джонни даже не потрудился обернуться и посмотреть через плечо. Поднявшись по ступенькам, он толкнул дверь и оказался в холле, потом взобрался на четвертый этаж и остановился. Похоже, никто его не заметил.

Подойдя к квартире, он отыскал в кармане ключ и вставил его в замок. Джонни еще не успел даже повернуть его, как услышал шорох шагов, и из-за двери послышался испуганный голос. Это была Синди.

— Кто это? — спросила она.

— Я, — чуть слышно прошептал он, — Джонни.

Он услышал какой-то неясный шум под дверью, быстро повернул ключ, толкнул дверь и, проскользнув внутрь, поспешно захлопнул ее за собой. Джонни еще успел заметить, как мелькнули длинные, стройные ноги Синди, когда она соскочила с кровати, и вот она уже бежит к нему, обеими руками придерживая распахивающийся воротник пижамы, — испуганная девочка, которую внезапно разбудили, когда она сладко спала. Если бы не очертания пышной груди под тонкой тканью пижамы, не женственные округлости бедер, ее сейчас, сонную, можно было бы принять за девочку-подростка.

Синди с размаху кинулась ему на шею, и Джонни, прислонившись к стене, крепко прижал к себе ее тело, наслаждаясь его ласковым теплом.

— Ох, Джонни, Джонни, я так волновалась!

— Все в порядке, — бормотал он, обнимая ее, чувствуя шелковистую гладкость ее кожи под тканью пижамы. Его ладони ласково гладили ей спину. Из горла Синди вырвался низкий мяукающий звук. Она судорожно сглотнула, и он почувствовал, как все тело ее дрожит. Вдруг она резко отодвинулась и испытующе заглянула ему в глаза. Синди была не накрашена, и в хмуром свете раннего утра ее лицо казалось изможденным и серым. Под глазами залегли синеватые тени. Но взгляд Синди, такой же прямой и чистый, как всегда, казалось, заглядывал ему в душу.

— С тобой все в порядке?

— Да. Только засыпаю на ходу, — ответил он.

— А рука? Как она?

— Неплохо. Болит, дьявол. Но кровь, по крайней мере, не идет.

— Я сейчас тебя перевяжу.

— Не надо. Меня уже перевязали.

— Значит, перевяжу заново, — упрямо сказала она. Голос Синди был немного хриплым со сна. Оба они перешли на шепот: Джонни потому, что слишком устал, чтобы говорить нормально, а она — неосознанно подражая ему или, может быть, потому, что разбуженный человек со сна всегда почему-то шепчет. — Сними пальто, милый.

Джонни скинул пальто, заскрипев зубами от боли, когда нечаянно задел раненую руку.

— Что, так больно?

— Да, чертовски. Да нет, ты не пугайся. Все нормально.

— Пойдем. Тебе надо лечь.

Она потянула его за руку к постели, и Джонни скользнул под одеяло и блаженно вытянулся, наслаждаясь сохранившимся еще теплом ее тела и чувствуя под собой упругий мягкий матрас.

— Господи, как хорошо! — зевая, пробормотал он.

— Что случилось ночью? — спросила она.

Синди направилась в ванную. Джонни сонно следил, как полы широкой пижамной куртки мягко обвивают ее стройные бедра.

— Легавые, — сонно пробормотал он. — Они были внизу.

— Здесь? — поинтересовалась она, открыв дверцу шкафчика, где обычно хранятся лекарства.

— Угу... внизу.

— Но когда я вернулась, их не было. Джонни, я чуть с ума не сошла от страха, когда увидела, что тебя нет. Просто не знала, что и думать.

— Мне удалось переночевать в каком-то брошенном катере на реке. Скажи спасибо Барни — это один из его приятелей привел меня туда.

— Барни Ноулсу?

— Да.

Синди вошла в комнату, держа в руках бинт и бутылочку с йодом. Поставив их на стол, она наклонилась к Джонни и ловко взбила ему подушку под головой. Потом проворно расстегнула рубашку. Но когда она потянула за правый рукав, Джонни не смог сдержать стон.

— Прости, милый, — с раскаянием сказала она.

— Ничего... просто немного больно. Скорее всего, рубашка прилипла к ране.

Ловкие пальчики Синди проворно размотали бинт, и он заметил, как она скривилась от ужаса, увидев рану.

— Джонни... мне кажется, лучше позвать доктора.

— Нет, — помотал он головой.

— Но твоя рука...

— Никаких докторов! Милая, пойми, я не могу рисковать.

Синди, стиснув зубы, молча кивнула. Потом взяла бутылочку с йодом и капнула на рану.

Джонни будто ошпарило кипятком. Издав протяжное «А-а-а!», он дернулся и сразу позеленел. Синди еще раз плеснула на рану йодом и сразу же начала бинтовать. Джонни почувствовал, как тугая повязка стиснула его руку и постепенно боль утихла. Ему сразу стало легче. Под головой у него была мягкая подушка. Мягкая-мягкая...

— Ложись рядом. Я бы хотел уснуть рядом с тобой, — сонно пробормотал он.

— Ладно, — согласилась Синди.

— Ты не возражаешь?

— Нет, — тихо ответила она.

— Знаю, что выгляжу сумасшедшим, но я хочу этого больше всего на свете. Ты понимаешь, Синди?

— Понимаю.

— Синди, на черта тебе этот клуб? Я не хочу, чтобы ты и дальше там работала. Честное слово, не хочу.

— Да, милый, — покорно прошептала она.

Его глаза закрывались сами собой, но Джонни упрямо старался держать их открытыми. Синди стащила с него брюки и натянула одеяло до самого подбородка.

— Синди, ты не поняла. Я не хочу, чтобы ты там работала.

— Потом поговорим, дорогой, — прошептала она.

Скользнув под одеяло, она вытянулась возле него:

— Подними чуть-чуть голову, милый.

Он послушно поднял голову, и она подсунула руку ему под шею. Другой рукой Синди слегка повернула его, и через мгновение он уже уютно устроился в теплой впадинке у нее на плече, чувствуя под щекой ее теплую упругую грудь.

— А теперь спи, — скомандовала Синди. — Спи, Джонни. Вот увидишь — все будет хорошо.

— А если копы...

— Забудь о них. Просто спи, милый. — Синди ласково погладила его по голове.

Джонни чувствовал умиротворяющее тепло ее тела и думал, что вот оно — настоящее счастье.

Он потянулся и поцеловал ее в губы. Ее широко раскрытые глаза приблизились к нему, и Синди крепко поцеловала его в ответ.

Его голова вновь легла к ней на грудь. Она услышала, как через минуту его дыхание стало ровным и спокойным, и поняла, что он провалился в сон. Синди легко поцеловала его в лоб и крепко прижала к себе.

* * *

— Похоже, что, того и гляди, выглянет солнце, — пробурчал патрульный.

— Да. Похоже.

Полицейский умирал со скуки. Вызовов не было, а утро выдалось на редкость спокойным. Такое впечатление, что добрая половина обитателей Гарлема все еще спала мирным сном.

— Нет ничего хуже, чем пасмурный день в Гарлеме, — продолжал коп. — Какого черта, сдается мне, в мире вообще нет ничего паскуднее, чем паскудный пасмурный день в этом проклятом Гарлеме! А ты как думаешь?

— Ну... не знаю.

— Вот в этом-то вся и беда, — вздохнул полицейский. — Ничего-то вы, ребята, не знаете.

Он скорчил недовольную мину и облокотился на стойку бара.

— Если бы я жил в Гарлеме, то можешь прозакладывать свою задницу — я бы все знал, что тут и как. Да какого черта, я и так знаю этот проклятый, Богом забытый район лучше, чем все эти черножопые, что живут здесь, хотя сам и не отсюда!

— Может, и так.

— Черт бы тебя подрал! Я знаю, что говорю. Могу с закрытыми глазами найти, где живет каждая черная шлюха в этом вонючем Гарлеме, и отыскать каждый кабак! Знаю, где все их проклятые тиры. А если хочешь, могу перечислить всех и каждого, кто в этом засранном районе сидит на игле! Да и кто толкает им зелье тоже.

Его собеседник с сомнением покачал головой:

— Интересно, если ты все это знаешь, почему бы не взяться и не очистить эту помойку?

— Ну, скажу тебе, ты, видно, совсем желторотик! Похоже, и понятия не имеешь, как мы работаем.

— Ну... сказать по правде, не совсем.

— Вся загвоздка в том, чтобы отыскать их, — охотно принялся объяснять полицейский. — Если ты знаешь, как их найти, то взять их можно в любую минуту. Нагрянуть как гром с ясного неба, и баста. Но штука в том, что если мы накроем, к примеру, одну забегаловку, то все остальные мигом пронюхают и прикроют лавочку. И что тогда прикажешь делать, как по-твоему?

— Эй, а какая разница? То есть я хочу сказать, раз ты знаешь, где они, но сидишь сложа руки, то какая разница, крутят ли они на всю катушку или прикрылись.

— Нет, ты так ничего и не понял, — терпеливо объяснил патрульный. — Это и есть политика, детка.

— Ах вот оно что? Понимаю...

— Ни черта ты не понимаешь! Думаешь, я имел в виду, что они дают нам на лапу? А вот и нет. Просто мы тут, в Гарлеме, действуем другими методами. Это и есть политика. Ну что, въехал?

— Не совсем.

— Господи, да что с тобой толковать, когда ты ни черта не понимаешь! — с досадой проскрипел коп. Он провел пухлой рукой по лицу и выглянул в окно. — Точно, все, как я и сказал. Вон оно, солнышко! Хороший денек!

— А с утра был не очень-то хорош.

— Не важно. Пасмурно, зато тепло. А туман какой — хоть ножом режь. — Патрульный нахмурился. — У тебя нож есть?

— У меня?

— Да, у тебя.

— Забавный вопрос. На черта мне нож?

— Откуда мне знать? А почему у каждого черножопого в этом вонючем Гарлеме в кармане непременно нож? Или бритва?

— Вот уж не знаю. Да еще правда ли это?

— Вот то-то и оно, — подмигнул патрульный. — Живешь в этом вонючем Гарлеме, а сам и не знаешь, что творится у тебя под самым носом! У каждого черножопого в кармане непременно нож.

— А у меня нет.

— Тогда ты исключение, которое только подтверждает правило, — убежденно заявил патрульный.

— Забавно, — усмехнулся его собеседник. — У тебя, похоже, все негры на одно лицо. Прямо какой-то стереотип.

— Что еще за тип?

— Не важно. Не обращай внимания.

Патрульный задумчиво забарабанил пальцами по стойке.

— Слушай, ты и впрямь думаешь, эти ребята... ну, что живут здесь, иной раз ходят без ножей?

— Думаю, некоторые ходят. Но не все.

— Тогда они сумасшедшие! — убежденно заявил патрульный. — Слушай меня, парень. Тут, в Гарлеме, и глазом моргнуть не успеешь, как кто-нибудь воткнет перо тебе в бок! Или ножом порежут, или бритвой, а то и из самодельной пушки голову разнесут, как гнилой арбуз! Так и знай — тут все бывает! Зазеваешься, и конец!

— Лично у меня никогда не было никаких неприятностей.

— Ага, вот так все и говорят, пока им не сунут ножик между ребер! — Патрульный скорбно покивал. — А, чего далеко ходить — вспомни, что случилось с тем паршивым сукиным сыном, как его, Ортегой! Нашелся тут один парень, который, видно, решил, что тот слишком высоко задирает нос. И что дальше? Бах, бах, вынул пушку и разнес ему голову! Пускай, дескать, сидит тихо! Вот так, малыш!

— Ну, скажем так, Луиса я вряд ли бы смог назвать добропорядочным гражданином.

— А тут их вообще нет, этих самых добропорядочных, заруби себе на носу! Слушай, чем ты тут занимаешься, статистикой, что ли? Мексикашка Луис был точь-в-точь такой, как они все тут, в Гарлеме, — не хуже, не лучше.

— Ну знаешь, я не думаю...

— Он, — перебил его патрульный, — считал, что знает все ходы-выходы. Только пуле-то на это глубоко плевать, известное дело — дура! — И сам вдруг расхохотался. — Что ж, ублюдок получил по заслугам. Честное слово, не поверишь, мне даже жаль этого парня, которого они взяли. Ну, того, который прикончил Луиса.

— Они... так они его взяли?

— Само собой! Через пару часов, можно сказать, еще тепленького. Мы тут, в Гарлеме, знаешь, зевать не привыкли, заруби себе это на носу, парень!

— Вот оно что... То есть я хочу сказать, кто бы мог подумать, что они его взяли!

Патрульный горделиво выпятил грудь, словно сам лично повязал убийцу Мексикашки Луиса.

— Говорю же тебе, взяли. Подумаешь, большое дело!

— Жаль-то как! Ну, я хочу сказать, парнишку этого, Джонни Лейна. Знаю я его — вроде нормальный паренек был. Мы даже вроде как дру...

— Какого еще Джонни Лейна? Нет, нет, я вовсе не его имел в виду.

— Но ты же сказал...

— Ты говоришь о парне, который подрался с Луисом пару недель назад, верно? Да, мы, знаешь, вначале тоже решили, что это его рук дело. Оказывается, нет. Его прикончил совсем другой парень. Некто Браун, Чарли Браун. Слышал о таком?

— Нет. Нет, я... то есть ты хочешь сказать, Джонни не убивал Луиса?

— Ага. Словом, прикончил его совсем другой парень. Сказал, что пристрелил ублюдка, потому как тот его не устраивал! Бах, бах, и мексикашке конец! — И дюжий полицейский снова надулся от гордости. — А мы тут его и сцапали! — И вдруг захохотал: — Да, тут такая вышла забавная штука, хочешь послушать?

— Ну?

— Другой парень... ну, этот самый Лейн... слушай, сдается мне, он и знать не знает, что мы взяли убийцу. — Теперь он просто умирал от смеха. — Думает небось, вся полиция города гоняется за ним высунув язык! Ну, разве не смешно?

— Так он даже не знает?! Но... но разве вы не должны...

— Сам узнает рано или поздно, — давясь хохотом, ответил патрульный.

— Но как?! Кто ему скажет?

— Дьявольщина, можешь сам ему сказать, если охота!

— Я?

— Конечно, валяй! На здоровье! — Тучный коп поскреб подбородок. — Ладно, надо все-таки позвонить. Слушай, а денек-то, похоже, будет что надо!

— Да.

— Ладно, пока, дружище. Гляди, чтобы все было путем, идет?

— Конечно, конечно. Большое спасибо.

Патрульный неохотно оторвался от стойки, толкнул дверь и вышел на улицу. Висевший над дверью колокольчик слабо звякнул. Обернувшись, он помахал своему собеседнику и неторопливым шагом направился вниз по улице.

Странное дело — не было ни единого человека в Гарлеме, кроме полицейских, разумеется, который бы знал, что подозрение в убийстве с Джонни Лейна снято.

Мужчина, который только что разговаривал с патрульным, облокотился на стойку бара в углу аптеки Лефковича и задумчиво пожевал губами.

Звали его Френки Паркер.

Глава 10

Да, забавный оборот событий, подумал Френки.

Неужели же Джонни и в самом деле не убивал этого ублюдка Луиса, с досадой думал он. Да, похоже, что так... раз уж даже патрульный знает об этом. Это казалось невероятным... но ведь полиция не делает подобных ошибок, тем более когда речь идет об убийстве. Чарли Браун? Он покопался в памяти... черт его знает, кто он такой, этот Браун. По крайней мере, он о таком не слышал. Был, впрочем, один старикашка, который часто заходил сюда опрокинуть рюмочку, но его звали Бернард... Бернард Браун, так что это не тот.

Чарли Браун, Чарли Браун... что ж, эти сведения могут пригодиться.

Очень интересно... значит, Джонни не виноват. Кстати, если верить тому, что тут наболтал этот коп, Джонни даже не знает, что обвинение в убийстве больше не висит над его головой. Френки удивленно пожал плечами.

Все утро его неотвязно преследовало чувство вины. Неужели это случилось только вчера? Да, вчера. Он снова скорчился от стыда, вспомнив затравленный взгляд Джонни, кровь на его рубашке. Ну конечно, раз человек ранен, значит, он непременно вляпался в какую-то грязную историю. Откуда ему было знать, что Джонни ни в чем не виноват? Неужели же он должен был рисковать своей головой, стараясь выручить Джонни? Да он мог быть виновен, как сам дьявол... тем более, что он так и выглядел! Любой бы на его месте решил бы, что он и в самом деле пришил этого грязного мексиканца! Тем более когда он ввалился к нему с располосованной до локтя рукой! Кому, спрашивается, он должен был верить? Своим глазам или тому, что говорил Джонни?!

Слава Богу, хотя бы перевязал ему руку, с чувством благодарности подумал Френки. По крайней мере, он сделал это, хотя рана выглядела ужасно. За все то время, что он работал здесь, он не видел ничего более ужасного.

Господи Боже мой, да ведь тут нужен доктор!

Мысли эти весь день неотвязно преследовали его. Френки понимал, что такой порез — скверная штука. Слава Богу, он на своем веку повидал немало ран, чтобы разбираться в таких вещах. И он знал, что без помощи врача Джонни не обойтись. Особенно теперь, когда нет никаких причин, почему бы ему не обратиться к врачу. Никаких... кроме одной-единственной. Но именно по этой причине Джонни и не мог обратиться ни к одному доктору в этом проклятом городе.

Стало быть, Джонни продолжает считать, что его разыскивают за убийство.

Я должен разыскать его, с раскаянием подумал Френки. Я должен пойти к нему, обязательно должен! Я просто обязан сказать ему, что он чист.

Но я не могу этого сделать...

Во-первых, я не могу оставить аптеку. Конечно, можно было бы отправиться на поиски во время обеденного перерыва, но... не будет ли это глупо? Особенно после того, как я сам накануне, можно сказать, сдал его копам, когда Джонни пришел ко мне за помощью. Нет, я не могу взглянуть ему в глаза, тем более после такого. А потом, ведь я даже не имею понятия, где он теперь может быть.

Так почти до самого обеда Френки боролся с собой. Он старательно запихивал в себя еду, но кусок застревал в горле, и мучительные сомнения терзали душу. Время, отведенное на ленч, подошло к концу. Он вернулся в аптеку, все еще ломая голову, как поступить. Френки понимал, что Джонни имеет право знать об этом... и так же отчетливо понимал, что сам он никогда не решится сказать ему. И это вовсе не трусость, убеждал он сам себя. В конце концов, ему действительно неизвестно, где прячется Джонни. Но сколько бы он ни убеждал себя, сколько бы ни старался думать о другом, тут уж ничего не изменишь — именно он, Френки, навел копов на след Джонни, и теперь до конца своих дней ему не избавиться от чувства острой вины перед ним. Ему еще долго будет сниться по ночам гнев и страх на лице бедняги... и его окровавленная рука. Френки настолько погрузился в свои невеселые мысли, что почти ничего не слышал, и старику Лефковичу приходилось по нескольку раз окликать его.

В аптеку вошел Хенк Сэндс. Френки тогда еще не знал, что все его проблемы уже позади.

Само собой, он знал Сэндса, и терпеть его не мог. Однако это было не так уж важно, по крайней мере в настоящий момент. Сэндс знал Гарлем как свои пять пальцев, а кроме того, он был завсегдатаем клуба, где танцевала Синди Мэттьюс. Даже если самому Сэндсу и не было известно, где сейчас скрывается Джонни, что само по себе было бы уже достаточно странно, поскольку он обычно был в курсе всех событий, то он легко мог поговорить с Синди, а уж она бы постаралась дать знать Джонни. Сейчас Френки и сам не мог понять, как это он сразу не догадался поговорить с Синди. Но как бы то ни было, он двумя руками ухватился за представившуюся ему возможность в лице Хенка Сэндса.

Подождав, пока Сэндс купит то немногое, что ему было нужно, он отвел его в сторону.

— Слушай, Хенк, ты, случайно, не знаешь, где сейчас может быть Джонни?

— Джонни? Какой еще Джонни? — лениво протянул Сэндс.

— Лейн. Джонни Лейн. Ты не видел его?

— Может, и видел. А тебе на что? — со своим тягучим южным акцентом поинтересовался Сэндс.

— У меня для него хорошие новости.

— Да ну? А что за новости?

— Легавые взяли того парня, что прикончил Мексикашку Луиса. Говорят, его зовут Чарли Браун. Так что они больше не ищут Джонни. Мне сказали, что он, дескать, чист.

— Да-а? — протянул Сэндс. Некоторое время он явно переваривал эту новость, потом глаза его подозрительно сузились. — Послушай, а как ты это узнал?

— А тут утром был один коп. Вот он и рассказал.

— Да-а?

— Точно. Вот я и подумал о тебе... возможно, тебе как-то удастся связаться с Джонни. Или хотя бы с Синди. Ты ведь можешь это сделать, а, Хенк?

— Синди... вот как? — пробормотал Сэндс. Подумав немного, он нерешительно поскреб подбородок и покосился на Френки. — Слушай, Паркер, а ты кому-нибудь еще об этом говорил?

— Никому. Только тебе. Почему-то сразу решил, что если кто и сможет помочь, так только ты.

— М-да... — протянул Сэндс. — Насколько я понимаю, ты хочешь, чтобы я шепнул это кое-кому... Джонни, скажем, — он запнулся, — или Синди.

— Да.

— Стало быть, над ним ничего не висит, да?

— Да, — кивнул Френки.

— Только сам он этого не знает, — ухмыльнулся Сэндс. — За-анятная история! Верно?

— Послушай, хорошо бы поскорее дать ему знать, понимаешь? Дело в том, что он ранен, и довольно серьезно.

— Да что ты? — удивился Сэндс.

— Да.

— Интере-есно!.. Наверное, Синди да и Джонни будут до смерти рады узнать, что все уладилось. То есть, если он ранен, и все такое, верно?

— Да, да, конечно. Слушай, Хенк, ты можешь дать ему знать?

— Конечно. Почему нет? — улыбнулся Сэндс. — Плевое дело! Можешь не переживать, старина. Я все улажу, будь спок!

— Вот спасибо! У меня прямо камень с души свалился!

— Да-а, — улыбаясь, протянул Сэндс, и тут вдруг улыбка сбежала с его лица. — А теперь послушай меня, дружище! Держи язык за зубами, понял? И не вздумай проболтаться об этом кому-нибудь еще!

— Почему?

— Хочешь знать, почему? Ладно, слушай. Шепнешь одному, другому, и слух об этом тотчас разлетится по всему Гарлему, верно? А откуда слушок? От тебя, так? Сечешь, старина? Ладно, сразу видно, что да, ты ведь парень неглупый, по глазам видно. Так вот, добежит этот слушок до нашего дружка Джонни, а он, бедняга, и знать не знает, верить ему или нет? Соображаешь?

— Да... похоже, я понял, к чему ты ведешь.

— А раз понял, так держи рот на замке, понятно? Слушай, Паркер, сказал мне — и ладно, этого вполне достаточно. А я шепну словечко Джонни или Синди... это уж как получится. И не волнуйся, все будет как надо.

— Да, я понимаю. Что ж, огромное спасибо тебе, Хенк.

— Ерунда! Рад был помочь. — Сэндс с улыбкой расплатился. — Так помни, дружище: язык на привязи, рот на замке!

— Да, да, конечно. И словечка не пророню! — закивал Френки.

— Вот и славненько, старик! А я, пожалуй, прямо сейчас этим и займусь, — пропел Сэндс. Кивнув на прощанье, он улыбнулся, словно сытый кот, собрал свои покупки и вышел на улицу.

Солнце уже стояло высоко. Хмурое с утра небо очистилось, и день, который, казалось, вначале не обещал ничего хорошего, вдруг словно решил напомнить всем и каждому, что долгожданное индейское лето[5] наступило, наконец, и еще, черт возьми, может быть и жарко, и солнечно! Сэндс с удовольствием втянул в себя теплый воздух, и на лице его снова засияла улыбка. Не колеблясь ни минуты, он повернул за угол и направился прямиком в тот самый клуб, где выступала Синди.

* * *

Солнечный зайчик запрыгал у него по лицу. Глаза Джонни были закрыты, веки на солнце просвечивали оранжевым. Само собой, он не знал, когда солнце пробралось к нему в комнату, но этот оранжевый свет мешал ему уснуть снова. Наконец он понял, что окончательно проснулся, резко сел и открыл глаза.

Сначала он даже не понял, где находится. Все казалось совершенно чужим и незнакомым. Ошеломленный Джонни окинул комнату взглядом, пока, наконец, события вчерашнего дня не всплыли в его памяти. Теперь он вспомнил, где находится, и напряжение тут же покинуло его. Он лежал на кровати в комнате Синди.

Потом он вдруг вспомнил, что Синди была в постели рядом с ним. Где же она? Повернувшись, Джонни окинул взглядом вторую подушку, на которой еще сохранился отпечаток ее головы. Быстро откинув в сторону одеяло, он потрогал простыню в том месте, где должно было лежать тело Синди. Она уже остыла.

— Синди? — позвал он.

Джонни прислушался, по привычке не обращая внимания на доносившийся снизу уличный шум. Тихо тикали маленькие часы с белым циферблатом, как обычно стоявшие на комоде. Где-то в ванной капала из крана вода, чуть слышно похрипывали радиаторы батареи. Такие знакомые звуки, обычные для любой квартиры.

— Синди! — позвал он снова.

Не услышав ответа, он уселся, свесив ноги на пол, и внимательно оглядел комнату. Пижамная куртка Синди так и валялась на полу, брошенная и забытая. Джонни вдруг вспомнил — прошлой ночью, раздевшись, Синди аккуратно повесила одежду на спинку стула, он сам ее видел. А теперь, когда он посмотрел на стул, то убедился, что вся одежда исчезла, кроме пары крохотных трусиков да почти невесомых шелковых чулок, которые она, вероятно, сменила. Кокетливые чулки сиротливо свисали со спинки стула. Теперь, когда они уже не облегали очаровательные ножки Синди, у них был какой-то потерянный вид. Джонни рассеянно потянул один из них. Тонкий, как паутинка, он обвился вокруг его пальцев, напомнив о теплом, восхитительно упругом теле Синди рядом с ним. Но, как ни старался, Джонни почти ничего не мог вспомнить о событиях прошлой ночи.

Неужто он уснул?

Стыд какой! И это он, Джонни Лейн! Ничего себе — заснул как сурок, лежа в постели с девушкой, да еще с такой, как Синди! Джонни захихикал. И вдруг смех оборвался — он вспомнил, что Синди куда-то исчезла.

Он еще раз окликнул ее, не потому, что рассчитывал услышать ответ, просто решил на всякий случай проверить. Потом, встав с кровати, отправился на поиски. Первым делом заглянул в ванную, но Синди нигде не было. Да, квартира была пуста. Интересно, подумал он, куда же она подевалась? Джонни задумчиво покачал головой.

Пошла в клуб?

Дьявольщина, а который, кстати, может быть час, вдруг спохватился он.

Подойдя к комоду, Джонни взглянул на часы. Двенадцать тридцать, к тому же часы явно спешат минут на десять, так что сейчас не больше двенадцати двадцати. Стало быть, предположил Джонни, он проспал не меньше пяти часов. Сейчас он чувствовал себя полностью отдохнувшим. Если бы только не болела проклятая рука... Вот удивится Синди, когда вернется!

Какого дьявола, подумал он, куда она запропастилась?!

Двенадцать двадцать. Что обычно делают девушки в такое время? Джонни задумался, потом в который уже раз обвел взглядом комнату. На нем не было ничего, кроме белья. Футболка казалась особенно белой на фоне темной кожи. Вдруг ему бросился в глаза прислоненный к кофейнику небольшой листок бумаги. Джонни кинулся к нему. Сам кофейник, еще теплый, стоял на плите. Джонни вдруг вспомнил, что комнатушка, в которой ютилась Синди, являлась одновременно и кухней, и спальней. Развернув листок, он торопливо пробежал его взглядом.

"Джонни, милый. Вышла купить кое-что из продуктов и утренние газеты. Если проснешься до того, как я вернусь, пей кофе. Он в кофейнике, тебе надо только подогреть. На ящике для льда стоит хлебница. В ней булочки с изюмом. Твою рубашку я постирала, так что крови на ней нет (кстати, почему-то оторван низ!), а заодно и погладила. Она в ванной на вешалке. Я люблю тебя.

Синди".

Джонни почувствовал, как улыбка раздвинула его губы. Он еще раз прочитал записку, уже ухмыляясь во весь рот. Потом свернул листок и положил его на стол, натянул брюки, а после этого убрал его в карман. Обнаружив в заднем кармане брюк что-то твердое, Джонни вытащил обломок палки, которую прихватил с собой накануне, и задумчиво взвесил ее в руке. Да, подумал он счастливо, теперь эта штука больше мне не понадобится, ведь у меня есть Синди! Она позаботится обо мне!

Все еще улыбаясь своим мыслям, Джонни вдруг вспомнил, откуда у него эта палка. Вчера он подобрал ее возле мусорных баков. Оглядевшись, заметил на столе газету, рассеянно потянулся за ней и внезапно вспомнил, что не видел газет с того самого дня, как за ним началась погоня. Впрочем, нет, он купил одну, когда хотел разменять деньги, чтобы позвонить Синди из автомата, но бросил ее, даже не раскрыв. Джонни вдруг стало интересно, нет ли там чего о смерти Луиса. Жадно схватив газету, он торопливо пробежал ее от начала до конца.

Нет, ничего. Ни единого слова. Впрочем, он почти не удивился. Какому-то парню в Гарлеме прострелили голову, ну и что? Подумаешь, большое дело! Есть из-за чего поднимать шум!

Проклятье, насколько же лучше он себя чувствует после того, как поспал! Джонни не терпелось рассказать об этом Синди. Он просто дождаться не мог, когда она вернется. Только бы она вернулась поскорее! Он тут же сообщит ей, что уже в порядке, а потом наденет пальто, которое дал ему Барни, и отправится на улицу. И будь он проклят, если не отыщет проклятого ублюдка, убившего Луиса!

Какая же она все-таки милая, подумал вдруг он. И заботливая — постирала ему рубашку, даже погладила. Он отправился в ванную — выстиранная и выглаженная рубашка висела на плечиках. Сняв ее, Джонни поднес ее к лицу и с наслаждением вдохнул — мягкая ткань все еще пахла горячим утюгом. На лице Джонни снова появилась мечтательная улыбка. Надев ее, он закатал рукава, оставив воротник незастегнутым, и невольно задумался.

Стоит жениться, и все будет именно так, вдруг подумал он. Чистые рубашки, уют и такая женщина, как Синди. Хорошо бы жениться на ней. Черт, выругался он, в самом деле, почему бы не жениться? Но сначала он должен найти себе работу, настоящую работу, а уж тогда Синди может послать куда подальше этот кабак, в котором ей приходится раздеваться каждый день. Будь он проклят, если позволит своей жене вытворять такое перед каждым ублюдком, у которого хватит денег, чтобы зайти в бар и заказать себе выпивку! Нет уж, дудки! Нет, разрази меня гром, подумал Джонни, я в три узла завяжусь, а вытащу ее оттуда! Сначала найду работу, и тогда мы с Синди всегда будем вместе. А этот гребаный клуб пусть катится ко всем чертям!

Ну что ж, надо попробовать, продолжал рассуждать он. Попробовать надо обязательно. Но вначале он разберется с этим проклятым делом, которое мешает ему жить спокойно. Нельзя же искать работу, когда копы гонятся за тобой по пятам и ты даже нос не смеешь высунуть на улицу! Стало быть, сегодня же и начнет — побродит, порасспрашивает тут и там, в общем, поразнюхает немного. Слава Богу, ему полегчало. А если бы не ныла рука, то он и вовсе чувствовал бы себя отлично. Можно немного поиграть в копов. Он вдруг вспомнил «Полицейского из Гарлема» — чертовски хороший был сериал. И почему только они перестали его показывать, хотел бы он знать?

Подойдя к плите, Джонни чиркнул спичкой и зажег газ под конфоркой, на которой стоял кофейник. Пошарив в шкафу над плитой, он отыскал чашку и сахарницу, вынул из хлебницы булочки с изюмом и поставил все на стол. Дождавшись, когда кофе согреется, он налил себе полную чашку, решил, что молока добавлять не будет, и уселся за стол. Как ни странно, но голода он совсем не чувствовал. Может, желудок совсем ссохся, с усмешкой подумал он.

Где же все-таки Синди?

Он просто сгорал от желания увидеть ее. Конечно, ему стало получше, но все-таки он чувствовал себя одиноким. Такого с ним не было уже добрый десяток лет. Хоть бы она вернулась поскорее! Как было бы хорошо, если бы она сейчас сидела за столом рядом с ним, и они вместе пили бы кофе, а он бы не спеша рассказывал ей о том, что случилось с ним, и она бы слушала, слегка наклонив голову. Джонни вдруг показалось, что он видит ее: милое, почти не накрашенное лицо, чуть тронутые помадой губы да слегка напудренный нос. Какое же хорошее у нее лицо, у моей Синди, подумал он. А глаза такие, что залюбуешься. Стоит только заговорить с ней, и уже невозможно оторваться от этого лица, от этих глаз! Больше всего на свете Джонни хотелось бы сейчас смотреть ей в глаза и говорить, говорить... потому что, когда говоришь с Синди, она слушает так, будто ты единственный человек на земле! Господи, да куда же она запропастилась?!

Он отхлебнул кофе и впился зубами в одну из булочек. Она оказалась немного черствой, но это не ее вина, верно? В конце концов, Синди ведь не ждала гостей!

Он чуть было не расхохотался при этой мысли. Гость, который явился к обеду, — вот потеха! Интересно, сколько он может тут оставаться? А что, если копы вдруг решат заглянуть к ней еще раз? Ну и ну, вот будет дело, если они сцапают его, не дав даже увидеться с ней в последний раз! А что, если они вдруг толпой ввалятся сюда и уволокут его с собой... что тогда? Он больше никогда не увидит ее. А лет этак через двадцать подонок, прикончивший Луиса, вдруг, того гляди, раскается и явится в полицию, чтобы признаться во всем! Черт, пусть тогда Молли подаст на них в суд и потребует миллионов двадцать, не меньше, рассвирепел Джонни. Да, конечно, только ему-то что с того? К этому времени его благополучно изжарят, а потом закопают, как собаку, и никто даже не будет знать, где он лежит. И он никогда не увидит Синди, потому как если ты мертв, так это навсегда, парень, уныло подумал он.

Он еще некоторое время размышлял на эту тему, пока чуть ли сам себя не убедил, что так непременно и случится. Джонни погрузился в уныние. Возвращайся, Синди, взмолился он. Я жду тебя, милая!

В дверь тихо постучали, и Джонни ракетой сорвался с места.

— Синди? — окликнул он.

Никто не ответил. За дверью послышался неясный шорох, и Джонни мгновенно объял панический страх. А что, если там, за дверью, легавые?! Затаив дыхание, он ждал. Прошло немного времени (впрочем, ему оно показалось вечностью), прежде чем послышался голос, который он тотчас узнал:

— Нет, это я. Джонни?

Он ничуть не сомневался, что знает, кто это. Хенк Сэндс. Будто гора свалилась у него с плеч. Впрочем, ненадолго. Джонни быстро сообразил, что этот ублюдок Хенк может быть ничуть не менее опасен, чем целая свора копов. Может, не открывать, молнией мелькнуло у него в голове. А какая разница, устало подумал он. Так или иначе, Сэндсу все равно известно, что он прячется здесь.

— Погоди минутку, — пробурчал он.

Повернув ключ, Джонни быстро распахнул дверь.

— Входи, — прошептал он, — только быстро!

Сэндс появился с той же неизменной усмешкой на лице. Покосился в сторону смятой постели, и улыбка его стала еще шире.

— Хэлло, Джонни! — прогнусавил он на свой излюбленный южный манер. — М-м-м... не ожидал встретить тебя здесь!

— Тогда для чего пришел? — в лоб спросил Джонни.

— О, ну как тебе сказать? — Он манерно закатил глаза. — Хотел скоротать время и подумал о Синди... Что тут плохого, верно? — Он замолчал и опять принялся оглядываться кругом. — А, кстати, она... кхм... дома?

— Нет, — коротко ответил Джонни.

— М-м-м... — Сэндс кивнул. — Ох ты, да у тебя тут кофе! Не возражаешь?..

— Ради Бога, — поморщился Джонни.

Сэндс повертел головой и наконец заметил стенной кухонный шкафчик. Он направился к нему, достал оттуда чашку и сахарницу и поставил их на стол. Взял со стола кофейник и осуждающе покачал головой:

— Ну куда это годится, сынок, — оставить горячий кофейник, да еще на деревянном столе! Скажи спасибо, что не прожег. А мог бы! — Налив себе полную чашку, он повернулся к Джонни. — Тебе налить, Джонни?

— Ладно, — неохотно проворчал тот.

Сэндс налил и ему, переставил кофейник на плиту и окинул недовольным взглядом стол.

— Сахар я вижу, — заявил он, — а вот молока нет. Может, в холодильнике?

— Наверное. — Джонни пожал плечами, чувствуя, что мало-помалу начинает закипать не хуже кофейника. Интересно, какого дьявола этот велеречивый подонок явился к Синди?

Сэндс уже бесцеремонно копался в холодильнике с таким видом, будто был у себя дома. Выудив полбутылки молока, он поставил ее на стол и уселся напротив Джонни.

— Что тебе здесь понадобилось, Сэндс? — в упор спросил Джонни.

Сэндс широко раскрыл глаза.

— Мне?! Так ведь я ж тебе объяснил! Э... провести время... с Синди...

— Да она бы тебя и на порог не пустила, вонючка несчастная! Так что давай говори, зачем пришел!

— Господи, да ты, никак, взбесился, парень! В толк не возьму, чего ты мне не веришь!

— Ты знал, что я здесь?

Сэндс задумчиво пожевал губами.

— Ну... как бы тебе сказать... если честно...

— Ты знал, что я у нее, Сэндс? Не виляй!

— Ну... не то чтобы точно знал... скорее догадывался. Видишь ли, прошел слушок...

— Что за слушок?

На губах Сэндса расцвела улыбка.

— Послушай, старина, да ведь на тебя идет охота! Неужто забыл?

— Нет. Где уж тут забыть?! Какого черта, неужели ты думаешь... Да, а, кстати, что за слушок такой? И что ты имел в виду, когда сказал, что он, дескать, «пошел»?

— Ну, насколько я слышал, легавые в конце концов пришли к выводу, что ты можешь быть только в двух местах: либо тут, либо у Молли.

— И кто же тебе это сказал, Сэндс?

— О... не помню. Просто где-то слышал.

Сэндс подул в чашку и поставил ее на стол. Взяв со стола сдобную булочку, он жадно откусил огромный кусок, тут же скривился и с обиженным видом отложил ее в сторону.

— Так где ты это узнал, Сэндс?

— Да так, сорока на хвосте принесла.

— Что, копы ждут внизу?

— Упаси Бог, Джонни, там никого нет. Что ты, парень, да на тебе лица нет! Нельзя же так, право слово! Я ведь только рассказал о том, что слышал, вот и все! А ты уж и распсиховался!

— Что-то тут не так. Если копы уверены, что я здесь, почему они не пришли за мной?

— Не знаю, Джонни, вот те крест, не знаю. Разрази меня гром, если я вру! Я ведь... кхм... просто так сказал. Слушок пополз, значит, а ты, парень, смекай, что да как!

— Так ты уверен, что внизу никого нет?

— Уверен, парень, уверен. Нетто я такой осел, что полез бы сюда, кабы думал, что внизу кто сидит?!

Джонни взвесил в уме то, что только что услышал от Сэндса. Странная какая-то история... Если копы уверены, что мышь в мышеловке, почему они тогда еще не явились за ним? И это при том, что его якобы разыскивают за убийство! Непонятно... Все это его тревожило.

— Конечно, — вмешался Сэндс, — сдается мне, легавые уверены, что ты здорово опасен, парень. Ну, так, по крайней мере, я слышал. Может, сдрейфили... вызвали подмогу или еще что... ну, точно-то ведь ничего не знаешь, верно?

— Опасен?.. Я?! Да ты что, смеешься?!

— Эй, эй, Джонни, да ты, никак, забыл, что разыскивают-то тебя за убийство! За убийство?! — с оскорбленным видом протянул Сэндс.

— Говорю же тебе — я никого не убивал! Кто бы там ни прикончил на самом деле Мексикашку Луиса, парень небось давно уж забился в какую-нибудь дыру да животик надорвал от смеха.

Сэндс противно ухмыльнулся:

— Да что ты? Неужто?

— Еще бы! — с гневным видом кивнул Джонни. — Мерзавец! Сукин сын! Ну попадись он мне!..

— Да-а, дела-а! Жаль, конечно... жаль, что копы, так сказать, не в курсе, — со своим неизменным акцентом протянул Сэндс. — Неужто и вправду... м-да... Плохи твои дела, сынок! Они ведь небось и знать не знают, что ты вовсе не тот, кто им нужен!

— Собираешься навести их на мой след, Сэндс?

— Что ты, что ты, конечно нет! О чем ты говоришь, парень? Я просто хотел помочь, знаешь ли... вот и все! Да, Джонни, плохи твои дела, вот что я скажу!

— Заткнись, Сэндс! Как-нибудь без тебя обойдусь!

— Господи, да ведь я просто хотел помочь!

— Убирайся к дьяволу — больше мне от тебя ничего не нужно!

— Конечно, — с улыбкой кивнул Сэндс и с невозмутимым видом налил себе еще чашку кофе. — А ты... м-м-м... провел тут всю ночь? А, Джонни?

— А твое какое дело?

— Просто интересно.

— Да. Всю ночь.

— М-м-м, — протянул Сэндс. Брови его поползли вверх, глаза остекленели. Он, уставился на Джонни.

— Послушай, Сэндс...

— Синди, значит, ушла. А вернется скоро?

— Черт возьми, тебе-то что за дело?!

— Просто хотел повидать ее, вот и все! И вовсе не из-за чего с ума сходить, понятно?

— Дьявольщина, мне не нравится, что пристаешь к моей девушке, ясно?

— Господи, да не психуй ты! Конечно, когда человек в таком положении, как ты... ну, я хочу сказать, когда его вот-вот сцапают и сунут в кутузку... с ним не так-то легко, я все понимаю. Да и к тому же петля с каждой минутой затягивается все туже и туже...

— Сказал, заткнись, Сэндс!

— Эх, Джонни, на твоем месте свалил бы я отсюда, причем чем скорее, тем лучше! Само собой, я знаю, как ты относишься к Синди, парень, но, черт возьми... копы вот-вот будут здесь! Ты что, не понимаешь? Да и потом... если ты и в самом деле неравнодушен к ней, не можешь же ты допустить, чтобы из-за тебя такая девушка, как Синди, влипла в грязную историю?

— Что ты, черт возьми, хочешь этим сказать?!

— Ну, сам понимаешь... не очень-то красиво получится, если тебя сцапают тепленьким, так сказать, прямо в ее постели!

Джонни даже не знал, что на это ответить. Закусив губу, он ошарашенно хлопал глазами.

— Сдается мне, парень, — решительно сказал Сэндс, — будет куда лучше, если ты исчезнешь. Да поскорее!

— Может, будет лучше, если ты сам исчезнешь? — коротко спросил Джонни.

Сэндс широко улыбнулся:

— Хорошенькое дело! Я тут пришел, чтобы помочь тебе, предупредить, так сказать, сделать доброе дело, а ты мне предлагаешь убраться подобру-поздорову!

— Нечего меня предупреждать, понял? Можно подумать, я без тебя не знал, что меня ищут!

— Да, конечно. Только вряд ли ты знал, что им известно, где ты сейчас, так?

— Это верно.

— Так вот теперь ты это знаешь.

— Спасибо.

— Не стоит! Так ты уйдешь или как?

— А тебе что за дело?

— Просто спросил.

— Может быть, — недоверчиво протянул Джонни.

— Знаешь, парень, вот это было бы по совести. Не стоит втягивать Синди в эту грязную историю.

— Тут ты прав, — сказал Джонни. — А теперь, думаю, тебе тоже лучше уйти, Сэндс.

— Ладно, — кивнул тот. Встав из-за стола, он принялся застегивать свое тяжелое пальто. — Джонни, знаешь, мне чертовски жаль, что ты пристрелил этого мерзавца Луиса. Я...

— Да не убивал я его! — взорвался Джонни. — Сколько раз тебе говорить?! О Господи, Сэндс, неужели у тебя не хватает мозгов, чтобы...

— Тихо, тихо, парень, не стоит так волноваться! Просто я так слышал, вот и все. И мне действительно чертовски жаль, что все так получилось. Так что, если вдруг понадобится помощь, я к твоим услугам!

— Да уж!

— Ты зря... я ведь по совести...

— Ну еще бы! А она у тебя есть, совесть-то? Небось, как только выйдешь за порог, сразу побежишь к копам докладывать, а?

— Кто, я?! Ну ты, парень, даешь! И как у тебя только язык повернулся? — На лице Сэндса появилось праведное негодование. — Ей-богу, Джонни, мне за тебя, как за родного брата, обидно, и...

— Ага, так я и поверил! Все, Сэндс, давай вали отсюда!

Сэндс неторопливо направился к двери.

— Ну что ж, до скорой встречи, парень.

Он повернул ключ в замке и вышел в коридор. Джонни торопливо запер дверь снова. По правде сказать, он не мог бы поручиться, что Сэндс не побежит в участок, как только свернет за угол дома. Особенно если учесть то, что он рассказал — а именно, что легавым отлично известно, что он сейчас здесь. Джонни грустно усмехнулся. С этого сукиного сына станется — прийти сюда и с лицемерным сочувствием рассуждать о том, что его дело — труба! Или самому навести легавых на его след.

Но даже если это и так, то оставаться здесь дольше становится опасно. Тут он прав, этот гаденыш! Если его возьмут здесь, у Синди могут быть неприятности, а он меньше всего на свете хотел, чтобы по его милости она попала в беду. Значит, придется уйти.

Это решение не доставило ему особой радости, потому что Джонни страшно хотелось повидаться с Синди. Им ведь вчера почти не удалось ни о чем поговорить. Он почти сразу же провалился в сон, а теперь... хотелось бы ему знать, будет ли у него когда-нибудь возможность еще раз поговорить с ней. Ладно, не стоит об этом, подумал Джонни. Он еще немного помедлил, надеясь на то, что она вдруг вернется, и вдруг поймал себя на мысли, что попросту тянет время. Поискав глазами карандаш, он со вздохом вытащил из кармана записку Синди.

В самом конце ее он криво нацарапал несколько слов: "Милая, за мной могут прийти. Постараюсь связаться с тобой как можно скорее. Док."

Сунув записку под сахарницу, стоявшую на столе, он вздохнул и потянулся за теплым пальто, которое позаимствовал у Барни Ноулса.

Выйдя из дома, Джонни зашагал по улице. Он так торопился, что не заметил Сэндса, укрывшегося в подворотне напротив. Тот ухмыльнулся и проводил его взглядом.

Глава 11

Если очень постараться, то далеко внизу можно разглядеть здание Эмпайр-Стейт-Билдинг, а рядом с ним, в двух шагах, еще один небоскреб — здание компании «Крайслер». С этого места хорошо видны реки и мосты Манхэттена: и Триборо, и Куинсборо, а на другой стороне даже мост Джорджа Вашингтона — его любимый мост. С такой высоты реки кажутся крохотными змейками, но если хорошенько прислушаться, то услышишь заунывный протяжный гудок, и вдалеке покажется один из буксиров, спускающийся вниз по Гудзону.

Но лучше всего вам будет виден сам Гарлем.

Да, с этого места вы увидите Гарлем, лежащий прямо у ваших ног, раскинувшийся во всем своем убожестве прямо перед вашими глазами. Вы можете видеть его, чувствовать, слышать, как он пульсирует прямо под вашими ногами, вы просто-таки можете попробовать его на вкус.

Здесь, на крыше, было довольно тепло. С каждой минутой воздух прогревался все больше, и теплые лучи солнца разогнали унылый серый туман, ранним утром укрывший город. Здесь, на крыше, стояла настоящая весна, и Джонни полной грудью с наслаждением вдыхал теплый воздух, на мгновение даже забыв, что за ним по пятам следует погоня. Оттуда, где он стоял, был хорошо виден дом, где жила Синди. Виден был и его собственный дом, да и многие другие здания, хорошо известные ему с детства. В конце концов, Джонни Лейн скрывался на крыше далеко не в первый раз.

Город простирался перед ним, словно грандиозная мозаика, огромное лоскутное покрывало, сотканное из вертикальных и горизонтальных полосок — черных, оливковых и коричневато-желтых, точь-в-точь как и сами обитатели Гарлема. И белых... белые тоже были, потому что представителей белой расы тоже можно было порой встретить в Гарлеме, хотя, признаться, было их не так уж много.

Для него в крышах было какое-то поистине магическое очарование. Еще ребенком Джонни не раз залезал на крышу дома, где жил, и сидел там часами. Сидел, глядя вдаль, где высились громады домов Гарлема, и думал о чем-то своем.

Когда он немного подрос, крыши приобрели в его глазах совсем иную ценность. Во-первых, где, как не на крыше, было безопаснее и удобнее всего побаловаться с девчонкой? Заниматься любовью с девушкой на крыше лучше всего было, конечно, ночью, но уж коли приспичит, то и днем. Хотя, сказать по правде, Джонни, конечно, предпочитал ночь, когда темно-синее небо над головой, усеянное сверкающей россыпью звезд, напоминало роскошный восточный ковер, а неоновые вспышки внизу бросали дрожащие отблески и из открытых дверей многочисленных баров неслась музыка. Достаточно только было расстелить на крыше одеяло, и можно было улечься рядышком и наслаждаться ощущением девичьего тела, которое почему-то порой казалось прохладным, даже в жаркие летние ночи, когда сама крыша, казалось, за день раскалялась добела, словно гигантская сковородка. Само собой, иной раз можно было и попасться. Кто-нибудь еще вполне мог тоже взобраться на крышу и застукать вас в самый неподходящий момент и разораться на весь город. Тогда приходилось удирать со всех ног. Но это ничего не значило, ведь вокруг было полным-полно других крыш и других девчонок... И все же он терпеть не мог убегать. Это было все равно что расписаться в своей беспомощности. К тому же перед девушкой, что было уж совсем нестерпимо.

А иногда крыша становилась надежным и верным убежищем. Можно было легко укрыться там от разъяренного преследователя, обнаружившего срезанный кошелек. Или от лавочника, взбешенного исчезновением с лотка пакетика с конфетами или жевательной резинкой. Здесь можно было отсидеться, когда, выйдя из бара с кружкой, полной пива, взятого якобы в кредит для вашего старика, вы молнией взбегали по лестнице, чтобы выпить ее без помех. А здесь вас уже ждали друзья, и вы делились с ними, и пиво казалось вам вкуснее оттого, что вам не пришлось за него платить. Да что там — можно было пересечь весь Гарлем из конца в конец, путешествуя с крыши на крышу, и никто никогда не догнал бы вас там. Да, крыша всегда была ему верным другом, когда приходилось скрываться, и, видит Бог, Джонни не раз случалось это делать и прежде.

Он убегал сюда всякий раз, когда опасность дышала в спину. Однажды, когда Золотые гвардейцы в полном составе спустились сюда со Сто сорок четвертой улицы и у каждого были ножи, он вместе с остальными парнями взобрался на крышу и отсиживался тут целый день. Второй раз крыша надежно укрыла их от опасности, когда те же Золотые гвардейцы вновь прочесывали их квартал. Но только в этот раз Джонни с друзьями позаботились прихватить с собой булыжники, обломки кирпичей и пустые кружки, и они яростно швыряли все это прямо на голову гвардейцам, визжа и улюлюкая, когда удар настигал кого-то из нападавших, и воображали себя при этом рыцарями, защищавшими средневековый замок. Правда, один кирпич по несчастной случайности угодил в голову какой-то старой леди и раскроил ей череп, так что немедленно налетели легавые. Тогда они бросились врассыпную и бежали по крышам до тех пор, пока погоня не осталась далеко позади. Само собой, копам спасительные свойства крыш были известны ничуть не хуже, чем местной шпане, но они, как правило, не стремились продолжать преследование, если на это не было по-настоящему серьезных причин. К тому же они прекрасно понимали, что шансов у них немного, ведь мальчишки бегали куда быстрее их. Да и крыши окрестным дьяволятам были известны, как собственная спальня, так что продолжать погоню порой не имело никакого смысла.

А когда вы становились постарше и начинали покуривать травку, то пользовались крышей уже совсем для других целей. С целой ватагой таких же, как вы, сорвиголов вы залезали туда, иногда прихватив с собой даже какую-нибудь хорошенькую цыпочку, выкуривали косячок или глотали «колеса», а порой даже отваживались на нечто серьезное, например сделать затяжку-другую кокаина. А потом, оставшись в одиночестве, просто валялись там, ловя кайф. И чем выше, тем лучше, старина, верно? Ведь крыша уносила вас с собой далеко, в самую высь, подальше от всего, что вы каждый день видели внизу. И вы уже не бежали, нет. Вы парили в воздухе высоко над всем земным. А случалось и так, что какая-нибудь хорошенькая цыпочка расправляла крылышки рядом с вами. Но бывало и такое, когда преследователи настигали вас и там, и вам опять приходилось убегать, и так без конца. Порошок считался делом серьезным, и уж тут-то легавые сразу взяли бы вас за шкирку, если бы вы не знали крыши так, как им никогда не узнать.

Да, Гарлем есть Гарлем, и убегать здесь приходится часто.

Но чаще всего здесь убегаешь просто оттого, что ты черный, а весь остальной мир вокруг тебя создан как будто только для белых. Джонни отлично знал, что большинство хорошеньких кошечек чего только не делают, чтобы выглядеть побелее, да и многие парни тоже, хотя все они старательно скрывают это. В Гарлеме процветали в основном те парикмахерские, которые специализировались на выпрямлении волос. Ему не раз приходилось слышать о чернокожих, которые годами умудрялись сходить за белых, но самому Джонни все это было противно. Обесцветить кожу, выпрямить волосы только ради того, чтобы тебя принимали за белого — нет уж, слуга покорный!

Он просто хотел стать... кем-то. Кем-нибудь... так сказать, личностью. Дома, в Гарлеме, на той земле, куда глубоко уходили его корни, он и был ею. Но стоило ему сделать хотя бы шаг на чужую территорию, покинуть Гарлем ради того, чтобы сходить в кино на Таймс-сквер или на стадион... да куда угодно — достаточно одного того, что это было за пределами Гарлема, и Джонни немедленно давали понять, что он человек второго сорта, и все из-за цвета его кожи!

Еще ни разу в жизни ему не встречался белый, с которым бы он чувствовал себя как с равным — легко и свободно. Сколько Джонни ни твердил себе, что просто глуп, что сам убедил себя в том, что все белые одинаковы, а это не так — далеко не все ценят человека в соответствии с цветом его кожи, и все равно все оставалось по-прежнему. В глубине души Джонни сам себе не верил. Он еще не забыл тот день, когда его избили чуть ли не до полусмерти, а все только потому, что однажды белая девушка попросила у него прикурить. Он чиркнул спичкой и молча ждал, говоря самому себе, что всего лишь решил оказать любезность — одолжил огоньку незнакомой женщине, у которой, по несчастью, не оказалось зажигалки.

Но она была белой, а он — чернокожим. И этого было достаточно. Черная кожа Джонни сама предала его. Казалось, она кричала о том, что ее обладатель пристает к белой девушке, и в следующую минуту его уже окружили. Вся местная шпана высыпала на улицу — кто со стульями в руках, кто с бутылками. Хватали все, что попадалось под руку, и избили его так, что никто не знал, выживет ли он.

Позже, когда у него было время спокойно все обдумать, Джонни даже удивился тому, что почти не держит зла на тех, кто едва его не убил. Впрочем, он и сам знал, что та же самая опасность угрожала и любому белому, случись ему, по несчастью, оказаться в Гарлеме да еще заговорить с чернокожей девушкой. Конечно, если это было не на Маркет, где с утра пораньше бойко торговали чем попало, в том числе и женским телом. Хотя Джонни знал, что кое-кому из его темнокожих приятелей это бы тоже не понравилось.

Таким образом, все дело было в цвете его кожи. Вернее, не только его, а вообще, ведь белому в Гарлеме приходилось так же несладко, как и ему самому — за его пределами.

И хотя Джонни Лейн понимал, что для него есть только один разумный выход, это было не для него. А выход этот, единственный и правильный, состоял в том, чтобы самому явиться к копам и все рассказать. Собственно, у него вообще не было другого выхода, кроме как доказать им, что он не имеет ничего общего с убийством Луиса.

Да, это было бы правильнее всего. Но Джонни еще не забыл того, что услышал от тех двух копов, которые пытались арестовать его на скамейке в парке у Золотых ворот: «Какого черта, чего ты тратишь время, споря с этим черножопым?!» Может быть, тот, что сказал, и ничего такого не имел в виду. Может быть, этот коп просто принадлежал к числу тех белых, которые автоматически называли всех негров ниггерами или черномазыми... в силу привычки или от недостатка воспитания. Скорее всего, так оно и было. Вполне возможно, человек вовсе не имел в виду ничего дурного... так сказать, сорвалось с языка, так что ж тут поделаешь? А вероятнее всего, он просто хотел поскорее покончить с этим неприятным делом, вернуться домой, выпить чашечку горячего кофе или... да какое, на хрен, кому дело, чего он там хотел?!

Слово вылетело и ударило, как пуля — пуля, предназначенная именно для него, срикошетила глубоко внутри, сотрясая все его тело, которое ответило одним безмолвным криком — беги!

И он побежал. И убегал до сих пор.

И сейчас, стоя на крыше, глядя вниз на родной Гарлем, который он знал и любил, ненавидел и презирал, слыша доносившиеся до него знакомые звуки большого города, звуки, чуть приглушенные рано наступившей зимой, наслаждаясь теплом, совсем необычным в это время года, он вдруг замер. Странная мысль пришла ему в голову, и Джонни оцепенел. Брови его поползли вверх, неопределенная улыбка тронула губы.

И в этом не было ничего удивительного. Джонни Лейн вдруг ясно понял, что всю свою жизнь он убегал.

* * *

Бар на Седьмой авеню стоял как раз возле церкви. Сидя за стойкой бара и с удовольствием прихлебывая виски, Хенк Сэндс слушал, как за стеной распевают псалмы.

Он задумчиво уставился в стакан, почти на треть заполненный густой, янтарного цвета жидкостью, и, подняв его к глазам, слегка взболтал. Потом сделал небольшой глоток, и удовлетворенный вздох вырвался у него из груди. Глаза сразу заблестели, и Хенк с удовольствием облизал губы. Он чувствовал, как виски огненной струйкой потекло в желудок, и ему сразу стало жарко. Господи, подумал он, как же мне хотелось выпить!

Ему опять вспомнилась Синди Мэттьюс, и плотоядная улыбка искривила его губы. Синди Мэттьюс — самая надменная, самая изысканная женщина из всех, кого он знал. Неизменно холодная, она всегда разговаривала с ним так, точно он был не более чем грязью под ее ногами. Но с этого дня все будет по-другому, подумал он. Теперь у него есть то, что так ей нужно, и, Бог свидетель, разве не будет справедливо, если маленькой сучке придется за это заплатить?! И пусть Джонни Лейн попробует этому помешать! Да, да, пусть попробует!

Улыбка его сразу стала шире — довольная улыбка человека, которому, наконец, удалось добиться всего, чего он хотел. Заметив, что он улыбается, Эйб, бармен, двинулся к нему.

— Еще одну, Хенк? — спросил он.

— Нет, — все так же улыбаясь, ответил тот. — Не-а, с меня хватит. Спасибо, Эйб, мне и вправду уже достаточно.

— Странно, что ты сегодня так рано, Хенк, — заметил Эйб.

Улыбка на лице Хенка стала загадочной.

— Наклевывается неплохое дельце, — подмигнул он.

— Ах вот оно что!

— Да, верняк! Еще немного, и птичка у меня в кармане. Вот я и решил: раз так, почему бы не зайти, не выпить по маленькой, чтобы чуть-чуть взбодриться?

— Что ж, очень разумно, — кивнул Эйб. — Еще по одной, Хенк?

— Нет, нет, хватит. Голова должна быть ясной — не то сделке конец.

— Видать, серьезное дельце? — подмигнул Эйб.

— Эх, парень, — ухмыльнулся Сэндс, — знал бы ты, о чем идет речь! Даже дух захватывает! Сколько лет я только и делал, что мечтал о ней... и вот он пришел, этот день! Забавная штука, Эйб! Знаешь, вот я сейчас подумал — я так долго умирал от желания добиться своего... а в глубине души никогда не верил, что у меня получится. Никогда не верил!

— Деньжат, что ли, было маловато, а, Хенк?

— Да нет, приятель, деньги-то как раз тут и ни при чем. Нет, Эйб, дружище, есть на свете вещи, которые за деньги не купишь. Так что они тут как раз ни при чем... нет, сэр.

— Тогда что же, Хенк?

— Ну, скажем, для этой сделки не хватало необходимых условий. Любая сделка хороша, когда козыри на руках, а у меня их не было. Вот так, Эйб.

— А теперь... теперь они есть, да?

С губ Хенка сорвался довольный смешок.

— Ха, приятель, ты хочешь знать, есть ли у меня козыри, да? Да, есть! И такие, что тебе и не снились, Эйб! Тебе и не снились!

— Ну что ж, вот и хорошо, — совершенно серьезно кивнул Эйб. — Люблю, когда человеку вдруг повезет! Эх, а я, наверное, так до конца своих дней и буду барменом.

— Может, и будешь. А представится возможность вырваться отсюда, прилетит твоя жар-птица — хватай ее за хвост, да не зевай, приятель, — усмехнулся Сэндс. Вытянув вперед руки, он пошевелил пальцами и вдруг стиснул их, будто сжимая чье-то горло. — Вот так, понял?

— И когда же должно выгореть твое дельце? Сегодня?

— Да, — задумчиво сказал Сэндс. — Да, сегодня, — и вдруг улыбнулся. — И знаешь, Эйб? Я просто счастлив... по-настоящему счастлив, приятель!

— Что ж, — рассудительно проговорил Эйб, — это здорово, когда человеку нравится его работа.

— О Боже, о чем это ты, старина? Кто сказал, что это связано с работой? Да пропади она пропадом, в самом деле! — Сэндс снова хихикнул, и Эйб вопросительно покосился в его сторону. — Кстати, не знаешь, который час?

Эйб взглянул на часы.

— Почти половина второго, — ответил он.

— Мой человек, наверное, уже вернулся, — пробормотал Сэндс. — Пора бежать. Не то, чего доброго, еще упустишь свою жар-птицу! — и ожесточенно замотал головой. — После того, как я ждал столько лет?! Ни за что! — Швырнув на стойку монеты, он соскользнул с высокого табурета. — Пока, Эйб, старина. Скоро увидимся.

Эйб с улыбкой помахал в ответ:

— Удачи тебе, парень!

Выйдя из бара, Сэндс двинулся по улице, миновав примыкавшую к нему церковь. Проходя мимо, он слышал голоса прихожан, хором читавших молитву. По губам его скользнула усмешка. Молитесь, молитесь, подумал он, хоть лбы себе расшибите, вряд ли ваши молитвы помогут Синди!

Он шел быстрым шагом, наслаждаясь не по-осеннему теплым днем, предвкушая удовольствие, которое его ожидало. В это время улицы кишели людьми, и Сэндс провожал взглядом проходивших мимо девушек и молодых женщин и, сам того не замечая, улыбался, потому что в каждой из них ему виделась Синди. Для него будто снова наступила весна. Сэндса переполняла страсть к каждой женщине, случайно оказавшейся рядом. Сейчас он любил их всех — красивых и не очень. Даже откровенная дурнушка могла бы показаться ему красавицей, потому что у каждой из них было лицо Синди. Да, он любил их всех, видя в каждой какое-то свое, особое очарование, способное вскружить голову любому мужчине.

Поймав себя на этом, он даже слегка удивился — вообще до сих пор он не слишком-то много думал о любви. Она как-то не входила в его планы, и он был достаточно честен с самим собой, чтобы это признать. Собственно, и Синди Мэттьюс он тоже не любил. То, что он испытывал к ней, никак нельзя было назвать столь возвышенным словом, как любовь. Предположи кто-то, что он влюблен, и Сэндс первый смеялся бы до упаду.

Да, конечно, он часто думал о ней. В первый раз он увидел ее, когда Синди была всего лишь долговязым подростком, девочкой, в которой еще только-только пробуждается женственность, ее немного угловатая фигурка еще даже не начала округляться. Сэндс не раз следил, как она идет по улице — уже тогда немного надменная, с высоко вздернутым носом, а едва наметившиеся юные груди упруго колышутся под тонкой тканью блузки. В те времена такие юные девушки еще не носили бюстгальтеры. Да, он уже тогда не мог оторвать от нее глаз, но она была еще так молода, совсем ребенок, а Сэндс не хотел неприятностей.

И вдруг, словно по волшебству, ребенок превратился в женщину. Еще вчера она была девочкой, при одном взгляде на которую Сэндса охватывало умиление, а сегодня это уже была стриптизерша, танцевавшая в клубе «Йэху», и Сэндс каждый вечер ходил полюбоваться, как она раздевается под музыку у всех на глазах. Чего он только не делал, чтобы ей понравиться, — безудержно льстил, заглядывал в глаза, как преданный пес, улыбался... и все было напрасно! Синди не удостаивала его даже взглядом. Она предпочла Джонни Лейна, юного наглеца, любителя всюду совать свой нос. Сколько ему тогда было... двадцать один, двадцать два? Сэндс почувствовал себя оскорбленным. Он так долго, так мучительно желал ее, что это чувство порой превращалось в жгучую ненависть, почти сводя его с ума, и в конце концов Сэндс был уже на грани того, чтобы взять ее силой.

Впрочем, теперь он был уже почти рад, что до этого не дошло. Этот идиот Френки Паркер, сам того не зная, вложил ему в руки заветный золотой ключик и... о, насколько же слаще это будет для него! Спасибо старине Френки, думал Сэндс, мысленно потирая руки, что бы мы делали, если в на свете не было подобных ослов!

Выйдя на Сорок вторую улицу, он повернул налево и прямиком направился к дому, где жила Синди. Сэндс старался держать себя в руках и не дать кипевшему в нем волнению вырваться наружу; но все было напрасно — слишком долго он ждал этого дня! Толкнув дверь в подъезд, он вдруг почувствовал, что у него подгибаются колени. Поднимаясь по лестнице наверх, он глубоко и трудно дышал, хватая воздух открытым ртом, и при этом знал, что лестница тут вовсе ни при чем. Слава Богу, ждать уже недолго, вдруг подумал он.

Подойдя к двери ее квартиры, он глубоко вздохнул и постучал.

Откуда-то из глубины квартиры послышался шорох одежды, и Сэндс поймал себя на том, что невольно пытается угадать, что за платье на ней надето. Это давно уже превратилось для него в своего рода игру, вроде как для любого другого — прогулка по Маркет, только еще лучше. Ведь ему ничего не приходилось платить, да и Синди была куда красивее любой, самой изысканной шлюхи с Маркет-Плейс.

— Кто там? — спросила она из-за запертой двери.

— Это я, — ответил он, — Хенк!

— О! — В голосе ее звучало явное разочарование, и он почувствовал укол ревности. Подлая шлюха наверняка поджидала Джонни! А Джонни-то ушел! Он вспомнил, как прятался внизу, дожидаясь, пока тот уйдет, и только потом позволил себе пройтись, чтобы выпить стаканчик в баре. Да, Джонни ушел, и они остались вдвоем, он и Синди, да еще волнующая тайна, которую знал он один, — его козырный туз!

— Что тебе нужно, Хенк? — спросила Синди.

— У меня для тебя новость, Синди, — ответил он. Только осторожнее, старина, одернул он себя. Не спугни ее! И не скинь раньше времени своего туза, чтобы не остаться без козырей. Иначе только ты ее и видел!

— Что еще за новость? — подозрительно осведомилась она.

— Бога ради, мы что, так и будем разговаривать через дверь? — возмутился он.

— Ладно, погоди минутку.

Дверь немного приоткрылась, и взгляд Сэндса жадно обежал ее с головы до ног. На Синди была простая юбка и голубенькая блузка, пуговки на вороте были расстегнуты, приоткрывая нежную шею, и взгляд Сэндса мгновенно устремился вниз, туда, где виднелась упругая грудь девушки. Синди непроизвольно потянулась к вороту блузки и нервно затеребила пуговки, будто этот взгляд обжег ей кожу.

— Ну, в чем дело, Хенк?

— Дай мне войти, Синди. Честное слово, дело слишком важное, чтобы обсуждать его, стоя на пороге!

Недовольная морщинка появилась у нее между бровями. Выглянув в коридор, Синди недовольно проворчала:

— Ладно, только быстро!

— Конечно! — солгал Сэндс. — Конечно! — Проскользнув в комнату, он подошел к столу, снял пальто, перекинул его через спинку стула и уселся.

— Только не пытайся устроиться поудобнее! — напомнила Синди.

— Надо же рассказать тебе, таю почему же не сесть?

— Что за новость?

— Разве ты не хочешь предложить мне чашечку кофе?

— Какие у тебя новости, Хенк?

— Хорошие новости, дорогая, — промурлыкал он, — ты была бы рада их услышать! А теперь подумай, что бы тебе сейчас хотелось узнать больше всего?

— Н-не знаю, — неуверенно протянула она.

— Ну подумай, подумай!

Она недоумевающе уставилась на него. Потом в глазах ее мелькнула искорка понимания, и Сэндс почувствовал, что она начинает догадываться. И к тому же поверила, что он и в самом деле не намерен ей ничего говорить, по крайней мере сейчас. Синди была смышленой девушкой, ей достаточно было только заглянуть ему в глаза, чтобы догадаться об этом. Впрочем, Сэндс заранее знал, что так и будет.

— Не знаю, что за новость ты имеешь в виду, — небрежно сказала она. — О чем ты, Хенк?

— Ах, Синди, крошка, какая ты, право! Совсем не стараешься.

— В чем, наконец, дело, Хенк? Ты собираешься рассказать мне или нет?

— Ну конечно, а как же? Для этого-то я и пришел, Синди, милая , — чтобы рассказать тебе.

— Тогда в чем дело?

— Ну... я же попросил тебя угадать, верно? Разве не так? Вот, а ты не хочешь, даже не пытаешься попробовать!

— Это... это как-то связано с Джонни? — дрогнувшим голосом спросила она.

— Ну вот, наконец-то! Умница Синди, хорошая девочка. Ну вот и угадала. Конечно, это связано с Джонни! Вот и славненько! А как насчет чашечки кофе? Я бы с удовольствием...

— Что с Джонни? Он ранен? Они схватили его?

— Тихо, тихо, радость моя! — захихикал Сэндс. — Не так быстро! Сначала выпьем кофе, а уж потом я, так и быть, решу, что тебе рассказать.

— Да скажи же ты, ради всего святого, он ранен?! Хенк, ты меня слышишь?

— Кофе, — напомнил Сэндс.

— Господи, неужели же ты не понимаешь... — начала она, но, увидев что-то в его лице, тут же осеклась. — Ладно, хорошо. Пусть будет кофе. Сейчас сварю. — Круто повернувшись, она направилась к плите.

Сэндс горящими глазами смотрел, как она шла. Его взгляд будто прилип к узенькой юбке Синди, тесно обтягивавшей круглый задик девушки. В длинном разрезе то и дело мелькали изящные икры, и Сэндс с трудом проглотил вставший в горле комок. Он глаз не мог оторвать от ее ног. На Синди были туфли на высоких каблучках, и у него вдруг пересохло во рту. Сэндс поднял на нее глаза:

— Почему бы тебе не снять туфли?

Синди покосилась на свои туфли, потом чуть прибавила газ под кофейником.

— Чего это ради?

— Мне так больше нравится. Я вообще люблю, когда девушки ходят босиком, особенно когда они у себя дома. — Сэндс помедлил. — Мне всегда казалось, что босые ноги выглядят на редкость сексуально. Ты меня понимаешь, Синди?

Она дунула на спичку и обернулась. Он вгляделся в ее лицо и заметил в нем растерянность и недоумение.

— Нет, — твердо сказала она, — что-то не хочется.

— Ну что ж, милая, если так, конечно. — Сэндс тяжело вздохнул. — Похоже, мне пора бежать, Синди. Куча дел, понимаешь. Да и тебе мешать не хочется.

— Но... ты же сказал, что у тебя какая-то новость!

— Да, конечно. Еще какая! Пальчики оближешь! К тому же я единственный парень в Гарлеме, кто пронюхал об этом! Клево, верно? Одна маленькая пташка прочирикала мне... да, да, о Джонни. А ты будто и не рада! Разве я о многом тебя попросил? Снять туфли, всего-то! А ты посмотрела на меня, будто я червяк какой! Нет, крошка, Хенк Сэндс не дурак и прекрасно понимает, когда ему рады, а когда — нет. Так что извини...

Он сделал уже было движение, чтобы встать, но Синди поспешно остановила его:

— Нет, нет, Хенк, не уходи.

Он замер и молча смотрел, как Синди быстро сбросила одну туфлю, потом другую. Сквозь блестящий нейлон чулок просвечивали накрашенные ноготки, и Сэндс почувствовал, как у него опять начали дрожать руки. До боли стиснув их, так, что побелели костяшки, он положил их на стол перед собой, постаравшись, чтобы она ничего не заметила, и натянуто улыбнулся. Что ж, хоть и маленькая, но победа, злорадно подумал он. Раз уж ему удалось заставить ее сбросить туфли, дальше все пойдет как по маслу. Все будет отлично... именно так, как он не раз себе представлял.

— Я сняла туфли, — коротко бросила она.

— Да, милая, вижу. А у тебя славные ножки, Синди, девочка, на редкость славные! Как жаль, что ты прячешь такую красоту! Да и все остальное... Просто грех прятать под одеждой такое тело, как у тебя! Только в «Иэху» на тебя и полюбуешься!

— Расскажи, что ты знаешь о Джонни, — перебила она. — Полиция схватила его, да? Ты именно это и хотел рассказать?

— Ну что ты, Синди, крошка. Вовсе нет! Только, ради всего святого, не приставай ко мне сейчас — разве ты не видишь, что я еще даже не выпил кофе! Ну как, скажи на милость, можно что-то рассказать, когда кофе еще не готов?! Кстати, девочка, а почему бы тебе не присесть рядом?

— Мне и так хорошо! — бросила она.

— Давай, Синди! — с мягким нажимом в голосе сказал Сэндс. — Садись.

Она подняла на него глаза, и Сэндс молча встретил ее взгляд. Он опять понял, что она прочла на его лице что-то такое... а может, просто догадалась. Глаза ее расширились. Бросив взгляд в сторону кофейника, Синди подошла к столу и тихо села, покорно сложив руки на коленях.

— Положи ножку на ножку, когда сидишь, Синди, — посоветовал Сэндс. — Так ведь удобнее, верно?

— Мне удобно, — коротко ответила она, все еще не сводя глаз с его лица.

Сэндс отлично понимал, что она сгорает от любопытства.

— Вот увидишь, будет куда удобнее, когда ты положишь ногу на ногу, — с нажимом сказал он.

— Послушай, Сэндс, что это за комедия, черт возьми?! Тебе в самом деле есть что сказать или ты просто-напросто валяешь...

— Ну, Синди, девочка, ты меня огорчаешь! Не надо так, детка, не то я обижусь! И что за дела, ей-богу?! Пришел, понимаешь, чтобы рассказать, что услышал, а тут черт знает что такое! Неужели тебе не интересно узнать, что случилось? Или ты хочешь, чтобы я обиделся и ушел?

— Нет. Но если ты думаешь...

— Если я думаю что, Синди?

— Господи, не знаю! Откуда мне знать, что ты думаешь?

— А я тебе скажу, детка. Я думаю, что тебе было бы куда удобнее, положи ты ножку на ножку. И это единственное, о чем я сейчас думаю, крошка!

Синди глубоко вздохнула. Взгляд Сэндса скользнул туда, где расстегнутый ворот блузки слегка приоткрывал ее грудь.

— Разве тебе не кажется, что так будет удобнее? — вкрадчиво спросил Сэндс.

— Я... может, ты и прав, — пролепетала она.

Синди поспешно перекинула ногу на ногу и уже потянулась было, чтобы одернуть задравшуюся вверх юбку, как Сэндс остановил ее.

— Нет, — быстро сказал он, — оставь все, как есть.

Синди как будто током ударило.

— Будь ты проклят! — гневно бросила она. — Чтобы я позволила... — И тут же осеклась, заметив плотоядную усмешку, искривившую губы Сэндса. — Выметайся отсюда, Хенк! — коротко велела она. — Вместе со своей проклятой новостью! Меня она не интересует!

— Да что ты, Синди! — ухмыльнулся Сэндс. — Не говори так, крошка! Конечно, тебе интересно, да еще как! А кроме меня, об этом никто не знает! А кстати, как там мой кофе? Еще не готов?

Синди, как была в одних чулках, молча направилась к плите. От мягкого звука ее шагов у него опять пересохло во рту. Сэндс лихорадочно провел языком по губам. Надо быть осторожнее, напомнил он себе. Обидно было бы проиграть, когда она, можно сказать, была уже почти что у него в руках. Но он перегнул палку, и рыбка чуть было не сорвалась с крючка. Надо было срочно что-то придумать, чтобы жертва заглотнула наживку.

— А теперь послушай меня, Синди, — жестко сказал он. — Я тебя не обманываю, девочка. Дело и впрямь важное. Причем важно это не только для тебя, крошка, а и для Джонни тоже... особенно для Джонни. Так что прекрати кривляться, словно обиженная примадонна, лучше садись и слушай, что я скажу. Ты меня слышишь?

— Слышу, — не оборачиваясь, ответила Синди.

— Ладно. Только слушай хорошенько, идет? И кстати, прекрати меня оскорблять, не то я сейчас повернусь и уйду, только меня и видели! А ты со своим драгоценным Джонни можешь хоть провалиться в тартарары, мне наплевать! Честно говоря, могла хотя бы спасибо сказать за то, что я вообще сюда пришел!

— Так, значит, его не поймали?

— Нет, его не поймали. Неужели ты думаешь, я бы пришел, только чтобы сказать, что Джонни в кутузке?

— Так, значит, он ранен? Это правда? Он ранен и ему нужна моя помощь?

— Кофе, Синди. Сначала выпьем кофе.

Синди досадливо прикусила губу. Поставив на стол сахарницу и чашку, она налила ему кофе. Потом поставила кофейник снова на плиту, открыла шкафчик и принесла бутылку молока. Бросив в чашку две полные ложки сахара, Сэндс добавил немного молока, размешал и, сделав маленький глоток, зажмурился.

— М-м-м, — довольно промурлыкал он, — отличный кофе, Синди! Как вкусно! Ты прекрасно варишь кофе, девочка!

— Так он и вправду ранен, Хенк? Ты это и пришел сказать, я угадала?

— Ну... ты ведь уже знаешь о его руке, верно, Синди?

— Да. Конечно. Неужели она снова начала кровоточить...

— Синди, наверное, ты забыла, о чем я просил? Дай мне полюбоваться твоими ножками, детка! Будь хорошей девочкой, положи ножку на ножку! Какие они у тебя славные, так бы и съел! Да будет тебе, в самом деле! Для девчонки, которая каждый вечер раздевается до пупа перед всеми, кому охота смотреть, ты поднимаешь слишком много шума из-за такой малости! Ну, что тебе стоит, в самом-то деле! Старый друг пришел рассказать что-то интересное, а ты ему и маленькое одолжение сделать не хочешь!

— Ладно, ладно, черт с тобой! — нетерпеливо бросила Синди. Быстро закинув ногу на ногу, она вызывающе вскинула голову, сделав вид, что не заметила, что узкая юбка поползла вверх, обнажив бедра.

Сэндс оглядел ее колени и улыбнулся, как сытый кот. Потом подвинулся поближе.

— Так, стало быть, о руке его ты знаешь, так?

— И это все?! Больше ты...

— Синди, поверь, ничего более важного мне в жизни не приходилось слышать! От того, что мне известно, может зависеть жизнь Джонни. Поверь, крошка, я тебя не обманываю.

— Так рана снова начала кровоточить?

— Синди, — медленно проговорил Сэндс, будто не слыша. — Раздевайся, Синди!

Она ошеломленно уставилась на него, как будто видела в первый раз.

— Что?! — запинаясь, пролепетала Синди.

— Мне хочется полюбоваться твоими ногами, Синди. И я был бы крайне признателен, если бы ты разделась.

— Что? — повторила она. Губы ее дрожали. — Что ты сказал?!

Улыбка сбежала с его лица.

— Я хочу, чтобы ты разделась, — жестко приказал он, — сейчас, сию же минуту! Ты меня слышишь? А вот потом, так и быть, поговорим о том, ради чего я пришел.

— Так вот что тебе надо? — тихо спросила она. — И это все?

Сэндс ухмыльнулся:

— Нет... вернее, не только.

— Ты сошел с ума, — медленно проговорила она, — спятил, ей-богу!

— Выбирай, малышка, — сделав вид, что не слышит, велел Сэндс.

— Значит, я не ошиблась! Вот зачем ты пришел! Я сразу догадалась!

— Синди, у тебя есть выбор, — невозмутимо продолжал Сэндс. — Либо...

— Нет, — перебила она. — Считай, что я уже ответила! И выметайся отсюда, пока меня еще не вывернуло наизнанку! Гадость какая! Убирайся, я сказала, пока...

— Ты можешь выгнать меня, — все так же ровно продолжал Сэндс, — а можешь выслушать, что я скажу. Если у тебя хватит терпения выслушать меня, то, учитывая ситуацию, в которой оказался Джонни, то, что у него ранена рука, и все остальное, ты, очень возможно, сможешь спасти ему жизнь. Он ведь где-то прячется, верно?

— Убирайся! — вспыхнула Синди. — Немедленно!

— Конечно, — вежливо улыбнулся Сэндс. Встав из-за стола, он накинул пальто. — Что ж, тебе решать. В конце концов, он ведь не мой приятель, а твой, верно?

— А откуда, спрашивается, мне знать, что это и впрямь так важно? Откуда мне знать, что ты не врешь просто потому, что... просто чтобы заполучить то, что тебе так хочется?

— Придется поверить мне на слово, крошка. У тебя ведь особого выбора нет, так?

— Твое слово, ха! Можешь засунуть его себе в задницу!

— Как хочешь, детка! Так да или нет? — жестко спросил Сэндс.

— Н-не знаю... а откуда мне знать, что ты не обманешь меня потом, когда... ну, потом...

Сэндс догадывался, что она имеет в виду. И понимал, какой страх сейчас гложет ее душу. Синди, конечно, старается не думать об этом, но он видел, что ей до смерти хочется узнать, ради чего он пришел. Девушка покусала губы и с тревогой взглянула на него.

— Придется тебе поверить мне на слово, — жестко сказал он.

И потянулись минуты. Она колебалась, не зная, как поступить. Наконец Сэндс, пожав плечами, решил, что хватит тянуть кота за хвост. Сейчас или никогда. Судя по всему, девчонку нужно подхлестнуть, пока она не перепугалась окончательно. И он знал, что существует всего одна возможность сделать это.

— Ну что ж, милая, — невозмутимо сказал он, — похоже, ты свой выбор сделала. Пока, скоро увидимся.

Кивнув, он направился к двери. Сэндс уже протянул руку и повернул ручку двери, когда его остановил голос Синди.

— Подожди, — тихо сказала она.

Сэндс обернулся и с любопытством поглядел на нее.

— Сядь, — попросила она и едва слышно добавила: — Прости... я сделаю все, что ты захочешь.

Неторопливо сняв пальто, Сэндс присел на край постели. Оглянувшись, он успел на лету перехватить брошенный в его сторону взгляд Синди, в котором сквозило неприкрытое отвращение, но почему-то его это ничуть не покоробило. Напротив, он даже испытал какое-то своего рода удовольствие оттого, что сломил ее гордость.

— Давай, — велел он коротко, — я жду.

Синди вытащила блузку из юбки и непослушными пальцами принялась расстегивать пуговицы. Потом, будто во сне, бросила ее на стул. Глаза ее были пустыми, как у механической куклы. Она расстегнула крючок на юбке и потянула вниз «молнию» — юбка с чуть слышным шорохом сползла к ее ногам, и Синди аккуратно переступила через нее, действуя машинально, как автомат. Один за другим Синди стащила с ног чулки, потом, поколебавшись, вопросительно взглянула на Сэндса. Он молча смотрел на нее, и она догадалась, что означает этот взгляд. Похоже, ее нерешительность только раздражала его. А может, наоборот, действовала на него возбуждающе. Забыв обо всем, он дрожал, как натянутая струна, не видя ничего вокруг, кроме ее обнаженного тела. Голова у него кружилась, где-то в глубине живота разгорался жар. Заметив это, Синди заторопилась, поспешно стягивая с себя одежду. Наконец, оставшись обнаженной, она замерла, вопросительно глядя на него и чуть заметно вздрагивая всем телом.

Сэндс улыбнулся и, слегка вытянув руку, прищелкнул пальцами.

— Иди сюда, крошка, — тихо сказал он.

Она выскользнула из постели, как только все закончилось. Зажгла сигарету и глубоко затянулась, чтобы избавиться от запаха его тела, его губ, все еще преследовавшего ее. Потом набросила халат и зябко обхватила себя руками. Синди чувствовала себя какой-то грязной. Такого с ней еще не бывало. Никогда в жизни, даже в самый первый раз, когда еще совсем девчонкой ее попросту изнасиловали, она не чувствовала себя так омерзительно. Ее будто с головы до ног вываляли в грязи.

— Расскажи мне, — попросила она. Синди старалась не смотреть на него. Повернувшись к нему спиной, она стояла, глядя в окно, не желая видеть, как он одевается.

— Рассказать? Что рассказать? — удивился Сэндс.

Синди резко обернулась:

— Ты говорил...

— А... эта новость? Ну да, конечно. Вот ты о чем...

— Да. Так что известно о Джонни? Сэндс торопливо одевался.

— Я расскажу тебе, милая, — пробормотал он, накидывая пиджак. — Обязательно расскажу. Только не сейчас. Ох, как же мне было хорошо! Как в раю, честное слово.

— Ради всего святого, — взмолилась она, — не тяни! Что с Джонни?!

Застегнув пиджак, Сэндс накинул пальто.

— М-м-м, и вправду чудесно. Знаешь, я, пожалуй, приду и завтра!

— Что?! — задохнулась Синди и, пораженная, уставилась на него.

— Или даже сегодня. Знаешь, может, и в самом деле забежать еще раз вечерком, а, крошка? Вот и потолкуем об этом, идет?

— Ты же мне ничего не рассказал! — крикнула она, потрясенная тем, что так просто попалась на удочку этому негодяю. — Ты меня обманул!

— Нет, нет, — замахал он руками, — ты ошибаешься! Мне и вправду кое-что известно. Может, будет лучше рассказать тебе вечером, а? Да, наверное. Так я забегу к тебе на минутку перед тем, как ты уйдешь в клуб, ладно, Синди?

Она смотрела на него, будто не веря собственным глазам, потом шумно перевела дух:

— Ах ты, мерзкий сукин сын!..

Сигарета полетела в сторону. Метнувшись через всю комнату, Синди коршуном ринулась на него, хищно растопырив пальцы с острыми ноготками. Сэндс вскрикнул от боли. Вцепившись ему в лицо, Синди почувствовала, как рвется кожа, и что было сил дернула вниз, с наслаждением услышав его вопль. Она шипела, кусалась и царапалась, как разъяренная кошка, норовя вцепиться повыше, вырвать мерзавцу глаза. Ее пальцы, будто когти, пробороздили кожу на лбу Сэндса, разорвав ему ноздри, и сердце Синди затрепетало от радости, когда она услышала его пронзительный, как у женщины, визг. Собрав все свои силы, он отпихнул ее от себя и коротко ткнул в грудь — удар, который застал Синди врасплох. Девушка с размаху опрокинулась на спину, а он, склонившись над ней, продолжал осыпать ее ударами, норовя попасть по лицу. Скатившись с постели, Синди упала на пол, почувствовав во рту соленый вкус крови. Губы ее были разбиты и опухли, халатик высоко задрался, обнажив ноги.

Задохнувшись, Сэндс наконец остановился. Он сунул руку в задний карман и, вытащив платок, прижал его к лицу. Когда он взглянул на платок, тот был весь в крови. Глаза Сэндса мстительно сузились.

— Ну, теперь уж ты ничего не узнаешь! — прошипел он. — Никогда! Слышишь меня?

Синди беспомощно посмотрела на него. Что делать, испуганно думала она, как заставить его сказать? Что ему может быть известно о Джонни? Мысли лихорадочно закружились в голове. Я ведь и так уже отдала все, что у меня было, в отчаянии подумала она.

— Хенк... — прошептала она. Гнев и обида куда-то исчезли. Синди как будто забыла обо всем, кроме одной-единственной мысли: как заставить его рассказать то, что ему известно?

Сэндс визгливо засмеялся, пронзительно и издевательски. Приложив платок к разодранному лицу, он закинул голову и смеялся, смеялся...

— Хенк, умоляю тебя, скажи... он ранен? Ну, скажи хотя бы это... Джонни ранен?

— Грязная маленькая шлюха, — прохрипел Сэндс. — Надеешься, что я вот так все тебе и выложу, да?! Нет уж, хватит с меня! Хоть плачь, хоть в ногах валяйся, ничего ты из меня не вытянешь! Что бы ты ни делала, поняла, дрянь? Ничего ты от меня не узнаешь!

— Хенк, как ты можешь?! Ты же дал слово!

— Заткнись! Заткнись и слушай! Да, я кое-что знаю. Кое-что важное. Но ты... ты не узнаешь от меня ничего! Да, конечно, ты мне дала, ну и что? Не ты первая, не ты последняя! Да только от меня ты ни фига не получишь! Смекнула?

Он поспешно направился к двери, собираясь уйти, и вдруг остановился. Новая мысль пришла ему в голову. Сэндс быстро обернулся.

— И вот что я тебе еще скажу, Синди Мэттьюс. Может, тебе будет интересно. Я надеюсь, что этот грязный сукин сын уже мертв. А если нет, так пусть это случится завтра! Пусть он замерзнет до смерти, пусть у него отвалится эта проклятая рука! Вот чего я хочу больше всего на свете.

Приоткрыв дверь, он вышел в коридор и с грохотом захлопнул ее за спиной. И Синди, лежа на холодном линолеуме пола, долго еще слышала его удаляющийся смех. Она машинально слизнула кровь с разбитой губы, а издевательский смех Сэндса еще долго звенел где-то далеко внизу, пока наконец не смолк навсегда.

Глава 12

Слабость навалилась на него неожиданно.

Еще совсем недавно, стоя на крыше, он чувствовал себя отлично. Да и позже тоже, когда просто бродил по улицам, ломая себе голову, как же все-таки подобраться к тому, кто пристрелил Луиса. Но сейчас было уже темно. Свистел ледяной ветер, высоко над головой Джонни видел мерцание окон залитого светом «Савоя». Где-то вдалеке играла музыка. И вдруг предательская слабость разом охватила его.

Сначала ослабели ноги — чертовски странное чувство, будто кто-то вдруг каким-то необъяснимым образом расплавил его кости, оставив одну лишь беспомощно дрожащую, как желе, плоть. Тело сразу же стало ватным. Джонни охватила смертельная усталость. Он понимал, что вот-вот потеряет сознание. В глазах потемнело, желудок как будто стянуло узлом — знакомое чувство, точь-в-точь так же он чувствовал себя в детстве, когда тяжело болел бронхитом.

Надо было поесть, вяло подумал он.

И отыскать врача.

Слабость растекалась по его телу, и вот уже огни «Савоя» струйкой потекли вниз, смешавшись с уличными фонарями. Джонни уже не понимал, что это: звезды или фонари, и вот уже сверкающая мешанина огней закружилась перед его глазами. Меньше всего на свете ему хотелось бы сейчас грохнуться в обморок, но, к сожалению, над своими ногами он был уже не властен. Он качнулся в сторону, ударившись о бампер новенькой блестящей машины, и почти не почувствовал боли.

Вдруг перед его глазами будто со страшной силой закружился разноцветный зонтик. Потом он почему-то стал сереть, превратился в черный, и свет померк перед глазами Джонни. Он еще успел услышать чей-то голос, а потом плечом ударился о крыло машины, и тело его тяжело осело на тротуар. Последнее, что он слышал, прежде чем провалиться в темноту, была далекая музыка. Потом стихла и она.

* * *

Марсия Кларке добавила к своей фамилии последнюю букву "е", когда ей стукнуло шестнадцать. До того самого дня она была обычной Марсией Кларк, простенькой дочкой Джеймса Кларка. Добавка к фамилии аристократического окончания "е" должно было означать наступление новой эры в ее жизни — эры независимости, а также свидетельствовать о некоторой светской искушенности ее владелицы. Сразу же после этого Марсия переехала, покинув родительскую квартиру на Пелхэм-Парквей и сменив ее на меблирашку где-то в районе Вашингтон-Хайтс. В то время она еще ходила в Бруклинский колледж, так что, если учитывать время, которое требовалось ей на дорогу и на то, чтобы вволю насладиться только что обретенной независимостью, Марсия была на редкость занятой девушкой.

И потом, она вовсе не была такой уж непривлекательной.

Да и о какой непривлекательности можно говорить, когда у тебя золотистые волосы и зеленые глаза, будто осыпанные золотой пылью? Да еще вдобавок хрупкая, как у статуэтки, фигурка, тонюсенькая талия и при этом вполне развитая грудь — грудь, которой Марсия откровенно гордилась. Ей страшно нравилось, когда мужчины исподтишка жадно оглядывали ее, думая, что она этого не видит. Впрочем, ногами она гордилась ничуть не меньше. Ноги и в самом деле были ничего. И Марсия никогда не упускала случая упомянуть о том золотнике, который, дескать, «мал, да дорог».

Марсию можно было бы назвать образцом прекрасных манер, кроме разве что того времени, когда она, вырядившись в длинное, до пят, с низким вырезом огненно-красное одеяние, расхаживала по территории колледжа, сводя с ума мужскую половину студентов и доводя до исступления некоторых преподавателей факультета. Это тоже — по мнению самой Марсии — должно было неопровержимо свидетельствовать о ее полной независимости. Закончив колледж, она устроилась лаборанткой в техническую лабораторию. Марсия по-прежнему снимала ту же квартиру на Вашингтон-Хайтс, но, лишившись стипендии, которую получала на старшем курсе, вынуждена была искать другие пути поддерживать свою независимость.

Сегодня ей удалось потанцевать чуть ли не с дюжиной цветных парней. И она была страшно горда собой. Марсии еще не доводилось бывать в большом бальном зале отеля «Савой», и вот сегодня она наконец побывала здесь и, мало того, еще танцевала с цветными! Да притом не с одним, а с целой дюжиной!

Вначале ей было немного не по себе. В конце концов, она уже не была двадцатилетней свистушкой, заявившейся в платье с низким декольте на чай к старшекурсницам. К тому же явиться в таком платье на чай — совсем не то, что в нем же, но на бал в «Савое».

А ее платье было с очень глубоким вырезом. И по всей видимости, оно не осталось незамеченным. Она не успела и двух раз протанцевать с Марком, как обратила на себя всеобщее внимание. С той самой минуты ей не удавалось пропустить ни один танец, и все, с кем она танцевала, были цветными. Марсия испытывала приятное возбуждение — словно в незнакомой стране, подумала она. Она с трудом понимала их говор, а уж шутки, которыми они обменивались, и вовсе ускользали от нее. Музыка тоже казалась какой-то непривычной — ее причудливый, необузданный ритм странно возбуждал ее. Надо бы бывать здесь почаще, подумала Марсия. Если, конечно, Марк не будет против.

Но Марк заявил, что он определенно против.

Ему с самого начала не понравилась эта идея. Отправиться танцевать в «Савой» — что за ерунда, заявил он. Но Марсия настояла на своем.

Он даже опрокинул в себя пару стаканчиков для храбрости и только потом решился появиться на территории Гарлема. Правда, подействовали они на него несколько странно — вместо того, чтобы приободриться, Марк погрузился в какое-то сонное оцепенение. И вот теперь он тупо следил, как его дама вихрем носится по залу, на лету меняя партнеров с самым разным цветом кожи.

Когда тринадцатый по счету кавалер склонился перед ней, приглашая на танец, на губах Марсии расцвела очаровательная улыбка. Она грациозно присела, от души надеясь, что ее пышная грудь все-таки удержится в границах декольте.

— Ты тринадцатый, — весело заявила она.

Марк что-то невнятно буркнул, а высоченный негр только улыбнулся и увлек ее за собой в толпу танцующих. Оказавшись в надежном кольце его рук, она успела только бросить последний взгляд в сторону Марка.

— Ну и как тебе нравится Гарлем? — поинтересовался негр.

— О, еще бы! — с энтузиазмом кивнула Марсия, чувствуя, как его руки крепче сжали ее талию. Его щека вдруг прижалась к ее щеке, и у нее даже мелькнула мысль, не оттолкнуть ли его, но потом она подумала: а пошло все к черту!

— А ведь это только крошечный кусочек Гарлема, — продолжал чернокожий. — Тебе бы увидеть его весь!

— А стоит ли? — застенчиво прошептала она.

— Конечно, если есть желание.

— Знаешь, я как-то об этом даже не думала.

— Я хотел сказать, если твой приятель не будет против.

— Он вовсе не мой приятель, — хихикнув, возразила она. — Просто знакомый.

— Тогда, может, отделаемся от него по-тихому? То есть я хотел сказать...

— Думаю, не стоит, — отказалась Марсия, но и не подумала отодвинуться на безопасное расстояние от чернокожего гиганта. Щеки их по-прежнему соприкасались.

Танец закончился, и он проводил ее к Марку.

— Я не прощаюсь, — перед тем, как уйти, негромко сказал он.

Марсия ослепительно улыбнулась. Марк по-прежнему был в отвратительном настроении.

— Ты сердишься, малыш? — спросила она.

— Не-а, — буркнул Марк, с трудом ворочая языком. Спиртное почему-то мгновенно ударяло ему в голову, и он пьянел на глазах. — Можешь хоть сию минуту свалить отсюда с одним из этих черножопых, мне плевать!

— Марк! Ради всего святого!

— В чем дело? — приподняв одну бровь, удивленно осведомился он.

— Ты соображаешь, что говоришь? — возмущенно прошептала она. — Если кто-нибудь из них услышит...

— К дьяволу! — важно заявил он, отсалютовав воображаемой шпагой, — судя по всему, Марк чувствовал себя здесь кем-то вроде д'Артаньяна. — Слушай, Марсия, давай-ка выбираться отсюда! Надоело до чертиков!

— Мне тут нравится, — просто сказала она.

— Ну а мне — нет, — упрямо заявил Марк и в подтверждение несколько раз кивнул. Но поскольку мозги его все еще были затуманены алкоголем, то начав, он никак не мог остановиться: кивал и кивал, будто китайский болванчик. Остановившись наконец, Марк склонился к ее уху и, понизив голос до таинственного шепота, забормотал: — Неужто не замечаешь, что тут все кошечки готовы заживо растерзать тебя на месте? Ты, детка, им явно пришлась не по вкусу, да, да, послушай дядюшку Марка!

— Да неужели? — улыбнулась Марсия, стараясь перевести дыхание и бдительно следя за тем, чтобы тесное платье выдержало. Но удовлетворенное тщеславие было просто-таки написано на ее лице.

— Точно, — угрюмо буркнул Марк. — Вот увидишь, они только и ждут подходящего момента, чтобы содрать твое платье, а голову вздернуть на пике у городских ворот!

— Марк!

— Что, не знала? Это у них такой обычай! Еще с первобытных времен!

Сказать по правде, мысль о том, чтобы оказаться обнаженной под перекрестным огнем стольких пар глаз, не столько испугала, сколько возбудила Марсию. Белокожая богиня с ослепительно прекрасным телом... не стыдящаяся своей наготы... а вокруг у ее ног — сплошной ковер из десятков чернокожих тел. Прикрыв глаза, она пару минут упивалась этой мыслью, стараясь представить себе подобную картину.

— Да-а, — восхищенно протянула она и добавила: — Послушай, но мне тут нравится.

— Ладно, Марсия. А теперь послушай меня, детка, киска, бэби или как там тебя! Лично я сваливаю, поняла? Тебе нравится — вот и оставайся, коли так, но я ухожу.

— Но почему бы тебе тоже не потанцевать? — жалобно спросила Марсия.

Марк с кислым видом кивнул:

— Ишь, что придумала! Нет уж, спасибо! Лично я отправляюсь домой. Так как, идешь или предпочитаешь остаться? Плати денежки и лови кайф.

— Марк, я бы в самом деле хотела бы еще побыть тут. Ты только послушай, что за музыка!

— Так оставайся, черт возьми! Ладно, Марсия, куколка, пока, я пошел. Да, кстати, черт возьми, напомни-ка мне свой телефон. Опять забыл!

— О, Марк, какой же ты тупица!

— Согласен, детка. Пока, Марсия.

— Подожди...

Он повернулся, с трудом удерживая равновесие.

— Н-ну?

Марсия была вне себя. Грудь ее высоко вздымалась, в глазах загорелся опасный огонек.

— Слушай, ты и в самом деле такой трус или как?

— Я? — Марк погрузился в глубокую задумчивость. — Да, — наконец с явным вызовом объявил он. — Я трус! Или как! Ладно, пока, Марсия.

— Подожди, — она снова остановила его, — ради Бога, погоди минутку. — Марсия замолчала, стараясь перевести дыхание. В гневе она выглядела на редкость очаровательной, и прекрасно это знала. — Послушай, если ты заставишь меня уйти, я рассержусь!

— Да кто ж тебя заставляет?! Оставайся! — великодушно заявил он. — Оставайся, лапочка! Я не против. Ну а мне пора!

— Ладно, я тоже иду, — проворчала она, сдаваясь. При мысли о том, чтобы остаться одной в Гарлеме, Марсии стало немного неуютно. — Но предупреждаю, Марк, после этого я тебя и видеть не хочу.

Марк невозмутимо пожал плечами:

— Ладно, не хочешь — не надо! Как скажешь, киска. Сейчас схожу за пальто.

Через пару минут они оказались на улице. Марсия совсем разобиделась, даже отказалась взять его под руку. Впрочем, может, и к лучшему, потому что ноги у Марка явно заплетались. Пройдя несколько шагов, она ядовито заметила:

— Слушай, да ты пьян!

— А то нет! Не будь я пьян, разве согласился бы отвезти тебя сюда?!

— О, замолчи, ради Бога!

— Да ты, никак, разозлилась? — удивился он.

— Да!

— Да? Правда? Вот потеха! Впрочем, наплевать!

— Интересно, что ты скажешь завтра, когда проснешься! И будет ли тебе тогда наплевать!

— Ничуть не сомневаюсь в этом! Да ты что, воображаешь, что купила меня с потрохами, так, что ли? Господи помилуй! Пару раз встретились, и все! А уж теперь...

— Пару раз?!

— Да, пару раз! — возмущенно взревел Марк и сам, как видно, испугался, потому что немедленно понизил голос. — Ладно, ладно, пару месяцев! И что, поэтому я должен тащиться вслед за тобой в этот чертов Гарлем только для того, чтобы полюбоваться, как ты отплясываешь с этими черножопыми?!

— Прекрати называть их так!

— Так они такие и есть, разве нет?

— Меня от тебя тошнит, — возмущенно заявила Марсия. — Умоляю тебя, заткнись!

— Прости, киска, вот уж не знал, что ты у нас такая любительница...

— И вовсе нет! Просто я не понимаю, как можно иметь что-то против нескольких танцев с...

— О, внимание все! Наша популярная телеведущая снова в эфире! Ваше слово, мадам!

— А, иди к дьяволу! — фыркнула Марсия.

Целый квартал они шли, погрузившись в мрачное молчание, потом Марк вдруг ткнул пальцем куда-то вперед.

— Вон она, эта проклятая машина.

— Смотри! — Марсия испуганно дернула его за рукав. — Вон... на тротуаре...

— Что? — Проследив за ее взглядом, Марк заметил темную человеческую фигуру, скорчившуюся возле правого переднего колеса. — Чтоб я сдох! Только об этом и мечтал!

— Он ранен, — испуганно прошептала Марсия, прикрыв ладонью рот.

— Ранен, как же! Держи карман шире! Просто пьян в стельку! Ладно, пошли.

— Марк, говорю тебе, он ранен! Надо ему помочь.

Подойдя поближе, Марк склонился над лежащим, взял его за руку и чуть отодвинул в сторону от колеса.

— Вот и отлично, — пропыхтел он. — Теперь, по крайней мере, не задену, когда стану выезжать. Давай, Марсия, прыгай в машину — и поехали.

— Марк, но он без сознания! Разве ты не видишь? Боже мой, не можем же мы вот так просто сесть и уехать?!

— Лично я вижу только одно — парень пьян в сосиску! — возмутился Марк. — Будь я проклят, кто мы с тобой — ассоциация анонимных алкоголиков, что ли?!

Марсия предпочла промолчать. Присев на корточки, она осторожно распахнула полы тяжелого зимнего пальто.

— Ему плохо, — твердо заявила она. — Давай отвезем его к доктору.

— Нет, ты окончательно спятила!

— Помоги мне усадить его в машину.

— В мою машину?!

— В твою, конечно. В чью же еще? Слушай, Марк, если ты мне не поможешь, клянусь, больше я никогда...

— Марсия, ну подумай хорошенько! — взмолился он. — Парень же пьян!

— Да ты понюхай, понюхай! Пахнет от него, скажи?

— Ну-у...

— Открывай машину.

Марк удивленно захлопал глазами.

— Марсия, ты сумасшедшая...

— Отпирай, говорю!

— Ладно! Ладно, будь все трижды проклято, только терпение у меня лопнуло. Все, конец! Слышишь, бэби? Ты можешь просто...

— Пошевеливайся!

Марк открыл дверцу старенького «олдсмобила» и с трудом затащил мужчину на переднее сиденье. Марсия поспешно устроилась рядом. Марк обошел машину, уселся за руль и захлопнул дверцу.

— А ты сможешь вести? — с опаской спросила она.

— Вполне, — холодно отозвался он.

Зажатая между ними фигура шевельнулась.

Повернув ключ в замке зажигания, Марк покосился в сторону своего пассажира.

— Послушай, кажется, он приходит в себя.

— Надо отвезти его к доктору, — сказала Марсия.

— Не понимаю, с чего ты взяла, что он...

— Потому что вижу — он вовсе не пьян! А трезвые вряд ли станут валяться в канаве, верно?

— Не преувеличивай! Он вовсе не валялся в канаве. Он...

— Ладно, хватит! — перебила Марсия. — Давай просто отвезем его к врачу! И побыстрее!

— Нет, — вдруг вмешался мужчина.

Это случилось так неожиданно, что Марсия испуганно ойкнула.

— Вот, — фыркнул Марк, — я ведь тебя предупреждал!

— Ш-ш-ш! — зашикала она.

— Нет, — снова повторил незнакомец. — Никакого доктора! Прошу вас. С моей рукой все в порядке.

Он говорил настолько тихо, что она едва разбирала слова.

— Его что?.. — удивился Марк.

— Его рука! Видишь, я угадала — он и правда ранен! А теперь послушай меня. Надо побыстрее отыскать доктора и...

— Нет, — снова вмешался мужчина. Он затряс головой. — Нет, пожалуйста. Прошу вас! Не надо... не надо доктора!

— Видишь, он не хочет, — заявил Марк.

— А мне все равно, хочет он или нет. Просто отвезем его, и все.

— Не надо к доктору, — пробормотал мужчина, — пожалуйста...

— Он против, — непререкаемым тоном заявил Марк. — Послушай, Марсия, ну будь же благоразумна! Парень явно пришел в себя. Давай высадим его, и дело с концом! К тому же нам давно уже пора выбираться из этого проклятого Гарлема!

— Нет, — отрезала Марсия. — Тогда отвезем его домой. По крайней мере, это мы можем. — Она потрясла сидевшего рядом мужчину. — Вы можете объяснить, где вы живете? — спросила девушка. Судя по его лицу, подумала она, парню действительно хреново.

Мужчина покачал головой.

— Не надо домой, — с трудом ворочая языком, пробормотал он.

— Какого дьявола! — взорвался Марк.

— Может, он попал в какую-нибудь разборку, — предположила Марсия. — А вдруг он боится, что его поджидают возле дома? Я слышала, что тут у них, в Гарлеме, вечно уличные драки, резня и все такое!

— Прекрасно! Ну а нам какого дьявола теперь с ним делать?! К доктору он не хочет, домой, видите ли, тоже не хочет, что тогда? Сидеть возле него всю ночь, держать его за руку и рассказывать сказки?

Марсия немного подумала, потом решительно закусила губу.

— Ладно, тогда отвезем его ко мне, — вдруг заявила она.

— Что?!

— Ты слышал! Отвезем его ко мне.

— Вот теперь я точно знаю, что ты чокнутая! Нет, просто дура! Я и раньше так думал, просто сомневался, а уж теперь чего?! Теперь уверен! Нет, подумать только! Собираешься везти пьяного в стельку...

— Он не пьян! Ты же слышал, как он упоминал о руке!

— Ладно, ладно, пусть так. Значит, собираешься отвезти какого-то неизвестного головореза к себе домой! Это вместо того, чтобы сдать его в полицию!

— Не пори чушь!

— А вдруг он... вдруг он что-нибудь натворил? Марсия, да что ты о нем знаешь?! Ты в первый раз видишь эту рожу! Кто он такой? Обычный голодранец из сточной канавы!

— Ни в какой канаве он не лежал! — отрезала Марсия. — Это ты так сказал!

— Что ж, ладно! — Марк поднял руки в знак того, что сдается. — Ладно, сестренка, в конце концов, это ведь твой дом. Стало быть, решать тебе. Можешь звать к себе хоть всех местных голодранцев, можешь раздавать бесплатный суп на Рождество — мне наплевать! — Он завел машину и отъехал от тротуара. — Все, хватит! Я умываю руки! Теперь это твоя головная боль!

— Да, это верно, — согласилась она, — теперь это моя головная боль.

В ту минуту тело сидевшего с ней рядом темнокожего мужчины вдруг снова обмякло. Марсия подхватила его под мышки, и голова его безвольно склонилась к ней на плечо. Если бы девушка не поддерживала его, он бы упал. Странное чувство овладело Марсией: смутный материнский инстинкт и обычное для женщины влечение к молодому и привлекательному мужчине. Голова его сползла к ней на грудь, и Марсия глубоко вздохнула. На губах ее появилась слабая улыбка. Рядом с ней угрюмый Марк молча крутил руль.

* * *

Уложив мужчину на диван, он выпрямился и бросил на него недовольный взгляд.

— На, получай, — проворчал он.

Сняв с себя пальто, Марсия перебросила его через спинку стула.

— Спасибо, — с искренней благодарностью сказала она. — Так мило с твоей стороны помочь затащить его наверх!

— Тебе конец, — с самым похоронным видом заявил он.

— Тем более спасибо.

— Ты уверена, что не передумаешь?

— Насчет чего?

— Насчет этого типа. Если он и в самом деле ранен, то надо непременно вызвать полицию.

— Ни в коем случае! Неужели ты не понимаешь, что полиция — не «Скорая помощь»! Чем они ему помогут, интересно знать? А если его и впрямь ранили в уличной драке, то копы уж точно упрячут его за решетку. Марк, неужели ты не понимаешь? Ему помощь нужна, а не тюрьма!

— А с чего ты взяла, что его ранили в уличной драке?

— Да просто так. Спроси у него самого, если хочешь, когда он придет в себя.

Марк нерешительно помялся:

— Марсия...

— Ах да, спасибо, — спохватилась она. — Можешь идти.

— Если хочешь, я могу остаться.

— Если ты рассчитываешь, что я уже забыла, как отвратительно ты себя вел со мной, можешь выкинуть это из головы!

— Да будет тебе, Марсия! Не сердись! И потом... будь я проклят, если брошу тебя одну с этим головорезом! А вдруг он сексуальный маньяк?!

— Послушай, мне не нравится ни что ты говоришь, ни как ты это говоришь! Почему бы тебе не отправиться домой? А заодно и хорошенько провентилировать мозги!

— Во-во! Опять пошла вещать будто настоящее радио! — буркнул он.

— И раз уж об этом зашел разговор, то мне страшно надоели твои намеки на то, что я, дескать, училась в колледже, и все такое! Что за вечные издевательства, Марк? А если тебе это не нравится, то...

— Марсия, позволь я останусь.

— Нет, думаю, тебе лучше уйти. На сегодня с меня хватит.

— Ладно, — передернул плечами Марк, надувшись, словно обиженный ребенок. — Что ж, хорошо. Просто чудесно! Надеюсь, он...

Марсия торжествующе улыбнулась.

— Я тоже надеюсь! — фыркнула она, ничуть не сомневаясь, что сыплет соль на рану Марка, и была страшно довольна, увидев, как потемнело его лицо.

Марк, помявшись, со вздохом направился к двери.

— Ладно, — буркнул он на прощанье. — Завтра позвоню.

— Не трудись, — холодно ответила она.

Поколебавшись немного, Марк бросил последний взгляд на лежавшего на диване мужчину и наконец убрался. Убедившись, что Марк окончательно ушел, Марсия поспешно заперла за ним дверь. Как ни странно, она была почти рада их ссоре. В ней постепенно нарастало какое-то странное возбуждение — возбуждение, причины которого она никак не могла понять. Этот незнакомый мужчина почему-то был страшно близок ей... почти как брат. И в то же время ее преследовало смутное ощущение исходившей от него опасности, подозрение, что она делает что-то недозволенное, о чем впоследствии может сильно пожалеть. В конце концов, Марк прав, подумала Марсия. Что ей известно об этом человеке, который сейчас лежит почти без чувств у нее на диване? Только то, что он дьявольски привлекателен... по-своему, конечно, но этого у него не отнять. Впрочем, какое ей до этого дело? А что она наговорила Марку — вспомнить страшно! Само собой, бедняга обиделся. Если бы она хорошенько...

Вдруг незнакомец шевельнулся, и Марсия бросилась к нему. Испуганно заморгав, он рывком сел и обвел растерянным взглядом незнакомую комнату. Ничего не понимая, он дернулся было к двери, но Марсия оказалась быстрее. Положив руку ему на рукав, она успела его удержать.

— Не волнуйтесь. Все в порядке, — мягко сказала она.

— Где я? — быстро спросил он.

— В моей квартире.

Он недоуменно поморгал. Потом взглянул в упор на совершенно незнакомую ему девушку.

— А кто вы такая?

— Меня зовут Марсия Кларке. — Она обезоруживающе улыбнулась. — А вас?

— Джонни, — ответил он и машинально добавил: — Джонни Л... — И тут же спохватился: — Просто Джонни.

— Как ваша рука, Джонни?

Он машинально бросил взгляд на правую руку.

— Нормально, а что? — быстро ответил он, но Марсия успела заметить, что он лихорадочно облизнул губы и его взгляд опять затравленно заметался по комнате.

— Может, помочь вам снять пальто?

— Спасибо, но я...

— Давайте, давайте. Устраивайтесь поудобнее, — очаровательно улыбнулась Марсия. — Да не пугайтесь вы так — я не кусаюсь!

— Ладно. Только ненадолго, — нехотя кивнул Джонни.

Он сбросил пальто, и Марсия тут же унесла его в спальню. Положив его на кровать, она вернулась в гостиную.

— Вы, случайно, пострадали не в уличной ли драке?

— Нет. Точнее, не совсем.

Несколько минут они ошарашенно смотрели друг на друга.

— А ваша рука... сильно болит? — спросила Марсия.

— Ее порезали. Ничего страшного.

— Ох!

— А где вы меня подобрали? — полюбопытствовал Джонни.

— Прямо перед «Савоем».

— Так вы были в «Савое»?

— Да. — Марсия замялась. — Вам это не по душе?

— Нет, конечно!

— Может, вы считаете, что белые должны знать свое место? — улыбнулась Марсия, довольная своей шуткой.

— Да нет... что плохого в том, что вы отправились в «Савой», коли была охота? — Он пожал плечами.

— Но все же вы считаете, что лучше бы мне туда не ходить?

— Мисс, мы живем в свободной стране. Так что можете ходить куда угодно — воля ваша!

— Только не в Гарлем?

— Я этого не говорил. — Джонни закусил губу. — Послушайте, вы уж простите, но думаю, мне лучше уйти. Будьте любезны, принесите мое пальто, мисс.

— О нет, не так быстро. В конце концов, вам еще только что было плохо. И будет лучше, если вы немного отдохнете.

— М-да... может, вы и правы.

Марсия присела возле него на диван.

— Расскажите, как вас ранили, Джонни!

— Какая разница? — пожал плечами он.

— Но мне интересно! — расхрабрилась Марсия. Сейчас, сидя рядом с незнакомым мужчиной, да еще и раненым, и к тому же чернокожим, она чувствовала себя чуть ли не героиней романа! Желая показать, что ей нисколечко не страшно, Марсия откинулась назад. Низкий вырез платья слегка оттопырился, обнажая грудь. Она заметила его загоревшийся взгляд и слегка улыбнулась.

— Просто порезался, вот и все, — буркнул он.

— Это женщина вас ранила?

— Женщина? Нет, что вы! Господи, да как это пришло вам в голову??

— Просто слышала, что ваши женщины страшно ревнивы!

— О! — Он ошеломленно уставился на нее. — Нет... женщина здесь ни при чем.

— А кто?

— Мужчина.

— Почему?

— Думаю, этого он и добивался. Послушайте...

— А чем он вас ранил? Бритвой?

— Нет, — недовольно пробурчал он. — Послушайте, мисс...

— Ножом?

— Господи, ну хорошо! Так вот, если вам так уж до смерти интересно, то порезал он меня осколком шприца! Какой-то паршивый наркоман! Я разбил его шприц, нечаянно, конечно, а он со злости и порезал меня! Вот и все. Вы это хотели узнать?

— Вы шутите, — запинаясь, прошептала она.

— Ладно, шучу. А теперь можно мне получить назад мое пальто?

— Не сейчас. Вам лучше немного отдохнуть, — велела она. Марсия сама не понимала, почему ей так хочется, чтобы он остался. Ее по-прежнему переполняло какое-то странное возбуждение... и сестринская нежность к этому незнакомому человеку. — А что, в Гарлеме много наркоманов? — с любопытством спросила она.

— Наверное... думаю, да, — вяло ответил он.

— А вы тоже наркоман?

— Господи! С чего вы взяли?!

— Просто интересно!

— Конечно нет!

— А когда-нибудь пробовали?

— Пробовать пробовал. Когда-то давно покуривал травку. Пару раз нюхал кокаин.

— "Травку"? А это что такое?

— Марихуана. Впрочем, она довольно безобидная штука. Так, детская забава. Если не увлекаться, конечно. А еще вроде как приманка... не удержишься, и сядешь на крючок. Но если вы решили, что в Гарлеме все, как один, наркоманы, то здорово ошиблись.

— Знаю, — вздохнула она. — И все-таки ужасно, что у вас там разрешают свободно торговать этим зельем!

— Вовсе нет! — сердито ответил он. — За этим следят копы.

— Но ведь все равно же торгуют?

— Конечно.

— А почему вы не разрешили отвезти вас к доктору?

— Потому что... — Он внимательно взглянул ей в глаза. — Это я вам сказал?

— Да.

— Ну... не знаю. Может, потому, что уже почти все зажило?

— Тогда почему вы не захотели, чтобы мы отвезли вас домой?

— Я просто не захотел, и все.

— Что, попали в переделку?

— Нет, — буркнул он.

— А ведь я угадала!

— Нет, — упрямо сказал он.

— Тогда почему вы не согласились поехать домой?

— Из-за отчима. Он меня бьет, — поспешно солгал он.

— Да ну?

— Ага. Ремнем, на котором точит бритву! Представляете — каждую ночь перед тем, как отправиться спать! Мне кажется, он и глаз не сможет сомкнуть, если не выпорет меня!

— Бедняжка, — посочувствовала она. Потом заглянула ему в глаза и застенчиво предложила: — Выпьете чего-нибудь? Глоток спиртного — первое средство против шока.

— Ладно, — согласился он.

— Скотч или бурбон?

— Все, что угодно. Мне все равно.

Марсия наклонилась, чтобы встать, и при этом не могла не заметить, как его взгляд вновь остановился на ее декольте. Холодок удовольствия пополз по спине. Улыбнувшись, она встала и направилась через комнату к бару. Отыскав в нем бутылку бурбона, Марсия наполнила его бокал. Потом налила себе и, захватив с собой оба бокала, направилась к стоявшему посреди комнаты столику для коктейлей весьма причудливой формы.

— Твое здоровье, — пробормотала она, поднося стакан к губам. Отпив маленький глоток, она украдкой бросила на своего гостя испытующий взгляд и слегка поежилась. Ей все еще было немного страшно и в то же время приятно. Марсия постепенно начинала ощущать себя этакой femme fatale — роковой женщиной.

— С радостью присоединяюсь, — пробормотал он.

Осушив до дна стакан, он вопросительно взглянул на нее. Марсия тянула виски маленькими осторожными глоточками. Допив, она забрала у него бокал и отставила в сторону.

— Устраивайся поудобнее, — предложила она. — А я пока переоденусь.

Джонни удивленно покосился на нее. Улыбнувшись в ответ, Марсия направилась в спальню. Прикрывая за собой дверь, она позаботилась оставить достаточно большую щелку. Убедившись, что при желании из гостиной видно все, что делается в спальне, Марсия стянула через голову платье. Она сама не понимала, что с ней происходит. Что за игру она затеяла?! Странная нежность к этому незнакомому человеку и исходившее от него острое чувство опасности кружили ей голову. А потом, этот парень казался таким хладнокровным, таким безразличным — ну просто уснувшая рыба, ей-богу, что это безумно действовало ей на нервы. И при этом он был чертовски привлекателен! Нет, в самом деле, подумала она... к тому же чернокожий. Марсия даже поежилась от удовольствия. С каждой минутой эта история возбуждала ее все больше. Сняв с себя комбинацию, она положила ее на постель возле его пальто. Потом потрогала тяжелый шерстяной твид и подошла к шкафу. Сняла лифчик и трусики и принялась рыться на полках в поисках чего-нибудь воздушного, полупрозрачного... но вдруг передумала.

Что-то подсказывало ей, что на этот раз есть опасность зайти слишком далеко. Зачем она все это затеяла, внезапно подумала Марсия. Чего она добивается, черт возьми?! Неужели... нет, конечно нет! Ни в коем случае! Тогда возьми себя в руки, одернула себя Марсия. Порывшись в шкафу, она поспешно вытащила юбку и водолазку и, чуть-чуть поколебавшись, решила, что обойдется без белья. Натянула все это на себя, посмотрелась в зеркало и провела руками по бедрам, туго обтянутым юбкой. Потом с довольной усмешкой огладила грудь, дерзко выпиравшую из-под водолазки, и решила, что без бюстгальтера она выглядит куда соблазнительнее. А уж насколько удобнее, подумала Марсия. Бросив последний взгляд в зеркало, она вернулась в гостиную. Джонни все так же сидел на диване. Казалось, за то время, что ее не было, он так и не шевельнулся. Только обхватил руками голову. Марсия неловко откашлялась, и он, вздрогнув, оглянулся. Она направилась к нему через всю комнату, отлично понимая, что соблазнительно подрагивающие под тонкой водолазкой груди — это такое зрелище, от которого и святой потерял бы голову. А Джонни был явно не святой. Вот и сейчас его глаза были прикованы к ее груди. Но Марсии было все равно.

— Тебе нехорошо? — встревоженно спросила она.

— Нет, все в порядке. Просто пытаюсь понять, с чего бы это я вдруг потерял сознание.

— Ничего страшного. Не думай об этом. Теперь ты в безопасности.

— Да? — переспросил он, и Марсия опасливо поежилась — ей вдруг почудилась сардоническая усмешка на лице Джонни.

— Конечно... в полной безопасности. Хочешь еще выпить?

— Нет.

Он снова замер. Марсия взобралась на диван и устроилась поудобнее, поджав под себя ноги. Потом принялась одергивать и оправлять задравшуюся юбку... столь медленно и тщательно, что это, в сущности, минутное дело превратилось в нечто значительное, в священное действо, которое просто не могло не привлечь его внимания. И в то же время она боялась. А инстинкт, никогда не подводивший ее, настойчиво нашептывал:

Марсия, прекрати! Что ты делаешь?! Ты играешь с огнем, девочка! Черт возьми, ведь ты даже не знаешь, кто он такой!

— О чем ты думаешь? — внезапно спросила она.

— Так... ни о чем.

— Да ладно тебе! Я же вижу.

— Что ж... просто гадаю, где проведу эту ночь.

— О!.. — Кожа ее мгновенно покрылась мурашками то ли от возбуждения, то ли от страха. Голова у нее закружилась. Но червячок сомнения, не дававший ей покоя, заставил Марсию прикусить язык. — А-а... ясно... — промямлила она. И поспешно опустив глаза, быстро одернула юбку, будто откровенный намек в его голосе заставил ее мгновенно передумать. Марсия была в смятении. Да, конечно, одно дело, когда чувствуешь, что владеешь ситуацией, и совсем другое, когда она ускользает из-под контроля. А этого Марсия допустить не могла. Это просто нестерпимо! Она органически не выносила, когда не она была хозяйкой положения, а кто-то другой. Решать должна была она, Марсия, — все остальное расценивалось как покушение на ее независимость. А потом... ведь она и в самом деле понятия не имела, кто он такой. Именно поэтому так и случилось — она и опомниться не успела, как с ее губ уже сорвался вопрос: — А зачем тебе это... то есть я хотела сказать... разве ты не можешь ночевать дома?

— Разве не помнишь, — саркастически скривился он, — мой отчим лупит меня почем зря!

— Брось! — с досадой отмахнулась она. — Неужели ты думаешь, я в это поверю?! Лучше скажи мне правду.

— Не могу. Просто не могу.

— А это... это имеет отношение к твоей ране? — опасливо спросила она.

— Еще бы! Конечно! — хмыкнул он. — Мой, так сказать, папаша на дух не переносит вида крови!

— Почему ты не хочешь сказать мне правду? Ведь ты врешь!

— Знаю. Ну и что?

— А тебе не кажется, что ты передо мной в долгу?

— Нет, не кажется, — осклабился он. — Я тебе ничего не должен, моя дорогая. К тому же припомни — я, кажется, не просил привозить меня сюда, ведь так?

В голосе его было столько горечи, столько гнева, что Марсии вдруг стало страшно. Очередной вопрос был уже готов сорваться у нее с языка, но... почему-то она почувствовала, что не так уж стремится услышать ответ. Все ее чувства болезненно обострились. Ничем не стянутая грудь под туго натянутой водолазкой смущала ее, будто нарочно выставленная напоказ. Марсия осторожно опустила глаза и судорожно вздохнула: острые кончики дерзко натянули тонкую ткань, словно стремясь вырваться на свободу. Она запаниковала. Неосознанным движением девушка подняла руку к груди, почти благодарная Джонни за то, что он смотрел в другую сторону. Вдруг ей пришли на память все те жуткие истории о неграх и белых женщинах, которые она слышала уже не раз. Марсия твердила себе, что в них нет ни грамма правды, что это, наконец, просто глупо... и все же не могла выкинуть из головы то, что сказал Марк перед тем, как уйти. Но самое ужасное было то, что всему виной была ее собственная глупость и упрямство. Этот странный чернокожий человек мог оказаться кем угодно: убийцей, бандитом, даже насильником! А она подобрала его на улице, притащила к себе домой — для чего?! Захотелось поиграть в опасность? Она вдруг почувствовала, как все ее тело покрылось холодным потом.

Марсия нервно облизала пересохшие губы, ломая себе голову над тем, как пробраться в спальню, не привлекая его внимания. Ей вдруг отчаянно захотелось набросить на себя платье. Но если она пройдет через комнату, то Джонни неминуемо обратит на нее внимание. Марсия с трудом подавила истерический смешок, вспомнив, что нарочно выбрала эту юбку, так соблазнительно обтягивающую бедра. Все ее возбуждение вдруг улетучилось, и теперь она уже испугалась по-настоящему. Страх нарастал, с каждой минутой грозя вырваться наружу. Этот человек напротив... кто он? От кого он скрывается? Почему он так испугался, услышав, что его собираются отвезти к доктору?

— А... — Марсия провела языком по губам и с трудом проглотила вставший в горле комок. — Я хотела сказать... тебя разыскивает полиция?

— Нет, — поспешно ответил он.

Она почувствовала, что он лжет. Конечно, он мог просто промолчать, но предпочел солгать. Марсия понимала, что вступает на опасный путь, но чувствовала, что уже не может остановиться, будто кто-то тянул ее за язык. И как раньше, когда она сама намеренно подхлестывала себя, наслаждаясь острым возбуждением, нараставшим в ней с каждой минутой, так и сейчас Марсия уже не в силах была остановиться. Страх, как она с ужасом поняла, мог доставить куда более острое, почти болезненное наслаждение.

— Полиция разыскивает тебя, — с нажимом повторила она.

— Нет, — покачал он головой.

— Скажи мне правду, — вдруг прошептала Марсия.

Он посмотрел на нее в упор, и Марсия взмолилась про себя, чтобы он не заметил ужаса, грозившего захлестнуть ее в любую минуту.

— Ладно, — вдруг неожиданно согласился он, — ты угадала. Я и в самом деле скрываюсь от полиции.

— А... что ты натворил?

— Ничего.

— Ну, так не бывает! С чего бы полиция стала тебя разыскивать, если ты ни в чем не виноват?

— Я и вправду ни в чем не виноват... поверь! Они твердят, что я убил человека, но, будь я проклят, если...

— Убил?!

— Но я этого не делал, ты что, не слышишь?! Послушайте, мисс...

— Я... мне нужно выпить, — пробормотала она, запинаясь.

Марсия с трудом встала и нетвердой походкой двинулась к бару. Ноги у нее подкашивались, но Марсия, как лунатик, изо всех сил старалась избежать привычного покачивания бедер. Так, значит, он убийца! Нет, он сказал, что никого не убивал... но его разыскивает полиция, значит... Мысли вихрем закружились у нее в голове. Марсия щедро плеснула себе виски и, дрожащей рукой поднеся стакан к губам, одним махом осушила его.

Поставив на стол пустой стакан, она нервным движением потерла шею, потом опять бессознательно прикрыла грудь. Страх пеленой застилал глаза, но теперь уже она не находила в этом ничего привлекательного. И, что самое унизительное, Марсия не могла не сознавать, что во всем виновата сама. Сейчас она готова была собственноручно высечь себя за то, что была такой упрямой дурой. Бог мой, с горечью думала она, надо было совсем выжить из ума, чтобы притащить к себе домой полубезумного маньяка! Человека, которого разыскивают за убийство! Господи, хоть бы Марк вернулся! Или этот... этот... ушел!

Но он все еще сидел на диване, все так же уставившись в пол. Потом вдруг, будто очнувшись, поднял голову и посмотрел на нее. На губах его появилась улыбка.

— Теперь вы меня боитесь? — спросил он.

— Нет, — поспешно проговорила она. — Не... не говорите глупости!

— Вам нечего бояться, уверяю вас!

— Я... я знаю.

Но он все так же смотрел на нее. Какая странная у него улыбка, вдруг подумала Марсия. Хотела бы я знать, о чем он сейчас думает. И внезапно поняла, о чем. Вот сейчас он вскочит с дивана и бросится к ней. Марсия застыла возле бара, как будто вросла в землю. Ноги отказывались ей повиноваться. Тело ее сотрясала дрожь. Так прошло несколько минут, но Джонни так и не двинулся с места. Убедившись, что он не намерен набрасываться на нее, Марсия осторожно откашлялась:

— М-м-м... я что-то озябла. Пойду накину на себя что-нибудь.

Она поспешно юркнула в спальню, поспешно захлопнув за собой дверь и в спешке не заметив, что та осталась полуоткрытой. Краем глаза заметив лежавшее на постели теплое пальто Джонни и свою комбинацию, Марсия перескочила через брошенные на полу трусики и лифчик и кинулась к стоявшему рядом телефону. Схватив трубку, она поспешно набрала номер.

Раздался гудок, и Марсия набрала 0, вызывая оператора.

Наконец ей ответил далекий голос.

— Соедините меня с полицией, — задыхаясь, поспешно проговорила она. — Только, пожалуйста, поскорее!

И принялась ждать, машинально считая раздававшиеся в трубке гудки. Вдруг она вздрогнула — хлопнула дверь квартиры. И в ту же минуту мужской голос на другом конце окликнул ее:

— Сержант Хэггерти.

Марсия закусила губу.

— Простите... ошиблась, — пробормотала она и, быстро повесив трубку, побежала в гостиную, отчаянно надеясь, что ее догадка окажется верна. Комната была пуста. Так и есть, возликовала она, слава Богу! Из груди ее вырвался облегченный вздох.

Негр исчез.

Она тут же позвонила Марку, и, когда десятью минутами позже он поднялся к ней, Марсия, заливаясь слезами, кинулась ему на шею. Давясь рыданиями, она рассказала ему о том ужасе, что ей пришлось пережить, впрочем благоразумно опустив в своем рассказе даже малейшее упоминание об испытанном ею возбуждении. Кое-как успокоив ее, Марк сунул под мышку тяжелое твидовое пальто, вышел в коридор, открыл тяжелую металлическую дверь мусоропровода и сунул его туда.

Глава 13

Она стояла в своей гардеробной перед огромным, в полный рост, зеркалом. Представление только что закончилось. На ней не было ничего, кроме узенького бюстгальтера, пояска с браслетами и туфель на высоких каблуках. Застыв перед зеркалом, она задумчиво рассматривала свое обнаженное тело, вспоминая с горечью, что с ним сделал Хенк Сэндс. Если бы можно было содрать с себя кожу, тоскливо подумала она, сбросить ее, подобно змее! Ей казалось, кожа ее до сих пор горит от его прикосновений. Хотелось поскорее переодеться, чем-то прикрыть свое тело, спрятать его от посторонних глаз. И танцевала она сегодня не так, как всегда. Какое-то странное чувство не покидало ее. Сэндса, похоже, не было в зале, но все равно — даже танцуя, она чувствовала на себе его взгляд. Он глядел на нее глазами десятков других мужчин, столпившихся возле сцены. Она зябко поежилась — на душе было мерзко. В первый раз с тех пор, как она вышла на сцену клуба «Иэху», ей стало стыдно за то, чем она зарабатывает на жизнь.

Отвернувшись от зеркала, она подхватила белье, висевшее на спинке кресла. Стук в дверь раздался как раз в тот момент, когда она стаскивала с ноги туфлю.

— Кто там? — окликнула она.

— Полиция, — послышался ответ.

— Одну минуту, — сорвав с плечиков шелковый халат, она поспешно накинула его, трясущимися руками туго затянув вокруг талии пояс. Потом сунула ноги в туфли, застегнула пряжки и направилась к двери. — Да? — холодно осведомилась она.

— Можно войти? — спросил из-за дверей мужской голос.

— Прошу вас, — пригласила она.

Она широко распахнула дверь, и полицейский вошел в комнату. Если бы он не представился, она никогда бы не догадалась, что перед ней коп. Стоявший перед ней человек нисколько не был похож на полицейского. Худощавый, невысокий, с редеющими волосами, с таким носом, которым по праву мог бы гордиться любой ястреб или коршун. Судя по всему, подобная атмосфера была ему внове. Совершенно сбитый с толку, он обвел гардеробную изумленным взглядом, будто не понимая, как он сюда попал.

— Что вам угодно? — сухо спросила она и, скрестив руки на груди, прислонилась к гардеробу, ожидая ответа.

Мужчина полез в карман и выудил из него бумажник. Он раскрыл его и поднес к ее глазам. Блеснул полицейский значок. Она кивнула.

— Меня зовут Дейв Трачетти, — представился он. — Сержант Трачетти.

— Да, — протянула она. Потянувшись, она отыскала на столе пачку сигарет, вытащила одну и сунула в рот. Судя по всему, она была уверена, что мужчина любезно даст ей прикурить. Когда же он этого не сделал, она разочарованно пожала плечами, чиркнула спичкой, прикурила и, не глядя, швырнула ее на пол.

Трачетти улыбнулся. Лицо его по-прежнему выглядело смущенным.

— Я видел ваше представление, мисс Мэттьюс. Мне очень понравилось, я стоял в первом ряду, как раз когда вы...

— Я никогда не имею никаких дел с белыми мужчинами, — отрезала Синди, — даже если это копы!

— Вы меня неправильно поняли, мисс Мэттьюс. Я пришел совсем не за этим, — смутился Трачетти. — Если честно, мне нужно было просто поговорить с вами о Джонни Лейне.

Рука Синди с зажатой между пальцами дымящейся сигаретой замерла в воздухе в каком-нибудь дюйме от накрашенных губ.

— Вот как! — уронила она. — Так вот в чем дело! Боюсь, я сразу не поняла. Видите, столько мужчин заходят сюда только для того, чтобы... ну, вы понимаете...

— Я понимаю, — перебил ее Трачетти, нервно проводя языком по губам. — Надеюсь, вы меня простите, если я скажу, что у вас... довольно трудная профессия, мисс.

На лице Синди не появилось и тени улыбки.

— Но... я ничего не знаю о Джонни! Мы расстались довольно давно. Ведь я же вам уже говорила!

— Вы так до сих пор и не знаете, где он? — спросил Трачетти.

— Нет. Понятия не имею. Сержант, чего вы ко мне прицепились? Ищите его сами, в конце концов, это ваша работа. Ищите, Бога ради, только оставьте меня в покое.

— Хотелось бы мне отыскать его, — пробормотал Трачетти.

— Умираете от желания, чтобы вас погладили по головке?

— Ну, в общем, да, мисс Мэттьюс. Видите ли, мы...

— Джонни не убивал этого мексиканца! Но ведь для вас это ничего не значит, верно? Выбрали себе подходящую жертву, вцепились в него обеими руками, и ладно — тем более, что и комиссар будет доволен! Пока над вами не каплет, жизнь прекрасна, так? Ладно, убирайтесь отсюда, сержант! Вы напрасно отнимаете у меня время, к тому же я замерзла и хотела бы одеться. Убирайтесь к дьяволу, и поскорее, если, конечно, не собираетесь заодно замести и меня вместе с Джонни!

— Дьявол, надо было стать не копом, а водителем автобуса, — чертыхнулся Трачетти. — Богом клянусь, там мне самое место! И о чем я только думаю?! Мисс Мэттьюс, послушайте, я ведь пришел сказать вам, что мы взяли убийцу Луиса Ортеги!

Она ошеломленно уставилась на него, захлопала глазами, а потом шагнула назад, бессильно прислонившись к стенке шкафа, как будто ноги отказывались держать ее.

— Вы... вы...

— Да нет, вы меня не поняли! Не Джонни Лейна! Совсем другого парня. Он уже сознался. Собственно говоря, за этим я и пришел. Думал, может, вам интересно... Господи, да что это я! Конечно, вы имеете право знать. Да и Джонни расскажете... конечно, если вам удастся его разыскать. А то он будто в воду канул. — В голосе его явственно слышался сарказм.

— Вы... вы хотите сказать, он больше уже не в розыске?

— Он чист, — твердо сказал Трачетти. — Говорю вам — тот парень уже сознался.

— Так, значит, ему больше не надо прятаться! Господи, даже не верится! Как вы сказали... нашли настоящего убийцу?

— Да ведь вы все слышали, мисс Мэттьюс, — улыбнулся Трачетти.

— Да, конечно, но... я хотела сказать... Бог ты мой, рука! Его рука! Он же ранен! Надо срочно разыскать его, сержант! И сказать, что все уже позади!

— Да, — кивнул Трачетти.

Он смотрел, как она бросилась к шкафу и, распахнув дверцы, сорвала с плечиков пальто. Забыв о том, что на ней нет ничего, кроме шелкового халатика, Синди накинула пальто поверх него. Подол распахнулся, приоткрыв взгляду стройную ногу и верхнюю часть бедра. Тускло блеснули медные браслеты. Заметив взгляд сержанта, Синди поспешно запахнула пальто и направилась к двери.

— Там довольно холодно, — робко начал он. — Может, вам лучше...

Она была уже в дверях. Вспомнив о Трачетти, Синди обернулась.

— Спасибо, сержант, — пробормотала она. — Простите, что я вначале... ну, вы понимаете... и спасибо вам за все!

— Вы думаете, вам удастся отыскать его? — спросил он.

Синди заколебалась. Но это длилось недолго.

— Надеюсь, — просто ответила она. — О Боже, только на это и надеюсь.

* * *

В городе было страшно холодно. К тому же Джонни Лейн безумно устал.

Он вдруг вспомнил о своем пальто — пальто из тяжелого теплого твида, оставшееся в квартире на Вашингтон-Хайтс, и решил, что Барни разозлится как черт. Конечно, устало подумал он, хорошо было бы остаться там хоть ненадолго. Скорее всего, на Вашингтон-Хайтс его вряд ли стали бы искать. Но поскольку эта цыпочка схватилась за телефон и стала названивать копам, слуга покорный, подумал Джонни. В Гарлеме и то спокойнее! Тьфу ты, черт, выругался он про себя. Он так до сих пор и не смог понять, что же собой представляет эта куколка. Что за дурацкую игру она вела, хотелось бы знать. Ему и раньше случалось нарываться на разных психов, но, надо признаться, эта красотка запросто заткнет за пояс кого угодно!

С каждой минутой становилось все холоднее. Ледяной ветер лупил по его сгорбленной спине, как вырвавшийся на свободу маньяк, и Джонни пошел быстрее, надеясь согреться. Черт подери, в который раз выругался он, и почему он, как последний дурак, позволил ей снять с него пальто?! Неужели же одного раза было мало? Опять наступил на те же самые грабли, идиот несчастный. Интересно, вдруг подумал он, сколько пальто, пиджаков и так далее ему суждено оставить на своем пути, прежде чем легавые все-таки сцапают его? Ну почему, почему все идет кувырком? Ведь еще с утра все было так хорошо! Тогда на нем было пальто. Пусть оно ему не очень-то было и нужно, но оно было. А теперь, когда в городе холодно, как на Северном полюсе, он бегает по улицам в одной рубашке без рукавов и лязгает зубами, как паршивая дворняжка!

Он поднялся по Сто двадцать пятой улице, с завистью поглядывая на других прохожих, зябко кутавшихся в теплые пальто и куртки, и гадая, куда они идут. Кроме всего прочего, было уже довольно поздно. Джонни с завистью вздохнул. Скорее всего, домой, подумал он, где их ждет горячая ванна, теплый халат и удобная постель. Господи, да как она хоть выглядит, удобная мягкая постель, — чуть не заплакал он. Когда ж я в последний раз спал в удобной, чистой постели?! Это было у Синди, — вдруг вспомнил он. Теплая постель и Синди рядом. Интересно, что она сейчас думает обо мне? Исчез не попрощавшись, только записку оставил — несколько торопливо нацарапанных слов, и с тех пор не появлялся, даже не звонил. Но откуда мне было знать, вздохнул Джонни, что я вдруг грохнусь в обморок прямо на улице, а потом эта полоумная кошечка притащит меня к себе?! А я еще к тому же свалял дурака! Ну кто меня тянул за язык, кто, в отчаянии вздохнул он. Надо было просто сказать «да», и все. Да, меня ранили в уличной драке, да, мэм, я бедный, всеми обиженный черномазый, да, мэм, мне нужна ваша помощь и ваше сочувствие. Вот как нужно было сыграть эту сцену, и все было бы отлично. А ты что сделал, идиот? Напугал девчонку так, что она схватилась за телефон! Какого дьявола вообще понадобилось выкладывать ей правду?!

И вот теперь благодаря своей глупости он остался без пальто, без теплого пальто, одолженного у Барни, и, Бог ты мой, замерз как черт! А если, не дай Господь, об этом пронюхает Барни? Страшно даже подумать, что будет, устало подумал Джонни. Да он с меня голову за это снимет, и будет прав, черт побери! Ведь, как ни крути, парень подставился, и все из-за меня. Он сделал это, хотя и не хотел, но сделал. Да и другие тоже. Этот, как его там? Цветок, что ли? И второй, имени которого я так и не узнал. Они ведь не обязаны были что-то для меня делать, верно? Однако сделали... помогли укрыться, спрятали на катере, и все это после того, как я рассказал им правду.

Может, они подумали, что я все это выдумал? А может, решили мне помочь просто ради того, чтобы лишний раз насолить легавым. Судя по всему, им вообще ни до чего не было дела... плевать, правду я сказал или соврал! И все-таки они помогли мне спрятаться. Интересно, а может, и сегодня переночевать там?

Нет, ни за что! Провести еще одну бессонную ночь на этой посудине, слушая, как всюду шныряют эти проклятые твари, шуршат лапками так, что по спине ползет холодок?! И это при том, что на этот раз у него даже нет пальто, а ведь с реки вечно несет холодом. Ах, этот промозглый, ледяной ветер, эта удушающая вонь от вечно переполненных мусорных баков... от одного этого умом тронешься. Но хуже всего крысы, голодные крысы, шныряющие вокруг. Господи, с горечью подумал Джонни, да мне достаточно только увидеть одну эту тварь, и я рехнусь! Нет, пропади она пропадом, эта посудина! Будь я проклят, если пойду туда даже за миллион зеленых! Какого черта, устало подумал он, все равно промерзну до костей, что там, что тут. Сдохну как собака, если не найду, где согреться и переночевать. И почему только как ночь, так все становится только хуже? Потому что ночью ты сразу бросаешься в глаза, сам ответил он. И эта чертова «белоснежка» — того и гляди — взвоет где-нибудь над ухом, а там поминай, как звали. Господи, как же я замерз. В жизни никогда так не замерзал!

Джонни миновал темный ряд магазинов, выстроившихся вдоль Сто двадцать пятой улицы, и зашагал на запад, ломая себе голову над тем, как же быть и что делать дальше. Думал он и о том, где сейчас копы.

Ему казалось, он видит, как они рыскают где-то поблизости, в Нижнем Гарлеме, прочесывая один за другим кварталы, как обычно, когда объявлена общая тревога, или как у них это называется. Наверное, и служебных собак привели? А вообще они у них есть, служебные-то? Джонни поймал себя на том, что губы его сами собой раздвигаются в улыбке. Чего ему уж точно не хватало, подумал он, так это парочки собак, стремглав несущихся по его следу на Ленокс-авеню. Улыбка его стала шире. Джонни ничего не мог с собой поделать, уж очень это было забавно. Он даже мысленно представил себе огромную фотографию в завтрашнем выпуске «Дейли ньюс»: он сам, испуганно прижавшийся к телеграфному столбу, в клочья разорванные брюки, лохмотья рубашки, а рядом — свирепо оскалившиеся, рычащие и лающие полицейские ищейки. И подпись: «Убийца на Бее!»

Бей, с горечью хмыкнул Джонни, он же западня! Собаки для того и существуют, чтобы загонять зверя![6]

Очень смешно, пробурчал он про себя. Шутка что надо, однако плечи ею не укутаешь, а смехом от ветра не укроешься. А ветер стегал с такой яростью, что становилось трудно дышать.

Джонни заставил себя встряхнуться. Итак, пора решать, что делать, подумал он. И первым делом отыскать безопасное место, где можно отсидеться до утра.

Что ж, ничего не может быть проще, хмыкнул он. Как насчет отеля «Уолдорф», а, Лейн? Здорово, верно? Так как же насчет «Уолдорфа», старина? Нет, это не по нему. Само собой, дружище, какой-то там «Уолдорф»?! Нет, только не для него. Не для Джонни Лейна! Для Джонни — все самое лучшее, верно?

Ладно, Бог с ним, с «Уолдорфом». Тогда как насчет квартирки Синди? Хорошее местечко, старина, верно? Тепло, уютно... Беда только в том, что копам явно не понравится, если он решит вернуться туда. Так что уж держись от нее подальше, если не хочешь, чтобы тебя сцапали.

Значит, остается гостиница. Любая гостиница — в Бруклине, на Стейтен-Айленд, да где угодно, черт возьми! А правда, подумал Джонни, почему бы нет? С чего он взял, что легавые шмонают гостиницы каждую ночь? Все это здорово, опомнился он, но как он явится в гостиницу без вещей, да еще в одной рубашке?! Проклятье, чертыхнулся Джонни. Вот уж не везет так не везет. К тому же с каждой минутой становилось все холоднее.

Куда идти? Господи, куда?!

Мороз пробирал до костей. Джонни понял, что надо наконец решать, если он не хочет замерзнуть до смерти. А такое было возможно, особенно если он вновь свалится где-нибудь без чувств. Тогда ему крышка. На этот раз ему вряд ли так повезет. В конце концов, вряд ли провидение будет настолько милостиво, что еще раз пошлет ему на выручку такую же полоумную девчонку. Он мысленно перебрал все известные ему укромные местечки, которые знал в Гарлеме, тщательно взвешивая каждую возможность. Наконец в голове у него мелькнула одна идея. Джонни понял, что судьба оставила ему еще один шанс. И все же он не торопился: тщательно обдумал все еще раз, взвесил все за и против и наконец решился.

Джонни вспомнил о заброшенном складе где-то в конце Сто двадцать пятой улицы, возле Лекса... кажется, он был где-то там. Или же Сто двадцать шестой? Проклятье, выругался он, неужели забыл?! Как бы там ни было, он разыщет этот склад, Джонни был уверен в этом. Этот склад был одним из многих, которые принадлежали большому мебельному магазину. Его обычно использовали для хранения только что поступивших товаров. Там еще, помнится, было небольшое окошко, которое обычно использовали, чтобы незаметно проскользнуть внутрь. Оно было зарешечено, но один из прутьев вывалился. Его легко было бесшумно вытащить, и никто бы ничего не заметил. Он вдруг вспомнил, как много лет назад, когда он был еще парнишкой, они с Кармен Диас и другими ребятами однажды пробрались туда. Здорово же они тогда позабавились, хмыкнул Джонни. К их услугам было сколько угодно мягкого поролона, которым оборачивали мебель, чтобы она не побилась, и в тот раз они с Кармен вволю накувыркались на нем, забыв о времени! Да, вздохнул он, не скоро он забудет тот день, Кармен чертовски здорово знала свое дело. И хоть остальные ребята то и дело поторапливали его, напоминая, что другие ждут своей очереди, все равно это было чертовски здорово! Впрочем, не забыл он и о том, как они пробрались на склад... да и как тут забудешь, если первой на подоконник вскарабкалась Кармен, и Джонни даже зажмурился, когда юбка ее задралась и он увидел край узеньких трусиков в тот момент, когда она проскользнула между прутьями решетки. Слава Богу, хозяева не додумались поставить охрану, наверно, потому, что все окна были зарешечены. Да и кому, к дьяволу, придет в голову красть мебель?! Впрочем, он вдруг вспомнил, как Микки Турку раз взбрело в голову что-то украсть. И как он, пыхтя и обливаясь потом, тащил полюбившуюся ему вещь к окну, и как расстроился до слез, когда убедился, что через щель между прутьями ее не вытащить. Один из их компании жил как раз неподалеку от склада, возле Триборо, почти возле самой невидимой границы, отделявшей Верхний Гарлем от всего остального города. Они еще порой дразнили его за то, что он, дескать, мордой не вышел, чтобы иметь право жить в собственно Гарлеме. Дразнили жестоко, пока тот, наконец, не привел им хорошенькую мексиканскую шлюху. После того случая шутки закончились.

Наконец он резко свернул в сторону, направляясь в восточную часть города. Может, и в самом деле лучше попробовать укрыться в другой части Гарлема, подумал он. Что, к примеру, ему делать в такой час на шумной, оживленной, залитой огнями Сто двадцать пятой? Джонни свернул за угол, на Сто двадцать четвертую, затем еще раз, оказавшись на Третьей авеню и мимоходом отметив пестрое смешение черных, белых и желтых лиц. Он упорно стремился попасть в верхнюю часть города. Наконец впереди, в самом конце улицы, показался тот самый склад, который был ему нужен. Кругом царила темнота. Не горел ни один фонарь, и Джонни мысленно возблагодарил Провидение за эту неожиданную милость. Кошка второпях шмыгнула через дорогу, заметила его и бросилась бежать со всех ног. Сколько он мог видеть, на улице не было ни души. Джонни тихо подобрался к ограде склада и торопливо перемахнул через нее, приземлившись по другую сторону на четвереньки. Сердце у него ухнуло в пятки. Вжавшись в землю, он затаил дыхание и огляделся по сторонам. Двор был пуст. Вокруг царила тишина. Джонни обвел глазами темную громаду склада и напряг свою память, воскрешая полузабытые воспоминания. Наконец он вспомнил. Встав, он направился к тому самому окну, с выломанным прутом.

А вдруг за это время решетку починили, мелькнула у него в голове ужасная мысль. В конце концов, сколько лет прошло! Господи...

Он принялся дрожащими руками ощупывать один прут за другим, почти потеряв всякую надежду. И вдруг пятый по счету прут подался у него под рукой. Из груди у Джонни вырвался вздох облегчения. Отодвинув его в сторону, он осторожно приоткрыл окно и замер, ожидая, не раздастся ли сигнал тревоги. Но все было тихо. Подтянувшись, он быстро проскользнул в окно. Само собой, сейчас это оказалось труднее, чем когда он был подростком, но все обошлось, и через мгновение он уже был внутри. Спрыгнув на пол, Джонни огляделся по сторонам и торопливо прикрыл за собой окно.

Везде царил все тот же знакомый ему с детства запах пыли. Стояла глубокая тишина, и Джонни показалось, что он внезапно оказался глубоко под водой. Обычно так бывает, когда с разбегу нырнешь далеко в воду, и сразу, будто по мановению волшебной палочки, стихнет шум вокруг и воцарится глубокая тишина. Не слышно ни смеха, ни разговоров тех, кто остался на берегу, ни шелеста волн — вокруг только глубокая, спокойная тишина. Все пространство комнаты занимала мебель, укутанная кусками рогожи и переложенная поролоновыми матами. Окна покрывал такой толстый слой грязи, что Джонни с трудом мог различать силуэты машин и свет их фар.

Было тепло. Уже за одно это он должен был быть благодарен судьбе. Здание было протоплено. У Джонни на мгновение мелькнула мысль о крысах, но он тут же отбросил ее в сторону. Что здесь делать крысам, когда вокруг нет ничего съестного, подумал он. Да и потом, разве ж он не может как следует закутаться в поролоновые маты, даже с головой, и тогда ему и вовсе не о чем будет беспокоиться! Он может чудесно спать всю ночь, даже если здесь и водятся крысы.

Он огляделся по сторонам, выбирая место, где бы он мог устроиться на ночь. Он проспит до утра, а утром... Будь все проклято, устало подумал он, наступит же наконец когда-нибудь утро!

В углу он обнаружил старую железную лестницу и вскарабкался на самый верх, где грудой валялись старые поролоновые маты, будто так и не тронутые с того самого дня, когда они забавлялись здесь с Кармен. Джонни прикрыл глаза. Он вдруг вспомнил все так, как будто все это случилось только вчера: всю их ватагу, взбиравшуюся наверх по тем же самым громыхающим ступеням старой лестницы, то и дело шикавшего на них Микки и юбку Кармен, приоткрывавшую длинные, стройные ноги. Ее смуглое лицо пылало румянцем возбуждения, и девушка, взбираясь по лестнице, не переставая, хихикала. Погрузившись в воспоминания, Джонни уверенно влез наверх. Вдруг в тишине, подобно удару грома, раздался чей-то голос. Джонни вздрогнул и уже дернулся было, чтобы удрать, но остановился. Его заметили, а ему вовсе не улыбалось получить пулю в спину.

— Стоять, Мак! — прошипел чей-то голос из темноты.

Охранник, мелькнуло в голове у Джонни.

Он замер как вкопанный. Бежать не было никакого смысла. Может, как-нибудь удастся выкрутиться, с надеждой подумал он. А если нет, то ведь левая рука у него, слава Богу, в порядке, а нанести удар он успеет всегда. Он притих, вглядываясь в темноту вокруг. Послышались осторожные шаги, и глухо лязгнула железная ступенька. Перед ним выросла чья-то тень. Приближавшийся к нему человек, судя по всему, был высок и широкоплеч.

— Чего тебе тут надо, Мак? — прорычал незнакомец.

Белый, молнией пронеслось у Джонни в голове, слава Богу, белый! Так даже лучше. Нет, это просто великолепно! Джонни возликовал.

— Вы сторож? — осторожно спросил он.

Верзила хрипло рассмеялся:

— Сторож, говоришь? Сторож, ну ты даешь! Эй, парень, а тебе чего тут надо? Бродяжишь, что ли?

Будто камень свалился у Джонни с плеч. Он почувствовал такое облегчение, что чуть было не засмеялся.

— Да вроде того, — сдерживая улыбку, пробормотал он.

— Тогда забирайся, — великодушно предложил незнакомец. — Кофейку хочешь?

— Господи, да с радостью! — воскликнул Джонни.

Верзила снова хохотнул, и в темноте скрипнула ступенька. Наклонившись вперед, незнакомец протянул ему руку. Джонни, к сожалению, слишком поздно понял, что тот собирается делать. Он дернулся было в сторону, но было уже поздно. Огромная лапища стиснула раненую руку, и полузадушенный крик боли вырвался у него из груди. Верзила отпрянул и озадаченно взглянул на Джонни.

— Слушай, да ты, никак, ранен, парень, — елейным тоном протянул он. — Забирайся. Сейчас получишь свой кофе.

Они друг за другом вскарабкались на самый верх. Верзила шел на несколько шагов впереди Джонни. Добравшись до третьего этажа, Джонни остановился, чтобы перевести дух. Мужчина тронул его за локоть.

— Давай сюда, парень.

Джонни с головой окунулся в непроглядную тьму. Где-то далеко впереди он с трудом различил чуть заметный отблеск света, оттуда же доносился приглушенный гул нескольких голосов. Весь пол в помещении занимали наспех брошенные маты. Ему хватило всего нескольких секунд, чтобы заметить это, и взгляд Джонни снова обратился к незнакомому мужчине. Тот поманил его за собой. В углу огромной комнаты, прямо на бетонном полу, поверх поролоновых матов, сидело несколько человек. Старенькая электрическая жаровня с тускло мерцающей в темноте спиралькой стояла перед ними, на углу ее притулился помятый кофейник, из которого шел пар. Джонни украдкой окинул взглядом всю компанию: четыре помятые физиономии, заросшие бородой до самых глаз, все четверо белые... нет, он ошибся, их пятеро, включая и того верзилу, что привел его сюда. Все они улыбались, но глаза их были холодны.

— Кого это ты притащил нам на ужин, Багз[7]? — хохотнув, спросил один.

— Славненького молоденького петушка, — ответил верзила. — Поранил лапку, бедняжка! Верно я говорю, парень?

Глаза всех пятерых, как по команде, остановились на выпуклости бинта, легко угадывающегося под тонкой рубашкой Джонни. Он сделал быстрое движение, стараясь спрятать раненую руку, но было поздно. Четыре пары оценивающих глаз мгновенно отметили толстый слой бинтов. У Джонни по спине побежали мурашки, когда он почувствовал те же холодные, оценивающие взгляды на своем лице. Мужчины по-прежнему улыбались, но глаза их были похожи на черные дула пистолетов.

— Так, что ли, сосунок? — проворчал тот, кого называли Багзом. — Поранил лапку, да?

Джонни облизал разом пересохшие губы.

— Да, я... я ранен. — Ситуация нравилась ему все меньше и меньше. А уж обращение «сосунок» заставило его содрогнуться. У Джонни сердце ушло в пятки. Слишком хорошо он знал тот невообразимый язык, на котором разговаривают все, кто хоть когда-то побывал за решеткой! К тому же у него было несколько знакомых парней, которым не повезло, и суровая рука закона отправила их загорать на Райкерс-Айленд. Джонни отлично помнил, кого там называют «сосунками».

— Да, плохи твои дела, сосунок, — сочувственно протянул один из сидевших на полу мужчин. — Не повезло! И как это тебя угораздило?

— Может, поискать сиделку? Или медсестру — пусть перевяжет ему лапку! — предложил другой.

— Во, это дело! — обрадовался третий. — Тем более, что этого добра у нас пруд пруди! А для тебя отыщем самую что ни на есть кралю! Вот и ладно, парни! А теперь как насчет чашечки кофе для нашего сосунка?

У Джонни голова шла кругом. Он уже ничего не понимал. Не понимал, что они имеют в виду, собираются ли поиздеваться над ним, поиграть, как кошка с мышью, или же согласны разделить с ним это безопасное убежище. Одно ему было совершенно ясно: их было пятеро, а он один. Пятеро здоровенных мужчин, притом белых... а у него всего одна рука...

Один из них вытянул огромную руку с зажатой в ней ложкой и принялся помешивать дымящийся кофе. Джонни молча следил за каждым его движением.

— Как ты оказался тут, сосунок? — полюбопытствовал Багз.

— Ну, просто я отлично знаю это место, вот и все.

— Вот как? Стало быть, вроде как местный?

— Угу, — кивнул Джонни. — Из Гарлема.

— Да ну? Так ведь это вроде как далеко отсюда... ближе к востоку!

— Это верно, — кивнул Джонни.

— Ну что ж, все в порядке, старина. Ты попал как раз туда, куда надо, верно, парни?

— Это ты правильно сказал, Багз, — подтвердил один из мужчин.

— Нам как раз такой и нужен, — хохотнул сидевший рядом и согласно закивал.

Багз хрипло загоготал:

— Да, сосунок, тебе привалила удача, а ты небось и не заметил! Сам не понимаешь своего счастья! А все потому, что попал к нам!

Один из мужчин, взяв кофейник, наклонил его, и черная струя полилась в чашку с выщербленными краями. Аромат горячего кофе ударил в ноздри Джонни, и у бедняги закружилась голова. Он умирал от желания заполучить этот кофе. В животе у него забурчало. Джонни казалось, что там у него огромная бездонная дыра, в которую может провалиться с десяток таких чашек. Он вдруг с грустью вспомнил, как мало ему довелось есть за то время, что он находится в бегах, и дыра вдруг выросла и стала величиной с океан. Мужчина с кофейником в руках молча передал чашку Багзу, и по комнате поплыл дивный аромат. Оранжевый свет от жаровни упал ему на лицо, и Джонни заметил, как скривились в ухмылке его губы.

— Гарри у нас мастак по части кофе, — одобрительно проворчал Багз. — Ему бы бабой родиться — вот бы кому-то вышла жена! Верно, Гарри? — Багз подмигнул одному из мужчин, и взгляд Джонни, обежав по кругу, остановился на лице того, кого звали Гарри. Он украдкой оглядел его — тощий, как щепка, парень с едва пробивающимися усиками, испуганные глаза на костлявом лице и тонкие, нервные губы. Стоило ему заслышать голос Багза, как он вздрогнул, точно испуганная лошадь, и невольно придвинулся поближе к остальным.

— Может, хватит, — жалобно взмолился он, — а, Багз? Хватит, а? — Он с надеждой покосился в сторону Джонни, и тот почувствовал, как в груди у него волной поднимается страх. Он машинально в который раз пересчитал сбившихся в кучку мужчин. Пятеро! Пятеро против одного! Соотношение не в его пользу, с тоской подумал Джонни.

— Но ты ведь и впрямь мастак по части кофе, верно, Гарри? — ласково прохрипел Багз. — Ты ведь и дальше не откажешься, если мы попросим побаловать нас кофейком, так?

— Само собой, — заулыбавшись, с облегчением в голосе откликнулся Гарри. — Конечно, Багз. Да ты и сам это знаешь!

— Лучше нашего Гарри никто не сварит кофе, — кивнул Багз, на этот раз глядя на Джонни в упор. — Хочешь кофейку, сосунок?

— С удовольствием выпил бы чашечку, — слабым голосом откликнулся Джонни.

— Слышите, — Багз с торжеством оглядел остальных, — он не прочь выпить кофе!

— Ну так налей ему, Багз!

— О нет, не так быстро! Погодите-ка минутку, — остановил их Багз. — Кофе есть кофе, верно? Так что, если не прочь выпить горячего кофейку, сосунок, гони монету!

Слава Богу, подумал Джонни. Если все, что им нужно, — это деньги, то, можно считать, ему крупно повезло.

— Увы, — жалобно просипел он, — как назло, у меня ни гроша.

— Господи, стыд-то какой! — незаметно подмигнув своим приятелям, воскликнул Багз.

— Настоящий позор, — поддакнул один из бродяг.

— Жаль, жаль сосунка! Честное слово, ребята, я сейчас зареву!

Зловеще ухмыляясь, они напоминали каких-то мрачных демонов, когда, переглядываясь друг с другом, наслаждались этой игрой, а старенькая плитка, попыхивая, бросала пляшущие огненные блики на их бородатые лица.

— А о чем же ты думал раньше, а, сынок? — с явной издевкой в голосе продолжал Багз. — Попросил кофе, а платить не хочешь! Кофе, знаешь ли, на деревьях не растет!

— Понятно, — с разочарованным вздохом протянул Джонни. — Ладно, забудем о кофе. Как-нибудь обойдусь и без него.

— Ах, Багз, какой ты неловкий! Смотри, ты оскорбил его в лучших чувствах! — хмыкнул один из бродяг.

— Разве? Ну, прости, я не хотел. Честное слово, не хотел.

— Однако парень обиделся. Нет, ты только посмотри, Багз, он и впрямь надулся!

— Тихо, тихо, ребята, — миролюбиво проворчал Багз, — не стоит ссориться, верно? Мы ведь тут все друзья, правильно я говорю? Получишь ты свой кофе, сосунок, не бойся! Согласны, друзья?

— Конечно, Багз, что за вопрос? — хмыкнул один из них. — К черту проклятые деньги. Налей сосунку кофе.

— А потом те монеты, что в ходу в Верхнем Гарлеме, нам тут без надобности.

— Это верно, — согласился Багз. — Послушай, сосунок, не надо денег. Обойдемся и без них. Знаешь, что такое бартер? Это вроде как ты — мне, я — тебе. Выгодный обмен, словом.

— Я не хочу кофе, — твердо заявил Джонни.

Он уже понял, что пора уносить ноги, да поскорее. Что-то с самого начала пошло не так, и он попался. Точнее, попросту влип в самое что ни на есть дерьмо, и единственный выход для него сейчас — это исчезнуть. Но как? Он незаметно огляделся. Единственным источником света в комнате была старенькая плитка, да, может быть, еще слабый свет луны, пробивающийся в окно. Отметив это про себя, Джонни украдкой покосился на сидевших в углу бродяг. На угрюмых бородатых лицах плясали оранжевые отблески. Все они сидели по-индейски, поджав ноги под себя. Случись пожар, вряд ли им удастся мгновенно оказаться на ногах, подумал он, тем более когда в комнате так темно. Стало быть, их пока можно не опасаться. Куда опаснее тот, что стоит. Вот о нем не следует забывать, тем более что это не кто иной, как сам Багз, громадный, как вставший на дыбы медведь гризли, да и свое имечко он вряд ли получил просто так. У них в Гарлеме у одного парня тоже была кликуха Багз, так его лучше было обходить за версту, потому как крыша у него явно держалась на одном гвозде.

— Да ладно тебе, сосунок, — примирительно проворчал Багз. — Глотни кофейку.

— Не хочу, — решительно заявил Джонни.

— Видите, парни? — хмыкнул один из бродяг. — Он таки обиделся!

— Да нет, вы ошибаетесь, конечно, он выпьет кофе, — прогудел Багз. — Вот твоя чашка, сосунок, бери. Выпей, и сразу согреешься. А потом видно будет, что и как. После покумекаем, как тебе расплатиться. Не бойся, сосунок, в долгу не останешься.

— Давай, парень, не робей, — подбодрил его и Гарри, явно довольный тем, что его оставили в покое, выбрав себе для забав новую жертву. — Пей, сынок, не бойся!

Судорожно облизнув пересохшие губы, Джонни подвинулся поближе к плитке. Багз не сводил с него глаз — точь-в-точь как змея, подстерегающая свою жертву. Глуповатая ухмылка раздвинула его губы.

— Ладно, — дрожащим голосом пробормотал Джонни. — Давайте чашку. Я согласен.

Багз что-то одобрительно проворчал и протянул ему кружку, над которой поднимался горячий пар.

— Славный маленький сосунок, — пробасил он. — Вот и хорошо, вот и чудесно! Так и надо, малыш! Никаких тебе споров да раздоров, все тихо и мирно! Вот твой кофе, сосунок, пей на здоровье! Давай, сосунок, пей!

Он сунул кружку в руки Джонни. Она была обжигающе горячей. Джонни чуть было не отдернул руку, но усилием воли заставил себя сдержаться. И в ту же секунду понял, что нужно делать.

Размахнувшись что было сил, он швырнул кружку с горячим кофе прямо в физиономию Багза. Он услышал истошный вопль, когда кипяток попал тому в глаза, и в то же мгновение пнул ногой старенькую плитку, постаравшись при этом подцепить ее снизу так, чтобы подкинуть повыше в воздух. Плитка взвилась в воздух, точно бейсбольный мяч, на мгновение зависнув в воздухе, когда шнур натянулся до отказа. Потом вилка со страшным скрежетом вырвалась из розетки, плитка с размаху грохнулась вниз, и раздался еще один нечеловеческий вопль. Судя по всему, плитка горела давно и раскалилась добела, а истошные крики одного из бродяг ясно доказывали, что ему досталось не меньше, чем Багзу. В ту же минуту оранжево-белая спираль стала понемногу светлеть, потом помигала и потухла.

Джонни этого уже не увидел. Это был его шанс, и он не замедлил этим воспользоваться. В ту же минуту он бросился бежать.

Он молнией проскользнул мимо Багза. Тот, заметив его, зарычал и вытянул вперед руку, пытаясь на бегу ухватить Джонни. Чудовищной толщины пальцы вцепились ему в правый локоть, причинив невероятную боль. Джонни заорал, но его собственный вопль потонул в том бедламе, который царил вокруг него. Собравшись с силами, он впечатал кулак в ненавистную физиономию Багза, но тот вцепился в него мертвой хваткой и не отпускал. У Джонни все поплыло перед глазами. Он чувствовал себя так, словно рука его попала в стальной капкан. И вдруг произошло самое ужасное — раненую руку словно ошпарили кипятком, и Джонни с ужасом понял, что рана снова открылась. Судя по всему, кровотечение было довольно сильным, и он начал слабеть. Голова у него закружилась. Собрав последние силы, он снова ударил кулаком Багза в лицо, но тот вцепился в него, как бульдог. Рука болела уже так, будто ее пилили тупой пилой. Надо было что-то делать, и Джонни это понимал. Причем срочно, потому что остальные бродяги к этому времени уже успели повскакать на ноги.

Джонни отчаянно дернулся. Все напрасно. Подняв ногу, он с размаху ударил ею по голени Багза. Раз, другой, что-то хрустнуло, и Багз заревел от боли, как раненый медведь. Пальцы его неохотно разжались, словно стальные челюсти капкана, и рука Джонни вдруг оказалась свободной. Он ринулся к выходу, сам не понимая, как ему это удалось. Джонни слышал рев Багза у себя за спиной, громкий топот сразу нескольких бегущих ног и стоны того из бродяг, кому не повезло больше всех, поскольку именно ему на голову угодила горящая плитка. Джонни галопом мчался к лестнице, чувствуя, как дергает пульсирующая боль в раненой руке, а сзади грохотали шаги и слышался рев его преследователей, мчавшихся за ним по пятам. Через мгновение он почувствовал под ногами железные ступеньки лестницы и кинулся вниз что было сил. Ступеньки звенели под его торопливыми шагами — еще этаж, потом еще... а сзади все ближе раздаются злобные вопли и рев разъяренных бродяг, словно стая волков, преследующих его по пятам. Джонни напряг последние силы. Вот наконец и первый этаж! Он пулей промчался через заставленную пропыленной мебелью комнату и стремглав кинулся к окну. Крики за его спиной раздавались уже совсем рядом. Волосы зашевелились у него на затылке. Джонни рывком распахнул окно и дернул в сторону сломанный прут решетки.

— Черномазый кусок дерьма! Я у него сердце вырву! — услышал он сзади рев Багза, но Джонни был уже снаружи.

Промчавшись через двор, он птицей летел вперед, где маячил забор. Подпрыгнув, он вцепился в него обеими руками и повис, заскрипев зубами от дикой боли в руке, потом подтянулся. Краем глаза Джонни успел заметить на стене оставленный им кровавый след и догадался, что кровотечение возобновилось. От досады он скрипнул зубами — черт, вот не везет! На мгновение сердце его стиснул страх. Кое-как взяв себя в руки, Джонни перемахнул через забор и соскочил на тротуар. К этому времени Багз все еще пытался протиснуть свою огромную неповоротливую тушу сквозь щель между прутьями решетки.

Только сейчас Джонни почувствовал, что чуть не падает с ног от усталости. Раненую руку жгло как огнем. Боль была адская, а загнанное сердце стучало как молоток, будто намереваясь каждую минуту вырваться из груди. Джонни понимал, что надолго его не хватит. Если этот чертов ублюдок Багз вместе со своими дружками ринутся в погоню, ему конец. Надолго его не хватит, это точно.

Он уже сворачивал за угол, а тяжеловесный Багз еще не добежал до забора. Вдруг впереди он увидел что-то темное и, сообразив, что это такое, возблагодарил судьбу за нечаянное везение. Это был люк водостока, и Джонни понял, что спасен. Лишь бы он был открыт, взмолился он на бегу. Такие люки уже не раз спасали ему жизнь. А еще раньше, в детстве, когда они с мальчишками гоняли по улице мяч, он не раз проваливался в точно такой же люк, и Джонни с кошачьей ловкостью отважно спускался за ним, стараясь успеть до того, как мяч унесет в реку.

Слава Богу, ему повезло. Ужом проскользнув внутрь, Джонни поспешно опустил за собой тяжелую решетку, потянув ее за собой, и почувствовал, как она с чавканьем плотно легла на прежнее место — в густую, липкую грязь. Вцепившись в металлические скобы, он спиной прижался к стене, слыша, как где-то далеко внизу вода с грохотом бьется о камни, будто негодуя на то, что оказалась в ловушке. Затаив дыхание, Джонни прислушался. Вверху все было тихо. Ни голосов, ни торопливого топота шагов по тротуару, ни металлического лязганья решетки. Джонни сидел тихо, как мышь, боясь даже дышать. К тому же он сам себя загнал в ловушку. Выхода отсюда не было. Если его заметят, подумал он, ему конец!

Кто-то, топая ногами, пробежал мимо. Джонни похолодел от страха. Задребезжала решетка над ухом, и шаги стихли вдали. Джонни ждал. Снова кто-то тяжело протопал мимо. Судя по всему, бежало несколько человек. Наверное, остальные бродяги, которые помчались вслед за Багзом, подумал Джонни. Наконец снова воцарилась тишина.

Спасен! Ликование охватило его с такой силой, что Джонни чуть не завопил от радости. Эти тупицы даже не догадались, куда он исчез. Скорее всего, эти бараны сейчас с топотом рыщут по Третьей авеню, решив, что он побежал туда. Что ж, Бог в помощь, хмыкнул Джонни, от души надеясь, что в конце концов они все-таки сообразят, что им его не догнать.

Чтобы окончательно увериться в собственной безопасности, Джонни, хватаясь за скобы здоровой рукой, спустился чуть пониже. Удушающее зловоние от мусорных баков, затхлый запах воды — он будто попал в отхожее место гигантского мегаполиса, называемого Гарлемом. Все это ударило ему в ноздри с такой силой, что он едва не задохнулся. Джонни чуть было не ринулся вверх, чтобы глотнуть свежего воздуха. Ему казалось, что он задыхается. Но тут, внизу, было темнее, и он заставил себя остаться. Если кому-нибудь придет в голову вернуться и поднять решетку, тут, внизу, у него будет куда больше шансов остаться незамеченным.

Стены вокруг него покрывала влага и какая-то мерзкая слизь, в воздухе, липком и плотном, как грязное одеяло бродяги, сразу укутавшем его с головой, стояла жуткая вонь. У Джонни перехватило дыхание. Голова кружилась все сильнее, и он уже не понимал, отчего это, то ли оттого, что не хватало воздуха, то ли от дикой боли в руке, усиливающейся с каждой минутой. А может, от потери крови, решил он, вдруг вспомнив кровавую отметину, оставленную им на заборе.

Прижавшись к скобам, он поднес раненую руку к лицу и увидел, что бинты набухли кровью. Темно-багровые пятна становились все больше, и Джонни в отчаянии покачал головой, стараясь вспомнить, куда сунул тот обломок палки, благодаря которому ему уже раз удалось остановить кровь. Господи, с тех пор, казалось, прошла уже целая вечность!

Впрочем, нет худа без добра, подумал он. По крайней мере, он жив и в относительной безопасности. А Багз со своими головорезами остался наверху. Наверху! От этой мысли он вдруг похолодел. Забыв об ужасающем зловонии, Джонни пополз вниз, цепляясь руками за скользкие от слизи скобы, и остановился, лишь когда услышал шум воды почти у самых своих ног.

Им овладела слабость — такая слабость, которой он не чувствовал за всю свою жизнь. Казалось, город всей своей исполинской тяжестью придавил его сверху, стараясь расплющить, как букашку. Джонни задрожал. Ему представилось, как люк, подавшись под этой тяжестью, вдруг рухнет ему на голову и он с отчаянным криком полетит вниз, прямо в темноту.

Продев левую руку в скобу, он повис на ней, словно Спаситель на кресте, бессильно свесив вниз правую руку, обмотанную промокшим от крови бинтом. Джонни чувствовал, как горячая кровь обжигает ему запястье и, стекая по пальцам, капает вниз, в бурлящую под ногами воду.

Кап, кап... Она капля за каплей стекала вниз, а Джонни, почти без сил прижавшись к стене, молил Бога о том, чтобы никому не пришло в голову приподнять люк и заглянуть сюда, иначе ему конец. Интересно, сколько ему еще придется ждать, прежде чем можно будет решиться выбраться наверх, мелькнуло у него в голове. Кап, кап, кап... Темно-багровые капли одна за другой падали вниз, растворяясь в бурой затхлой воде, и стремительный поток уносил их дальше, по сточной трубе туда, где текла небольшая подземная река.

Огромная крыса, укрывшаяся возле канализационной трубы, выронила из лапок кусок апельсиновой корки, которую только что грызла, и насторожилась. Блеснули коричневые бусинки глаз. Она смотрела туда, где вдалеке виднелась решетка водостока. Ноздри ее дрогнули — их коснулся запах свежей крови. Лязгнув зубами, крошечный хищник, не раздумывая, бросился в воду и поплыл туда, где ждала его добыча.

Глава 14

Как бы ей хотелось заглянуть в самое нутро Гарлема!

Она старалась забыть о неоновых вспышках, заливавших разноцветными сполохами ночное небо. Поднялась вверх по Бил, иначе говоря, Сто тридцать третьей улице, соединявшей Седьмую авеню и Ленокс, той самой улице, которую еще в двадцатых годах окрестили Трущобной, самой шумной достопримечательности этого города — недаром о ней всегда говорили, что это-то и есть сердце Гарлема, улице, полной кричащего, безвкусного веселья, словно специально созданной для толстосумов с пухлыми бумажниками и тех, кому вдруг наконец улыбнулось счастье. Правда, с тех пор прошло уже немало лет, и большинство злачных местечек уже исчезло: «Гнездышко», «Мехико», «У Джерри». Она заглянула в кабак Дики Уэллса, но Джонни там не было.

И тогда она принялась обходить подряд все бары: большие и маленькие, те, в которых играло всего несколько музыкантов, и те, в которых стояли музыкальные автоматы, кабаки со стриптизом и обычные бары. Она не слышала ни музыки, ни смеха, ни звона бокалов. Она видела только лица. В Гарлеме, насколько ей было известно, жило около миллиона чернокожих, и Джонни был одним из них, поэтому сейчас она не видела ничего, кроме этих лиц, и смотрела только на них. Именно ее жадный, ищущий взгляд, которым она обегала зал, и наспех наброшенное незастегнутое пальто, позволявшее видеть все линии стройного тела, туго обтянутого шелковым неглиже, стали причиной того, что повсюду ее принимали за профессионалку, рыщущую в поисках поживы. Непристойные предложения сыпались на нее одно за другим, стоило ей только переступить порог. Она старалась не обращать внимания. Но в одной из забегаловок на Седьмой авеню какой-то подвыпивший мужчина рывком усадил ее к себе на колени и быстрым движением запустил руку под подол. Обнаружив шелковую комбинацию и почти несуществующий лифчик, он страшно удивился — ничуть не меньше, чем когда мгновением позже она влепила ему оплеуху.

Он так и не понял, что причиной всему была музыка. Музыка, живо напоминавшая о том, как поют на верфях Нового Орлеана в лунные ночи. Музыка... жалобный полустон-полуплач раба на хлопковых плантациях, рыдания одинокой души, жалоба беглого раба из южных штатов. Это мог быть блюз, печальный и нежный, или наполненный сдержанной страстью негритянский джаз, когда чернокожий музыкант в полной тишине вставал, устремляя вверх трубу, и она рыдала и пела в его руках. Но была важна не сама музыка, а то, что было за ней, за ее вздохами и рыданиями, и это нечто она искала исступленно, забыв обо всем, как иной нищий шарит под ковром в поисках закатившейся монетки.

Обойдя все бары и кабаки, которые она знала, и даже те, в которых раньше никогда не была и о существовании которых и не подозревала, она принялась за ночные кафе, подозрительные забегаловки, открытые двадцать четыре часа в сутки, и аптеки, где можно было при желании перекусить на скорую руку. Присаживаясь на минутку, она жадно прислушивалась к чужим разговорам, отвечала на вопросы, но делала это не задумываясь, даже не замечая, что говорит, потому что искала и не могла найти.

— Этот мудак, ха, ему конец, будь я проклят! Сунул, понимаешь, мне бумажку, а потом говорит: «Слышь, приятель, дай-ка мне пожрать, я страсть как проголодался!» Ну, я и велел ему выметаться, не то, говорю, порежу от уха до уха! Ей-богу, так и сказал. Ну, этот чувак и исчез!

Она смотрела, но, казалось, не слышала ни единого слова.

— Интересно, за кого ты меня принимаешь, Джейз?

— За хорошенькую куколку, вот и все. Милую, славную девушку, которую я бы с радостью пригласил домой и познакомил с мамой. Хоть сейчас, честное слово!

— Господи, Джейз, да нет у тебя никакой матери! А то ты этого не знаешь?!

Она жадно втянула запах кофе, остановив на мгновение взгляд на своем отражении в блестящих полированных боках металлического кофейника, и невольно засмотрелась на горячую коричневую струйку, с мелодичным журчанием текущую из горлышка в чашку.

— Говорю тебе, Джо, этот номер — верняк! Мое счастливое число!

— Такого не бывает. Сказал тоже — счастливый номер!

— А вот и врешь, бывает. Это номер моей страховки и еще номер квартиры, где живет моя девчонка. Видишь, какое совпадение? А теперь попробуй сказать, что это ничего не значит!

— Чушь собачья! По мне, так наверняка бывают только две вещи: смерть и налоги!

Она замерзла. Конечно, следовало бы одеться потеплее. И все же она, как заведенная, ходила из бара в бар, заглядывала в переполненные залы, вглядывалась в лица, потом уходила, и так без конца, помня только одно: где-то здесь, в Гарлеме, прятался Джонни. А раз так, ей непременно нужно его найти.

— Послушай, да ведь ты не слышал ни единого слова из того, что он сказал!

— Вздор! Я слышал все до единого слова!

— Так ведь он вовсе не говорил, что мы все, дескать, должны стать коммунистами! Ты вообще слышал, чтобы он хоть раз сказал «коммунизм»?

— Ну да, что он — с ума сошел?!

— Во-во! Просто он говорил, что мы, дескать, зря всю дорогу плюем на русских. Вот что он сказал, понял? А вовсе не то, что нам у них надо еще поучиться и что Россия — наше спасение!

— Ага, и ты еще говоришь, что он не имел в виду коммунизм?! Слушай, приятель, да ты, сдается, полный осел! Не отличишь, где голова, а где собственная задница, когда речь заходит о политике!

— Можно подумать, ты отличишь! Да я этих болтунов слушал побольше твоего!

— Слушать-то слушал, да что толку? Все равно ни черта не понял! Я, приятель, ихнего брата коммуниста за сто шагов чую! Ух, только носом поведу — вон он, подлец! Да если хочешь знать, у этих красных ублюдков даже на мисках штамп стоит — «Сделано в СССР»!

— Ой-ой, какой умный! А ты видел? Ну, скажи — видел? Так чего вешаешь лапшу на уши?

Разговоры, бесконечные, бессмысленные разговоры, которые могут длиться до утра... они сливались в какое-то навязчивое бормотание, в едва различимый для уха фон.

— Ни один черт не побьет Луиса, если хотите знать!

— Шутишь! А как насчет Уолкотта?

— Он мертвец. Луис сожрет его с потрохами, даже если он будет из штанов выпрыгивать, так-то!

— Чушь собачья! Твой Луис просто куча дерьма! Уолкотт имел его, и не раз. И сейчас запросто размажет его по стенке!

— Врешь! Просто тогда он был не в лучшей форме, вот и все! А когда он на высоте, так ему лучше под руку не попадаться! Никому, и твоему поганому Уолкотту тоже!

Потом вдруг наступила тишина, и она с удивлением поняла, что не слышит больше разговоров. Оказалось, она стоит на улице. Во всем огромном Гарлеме не оставалось ни единого уголка, куда бы она не заглянула... только улицы. И она принялась рыскать по городу. Было уже так поздно, что большинство окон домов были темны. Только уличные фонари кидали на тротуары слабый желтоватый свет. Вокруг стояла такая тишина, что слышно было только торопливое постукивание ее каблучков да один раз взвизгнули покрышки и чей-то хриплый голос завопил на нее, когда она, почти ничего не видя перед собой, вдруг решила перебежать улицу.

— Эй, придурок, куда прешь? — донеслось ей вслед, но она даже не обернулась.

Теперь она наблюдала... внимательно, очень осторожно она следила за идущими по улице людьми, вглядывалась в походку, в разворот плеч, в наклон головы, рассматривала их одежду. Она делала все это потому, что знала Джонни, как любой из нас знает самого себя, потому, что могла узнать его издалека, в любой одежде по одному-единственному жесту или только ему свойственной манере вскидывать голову.

Перед ней в толпе мелькали десятки лиц, изнуренных, с запавшими глазами и ввалившимися щеками, лиц, похожих на черепа, туго обтянутые кожей. Теперь ей достаточно было беглого взгляда, чтобы распознать их — испуганные, расширившиеся от страха глаза с загнанным, затравленным выражением, похожие на глаза дикого животного, пересохшие, растрескавшиеся губы, на которых блуждала слабая улыбка, выражение бескрайнего изумления на усталых лицах. Она вглядывалась в них, и в каждом лице видела одно и то же — мгновенное избавление от тягот жизни, тот призрачный «кайф», когда человек, как птица, вдруг воспарил ввысь, оставив Гарлем далеко внизу, а ниточка, соединяющая его с настоящим, становится все тоньше... но что за беда? Ведь всегда наготове другая игла, полная одурманивающего зелья! А нет иглы — тогда порошок, волшебный белый порошок, который втягиваешь трепещущими ноздрями, положив на ноготь пальца, и дрожишь от жгучего нетерпения, а мозг твой, кажется, уже готов разлететься на куски. Но она видела и других, Людей с большой буквы. Людей, которые одни могли утолить этот голод. Она узнавала их с первого взгляда, потому что их нельзя было не узнать. Если ты живешь в Гарлеме, то должен уметь узнать их в любой толпе — ведь именно они держат в своих руках золотой ключик, способный отомкнуть дверь в магическое царство призрачной мечты.

А еще были те, кто давно уже опустился на самое дно, те, валявшиеся в сточных канавах или привыкшие ночевать в подъездах брошенных домов. Те, которые не были наркоманами. У них было свое собственное средство уйти от жизни, свой собственный наркотик — они торопливо вливали его в пересохшую глотку, и пустой желудок загорался огнем, так что казалось, сейчас вспыхнут все их внутренности, а потом пламя охватывало мозг, разъедая его подобно ржавчине. Да, она видела и их и останавливалась над каждым таким несчастным, жадно вглядываясь в скорченные фигуры, отчаянно надеясь, что это Джонни, и все же уповая на то, что не узнает его ни в одном из этих жалких подобий человеческих существ. Час за часом она бродила по улицам, а ночь становилась все темнее, и в душе ее зашевелился страх. Порой она слышала за собой торопливые мужские шаги, чья-то жесткая рука грубо хватала ее за плечо, а над ухом раздавался хриплый шепот: «Привет, бэби, за сколько идешь?» — и каждый раз, отдирая от себя эти жадные лапы и спасаясь бегством в какой-нибудь подворотне, она с обидой думала про себя: Господи, неужели же я так похожа на уличную шлюху?!

Но только шлюха отважится выйти на улицу в этот час, отвечала она себе. Шлюха... или же женщина, когда она ищет своего мужчину. Больше ни у кого не хватит на это духу.

Она знала, что он в общем-то всегда был равнодушен к религии, и все же решилась заглянуть в церковь. Она обошла их все, одну за другой, благословляя двери, всегда открытые для каждого. Может, и Джонни, увидев эти распахнутые двери, рискнул укрыться здесь, с надеждой думала она. Собор Святого Филиппа на Западной Сто тридцать четвертой, баптистская церковь на Сто двадцать восьмой, еще одна, на Сто тридцать восьмой... одну за другой, все, которые она знала, все, которые могла вспомнить, большие и маленькие, но Джонни не было и там.

Она отправилась на Сто тридцать пятую, прошла ее всю, из конца в конец, потом свернула к театру Лафайета, покрутилась на площади, где еще сверкали огнями кинотеатры и шел последний сеанс, немного подождала, пока в залах не зажегся свет и через распахнувшиеся двери на тротуар выплеснулась толпа. Джонни не было. Она нерешительно обошла кругом гарлемскую больницу, потом робко заглянула внутрь, даже спросила, не поступал ли к ним пациент по имени Джонни Лейн. Но нет, у них не было никого с таким именем.

Теперь она уже не знала, куда ей идти. Оставался один парк Маунт-Моррис, и она наконец решилась, но не успела сделать и нескольких шагов, как услышала за спиной чьи-то крадущиеся шаги. Вздрогнув от ужаса, она кинулась бежать, и тем не менее рискнула заглянуть и в другие парки — Морнингсайд и Сент-Николас, но Джонни не было и там.

К этому часу улицы уже опустели, и она испуганно вздрагивала всякий раз, когда слышала частый перестук своих каблучков. Она и не думала сдаваться, но, сколько ни ломала голову, так и не могла придумать, где его искать. Может, он решил на время исчезнуть из Гарлема? Перебрался в верхнюю часть города или в ту часть Гарлема, где ютились латиноамериканцы? А вдруг Джонни вообще уехал из города? Или, не дай Бог, лежит где-нибудь в одном из темных, продуваемых ветром подъездов, истекая кровью?! Где он может быть? Где?!

Наконец она решилась — потоптавшись на месте, тряхнула головой и зашагала в сторону Сто двадцать шестой улицы — туда, где было королевство Папаши Дивайна. Один из архангелов по имени Божественный Мир сообщил ей, что не видел в их районе ни единого человека, хоть отдаленно напоминающего Джонни Лейна. Она снова отправилась на поиски. Рыская взад-вперед, она наконец оказалась на границе Верхнего Гарлема, в районе, где ютились многочисленные склады. Бросив взгляд в сторону темного силуэта Триборо, она поежилась и торопливо побежала дальше.

Теперь она шагала на восток, скорее всего, потому, что просто не знала, куда идти. Она спустилась вниз по Сто двадцать шестой улице и побрела вперед, каблучки ее уныло постукивали по тротуару. Дитя Гарлема, она машинально старалась держаться посреди улицы, там, где было относительно светло, по привычке избегая темных подворотен.

Теперь она уже почти отчаялась найти его.

Вот это и есть моя жизнь, устало подумал он.

Зловонная клоака, грязь и смрад, и город над ней, придавивший меня своей пятой, будто жалкого червяка, — вот она, моя жизнь. И раненая рука, из которой сочится кровь, — это тоже часть ее, часть моей жизни, потому что всю свою жизнь я истекаю кровью.

Вонь, забившую тебе легкие, которой ты дышишь с детства, постепенно перестаешь замечать. Ты привыкаешь к ней, и она становится частью твоей жизни. Когда с рождения знаешь только грязь и смрад, кажется, что только так и должно быть. Ты стараешься не замечать ее, но от вони никуда не скрыться, и постепенно ты свыкаешься с ней, и это становится неотъемлемой частью твоей жизни, так что наконец ты ловишь себя на том, что, может быть, вонь — это не так уж страшно, в конце концов, и начинаешь думать, что и весь остальной мир живет так же, увязая по уши в грязи и задыхаясь от царящего вокруг удушающего смрада.

И только крохотная часть твоей души подсказывает, что это не так, что где-то существует другая, лучшая жизнь, но кто и когда верил правде?! Сердце твердит тебе, что грязь и вонь — это неестественно! Так просто не должно быть! Порой ты прислушиваешься к голосу твоей души, твоего сердца, но чаще всего просто стараешься заглушить его, потому что единственная возможность выжить здесь — это настолько свыкнуться с грязью и зловонием, что просто не замечать его.

Но это трудно.

Зловоние заполняет твои ноздри задолго до того, как ты поутру откроешь глаза. Промоешь нос водой из крана — и оно вроде бы исчезнет. Но погоди радоваться, это ненадолго! Оно вернется очень быстро и станет еще сильнее, чем прежде, так что от этой вони ты не избавишься, даже если станешь полоскать нос весь день. Этот смрад всегда с тобой. Он — часть твоей жизни, часть тебя. Вся твоя жизнь — это заполненная зловонием клоака, вот поэтому-то, попав в сточную канаву, ты уже попросту не замечаешь этой вони. Ты свыкся с ней. Она стала частью тебя. И теперь эта клоака тоже стала частью твоей жизни.

А где-то там вверху, над тобой, — город, огромный город, придавивший тебя своей тяжестью. Но и это нисколько не странно, потому что и с этим ты уже давно свыкся. Ты слышишь, как он тяжело ворочается над твоей головой, точно исполинский зверь в берлоге. Ты чувствуешь, как его тяжесть давит на тебя. Она всюду — в мостовых и тротуарах улиц и площадей, в громадах, покрытых сажей и копотью домов. Ты чувствуешь ее, когда погожим летним днем вылезаешь из своей дыры подышать воздухом, а вокруг только выхлопной дым, от которого першит в горле, да синевато-серый тяжелый смог, в котором тонут крыши домов. Тяжкий гнет города чувствуется во всем: он давит на стены Гарлема с такой чудовищной силой, что хочется кричать, звать на помощь... Бога, черта, дьявола — кого угодно, лишь бы выбраться отсюда... все равно куда, в любое месте, только бы не дышать этим смрадом, не задыхаться от кошмарной тяжести этого Молоха на своих плечах!

И в конце концов ты привыкаешь... ты уже способен нести этот крест.

Конечно, вначале это нелегко, но ты учишься. И первое, что крепко-накрепко вбивают тебе в голову, — это треск. Треск двери, которую захлопнули у тебя перед самым носом. О, ты хорошо знаешь этот звук! Сколько их, этих дверей, которые со стуком закрываются перед тобой, — десятки, сотни? И вот тогда тяжесть, давящая тебе на плечи, становится невыносимой. И тебе порой приходится проделывать чудеса ловкости... проста для того, чтобы выжить.

Да, можно уйти в страну грез, выкурив косячок, скрыться за пеленой синеватого дыма, но это не поможет. Уйти от реальности трудно, почти невозможно, разве что ненадолго. Дым развеется, и вот ты опять здесь, в Гарлеме. Ах, эти хрупкие грезы... хрупкие и недолговечные, как дым твоей сигареты. Их можно купить, но ты ведь не можешь вечно жить в стране грез, если, конечно, вообще собираешься жить. А грезы... это всего лишь еще один путь, ведущий к смерти.

А если тяжесть стала совсем уж невыносимой, можешь включить газ и сунуть голову в плиту. И тогда удушливая вонь газа заполнит комнату, вытеснив привычный смрад, а какой-нибудь несчастный, ненароком войдя в комнату, вдруг чиркнет спичкой и разделит с тобой твою судьбу. Но что тебе за дело, если и так, раз крест этот наконец перестанет давить тебе на плечи?! Ты ведь так устал, так смертельно устал жить!

И все же ты не можешь позволить себе сделать этот последний шаг, если, конечно, считаешь себя мужчиной. В этом смраде и грязи, под этой тяжестью и среди всех унижений, выпавших на твою долю, ты по-прежнему мужчина. Вот ведь что самое смешное, верно? Ты ощущаешь себя человеком, мужчиной, только когда у тебя отнимут все остальное. Только когда у тебя уже не останется ничего, только тогда, черт возьми, ты понимаешь, что ты — человек! И в то же время ты перестаешь им быть! Нелогично? Да! Парадоксально? Еще как! И тем не менее это правда. Содрав с человека, с мужчины одежду, оставив его нагишом, ты крадешь его достоинство, мужское достоинство. Ты втаптываешь его в грязь.

Вот и его, Джонни, втоптали в грязь, смешали с землей, с пылью под ногами. Но и тут он отыскал лазейку, чтобы укрыться. Если бы он смог держаться за эти чертовы скобы одной рукой, если бы у него хватило бы сил висеть, пока дела не обернулись к лучшему, если бы они только обернулись к лучшему... Если бы рука не кровоточила, если бы его перестали преследовать, если бы он мог выбраться отсюда и снова быть просто Джонни Лейном, а не жалким ничтожеством в бесконечной цепи таких, как он, не каким-то безликим существом среди таких же бедолаг, а человеком... все могло бы быть по-другому. Ему бы не пришлось прятаться на реке. Не сидел бы он между мусорными баками и радужными пятнами разлитого бензина. Если бы у него только хватило сил продержаться, даже при том, что рана снова начала кровоточить, то когда-нибудь, пусть не сейчас, пусть в каком-то далеком будущем, он бы снова смог обрести прежнее достоинство человека и мужчины. Он смог бы стать не просто человеческим существом, униженным и гонимым, а человеком.

Может быть... может быть.

Он слышал, как далеко внизу, под ногами, плещется вода, а вверху, над головой, ворочается и дышит огромный город, как шуршат по асфальту колеса проносящихся над ним машин. Город, должно быть, уже спит. Спят и тысячи безликих существ, которыми полон Гарлем. Они отдыхают, счастливые уж тем, что хотя бы во сне избавлены от гнета этой тяжести. В темноте ему не виден был цвет воды, с тихим шорохом плескавшейся далеко внизу. Он только слышал ее неумолчный шепот и старался представить, какая она — чистая, прохладная, сладкая на вкус. Впрочем, он отлично знал, какая она на самом деле — мерзкая, зловонная жижа.

И когда в темноте его ушей коснулся какой-то незнакомый звук, он сначала принял его за журчание воды.

Прижавшись к скобам на стене, Джонни прислушался. Нет, это не вода, подумал он. Ему вдруг показалось, что он слышит неясный скрежет, как будто кто-то пытается приоткрыть решетку водостока у него над головой. Он затаил дыхание и только тогда понял, что звук доносится снизу. Вцепившись в стену немеющими пальцами, он ждал. Может, он сам нечаянно царапнул стену ногой? Сердце его бешено заколотилось. Звук повторился, потом еще раз и еще, а Джонни все силился понять, что же это.

Ему послышалось, что кто-то царапается, но само по себе это еще ничего не значило. В конце концов, могло быть что угодно, ведь он был в канализационной трубе. Оставалось только гадать, что могло бы издавать такой звук. Осколок стекла, застрявший в водостоке, предположил Джонни, или что-то вроде этого. Но в то же мгновение до него донесся слабый скрежещущий звук, похожий на царапанье крохотных лапок... нет, коготков по камню, и он обмер. Это было похоже на...

Он услышал пронзительный писк.

Джонни заставил себя посмотреть вниз, но ничего не увидел. Там царила темнота. Только опять этот странный скрежещущий звук, и вслед за ним — писк или, вернее, визг. Не тот, который раздается, когда проведешь ножом по поверхности стены, нет. Этот звук могло издать только живое существо. Было в нем что-то до ужаса знакомое. Так могла пищать только...

И вдруг он увидел в темноте два горящих глаза. Две крохотные рубиновые точки, сверкающие в кромешной тьме. У Джонни перехватило дух. Он понял, что смотрит прямо в глаза огромной крысе.

Страх захлестнул его с такой силой, что он чуть было не скатился вниз. Ледяные пальцы ужаса сдавили сердце. Его замутило. Холодный пот струйками побежал по спине. Он снова вспомнил тот день, когда мальчишкой сунул руку в банку и натолкнулся на мышь. Джонни даже почувствовал острую боль в пальце, куда она вцепилась зубами. Ему так и не удалось выкинуть из памяти тот кошмар, что он пережил в тот день. И сейчас, представив, что таится там в глубине, под самыми его ногами, он почувствовал, как его колотит от ужаса.

Крыса вдруг, сделав огромный прыжок, вскочила ему на ногу, и у Джонни вырвался истошный вопль. Он заорал как сумасшедший, и крик его гулко отозвался эхом в глубине каменного колодца, сотрясая покрытые липкой слизью стены и чуть не разорвав ему барабанные перепонки. Потом поток воды унес его прочь, и Джонни долго еще слышал удаляющиеся раскаты собственного голоса, похожие на ночные завывания банши где-нибудь в темноте на болотах.

Он услышал, как дыхание со свистом вырвалось у него из груди. Сердце колотилось как бешеное, грозя разорвать ему грудь. Кровь с такой силой бросилась в голову, что ему вдруг показалось — еще мгновение, и череп не выдержит и треснет.

— Прочь! — завопил он, отчаянно дергая ногой, но крыса держалась крепко. Джонни лягнул ее раз, другой, в то же время стараясь вскарабкаться повыше, и едва не сорвался. — Прочь! — кричал он, пока эхо, тысячекратно усилив его вопль, не швырнуло его назад, наполнив гулом и грохотом темноту вокруг него. — Прочь, тварь негодная! Убирайся, говорю тебе!

Он беспомощно уставился вниз, но ничего не увидел, кроме крохотных рубиновых бусинок глаз, сверкавших в темноте.

Самой крысы он не видел. Ее серая шкурка сливалась с темнотой, и от этого Джонни было особенно жутко.

И в эту минуту крыса принялась карабкаться наверх по его ноге, вцепляясь крохотными коготками в узловатый твид брюк. Ужасающий вопль вырвался из груди Джонни. Мутная волна страха захлестнула его с головой, и он чуть было не лишился чувств. Забыв обо всем, он отчаянно завопил и кричал до тех пор, пока в горле не пересохло. Цепляясь за скобы здоровой рукой, Джонни полез вверх. Вдруг его голова с силой ударилась о люк колодца, и он, упершись согнутыми плечами в металлическую решетку, напряг все свои силы, чтобы сдвинуть ее в сторону. Но она не поддавалась. Джонни взмок от напряжения. Резко выдохнув, он толкнул ее еще раз, но проклятая решетка даже не шелохнулась. Джонни чувствовал, как крыса, цепляясь за его брюки, упорно карабкается вверх. Ее когти царапнули ему кожу, и он чуть было не умер от ужаса. Теперь он слышал даже ее дыхание и догадался, что проклятая тварь, учуяв в темноте запах свежей крови, упорно подбирается к раненой руке.

— Нет, — беззвучно прошептал он, едва шевеля губами. — Нет! Боже, только не это! Прошу тебя, нет! Не-е-ет!!!

Собрав все свои силы, он всем телом налег на тяжелый люк. Перед глазами завертелись багровые круги. Джонни казалось — еще мгновение, и его мышцы лопнут, как канаты, от чудовищного напряжения. Он почувствовал на губах солоноватый привкус крови. Крыса со звериным упорством карабкалась вверх. Джонни открыл было рот, чтобы закричать, но вопль замер у него на губах. Он снова уперся плечами в люк водостока, толкая его вверх, и на этот раз металлическая решетка вдруг подалась. Она сдвинулась всего лишь на несколько сантиметров, но Джонни чуть было не заплакал от облегчения и радости, когда струйка жидкой грязи брызнула ему на шею.

Он налег на нее всем телом, одновременно задергав ногой, чтобы сбросить проклятую тварь, но не тут-то было. Почуяв запах свежей, горячей крови, крыса совсем обезумела. Сделав отчаянный прыжок, она, как бульдог, вцепилась в раненую руку Джонни, повиснув на ней всей своей тяжестью, потом сорвалась и снова уцепилась за брючину. Он бешено задергался, извиваясь всем телом, поднес было раненую руку к губам, чтобы слизнуть кровь, и тут же, вспомнив о крысе, брезгливо отдернул руку, точно обжегшись. Судорогой ужаса ему сдавило горло так, что он едва мог дышать. Крик замер у него в горле, легкие чуть было не лопались, как кузнечные мехи. На губах пузырилась пена. Он беззвучно выдавил:

— Нет! Умоляю, только не это... о Боже! — сам не слыша и не понимая, что говорит и кого молит о помощи. Он чувствовал тяжесть крысиного тела, повисшего у него на ноге, и помнил, как еще мгновение назад ее острые зубы рвали ему руку. Завыв, как раненое животное, Джонни уперся согнутыми плечами в люк и что было сил толкнул его. На шее веревками вздулись вены. Джонни казалось, он слышит, как от нечеловеческого напряжения хрустят его кости.

Упершись согнутой спиной и плечами в тяжелый люк, Джонни напрягал последние силы, понимая, что от этого усилия, может быть, зависит его жизнь.

Люк тяжело пополз в сторону. Сначала медленно, потом все быстрее, и Джонни сначала даже не понял, что свободен. Только когда непривычно яркий свет уличного фонаря полоснул его по глазам, выхватив из темноты его ногу с повисшей на ней крысой, он понял, что победил.

Взгляд Джонни упал на крысу. Она показалась ему чудовищно огромной — не меньше девяти дюймов, не считая хвоста; мускулистое тело покрыто грязной, свалявшейся шерстью. При одном только взгляде на эту тварь его чуть было не вырвало. Металлический люк с грохотом откатился в сторону, и Джонни, забыв о Багзе и его шайке, забыв обо всем на свете, высунул наружу голову. Сейчас он хотел только одного — избавиться от крысы, и поскорее.

Но мерзкое животное не желало сдаваться. Глубоко погрузив зубы в набухший кровью бинт, оно повисло у него на руке. Джонни качнуло в сторону, и крыса качнулась вместе с ним, точно огромный маятник. Но теперь, слава Богу, ему не нужно было держаться за скобу, каждую минуту рискуя сорваться и полететь вниз. При мысли о том, что ему предстоит, внутри у него все сжалось. Зажмурившись, Джонни поднял кулак и ударил крысу по голове. Потом еще раз. И еще. Стиснув зубы, он бил и бил, каждый раз чувствуя ее мускулистое, бешено извивающееся тело, но крыса явно не собиралась разжать зубы. Наоборот, казалось, она обезумела, почувствовав во рту свежую человеческую кровь. Ее зубы судорожно сжимались, терзая его плоть, с каждой минутой все глубже вгрызаясь в содрогающееся тело.

Вскочив на ноги, Джонни кинулся на другую сторону улицы, остановившись возле большого мрачного здания. Зажмурившись, он размахнулся и с силой ударил рукой о стену. Его чуть было не вырвало, когда тело крысы с глухим звуком шмякнулось о камень. Но она держалась мертвой хваткой. Потеряв голову от ужаса и отвращения, Джонни колотил рукой как сумасшедший, не обращая внимания на боль, эхом отдававшуюся в голове каждый раз, когда удар приходился на свежую рану.

Наконец крыса разжала зубы и с тяжелым стуком упала на тротуар. Джонни тяжело дышал, не в силах отвести от нее глаз. Она так и осталась лежать у его ног — грязный, окровавленный комок шерсти с длинным голым хвостом. И вдруг он заплакал. Слезы ручьем потекли у него по лицу. Джонни плакал так, как не плакал никогда в жизни. Рыдания поднимались где-то в глубине его тела, тяжело сотрясая его крупной дрожью. И тогда он побежал.

Он бежал на запад, думая только о том, чтобы поскорее вернуться в Гарлем. Назад, туда, где валялась убитая крыса, он не оглядывался. Джонни бежал как слепой, ничего не видя перед собой. Слезы застилали ему глаза. Он бежал, а в голове неотвязно крутилась мысль: почему? О Господи, ну почему мне всю жизнь приходится убегать?!

Вдруг он остановился. Ноги у него подкосились, и Джонни тяжело рухнул на тротуар. Ему показалось, что он стремительно летит куда-то вниз, и в то же мгновение темнота сомкнулась над ним.

Глава 15

Она нашла его в четвертом часу утра и принесла тяжелое тело Джонни домой, к Молли. В квартире царил страшный холод. Молли зябко куталась в халат, поэтому Синди решила не снимать пальто. Линолеум казался серым от глубоко въевшейся в него грязи, но вовсе не потому, что Молли не убиралась. Просто пыль и грязь за много лет настолько глубоко въелись в истертый десятками ног линолеум, что отскрести его уже не было никакой возможности. Стены и потолок кухни покрывал накопившийся за много лет слой сажи. Стекла были чистыми, но краска на подоконниках от старости облупилась и крошилась под пальцами.

Отвратительный смрад мочи, наполнявший подъезд, просачивался и внутрь квартиры. От кухонной плиты пахло стряпней и немного газом. На стене кухни висел большой цветной календарь, на котором четыре мартышки весело резались в карты. Остальные стены казались пустыми и голыми.

Посреди кухни стоял стол и несколько стульев, но крышка стола была вся в старых порезах от ножа, а ножки стульев покривились от времени, будто скрюченные ревматизмом пальцы. Возле раковины стоял радиоприемник. Тут же стояло и корыто. Его, очевидно, использовали и для мытья — в тех редких случаях, когда в доме была горячая вода.

Они с трудом втащили Джимми в ту комнату, где стояла кровать, и вызвали доктора. Через десять минут он постучал в дверь — высокий, худощавый негр, живший на Голден-Эйдж. Он еще на пороге подозрительно втянул носом застоявшийся воздух, покачал головой и направился к Джимми.

Обе женщины остались ждать в кухне.

Он провел в комнате не менее четверти часа. Выйдя оттуда, доктор плотно прикрыл за собой дверь в спальню и сел к столу выписать рецепт.

— Как он? — взволнованно спросила Синди.

— С рукой совсем плохо. — Доктор покачал головой. — Сделал ему укол пенициллина, обработал, но... боюсь, что этого недостаточно.

— Что это значит?

— Ну что ж, жаль, конечно, но боюсь, без ампутации не обойтись.

— Отрезать?! Но как ему потом жить, да еще без правой руки?! Что ему делать, доктор?! Неужто вы и вправду считаете...

— Не стоит заранее отчаиваться. Надо посмотреть, как пойдет дело. Сейчас еще рано говорить... — Доктор замялся. — Ладонь у него тоже сильно изранена. И такие же раны по всей длине руки. Очень похоже на укус. Может, собака... — Он сокрушенно покачал головой.

— Но... с ним все будет хорошо?

— То есть, хотите сказать, выживет ли он? Да, конечно, жить он будет. Парень потерял много крови, изголодался, да и перенести ему, судя по всему, пришлось немало. Последствия шока, знаете ли... но он выживет. Боюсь, ночью его будут мучить кошмары. У него лихорадка — без конца бормочет что-то о люке, каких-то крысах да еще о катере. Кажется, в последнее время ему приходилось несладко.

Кивнув, Синди до боли закусила губу.

— Я дал ему кое-что, чтобы он спокойнее спал ночью. А с этим рецептом утром сходите в аптеку — и давайте ему по две таблетки, если он будет плохо спать. А я забегу после обеда, посмотрю, как он.

— Понятно, — упавшим голосом пробормотала Синди.

— Самое главное — покой. Пусть как можно больше отдыхает.

— А рука?..

— Если положение будет безвыходное и ее придется отнять, поместим его в больницу. Послушайте, вам не следует... то есть я хотел сказать... черт побери, да ведь на свете сколько угодно людей без рук, без ног или даже хуже, и все они живы, здоровы и счастливы. В конце концов, это еще не конец...

— Чернокожих? — очень тихо спросила Молли.

Доктор не опустил глаз.

— Чернокожих, — кивнул он. Завернув колпачок ручки, он сунул ее в карман и поднялся.

— Сколько мы вам должны, доктор? — спросила Синди.

— Можете заплатить потом, — ответил доктор. — Думаю, вам обеим не мешало бы поспать. Если в рану попала инфекция... Что ж, посмотрим.

Накинув пальто, он попрощался и вышел.

* * *

Было двадцать минут шестого, когда он открыл глаза. Вскинувшись, Джонни рывком сел в постели, стиснул кулаки и вскрикнул, лихорадочно озираясь по сторонам. Синди и Молли тут же бросились к нему. Он смотрел на них не узнавая. В глазах его стояла пелена. Потом, тяжело дыша, он откинулся на подушки.

— Бежать? Почему бежать? — забормотал он. — Почему?! Почему?!

Синди решила, что он все еще бредит. Стараясь успокоить его, она нежно положила руку ему на лоб.

— Полиция нашла убийцу Луиса, Джонни. Все хорошо, милый. Все будет хорошо.

И только самому Джонни было известно, что это не так. И вряд ли когда-нибудь так будет.

Примечания

1

«Белоснежка» — патрульная полицейская машина.

2

Быки — презрительное прозвище полицейских.

3

Игра слов: палка (англ. stick), сигарета с марихуаной (slick of marijuana), тюбик губной помады (lipstick), спичка (matchstick).

4

Игра слов: йэху (англ. Yahoo) — скотоподобное существо из романа Д. Свифта «Путешествие Гулливера», в просторечии свинья, скотина, когда речь идет о человеке; шлюха (y'whore).

5

Индейское лето — то же самое, что в России бабье лето.

6

Игра слов: бей (англ. bay) — залив, ловушка, безвыходное положение; at bay — загонять в угол.

7

Багз — ненормальный, псих (англ.).


home | my bookshelf | | Беглец |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу