Book: Поэмы Оссиана



Поэмы Оссиана

Джеймс Макферсон

Поэмы Оссиана

ТОМ ПЕРВЫЙ

РАССУЖДЕНИЕ О ДРЕВНОСТИ И ДРУГИХ ОСОБЕННОСТЯХ ПОЭМ ОССИАНА, СЫНА ФИНГАЛА

Попытки проникнуть в древнейшую историю народов приносят человечеству скорее удовольствие, нежели действительную пользу. Изобретальным умам удается, правда, привести в систему правдоподобные догадки и немногие известные факты, но когда речь идет о событиях весьма удаленных во времени, изложение их неизбежно становится туманным и неопределенным. Младенческому состоянию государств и королевств равно чужды и великие события, и средства поведать о них потомству. Науки и искусства, которые одни лишь способны сохранять достоверные факты, являются плодами благоустроенного общества, только тогда начинают историки писать и предавать гласности достопамятные события. А деяния предшествующих веков остаются погребенными во мраке безвестности или же превозносятся недостоверными преданиями. Вот почему мы обнаруживаем столько чудесного в известиях о происхождении любого народа; потомки же всегда готовы верить самым баснословным россказням, лишь бы они делали честь их предкам, особенно отличались этой слабостью греки и римляне. Они принимали на веру самые нелепые басни, касающиеся глубокой древности их народов. Однако уже довольно рано у них появились хорошие историки, которые представили потомству в полном блеске их великие свершения, только благодаря им стяжали греки и римляне ту непревзойденную славу, какой пользуются и поныне, тогда как великие свершения других фонов либо искажены баснями, либо затерялись в безвестности. Разительный пример такого рода являют кельты. Хотя некогда они владели Европой от устья реки Обь в России[1] до мыса Финистерре, западной конечности Галиции в Испании, история почти не упоминает о них. Свою славу они вверили песням бардов и преданиям, которые из-за превратности судеб давно уже утрачены. Единственный памятник, ими оставленный, это их древний язык. Следы его, обнаруживаемые в местах, весьма удаленных друг от друга, свидетельствуют лишь о том, сколь широко простирались их владения в древности, но проливают очень мало света на их историю.

Из всех кельтских народов тот, что владел древней Галлией, наиболее известен, причем не потому, по-видимому, что был достойнее других, а из-за своих войн с народом, имевшим историков, которые и передали славу своего противника, равно как и собственного народа, потомству. Лучшие авторы[2] свидетельствуют, что Британия была первой землей, заселенной галльскими кельтами. Ее расположение относительно Галлии делает такое утверждение вполне правдоподобным, но окончательно оно подтверждается общностью языка и нравов, распространенных среди жителей обеих стран во времена Юлия Цезаря.[3]

Первоначально галльские колонисты занимали часть Британии, расположенную напротив их страны, и, распространяясь на север по мере того, как множилось их число, они под конец заселили весь остров. Некоторые искатели приключений из тех частей Британии, что находятся в пределах видимости от Ирландии, переправились туда и стали родоначальниками ирландской нации; такое объяснение несравненно более правдоподобно, чем пустые басни о милезских и галицийских колониях. Диодор Сицилийский упоминает как вещь хорошо известную в его время, что жители Ирландии были первоначально бриттами,[4] и это его свидетельство не вызывает сомнений, если учесть, что в течение стольких веков язык и нравы обоих народов были одинаковы.

Тацит же полагал, что древние каледонцы произошли от германцев. Однако язык и нравы, которые всегда преобладали на севере Шотландии и имеют несомненно кельтское происхождение, не позволяют принять мнение этого прославленного автора. Собственно германцы - это отнюдь не древние кельты. Правда, оба народа весьма сходствовали друг с другом своими обычаями и нравами, но языки у них были различные. Германцы являются прямыми потомками древних даев, известных впоследстиии под именем даков, которые первоначально проникли в Европу через северные страны и поселились за Дунаем на обширных землях Трансильвании, Валахии и Молдавии, а оттуда постепенно перебрались в Германию.[5] Кельты же несомненно основали в этой стране множество поселений, в которых сохраняли свои законы, язык и обычаи,[6] и только от них, если какие-либо из поселений перебрались в Шотландию из Германии, и могли произойти древние каледонцы.

Но произошли ли каледонцы от кельтских германцев или от галлов, которые первые обосновались в Британии, при такой удаленности во времени это уже не имеет значения. Каково бы ни было их происхождение, мы обнаруживаем, что во времена Юлия Агриколы они были весьма многочисленны, а это дает основание полагать, что в Шотландии они поселились уже давно. Форма правления у них, как и во всех странах, где власть находилась в руках друидов, представляла собою смесь аристократии и монархии. Орден друидов, видимо, образовался на тех же началах, что и идейские дактилы и куреты у древних греков. Мнимое общение с небесами, колдовство и прорицания были одинаковы у тех и у других. Накопленные многовековым опытом знания природных явлений и свойств определенных предметов стяжали друидам великое уважение в народе. Почтительное отношение черни вскоре превратилось в благоговейное преклонение перед орденом, чем эти хитрые честолюбцы и воспользовались для того, чтобы вершить не только делами религии, но в какой-то мере и гражданскими делами. Общепризнано, правда, что они не злоупотребляли такой чрезвычайной властью: им настолько было важно сохранить репутацию святости, что они никогда не позволяли себе прибегать к жестокости или насилию. Вождям разрешалось следить за исполнением законов, но законодательная власть целиком находилась в руках друидов.[7] Только благодаря их влиянию удавалось сплотить в годину величайшей опасности все племена под единым начальством. Они избирали временного короля, или вергобрета,[8] который обычно слагал свои полномочия в конце войны. Долгое время священнослужители пользовались этой исключительной привилегией среди всех кельтских народностей, находившихся за пределами Римской империи. Однако в начале второго века их власть над каледонцами начала ослабевать. Поэмы, прославляющие Тратала и Кормака, предков Фингала, содержат многочисленные подробности, связанные с падением друидов, которым и объясняется полное молчание относительно их религии в поэмах, предлагаемых ныне читателям.

Из-за непрестанных войн с римлянами представители благородного сословия каледонцев перестали вступать в орден друидов, как это было принято раньше. Мало кто соблюдал заповеди их религии, чуждые народу, привыкшему к войне. Вергобрет, или верховный судья, избирался уже без согласия друидов или продолжал исполнять свою должность против их воли. Непрерывное пребывание у власти не только усиливало его влияние среди племен, но и позволяло ему передавать по наследству своим потомкам должность, которую сам он получил путем избрания.

Стремясь поддержать честь ордена, друиды воспользовались новой войной с властителем мира, как в поэмах образно именуется римский император, и попытались вернуть себе древнюю привилегию избрания вергобрета. По их поручению Кармал, сын Тарно, пришел к деду знаменитого Фингала, бывшему тогда вергобретом, и от имени ордена повелел ему сложить свои полномочия. Тот отказался, после чего вспыхнула междоусобная война, закончившаяся почти полным уничтожением ордена друидов. Немногие, кто уцелел, попрятались в темных лесных убежищах и пещерах, где прежде обычно предавались размышлениям. Вот тогда-то, лишенные внимания света, они оказались в круге камней[9]. Последовало полное пренебрежение к их ордену и крайнее отвращени к обрядам. В такой обстановке общей ненависти религия друидов был предана забвению, и народ утратил даже отдаленное представление о их обрядах и церемониях.

Неудивительно, что Фингал и его сын Оссиан почти не упоминаю друидов, открыто противившихся передаче им верховной власти по наследству. Но исключительность положения, надо признать, состоит в том, что в поэмах, приписываемых Оссиану, вообще нет никаких следов религиозных верований, тогда как поэтические сочинения других народов столь тесно связаны с мифологией. Это трудно понять тем, кто не знаком с воззрениями древних шотландских бардов, которые довели понятие воинской чести до крайних пределов. Считалось, что любая помощь, оказанная героям в сражении, умаляет их заслуги, и барды немедленно переносили славу подвига на того, кто эту помощь оказал.

Если бы Оссиан спустил на землю богов, чтобы помочь своим героям как это часто делал Гомер, его поэма состояла бы не из прославления друзей, а из гимнов высшим существам. До сих пор те, кто пишет на гэльском языке, редко упоминают бога в своей мирской поэзии; когда же они пишут непосредственно о религии, то никогда не позволят себе нашпиговать свои сочинения подвигами героев. Уже этот обычай сам не себе, даже если бы религия друидов не была ранее уничтожена, может в какой-то мере объяснить молчание Оссиана по поводу верований его времени.

Сказать о каком-либо народе, что он вообще не имеет религии, это все равно что утверждать, будто составляющие его люди лишены разума Предания праотцев, собственные наблюдения над созданиями природы, а также суеверия, присущие человеку, всегда и во все века вызывали в сознании людей представление о высшем существе. Поэтому в самые темные времена и среди наиболее диких народов даже простолюдины имеют хотя бы слабое понятие о божестве. Мы были бы несправедливы к Оссиану, который ни в чем не проявляет умственной ограниченности, если бы решили, будто ему была чужда эта простая и величайшая из всех истин. Но во что бы ни веровал Оссиан, совершенно очевидно, что о христианстве он не имел никакого представления, поскольку в его поэмах мы не встретим ни малейшего намека на эту религию или какие-либо ее обряды; отсюда с несомненностью следует, что он жил в эпоху, предшествовавшую распространению христианства. Гонения, начатые Диоклетианом в 303 году, указывают нам наиболее вероятное время, к которому можно отнести первые проблески христианства на севере Британии. Человеколюбивый и кроткий нрав Констанция Хлора, возглавлявшего тогда римские войска в Британии, побудил преследуемых христиан искать убежища в его владениях. Некоторые из них, горя желанием проповедовать догматы своей веры или гонимые страхом, проникали за пределы Римской империи и обосновывались среди каледонцев, которые вполне были готовы внимать их учению, тем более что давно уже отвергли религию друидов.

Эти миссионеры то ли по своей склонности, то ли, быть может, желая придать большую важность учению, что они проповедовали, заняли обители и рощи друидов, и за свой уединенный образ жизни получили прозвище кульди[10] что на местном языке означало уединенные люди. С одним из таких кульди Оссиан, сказывают, уже в глубокой старости спорил о христианстве. Предание сохранило их спор, изложенный стихами, согласно обычаям того времени. [11] Полное неведение Оссиана относительно христианских догматов свидетельствует, что религия эта тогда только начала распространяться, ибо трудно себе представить, чтобы человек его положения совершенно не был знаком с вероучением, которое уже существовало в его стране сколько-нибудь продолжительный срок. Этот спор несет на себе несомненные признаки древнего происхождения. Старинные обороты и выражения, присущие тому времени, явно говорят о том, что перед нами не подделка. А если Оссиан застал лишь начало распространения христианства, как по всей видимости и было, то его эпохой следует считать вторую половину третьего и начало четвертого века. Содержащиеся в его поэмах упоминания соответствующих исторических событий уничтожают какие-либо сомнения на этот счет.

Первые подвиги юного Фингала совершены во время его войн против Каракула,[12] сына властителей мира. Посвященная этому поэма печатается в настоящем сборнике. [13]

В 210 году император Север, вернувшись из похода против каледонцев в Йорк, был постигнут недугом, от которого впоследствии умер. Его болезнь придала смелости каледонцам и манатам, и они взялись за оружие, стремясь вернуть утраченные владения. Разгневанный император повелел своим войскам вторгнуться в их страну и предать ее огню и мечу. Однако эти приказы плохо выполнялись, потому что войско возглавил его сын Каракалла, чьи помыслы были целиком поглощены надеждами на смерть отца и планами устранения своего брата Геты. Едва он вступил на землю противника, как пришла весть о смерти Севера. Сразу же заключается мир с каледонцами, и, по свидетельству Диона Кассия, земли, отнятые у них Севером, были им возвращены.

Неприятель Фингала Каракул есть не кто иной, как Каракалла, который, будучи сыном Севера, римского императора, чьи владения простирались чуть ли не по всему известному тогда миру, не без основания назван в поэмах Оссиана сыном властителя мира. [14] Не так велик промежуток времени, отделяющий 211 год, когда умер Север, от начала четвертого века, чтобы сын Фингала Оссиан не смог увидеть христиан, которых преследования Диоклетиана изгнали за пределы Римской империи.

Оссиан в одном из своих многочисленных сетований по поводу смерти любимого сына Оскара упоминает в числе его великих подвигов войну против Кароса, властителя кораблей, на берегах излучистого Каруна.[15] Более чем вероятно, что названный Карос - это известный узурпатор Каравзий, который провозгласил себя императором в 287 году и, захватив Британию, одержал победу над императором Максимианом Геркулием в нескольких морских сражениях: поэтому в поэмах Оссиана он вполе уместно назван властителем кораблей. [16] Излучистый Карун - это небольшая речка, до сих пор сохраняющая название Каррон и протекающая соседству с валом Агриколы; Каравзий восстанавливал этот вал для того, чтобы воспрепятствовать вторжению каледонцев. Войны с римлянами упоминаются и в других поэмах, но эти два указания, о которых мы только что говорили, совершенно определенно относят время Фингала к третьему столетию, и это вполне согласуется с данными ирландских историков, считающих, что Фингал, сын Комхала, умер в 283 году, а Оскар и их прославленный Карбар - в 296 году.

Кто-нибудь, возможно, предположит, что ссылки на римскую историю были искусно вставлены в поэмы, чтобы придать им видимость древности. В таком случае эта подделка была совершена не менее трех веков назад, поскольку места, содержащие такие ссылки, часто упоминают в сочинениях того времени.

Всем известно, какой мрак невежества и варварства тяготел над северной частью Европы триста лет назад. Опутанные суевериями, умы человеческие были обречены на духовную узость, пагубную для гения. Соответственно и сочинения того времени оказываются при ближайшем рассмотрении до крайности убогими и ребяческими. Но допустим, что вопреки неблагоприятным условиям века гений все-таки появился; тогда нелегко понять, что же побудило его приписать славу своих сочинений веку столь отдаленному. Во всех его творениях мы не обнаружим ничего, что соответствовало бы некоему замыслу, который мог бы взлелеять человек, живший в пятнадцатом столетии. Но если даже предположить, что какой-то поэт, движимый прихотью или соображениями, непонятными нам при такой удаленности во времени, приписал собственные сочинения Оссиану, то почти невероятно, чтобы ему удалось провести своих соотечественников, когда все они были так хорошо знакомы с поэтическими преданиями старины.

Наиболее серьезное возражение против подлинности поэм, представленных ныне читателям под именем Оссиана, состоит в том, что возможность сохранения их в устном предании на протяжении стольких веков представляется невероятной. Времена варварства, скажут нам, не могли создать поэмы, проникнутые теми бескорыстными и великодушными чувствами, какие отличают сочинения Оссиана. А если бы даже и смогли их создать, то уже совсем невозможно, чтобы эти поэмы не были утрачены или совершенно испорчены длинной чередою невежественных поколений.

Такие возражения сами собой напрашиваются людям, не знакомым с древней историей северной части Британии. Барды, составлявшие низший разряд друидов, не разделили их плачевной судьбы. Король-победитель их пощадил, так как только при их помощи мог он рассчитывать на бессмертие своей славы. Они сопровождали его в походах и своими песнями способствовали утверждению королевской власти. Его подвиги так превозносились, что простонародье, неспособное само составить правильное мнение о нем, было одурманено его прославлением в стихах бардов. В то же время люди проникались чувствами, какие редко можно встретить в век варварства. Барды, которые первоначально были последователями друидов, приобщенные к учению этого прославленного ордена, обрели широту взгляда и возвышенные идеи. Они могли создать в своем воображении совершенного героя и приписать его достоинства государю. Младшие вожди стремились в своем поведении подражать этому идеальному образу и постепенно настраивали свой ум в соответствии с возвышенным духом, пронизывающим всю поэзию того времени. А государь, которому льстили барды и с которым соперничали его же витязи, подражавшие тому образу, какой был представлен в панегириках поэтов, старался превзойти свое войско достоинствами настолько, насколько он возвышался над ним по положению. Такое взаимное соперничество продолжалось долгое время и образовало в конце концов национальный характер, счастливо сочетавший все, что есть благородного в диком состоянии, с добродетелью и великодушием просвещенного народа.



Когда отличительными чертами народа являются добродетель в мирное время и храбрость в годину войны, его деяния приобретают значение, а слава становится достойной бессмертия. Благородные деяния воспламеняют возвышенный дух, и он стремится их увековечить. Это и есть истинный источник того божественного вдохновения, на которое притязали поэты всех времен. Когда же они обнаруживали, что предмет не соответствует пылу их воображения, они приукрашивали его небылицами, почерпнутыми из собственной фантазии или из нелепых преданий. Как ни смехотворны эти небылицы, они, однако, имели своих приверженцев, а последующие поколения либо слепо в них верили, либо, побуждаемые естественным человеческим тщеславием, делали вид, что верят. Им нравилось относить начало своей родословной к тем баснословным временам, когда поэзия, не опасаясь возражений, могла наделять своих героев какими угодно достоинствами. Вот этому-то тщеславию мы и обязаны сохранением того, что осталось от творений Оссиана. Благодаря его поэтическому дарованию герои его обрели славу в стране, где геройство окружено таким почетом и восхищением. Потомки этих героев или те, кто приписывал себе происхождение от них, с удовольствием выслушивали панегирики своим предкам; барды должны были повторять эти поэмы и свидетельствовать, что их покровители связаны со столь прославленными вождями. Со временем каждый вождь завел себе домашнего барда, и эта должность в конце концов стала наследственной. При такой преемственности барды передавали из поколения в поколение поэмы, воспевающие предков своего властителя; их исполняли перед всем кланом в торжественных случаях и на них всегда ссылались в новых сочинениях. Этот обычай соблюдался почти до нашего времени, и. когда должность бардов была упразднена, многие члены клана сохраняли в памяти или записывали их сочинения, обосновывая древность своих родов свидетельствами поэм.

Письменность на севере Европы не была известна еще долгое время после того, как там утвердились барды; сведения о родословной их покровителей и их собственной, а также более древние поэмы - все это сохранялось в устном предании. Их поэтические сочинения были прекрасно приспособлены к этой цели. Они были положены на музыку, при этом между текстом и мелодией устанавливалась самая совершенная гармония. Каждый стих был так тесно связан с предшествующими или последующими стихами, что, если человек помнил хотя бы одну строчку в строфе, ему было почти невозможно забыть остальные. Ритмические единицы развивались в столь естественной последовательности, а слова так точно соответствовали обычным изменениям голоса, настроенного на определенный тон, что, хорошо зная мотив, было почти невозможно подменить одно слово другим. Эта великолепная гибкость присуща кельтскому языку, и, по-видимому, ни один другой язык не может в этом отношении с ним сравниться. К тому же такой отбор слов нимало не затемняет смысла и не ослабляет выразительности. Гибкость системы согласных звуков и разнообразие окончаний при склонении делают этот язык особенно богатым.

Потомки кельтов, населявшие Британию и ее острова, не были одиноки в своем способе сохранения наиболее ценных памятников своего народа. Древние законы греков, облеченные в стихотворную форму передавались последующим поколениям в устном предании. Спартанцы за долгое время так пристрастились к этому обычаю, что даже не разрешали записывать свои законы. Подобным же образом сохранялись рассказы о подвигах великих мужей и панегирики королям и героям. Все исторические памятники древних германцев заключены в их старинных песнопениях,[17] которые представляют собою либо гимны богам, либо погребальные песни, славящие героев; они должны были увековечить тщательно вплетенные в них сведения о великих событиях в истории народа. Такие сочинения не записывались, но сообщались в устном предании.[18] Усилия, какие прилагали германцы, чтобы дети заучивали поэмы наизусть, многовековой обычай повторять их в определенных случаях, удачный стихотворный размер - все это способствовало длительному сохранению поэм в неискаженном виде. Изустные хроники германцев не были забыты в восьмом веке и, возможно, сохранились бы и до наших дней, если бы тому не помешало распространение учености, считающей небылицами все, что не было записано. Между тем как раз на основе поэтического предания Гарсиласо составил свое известие о перуанских инках. Перуанцы к тому времени утратили уже все прочие памятники своей истории, и только из древних поэм, которым обучила его в детстве мать, происходившая из рода верховных инков, смог извлечь материалы для своего сочинения. И если другим народам, которые, часто подвергаясь вражеским нашествиям, селились колониями в иных краях и допускали к себе иноземцев, если им все же удавалось на протяжении многих веков сохранять в устном предании неискаженными свои законы и историю, то тем более вероятно, что древние шотландцы - народ, не смешивавшийся с чужестранцами и столь приверженный к памяти предков, - сохранили в великой чистоте сочинения своих бардов.

Кое-кому может показаться странным, что поэмы, которыми восхищались многие столетия в одной части королевства, оставались доселе неизвестными в другой его части и что британцы, тщательно выискивающие создания гения у других народов, так долго оставались в неведении о собственных сокровищах. Тут во многом повинны те, кто, зная оба языка, не пытались заняться переводом. Но они, будучи знакомы только с разрозненными отрывками поэм, или же из скромности, которой, возможно, благоразумия ради следовало бы подражать и нынешнему переводчику, не надеялись сделать творения своих бардов привлекательными для английского читателя. По форме эти творения так отличаются от распространенных поэм, а заключенные в них мысли так ограничены еще весьма неразвитым состоянием общества, что, казалось, им не хватает разнообразия, способного удовлетворить просвещенный век.

Того же мнения долго придерживался и переводчик следующего ниже сборника, и, хотя он давно уже восхищался поэмами в подлиннике и даже записал некоторые из них для собственного удовольствия, он не питал ни малейшей надежды увидеть их в английском облачении. Он чувствовал, что сила и характер обоих языков весьма различны и почти невозможно передать гэльскую поэзию сколько-нибудь сносными английскими стихами; о прозаическом переводе он и не помышлял, полагая, что в нем неизбежно утратится величие подлинника.

Поэтому весьма возможно, что творения Оссиана продолжали бы и впредь оставаться в безвестности утраченного языка, если бы некий джентльмен, который сам стяжал известность в поэтическом мире, [19] не настоял бы, чтобы издатель настоящего сборника сделал ему буквальный перевод какого-либо отрывка. Он одобрил полученный образец, и через него копии попали в руки некоторых людей со вкусом в Шотландии.

Многократное переписывание и исправления, внесенные людьми, считавшими, что улучшают поэмы, обновляя их идеи, испортили их до такой степени, что переводчик был вынужден внять настоятельным просьбам одного джентльмена, заслуженно почитаемого в Шотландии за свой вкус и знание изящной литературы, [20] и издать подлинные копии под заглавием "Отрывки старинных стихотворений". Эти отрывки при первом же своем появлении удостоились таких похвал, что несколько человек высокого положения, равно как и вкуса, уговорили переводчика совершить путешествие на север Шотландии и на западные острова для собирания того, что сохранилось еще из творений Оссиана, сына Фингала, лучшего, равно как и древнейшего из тех, кто прославлен в предании за свой поэтический дар. Подробности этого путешествия были утомительны и неинтересны; достаточно сказать, что после шестимесячных странствий переводчик собрал, пользуясь устным преданием и несколькими рукописями, все поэмы, представленные в следующем ниже сборнике; кроме того, в его распоряжении находится еще несколько произведений, правда, менее полных из-за разрушительного действия времени.

Содержанием поэмы, открывающей сборник, служит не самый великий или прославленный из подвигов Фиигала. Войны его были весь многочисленны, и каждая из них доставляла тему, вдохновлявшую гений его сына. Но, за исключением данной поэмы, другие произведения в значительной мере утрачены и в распоряжении переводчика находятся лишь несколько отрывков из них. Во многих местах еще сохранились устные рассказы о событиях, которым посвящены эти поэмы, а многие из ныне живущих еще слышали в юности их исполнение.

Печатающаяся сейчас в полном виде поэма, вероятно, разделила бы в недалеком будущем судьбу остальных. Духовная жизнь шотландцев претерпела огромные изменения за несколько последних лет. Открылось сообщение с остальной частью острова, а распространение торговли и мануфактур поглотило то свободное время, которое прежде посвящалось слушанию и повторению поэм древних времен. Многие жители уже научились покидать свои горы и искать счастья в более мягком климате и хотя не совсем угасшая amor patriae[21] может иной раз вернуть их назад, они успевают за время своего отсутствия так набраться чужеземных привычек, что начинают презирать обычаи своих предков. Барды давно позабыли свое призвание, а родовой дух значительно ослабел. Люди теперь менее преданы своим вождям, и кровному родству не придается особого значения. Когда утверждается частная собственность, человеческий ум сосредоточивается на удовольствиях, какие она доставляет. Он уже не обращается назад к древности и не заглядывает вперед в грядущие века. Он поглощен растущими житейскими заботами, и деяния иных времен его не занимают. Вот почему интерес к древней поэзии находится в состоянии глубокого упадка среди горцев. Они, однако, не совсем отринули добродетели своих предков и поныне отличаются гостеприимством, равно как и необычайной обходительностью с чужеземцами. Дружба здесь нерушима, зато мщение уже не осуществляется так слепо, как прежде.

Говорить о поэтическом достоинстве представленных ниже поэм значило бы предварять суждения читателей. О переводе же можно только сказать, что он выполнен буквально и по возможности просто. В нем воспроизведено расположение слов подлинника и соблюдены стилистические инверсии. Коль скоро переводчик не приписывает своему переложению никаких достоинств, он надеется на снисходительность публики к его возможным промахам. Он хотел бы, чтобы созданное им несовершенное подобие не вызвало предубеждения света против оригинала, который соединяет все, что есть прекрасного в простоте и величавого в возвышенном.

Фингал, ДРЕВНЯЯ ЭПИЧЕСКАЯ ПОЭМА В ШЕСТИ КНИГАХ

КНИГА ПЕРВАЯ

Кухулин (глава ирландских племен в пору несовершеннолетия Кормака, короля Ирландии), сидящий в одиночестве под деревом у врат Туры, замка в Ольстере (другие вожди отправились охотиться на соседнем холме Кромле), узнает от одного из своих дозорных, Морана, сына Фихила, о высадке Сварана, короля Лохлина. Кухулин созывает вождей на совет, где разгорается спор, следует ли сразиться с неприятелем. Коннал, вождь Тогормы и закадычный друг Кухулина, предлагает отступить и дожидаться прибытия Фингала, короля каледонцев, живущих на северозападном побережье Шотландии, к которому уже обратились за помощью. Но Калмар, сын Маты, властителя Лары в провинции Коннахт, настаивает на немедленной схватке с неприятелем. Кухулин, сам желающий сразиться, берет сторону Калмара. Выступив навстречу противнику, он замечает отсутствие трех храбрейших своих ратников: Фергуса, Духомара и Катбата. Тут приходит Фергус и рассказывает о смерти двух других вождей; таким образом, введена трогательная повесть о Морне, дочери Кормака-карбара. Сваран видит вдали войско Кухулина и посылает сына Арно разведать действия неприятеля, а сам тем временем приводит свои силы в боевой порядок. Сын Арно, вернувшись к Сварану, описывает ему колесницу Кухулина и ужасный облик этого героя. Завязывается сражение, но ночь наступает прежде, чем решен его исход. Кухулин, согласно правилам гостеприимства тех времен, посылает своего барда Карила, сына Кинфены, пригласить Сварана на пир. Сваран отказывается прийти. Карил рассказывает Кухулину предание о Грударе и Брасолис. По совету Коннала послан отряд для наблюдения за неприятелем, и на этом заканчиваются события первого дня.

Кухулин[22] сидел у стен Туры под сенью листвы шелестящей. Ко мшистой скале прислонил он копье. На траве лежал его щит. Когда он думал о могучем Карбаре,[23] герое, которого в битве сразил он, пришел с океана дозорный,[24] Моран, сын Фихила.[25]

"Восстань, - сказал юноша, - Кухулин, восстань: я зрел корабли Сварана. Кухулин, много у нас врагов, много героев мрачно-бурного моря".

"Моран, - ответил вождь синеокий, - ты вечно трепещешь, сын Фихила! Твой страх приумножил число врагов. А это, быть может, король холмов одиноких[26] спешит мне помочь на зеленых просторах Уллина".

"Я зрел их вождя, - говорит Моран, - он высок, как скала ледяная. Копье его, словно ель опаленная, щит, как луна восходящая. Он сидел на прибрежной скале, а вокруг теснилося тучами его темное воинство. "Много, вождь мужей, сказал я, - много у нас дланей войны. Ты по праву зовешься Могучим Мужем, но многих могучих мужей мы зрели с открытых ветрам стен Туры".

Как прибой, бьющий о скалы, ответствовал он: "Кто в этом краю сравнится со мной? Героям не устоять против меня: их повергает во прах моя длань. Никто не может противоборствовать Сварану, кроме Фингала, короля грозовых холмов. Некогда мерялись мы силами с ним на вересковой пустоши Малмора,[27] и наши стопы повергали деревья. Утесы рушились с мест своих, а ручьи меняли течение, с рокотом убегая от нашего единоборства. Три дня мы вновь начинали наше сраженье, и терои, дрожа, стояли поодаль. А на четвертый день Фингал говорит, что пал король океана. Но Сваран ответствует: он устоял! Так пусть же "мрачный Кухулин покорится тому, кто силен, как бури Малмора"".

"Нет, - отвечал синеокий вождь, - смертному не покорюсь я вовек. Мрачный Кухулин возвеличится или умрет. Ступай, сын Фихила, возьми мое копье. Ударь в звонкий щит Катбата.[28] Он висит на скрипучих вратах Туры. Не мир, а войну возвещает голос его. Герои мои на холме услышат его".

Он пошел и ударил в горбатый щит. Горы и скалы откликнулись. Гул прокатился по лесу; вздрогнули серны на оленьем озере. Курах[29] спрыгнул со звонкой скалы и Коннал, копьеносец кровавый. Высоко вздымается снежная грудь Кругала.[30] Сын Фави уже не преследует лань темно-бурую. "Это щит брани", сказал Роннар. "Это копье Кухулина", сказал Лугар. Сын моря, надень доспехи! Калмар, подыми звонкую сталь! Пуно, герой вселяющий ужас, восстань! Карбар, приди от багряного дерева Кромлы! Согни колено белое, Эт, и спустись с потоков Лены! Распрями свое белое тело, Каолт, когда будешь идти по свистящему вереску Моры: тело твое белее, чем пена бурлящего моря, когда мрачные ветры взметают ее на гремучие скалы Кутона.[31]

И вот я вижу вождей, гордых свершенными подвигами. Души их возжены памятью о битвах старинных и деяньях минувших времен. Глаза их, сверкая огнем, ищут врагов отчизны. Могучие длани сжимают мечи, и латы стальные мечут молнии. Словно потоки горные хлынули они, с ревом бросился каждый со своего холма. Сверкают вожди брани в доспехах предков своих. Темные, мрачные, следуют за ними ратники, словно стаи туч грозовых позади метеоров багряных. Оружия лязг все громче звучит. Серые псы завывают рядом. Нестройно врывается песнь боевая, и ответствует эхом скалистая Кроила.[32] На сумрачном вереске Лены стояли они, словно туман, застилающий горы осенние, когда темными клочьями оседает он на вершинах и подъемлет главу к небу.[33]

"Привет вам, - сказал Кухулин, - тесных долин сыны, привет вам, ловцы оленей. Другая охота близится, словно темные волны, хлынувшие на берег. Будем ли биться мы, брани сыны, или сдадим мы Лохлину зеленый Инис-файл?[34] Говори же, о Коппал,[35] первый из мужей, крушитель щитов! Часто ты бился с Лохлнном, так подымешь ли вновь копье отца своего?"

"Кухулин! - спокойно ответил вождь, - остро копье Коннала. Любо ему сверкать в бою, обагряясь кровью тысяч. Но, хотя к сражению тянется длань, сердце мое желает мира для Эрина.[36] Ты - первый в войнах Кормака, так погляди же на черный флот Сварана. Неисчислимы мачты его у наших брегов, как тростники на озере Лего. Суда его, словно леса, туманом одетые, когда под порывистым ветром одно за другим клонятся долу деревья. Много вождей боевых у него. Коннал желает мира. Даже Фингал, первый меж смертных, уклонился бы от десницы Сварана, Фипгал, кто повергает могучих, как бурные ветры вереск, когда потоки с ревом несутся по гулким склонам Коны и ночь, окруженная тучами, нисходит на холм".



"Беги же, вождь-миролюбец, - промолвил Калмар,[37] сын Маты, - беги, Коннал, к тихим своим холмам, где никогда не сверкало битвы копье. Гоняйся за темно-бурым оленем Кромлы и рази стрелами пугливых косуль Лены. Но ты, Кухулин, синеокий сын Семо, властитель брани, расточи сынов Лохлина[38] и ворвись в ряды их гордыни. Да но посмеют корабли Снежного царства носиться по мрачным валам Инисгора.[39] Подуйте, о вы, мрачные ветры Эрина! взревите, вихри вересковых пустошей! Пусть я погибну в бурю, восхищенный на грозовую тучу гневными тенями мужей; да сгинет Калмар в буре, если охота была милее сердцу его, нежели битва щитов".

"Калмар, - неспешно ответил вождь, - я никогда не бежал, о сын Маты. Я летел на битву вместе с друзьями, но мала еще слава Коннала. На моих глазах побеждали доблестные и выигрывали битву. Но, сын. Семо, внемли моему гласу, чти древний трон Кормака. Отдай сокровища, и половину земель за мир, пока не придет Фингал со своим воинством. Но если ты изберешь войну, тогда и я подыму копье и меч. Радостно быть мне средь тысяч, и душа моя озарится во мраке сраженья".

"Любо мне бряцанье оружия, - отвечает Кухулин, - любо, как гром небесный перед весенней грозой. Но созовите же все племена прославленные, да узрю я сынов брани. Пусть пройдут они по равнине, сверкая, как солнечный луч пред бурей, когда восточный ветер сбирает тучи и дубы Морвена вторят эхом вдоль берегов.

Но где мои боевые друзья, сподвижники десницы моей в грозный час? Где же ты, белогрудый Катбат? Где грозовая туча войны, Духомар?[40] И мог ли ты покинуть меня, о Фергус,[41] в день бури? Фергус, первый на веселом пиру нашем, сын Россы, десница смерти! сходишь ли к нам ты, как косуля с Малмора, как олень с гулкозвучных холмов?[42] Привет тебе, сын Россы! что омрачает ныне душу воина?"

"Четыре камня высятся на могиле Катбата,[43] - ответствовал вождь. - Эти руки предали земле Духомара, грозовую тучу войны. Катбат, сын Тормана, ты был лучом солнечным на холме. А ты, о бесстрашный Духомар, ты был как туман над болотистым Дано, когда он плывет по осенним равнинам и приносит смерть людям. Морна, прекраснейшая из дев! покоен твой сон в скалистой пещере. Ты сокрылась во мраке, как звезда, что прорезает небо пустыни, и одинокий путник скорбит о мимолетном луче".

"Поведай, - сказал синеокий сын Семо, - поведай, как пали вожди Эрина? Сражены ли они сынами Лохлина в геройской битве или иное злосчастье заточило вождей Кромлы в темный и тесный дом?"[44]

"Катбат, - ответил герой, - пал от меча Духомара под дубом потока шумного. Духомар пришел в пещеру Туры и сказал любезной Морне:

"Морна,[45] прекраснейшая из женщин, любезная дочь Кормака-карбара. Почему ты сидишь среди круга камней, одна в скалистой пещере? Хрипло рокочет поток. Стонет под ветром старое дерево. Пред тобой возмущенное озеро и мрачны тучи на небе. Но ты, словно снег на вереске, и кудри твои, как туман Кромлы, когда клубится он на скалах и сияет в лучах заката. Груди твои, как две гладких скалы среди многоводного Бранно; руки твои, как два белых столпа в чертогах Фингала могучего".

"Откуда, - спросила белорукая дева, - откуда пришел ты, Духомар, самый угрюмый из смертных? - Сумрачно и ужасно твое чело. Что вращаешь ты очи багровые? Разве Сваран явился на море? Что слыхать о врагах, Духомар?"

"С холма я вернулся, о Морна, с холма темно-бурых ланей. Трех застрелил я из тугого лука. Трех затравили мои охотничьи псы быстроногие. Любезная дочь Кормака-карбара, люблю я тебя, как душу свою Оленя царственного я сразил для тебя. Высоко вздымал он ветвистую голову и быстры, как ветер, были ноги его".

"Духомар, - спокойно ответила дева, - я не люблю тебя, угрюмый муж. Каменное сердце твое жестоко, и ужасное чело твое мрачно. Тебе Катбат, тебе, сын Тормана,[46] отдала любовь свою Морна. Ты словно луч солнца на холме в сумрачный день ненастья. Не встретил ли ты любезного сына Тормана на холме его ланей? Дочь Кормака ждет здесь при хода Катбата".

"И долго придется ждать Морне, - сказал Духомар, - ибо кровь его на моем мече. Долго придется ждать Морне Катбата. Он пал у потока Бранно. Высоко на Кромле я воздвигну ему могильный холм, о дочь Кормака-карбара. Отдай же свою любовь Духомару; как буря, сильна его десница".

"Значит сражен сын Тормана? - молвила дева, обливаясь слезами. - Сражен на гулкой своей пустоши юноша снежногрудый? Тот, что бы первый в охоте на холме, гроза пришлецов заморских! Поистине мрачен ты, Духомар,[47] и жестока для Морны десница твоя. Но дай мне тот меч враг мой, любезна мне Катбата кровь".

Он отдал меч, уступая ее слезам, но она пронзила его отважную грудь. Пал он, как камень, отторгнутый горным потоком. Руку простер и молвил.

"Дочь Кормака-карбара, ты сразила Духомара. Холоден меч в груд моей, Морна, я чувствую холод его. Отдай меня деве Мойне;[48] Духомаром грезила она по ночам. Она воздвигнет мне могильный холм, и охотник, узрев его, восславит меня. Но вынь же меч из груди моей, Морна сталь холодна".

Она подошла, обливаясь слезами, она подошла и вынула меч из груди его. Он вонзил сталь в ее белое тело, и рассыпались по земле ее золотые кудри. Кипучая кровь струится из раны и багрит ее белые руки. Трепетом смерти объята, лежала она, и отзывалась пещера Туры на ее стенанья".

"Да почиют в мире, - сказал Кухулин, - души героев; велики был деяния их в грозный час. Так пусть же на тучах летают они вкруг меня[49] и являют мне воинственные лики свои, чтобы тверда была душа моя в час опасности, а десница подобна грому небесному. Но ты явись мне в лунном луче, о Морна, да узрю я тебя в окне в час моего отдыха, когда мирными станут мысли мои и отзвучит бряцанье оружия. А сейчас собирайте силы племен наших и пойдемте на бой за Эрин. Будьте рядом с моей боевой колесницей, пусть ваш бодрый клич сольется со стуком ее колес. Положите возле меня три копья. Следуйте за моими скакунами, дабы душа моя крепла в друзьях моих, когда мрак битвы сгустится вокруг сиянья моей стали".

Как источник пенистый свергается с затененной мрачной кручи Кромлы,[50] когда катится по небу гром и темная ночь скрывает половину холма, так яростны, так ужасны ринулись неисчислимые сыны Эрина. Вождь их словно кит океанский, за которым стремятся волны, источает водометом доблесть свою и разливает по брегу могущество.

Сыны Лохлина услышали шум, подобный реву потока зимнего. Сваран ударил в щит свой горбатый и кликнул сына Арно. "Что за жужжанье с холма несется, точно мушиный рой летит ввечеру? Нисходят ли долу сыны Инис-файла или шумные ветры стонут в лесу отдаленном? Так ропщет Гормал пред тем, как волны подымут белые гребни. О сын Арно, взойди на холм и обозри темный облик вересковой пустоши".

Он пошел и быстро вернулся, дрожа. Дико блуждали глаза его. Сильно стучало сердце в груди. Сбивчива, прерывиста и медлительна быта речь его.

"Восстань, сын океана, восстань, вождь темно-бурых щитов. Я вижу тьму, я вижу, как низвергается поток битвы, неумолимо движется мощь сынов Эрина. Колесница, колесница брани близится, словно пламя смерти, стремительная колесница Кухулина, благородного сына Семо. Она изогнута сзади, как волна под скалой, как золотистый туман вересковой, пустоши. Бока ее украшены дорогими каменьями и блещут, как море вкруг корабля ночного. Из тиса лощеного дышло ее, а сиденье из кости гладчайшей. По бокам ее сложены копья, а низ - подножье героев. Справа влечет колесницу копь храпящий долгогривый, широкогрудый, гордый, высоко скачущий, сильный питомец холма. Громко звенят его копыта; грива стелется на лету, словно дым струится над вереском. Блестят бока скакуна, и имя ему Сулин-Шифадда.

Слева влечет колесницу конь храпящий - тонкогривый, высокоглавый, звонкокопытный, быстрый скакун, сын холма. Дустроналом зовут его бурные сыны мечей. Тысячью ремнями стянута колесница. Их гладкая кожа блестит средь клубов пены. Узкие ремни, сверкая самоцветами, обвивают стройные шеи коней, - коней, что, как клубы тумана, летят над речными долинами. Бег их - буйство оленя дикого, сила орлицы, камнем падающей на добычу. И подъемлют они шум, словно зимний вихрь, на склонах снежной вершины Гормала.[51]

На колеснице узрел я вождя, могучего, бурного сына мечей. Имя героя Кухулин, сын Семо, повелитель чаш. Алые его ланиты подобны луку моему лощеному. Сверкают широко раскрытые синие очи его под темной дугою бровей. Власы его развеваются вкруг чела, словно пламя, когда, склонившись вперед, он потрясает копьем. Беги, властелин океана, беги; он грядет, словно буря вдоль речной долины".

"Да разве бежал я хоть раз от битвы несчетных копий? - отвечал король. - Разве хоть раз я бежал, сын Арно, вождь малодушный? Я шел навстречу буре Гормала, когда высоко вздымалась пена валов. Я шел навстречу небесным бурям, так мне ли бежать от героя? Да будь это сам Фингал, моя бы душа и пред ним не померкла. Восстаньте на битву, мои тысячи, разлейтесь вокруг как гулкозвучная бездна морская. Сбирайтесь вокруг блистающей стали короля вашего, неколебимые, как скалы моей родины, что встречают радостно бурю и простирают темные рощи навстречу ветру".

Как темные бури осенние свергаются с двух гулкозвучных холмов, так ринулись друг на друга герои. Как два темных потока, спадая с высоких скал, встречаются, мешают воды и с ревом несутся по равнине, так громогласно, сурово и мрачно встретились в битве Инис-файл и Лохлин. Вождь схватился с вождем и воин с воином; лязгает звонко сталь о сталь; в куски разлетаются шлемы. Повсюду льется кровь и дымится.[52] Звенит тетива на луках лощеных. Носятся стрелы по поднебесью. Копья летают, как метеоры, золотящие бурный лик ночи.

Как океан возмущенный, когда высоко он вздымает валы, как последний раскат небесного грома, так грохотала битва. Хоть там собрались сто бардов Кормака, готовых воспеть войну, но бессильны были голоса ста бардов, чтобы послать временам грядущим вести о стольким смертях. Ибо много героев пало, и широко разлилась кровь доблестных

Оплачьте же, сыны песен, смерть благородного Ситаллина. Пусть огласится темный вереск стенаньями Фионы над любезным ее Арданом.[53] Пали они, как два оленя пустыни, от рук могучего Сварана, когда посреди тысяч ревел он, словно ярый дух бури, что восседает в смутной мгле на тучах Гормала и тешится гибелью моряка.

Но не покоилась праздно и твоя рука, вождь острова туманов,[54] многих сразила десница твоя, о Кухулин, сын Семо. Меч его был словно перун небесный, когда разит он сынов долины, когда падают опаленные люди и все холмы вокруг охвачены пламенем. Дустронал[55] храпел над героями павшими, и Шифадда[56] в кровь окунал копыто свое.

Поле брани лежало за ними, как дубравы, поверженные в пустоши Кромлы, когда вихрь, отягченный духами ночи, пролетит над вереском.

Плачь на утесах ревущих ветров, о дева Инис-тора.[57] Склони над волнами прекрасный свой лик, ты, что прекраснее духа холмов, когда парит он в полдневном луче над безмолвием Морвена. Он пал, он сражен, твой юноша, бледный полег он под мечом Кухулина! Уж доблесть не вознесет юношу столь высоко, чтобы он смог сочетать свою кровь с королевской. Тренар, любезный твой Тренар умер, дева Инис-тора. Воют дома серые псы его, видя призрак, скользящий мимо. Висит в чертоге спущенный лук. Тишина царит на равнине ланей его.

Как тысяча волн стремится на скалы, так ринулись полчища Сварана. Как скала встречает тысячу волн, так встретил Сварана Инисфайл. Смерть вокруг подъемлет вопль, мешая его со звоном щитов. Каждый герой - столп мрака, а меч - перун огневой в длани его. От края до края гремит поле, точно сотня молотов один за другим кует багряное чадо горнила.

Кто эти двое на вереске Лены, столь темные и угрюмые? Кто они, двум тучам подобные, и мечи их сверкают над ними, как молния?[58] Колышутся холмы окрест, и скалы, поросшие мхом, содрогаются. Кто ж это, как не сын океана и колесницевластный вождь Эрина? С тревогой следит за ними множество дружеских глаз, смутно различая их в зарослях вереска. И вот уже ночь скрывает вождей во мгле и пресекает ужасную битву.

На дремучем склоне Кромлы разделал Дорглас оленя, добычу ранней охоты, когда герои не покидали еще холма.[59] Сто юношей сбирают вереск, десять героев раздувают огонь, триста отбирают гладкие камни. Пиршества дым широко расстилается.

Кухулин, могучий военачальник Эрина, духом воспрянул. Опершись на копье лучистое, молвил он сыну песен, Карилу, древнему годами, седовласому сыну Кинфены.[60] "Разве сей пир уготован лишь для меня одного, а король Лохлина останется на бреге Уллина вдали от оленей родных холмов и шумных чертогов своих пирований? Восстань, Карил, древний годами, и передай слова мои Сварану. Скажи ему, пришлецу с моря ревущего, что Кухулин правит пир. Так пусть же он слушает здесь шум моих дубрав под тучами ночи. Ибо холодны и суровы буйные ветры, что бушуют над пеной его морей. Пусть же и он здесь восхвалит трепетную арфу и услышит песни героев".

Пошел сладкогласный старец Карил и позвал короля темно-бурых щитов. "Восстань со шкур охоты твоей, восстань, Сваран, король дубрав. Затевает Кухулин веселие чаш, раздели же пир синеокого вождя Эрина".

Словно угрюмый ропот Кромлы пред бурей раздался его ответ. "Пусть даже все твои дочери, Инис-файл, простирают ко мне свои снежные руки, пусть исторгают вздохи из грудей и обращают с любовью нежные очи, все равно недвижим, как тысяча скал Лохлина, останется

Сваран здесь, пока утро юным лучом моего востока не озарит мне путь ко смерти Кухулина. Лохлина ветер ласкает мне слух. Он реет над моими морями. Он шепчется в вышине с парусами и приводит на память зеленые леса мои, зеленые леса Гормала, что отзывались гулко ветрам, когда копье мое на охоте обагрялось кровию вепря. Пусть же уступит мне мрачный Кухулин древний престол Кормака, не то горные потоки Эрина заалеют кровавой пеной его гордыни".

"Зловеще звучит голос Сварана", - сказал Карил, древний годами.

"Зловеще для него одного, - отвечал синеокий сын Семо. - Но, Карил, возвысь свой голос и поведай о подвигах былых времен. Отгони ночь своим пением и подари нам радость скорби. Ибо сонмы героев и любезных дев обитали в Инис-файле. И сладостны песни печали, что звучат на скалах Альбиона, когда смолкает шум охоты и потоки Коны ответствуют гласу Оссиана".[61]

"В минувшие дни, - Карил запел, - явились сыны океана в Эрин.[62] Тысяча кораблей неслась по волнам к любезным равнинам Уллина. Сыны Инис-файла поднялись навстречу племени темно-бурых щитов. Были там Карбар, первый из мужей, и Грудар, юноша статный. Давно уже спорили они о пятнистом быке, который мычал на гулкой пустоши Голбуна.[63] Каждый притязал на него, и смерть нередко мелькала на острие их стали.

Бок о бок бились герои, и заморские пришлецы бежали. Не было на холме славнее имен, чем Карбар и Грудар. Но, увы, зачем по-прежнему мычал бык на гулкозвучной пустоши Голбуна? Они увидали, как скачет он, белоснежный. Ярость вернулась к вождям.

На травянистых брегах Лубара[64] бились они и пал Грудар, ясный, как солнечный луч. Свирепый Карбар пришел в долину гулкозвучной Туры, где Брасолис,[65] прекраснейшая из сестер его, затянула в одиночестве песнь скорби. Она воспевала подвиги Грудара, тайно ею любимого. Она горевала, что остался он на поле кровавом, но все же надеялась, что он вернется. Из-под покровов виднелась белая грудь, словно луна из-под ночных облаков. Нежнее арфы звучал ее голос, изливая песнь скорби. Грударом была полна душа ее, к нему втайне обращала она взор свой. Когда же вернешься ты в доспехе своем, воин могучий?"

"Возьми, Брасолис, - подойдя, сказал Карбар, - возьми, Брасолис, этот щит окровавленный. Укрепи его высоко в чертоге моем, доспех моего врага". Нежное сердце затрепетало в ее груди. Обезумев, бледная бежала Брасолис. Она нашла своего юношу, простертого в крови. Она умерла на вереске Кромлы. Здесь почиет их прах; Кухулин, и эти два одиноких тиса, поднявшись из их могил, желают сплестись в вышине. Прекрасны были они - Брасолис, дочь равнины, и Грудар, сын холма. Бард сохранит имена их и повторит для времен грядущих".

"Приятен твой глас, о Карил, - сказал синеокий вождь Эрина, - и любезны предания минувших времен. Они, словно тихий дождь весенний,[66] когда солнце озирает поле и легкое облако парит над холмами. Сыграй же на арфе во славу моей любви, воспой одинокий солнечный луч Дунскеха. Сыграй на арфе и прославь Брагелу,[67] ту, что оставил я на острове туманов, супругу сына Семо. Подъемлеть ли ты на скале прекрасный свой лик в надежде узреть паруса Кухулина? Куда ни глянь, несутся морские валы, и пену их белую примешь ты за мои паруса. Воротись домой, любовь моя, уже ночь наступает и ветер холодный вздыхает в твоих волосах. Уйди в чертоги пиров моих и вспомни прошедшие годы, ибо я не приду назад, покуда не стихнет буря войны. О Коннал, говори мне о войнах и битвах, изгони ее из моей памяти, ибо любезна мне дочь Сорглана, бела ее грудь, а волосы черны, как вороново крыло".

Отвечал неспешноречивый Коннал: "Берегись племени океана. Вышли вперед свое войско ночное, чтобы следило за силами Сварана. Кухулин, я хочу мира, пока не придет племя пустыни, пока не придет Фингал, из мужей первый, и не воссияет, словно солнце, на наших полях".

Ударил герой в щит военной тревоги, двинулись ночные воины. Остальные легли на оленьей пустоши и заснули под свист унылого ветра. Тени недавно умерших были близко, они плыли на темных тучах. И далеко во мрачном безмолвии Лены слышались слабые возгласы смерти.[68]

КНИГА ВТОРАЯ

Тень Кругала, одного из павших в бою ирландских героев, является Конналу, предсказывает поражение Кухулина в следующей битве и настоятельно советует ему заключить мир со Свараном. Коннал сообщает Кухулину о своем видении, но тот остается непреклонен: повинуясь законам чести, он не хочет предлагать мир первым и решает продолжать войну. Наступает утро. Сваран ставит Кухулину унизительные условия, которые тот отвергает. Начинается битва, и оба воинства упорно сражаются, пока бегство Грумала не вынуждает ирландскую армию отойти. Кухулин и Коннал прикрывают ее отступление. Карил отводит воинов на ближайший холм, куда вскоре вслед за ними приходит и сам Кухулин. Он замечает флот Фингала, плывущий к берегу, но наступившая ночь скрывает суда от его взора. Кухулин, удрученный поражением, приписывает неудачу гибели своего друга Ферды, которого он сам убил незадолго до этого. Карил, желая доказать, что неудача отнюдь не всегда преследует того, кто нечаянно убил друга, рассказывает историю Комала и Гальвины.

Коннал лежал под вековым древом, внимая шуму горной реки. На мшистом камне покоилась его голова. Сквозь вереск Лены долетал до него пронзительный голос ночи. Вдали от героев лежал он, ибо сын меча не страшился врага.[69]

Погружен в дремоту, узрел мой герой темно-багровый поток огня, который свергался с холма. Кругал, вождь, накануне павший, несся на нем.. Он пал от длани Сварана, сражаясь в битве героев. Лицо его, словно луч заходящей луны, одеяние - тучи холма, а очи, словно два огня угасающих. Чернеет рана в его груди.

"Кругал, сын Дедгала, славного на оленьем холме, - сказал могучий Коннал, - почему так бледен ты и угрюм, сокрушитель щитов? Никогда не бледнел ты от страха. Что тревожит сына холма?"

Смутный, с очами, полными слез, стоял он, простирая бледную длань, над героем. Еле слышно звучал его слабый глас, как ветерок в тростниках Лего.

"Дух мой, о Коннал, скитается на родимых холмах, но тело лежит на береге Уллина. Вовек тебе не беседовать с Кругалом, не находить одиноких его следов на пустоши. Легок я, точно ветер Кромлы, и проношусь, пелене тумана подобный. Коннал, сын Колгара,[70] вижу я мрачное облако смерти: нависло оно над равнинами Лены. Падут сыны зеленого Эрина. Беги же с поля духов". Как затуманенный месяц, исчез он в свистящем вихре.[71]

"Постой, - промолвил могучий Коннал, - постой, мой темно-багровый друг. Останься на этом луче небесном, сын открытой ветрам Кромлы. В какой пещере холма обитель твоя одинокая? Какой зеленоглавый холм упокоил тебя? Не услышим ли мы твой голос в буре? в шуме потока горного, когда появляются слабые чада ветра и несутся на вихре пустыни?"

Встал сладкогласный Коннал в доспехах гремящих. Он ударил в свой щит над Кухулином. Сын битвы проснулся.

"Зачем, - сказал колесницы правитель, - зачем вторгается Коннал в ночи? Копье мое могло б устремиться на звук, и Кухулин оплакал бы гибель друга. Говори же, Коннал, сын Колгара, говори: твой совет, как светило небесное".

"Сын Семо! - ответствовал вождь, - дух Кругала вышел ко мне из пещеры холма своего. Тускло мерцали звезды сквозь призрак его, и голос звучал, как далекий поток. Это посланный смерти. Он вещает о темном и тесном жилище. Проси мира, о вождь Дунскеха, или беги по вереску Лены".

"Он говорил с Конналом, - молвил герой, - хотя звезды тускло мерцали сквозь призрак его. Сын Колгара, это ветер роптал в пещерах Лены. А если то был Кругала призрак, что же ты не заставил его предстать моим взорам;[72] Спросил ли ты, где пещера его, жилище сына ветра? Мой меч отыскал бы тот глас и заставил открыть. что он знает. Только мало он знает, Коннал, ибо еще сегодня был здесь. Не успел он уйти за наши холмы. Кто же мог предсказать ему нашу погибель?"

"Духи летают на тучах и мчатся на ветрах, - ответствовал мудрый голос Коннала. - Они покоятся вместе в пещерах своих и там толкуют о смертных".

"Так пусть же они толкуют о смертных, о каждом, но не обо мне, вожде Эрина. Пусть обо мне позабудут в пещере своей, ибо не побегу я от Сварана. Если я должен пасть, могила моя возвысится в славе грядущих времен. Охотник прольет слезу на мой камень, и скорбь поселится рядом с высокогрудой Брагелой. Не смерти страшусь я, но бегства, ибо Фингал часто видел меня победителем. Ты, смутный призрак холма, покажись мне, явись на небесном луче и в длани своей мою смерть покажи; но и тогда не побегу я, о ты, бессильный сын ветра. Ступай, сын Колгара, ударь в щит Катбата, он висит между копьями. Да восстанут по звуку его герои мои на битву Эрина. Пусть медлит Фингал явиться с племенем бурных холмов, мы будем сражаться, сын Колгара, и гибнуть в битве героев".

Далеко разносится звон щита. Словно гребни бегущих синих волн, один за другим герои вздымаются. На вересковой равнине стояли они, словно дубы, что вширь простирают ветви, когда цепенеют они под напором мороза и сухая листва их шуршит на ветру.[73]

Чело высокой Кромлы от облаков поседело; рассвет трепещет на полуозаренном океане. Медленно плывет серо-голубой туман и скрывает сыновей Инис-файла.

"Восстаньте же, - молвил король темно-бурых щитов, - вы, пришельцы с Лохлинских волн. Сыны Эрина бежали от нашей угрозы, топите же их по равнинам Лены. А ты, Морла, ступай в чертоги Кормака и вели ему сдаться Сварану, пока не полег в могилу его народ и не смолкли навек холмы Уллина". И поднялись они, словно стая морских птиц, когда волны сгоняют их с берега. И зашумели они, словно тысяча гулких потоков, что встречаются в долине Коны, когда после бурной ночи они крутят темные заверти в бледном рассвете утра.

Как мрачные тени осени летят над холмами злачными, так один за другим поспешали угрюмо-суровые воины гулкозвучных лесов Лохлина. Высокий, как олень Морвена, шествовал король дубрав. Щит, прикрывавший его, сверкал, как ночной костер среди вереска, когда в мире темно и безмолвно и путнику видится дух, снующий в луче.

Вихрь с возмущенного моря рассеял густой туман. Сыны Инйс-файла явились, как гряда прибрежных скал.

"Ступай, Морла, ступай, - сказал король Лохлина, - и предложи им мир. Предложи им условия, какие даруем мы королям, когда их народы пред нами склоняются, когда их герои мертвы, а девы рыдают на поле".

Пришел могучий Морла, сын Сварта, и шествовал он величаво, властитель щитов. Он сказал синеокому сыну Эрина, окруженному сонмом, героев.

"Прими мир Сварана, - молвил воин, - мир, который дарует он королям, когда народы пред ним склоняются. Оставь нам равнины любезные Уллина и отдай супругу свою и пса. Супругу твою высокогрудую, дивнопрекрасную. Пса твоего, что быстрее ветра. Отдай их, признав, что десница твоя слаба, и живи отныне под нашей властью!"

"Скажи Сварану, скажи сему надменному сердцу, что Кухулин вовек не сдастся. Я отдаю ему темно-синий простор океана, а не то отдам. народу его могилы, отверстые в Эрине! Но вовек пришлецу не достанется желанный солнечный луч Дунскеха, и вовек на холмах Лохлина не поскачет олень пред быстроногим Луатом".

"Колесницы правитель тщеславный, - ответил Морла, - ужели ты, хочешь сразиться с моим королем, с тем королем, чьи суда несметные могли б увезти весь твой остров? Ибо ничтожно мал зеленохолмый Уллин. пред властелином бурных валов".

"В словесной пре многим я уступлю, Морла, но этот меч никому не уступит. Эрин будет под властью Кормака, доколе Кухулин и Коннал живы. О Коннал, первый из могучих мужей, ты слышал речи Морлы. Станешь ли ты и ныне думать о мире, о сокрушитель щитов? Тень Кругала павшего! почто ты грозила нам смертью? Твой тесный дом приимет меня, озаренного славой. Вздымайте, сыны Инис-файла, вздымайте копья и напрягайте луки; устремитесь во мраке на супостата, как призраки бурных ночей!"

И тогда зловещий, ревущий, глубокий и яростный сумрак сраженья простерся, словно туман, над долиной клубящийся,[74] когда бури застят мирный солнечный свет небес. Вождь во всеоружии шествует впереди, словно гневный дух пред тучей, когда, окруженный огнем метеоров, он в дланях сжимает темные ветры. Далеко на вересковой пустоши Карил велит трубить в рог битвы. Он начинает песнь и изливает свой пыл в души героев.

"Где же, - вещали уста песен, - где же павший Кругал? Он лежит на земле, забытый, и безмолвен чертог пиров. Горюет супруга Кругала, ибо чужая она в чертоге скорби своей.[75] Но кто это, словно солнечный луч, летит на полки супостатов? Это Дегрена[76] дивно прекрасная, супруга Кругала павшего. Кудри ее развеваются по ветру, очи красны, пронзителен глас. Зелен, бесплотен теперь твой Кругал, чье тело осталось в пещере холма. Он приближается к уху спящего и подъемлет слабый свой глас, что звучит, как жужжание горных пчел пли мушиного роя в сумерках. Но Дегрена падает наземь, словно туман на рассвете; Лохлина меч пронзил ее грудь. Карбар, пала она, восходящая надежда твоей младости. Пала она, о Карбар, надежда твоих молодых годов".

Свирепый Карбар услышал горестный стон и ринулся, словно кит океанский. Он увидел смерть своей дочери, и рев его раздался средь тысяч.[77] Его копье поразило сына Лохлина, и битва простерлась от края до края. Словно сто ветров пронеслись над дубравами Лохлина, словно пожар охватил ели ста холмов, так с грохотом падали на поле ряды порубленных ратников. Кухулин косит героев, словно чертополох, а Сваран опустошает Эрин. От руки его падает Курах и Карбар с горбатым щитом. Морглан почил вечным сном, п содрогается Ка-олт, дух испуская. Его белая грудь запятнана кровью, и рассыпались светлые кудри по праху родимой земли. Часто давал он пиры там, где ныне полег, и часто играл на арфе, когда псы его радостно вкруг скакали, а юные ловчие готовили луки.

Неумолимо движется Сваран, как поток, из пустыни прорвавшийся. На пути он сметает холмы невысокие, а по сторонам его полузатоплены скалы. Но Кухулин стоял перед ним, как гора, что хватает тучи небесные. Ветры спорят в соснах ее чела, град гремит по ее утесам.[78] Но неколебима в силе своей стоит она, ограждая долину тихую Коны.

Так ограждал Кухулин сынов Эрина, стоя посреди тысяч. Горным ключом струилась кровь героев, трудно дышащих вкруг него. Но редели с обеих сторон рати Эрина, как снега под солнцем полдневным.

"О, сыны Инис-файла, - молвил Грумал, - на поле брани Лохлин берет верх. Зачем же противимся мы, словно тростник ветрам? Бежим к холмам темно-бурых ланей". Он пустился бежать, как серна Морвена, и копье позади сверкало, как дрожащий луч света. Но мало кто побежал за Грумалом, вождем малодушным. Многие пали в битве героев на гулкозвучной пустоши Лены.

На колеснице, сверкавшей каменьями, высился вождь Эрина; он сразил могучего сына Лохлина и сказал торопливо Конналу: "О Коннал, первый из смертных мужей, ты обучил эту десницу разящую! Неужто не будем мы биться с врагом, хотя и бежали сыны Эрина? О Карил, сын минувших времен, собери моих друзей, что остались в живых, на том кустистом холме. Коннал, здесь мы будем, как скалы, стоять и спасем бегущих друзей".

Коннал взошел на колесницу сверкающую. Они выставляют щиты, подобные померкшей луне, дочери звездного неба, когда сумрачным кругом ходит она по тверди. Шифадда, тяжко дыша, поднялся на холм, и Дустронал, конь величавый. Как волны вслед за китом, хлынули вслед им враги.

И вот на склоне Кромлы высоком скорбно стояли немногие чада Эрина, словно роща, по которой пламя промчалось, гонимое ветрами бурной ночи. Кухулин стоял у дуба. Молча вращал он багровые очи и слушал, как ветер свистит в густых его волосах, когда пришел с океана дозорный, Моран, сын Фихила. "Корабли, - он вскричал, - корабли с одинокого острова! Это подходит Фингал, первый из мужей, сокрушитель щитов. Пенятся волны пред черными его судами. Мачты его с парусами стоят, словно леса, облаками покрытые".

"Дуйте же, - молвил Кухулин, - дуйте, все ветры, что носятся над островом милых туманов. Явись на погибель тысячам, о вождь оленьих холмов. Твои паруса для меня, о друг мой, - облака рассветной зари, твои корабли небесный свет, а ты сам - огненный столп, проливающий свет в ночи. О Коннал, первый мой воин, как любезны сердцу наши друзья! Но мрак ночной сгущается вкруг; где теперь корабли Фингала? Проведем же здесь часы темноты, ожидая луны в небесах".

Ветры сошли на леса. Потоки свергались со скал. Дождь нависал над главою Кромлы. И алые звезды мерцали меж облаков пролетающих. Печально на бреге потока, чей шум отдавался от дерева, печально на бреге потока сидел вождь Эрина. Был там и Коннал, сын Колгара, и Карил, древний годами.

"Нет счастья деснице Кухулина, - молвил сын Семо, - нет счастья деснице Кухулина с тех пор, как сразил он друга. О Ферда, сын Даммана, я любил тебя, как себя самого".

"Поведай, Кухулин, сын Семо, как пал сокрушитель щитов? Хорошо я помню, - молвил Коннал, - благородного сына Даммана. Высок и прекрасен он был, как радуга над холмом".

"Ферда пришел из Альбиона, вождь сотни холмов. В чертоге Мури он научился владеть мечом[79] и обрел дружбу Кухулина. Вместе ходили мы на охоту, и общим было наше ложе на вереске.

Деугала была супругою Карбара, вождя просторов Уллина. Свет красоты озарял ее, но в сердце жила гордыня. Она полюбила благородного сына Даммана, этот солнечный луч юности. "Карбар, - сказала жена белорукая, - отдай мне половину нашего стада. Не останусь я доле в твоих чертогах. Раздели же стадо, мрачный Карбар".

"Пусть Кухулин, - ответил Карбар, - разделит стадо мое на холме. Грудь его - престол справедливости. Отыди, свет красоты". Я пошел и разделил их стадо. Остался один белоснежный бык. Карбару дал я того быка. Вспыхнула ярость Деугалы.

"Даммана сын, - сказала красавица, - Кухулин язвит мне душу. Пусть услышу я весть о смерти его или волны Лубара скроют меня. Тень моя бледная станет блуждать близ тебя и скорбеть о моей уязвленной гордыне. Пролей же кровь Кухулина или пронзи эту высокую грудь".

"Деугала, - рек белокурый юноша, - как я посмею убить сына Семо? Он ведь друг моих сокровенных мыслей, так подыму ли я меч на него?" Три дня рыдала она пред ним, на четвертый он согласился сразиться.

"Я сражусь с моим другом, Деугала, но лучше б я пал от его меча. Как смогу я бродить по холму и зреть там могилу Кухулина?" Мы сразились на холмах Мури. Мечи наши тщатся не ранить. Они скользят па булатным шлемам и, звеня, чуть касаются глади щитов. Усмехаясь, Деугала рядом стояла, и сказала она сыну Даммана: "Слаба десница твоя, о солнечный луч юности! Не созрели годы твои для булата. Сдайся же сыну Семо. Он, как утес на Малморе".

Слезами наполнились очи юноши. Трепетным голосом он мно сказал: "Кухулин, подъемли свой щит горбатый. Защищайся от длани друга. Душу мою отягчает горе, ибо я должен убить вождя мужей".

Я вздохнул, словно ветер в скалистой расселине. Высоко я вознес острие булата. И пал солнечный луч брани, первый из друзей Кухулина!

Нет счастья деснице Кухулина с тех пор, как пал герой".

"Печальна повесть твоя, сын колесницы, - сказал Карил, древний годами. - Она влечет мою душу назад, к временам старины, ко дням минувших годов. Часто слыхал я про Комала, что сразил подругу любимую. Но победа меч его осеняла, и расточалась битва, едва появлялся он.

Комал был сын Альбиона, вождь сотни холмов. Из тысячи рек пили его олени. Тысяча скал отзывалась на лай его псов. Лицо его было кротостью юности. Десница - смертью героев. Только одну он любил, и прекрасна была она, дочь могучего Конлоха. Словно солнечный луч блистала она среди женщин. И кудри ее были, как вороново крыло. Псы ее были охоте обучены, и тетива звенела под ветром лесным. Ее сердце избрало Комала. Часто встречались их взоры любовные. Они охотились, вместе, и счастья были полны их тайные речи. Но деву любил Грумал,. мрачный вождь угрюмого Ардвена. Он надзирал ее шаги одинокие в вереске, враг несчастного Комала.

Однажды, истомлены ловитвой, когда туман сокрыл их друзей, Комал с дочерью Конлоха сошлись в пещере Ронана.[80] То был обычный приют Комала. Там висели его доспехи. Там сотня щитов с ремнями была, сотня шлемов из звонкой стали.

"Здесь отдохни ты, - сказал он, - Гальвина возлюбленная, ты, свет пещеры Ронановой. Олень поскакал по вершине Моры. Я пойду, но скоро вернусь". "Я страшусь, - сказала она, - мрачного Грумала, врага моего; часто приходит он в пещеру Ронанову. Я отдохну средь доспехов, но возвращайся скорее, возлюбленный мой".

Он пошел за оленем Моры. Дочь Конлоха хочет испытать любовь его. В доспехи Комала она облекла свое белое тело и вышла из пещеры Ронановой. Он принял ее за врага. Сильно забилось сердце его. Он изменился в лице, и тьма помутила взор. Он напрягает лук. Стрела полетела. Гальвина упала в крови. Обезумевший, он побежал, призывая дочь Конлоха. Нет ответа в пустынной пещере. "Где ты, любовь моя?" Он увидал, наконец, как колышется сердце ее в груди и бьется вокруг оперенной стрелы. "О Конлоха дочь, ты ль это?" Он пал на перси ее.

Звероловы нашли чету злополучную; потом он блуждал по холму. Но часто неслышной стопой бродил он вкруг мрачной обители любови своей. Пришли корабли с океана. Он бился, чужеземцы бежали. Он искал себе смерти на поле брани. Но кто мог убить могучего Комала! Он отбросил свой щит темно-бурый. Стрела отыскала его отважную грудь. Он почиет с любезной своей Гальвиной под шум гулкозвучных зыбей. Их могилы зеленые зрит мореход, вздымаясь на северных волнах".

КНИГА ТРЕТЬЯ

Кухулин, которому пришлась по душе быль Карила, настоятельно просит, чтобы бард продолжил пение. Тот повествует о подвигах Фингала в Лохлине и о смерти Агандеки, прекрасной сестры Сварана. Едва он закончил песнь, как Калмар, сын Маты, прежде советовавший вступить в сражение, возвращается раненый с поля боя и сообщает, что Сваран задумал неожиданно напасть на остатки ирландского войска. Сам Калмар намеревается сражаться в узком проходе один против всех неприятельских сил, пока ирландцы будут отступать. Кухулин, тронутый доблестным его намерением, решает остаться с ним и повелевает Карилу увести уцелевших ирландских воинов. Наступает утро. Калмар умирает от ран. В это время появляются суда каледонцев, и Сваран, прекратив преследование ирландцев, возвращается на берег, чтобы помешать высадке Фингала. Кухулин, стыдясь после своего поражения предстать перед Фингалом, удаляется в пещеру Туры. Фингал вступает в бой с врагом, обращает его в бегство, но ночь наступает прежде, чем решен исход битвы. Король, приметивший доблестное поведение внука, своего Оскара, наставляет его, как вести себя во время мира и войны. Он советует ему всегда помнить деяния своих предков как лучший образец, которому надлежит следовать; для примера вводится история Фейнасолис, дочери короля Краки, которую Фингал в юности взял под свое покровительство. Филлан и Оскар посланы наблюдать за действиями неприятеля ночью. Гол, сын Морни, хочет предводительствовать войсками в следующей битве, и Фингал обещает исполнить его желание. Некоторые общие рассуждения поэта завершают третий день.

"Приятны слова этой песни, - сказал Кухулин, - и любезны преданья времен минувших.[81] Сладостны они, словно мирная роса поутру на холме косуль, когда солнце едва озаряет склоны его, а синее озеро в долине спокойно. О, Карил, снова возвысь свой голос, да услышу я песнь о Туре, которую пели в моих веселых чертогах, когда Фингал, властитель щитов, был там и возгорался, внемля подвигам праотцев".

"Фингал, о муж битвы! - молвил Карил, - рано ты начал свершать бранные подвиги. Лохлин был истреблен твоим гневом, когда состязалась младость твоя с красотою дев. Они улыбались дивно цветущему лику героя, но длани его уже сеяли смерть. Был он силен, как воды Лоры. Воины его стремились за ним, как тысяча ревущих потоков. Они пленили в бою короля Лохлина, но затем возвратили на его корабли. Надменное сердце его раздулось гордыней, и юноши смерть он замыслил во мраке своей души. Ибо никто доселе, кроме Фингала, не мог пересилить могучего Старно.[82]

Он сидел в чертоге своих пиров в лесном краю Лохлина. Он позвал седовласого Снивана, что часто песнь заводил, приближаясь к кругу Лодыг когда камень власти воплю его внимал, и менялся исход сраженья на поле доблести.[83]

"Ступай, седовласый Сниван, - молвил Старно, - на морем объятые скалы Ардвена. Скажи Фингалу, королю пустыни, достойнейшему средь тысяч его, скажи, что даю я ему свою дочь, любезнейшую из дев, вздымавших когда-либо снежную грудь. Ее руки белы, как волн моих пена. Ее душа благородна и кротка. Да придет он с храбрейшими своими героями к дочери чертога потаенного".

Сниван достиг ветреных холмов Альбиона, и белокурый Фингал по плыл с ним. Воспламененное сердце его летело пред ним, когда он несся по зыбучим волнам севера.

"Добро пожаловать, - промолвил смуглоликий Старно, - добро пожаловать, король скалистого Морвена, и вы, герои могучие, чада одинокого острова! Будете вы три дня пировать в моих чертогах и три дня стрелять моих вепрей, дабы молва о вас достигла девы, в потаенном чертоге сокрытой".

Король снегов[84] замыслил их гибель и задал пиршество чаш. Фингад опасался врага и не снял стальных доспехов. Испугались помощники смерти и сокрылись от очей героя. Веселья буйного глас раздался. Настроены трепетно-радостные арфы. Барды воспевают битвы героев и высокогрудых красавиц. Был там и Уллин, бард Фингала, сладостный глас холма Коны. Он славил дочь снегов и высокородного вождя Морвена.[85] Дочь снегов услыхала его и вышла из чертога вздохов своих потаенных. Во всей красе явилась она, словно луна из-за восточного облака. Как свет, сияла прелесть ее. Как музыка песен, звучали ее шаги. Она увидала юношу и полюбила его. О нем вздыхала украдкой ее душа. Голубые очи тайно обращались к нему, и она благословляла вождя Морвена.

Третий день воссиял всеми лучами над лесом вепрей. Вперед устремились мрачный челом Старно и Фингал, властитель щитов. Полдня они вместе охотились, и копье Фингала обагрилось кровью на Гормале.[86]

И вот тогда пришла дочь Старно, ее голубые очи были полны слез, и голосом полным любви сказала она королю Морвена.

"Фингал, высокородный вождь, не доверяй горделивому сердцу Старно. В том лесу сокрыл он своих вождей, берегись же леса погибели. Но помни, сын холма, помни Агандеку, спаси меня от гнева отцовского, король ветряного Морвена!"

Юноша бесстрашно пошел вперед, рядом с ним - герои его. Помощники смерти пали под дланью его, и Гормал вокруг отзывался эхом.

Пред чертогами Старно сошлись сыны охоты. Мрачнее тучи было челе короля. Его глаза - метеоры ночные. "Приведите, - вскричал он, - Агандеку к любезному ей королю Морвена. Десница его запятнана кровью моего народа, и не напрасны были речи ее".

Она пришла, и глаза ее были красны от слез. Она пришла, и развевались кудри ее, как смоль черные. Белая грудь вздымалась от вздохов, словно пена многоводного Лубара. Старно пронзил ее тело булатом. Пала она, словно снег, что свергается с утесов Ронана, когда леса безмолвны и эхо разносится по долине.

Тогда Фингал взглянул на вождей своих доблестных, вожди его доблестные взялись за оружие. Взревела грозная битва, и Лохлин бежал или гибнул. Бледную деву с волосами, как смоль черными, сокрыл Фингал на быстром своем корабле. На Ардвене высится могила Агандеки, и море ревет вокруг ее сумрачного жилища".

"Благословенна будь душа ее, - молвил Кухулин, - и благословенны будьте уста песен. Могуча была юность Фингала, и могуча его десница в преклонные годы. Лохлин снова падет пред королем гулкозвучного Морвена. Яви свой лик из-за туч, о луна! Озари паруса его белые на волнах ночных. И если некий могучий небесный дух[87] восседает на той низко парящей туче, отврати от скал корабли его темные, ты, всадник бури!"

Так говорил Кухулин под рокот потока горного, когда Калмар взошел на холм, раненый сын Маты. С поля пришел он, весь окровавленный. Он опирался на копье согбенное. Ослабела десница битвы, но сильна душа героя!

"Добро пожаловать, сын Маты, - промолвил Коннал, - добро пожаловать к друзьям! Почему прерывистый вздох исторгся из груди того, кто вовеки не ведал страха?"

"И вовеки, Коннал, не устрашится он, булата острого вождь. Душа моя расцветает в опасности и ликует в грохоте битвы. Я из стального племени, и предки мои вовек не ведали страха.

Кормар был первым в моем роду. Он мерялся силами с бурными волнами. Челн его черный бороздил океан и носился на крыльях ветра. Некий дух однажды возмутил ночь. Вздымается море и грохочут скалы. Ветры гонят вдаль облака. Молния мчится на огненных крыльях. Устрашился он и пристал к земле, а потом устыдился страха. Он ринулся снова в волны на поиски сына ветра. Трое юношей правили скачущим судном; он стоял с обнаженным мечом. И когда проносился мимо низко парящий призрак, он ухватил его косматую голову и погрузил свой булат в темное чрево. Сын ветра покинул зыби воздушные. Луна и звезды вернулись.

Столь бесстрашен был мой род, и Калмар подобен своим праотцам. Лишь поднимет он меч - и опасность бежит. Кто дерзает, того венчает успех.

Но ныне, вы, чада зеленодолого Эрина, оставьте кровавый вереск Лены. Соберите скорбную горстку наших друзей и сплотитесь с мечом Фингала. Я слышал шум наступающей Лохлинской рати, но Калмар останется и снова сразится. Голос мой будет так громок, други мои, словно тысячи следом за мною. Но, сын Семо, вспомяни обо мне. Вспомяни о безжизненном теле Калмара. Когда Фингал расточит врагов, положи меня под памятным камнем, чтоб обо мне проведали грядущие времена и мать Калмара[88] утешилась у камня славы моей".

"Нет, сын Маты, - сказал Кухулин, - вовек я тебя не оставлю. Бой неравный радостен мне; душа моя возрастает в опасности. Коннал и Карил, древний годами, уведите печальных сынов Эрина, а когда окончится битва, ищите наши тела охладелые в этом тесном проходе. Ибо у этого дуба будем стоять мы в потоке сражения многих тысяч.

О сын Фихила, чьи ноги, как ветер, лети над вереском Лены. Скажи Фингалу, что Эрин завоеван, и проси поспешить короля Морвена. Да явится он, словно солнце в бурю, когда оно озаряет злачные холмы".

Утро сереет над Кромлой; сыны моря идут на приступ. Калмар встал впереди, дабы встретить их в гордости своей горящей души. Но бледность покрыла лик воина; он оперся на копье отца. То копье он взял в чертоге Лары, и скорбела душой его мать. И вот герой упадает медленно, словно древо на равнине Коны. Мрачный Кухулин стоит один, словно скала в песчаной долине. Море стремит свои волны и с грохотом бьется о твердые склоны ее.[89] Вершина покрыта пеной, и холмы вокруг отзываются. И тогда из густого тумана в океане возникли белопарусные суда Фингала. Высоко вздымается лес их мачт, когда клонятся они одно за другим на зыбучих волнах.

Сваран увидел их с холма и отошел от сынов Эрина. Как отступает море, рокоча в проливах ста островов Инис-тора, так громозвучные, так несметные, так неоглядные полчища Лохлина устремились на короля пустынной горы. А Кухулин, склонясь и рыдая, скорбно и медленно волоча за собою длинное копье, углублялся в чащу деревьев Кромлы и оплакивал павших друзей. Он страшился предстать пред Фингалом, пред тем, кто не раз поздравлял его, идущего с поля славы.

"Сколько здесь полегло моих героев, вождей Инис-файла, что ликовали в чертоге моем, когда звонко вздымались чаши! Не сыскать мне уж больше следов их средь вереска, не услыхать голосов их средь охоты на ланей. Бледны, безмолвны, повержены на постели кровавые те, кто были моими друзьями! О, духи недавно почивших, явитесь Кухулину на его вереске. Говорите с ним в ветре, когда, шелестя, отзовется древо над пещерою Туры. Там, вдали от всех, опочию безвестный. Ни один бард обо мне не услышит. Ни единого серого камня никто не воздвигнет, чтобы прославить меня. Оплачь же ты мою смерть, о Брагела, отошла моя слава!"

Так сокрушался Кухулин, когда углублялся он в чащу деревьев Кромлы.

Фингал, возвышавшийся на корабле, подъял пред собою блиставшую пику. Страшно сверкала сталь, подобная метеору зеленому смерти, что падает в вереск Малмора, когда путник остался один и полная луна затмевается на небе.

"Кончена битва, - сказал король, - и я вижу кровь друзей моих. Скорбит вересковая пустошь Лены и печальны дубы Кромлы: охотники пали в расцвете сил, и нет уже сына Семо. Рино и Филлан, сыны мои, трубите в бранный рог Фингала. Взойдите на тот прибрежный холм и взывайте к чадам врага. Взывайте к ним с могилы Ламдерга, вождя минувших времен. Да будет ваш глас, как глас отца, когда во всей своей силе вступает он в битву. Я жду здесь могучего мрачного мужа, я Сварана жду на бреге Лены. И пусть он приходит со всем своим племенем, ибо сильны во брани други павших!"

Прекрасный Рино полетел, как молния, мрачный Филлан - словно тень осенняя. Над вереском Лены слышен их зов; сыны океана услышали рог боевой Фингала. Как океанские струи ревущие, что стремятся из царства снегов, так могучие, мрачные, неудержимые ринулись вниз сыны Лохлина. Впереди король их в зловещей гордыне доспехов своих. Гневом пылает его смуглокожий лик, и очи, вращаясь, горят пламенем доблести.

Фингал увидел сына Старно, и вспомнил он Агандеку. Ибо Сваран юными слезами оплакал некогда сестру свою белогрудую. Он послал Песнопевца Уллина пригласить его на пиршество чаш, ибо душе Фингаловой было приятно вспомнить о первой своей любви.

Уллин пришел старческой поступью и молвил сыну Старно: "О ты, что живешь далеко, окруженный волнами, словно утес, приди на пир короля и сей день проведи в покое. Пусть завтра мы станем биться, о Сваран, и крушить щиты гулкозвучные".

"Нет, ныне мы станем крушить щиты гулкозвучные, - отвечал свирепый сын Старно, - заутра задам я пир, а Фингал поляжет костьми".

"Что ж, пусть заутра задаст он пир, - сказал Фингал, улыбаясь, - ибо ныне, сыны мои, мы будем крушить щиты гулкозвучные. Оссиан, ты встань близ моей десницы. Гол, подними свой ужасный меч. Фергус, гнутый лук натяни. Пронзи, Филлан, копьем небеса. Вздымайте ваши щиты, что подобны луне омраченной. Да будут ваши копья перунами смерти. Следуйте по стезе моей славы и сравняйтесь со мною в бранных подвигах".

Как сотня ветров на Морвене, как потоки сотни холмов, как тучи, летящие по небу друг за другом, или как злой океан, нападающий на берег пустынный, так с ревом ужасным смешались огромные полчища на гулкозвучной пустоши Лены. Стон людской полетел над холмами, словно гром в ночи, когда туча рвется над Коной и воздух пустой разносит вопли тысячи духов.

Фингал устремился вперед в силе своей, ужасный, как дух Тренмора. когда в урагане является он на Морвен, дабы узреть потомков своей гордыни. На холмах дубы отзываются и рушатся скалы пред ним. В крови была длань моего отца, когда он вращал перун своего меча. Он вспоминает битвы юности, и поле пустеет на его пути.

Рино несется дальше, как огненный столп. Мрачно чело Гола. Фергус стремится вперед стопами быстрее ветра, а Филлан - подобно туману холма. Я же обрушился вниз, как утес, я ликовал, видя могущество короля. Многие приняли смерть от десницы моей, и зловеще сверкал мой меч.[90] Кудри мои в те дни не были седы и не дрожали руки от старости Глаза мои не были тьмою объяты и ноги не изменяли в беге.

Кто исчислит ратников павших или подвиги могучих героев, когда Фингал, пылая гневом, истреблял сынов Лохлина? Стоны множили стоны перелетая от холма к холму, пока ночь не сокрыла всех. Бледные, трепетные, словно стадо оленей, сгрудились на Лене чада Лохлина.

Мы воссели у мирного потока Лубара и слушали бодрые звуки арфы. Сам Фингал сидел ближе всех к неприятелю и внимал сказаниям бардов. Они воспевали его богоподобное племя и вождей минувших времен. Исполнен внимания, склоняясь на щит, сидел король Морвена. Ветр развевал его поседелые кудри, и мысли его обращались ко дням минувших лет. Близ него, опершись на копье, стоял мой юный, мой возлюбленный Оскар. Он восхищался королем Морвена, чьи деянья лелеял в душе своей.

"Сын моего сына, - начал король, - Оскар, краса юности, я видел сверканье меча твоего и гордился своим потомством. Следуй славе наших отцов и будь таким, как были они, когда жил Тренмор, первый из смертных, и Тратал, отец героев. Юными бились они во бранях, и барды воспели их. Покори десницу могучего, Оскар, но щади слабосильную длань. Будь многоводным бурным потоком против врагов своего народа но нежным дыханием ветра, колеблющим травы, для тех, кто взывает о помощи. Так жил Тренмор, таким был Тратал, таков и Фингал поныне. Десница моя служила опорой обиженному, и слабый обретал покой за перуном стали моей.

Оскар! и я был молод, как ты, когда предо мною предстала любезная Фейнасолис, этот солнечный луч, этот кроткий свет любви, дочь короля Краки![91] Я вернулся тогда с вересковой пустоши Коны, и мало ратников следовало за мной. Вдали показалась ладья белопарусная; она явилась нам, словно туман, что несется на вихре морском. Вскоре она приблизилась, мы узрели красавицу. Ее белая грудь вздымалась от вздохов. Ветер играл в ее распущенных темных кудрях; слезы катились по румяным ее ланитам. "Дочь красоты, - тихо сказал я, - почему ты так тяжко вздыхаешь? Могу ли я, хоть и молод, защитить тебя, дочь моря? Быть может, меч мой не самый сильный в бою, но сердце мое бесстрашно".

"К тебе я стремлюсь, о вождь могучих мужей! - отвечала она, вздыхая. К тебе я стремлюсь, вождь обильных пиров, опора бессильной длани. Король гулкозвучного острова Краки почитал меня солнечным лучом его племени. И часто холмы Кромалы отзывались на вздохи любви к несчастной Фейнасолис. Вождь Соры узрел мою красу и полюбил дочь Краки. Меч на бедре воина сверкал словно луч света. Но мрачно его чело, и бури в его душе. Я бежала прочь от него по зыбучим волнам, но вождь Соры меня преследует".

"Покойся под сенью щита моего, - сказал я, - покойся в мире, ясный луч! Угрюмый вождь Соры помчится вепять, если только десница Фингала не уступает его душе. В уединенной пещере я мог бы сокрыть тебя, дочь моря! Но Фингал не обратится вспять, ибо там, где грозит опасность, тешусь я в вихре копий". Я увидел слезы на ее ланитах. Я жалел красавицу Краки.

Но вот, как ужасный вал, вдалеке показался корабль свирепого Борбара. Его высокие мачты под снежными парусами склонялись над морем. Белые воды катились вдоль бортов. Гремел океан могучий. "Приди же, - молвил я, - с океана ревущего, о ты, наездник бури. Раздели пиршество в чертоге моем. Здесь приют чужеземцев". Трепеща, стояла дева рядом со мной. Он натянул свой лук - она упала. "Верна твоя рука, - сказал я, - но немощен был твой противник". Мы сразились, и нелегкой была та смертельная брань. Он полег под моим мечом. В два каменных гроба мы их положили, несчастных юных любовников.

Таков я был в юности, Оскар; будь же и ты, как Фингал в те годы. Никогда не ищи сражения, но если оно завяжется, не чурайся его. Филлан и темно-русый Оскар, вы, чада моего племени, неситесь по пустоши ветров ревущих, следите за сынами Лохлина. Я слышу вдали, как ревет их страх, словно бури гулкозвучной Коны. Спешите: да не умчатся они по волнам севера от меча моего. Ибо много вождей племени Эрина здесь полегло на мрачном ложе смерти. Повержены чада бури, сыны гулкозвучной Кромлы".

Понеслись герои, как две темные тучи, две темные тучи - колесницы духов, когда темные чада воздушные выходят страх наводить на дрожащих людей.

Вот тогда-то Гол,[92] сын Морни, восстал, как скала в ночи. Копье его блещет в звездных лучах, голос подобен реву потоков.

"Сын битвы, - воскликнул вождь, - о Фингал, владыка чаш! пусть барды многих песен усыпят сынов Эрина. Ты, Фингал, вложи в ножны свой меч смертоносный, а народ твой пусть сражается. Мы чахнем без славы, ибо один наш король сокрушает щиты. Когда утро взойдет на холмы, взирай издалека на подвиги наши. Да восчувствует Лохлин меч сына Морни, чтобы барды смогли воспеть и меня. Так повелося исстари в благородном роде Фингаловом. Так поступал и ты, король мечей, в битве копий".

"О сын Морни, - ответил Фингал, - я горжусь твоей славой. Сразись же, но только мое копье будет неподалеку, чтобы прийти на помощь тебе в опасности. Возвысьте, возвысьте свой глас, сыны песнопений, и усыпите меня. Здесь возляжет Фингал под ветром ночным. И если ты, Агандека, витаешь поблизости среди сынов отчизны твоей, если ты восседаешь на струях ветра, среди высоко оснащенных мачт Лохлина, приди ко мне в сновидениях,[93] дивная, и яви душе моей светлый свой лик".

Много голосов и много арф слились в стройном звучанье. Воспевали они благородство деяний Фингаловых и благородство племени героя. А иногда в любезных звуках слышалось имя Оссиана, ныне печального.

Часто я бился и часто победу одерживал в битвах копий. А ныне слепой, и скорбный, и беспомощный я скитаюсь с людьми ничтожными. Ныне, Фингал, я не вижу тебя с твоим воинственным племенем. Дикие лани пасутся на зеленой могиле могучего короля Морвена. Да будет благословенна душа твоя, властитель мечей, наиславнейший на холмах Коны!

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

Наступившая ночь прерывает развитие событий, и Оссиан, пользуясь этим, рассказывает о своих подвигах на озере Лего и о том, как он сватался к Эвиралин, которая затем стала матерью Оскара и умерла незадолго до похода Фингала в Ирландию. Ее тень является Оссиану и говорит ему, что Оскар, посланный в начале ночи следить за неприятелем, вступил в бой с передовым отрядом и враги уже почти одолели его. Оссиан выручает сына и сигналом тревоги оповещает Фингала о приближении Сварана. Король встает, собирает свое войско и, согласно обещанию, данному предыдущей ночью, поручает его водительству Гола, сына Морни, а сам, повелевая своим сынам проявить доблесть и защитить свой народ, удаляется на холм, чтобы следить оттуда за ходом битвы. Завязывается сражение; поэт повествует о великих подвигах Оскара. Но пока Оскар вместе с отцом одерживает верх на одном конце поля боя, на другом Гол, на которого напал сам Сваран, готов уже отступить, Фингал, желая ободрить его боевой песнью, посылает к нему своего барда Уллина, но, несмотря на это, Сваран побеждает, и Гол со своим войском вынужден отойти назад. Фингал сходит с холма и вновь сплачивает их. Сваран прекращает преследование, занимает возвышенность, приводит в порядок свои ряды и ожидает приближения Фингала, Король, воодушевив своих бойцов и отдав все необходимые приказания, возобновляет сражение. Кухулин, удалившийся с другом своим Конналом и бардом Карилом в пещеру Туры, заслышав шум, выходит на гребень холма, который господствует над полем брани, и видит оттуда Фингала, сражающегося с неприятелем. Он хочет присоединиться к Фингалу, который уже близок к полной победе, но Коннал удерживает его, и Кухулин посылает Карила поздравить героя с успехом.

Кто там поет, нисходя с горы, словно радуга над дождистой Леной?[94] Это дева, чей голос любовью звучит, белорукая дочь Тоскара. Часто слушала ты мою песнь и, прекрасная, проливала слезу. Пришла ль ты узнать о битвах своего народа и услыхать о деяниях Оскара? Когда перестану скорбеть я над потоками гулкозвучной Коны? Мои годы прошли в битвах, и старость омрачена горем.

Дочь снежнорукая! я не был печален и слеп, я не был беспомощен и безутешен, когда Эвиралин любила меня. Эвиралин темно-русая, белогрудая любовь Кормака. Тысячи героев искали ее любви, тысячу отвергла дева. Она презрела сынов меча, ибо мил ее взору был Оссиан. для разъяснения некоторых мест поэмы, следующих ниже; в то же время он естественно связан с событиями, описанными в этой книге, которые, судя по всему, относятся к середине третьей ночи, считая от начала поэмы. Эта книга, как и многие другие сочинения Оссиана, обращена к прекрасной Мальвине, дочери Тоскара. Мальвина была влюблена в Оскара, а после смерти возлюбленного стала спутницей его отца.

Я отправился к черным зыбям Лего, посвататься к деве. Двенадцать из наших воинов были со мной, сыны многоводного Морвена. Мы пришли к Бранно, другу чужеземцев, Бранно в звенящей кольчуге. "Откуда, - спросил он, пришли вы, стальные десницы? Нелегко покорить вам деву, что отвергала синеглазых сынов Эрина. Но привет тебе, сын Фингала, счастлива дева, что тебя ожидает. Будь у меня двенадцать дочерей-красавиц, тебе бы достался выбор, питомец славы!" Тогда отворил он чертог темно-русой девы Эвиралин. Радость зажглась в наших сердцах под стальными доспехами, и мы восславили деву Бранно.

Явились на холме над нами бойцы величавого Кормака. Вместе с вождем их было восемь героев, и вересковая пустошь их оружием озарилась. Там стояли Колла и Дурра, многажды раненый, там могучие Тоскар и Таго; там победитель Фрестал, Дайро, счастливый в деяниях, и Дала, оплот битвы на тесном пути. Меч пламенел во длани Кормака и приятен был взор героя.

Восемь героев пришли с Оссианом: Уллин, бурный сын брани, великодушный Мулло, благородный, пригожий Скелаха, Оглан и гневный Сердал и Думарикан чело смерти. И зачем последним назван Огар, столь прославленный на холмах Ардвена?

Огар встретил сильного Далу лицом к лицу на поле героев. Битва вождей была словно вихрь на вспененных волнах океана. О кинжале вспомнил Огар, о любимом своем оружии. Девять раз он всадил его под ребра Далы. Жребий бурной битвы переменился. Трижды пробил я Кормаков щит, трижды сломал он свое копье. Увы, несчастный юный любовник, я отсек ему голову. Пятикратно потряс я ее за волосы. Бежали други Кормака.

Кто посмел бы сказать мне тогда, любезная дева,[95] когда я спорил в битве, что ныне, слепой, забытый, беспомощный, я буду скитаться в ночи? Лишь тот, кто крепчайшей броней обладал и непобедимой десницей.

Но вот на угрюмой пустоши Лены смолкли согласные звуки.[96] Налетел порывами сильный ветер, и могучий дуб отряхнул листву вкруг меня. Об Эвиралин я думал, когда предстала она моему взору во всем сияньи своей красоты и голубые очи ее купались в слезах. Стоя на облаке, она молвила слабым голосом.

"О Оссиан, восстань и спаси моего сына. Спаси Оскара, вождя мужей; близ красного дуба, у потока Лубара, он бьется с сынами Лохлина". Вновь сокрылась она в небесах. Я облачился в броню. Я пошел, на копье опираясь, и звонко бряцали доспехи мои. Я пел, как привык в час опасности, песнь о героях старинных. Дальним громом она прислышалась воинам Лохлина.[97] Они побежали; мой сын устремился вослед.

Я звал его, мой голос звучал, как поток отдаленный. "Сын мой, воротись по равнине Лены. Не преследуй дальше врага, хотя Оссиан идет за тобою". Он воротился, и звонким булатом Оскара мой слух услаждался. "Зачем удержал ты десницу мою, - спросил он, - прежде чем смерть не сокрыла их всех? Ибо свирепо и мрачно встречали они у ручья твоего сына с Филланом. Они ожидали угроз, сокрытых в ночи. Наши мечи укротили иных. Но как вихри ночи стремят океан на белые пески Моры, так мрачно наступали сыны Лохлина по шуршащему вереску Лены. Духи ночные вопияли вдали, и я зрел метеоры смерти. Дай разбудить мне короля Морвена, ибо он улыбкой встречает опасность и подобен солнцу небесному, что восходит в бурю".

Фингал уже восстал ото сна и опирался на щит Тренмора, темнобурый щит праотцев, который вздымали они в старину в битвах своего народа. Герою во сне представилась скорбная тень Агандеки; она явилась ему с путей океанских и, одинокая, тихо плыла над Леной. Бледен был ее лик, как туманы Кромлы, и на ланитах темнели слезы. Часто вздымала она смутную длань из-под своего покрова; покровом служили ей облака пустыни; она вздымала смутную длань над Фингалом и прочь обращала тихие очи.

"Зачем ты плачешь, дочь Старно? - спросил, вздыхая, Фингал. - Зачем так бледен твой лик, о дочь облаков?" Она унеслась по ветру Лены, оставив его в ночи. Скорбела она о сынах своего народа, кому было назначено пасть от десницы Фингаловой.

Герой восстал ото сна, но очами своей души еще видел ее. Зазвучали шаги подходившего Оскара. Король узрел серый щит на боку его, ибо тусклый рассветный луч зажегся уже над водами Уллина.

"Что творят супостаты в страхе своем? - спросил, вставая, король Морвена. - Бегут ли они сквозь океанскую пену или ждут брани булатной? Но зачем вопрошать Фингалу? Я слышу в раннем ветре их голоса. Беги же по вереску Лены, Оскар, и пробуди на брань сподвижников наших".

Король стоял у камня Лубара и трижды воззвал он гласом ужасным. Олень побежал от источников Кромлы, и на горах сотряслись утесы. Словно сто горных потоков, что ревут, шумно взметаясь и пенясь, словно тучи, что пред бурей сбираются на лазурном лике небес, так сходились сыны пустыни по ужасному зову Фингалову. Ибо радовал глас короля Морвена ратоборцев его земли: часто водил он их на брань и возвращался с добычею, отнятой у врага.

"Придите на битву, - сказал король, - вы, чада бури. Придите повергнуть тысячи. Сын Комхала увидит сраженье. На том холме взовьется мой меч и станет щитом моего народа. Но пусть вам не будет нужна его помощь, ратники, пока сражается сын Морни, вождь могучих мужей. Он мою битву возглавит, и да возвысится в песне слава его. О вы, духи почивших героев, вы, наездники вихрей Кромлы, примите радушно моих воителей павших и унесите их на холмы свои. И пусть вихорь с Лены их пронесет над моими морями, чтобы они являлись мне в тихих снах и услаждали душу в час отдыха.

Филлан и Оскар темно-русый! Рино прекрасный, подъемлющий острую сталь! отважно шествуйте в бой и смотрите на сына Морни. Да уподобятся в битве ваши мечи его булату; и смотрите на подвиги рук его. Защищайте друзей отца и вспоминайте вождей стародавних. Дети мои, я увижу вас, хотя бы и пали вы в Эрине. Скоро наши холодные,, бледные тени встретятся в облаке и полетят над холмами Коны".

И вот, словно темная, бурная туча, объятая алой небесной молнией и бегущая к западу прочь от рассветных лучей, удалился король холмов. Ужасно сверкают доспехи его и два копья в его длани. Седые власы развеваются по ветру. Часто оглядывается он на битву. Три барда сопутствуют сыну славы, чтобы веленья его переносить героям. Высоко на откосе Кромлы он сел, взмахнув зарницей меча, и по взмаху его мы двинулись.

Радость взыграла на лике Оскара. Алеют его ланиты. Очи источают слезы. Меч в его руке - луч огненный. Он подошел и, улыбаясь, сказал Оссиану. "О правитель булатной брани, отец мой, выслушай сына. Удались с могучим вождем Морвена, уступи мне славу Оссианову. И если паду я здесь, мой властитель, вспомяни ту снежную грудь, тот одинокий солнечный луч любви моей, белорукую дочь Тоскара. Алеют ланиты ееи мягкие кудри спадают на перси, когда, склонясь со скалы над потоком, вздыхает она об Оскаре. Скажи ей, что я вернулся на холмы свои, легколетный сын ветра, что отныне я в облаке встречу ее, любезную деву Тоскара".

"Воздвигни, Оскар, лучше ты мне воздвигни могильный холм. Я не хочу тебе уступить сраженье. Ибо первая в брани моя десница кровавая научит тебя сражаться. Но не забудь, мой сын, положить этот меч, этот лук и рог моего оленя в тот темный и тесный дом, что единым серым камнем будет отмечен. Оскар, нет у меня любимой, чтобы ее поручить усердию сына, ибо уж нет на свете милой Эвиралин, любезной дочери Бранно".

Так говорили мы, когда нас достиг громкозвучный глас Гола, умноженный ветром. Высоко взмахнул он отцовским мечом и ринулся, сея раны и смерть.

Как над пучиной бурлящие белые волны, ревя и вздымаясь, несутся, как утесы, тиной обросшие, встречают ревущие волны, так столкнулись и бились враги. Воин сошелся с воином, булат с булатом. Гремели щиты, падали люди. Словно сотня молотов над багряным сыном горнила, так взвились, так зазвенели мечи.

Гол налетел, как вихорь в Ардвене. Гибель героям несет его меч. Сваран подобен свирепому пламени в гулкозвучной пустоши Гормала. Как вложить мне в песнь гибель стольких копий? Мой меч высоко вздымался, пылая в кровавой сече. И ужасен был ты, Оскар, лучший мой, славнейший мой сын! Я ликовал в тайнике души, когда его меч пылал над сраженными. Опрометью неслись они по вереску Лены, и мы нагоняли и поражали их. Как камни, что скачут со скалы на скалу, как топоры в гулкозвучных лесах, как гром, чьи прерывистые раскаты зловеще несутся с холма на холм, так расточали удар за ударом и смерть за смертью Оскара длань[98] и моя.

Но Сваран окружает сына Морни, как мощь прилива - Инис-тор. Завидя это, король привстал на холме и к копью протянул свою длань. "Иди, Уллин, иди, мой бард престарелый, - начал король Морвена. - Напомни Голу, могучему в битве, напомни ему о предках. Подкрепи своей песнью хиреющий бой, ибо песнь оживляет битву". Пошел почтенный Уллин старческой поступью и вещал королю мечей.

"Сын вождя благородных коней! высоко скачущий копий властитель![99] Десница могучая в грозных трудах войны! Закаленное сердце, вовеки не знавшее страха. Вождь изощренных орудий смерти. Рази супостата, чтобы вкруг темного Инис-тора не дерзали носиться белопарусные суда. Пусть десница твоя уподобится грому, очи - пламени, сердце - неколебимой скале. Пусть твой меч, вращаясь, станет ночным метеором и пусть твой щит, вздымаясь, станет пламенем смерти. Сын вождя благородных коней, рази супостата, круши его!" Сильно забилось сердце героя. Но Сваран вышел на битву. Щит Гола рассек он надвое, и сыны пустыни бежали.

Тогда поднялся Фингал во всей своей мощи и трижды возвысил он глас. Кромла кругом откликнулась, и сыны пустыни встали как вкопанные. Долу склонили они побагровевшие лица, устыдясь при виде Фингала. Он явился, как дождевая туча в солнечный день, когда тихо клубится она по холму и поля ожидают ливня. Сваран узрел наводящего ужас владыку Морвена и прервал свой бег на средине пути. Мрачно оперся он на копье, обращая кругом багровые очи. Высок и безмолвен, он подобен был дубу на бреге Лубара, чьи ветви давно опалила небесная молния; ствол его над потоком склоняется, и серый мох свищет под ветром. Так стоял король. Затем он медленно стал отступать на вздымавшийся вереск Лены. Тысячи ратников его разлились вкруг героя, и мгла сраженья сгустилась на холме.

Фингал, как луч небесный, сверкал посреди своего народа. Герои его собрались вокруг, и он возносит голос силы своей. "Вздымайте высоко знамена мои, дабы они развевались по ветру Лены, как огни на сотне холмов.[100] Пусть восптумят они по ветру Эрина, напоминая нам о брани. Вы, сыны потоков ревущих, что низвергаются с тысячи холмов, будьте вблизи короля Морвена, внимайте велениям власти его. Гол - десница сильнейшая смерти, Оскар - герой грядущих битв, Коннал - сын вороненой стали Соры, Дермид темно-русый и Оссиан - властитель множества песен, будьте вблизи десницы отца".

Мы подняли солнечный луч битвы[101] - королевское знамя. Радостью взыграли сердца всех героев, когда, развеваясь, полетело оно по ветру. Сверху было оно украшено золотом, как широкий лазурный свод неба ночного. Каждый герой также имел свое знамя и каждый - своих суровых ратников.

"Взгляните, - промолвил король щедрых чаш, - как расточился Лохлин по Лене. Вот стоят они, словно рваные тучи на холме иль обгоревшая роща, когда сквозь ветви дубов виднеется небо и звезда падучая, мелькнувшая позади. Пусть каждый вождь из друзей Фингаловых изберет себе мрачную вражью дружину из тех, что так хмуро глядят с высоты, дабы впредь ни единый сын гулкозвучных дубров не носился по волнам Инис-тора!"

"Моими, - вымолвил Гол, - будут те семь вождей, что пришли с озера Лано". "Пусть мрачный король Инис-тора, - молвил Оскар, - выходит против меча Оссианова сына". "А против меча моего - король Инискона!" - молвил Коннал - стальное сердце. "Или я, или вождь Мюдана, - молвил русокудрый Дермид, - опочиет во прахе холодном". Я же, хоть ныне бессилен и безутешен, тогда я избрал ратоборного властител; Термана; я поклялся, что дланью своей добуду щит темно-бурый героя "Вожди мои, - молвил Фингал, благосклонно взирая на нас, - благословляю вас на победу. Сваран, король ревущей пучины, тебя избирает Фингал!"

И вот, словно сотня ветров, что с разных сторон несутся по многим долинам, строй за строем двинулись мрачные чада холма, и Кромла вокруг отзывалась.

Как могу я исчислить всех воинов, павших, когда завязался спор нашей стали? О дочь Тоскара, длани наши кровью омылись. Угрюмые полчища Лохлина осыпались, как береговые откосы ревущей Коны. Наши мечи одержали победу на Лене, каждый вождь свой обет исполнил. О дева, не раз ты сидела близ журчащего Бранно, и часто вздымалась грудь твоя белая, словно лебеди пух, когда тихо она выплывает по озеру и ветры проносятся мимо. Ты видела, как багряное солнце тихо скрывалось за тучу;[102] ночь облегала гору, а порывистый ветр завывал в узких долинах.[103] И вот уже хлещет дождь, и катятся грома раскаты. На скалах сверкает молния. Духи мчатся верхом на перунах огненных. И могучие горные водопады с ревом свергаются вниз.[104] Так, снежнорукая дева, грохотала битва. Но зачем, дочь холма, эти слезы? Девам Лохлина должно рыдать: пал народ их страны, ибо кровью омылась вороненая сталь моего геройского племени. Ныне же я печален, беспомощен, слеп и уже не сподвижник героям. Дай мне, любезная дева, слезы свои, ибо пришлось мне увидеть могилы всех моих близких.

Вот тогда-то под дланью Фингала, к скорби его, пал герой. Седовласый, он простерся во прахе и поднял меркнущий взор на короля. "Ужели сразил я тебя, - воскликнул сын Комхала, - тебя, верный друг Агандеки! Я зрел твои слезы по деве моей любви в чертогах кровавого Старно. ты был врагом врагов любезной моей, ужели ты пал от моей руки? Воздвигни, Уллин, воздвигни могильный холм сыну Матона и вложи его имя в песнь об Агандеке, ибо любезна душе моей была ты, ныне во мраке живущая дева Ардвена".

Кухулин из пещеры высокой Кромлы слышал грохот смятенной брани. Он кликнул Коннала, вождя мечей, и Карила, годами древнего. Седовласые герои, заслыша голос его, взяли копья свои тополевые. Они пришли и узрели битвы прибой, подобный стесненным волнам океанским, когда из пучины дует сумрачный ветер и катит валы по песчаному долу.

При виде сего воспылал Кухулин, и мрак сгустился на его челе. Длань устремилась к мечу его предков, багровый взор - к супостату. Трижды пытался он ринуться в битву, и трижды его удерживал Коннал. "Вождь острова туманов, - он молвил, - Фингал уже побеждает врага. Не надейся снискать себе доли во славе его, ибо подобен буре король".

"Тогда отправляйся, Карил, - ответил вождь, - и поздравь короля Морвена. Когда Лохлин умчится, словно поток после дождя, и грохот битвы затихнет, пусть тогда его слуха коснется твой сладостный глас, воспевая хвалы королю мечей. Отдай ему меч Катбата, ибо Кухулин уже не достоин поднять оружие предков.

Но вы, о тени пустынной Кромлы, вы, души вождей, которых уж нет на свете, сопутствуйте Кухулину и говорите с ним в пещере скорби его. Ибо впредь никогда не буду я славен среди могучих воителей этой земли. Ныне я, словно луч отсверкавший, словно туман отлетевший, когда утренний ветер порывом сгоняет его с дремучих склонов холма. Коннал, не говори мне больше о бранях - отошла моя слава. Мои вздохи будут мешаться с ветрами Кромлы, доколе следы мои не сотрутся. А ты, белогрудая Брагела, оплачь погибель славы моей, ибо побежденный вовек не вернусь я к тебе, о солнечный луч Дунскеха".

КНИГА ПЯТАЯ

Кухулин и Коннал все еще остаются на холме. Фингал и Сваран встречаются в битве; описывается их поединок. Фингал побеждает Сварана, связывает его и передает пленника под охрану Оссиана и Гола, сына Морни, а сам вместе с младшими сыновьями и Оскаром преследует противника. Вводный рассказ про Орлу, лохлинского вождя, смертельно раненного в бою. Фингал, опечаленный смертью Орлы, приказывает прекратить преследование. Он созывает сыновей, и ему сообщают, что самый младший из них, Рино, убит. Фингал оплакивает его смерть, выслушивает повесть о Ламдерге и Гельхосе и возвращается на то место, где оставил Сварана. Тем временем Карил, которого Кухулин послал поздравить Фингала с победой, приходит к Оссиану. Беседою двух поэтов завершаются события четвертого дня.

И вот на ветреном склоне Кромлы молвил Коннал вождю колесницы преславной.[105] "Что ты так мрачен, сын Семо? Наши друзья могучи во брани. И ты знаменит, о воин: много смертей принесла твоя сталь! Часто встречала Брагела, сияя весельем лазурных очей, часто встречала она своего героя, когда возвращался он среди храбрецов, и меч его был обагрен в кровавой сече, а супостаты безмолвны лежали на поле могильном. Приятно слуху ее было пение бардов, когда деянья твои оживали в их песне.

Но взгляни на короля Морвена. Он проходит внизу, словно огненный столп. Сила его, как поток Лубара или ветр гулкозвучной Кромлы, что повергает ветвистые рощи в ночи.

Счастлив народ твой, Фингал, десница твоя ратоборствует в бранях его; ты - первый воитель, когда опасность грозит ему, мудрейший во дни его мира. Ты слово промолвишь, и тебе повинуются тысячи, и рати трепещут при звоне стали твоей. Счастлив народ твой, Фингал, вождь одиноких холмов.

Кто там грядет, столь мрачный и страшный в грохоте шествия своего? Кому ж это быть, как не сыну Старно, что спешит навстречу королю Морвена. Взирай на битву вождей! Она подобна буре морской, когда вдалеке два духа встречаются и спорят за власть над волнами. Охотник с холма слышит шум и зрит, как громады валов стремятся на берег Ардвена".

Так говорил Коннал, когда встретились два героя посреди своих гибнущих ратей. Оружия лязг разносился окрест, и каждый удар грохотал, словно сотня молотов в кузне! Ужасна брань королей, и страшны их взоры! Щиты темно-бурые расколоты надвое, и, дробясь, разлетается сталь их шлемов. Они бросают наземь оружие. Каждый стремится схватить врага. Жилистыми руками объемлют они друг друга, они влекутся то вправо, то влево и, упершись стопами в землю, усильно сгибают и распрямляют ноги.[106] Но когда вздымалась гордыня их мощи, пятами они сотрясали холм, утесы с высот рушились и кусты зеленоглавые с мест своих исторгались. Наконец, истощились силы Сварана, и связан король дубров.

Так я некогда видел на Коне (но Коны я больше не вижу), так я видел два темных холма, отторгнутых с мест своих силой прорвавшихся вод. Они влекутся то вправо, то влево, и дубы их могучие сходятся в выси. Затем они низвергаются вместе со всеми утесами и деревами. Потоки меняют течение, и след багровый обвала виден издалека.

"Сыны короля Морвена, - сказал благородный Фингал, - стерегите короля Лохлина, ибо могуч он, как тысяча волн. Длань его обучена брани, а род прославлен от древних времен. Гол, ты первый из героев моих, и ты, Оссиан, повелитель песен, сопутствуйте другу Агандеки и обратите в радость горе его. Вы же, Оскар, Филлан и Рино, вы, отпрыски крови моей, гоните по вереску Лены оставшихся ратников Лохлина, дабы впредь ни единый корабль не посмел рассекать мрачно-бурные волны Инис-тора".

Они понеслись через вереск, как молния. Он медленно двинулся, как грозовая туча над безмолвной равниной, выжженной летним зноем. Меч перед ним сверкал, как луч солнца, и был ужасен, как метеор, струящийся ночью. Он подошел к одному из вождей Лохлинских и молвил сыну волны.

"Кто это, туче подобный, стоит у скалы рядом с ревущим потоком? Перескочить он не может через него и все ж предо мною вождь величавый. Горбатым щитом прикрыт его стан, а копье, как древо пустыни. Юноша темно-русый, враждебен ли ты Фингалу?"

"Я сын Лохлина, - так он вскричал, - и на поле брани сильна десница моя. Супруга моя рыдает дома, но Орла вовек не вернется".[107]

"Станет сражаться герой или он покорится? - спросил благородный воитель Фингал. - Не побеждают враги, когда я на поле брани, но друзей моих славят в чертоге. Сын волны, последуй за мной, раздели мое пиршество чаш и гоняйся за ланями в пустынном моем краю".

"Нет, - отвечал герой, - я помогаю слабейшему. Моя мощь пребудет с тем, кто изнемог в бою. О воин, мой меч никогда не встречал себе равного, так пусть же мне сдастся король Морвена".

"Я никогда не сдавался, Орла, никогда не сдавался Фингал человеку. Так извлеки свой меч и себе избери по силам противника. Много героев в войске моем".

"А разве король не желает сразиться? - спросил темно-русый Орла. Фингал достоин Орлы, один лишь он во всем своем племени. Но внемли, король Морвена, если погибну я, ибо воин должен некогда пасть, воздвигни мне посреди Лены могилу, да вознесется она превыше других. И пошли по волнам темно-синим меч Орлы любимой его супруге, дабы, роняя слезы, могла она показать его сыну и возжечь в его сердце бранный пламень".

"Чадо плачевной повести, - молвил Фингал, - зачем пробуждаешь ты слезы мои? Воинам суждено некогда пасть, и дети узрят в чертоге праздвое их оружие. Но, Орла, твоя могила воздвигнется, и супруга твоя белотрудая будет рыдать над твоим мечом".

Они бились на вереске Лены, но Орлы десница была слабее. Опустился меч Фингала и расколол его щит надвое. Упал щит и сверкнул на земле, как луна в потоке ночном.

"Король Морвена, - молвил герой, - подыми свой меч и пронзи мне грудь. Раненого, истомленного в битве, меня покинули здесь друзья. Плачевная повесть дойдет до брегов быстротекущей Лоты, до любимой моей, когда будет она одиноко бродить по лесу под шорох листвы".

"Нет, - сказал король Морвена, - не нанесу я вовек тебе раны, Орла. Да узрит она тебя на брегах Лоты, избежавшего дланей войны. Пусть твой отец седовласый, что, быть может, ослеп от старости, услышит в своем чертоге звук твоего гласа. Пусть герой воспрянет радостно и вытянет длани в поисках сына".

"Но он вовеки его не найдет, Фингал, - ответил юноша с быстротекущей Лоты, - я умру на вереске Лены, и чужеземные барды заговорят обо мне. Мой широкий пояс скрывает смертельную рану. Но теперь я брошу его на ветер".

Темную кровь источает рана, бледный падает он на вереск Лены. Фингал склоняется к умирающему и призывает юных своих героев.

"Оскар и Филлан, сыны мои, воздвигните памятник Орле высокий. Да почиет здесь темно-русый герой вдалеке от любимой супруги. Да почиет он здесь в тесном дому, вдалеке от журчания Лоты. Сыны слабосильных найдут его лук дома, но не смогут его натянуть. Верные псы его воют на холмах родных, а вепри, которых гонял он, ликуют. Пала десница брани, повержен могучий средь доблестных!

Возвысьте глас и трубите в рог, вы, сыны короля Морвена. Вернемся к Сварану и проводим песнею ночь. Филлан, Оскар и Рино, бегите по вереску Лены. Где же ты, Рино, младой сын славы? Ты не привык отзываться последним на зов отца".

"Рино, - сказал Уллин, первый из бардов, - отошел к величавым призракам праотцев: к Траталу, королю щитов, и Тренмору, вершителю могучих деяний. Лежит поверженный юноша бледный, лежит на вереске Лены".

"Значит пал самый быстрый в роде моем, тот, кто первый натягивал лук? Едва я успел узнать тебя; так зачем же ты пал, юный Рино? Но спи покойно на Лене, скоро Фингал увидит тебя. Скоро умолкнет мой глас и исчезнут мои следы. Барды возвестят имя Фингалово, камни заговорят обо мне. Но ты, Рино, повержен навеки, не обретя себе славы. Уллин, ударь по струнам арфы и воспой имя Рино, поведай, каким он стал бы вождем. Прощай же, ты, первый во всех сраженьях. Уже не придется мне твой дрот направлять. Ты, кто был так прекрасен, я больше не вижу тебя. Прощай".

Катилась слеза по щеке короля, ибо грозен во бранях был его сын. Его сын, что был, как ночной пожар на холме, когда на его пути рушится лес и путник, заслыша его, дрожит.

"Чья слава почиет в той мрачно-зеленой могиле? - так начал король щедрых пиров. - Четыре камня, венчанные мхом, здесь стоят, указуя на тесное смерти жилище. Пусть мой Рино вблизи упокоится в соседстве с отважным мужем. Быть может, прославленный вождь здесь почиет, и он будет витать в облаках с сыном моим. О Уллин, спой нам песнь мияувших времен. Воскреси в нашей памяти темных жильцов могилы. Если в поле отважных никогда не бежали они от угрозы, пусть мой сын упокоится с ними, вдали от друзей, на вереске Лены".

"Здесь, - промолвил бард, - здесь покоится первый среди героев. Безмолвен Ламдерг[108] в этой могиле и Уллин, властитель мечей. Но кто" там с кроткой улыбкой взирает, склоняясь с облака и являя мне лик свой прелестный? Зачем, о дева, зачем так бледна ты, первая красавица Кромлы? Спишь ли ты с боевыми врагами, Гельхоса, белогрудая дочь Туахала? Тысячи любили тебя, но ты любила Ламдерга. Ко мшистым башням Сельмы пришел он и, ударив в свой темный щит, промолвил.

"Где ты, Гельхоса, любовь моя, дочь благородного Туахала? Я оставил ее в чертогах Сельмы, когда шел сразиться с угрюмым Улфаддой. "Возвращайся скорее, Ламдерг, - говорила она, - ибо я здесь печалью объята". Ее белая грудь вздымалась от вздохов. Ее ланиты оросились слезами. Но я здесь не вижу ее, не идет она встретить меня и утешить мне душу после сраженья. Безмолвен чертог моей радости, не слышно голоса барда. Не звенит цепями Бран[109] у ворот, приходу Ламдерга радуясь. Где Гельхоса, любовь моя, нежная дочь великодушного Туахала?"

"Ламдерг, - молвил Ферхиос, сын Эйдона, - Гельхоса, быть может, на Кромле; она и лучницы-девы несутся за быстрым оленем".

"Ферхиос, - ответил вождь Кромлы, - ухо Ламдерга шума не слышит. Безмолвно в лесах Лены. Мои очи не видят быстрых оленей. Heвидят и гончих псов. Не нахожу я нигде любимой моей Гельхосы. прекрасной, как полная луна, на холмы Кромлы сходящая. Иди, Ферхиос, иди к Алладу,[110] седовласому сыну скалы. В каменном круге жилище его. Он может знать, где Гельхоса".

Пошел сын Эйдона и молвил в ухо старцу. "Аллад, ты, обитатель скалы, ты, одиноко дрожащий. Что увидали старые очи твои?"

"Я видел, - ответил дряхлый Аллад, - Уллина, сына Карбара. Он шел, словно туча с Кромлы, напевая зловещую песнь, словно ветер в лесу обнаженном. Он взошел в чертоги Сельмы. "Ламдерг, - сказал он, - ты, из мужей самый грозный, сражайся иль сдайся Уллину". "Ламдерга, сына брани, здесь нет, - отвечала Гельхоса. - Он бьется с Улфаддой, могучим вождем. Его здесь нет, о ты, из мужей первый. Но Ламдерг вовек не сдавался. Он сразится с сыном Карбара".

"Любезна ты мне, дочь великодушного Туахала, - грозный Уллин сказал. Я тебя уведу в чертоги Карбара. Доблестный будет владеть Гельхосой. Три дня я останусь на Кромле, поджидая Ламдерга, сына брани. На четвертый Гельхоса станет моей, если могучий Ламдерг сокроется"".

"Аллад, - молвил вождь Кромлы, - мир твоим сновиденьям в пещере! Ферхиос, труби в рог Ламдерга, дабы Уллин услышал его на Кромле". Ламдерг, подобный ревущей буре, взошел из Сельмы на холм.[111] Идучи, он напевал зловещую песнь, что звучала, как шум водопада. Он стоял на холме, словно туча, чей образ от ветра меняется. Он камень скатил, призывая к брани. Уллин услышал его в чертоге Карбара. Возвеселился герой, услыхав врага, и отцовское взял он копье. Заиграла улыбка на смуглом его лице, когда он мечом препоясался. Кинжал блестел во длани его. Идучи, он свистал.

Гельхоса видала, как молчаливый вождь, словно туман клубящийся, вздымался на холм. Она себя била в высокую белую грудь и безмолвно, в слезах, трепетала за Ламдерга.

"Карбар, властитель чаш седовласый, - молвила нежнорукая дева, - должно мне лук на Кромле напрячь, ибо я вижу там бурых ланей".

Она поспешила на холм. Напрасно: уже сражались герои угрюмые. Зачем королю Морвена стану я сказывать, как во гневе герои сражаются! Пал Уллин свирепый. Юный Ламдерг, весь побелев, приблизился к дочери великодушного Туахала.

"Что за кровь, мой любимый, - спросила нежнокудрая дева, - что за кровь по тебе струится, мой воин?" "Это Уллина кровь, - ответствовал вождь. - Ты прекрасней, чем снег на Кромле, Гельхоса, дай мне здесь отдохнуть немного". И умер могучий Ламдерг.

"Ужель ты так рано заснул на земле, о вождь тенистой Кромлы?" Три дня над любимым она проливала слезы. Звероловы нашли ее бездыханной. Этот могильный холм воздвигли они над всеми тремя. И пусть твой сын, о король Морвена, упокоится здесь с героями".

"И мой сын упокоится здесь, - промолвил Фингал, - весть об их славе уже достигла моих ушей. Филлан и Фергус, сюда принесите Орлу, бледного юношу с берега Лоты. Не с неровней возляжет Рино в земле, если Орла будет с ним рядом. Плачьте, дочери Морвена, и вы, девы стремительной Лоты. Словно древо, каждый из них возростал на холме, и вот он повержен как дуб пустыни, что лежит поперек потока и сохнет на горном ветру.[112]

Оскар, вождь всех юных воинов, ты видишь, как пали они! Будь и сам, как они, на земле прославлен. Как они, стань песнею бардов. Грозен был их облик в сраженьях, но кроток был Рино в мирные дни. Был он, как радуга дождевая, что видна далеко над потоком, когда солнце садится за Мору, и тишь царит на оленьем холме. Покойся, меньшой из моих сынов, покойся, Рино, на Лене. Нас тоже не станет, ибо воин некогда должен пасть".

Так скорбел ты, король холмов, когда Рино лежал на земле. Как же должен скорбеть Оссиан, что и сам ты покинул нас. Уже не слыхать мне на Коне твоего далекого гласа. Очи мои не различают тебя. Часто, беспомощный и безутешный, сижу у могилы твоей и касаюсь ее руками. Подчас мне чудится глас твой, но это лишь ветер пустыни. Давно уже опочил правитель брани Фингал.

Тогда Оссиан и Гол воссели со Свараном на зеленых и мягких брегах Лубара. Я заиграл на арфе, ибо хотел угодить королю. Но угрюмо было его чело. Он обращал багровые очи к Лене. Герой оплакивал свой народ.

Я поднял глаза на Кромлу и узрел там сына великодушного Семо. Скорбно и медленно он уходил с холма к одинокой пещере Туры. Он видел победу Фингала, и с горем смешалась радость его. Солнце сверкало на доспехах его, и Коннал медленно влекся за ним. Они за холмом сокрылись, словно в ночи два столпа огневых, когда ветры их гонят чрез гору и вереск горящий гудит. Возле потока, в пене ревущего, его пещера в скале. Над нею склоняется древо, и своды ее отзываются шумным ветрам. Здесь покоится вождь Дунскеха, сын великодушного Семо. Думы его - о битвах, проигранных им, и слезы текут по ланитам. Он скорбел об утрате славы своей, что сокрылась, как туман над Коной. О Брагела, ты слишком далеко, не ободришь ты душу героя. Но пусть он в душе своей увидит твой светлый образ, чтобы думы его воротились к одинокому солнечному лучу Дунскеха.

Кто там идет, убеленный сединами? Это сын песнопений. Привет тебе, Карил, древний годами, твой голос, как арфа в чертогах Туры. Речи твои приятны, как дождь проливной, что падает на поле, солнцем сожженное. Карил, древний годами, зачем ты пришел от сына великодушного Семо?

"Оссиан, властитель мечей, - ответствовал бард, - ты лучше всех запеваешь песнь. Давно ты известен Карилу, ты, правитель сражений. Часто играл я на арфе для любезной Эвиралин. Ты также часто свой голос с моим съединял у Бранно в чертогах щедрых пиров. И часто меж нашими голосами было слышно пение Эвиралин нежнейшей. Однажды запела она про гибель Кормака, юноши, павшего из-за любви к ней. Я видел, как слезы текли по ее ланитам и по твоим, повелитель мужей. Душа ее сострадала несчастному, хоть она не любила его. Как прекрасна была, среди тысячи дев дочь великодушного Бранно!"

"Не вызывай, Карил, - ответствовал я, - не вызывай в моей памяти образа Эвиралин. Воспоминанье размягчит мне сердце, наполнит очи слезами. Бледна, опочила она в земле, красавица нежно-румяная, столь любимая мною. Но сядь здесь на вереске, бард, и дай нам услышать твой голос. Приятен он, как вздохи весеннего ветра, который ласкает слух охотника, когда тот пробуждается радостный, ибо слышал во сне пение горных духов".

КНИГА ШЕСТАЯ

Наступает ночь. Фингал задает своему войску пир, на котором присутствует Сваран. Король велит барду Уллину пропеть песнь мира - таков был неукоснительный обычай в конце войны. Уллин рассказывает о подвигах в Скандинавии Тренмора, прадеда Фингала, и о его женитьбе на Инибаке, дочери короля Лохлинского, который был предком Сварана. Это обстоятельство, а также то, что он брат Агандеки, в которую Фингал был в юности влюблен, побуждает короля освободить Сварана и отпустить его с остатками войска в Лохлин при условии, что он пообещает никогда впредь не возвращаться в Ирландию с враждебными намерениями. Ночь проходит в приготовлениях к отъезду Сварана, в пении бардов и беседе, во время которой Фингал рассказывает повесть о Грумале. Настает утро. Сваран покидает Ирландию. Фингал отправляется на охоту и, найдя Кухулина в пещере Туры, утешает его, а на следующий день отплывает в Шотландию, и этим завершается поэма.

Ночные тучи, клубясь, спускаются и замирают на темной вершине Кромлы.[113] Звезды севера восстают над зыбучими волнами Уллина, огненные главы являя сквозь летучий туман небесный. Далекий ветер ревет в лесу, но тиха и мрачна равнина смерти.

И все же над Леной темнеющей коснулся моих ушей благозвучный голос Карила. Он пел о товарищах нашей юности и о днях прошедших лет, когда встречались мы на брегах Лего и пускали по кругу радость чаш. Облачные кручи Кромлы отзывались на голос его. Духи тех, кого воспевал он, слетались в шумливых ветрах. Было видно, как долу они склонялись, радуясь звучной хвале.

Будь же благословенна, Карил, душа твоя среди вихрей. О, если бы ты посетил жилище мое, когда одинок я в ночи! И ты приходишь, мой друг, часто я слышу легкую руку твою на арфе моей, когда она висит на дальней стене я доносится слабый звук до моих ушей. Почему не беседуешь ты со мною в скорби моей и не говоришь мне, когда же узрю я своих друзей? Но ты пролетаешь мимо в шелесте ветра, и твое дуновенье свистит в седых волосах Оссиана.

Между тем на склоне Моры собрались герои на пир. Тысяча древних дубов горит на ветру. Сила чаш[114] ходит по кругу. И радостью светятся души воинов. Но безмолвен король Лохлина, и от горя багровы его горделивые очи. Часто он к Лене свой взор обращал, вспоминая свое пораженье.

Фингал опирался на щит своих предков. Его седые власы развевались тихо по ветру и блестели в ночных лучах. Он заметил горесть Сварана и молвил первому барду.

"Воспой нам, Уллин, воспой мирную песнь и утешь мою душу после брани, чтобы ухо забыло грохот оружия. И пусть сто арф будут вблизи, дабы возвеселить властителя Лохлина. В радости должен он нас оставить. Не уходил доселе никто от Фингала печальным. Оскар, перун моего меча разит могучих во брани, но мирно покоится он у бедра моего, когда ратники в битве сдаются".

"Тренмор,[115] - промолвил бард - уста песнопений, - жил во дни минувших годов. Он носился по северным волнам, бурям товарищ. Высокие скалы Лохлина и шелестящие рощи сквозь туман пред героем возникли, и он опустил паруса белогрудые. Тренмор преследовал вепря, что ревел в лесах на Гормале. Многие в бегство пустились от страшного зверя, но сразил его Тренмор копьем своим.

Три вождя, что видели эту ловитву, о чужеземце могучем поведали. Они поведали, как он стоял, словно огненный столп, сияя в доспехах доблести. Король Лохлина задал пир и пригласил цветущего Тренмора. Три дня пировал он в открытых ветрам чертогах Гормала и право обрел избирать оружие в битве.

В целом Лохлинском крае не нашлось героя, что не сдался бы Тренмору. И ходила по кругу чаша веселья под песни хвалы королю Морвена, тому, кто пришел по волнам, первому из мужей могучих.

Когда же настало хмурое утро четвертое, герой спустил ладью свою на воду и, бродя по безмолвному берегу, ожидал шумливого ветра. Ибо он слышал громкий ропот его порывов в дальней дубраве.

Облеченный в стальные доспехи, явился ему сын лесистого Гормала. Алели ланиты его, золотились кудри. Кожа бела, словно Морвена снег. С кроткой улыбкой он обращал голубые очи, говоря королю мечей:

"Останься, Тренмор, останься, ты, из мужей первый, не победил ты еще сына Лонвала. Меч мой часто встречал отважных. И стережется благоразумный мощи моего лука".

"Златокудрый юноша, - Тренмор ответил, - я не стану биться с сыном Лонвала. Слаба еще десница твоя, солнечный луч красоты. Удались к темно-бурым ланям Гормала".

"Но я удалюсь, - ответствовал юный, - только с оружием Тренмора, звуком славы своей упиваясь. Девы, улыбки даря, соберутся вокруг того, кому покорился Тренмор. Они начнут испускать вздохи любви и восхищаться длиной твоего копья, когда пронесу я его среди тысяч, вздымая к солнцу блестящее острие".

"Вовеки тебе не носить копья моего, - молвил в гневе король Морщена. Твоя мать найдет побелевшее тело твое на берегу гулкозвучного Гормала и, взор устремив над синеющей глубью, узрит паруса того, кто убил ее сына ".

"Я не стану вздымать копья, - ответствовал юноша, - десница моя еще не окрепла с годами. Но пернатой стрелой научился я поражать врага вдалеке. Сбрось же тяжесть стальной брони, ибо Тренмор кругом весь окован. Я первый слагаю наземь броню свою. Пронзай же теперь меня стрелой, о король Морвена".

Он узрел, как вздымается грудь ее. То была сестра короля. Она увидала его в чертогах Гормала и полюбила лицо его юное. Копье упадает из длани Тренмора; он склоняет долу зардевшийся лик, ибо дева предстала ему, словно яркий луч, что встречает сынов пещеры, когда снова выходят они на озаренные солнцем поля и опускают глаза ослепленные.

"Вождь открытого ветрам Морвена, - начала снежнорукая дева, - приюти меня на своей быстроходной ладье, удали меня от любви свирепого Корло. Ибо он страшен для Инибаки, как гром в пустыне. Он любит меня в угрюмстве гордыни своей и сотрясает десять тысяч копий",

"Мирный приют обрети, - Тренмор могучий сказал, - за щитом моих предков. Не устрашит меня вождь, хоть он сотрясает десять тысяч копий".

Три дня ожидал он на бреге, и призыв его рога разносился окрест, Он призывал на битву Корло с его гулкозвучных холмов. Но Корло не вышел на битву. Спустился король Лохлина. Он пировал на ревущем бреге и отдал деву Тренмору".

"Король Лохлина, - молвил Фингал, - твоя кровь течет в жилах врага твоего, наши роды встречались в битве, потому что любили прение копий. Но часто они пировали в чертогах, и ходило по кругу веселие чаш. Да озарится лицо твое радостью и слух усладится арфой. Грозный как буря твоих морей, изливал ты доблесть; глас твой гремел, словно глас тысячи ратников, рвущихся в бой. Поставь же завтра по ветру паруса твои белые, брат Агандеки. Светла, как полуденный луч, она сходит в мою печальную душу. Я видел слезы твои по красавице и тебя пощадил в чертогах Старно, когда мой меч обагрялся в сече, а очи лили слезы над девой. Но, быть может, ты хочешь сразиться? Во власти твоей поединок, каким твои предки почтили Тренмора, чтоб смог ты уйти от нас столь же славен, как солнце, сходящее к западу".

"Король племени Морвена, - молвил властитель Лохлинских волн, - Сваран вовеки не станет биться с тобою, первым из тысячи славных героев! Я видел тебя в чертогах Старно, и малым числом годов превосходил ты меня. И я молвил в душе своей: когда же смогу я подъять копье как Фингал благородный? Мы бились с тех пор, о воин, на склоне косматого Малмора; потом принесли меня волны к твоим чертогам, и ты задал пиршество тысячи чаш. Да поведают барды грядущим годам, кто победил в благородном бою на вереске Малмора.

Но немало судов из Лохлина на Лене оставили юных своих бойцов. Забери те суда, король Морвена, и другом Сварану стань. И когда сыны твои приплывут ко мшистым башням Гормала, я задам им пиршество чаш и предложу поединок в долине".

"Ни судов не возьмет Фингал, ни края многих холмов, - так отвечал король. - Мне довольно моей страны, ее лесов и оленей. Взойди на волны свои, благородный друг Агандеки, распусти паруса свои белые навстречу рассветным лучам и возвратись к холмам гулкозвучиого Гормала".

"Да будет благословенна душа твоя, чаш властелин, - промолвил" Сваран со щитом темно-бурым. - В мирную пору ты - ветерок весенний... в пору войны - буря в горах. Вот тебе длань моя дружбы залогом, благородный король Морвена! Пусть твои барды оплачут павших. Пусть Эрин предаст земле сынов Лохлина и воздвигнет во славу им мшистые камни, чтобы севера чада отныне могли созерцать те места, где сражались их предки. А некий охотник промолвит, быть может, опершись на" мшистый могильный холм: "Здесь сражались Фингал и Сваран, герои минувших годов". Так отныне станет он говорить, и наша слава пребудет вечно".

"Сваран, - промолвил король холмов, - славнее нас ныне нет никого. Но мы исчезнем, как сон. Безмолвными станут поля наших битв. Наши могилы сокроются в вереске, и не узнает охотник, где упокоились мы. Звуки наших имен, быть может, останутся в песнях, но сила мышц бесследно исчезнет. Оссиан, Карил и Уллин, вы знали героев, которых ужнет. Поведайте нам о минувших годах. Пусть эта ночь минует в песнях и утро вернется, исполнено радости".

Мы пели пред королями, и пению нашему вторила сотня арф. Просияло лицо Сварана, словно полный месяц в ночи, когда расходятся тучи, и он спокойно сияет посреди небосвода.

И тогда спросил Фингал у Карила, вождя, годами древнего: "Где же сын Семо, король острова туманов? Ужель, метеору смерти подобен, от сокрылся в угрюмой пещере Туры?"

"Кухулин лежит в угрюмой пещере Туры, - ответил Карил, древние годами. - Длань его на мече его мощи. Думы его о проигранных битвах. Скорбен властитель копий, ибо привык он к победам. Он посылает свож меч боевой, чтобы покоился тот на бедре у Фингала. Потому что ты, словно буря пустыни, расточил всех его супостатов. Возьми, о Фингал, сей меч героя, ибо рассеялась слава его, как туман, гонимый шумливым, ветром долины".

"Нет, - ответил король, - Фингал вовеки не примет его меча. Могучая десница его в бою, так скажи ты ему, что слава его не померкнет вовеки. Многим случалось терпеть поражение в битве, но они воссияли потом, словно солнце небесное.

О Сваран, король гулкозвучных лесов, не печалься напрасно. Побежденные, если отважны они, обретают славу. Они, словно солнце, что прячет свой лик в полуденной туче, но вскоре вновь озирает вереницу злачных холмов.

Грумал был Коны вождем. На всех берегах искал он сражений. Душа его тешилась кровью, ухо - громом оружия. Он высадил ратников на шумную Краку, и король Краки вышел навстречу ему из дубравы, где не средине круга Брумо вопрошал он камень власти.[116]

Свирепо сражались герои за снежногрудую деву. Слава дочери Крак достигла Грумала у потока Коны. Поклялся он завладеть белогрудой девой иль умереть на гулкозвучной Краке. Три дня боролись они, и на четвертый Грумал был связан.

Вдали от своих друзей он был заключен в зловещем круге Брумо, где часто, как вещает молва, призраки мертвых стенали вкруг камня, ужа на них наводившего. Но вскоре он воссиял, как небесный столп света. Они пали от длани его могучей, и Грумал обрел свою славу.

Воспойте же, барды, годами древние, громче воспойте хвалу героям чтобы душа моя славою их успокоилась, а Сварана сердце скорбеть перестало".

Они возлегли на вереске Моры; темные ветры, свистя, понеслись над героями. Сразу запели сто голосов, заиграли сто арф. Пели они о былых временах и могучих вождях прошедших годов.

Когда же теперь я услышу барда или возрадуюсь славе предков моих? Не играет на Морвене арфа, и не звучит над Коной сладостный глас. Вместе с героями бард опочил, и нет уже славы в пустыне.

Утро трепещет в лучах востока и мерцает на седоглавой Кромле. Сварана рог раздается над Леной, и сыны океана сбираются вкруг него, Молча и скорбно восходят они на суда, и Уллина ветер их паруса надувает. Белые, словно туманы Морвена, плывут они по волнам.

"Зовите, - сказал Фингал, - зовите псов моих, быстроногих сынов ловитвы, зовите белогрудого Брана и свирепо-могучего Луата. Филлан и Рино но его уже нет; мой сын почиет на ложе смерти. Филлан и Фергус, трубите в мой рог, чтоб проснулась радость охоты, чтоб услыхали олени Кромлы и встрепенулись на озере ланей".

Пронзительный звук разносится по лесу. Сыны вересковой Кромлы приходят на зов. Тысяча серо-прыгучих псов разом помчалась по вереску. Каждый пес загнал по оленю, трех оленей загнал белогрудый Бран. Он гнал их прямо к Фингалу, чтобы порадовать короля.

Один олень упал на могилу Рино, и скорбь воротилась к Фингалу. Он увидел, как мирно покоится камень над тем, кто был первым в охоте, "Ты уже не восстанешь, о сын мой, разделить на Кромле наш пир. Скоро могила твоя сокроется и буйно трава разрастется вокруг. Сыны ничтожных людей пройдут над тобой и не узнают, что лежит здесь могучий.

Оссиан и Филлан, чада силы моей, и Гол, властитель бранных стальных мечей, взойдем по склону холма в пещеру Туры и отыщем там вождя? ратоборцев Эрина. Это ли стены Туры? Как одиноко и сумрачно встали они на пустоши. Скорбен властитель чаш, опустели его чертоги. Пойдем, отыщем Кухулина и отдадим ему всю нашу радость! Но, Филлан, скажи, Кухулин ли там иль над вереском дымный столп? Ветер Кромлы дует мне в очи, и не различить мне друга".

"Фингал, - ответствовал юноша, - это сын Семо. Угрюм и печален герой; длань его на мече". - "Привет тебе, сын войны, сокрушитель щитов!"

"Привет тебе, - Кухулин ответствовал, - привет всем сынам Морвена! Утешно мне видеть тебя, о Фингал, подобного солнцу над Кромлой, когда его видит сквозь тучи охотник, скорбевший, что скрылось оно зимою. Сыны твои словно звезды сопровождают тебя и светят в ночи. Не таким ты видел меня, о Фингал, когда возвращался я с войн в пустыне, когда бежали властители мира[117] и возвращалась радость на оленьи холмы".

"Много тратишь ты слов, - молвил Коннан, воин бесславный.[118] - Слов ты тратишь много, сын Семо, но где же твои боевые дела? Зачем переплыли мы океан, чтобы помочь мечу твоему бессильному? Ты бежишь в пещеру печали, а Коннан сражается вместо тебя. Оставь же эти доспехи блестящие, мне уступи их, сын Эрина".

"Ни единый герой, - ответствовал вождь, - не домогался доспехов Кухулина, и хоть бы тысяча их домогалась, все было бы тщетно, хмурый юноша! Я не бежал в пещеру печали, пока оставались живы ратники Эрина".

"Юнец слабосильный, Коннан, молчи! - промолвил Фингал. - Кухулин прославлен в боях, он гроза всей пустыни. Часто я слышал о славе твоей, бурный вождь Инис-файла! Направь же свой белый парус к острову туманов, да узришь Брагелу, на утесе склоненную. В слезах ее кроткие очи, и ветры вздымают длинные волосы, на высокую грудь упавшие. Она внемлет ночным ветрам, дабы услышать твоих гребцов голоса,[119] дабы услышать пение моря и звуки далекие арфы твоей".

"И долго будет она внимать понапрасну. Кухулин вовек не вернется. Могу ль я увидеть Брагелу, чтобы исторгнулся вздох из ее груди? Фингал, я всегда одерживал верх в сражениях копий!"

"И впредь ты будешь одерживать верх, - так молвил Фингал, властитель чаш. - Разрастется слава Кухулина, как ветвистое дерево Кромлы. Многие битвы тебя ожидают, о вождь, и многие раны нанесет твоя длань. Принеси нам оленя, Оскар, и пиршество чаш приготовь, чтобы воспрянули наши души после опасностей и наши друзья услаждались бы вместе с нами".

Мы воссели, мы пировали, мы пели. Кухулин воспрянул душой. Воротилась сила его десницы и заиграло веселье на лике его. Уллин песнь затянул, и Карил возвысил глас. Часто и я вместе с бардами воспевал сражения копий. Сражения, в которых я часто блистал, но теперь я уже не сражаюсь! Слава былых моих подвигов смолкла, и я сижу одинокий на могилах моих друзей.

Так провели они в песнях ночь и с радостью утро вернули. Фингал, над вереском вставши, взмахнул блестящим копьем. Он двинулся первый к равнинам Лены, и мы - вслед за ним, подобно гряде огневой. "Поднимите парус, - молвил король Морвена, - и поймайте ветер, что с Лены струится". Мы с песней взошли на суда и устремились, ликуя, вперед сквозь океанскую пену.[120]

Комала ДРАМАТИЧЕСКАЯ ПОЭМА

Эта поэма ценна для нас тем, что проливает свет на древность сочинений Оссиана. Упоминаемый здесь Каракул - это Каракалла, сын Севера, который в 211 году возглавил поход против каледонцев. Разнообразие стихотворных размеров показывает, что первоначально поэма была положена на музыку и, вероятно, исполнялась перед вождями в торжественных случаях. Предание сохранило эту историю в более полном виде, чей поэма. "Комала, дочь Сарно, короля Инистора или Оркнейских островов, влюбилась в Фингала, сына Комхала, на пиру, куда отец ее пригласил короля Морвена, когда тот возвращался из Лохлина после смерти Агандеки (см. "Фищал", кн. III). Страсть ее была столь неистова, что она последовала за ним переодетая, выдавая себя за юношу, желающего участвовать в его войнах. Вскоре ее узнал Хидаллан, сын Ламора, один из героев Фингалова воинства, чью любовь она незадолго до того отвергла. Ее возвышенная страсть и красота произвели на короля такое впечатление, что он решил жениться на ней, но в это время ему сообщили о походе Каракула. Он двинулся со своим войском, чтобы остановить противника и Комала сопровождала его. Он оставил ее на холме на виду у войска Каракула, а сам поспешил на поле боя, пообещав вернуться в тот же вечер, если останется, жив". Окончание этой истории можно узнать из самой поэмы.

Действующие лица

Фингал

Хидаллан

Комала

Мелилькома |

} дочери Морни

Дерсагрена |

Барды

Дерсагрена

Ловитва окончена. Все тихо на Ардвене, лишь слышится рев потока. Дочь Морни, приди же с берега Кроны. Оставь свой лук, заиграй на арфе. Пусть наступает ночь, и радостным нашим пением Ардвен вокруг огласится.

Мелилькома[121]

И ночь наступает, о синеокая дева, на равнине сгустилась серая ночь. Я оленя приметила на береге Кроны, мшистым бугром он казался мне в сумерках, но вскоре прочь ускакал. Метеор плясал вкруг ветвистых рогов, и глядели из туч над Кроной ужасные лики минувших времен.[122]

Дерсагрена[123]

Это знаки смерти Фингаловой. Пал властитель щитов, и торжествует Каракул! Восстань со скал своих, дочь Сарно Комала,[124] восстань в слезах. Он повержен, твой юный возлюбленный, и призрак его уже пребывает на наших холмах.

Мелилькома

Там Комала сидит одинокая! Рядом с нею два серых пса ветерок мимолетный вдыхают, лохматые уши насторожив. Алой ланитой дева на руку оперлась, а горный ветер играет в ее волосах. С надеждой она обращает синие очи к полям. Уже ночь сгустилась вокруг, что же ты не идешь, Фингал?

Комала

О Карун-река,[125] почему ты струишь предо мною обагренные кровью воды? Разве слышен был гром сраженья на твоих берегах, разве почил король Морвена? Выйди, луна, дочь небес! Выгляни из-за туч, чтобы я увидала сверканье булата Фингалова на поле его надежд. Или же пусть метеор, что озаряет в ночи наших усопших праотцев, явит багровый свой свет и укажет мне путь к моему герою сраженному. Кто защитит меня от невзгод, кто - от любви Хидаллана? Долго придется Комале ждать, чтобы явился Фингал, посреди своей рати сияя, словно утренний луч сквозь тучу раннего ливня.

Хидаллан[126]

Расстелись, туман угрюмой Кроны, расстелись по тропе охотничьей. Сокрой от моих очей следы его, и да не вспомню я боле о друге своем. Рассеяны ряды его соратников, и не слышно топота ног вкруг булата его звонкого. О Карун, кати свои струи кровавые, ибо повержен вождь народа нашего.

Комала

Кто пал на злачном бреге Каруна, о сын ненастной ночи? Был ли он белым, как снег на Ардвене? Сверкал ли, как дождевая радуга? Вились ли кудри его мягкие, словно туман над холмами в солнечный день? Был ли он страшен в бою, словно гром небесный, быстр, как олень пустыни?

Хидаллан

О если б я мог узреть лик его милой красавицы, что склонилась с утеса! Очи ее покрасневшие слезами застланы, а по ланитам рдеющим кудри рассыпались. Кроткий подуй ветерок и откинь девы густые кудри, чтобы я мог увидеть белую руку ее и ланиты в скорби прекрасные!

Комала

Так, значит, нет уже сына Комхала, о носитель горестной вести? Гром на холме грохочет! Молния мчится на огненных крыльях! Но они не страшат Комалу, ибо повержен ее Фингал. Скажи, носитель горестной вести, повержен ли крушитель щитов?

Хидаллан

Народы рассеялись по холмам своим, ибо уже не услышат они гласа вождя.

Комала

Да преследует смута тебя на равнинах твоих, да настигнет тебя погибель, властитель мира! Да будет короток твой путь до могилы, и дева одна лишь оплачет тебя. Пусть она, как Комала, обольется слезами в дни своей юности! Зачем ты сказал, Хидаллан, что пал мой герой? Я могла б; еще краткий срок ожидать его возвращения и казалось бы мне, что я вижу его на далекой скале, в каждом древе мне бы чудился облик его и ветер холма в ушах моих рогом его звучал бы. Ах, если бы я была на бреге Каруна, чтобы жаркие слезы мои пролились на его ланиты.

Хидаллан

Не лежит он на бреге Каруна, холм могильный на Ардвене воздвигают герои ему. Взгляни на них, луна, из-за туч, да воссияет твой луч на его груди, чтобы Комала смогла узреть его в блеске доспехов.

Комала

Подождите, сыны могилы, пока не узрю я своего милого. Одну он оставил меня на охоте. Не ведала я, что он шел на войну. Он сказал, что вернется к ночи, вот и вернулся король Морвена. Зачем не сказал ты мне, дрожащий сын скалы,[127] что Фингал падет! Окровавленной видел ты юность его, но ничего не сказал Комале!

Мелилькома

Что там за шум на Ардвене? Кто там сияет в долине? Кто несется к нам, как могучий поток, когда стесненные воды его под луною блестят?

Комала

Кому ж это быть, как не врагу Комалы, сыну властителя мира! Тень Фингала, ты с облаков лук Комалы направь. Пусть он падет, как пустыни олень! Но это Фингал в толпе теней своих воинов. Зачем ты пришел, мой милый, устрашить и обрадовать душу мою?

Фингал

Воспойте, барды, битву на брегах многоводного Каруна! Каракул бежал от рати моей по полям своей гордыни. Он сокрылся вдали словно метеор, что таит в себе духа ночного, когда ветры гонят его над равниной и темные рощи смутно мерцают вокруг.

Мне послышался голос, подобный легкому ветру моих холмов. Не охотница ль это с Галмала, белорукая дочь Сарно? Взгляни с утесов своих, моя милая, и дай мне услышать голос Комалы.[128]

Комала

Возьми меня в пещеру своего покоя, о любезный сын смерти.

Фингал

Приди же в пещеру моего покоя. Гроза миновала,[129] и солнце вновь озаряет наши поля. Приди в пещеру моего покоя, охотница гулкозвучной Коны.

Комала

Он вернулся со славой! Я чувствую силу бранной десницы его. Но нужно мне отдохнуть под скалой, пока душа моя не воспрянет от страха. Пусть приблизится арфа; затяните песню, дочери Морни.

Дерсагрена

Трех оленей убила Комала на Ардвене, и на скале вздымается пламя. Приди же на пир Комалы, король лесистого Морвена.

Фингал

Воспойте, сыны песен, битвы на брегах многоводного Каруна, да возликует дева моя белорукая, а я буду смотреть на пир любви моей.

Барды

Струись, многоводный Карун, струись, исполненный радости; чада битвы бежали. Их кони не топчут наших полей, и в землях иных простирают они крылья своей гордыни.[130] Солнце теперь мирно взойдет и радостно опустятся тени. Голос охоты вновь прозвучит и щиты повиснут на стенах чертога. Станем мы тешиться в битвах морских, и Лохлина кровь обагрит наши длани. Струись, многоводный Карун, струись, исполненный радости; чада битвы бежали.

Meлилькома

Опуститесь, туманы легкие, лунный луч, вознеси ее душу. Бледна под скалою дева лежит! Нет уже больше Комалы!

Фингал

Разве мертва дочерь Сарно, белогрудая дева моей любви? Явись мне, Комала, средь вереска, когда буду сидеть я один у потока своих холмов.

Хидаллан

Ужели умолкнул голос охотницы Галмала? Зачем я смутил девичью душу? Когда я увижу тебя, бегущую весело вслед темно-бурым ланям?

Фингал

Юноша, мрачный челом, не пировать тебе впредь в чертогах моих! Не устремишься ты со мной на охоту, и неприятель мой не падет от меча твоего.[131] Проводите меня к месту ее покоя, чтобы мог я узреть ее красоту. Бледна под скалою дева лежит, и хладные ветры кудри ее развевают. Тетива ее лука звенит на ветру, и преломилась стрела, когда дева упала. Воспойте хвалу дочери Сарно, передайте имя ее ветру холмов.

Барды

Смотрите, кружатся метеоры над девой, и лунный луч возносит ввысь ее душу. Вкруг нее с облаков склонились грозные предки ее, Сарно с мрачным челом и багровоокий Фидаллан.[132] Когда поднимется вновь рука твоя белая и зазвучит твой голос на наших скалах? Девы начнут искать тебя в вереске, но не отыщут. Порою ты станешь являться им в сновидениях и низводить на их души покой. Долго будет звучать в их ушах твой голос,[133] и с радостью будут они вспоминать покойные сновидения. Кружатся метеоры над девой, и лунный луч возносит ввысь ее душу.

Сражение с Каросом ПОЭМА

Карос - это, очевидно, известный римский захватчик Каравзий, по происхождению менапий, который объявил себя императором в 284 году и, завладев Британией, одержал в нескольких морских сражениях победу над императором Максимианом Геркулием; поэтому в поэме он с основанием назван властителем кораблей. Он начал восстанавливать вал Агриколы, чтобы помешать набегам каледонцев, и, видимо, когда он был занят этим делом, на него напал отряд, возглавляемый Оскаром, сыном Оссиана. Это сражение составляет основу поэмы, которая обращена к Мальвине, дочери Тоскара.

Принеси, дочь Тоскара, принеси мне арфу. Свет песнопений зажегся в душе Оссиановой. Она подобна вечернему полю, когда мрак покрывает холмы окрест и медленно движутся тени на солнечный дол.

Мне привиделся сын мой, Мальвина, возле утеса мшистого Кроны.[134] Но это туман пустыни, озаренный закатным лучом.[135] Любезен мне этот туман, Оскара образ принявший! Прочь от него унеситесь, ветры, ревущие на склонах Ардвена.

Кто там идет к моему сыну, тихую песнь напевая? Посох в длани его, седые власы развеваются по ветру. Угрюмая радость лицо освещает, и часто оглядывается он на Кароса. Это Рино-певец,[136] он пришел взглянуть на врага.

"Что делает Карос, властитель кораблей? - молвил сын Оссиана, ныне скорбящего. - Простер ли он крылья гордыни своей,[137] скажи мне, бард минувших времен?"

"Оскар, он их простер, - ответствовал бард, - но лишь позади своей кучи камней.[138] В страхе выглядывает он из-за них и видит, как ты ужасен, подобно духу ночному, что гонит волну на его корабли".

"Иди же, о первый из бардов моих, - говорит ему Оскар, - и копье Фингала возьми. Укрепи огонь на его конце и взмахни им под ветром небесным. Песней вызови Кароса - пусть он выйдет вперед, пусть оставит волны свои зыбучие. Скажи ему, что я жажду брани и что лук мой наскучил ловитвой на Коне. Скажи ему, что нет здесь могучих и юна десница моя".

С песней отправился бард. Оскар возвысил голос. Он донесся до слуха героев на Ардвене, словно гул пещеры,[139] когда море Тогормы катит пред нею валы и деревья ее встречают ревущий ветер. Они собираются вкруг моего сына, словно горные реки, что после ливня горделиво несутся в русле своем.

Рино пришел к могучему Каросу и ударил о землю копьем пламенеющим. "Выходи на сражение с Оскаром, о ты, воссевший на водах зыбучих. Фингал далеко, он слушает в Морвене пение бардов своих, и ветер чертога играет его волосами. Копье его грозное рядом покоится, там же и щит, подобный померкшей луне. Выходи на сражение с Оскаром, геров остался один".

Он не пошел чрез многоводный Карун;[140] бард вернулся с песней своей. Серая ночь над Кроной сгущается. Пиршество чаш уготовано. Сотня дубов горит на ветру, и бледный свет озаряет вересковую пустошь. Духи Ардвена мчатся сквозь луч, являя вдали свой смутный облик. Комала едва различима на вихре своем,[141] а Хидаллан угрюм и смутен словно месяц, померкший в тумане ночном.

"Почему ты печален? - Рино спросил; он один лишь видел вождя. - Почему ты печален, Хидаллан, разве тебе не воздали хвалы? Песнь Оссиана звучала, и дух твой сиял на ветру, когда ты склонялся с облака слушая пение барда Морвена".

"А разве очи твои видят героя, подобного смутной маре ночной? - молвил Оскар. - Поведай, Рино, поведай, как погиб тот вождь, стол: славный во дни наших праотцев? Имя его поныне звучит на утесах Коны, и часто я видел потоки его холмов".

"Фингал, - ответствовал бард, - изгнал из сражений своих Хидаллана. Душа короля по Комале скорбела, и взору его был ненавистен Хидаллан.

Одинокий, унылый, медленно брел он по вереску неслышной стопой. В беспорядке висело на нем оружие. Власы его, выбившись из-под шлема развеваются по ветру. Слезами полны склоненные долу очи, и вздох затаился в груди.

Три дня он блуждал одинокий, вдали от людей, пока не пришел к чертогам Ламора, к замшелым чертогам праотцев у источника Балвы.[142] Ламор сидел одиноко под древом, ибо с Хидалланом он отослал на брань все свое племя. Поток струился у ног его, и седая глава склонилась на посох. Его старые очи ослепли. Он напевал песню минувших времен. Шум шагов Хидаллана слуха его достиг, он узнает сыновью поступь.

"Вернулся ли Ламора сын иль это шорох тени его? Ужели ты пал на береге Каруна, сын престарелого Ламора? Или, если я слышу шаги Хидаллана, где же могучее воинство? Где мои люди, Хидаллан, что возвращались всегда, звонко бряцая щитами? Ужель они пали на береге Каруна?"

"Нет, - со вздохом ответствовал юноша, - люди Ламора живы. Они венчаются славою в битве, отец, но погибла слава Хидаллана. Мне суждено одиноко сидеть на береге Балвы, когда загрохочет сраженье".

"Но отцы твои одиноко вовек не сидели, - гордо ответил Ламор, - они одиноко вовек не сидели на береге Балвы, когда грохотало сраженье. Видишь ли эту могилу? Уже мои очи не различают ее: там опочил благородный Гармаллон, вовек от войны не бежавший. "Приди, увенчанный славою в битве, - он говорит, - приди на могилу отца твоего". Как же могу я славой венчаться, Гармаллон, если сын мой бежал от войны!"

"Король многоводной Балвы, - молвил Хидаллан со вздохом, - зачем ты терзаешь мне душу? Ламор, вовек не ведал я страха. Фингал скорбел по Комале, потому он изгнал Хидаллана из сражений своих. "Ступай к седым потокам твоей страны, - он сказал мне, - и там истлевай, как безлистый дуб, что бурей склонен над Балвой и вовеки уже не воспрянет"".

"Неужто, - Ламор ответил, - удел мой слушать одинокую поступь Хидаллана? Неужто он будет склоняться над моими седыми потоками, когда тысячи славой венчаются в битве? Дух благородный Гармаллона, отведи ты Ламора к месту его покоя; очи его потухли, скорбна душа, а сын его славы лишился!".

"Где же искать мне славы, - юноша молвил, - чтобы Ламора душу возвеселить? Откуда смогу я вернуться прославленный, чтобы звоном своих доспехов усладить его слух? Если пойду на ловитву ланей, мое имя никто не услышит: Ламор не станет наощупь ласкать моих псов, довольный, что сын воротился с холма. Он не спросит меня о горах своих или о темно-бурых оленях своих пустынь".

"Я должен пасть, - Ламор сказал, - как безлистый дуб; он рос на скале, но буря низвергла его. На холмах моих увидят мой дух, скорбящий о юном Хидаллане. Ужель вы, туманы, ввысь поднимаясь, его не сокроете от взоров моих? Сын мой, войди в жилище Ламора, там висит оружие наших предков. Принеси мне меч Гармаллона, он отнял его у врага".

Он пошел и принес меч с ремнями богато украшенными. Он подал его отцу. Седовласый герой ощупал его острие.

"Сын мой, веди меня на могилу Гармаллона; она возвышается рядом с тем шелестящим древом. Длинные травы вокруг иссохли: я слыхал, как свистел там ветер. Рядом журчит ручеек и струит свои воды в Балву. Там я хочу отдохнуть. Уже полдень, и солнце сияет в наших полях".

Он отвел его на могилу Гармаллона. Ламор пронзил там грудь своего сына. Они почиют вместе, а древние их чертоги рассыпаются в прах на береге Балвы. Там духи являются в полдень, долина безмолвна, и люди страшатся приблизиться к месту упокоения Ламора".

"Печальна повесть твоя, сын старинных времен! - молвил Оскар. - Сердце мое скорбит о Хидаллане: пал он во дни своей юности. В вихрях пустыни носится он, скитаясь по чуждым странам.

Сыны гулкозвучного Морвена, приближьтесь к врагам Фингала. Проведите ночь в пении и следите за воинством Кароса. А Оскар пойдет к воителям прошлых времен, к теням безмолвного Ардвена, где его смутные праотцы сидят на своих облаках, созерцая грядущие брани. Не там ли и ты, Хидаллан, как метеор угасающий? Явись моим очам в скорби своей, вождь ревущей Балвы!"

Герои шествуют с песнями. Оскар медленно всходит на холм. Метеоры ночные на вереск пред ним опускаются. Еле слышен потока дальнего рев. Изредка ветра порывы пролетают сквозь ветви старых дубов. Тускло-багровый ущербный месяц скрывается за холмом. Слабые вопли над вереском слышатся. Оскар свой меч извлек.

"Придите, - молвит герой, - о вы, духи моих праотцев, вы, что сражались против властителей мира! Поведайте мне о грядущих делах и о ваших беседах пещерных, когда встречаетесь вы и созерцаете потомков своих на полях доблести".

Тренмор сошел с высоты на зов потомка могучего. Туча, как конь чужеземный, несла воздушные члены. Одежда его - туманы озера Лано, что приносят людям погибель. Его меч - метеор угасающий. Лик его неясен и темен. Он трижды вздохнул над героем, и трижды взревели вокруг ветры ночные. Много слов говорил он Оскару, но только обрывки их долетали до наших ушей. Были они темны, как преданья минувших времен, пока на них не прольется свет песнопений. Медленно он исчезал, словно таял под солнцем туман на холме.

С этой поры, о Тоскара дочь, опечалился сын мой. Он предвидел погибель племени своего и становился порою задумчив и мрачен, словно солнце, что лик свой скрывает в туче,[143] но потом опять озаряет Коны холмы.

Оскар провел эту ночь среди праотцев, серое утро застало его на береге Каруна.

Зеленый дол окружает могилу, что воздвигнута в древние годы. Поодаль холмы небольшие поднимают верхи и подставляют ветру старые дерева. Там сидели воины Кароса, ибо ночью они перешли поток. В бледном сияньи рассвета они казались стволами дряхлеющих сосен.

Оскар встал на могилу и трижды возвысил грозный свой глас. Скалистые горы окрест отозвались, встрепенулись косули и прочь поскакали, А дрожащие духи мертвых улетели, вопя, на тучах своих. Так грозен был глас моего сына, когда созывал он друзей.

Поднялась вокруг тысяча копий, поднялось воинство Кароса. Зачем, дочь Тоскара, зачем эти слезы? Сын мой бесстрашен, пусть он и один, Оскар подобен лучу небесному; он сверкнет, и падают люди. Длань его, словно десница духа, когда тот простирает ее из-за тучи; невидим прозрачный образ его, но люди в долине мрут.

Мой сын узрел приближенье врага, и встал он в мрачном безмолвии силы своей. "Разве один я, - Оскар спросил, - средь тысячи супостатов? Много здесь копий и много свирепых очей устремлены на меня! Что же, бежать мне на Ардвен? Но разве бежали когда-нибудь предки мои! Их десница оставила след в тысяче битв. Оскар тоже прославится. Придите вы, смутные духи предков, узреть мои бранные подвиги! Я паду, может быть, но буду прославлен, как народ гулкозвучного Морвена!"[144]

Он стоял, возрастая на месте своем, словно поток, что вздымается в узкой долине. Грянула битва, но пали они; Оскара меч обагрился. Люди его на Кроне заслышали шум, они устремились к нему, как сотня потоков. Побежали воины Кароса, а Оскар остался недвижен, словно скала, отливом морским покинутая.

Тогда Карос двинул все силы свои и всех своих скакунов, как поток глубокий и мрачный; малые ручьи исчезают в стремленьи его, и земля вокруг содрогается. Битва простерлась от края до края; десять тысяч мечей сразу сверкнули под твердью небесной. Но к чему Оссиану петь о сражениях? Ибо вовек не блистать моей стали в боях. Со скорбью я вспоминаю дни своей юности, когда чувствую, как ослабела десница моя. Счастливы те, кто в юности пал в полном сиянии славы! Не довелось им увидеть могилы друзей или тщетно пытаться натягивать лук своей мощи. Счастлив ты, Оскар, средь шумных вихрей. Часто приходишь ты на поля своей славы, где Кароса гнал твой подъятый меч.

Мрак нисходит на душу мою, о прекрасная дочь Тоскара. Уже я не вижу облика сына на Каруне, и на Кроне не вижу Оскара. Далеко унесли его шумные ветры, и печально сердце отца.

Но отведи меня, о Мальвина, туда, где разносится шелест моих лесов и рев моих горных потоков. Дай мне услышать охоту на Коне, чтобы я мог вспомянуть дни минувших годов, и принеси мне арфу, о дева, чтобы я коснулся ее, когда просветлеет душа моя. Ты же будь рядом и выучи песню, и тогда времена грядущие услышат об Оссиане.

Потомки слабых людей возвысят свой голос на Коне и скажут, взглянув на скалы: "Здесь жил Оссиан". Они станут дивиться вождям старины и народу, какого уж нет. А мы тогда, о Мальвина, будем носиться на облаках, на крыльях ревущих ветров. Иногда голоса наши будут слышны в пустыне, и ветры скалы разнесут нашу песнь.

Война Инис-тоны[145] ПОЭМА

Наша юность, как сон зверолова на вересковом холме. Он засыпает под кротким сиянием солнца, он пробуждается средь бушующей бури; алая молния вьется окрест, и ветр сотрясает верхушки деревьев. Отрадно вспомнить ему тогда солнечный день и сладостные свои сновидения!

Вернется ли вновь Осеианова юность, усладится ли слух его звоном оружия? Буду ль я вновь, подобно Оскару, выступать в блеске стали своей?[146] Придите, холмы Коны, ручьями увитые, и внемлите гласу Оссиана. Песня восходит, как солнце, в душе моей, и сердце мое ощутило радость минувших времен.

Я вижу, о Сельма, башни твои и дубы тенистой стены. В ушах моих шум твоих потоков. Герои вкруг собираются. Фингал сидит посреди, опираясь на щит Тренмора; он копье прислонил к стене и внемлет пению бардов. Они славят деянья десницы его и подвиги юных дней короля.

Оскар вернулся с ловитвы и услышал хвалу герою. Он снял со стены щит Бранно,[147] слезами наполнились очи его. Зарделись ланиты юноши. Задрожал его тихий голос. Блистающее острие моего копья сотрясалось в длани его; он сказал королю Морвена.

"Фингал, король героев! Оссиан, первый за ним во брани! Ваша юность прошла в сражениях, имена ваши в песнях прославлены. А Оскар, словно туман над Коной: как появился, так и исчезнет. Бард не узнает моего имени. Охотник не станет искать могилы моей среди вереска, О герои, позвольте сразиться мне в битвах Инис-тоны. Далеко лежит земля брани моей; не услыхать вам о гибели Оскара! Разве лишь некий бард найдет меня там и даст мое имя песне. Дочь чужеземца увидит могилу мою и оплачет воителя юного, что пришел издалека. Бард на пиру возгласит: "Слушайте песнь об Оскаре из чужедальней земли!""

"Оскар, - ответил король Морвена, - ты будешь сражаться, сын моей славы! Готовьте корабль темногрудый, да унесет моего героя на Инис-тону. Сын моего сына, чти нашу славу, ибо твой род знаменит. Да не дерзнут сказать отпрыски чужеземцев: "Слабы сыны Морвена!" Будь же а сражении бурей ревущей, а в дни мира - кроток, как солнце вечернее. Скажи, Оскар, королю Инис-тоны, что Фингал вспоминает юность свою, когда сходились мы в поединке во дни Агандеки".

Они подняли шумный парус. В мачтовых ремнях[148] свистали ветры. Волны бились о скалы, покрытые тиной, мощь океана ревела. С высокой волны мой сын увидал поросший дубравами край. Он устремился в залив гулкозвучный Руны и послал свой меч властителю копий Анниру.

Увидя Фингалов меч, встал седовласый герой. Очи его исполнились слез, и он вспомнил битвы их юности. Трижды вздымали они свои копья пред Агандекой любезной; герои стояли поодаль от них, словно два духа мерились силами.

"Но теперь, - начал король, - я уже стар, праздно покоится меч в чертоге моем. О ты, отрасль племени Морвена! Было время, участвовал Аниир в состязании копий, но поблек он ныне и высох, словно дуб у Лано. Нет сыновей у меня, чтобы радостно встретить тебя иль проводить в чертоги предков своих. Бледен почиет Аргон в могиле, и нет уже более Руро. Дочь моя в чужеземном чертоге и жаждет узреть могилу мою. Ее супруг сотрясает десять тысяч копий и движется, словно туча смерти с озера Лано.[149] Приди ж разделить пиршество Аннира, сын гулкозвучного Морвена".

Три дня они пировали вместе, на четвертый Аннир услышал имя Оскара.[150] Они тешились чашей[151] и гонялись за вепрями Руны.

Возле источника мшистых камней отдыхали герои усталые. Тайно скатилась слеза по ланите Аннира, и тяжкий вздох исторгся из груди его. "Здесь, промолвил герой, - почиют во тьме чада моей юности! Этот камень - могила Руро, то древо шумит над останками Аргона. Слышите ль вы мой глас, о сыны, в вашем тесном жилище? Или вы говорите в шелесте этих листьев, когда подымаются ветры пустыни?"

"Король Инис-тоны, - Оскар спросил, - как пали юные чада? Их могилы нередко дикий вепрь попирает, но он не тревожит охотников.[152] На оленей облачных они охотятся и напрягают воздушные луки. Им по-прежнему милы забавы юности и любо верхом на ветре скакать".

"Кормало, - ответил король, - вождь десяти тысяч копий. Он обитает у вод мрачно-бурного Лано, что высылают облако смерти.[153] Он пришел к гулкозвучным чертогам Руны, чтобы снискать себе почесть копья.[154] Юноша был прекрасен, как первый луч солнца, и мало кто мог сойтись с ннм в бою. Герои мои покорились Кормало, а дочь полюбила детище Лано.

Аргон я Руро вернулись с охоты и пролили слезы гордыни. Молча взирали они на героев Руны, ибо те сдались чужеземцу. Три дня они пировали с Кормало, на четвертый мой Аргон сразился. Но кто ж мог сражаться с Аргоном? Вождь Лано повержен. Уязвленной гордыни исполнилось сердце его, и он втайне решил, что увидит смерть моих сыновей.

Они пошли на холмы Руны и погнались за темно-бурыми ланями. Тайно взвилась стрела Кормало, и пали дети мои. Он пришел к деве своей любви, к темноволосой деве Инис-тоны. Они бежали через пустыню, и Аннир остался один.

Ночь наступила, за нею день появился, но не дошел до ушей моих ни Аргона глас, ни Руро. Наконец примчался любимый их пес, быстроскачущий Рунар. Он вбежал в чертог и завыл, и казалось, что он туда обращает свой взор, где пали они. Мы пошли ему вслед и нашли их и положили на бреге потока мшистого. Там приют излюбленный Аннира после охоты на ланей. Я склоняюсь над ними, как ствол дряхлого дуба, и слезы текут непрестанно".

"О Роннан и Огар, властитель копий! - сказал, поднимаясь, Оскар, зовите ко мне героев моих, сынов многоводного Морвена. Сегодня пойдем мы к озеру Лано, что высылает облако смерти. Недолго радоваться Кормало, часто смерть осеняет наших мечей острие".

Через пустыню пошли они, как грозовые тучи, когда ветры несут их над вереском; их края обвивает молния, и гулкозвучные рощи предчувствуют бурю. Раздался Оскара рог боевой, и возмутилися воды Дано. Чада озера собрались вокруг звонкого щита Кормало.

Оскар сражался, как всегда в битве несокрушимый. Кормало пал под его мечом, я сыны зловещего Лано бежали в свои сокровенные долы. Оскар привез дочь Инис-тоны в гулкозвучные чертоги Аннира. Старца лицо озарилось радостью, он благословил властелина мечей.

Как ликовал Оссиан, когда он узрел вдалеке парус сыновний! Парусявился, подобный светлому облаку, что на восходе вздымается, когда путник скорбит в незнакомом краю, а зловещая ночь, своих духов собрав, восседает вокруг него.

С песнями мы проводили его в чертоги Сельмы. Фингал повелел приготовить пиршество чаш. Тысячи бардов славили имя Оскара, и Морвен ответствовал пению. Дочь Тоскара была с нами, и голос ее звенел, словно" арфа, когда вечерней порой нежновеющий ветер долины приносит звук отдаленный.

О вы, кто еще видит солнце, положите меня возле утеса моих холмов, чтобы кругом густой орешник стоял, а рядом - шумящий дуб. Да упокоюсь я среди зелени, куда донесется потока дальнего гул. Тоскара дочь, возьми арфу и спой мне сладостную песню Сельмы, чтобы, исполнена радости, в сон погрузилась моя душа, чтоб воротились видения юности и дни Фингала могучего.

Сельма, я вижу башни твои, дерева и тенистую стену. Я зрю героев Морвена и слышу пение бардов. Оскар вздымает меч Кормало, и его ремнями украшенными восхищаются тысяча юных бойцов. Они изумленно взирают на моего сына и восхищаются силой его десницы. Они замечают радость в глазах отца, они жаждут такой же славы.

И вы обретете славу, сыны многоводного Морвена! Душа моя часто озаряется песней, и я вспоминаю товарищей юности. Но сон нисходит со звуками арфы, и встают виденья утешные. Вы, сыны ловитвы, останьтесь вдали, не смущайте моего покоя.[155] Бард минувших времен беседует ныне с праотцами, вождями дней стародавних. Сыны ловитвы, останьтесь вдали, не смущайте снов Оссиана.

Битва при Лоре ПОЭМА

Эта поэма представляет собой законченное произведение; устное предание не дает повода считать ее вставным эпизодом из какого-либо большого сочинения Оссиана. В оригинале она называется Duan a Chuldich, или Песнь Кульди, потому что обращена к одному из первых христианских миссионеров, которых за их уединенный образ жизни прозвали кульди, то есть уединенные люди. - Эта история имеет большое сходство с историей, положенной в основу Илиады. Фингал, изгнав из Ирландии Сварана и возвратившись в родной край, задал пир своим героям, но при этом забыл пригласить Маронана и Альдо, двух вождей, не участвовавших в его походе. Обиженные таким невниманием, они отправились к Эрагону, королю скандинавской страны Соры, заклятому врагу Фингала. Альдо вскоре прославился в Соре своей доблестью, и Лорма, прекрасная жена Эрагона, влюбилась в него. Ему удалось тайно бежать с ней и вернуться к Фингалу, который находился тогда на западном побережье вблизи Сельмы. Эрагон вторгся в Шотландию, отверг мирные условия, предложенные ему Фингалом, и пал в битве от руки Гола, сына Морни. Во время этой войны погиб и Альдо в поединке со своим соперником Эрагоном, а несчастная Лорма умерла от горя.

Сын далекой земли, обитатель сокровенной кельи! Слышу ль я шелест рощи твоей иль это глас твоей песни? В моих ушах рокотал поток, но я слышал глас благозвучный. Кого восхваляешь ты - вождей ли родной земли, духов ли ветра?[156] Но, одинокий житель скалы, взгляни на тот вересковый дол. Ты увидишь могилы зеленые, на них густая трава шуршащая, на них камни, поросшие мхом. Ты увидишь их, сын скалы, но глаза Оссиана ослепли.

Горный поток низвергается с ревом и стремит свои воды вокруг зеленой горы. На вершине ее вздымаются четыре замшелых камня средь засохшей травы. Два древа, склоненные бурею, простирают вокруг шумливые ветви. Это твое жилище, Эрагон,[157] это твой тесный дом! Звон твоих чаш давно уже в Соре забыт, и щит потемнел в чертоге твоем. Эрагон, король кораблей! вождь далекой Соры! Как ты пал в наших горах?[158] Как повержен могучий?

Сын сокровенной кельи, тешат ли песни тебя? Так слушай о битве при Лоре; звон ее стали давно утих. Так гром прогремит над омраченным холмом и снова все умолкает. Солнце, вернувшись, безмолвно струит лучи. Улыбаются скалы блестящие и зеленые выси гор.

Залив Коны принял наши суда с бушующих волн Уллина;[159] белые паруса бессильно повисли на мачтах, и буйные ветры ревели за рощами Морвена. Рог короля прозвучал, и олени прочь побежали с утесов. Наши стрелы в леса полетели; на холме уготовано пиршество. Славно мы веселились на скалах в честь победы над грозным Свараном.

Два героя были забыты на пиршестве нашем, и гневом они воспылали. Тайно вращали они багровые очи; у каждого стон из груди вырывался. Видели их, когда они меж собой говорили и копья бросали наземь. Они были две темные тучи среди радости нашей, словно столпы тумана среди покойного моря. Оно сверкает на солнце, но моряки опасаются бури.

"Подними паруса мои белые, - молвил Маронан, - подними, и пусть их наполнит западный ветер. Понесемся, Альдо, сквозь пену северных волн. Нас на пиру позабыли, хоть наши десницы багрились кровью. Покинем холмы Фингала и станем служить властителю Соры. Свиреп его лик, и клубится война вкруг его копья. Стяжаем славу, о Альдо, в боях гулкозвучной Соры".

Они взяли мечи и щиты с ремнями и устремились к заливу шумному Лумара. Пришли они к надменному королю Соры, вождю скакунов ретивых. Эрагон вернулся с охоты; копье его кровью обагрено. Он долу склонял лицо свое темное и насвистывал на ходу. Он пригласил чужеземцев на свои пиры. Они сражались и побеждали в бранях его.

Возвращался Альдо, увенчанный славой, к высоким стенам Соры. С башни смотрела супруга Эрагона, смотрели влажные, томные очи Лормы. Ее темно-русые волосы развевает ветр океана, белые перси колышатся, словно снег на вереске, когда подъемлются легкие ветры и тихо вздымают его на свету. Она увидела младого Альдо, подобного лучу заходящего солнца Соры. Нежное сердце ее вздохнуло, слезы наполнили очи, и глава склонилась на белую руку.

Три дня сидела она в чертоге, скрывая горе весельем. На четвертый она бежала с героем по бурному морю. Они достигли замшелых башен Коны и пришли к Фингалу, властителю копий.

"Альдо надменносердый, - сказал, вставая, король Морвена, - стану ль тебя защищать я от гнева короля оскорбленного Соры? Кто примет моих людей в чертогах своих, кто пир задаст чужеземцам после того, как Альдо, ничтожный душой, похитил красавицу Соры? Ступай на холмы свои, бессильная длань, и сокройся в свои пещеры. Прискорбна битва, что нам предстоит с королем омраченным Соры. Дух благородного Тренмора! Когда же Фингал перестанет сражаться? Я рожден среди битв,[160] и мне суждено по крови шагать до могилы. Но десница моя не обидела слабого, мой булат не коснулся того, кто не владел оружием. Я предвижу бури, о Морвен, что ниспровергнут мои чертоги, когда чада мои погибнут в бою и никого не останется в Сельме. Тогда придут бессильные, но они не найдут могилы моей; слава моя в песне, и почтут времен; грядущие мои подвиги сновидением".

Вкруг Эрагона собрался его народ, как бури вкруг духа ночи, когда сзывает он их с вершины Морвена, чтоб устремить в далекий иноплеменный край. Он дошел до берега Коны и послал к королю барда, требуя битвы тысяч или земли многих холмов.

Фингал сидел в чертоге своем в кругу товарищей юности. Младые герои охотились и зашли далеко в пустыню. Седые вожди толковали о делах своей юности и о минувших годах, когда пришел престарелый Нартмор, король многоводной Лоры.[161]

"Не время теперь, - начал вождь, - слушать песни времен минувших: хмурый Эрагон стоит на бреге и подъемлет десять тысяч мечей. Мрачен король меж своих вождей! он словно месяц померкший среди ночных метеоров".

"Приди, - промолвил Фингал, - из твоего чертога, дочь любови моей; приди из твоего чертога, Босмина,[162] дева многоводного Морвена! Нартмор, возьми коней чужеземцев[163] и сопутствуй Фингаловой дочери. Пусть она пригласит властителя Соры на пиршество наше к тенистым стенам Сельмы. Предложи ему мир, Босмина, достойный героя, и сокровища щедрого Альдо. Далеко отселе охотятся юноши Морвена, а наши длани дрожат от старости".

Она пришла в войско Эрагона, словно луч света в мрачную тучу. В правой ее руке сияла стрела золотая, а в левой - блестящая чаша, знамение мира в Морвене. При виде ее просиял Эрагон, словно утес под нежданными солнца лучами, когда исходят они из разорванной тучи, разделенной ревущим ветром.

"Сын далекой Соры, - начала, зарумянившись, нежная дева, - приди на пир короля Морвена к тенистым стенам Сельмы. Мир, достойный героя, прими, о воин, и оставь покоиться темный меч у бедра твоего. А если ты предпочтешь сокровища королевские, выслушай слово щедрого Альдо. Дает он Эрагону сотню коней, что послушны узде, сотню красавиц из дальних стран, сотню соколов, что на трепетных крыльях небеса прорезают. Твоими же будут сто поясов, дабы высокогрудых жен опоясать; помогают они героев рожать и исцеляют чада мучений.[164] Десять чаш, камнями украшенных, будут сиять в чертогах Соры; блеском их озаренная, вода ключевая искрится, как вино. Некогда они веселили властителей мира[165] посреди гулкозвучных чертогов. Твоими станут они, о герой, или супруги твоей белогрудой. Лорма будет очами блестящими поводить в чертогах твоих, хоть и любит Фингал великодушного Альдо, Фингал, что вовек не обидел героя, хотя десница его сильна".

"Нежный голос Коны, - ответил король, - скажи ему, что напрасно готовит он пир. Пусть Фингал повергнет к моим стопам всю добычу свою, пусть покорится он власти моей. Пусть отдаст мне мечи своих праотцев и щиты минувших времен, дабы чада мои, узрев их в моих чертогах, сказали: "Это оружие Фингалово"".

"Вовек не узреть им его в твоих чертогах, - полнясь гордостью, молвила дева, - оно в могучих дланях героев, что на войне никогда не сдаются. Король гулкозвучной Соры, сбирается буря на наших холмах. Иль не предвидишь ты падения племени своего, сын далекой земли?"

Она вернулась в чертоги безмолвные Сельмы; король увидал очи ее потупленные. Он встал во весь рост в силе своей и потряс седыми кудрями. Он взял кольчугу звенящую Тренмора и темно-бурый щит праотцев. Мрак разлился в чертогах Сельмы, когда он простер свою длань к копью: тысячи духов были вблизи и предвидели гибель многих людей. Грозной радостью вспыхнули лица престарелых героев; они бросились навстречу врагу, помышляя о подвигах прошлых времен и о славе могилы.

И тогда у могилы Тратала появились охотничьи псы. Понял Фингал, что за ними следуют юные воины, и прервал он свой путь. Оскар явился первым, за ним сын Морни и потомок Неми; далее шествовал Феркут[166] угрюмый. Черные волосы Дермида развевались по ветру. Последним пришел Оссиан, о сын скалы;[167] я напевал песнь минувших времен и, опершись на копье, через ручьи проносился, могучих мужей вспоминая. Фингал ударил в щит свой горбатый и подал зловещий знак войны. Тысяча мечей, тотчас обнаженных, сверкает над волнами вереска.[168] Три седовласых сына песни подъемлют согласный и скорбный глас. Гулко звучали шаги наши грозные, когда могучей и мрачной грядой мы вперед устремились, как ливень в бурю, заливающий узкий дол.

Король Морвена сидел на холме, рядом с ним трепетал по ветру солнечный луч битвы[169] и развевались седые кудри товарищей его юности. Радость зажглась в очах героя, когда он взирал на сынов своих, вступивших в сражение, когда увидал, как, вздымая перуны мечей, они следуют подвигам праотцев. Эрагон явился во всей своей силе, словно рокот потока зимнего. На его пути повергается битва, и рядом с ним шествует смерть.

"Кто там несется, - спросил Фингал, - словно скачет олень, словно лань с гулкозвучной Коны? Сверкает щит, прикрывающий стан, и скорбно бряцают доспехи. Он сошелся в бою с Эрагоном. Смотрите на битву вождей; она, как поединок духов в буре зловещей. Но ужель ты повержен, о сын холма, и белая грудь твоя кровью запятнана? Плачь, несчастная Лорма, нет любезного Альдо!"

Король схватил копье своей мощи, ибо он был удручен гибелью Альдо. Он устремил на врага смертоносные очи, но уже с властителем Соры схватился Гол. Кто передаст словами битву вождей? Пал чужеземец могучий.

"Сыны Коны, - громко воскликнул Фингал, - удержите десницу смерти! Могуч был тот, кто ныне простерт во прахе, и много о нем сокрушаются в Соре! Чужеземец придет к чертогу его и удивится безмолвию. Пал король, о чужеземец, и радость в доме его пресеклась. Прислушайся к шуму его лесов; там, быть может, дух героя скитается, но сам он далеко на Морвене пал под мечом врага иноземного".

Так говорил Фингал, когда бард затянул песню мира. И застыли наши мечи подъятые, и пощадили мы слабосильных врагов. Мы положили в могилу Эрагона, и возвысил я голос скорби. Клубясь, опустились ночные тучи, и тень Эрагона явилась иным из нас. Смутно и мрачно было его лицо, и в груди затаился вздох. Мир душе твоей, король Соры! ужасна была десница твоя во брани.

Лорма сидела в чертоге Альдо при свете горящего дуба. Ночь наступила, но он не вернулся, и печаль на душе у Лормы. "Что удержало тебя, охотник Коны, ведь ты обещал вернуться? Быть может, олень далеко убежал и темные ветры вздыхают вокруг тебя среди вереска? Я одна в чужеземном краю, кто мне здесь друг, кроме Альдо? Приди со своих гулкозвучных холмов, о мой самый любимый!"

Очи ее обратились к воротам, и слышит она шумные ветра порывы. Мнится ей, это шаги Альдо, и радость взошла на лице ее, но печаль набегает снова, как на луну прозрачное облачко. "Неужели ты не вернешься, мой милый? Дай погляжу я на склоны холма. Луна на востоке. Покойно блистает лоно озера! Когда же я увижу псов его, бегущих с ловитвы? Когда я услышу глас его громкий, издалека принесенный ветром? Приди со своих гулкозвучных холмов, охотник лесистой Коны!"

Его неясная тень на скале возникла, словно луч водянистый луны, когда он прорвется меж двух облаков, а в поле полночный ливень. Она поспешила по вереску вслед за смутным призраком, ибо она поняла, что герой ее пал. Я слышал, как близятся стоны ее, подобные скорбному голосу ветра, когда он вздыхает в траве пещеры.

Она пришла, она отыскала героя, и голос ее умолк. Молча она обращала скорбные очи, бледная, как водянистое облако, что подъемлется с озера к лунным лучам.

Немного она прожила на береге Коны: ее приняла могила. Фингал повелел своим бардам, и они воспели кончину Лормы. Дочери Морвена рыдали по ней один день в году, когда возвращались мрачные ветры осени.[170]

Сын далекой земли,[171] ты обитаешь на поле славы, так пусть же порою твой глас восхваляет тех, кто здесь пал, дабы их легкие духи радостно реяли вкруг тебя и Лормы душа являлась в лунном луче, когда отдохнуть ты приляжешь и луна заглянет в пещеру твою.[172] Тогда ты узришь, как прелестна она, хотя на ее ланите застыла слеза.

Конлат и Кутона ПОЭМА

Конлат был младшим из сыновей Морни и братом прославленного Гола, столь часто упоминаемого в поэмах Оссиана. Он был влюблен в Кутону, дочь Румара. Тоскар, сын Кинфены, прибыл в сопровождении друга своего Феркута из Ирландии в Мору, где жил Конлат. Он был гостеприимно принят и, согласно обычаю того времени, три дня пировал с Конлатом. На четвертый день он поднял парус и, проходя вдоль побережья Острова волн (вероятно, одного из Гебридских островов), увидел охотившуюся Кутону, влюбился в нее и насильно увел на свой корабль. Непогода заставила его пристать к пустынному острову И-тона. Тем временем Конлат, узнав о похищении, поплыл вослед и настиг Тоскара, когда тот уже готовился отплыть в Ирландию. Они сразились, и вместе со всеми своими спутниками пали от ран, нанесенных друг другу. Кутона ненадолго пережила их; через два дня она умерла. Фингал, узнав об их несчастной смерти, послал Стормала, сына Морава, похоронить их, но забыл послать барда, чтобы тот пропел погребальную песнь над их могилами. Спустя долгое время дух Конлата явился Оссиану, умоляя его поведать грядущим поколениям о нем и Кутоне. Ибо, согласно представлениям того времени, души умерших не обретают покоя до тех пор, пока бард не посвятит им скорбную песнь. Такова, согласно преданию, история, лежащая в основе поэмы.

То не глас ли чей-то Оссиану слышится иль это отзвук ушедших дней? Часто память былых времен, словно вечернее солнце, осеняет мне душу. Вот уже вновь раздается гомон охоты, и в мыслях я поднимаю копье. Но Оссиан воистину слышал чей-то глас. Кто же ты, сын ночи? Спят сыны ничтожных людей, и полуночный ветер гуляет в моем чертоге. Может быть, это щит Фингала отозвался порыву ветра? Он висит в чертоге Оссиана, который порою перстами его касается. Да, я слышу тебя, мой друг; давно твой глас не звучал в моих ушах! Зачем на своем облаке прилетаешь ты к Оссиану, сын благородного Морни? С тобою ли други старца? Где Оскар, питомец славы? Часто бывал он рядом с тобою, о Конлат, едва раздавался грохот сраженья.

Дух Конлата

Спишь ли ты, Коны сладостный глас, в гулком своем чертоге? Спит ли Оссиан в чертоге, хотя не прославлены други его? Море волнуется вкруг мрачной И-тоны,[173] и наши могилы не видны чужеземцу. Донояь наша слава пребудет забвенна, сын гулкозвучного Морвена?

Оссиан

О, если бы очи мои могли узреть тебя ныне, когда, еле зримый, ты восседаешь на облаке! Подобен ли ты туманам Дано иль метеору полугасшему? Из чего сотворены полы твоей одежды? из чего - твой воздушный лук? Но он унесся на вихре, как тень тумана. Сойди со стены, моя арфа, и дай мне услышать твой звук. Да прольется свет моей памяти на И-тону, дабы увидел я вновь моих друзей. И видит вновь Оссиаж своих друзей на лазоревом острове. Вот и пещера Тоны со мшистыми скалами и деревами склоненными. Поток ревет у входа в нее, и склоняется Тоскар над струями. Рядом с ним печальный Феркут, а дева его любви[174] сидит в отдаленьи и плачет. Не обольщает ли ветер с моря мой слух или я слышу их речи?

Тоскар

Ночь была бурная. Дубы, стеная, срывались с холмов. Море мрачно металось под вихрем, и волны с ревом взбирались на наши утесы. Часто сверкала молния, озаряя спаленный кустарник. Феркут, я видел ночного духа![175] Безмолвен стоял он на бреге, и одежды его туманные развевались по ветру. Я видел, как слезы его текут, казался он старцем, объятым думой.

Феркут

То был твой отец, о Тоскар, предвидит он чью-то смерть в роду своем Так он явился на Кромле пред тем, как пал великий Маронан.[176] Уллин[177] с холмами злачными, как приятны твои долины! Царит тишина близ твоих лазурных потоков, и озаряет солнце твои поля. Нежно звучание арфы в Селаме,[178] и приятен охотничий клич на Кромле. Но теперь мы в мрачной И-тоне, охваченной бурей. Валы вздымают белые главы над нашими скалами, и мы трепещем средь ночи.

Тоскар

Куда отлетела твоя воинственная душа, о Феркут, убеленный сединами? Я видел, ты был бесстрашен в опасности, и в битвах очи твои пламенели радостью. Куда отлетела твоя воинственная душа? Наши отцы не ведали страха. Иди, взгляни на утихшее море; бурный ветер улегся. Волны еще дрожат над пучиной, и, мнится, страшит их, ветра возврат.[179] Но взгляни на утихшее море; утро сереет на скалах. Скорос востока выглянет солнце во всем своем гордом сиянии.

С радостью я распустил паруса пред чертогами великодушного Конлата. Путь мой лежал мимо острова волн, где любимая дева его гналась за оленем. Я увидел ее, подобную солнца лучу, что из-за тучи исходит. Кудри ее разметались по тяжко дышащей груди; она напрягала лук, склоняясь вперед и отводя десницу белую, словно снег на Кромле. "Сниди к моей душе, - сказал я, - ты, охотница острова волн!" Но она проводит время в слезах, и все ее помыслы о великодушном Конлате. Как возвращу я тебе покой, Кутона, любезная дева?

Кутона[180]

Далекая круча с деревьями старыми и мшистыми скалами склонилась над морем; у подножья ее несутся валы, на склоне живут косули. Народ зовет ее Ардвен. Там вздымаются башни Моры. Там Конлат смотрит на волны морские, он единую любовь свою ищет. Дочери охоты вернулись, и он видит их очи потупленные. "Где же дочь Румара?" Но они ему не ответствуют. Мой покой обитает на Ардвене, сын далекой страны.

Тоскар

И Кутона вновь обретет покой, вернется в чертоги великодушного Конлата. Он Тоскару друг; я пировал в чертогах его. Вздымайтесь, легкие ветры Уллина, и стремите мои паруса к побережью Ардвена. Кутона покой обретет на Ардвене, но скорбными станут Тоскара дни. Я буду сидеть в пещере своей на солнечном поле. Ветер будет шуметь в моих деревах, и я почту его гласом Кутоны. Но она далеко, в чертогах могучего Конлата.

Кутона

О! что там за туча? На ней несутся духи предков моих. Я вижу полы их одеяний, подобные серым и влажным туманам. Румар, когда я паду? Кутона, скорбя, предчувствует смерть. Ужели Конлат не узрит меня, пока не сойду я в тесный дом.[181]

Оссиан

Он узрит, о дева, тебя; он несется по бурному морю. Тоскара смерть на его копье притаилась, и рана в груди его. Он бледен лежит у пещеры Тоны, указуя на рану зловещую.[182] Где твои слезы, Кутона? Умирает вождь Моры. Видение тает пред мысленным взором моим: уже я не вижу вождей. Но вы, барды грядущих времен, помяните слезами гибель Конлата: он безвременно пал,[183] и печаль омрачила его чертог. Мать увидала, что щит его на стене обагрился кровью.[184] Она поняла, что умер герой, и скорбь ее огласила Мору.

Ты ли, Кутона, бледна сидишь на скале, рядом с вождями павшими? Ночь наступает, и день возвращается, но не приходит никто воздвигнуть могильный холм. Ты отгоняешь прочь кричащих птиц,[185] и всегда твои слезы струятся. Ты бледна, как влажное облако, что вздымается с озера.

Пришли сыны пустыни и нашли ее мертвой. Они воздвигают могильный холм над героями, и она покоится рядом с Конлатом. Не являйся мне в сновиденьях, о Конлат, ибо слава уже воздана тебе. Да отыдет твой глас далеко от жилья моего, чтобы сон снизошел в ночи. О если б мог я забыть друзей до поры, пока следы мои не изгладятся, пока в их круг не вступлю я радостно и не сложу своих старых костей в тесном дому.

Картон ПОЭМА

Это - законченная поэма; сюжет ее, как и в большей части произведений Оссиана, трагический. Во времена Комхала, сына Тратала и отца славного Фингала, буря занесла корабль Клессамора, сына Тадду и брата Морны, Фингаловой матери, в реку Клайд, на берегах которой высились стены Балклуты, города, принадлежавшего бриттам. Рейтамир, правитель Балклуты, радушно принял его и выдал за него единственную свою дочь Мойну. Влюбленный в Мойну бритт Рейда, сын Кормо, пришел к Рейтамиру и повел себя заносчиво с Клессамором. Завязалась ссора, в которой Рейда был убит. Сопровождавшие его бритты стали так жестоко теснить Клессамора, что тот был вынужден броситься в Клайд и искать спасения на своем судне. Он поднял парус, и попутный ветер вынес его в море. Не раз пытался он вернуться, чтобы ночью увезти возлюбленную свою Мойну, но дули противные ветры, и он был вынужден отступиться.

Мойна, которая понесла от мужа родила сына и вскоре после того умерла Рейтамир назвал ребенка Картон, то есть ропот волн, ибо буря унесла отца его Клессамора, считавшегося с тех пор погибшим. Картону было три года, когда Комхал, отеп Фингала, воюя против бриттов, захватил и сжег Балклуту, В бою погиб Рейтамир, а Картона спасла кормилица, бежавшая с ним в глубь страны бриттов. Возмужав, он решил отомстить потомкам Комхала за падение Балклуты. Он вышел из Клайда на корабле и, достигши берегов Морвена, сразил двух воинов Фингала, пытавшихся задержать его. Под конец он был убит в поединке отцом своим Клессамором, не знавшим, что перед ним - сын. История эта составляет основу поэмы, начинающейся ночью накануне гибели Картона; то, что произошло раньше, сообщается в виде вставного эпизода. Поэма обращена к Мальвине, дочери Тоскара.

Повесть времен старинных! Деяния минувших лет!

Ропот твоих потоков, о Лора, пробуждает память о прошлом. Шум твоих лесов, Гармаллар, ласкает мой слух. Видишь ли ты, Мальвина, скалу, покрытую вереском? Три старые ели склоняются с ее чела, узкий дол у подошвы ее зеленеет; там на вершине горный цветок качает головку белую под вздохами ветра. Одиноко стоит там чертополох, уронив поседелую бороду. Два камня, вросшие в землю, вздымают мшистые головы. Горный олень бежит этого места, ибо виден ему серый призрак, стоящий на страже,[186] ибо герои лежат, о Мальвина, под скалою в узкой долине.

Повесть времен старинных! Деяния минувших лет!

Кто идет из страны чужеземцев, окружен многотысячной ратью? Солнечный луч изливает потоки света пред ним, и ветер родных холмов кудри его развевает. Кончилась брань, и лицо его успокоилось. Он тих, словно луч вечерний, глядящий сквозь тучу запада на долину безмолвную Коны. Кто он, как не сын Комхала,[187] король, прославленный подвигами! С радостью он взирает на холмы свои и велит петь тысячей голосов: "Вы бежали с полей своих, вы, сыны далекой земли. Властитель мира восседает в чертоге и слышит о бегстве своего народа. Он поднимает багровые очи гордыни и берется за меч своего отца. Вы бежали с полей своих, сыны далекой земли".

Так пели барды, когда вступали они в чертоги Сельмы. Тысяча светочей чужеземных[188] зажглась посреди многолюдного сборища. Пиршество началось, и в радости ночь проходит. "Где Клессамор[189] благородный? - сказал златокудрый Фингал. - Где же товарищ отца моего в дни моей радости? Печально и мрачно влачит он дни в гулкозвучной долине Лоры. Но, смотрите, он сходит с холма, словно скакун в силе своей,, кому ветры полощут блестящую гриву и приносят весть о товарищах.[190] Благословенна будь душа Клессамора! Что так долго не был он в Сельме?"

"Вернулся ли вождь во славе своей? - спросил Клессамор. - Такую ж хвалу обретал Комхал в сражениях юности. Часто, Карун перейдя,, мы вступали в страну чужеземцев; не возвращались наши мечи необагренными кровью, и забывали про радость властители мира. Но зачем вспоминать битвы юности? Седина коснулась моих волос. Длань отвыкла натягивать лук, и под силу мне только легкие копья. О если вернулась ко мне та радость, что чувствовал я, когда впервые деву узрел, белогрудую и синеокую дочь чужеземцев Мойну".[191]

"Поведай нам, - молвил Фингал могучий, - повесть младых твоих, дней. Горе, словно туча на солнце, душу мрачит Клессамора. Печальны, твои одинокие думы на бреге ревущей Лоры. Дай нам услышать о скорбях твоей юности и сумраке нынешних дней".

"Это случилось в дни мира, - сказал Клессамор великий. - По зыбучим волнам на своем корабле пришел я к стенам и башням Балклуты.[192] Ветры ревели, надувая мои паруса, и воды Клуты[193] приняли темногрудое судно. Три дня я провел в чертогах Рейтамира и видел луч света, дочь его. Радость чаш ходила по кругу, и престарелый герой отдал мне деву прекрасную. Перси ее, как пена волны, а глаза, как ясные звезды; волосы черны, как крылья ворона, нежна и благородна душа. Велика была любовь моя к Мойне, и сердце мое изливалось в радости.

Пришел сын чужеземца, вождь, любивший белогрудую Мойну. Слова его громко звучали в чертоге, и часто он обнажал до половины свой меч. "Где, спросил он, - могучий Комхал, неугомонный скиталец[194] вересковых равнин? Разве идет он с войском своим к Балклуте, что Клессамор так дерзок?"

"Незаемным огнем, о воин! - ответил я, - пылает моя душа. Я стою без страха средь тысяч, хотя далеки товарищи храбрые. Надменны твои слова, чужеземец, ибо здесь одинок Клессамор. Но неспокоен меч на моем бедре и жаждет сверкать в руке. Не говори больше о Комхале, сын извилистой Клуты!"

Воспрянула сила его гордыни. Мы бились, и он пал под моим мечом. Берега Клуты огласились его падением, тысячи копий засверкали вокруг. Я бился, чужеземцы одолевали, я бросился в воды Клуты. Паруса мои белые поднялись, над волнами, я пустился в синее море. Мойна вышла на берег и в слезах обращала покрасневшие очи, ее темные кудри разлетались по ветру, и слышался мне ее плач. Много раз я пытался назад повернуть свой корабль, но восточные ветры меня пересилили. Никогда с той поры не видал я ни Клуты, ни темно-русой Мойны. Она умерла в Балклуте, ибо являлась мне тень любимой. Я узнал ее, когда мглистой ночью она пронеслась вдоль журчащей Лоры; была она подобна новой луне, пробивающейся сквозь волны тумана,[195] когда небо сыплет снежные хлопья и мир безмолвен и мрачен".

"Воспойте, о барды, - сказал могучий Фингал, - хвалу несчастливой Мойне.[196] Призовите песнями дух ее к нам на холмы, да опочиет она с прекрасными девами Морвена, светилами дней минувших и утехой героев древности. Я видел стены Балклуты,[197] но они были разрушены, огонь прошел по чертогам и глас народа умолк. Прегражденная павшими стенами, изменила течение Клута. Чертополох одинокий раскачивал там головку, и мох насвистывал ветру. Лисица выглядывала из окон, буйные травы, покрывшие стены, колыхались вокруг ее головы. Опустело жилище Мойны, безмолвствует дом ее праотцев. Воспойте, барды, песню печали, оплачьте страну чужеземцев. Пали они раньше нас, но настанет и наш черед. Зачем ты возводишь чертог, сын быстролетних дней? Сегодня ты смотришь с башен своих, но минут немногие годы - и ворвется ветер пустыни; он завоет на опустелом дворе и засвищет вокруг полуистлевшего щита твоего. Так пусть же врывается ветер пустыни, мы славу стяжаем при жизни. След десницы моей запечатлеется в битве, имя мое - в песне бардов. Воспойте же песню, пустите чашу по кругу, и да звучит радость в чертоге моем. И когда придет твой конец, светило небесное, - если придет когда-нибудь твой конец, могучее солнце, если сиянье твое преходяще, подобно Фингалу, - то переживет наша слава лучи твои".

Так пел Фингал в день своей радости. Тысяча бардов его сидели, склонившись, и внимали голосу короля. Тот голос подобен был звукам арфы, принесенным дыханьем весны. Дивны были мысли твои, о Фингал! Зачем не дана Оссиану сила твоей души? Но ты высишься среди всех один, отец мой, и кто может сравниться с владыкой Морвена?

Ночь прошла в песнях, и утро вернулось в радости. Показались седые головы гор, и улыбнулся лазурный лик океана. Белые волны сновались вкруг дальней скалы. Серый туман медленно поднимался над озером. В образе старца двигался он вдоль тихой равнины. Огромные члены не шевелились, ибо дух поддерживал его в воздухе. Достигнув чертога Сельмы, он пролился кровавым дождем.

Один лишь король созерцал это ужасное зрелище, предвещавшее гибель народа его. Молча вошел он в чертог и копье отцовское взял. Кольчуга звенела на его груди. Вкруг него собрались герои. Молча взирали они друг на друга, примечая взгляды Фингаловы. На лике его они видели знаменье битвы, на копье его - гибель дружин. Тысячу щитов они сразу прияли, они обнажили тысячу мечей. Засверкал чертог Сельмы, раздалось бряцанье оружия. Завыли серые псы на дворе. Немы уста могучих вождей. Все взирали на короля, копья свои приподняв.

"Сыны Морвена, - начал король, - не время теперь наполнять чаши. Близ нас сгущается битва, и смерть над страною нависла. Некий дух, друг Фингалов, остерегает нас от врага. С берегов мрачно-бурного моря? идут к нам сыны чужеземцев, ибо с водной пучины явился сей грозный знак опасности Морвену. Пусть каждый возьмет копье свое тяжкое, каждый отцовским мечом препояшется. Пусть темный шлем накроет голову каждому, и кольчуга сверкнет на каждой груди. Битва сбирается, словно буря, и вы скоро услышите рыкание смерти".[198]

Герой устремился на брань перед войском своим, словно туча перед грядою воздушных огней, когда они разливаются по небу ночному и мореходы предвидят бурю. На вересковой вершине Коны стояли они. Белогрудые девы смотрели, как высились воины, подобные деревам, и, предвидя смерть своих юношей, в страхе озирались на море. Белые волны казались им парусами далекими, и слезы текли по их щекам.

Встало солнце над морем, и мы корабли вдалеке увидали. Они надвинулись, словно морской туман, и извергли на берег юных своих ратоборцев. Меж ними стоял их вождь, как олень среди стада. Щит его обит золотом, и величаво ступал властитель копий. Он двигался к Сельме, за ним - его тысячи.

"Поди с песнею мира, - молвил Фингал, - поди, Уллин, к королю мечей. Скажи ему, что могучи мы в битве и неисчислимы тени врагов наших. Но славны те, кто в чертогах моих пировал! Они показывают в дальних странах оружие моих праотцев,[199] сыны чужеземцев дивятся и благословляют друзей племени Морвена, ибо слава наших имен далеко простерлась и властители мира трепещут среди своего народа".

Уллин пошел с песнею. Фингал на копье оперся, он видел врага могучего в бранных доспехах и благословил чужеземца.

"Сколь величаво ты шествуешь, сын океана! - молвил король лесистого Морвена. - Меч на бедре твоем - луч могущества, копье твое - ель, что с бурями спорит. Изменчивый лик луны не шире щита твоего. Румяно лицо твое юное, вьются мягкие кудри. Но это дерево может пасть, и память о нем погибнет. Дочь далекой земли будет в тоске смотреть на зыбучее море; дети скажут: "Мы видим корабль, может быть, то король Балклуты". Слезы польются из глаз их матери. Думы ее будут о том, кто почиет в Морвене".

Так говорил король, а Уллин меж тем пришел к могучему Картону; юн опустил пред ним на землю копье и запел песнь мира.

"Явись на пиру Фингала, о Картон, пришелец с бурного моря, раздели пир короля или копье войны подними. Неисчислимы тени наших врагов, но прославлены друзья Морвена.

Взгляни на это поле, Картон, много на нем вздымается зеленых холмов с мшистыми камнями и шуршащей травой - это могилы врагов Фингаловых, сынов зыбучего моря".

"Говоришь ли ты слабому воину, бард лесистого Морвена? - Картон спросил. - Разве мое лицо бледнеет от страха, сын миротворных песен? Так зачем же ты мнишь помрачить мою душу былью о павших? Рука моя в битвах окрепла, слава моя далеко простерлась. Поди к слабосильным бойцам, их проси покориться Фингалу. Разве не видел я павшей Балклуты? Так стану ли я пировать с сыном Комхала, с сыном того, кто спалил чертог моего отца? Молод я был и не знал, почему юные девы рыдали. Дыма столпы, превыше стен поднимаясь, веселили мой взор. Часто я озирался, и мне весело было смотреть, как наши друзья по холмам убегали. Но когда пришли годы юности, я увидел мох на моих поверженных стенах; со вздохом встречал я утро и слезами ночь провожал. "Ужели я не сражусь с детьми моих супостатов?" - так говорил я себе. И я буду сражаться, о бард, я чувствую силу души своей".

Окружили героя его ратоборцы и вдруг обнажили блистающие мечи. Он стоял среди них, как столп огня, слезы застыли в его глазах, потому что он думал о павшей Балклуте, и воспрянула стесненная гордость его души. Искоса взглянул он на холм, где сверкали оружием наши герои; копье сотряслось в деснице его, и, вперед наклонясь, он, казалось, грозил королю.

"Пойду ли я сразиться с вождем? - молвил Фингал в душе своей. Остановлю ли его посредине пути, прежде чем слава его поднимется? Но будущий бард тогда, видя могилу Картона, скажет: "Окружали Фингала тысячи его ратников, когда пал благородный Картон". Нет, бард времен грядущих, не умалить тебе славы Фингаловой. Герои мои сразятся с юношей, а Фингал станет смотреть на битву. Если он победит, тогда устремлюсь я в силе своей, как ревущий поток Коны.

Кто из моих героев хочет встретить сына бурного моря? Много воинов его на бреге, и сильно копье его ясенное".

Катул[200] восстал в силе своей, сын могучего Лормара; за вождем следуют триста юношей - племя его родимых потоков.[201] Слаба десница его против Картона, - он пал, и герои его бежали.

Коннал[202] сызнова начал битву, но сломилось копье его тяжкое; связанный, лежал он на поле, а Картон гнал его рать.

"Клессамор, - спросил король Морвена,[203] - где копье силы твоей? Можешь ли ты взирать, как у потока Лоры связан Коннал, твой друг? Восстань в сиянии стали своей, о друг Комхала. Да познает Балклуты юноша силу племени Морвена".

И восстал он в мощи стали своей, потрясая седыми кудрями. Вздел он щит и устремился вперед, исполненный доблестной гордости.

Картон, стоя на вересковой скале, увидал, что герой приближается. Было любо ему смотреть на грозную радость лица его, на силу, увенчанную седыми кудрями. "Подниму ли копье свое, - сказал он, - что поражает врага лишь единожды? Или словами мира я сохраню жизнь ратоборца? Величава поступь преклонных годов, любезен закат его жизни. Может быть, это возлюбленный Мойны, отец колеснице властного Картона. Часто слыхал я, что он обитает у потока звучного Лоры".

Так говорил он, когда подошел Клессамор и высоко поднял копье свое. Юноша принял удар щитом и промолвил слова мира. "Воин с седыми кудрями, разве юноши ваши не в силах поднять копье? Разве сына нет у тебя, чтобы щитом прикрыть отца и встретить десницу юного? Разве нет уже больше любезной твоей супруги иль над могилами сынов твоих плачет она? Не королевского ли ты рода? И будет ли слава мечу моему, если падешь ты под ним?"

"Велика она будет, сын гордыни, - сказал Клессамор бесстрашный. - Я прославился в битвах, но никогда не называл врагу имени своего.[204] Сдайся мне, сын волны, и ты узнаешь, что след моего меча остался на многих полях".

"Я никогда не сдавался, властитель копий, - отвечал с благородной гордостью Картон. - Я тоже сражался в битвах и предвижу грядущую славу свою. Не презирай меня, вождь мужей, сильны и рука моя и копье. Возвратись к друзьям своим, и пусть сразятся молодые герои".

"Зачем ты язвишь мою душу? - отвечал Клессамор, роняя слезу. - Рука моя не дрожит от старости, я могу еще поднять меч. Мне ли бежать на глазах у Фингала, на глазах у того, кто мною любим? Нет, сын моря, никогда не бежал я: подними же скорей острие копья своего".

Они бились, подобные двум противным ветрам, спорящим за волну. Картон велел копью своему уклоняться, ибо все еще думал, что враг был супругом Мойны. Надвое он преломил блестящее копье Клессамора и схватил его сверкающий меч. Но когда Картон вязал вождя, тот извлек кинжал своих предков. Он увидел, что бок врага беззащитен и кинжалом его пронзил.

Фингал увидел, что пал Клессамор, и двинулся, гремя своей сталью. безмолвствуют пред ним его ратники, обращая взоры свои на героя. Он надвигался, как зловещие громы, предвестники бури; их заслышав в долине, охотник спешит к скалистой пещере.

Картон стоял неподвижно: кровь источала рана его. Он увидал, что подходит король, и надежда на славу воспрянула вновь.[205] Но были бледны его щеки, власы его распустились, шлем его сбился назад; силы покидали Картона, но душа оставалась твердой.

Увидел Фингал, что герой окровавлен, и удержал копье занесенное. "Сдавайся, властитель мечей, - сказал сын Комхала, - я вижу, что ты окровавлен. Могуч ты был в битве, и слава твоя никогда не угаснет".

"Ты ли это, король достославный? - спросил колесницевластный Картон. Ты ли это, пламень смерти, страшащий властителей мира? Но нужно ли Картону спрашивать: ведь он подобен потоку пустыни своей, неодолим, как теченье реки, стремителен, словно небесный орел. О, если бы я с королем сразился, была б велика моя слава в песнях, и сказал бы охотник, увидя могилу мою: "Он бился с могучим Фингалом". Но Картон умрет безвестен: на слабых он расточил силу свою".

"Но ты не умрешь безвестен, - ответил король лесистого Морвена. - У меня много бардов, Картон! - их песни достигнут грядущих времен. Потомки будущих лет услышат о славе Картона, сидя вокруг горящего дуба[206] и провожая ночь песнями старины. Охотник, отдыхая на вереске, заслышит ветра шумный порыв, поднимет глаза и увидит скалу, где пал Картон. Обратится тогда он к сыну и место укажет, где бился могучий. "Здесь сражался король Балклуты, силою равный тысяче рек"".

Радостью Картона лик озарился, поднял он отягченные очи, отдал Фингалу свой меч, дабы хранился в чертоге его, и осталась в Морвене память о короле Балклуты. Прекратилась битва на поле, и бард затянул песню мира. Собрались вожди вокруг умиравшего Картона и, вздыхая, внимали его словам. Молча они опирались на копья, пока говорил герой Балклуты. Волосы его развевались по ветру, и тихи были слова его.

"Король Морвена, - молвил Картон, - я пал посреди своего поприща. Чужая могила приимет юношу, последнего из рода Рейтамира. Мрак обитает в Балклуте, и тени горести - в Кратмо. Но воздвигни мне память на брегах Лоры, где жили мои отцы. Быть может, Мойны супруг оплачет Картона, своего павшего сына".

В Клессаморово сердце проникли его слова; молча упал он на сына. Омраченное воинство встало вокруг, безгласно простерлась равнина Лоры. Ночь наступила, и месяц с востока взглянул на печальное поле. Но они стояли недвижно, как лес молчаливый, что вздымает главу свою на Гормале, когда улеглись шумливые ветры и темная осень сошла на равнину.

Три дня скорбели они о Картоне, на четвертый умер его отец. Они покоятся в узкой долине меж скал, и смутный призрак могилу их охраняет. Там нередко видят любезную Мойну, когда солнечный луч ударяет в скалу, а вокруг еще все темно. Там видят ее, Мальвина, но она не похожа на дочерей холма. Одеянье на ней чужеземное, и она всегда одинока.

Фингал оплакивал Картона; он пожелал, чтобы барды его отмечали сей день, когда возвращалась ненастная осень. И часто они отмечали сей день и пели хвалу герою. "Кто это мрачный грядет с океана ревущего, как темная туча осенняя? Смерть дрожит в его длани, очи его - огни пламенные. Кто грохочет вдоль темного вереска Лоры? Это Картон, властитель мечей. Падают воины! Смотрите, как он несется, подобный зловещему духу Морвена! Но здесь он лежит, дуб величавый, поверженный ветром внезапным. Когда ж ты восстанешь, радость Балклуты? Когда ж ты восстанешь, Картон? Кто это мрачный грядет с океана ревущего, как темная туча осенняя?"

Так пели барды в день печали своей. Соединял я с ними свой голос и помогал их пению. Душа моя скорбела о Картоне: он пал в дни своей доблести. А ты, Клессамор, где твоя обитель воздушная? Забыл ли юноша рану свою? И витает ли он в облаках вместе с тобой? Солнце пригрело меня, Мальвина, дай же мне отдохнуть. Может быть, они явятся мне в сновидении; мнится, я слышу их слабый голос. Луч небесный любит сиять на могиле Картона: я чувствую, он изливает тепло.

О ты, что катишься в вышине,[207] круглое, как щит моих праотцев! Откуда лучи твои, солнце, откуда твой вечный свет? Ты являешься в грозной своей красе, и даже звезды прячутся в небе; месяц, холодный и бледный, тонет в пучине запада. Но и ты одиноко шествуешь: кто может тебе сопутствовать? Падают горные дубы, даже горы с годами рушатся, океан убывает и прибывает, даже месяц теряется в небе; но ты пребываешь всегда неизменно, ликуя в блеске течения своего. Когда бури мир помрачают, когда громыхает гром и носится молния, ты проглядываешь в красе своей из-за туч и смеешься над бурей. Но тщетно глядишь ты на Оссиана: он не видит больше лучей твоих, не различает, с восточных ли облаков струятся их кудри златые или трепещешь ты у врат запада. Но, может быть, ты, как и я, преходяще и твоим годам положен предел. Ты будешь покоиться в облаках своих, не внемля голосу утра. Ликуй же, солнце, в силе своей юности! Старость мрачна и уныла, она подобна мерцанью луны, что проникает сквозь рваные тучи, когда туман одевает холмы;[208] северный ветер свищет в полях, и странник на половине пути цепенеет.

Смерть Кухулина ПОЭМА

Предание проливает довольно яркий свет на историю Ирландии во время длительного царствования в Морвене Фингала, сына Комхала. После смерти Арто, сына Карбара и верховного правителя Ирландии, ему наследовал его несовершеннолетний сын Кормак. Правители уделов и вожди племен собрались в королевском дворце Теморе, чтобы избрать из своей среды опекуна юного короля. Это избрание вызвало горячие споры, и было решено покончить распри, вверив юного короля попечению Кухулина, сына Семо, который уже стяжал славу своими великими подвигами и жил в это время с Конналом, сыном Кайтбата, в Ольстере.

Кухулину было всего лишь двадцать три года, когда он принял на себя правление Ирландией, а вторжение Сварана произошло два года спустя. На двадцать седьмом году жизни Кухулина и на третьем году его правления Торлат, сын Кэнтелы, один из вождей поселенцев-белгов, которые владели южной частью Ирландии, обосновался в Коннахте и направился к Теморе, намереваясь свергнуть Кормака, который, если не считать Ферад-арто, следующего короля Ирландии, был единственным представителем шотландского королевского рода в этой стране. Кухулин выступил против Торлата, встретился с ним у озера Лего и наголову разбил его войско. Торлат пал в битве от руки Кухулина, но, когда этот последний слишком стремительно бросился вослед бегущему неприятелю, его смертельно поразила стрела, и через день он умер.

С Кухулином кончилось благоденствие Кормака, многие вожди вышли из его подчинения, анархия и смута воцарились в стране. В конце концов Кормак был свергнут, и Карбар, правитель Аты и один из претендентов на престол, разгромив всех своих соперников, стал единовластным монархом Ирландии.

Семейство Фингала, которое было на стороне семейства Кормака, решило свергнуть Карбара с незаконно захваченного им престола; особенно Оскар, сын Оссиана, был исполнен решимости отомстить за смерть своего друга Катола, вероломно убитого Карбаром. Его угрозы дошли до слуха Карбара, и тот пригласил Оскара на дружественное пиршество в королевском дворце Теморе, решив, что сможет там затеять ссору и найдет предлог убить гостя.

Ссора произошла; приверженцы обоих вождей сразились, а Карбар и Оскар пали от нанесенных друг другу ран. Тем временем из Шотландии прибыл Фингал с войском, разгромил сторонников Карбара и вернул династии Кормака королевскую власть.

Настоящая поэма посвящена смерти Кухулина. В оригинале она называется Duan loch Leigo, т. е. Песнь озера Лего, и представляет собою вставной эпизод из большой поэмы, прославляющей последний поход Фингала в Ирландию. Большая часть поэмы утрачена, сохранились лишь кое-какие отрывки, которые удержались в памяти нескольких стариков в северной Шотландии. Кухулин самый знаменитый герой ирландских сказаний и поэм; в них его всегда называют грозный Кухулин, и нет числа легендам о его силе и доблести. Оссиан считал, что его поход против фирболгов или британских белгов является достойным предметом для эпической поэмы; эта поэма, сохранявшаяся до недавнего времени, называлась Tora-na-tana, или Спор о владениях, поскольку война, составившая ее содержание, была начата британскими белгами, которые, поселясь в Ирландии, стремились расширить свои владения. Сохранившиеся отрывки этой поэмы одушевлены гением Оссиана настолько, что не может быть сомнений относительно его авторства.

То не ветер ли ударяет по щиту Фингалову? Иль это голос прошлых времен в моем чертоге? Пой же, пой, сладостный голос! ты так приятен и наполняешь радостью мою ночь. Пой же, Брагела, дочь колесницевластного Сорглана!

"Это белая волна у скалы, а не паруса Кухулина. Как часто обманывают меня туманы, и мнится мне, что я вижу корабль любезного, когда, вздымаясь вкруг смутного призрака, они стремят по ветру серые струи свои. Зачем ты медлишь прийти, сын великодушного Семо? Четыре раза уже возвращалась осень, несущая ветры, и возмущала море Тогормы,[209] а ты все пребываешь в грохоте битв, вдали от Брагелы. Холмы острова туманов, когда отзоветесь вы на лай его псов? Но вы омрачились тучами, и Брагела, скорбя, взывает напрасно. Клубясь, опускается ночь, скрывается лик океана. Тетерев прячет голову под крыло, лань засыпает рядом с оленем пустыни. Они воспрянут с утренним светом и будут пастись у потока мшистого. Но ко мне вместе с солнцем вернутся слезь вместе с ночью придут воздыханья. Когда ж ты вернешься в доспеха, мшистой Туры властитель?"

Приятен твой голос ушам Оссиана, дочь колесницевластного Сорглана! Но удались в чертоги пиров к пыланью горящего дуба. Прислушайся к ропоту моря, что катит валы у стен Дунскеха; да снидет сов на твои голубые очи, и герой предстанет тебе в сновидении.

Кухулин сидит возле озера Лего у мрачно катящихся вод. Ночь окружает героя, и тысячи войска его рассеяны по вересковой равнине. Сотня дубов горит посреди, и широко стелется дым пиршества чаш. Под деревом Карил ударяет по струнам арфы, его седые власы блестят в сияньи огня; шелестя, прилетает ветер ночной и вздымает белые кудри. Он поет о синей Тогорме и о вожде ее, друге Кухулина.

"Зачем тебя нет, о Коннал, в сумрачный день непогоды? Юга вожди сошлись против колесницевластного Кормака. Удержаны ветром твои руса, и синие волны катятся вкруг тебя. Но Кормак не одинок: сын Семо сражается в битвах его. Сражается в его битвах сын Семо, гроза чужеземцев! Он, словно пар смертоносный, неспешно носимый удушливым ветром.[210] Солнце тогда багровеет, падают замертво люди".

Так звучала песнь Карила, когда явился сын супостата. Наземь швырнул он тупое копье и передал слова Торлата, вождя героев с черных зыбей Лего, того, кто вел свои тысячи на брань с колесницевластным Кормаком. Кормаком, что был далеко в гулкозвучных чертогах Теморы:[211] там он учился натягивать лук своих праотцев и вздымать копье Недолго вздымал ты копье, нежно-сияющий юности луч! Смерть стоит за тобой, еле зримая, как затененная часть луны за возрастающей светлой.

Кухулин встал перед бардом,[212] что пришел от великодушного Торлата. Он предложил ему чашу радости и принял с почестью сына песен. "Сладостный голос Лего, - сказал он, - о чем же слова Торлата? Идет ли он к нам на пир или на брань, сын Кантелы[213] колесницевластный?"

"Он идет на брань, - ответствовал бард, - на звонкую распрю копий. Едва лишь встанет серый рассвет над Лего, Торлат выйдет в поле сражаться. И дерзнешь ли ты встретить его в доспехах своих, король острова туманов? Ужасно копье Торлата! оно, как ночной метеор. Он поднимет его, и падают люди; смерть летит вослед молний его меча".

"Мне ли бояться, - ответил Кухулин, - копья колесницевластного Торлата? Как тысяча героев, бесстрашен он, но душа моя тешится в битве. Не покоится меч на бедре у Кухулина, бард старинных времен. Утро встретит меня на равнине и заблестит на вороненых доспехах сына Семо. Но садись на вереск, о бард, и дай нам услышать твой голос. Раздели ты с нами веселую чашу и послушай песни Теморы".

"Не время, - ответствовал бард, - внимать веселой песне, когда могучие должны в сраженье сойтись, как мощные волны Лего. Почему так мрачна ты, Слимора,[214] и безмолвны твои леса? Ни одна звезда зеленая не дрожит на вершине твоей, лунный луч не сияет на склоне. Но метеоры смерти летают здесь и водянисто-серые призраки мертвых. Почему так мрачна ты, Слимора, и безмолвны твои леса?"

Он удалился под звуки песни; Карил ему подпевал. Пение было подобно воспоминанью о прошлых утехах, что душе и отрадно и горестно. Тени ушедших бардов слушают их со склона Слиморы. Нежные звуки несутся по лесу, и радуются тихие ночные долины. Так в полдневной тиши, когда сидит Оссиан в долине ветров, доходит до слуха его жужжанье горной пчелы; ветер порой перехватит приятный тот звук на пути, но он возвращается снова.

"Затяните, - сказал Кухулин ста своим бардам, - песнь Фингала благородного, ту песнь, что он слушает ночью, когда на отдых его нисходят сны, когда играют барды на арфах далеких и слабый свет озаряет стены Сельмы. Или воспойте горесть Лары и вздохи матери Калмара,[215] когда тщетно искали его на холмах, а она взирала на лук сыновний в чертоге. Карил, повесь щит Катбата на эту ветвь и рядом поставь копье Кухулина, чтобы подал я знак к сражению с первым серы лучом востока".

Герой оперся на щит отца; зазвучала песня с берегов Лары. Сто бардов сидели поодаль, лишь Карил - рядом с вождем. Он составил слова этой песни, и печально звучала арфа.

"Алклета,[216] сединой убеленная мать колесницевластного Калмара, зачем обращаешь ты взоры в пустыню, ожидая, что сын вернется? То не его герои чернеют средь вереска и не голос Калмара слышится. Это лишь дальняя роща, Алклета, это лишь горный ветер ревет!

"Кто перепрыгнул поток Лары, скажи, сестра благородного Калмара?[217] Не его ли копье видит Алклета? Но затуманился взор ее! То не сын ил Маты, ответь мне, многолюбимая дочь?"

"Это лишь старый дуб, Алклета, - отвечала Алона,[218] что и в слезах прелестна, - это лишь дуб, Алклета, склоненный над током Лары. Но кто там идет по равнине? Поступь его поспешная нам предвещает горе. Он вздымает высоко копье Калмара. Алклета, оно запятнано кровью!"

"Но оно запятнано кровью врагов, сестра колесницевластного Калмара.[219] Ни лук его, ни копье не возвращались досель из битвы могучих, не обагренные кровью.[220] Его приход расточает сражение; он пламень смерти, Алона! Юноша, скорбно спешащий, где же сын Алклеты?[221] Возвращается ль он во славе своей посреди гулкозвучных щитов? Но ты мрачен и нем! Значит, Калмара больше нет! Не рассказывай, воин, как он погиб, ибо не в силах я слышать о страшной ране его".

Зачем обращаешь ты взоры в пустыню, мать колесницевластного Калмара?"

Так звучала песнь Карила, когда Кухулин лежал на своем щите, барды на арфах покоились, и мирный сон разлился вокруг. Только сын Семо не спал: к брани прикованы думы его. Пылающие дубы уже начали гаснуть; слабый багряный свет кругом разливается. Слышится тихий глас: Калмара дух появился. Он приближается в луче света. Рана темнеет в его груди. Волосы в беспорядке распущены. Лицо его осеняет мрачная радость, и, мнится, зовет он Кухулина в пещеру свою.

"Сын пасмурной ночи, - молвил Эрина вождь, вставая, - зачем меня устремил ты темные очи свои, дух колесницевластного Калмара? Не хочешь ли ты устрашить меня, сын Маты, помешать мне сразиться за Кормака? Не была слаба твоя длань в сраженье, и голоса не подавал ты за мир.[222] Сколь же ты изменился, вождь Лары, если ныне советуешь мне бежать! Но, Калмар, я никогда не бежал. Я никогда не страшился духов пустыни.[223] Ничтожны познания их и длани бессильны, ветер им служит жилищем. Но моя душа в опасности крепнет и тешится звоном булата. Уйди же в свою пещеру, ты не Калмара дух; он услаждался битвой, и десница его была словно гром небесный".

Он унесся с порывом ветра, исполненный радости, ибо услышал хвалу себе. Бледный утренний луч показался, и Катбата щит прозвучал. Бойцы зеленого Уллина соединились, как грохот многих потоков. Над Лего слышится рог войны: пришел могучий Торлат.

"Зачем ты, Кухулин, привел свои тысячи? - спросил вождь Лего. - Я знаю крепость мышцы твоей. Душа твоя огнь негасимый. Зачем не сразимся мы на равнине, чтобы рати смотрели на подвиги наши? Чтобы смотрели они на нас, подобных ревущим волнам, что бьются вокруг утеса; мореходы спешат подальше отплыть и со страхом взирают на их борьбу".

"Ты всходишь, как солнце, в моей душе, - ответил сын Семо. - Могуча мышца твоя, о Торлат, и достойна моего гнева. Отойдите же, ратники Уллина, к тенистому склону Слиморы. Взирайте на вождя Эрина в день его славы. Карил, ты скажешь могучему Конналу, если Кухулину пасть суждено, ты скажешь ему, что винил я во всем только ветры, над волнами Тогормы ревущие. Он всегда был со мною в брани, едва начиналась битва славы моей. Пусть его меч ограждает Кормака, словно небесный луч; пусть советы его звучат в Теморе в дни опасности".

Он устремился вперед, бряцая оружием, словно ужасный дух Лоды,[224] когда он является в реве тысячи бурь и взорами мечет битвы. Он сидит на туче над морем Лохлина, его могучая длань лежит на мече, и ветер вздымает огнистые кудри его. Столь же ужасен был Кухулин в день своей славы. Торлат пал от его десницы, и скорбели герои Лего. Они окружили вождя, как тучи пустыни. Тысяча мечей взметнулась вдруг, тысяча стрел полетела; но Кухулин стоял, как скала посреди ревущего моря. Они повергались вокруг, он шагал весь в крови, и далеко разносился гулкий отзыв темной Слиморы. Пришли сыны Уллина, и битва простерлась вдоль Лего. Эрина вождь одержал победу. Со славою он. возвращался с поля сражения.

Но бледен он возвращался. Угрюма была на лице его радость. Молча взирал он окрест. Меч обнаженный повис в длани его, и при каждом шаге склонялось копье.

"Карил, - тихо сказал король, - изменяют силы Кухулину. Дни мои уходят к прошедшим годам, и утро уже для меня не настанет. Они будут искать меня в Теморе, но нигде не смогут найти. Кормак заплачет в чертоге и спросит: "Где же вождь Туры?" Но имя мое знаменито! Слава моя в песнопениях бардов. Юноша тайно помыслит: "О пусть я умру, как умер Кухулин. Славою он облачен, и ярко сияет имя его". Выпь стрелу из груди моей, и положи Кухулина под этим дубом. Рядом пусть ляжет щит Катбата, чтоб увидали меня посреди доспехов предков моих".

"Ужель супостаты сразили сына Семо?[225] - молвил Карил со вздохом. - Стены Туры печальны, и скорбь обитает в Дунскехе. Одинокой осталась твоя супруга в младые годы, одинок и сын любови твоей.[226] Он придет к Брагеле и спросит, зачем она плачет. Он поднимет свой взор на стену и увидит отцовский меч. "Чей это меч?" - он спросит, и восплачет душа его матери. Кто там стремит свой шумный бег, словно олень пустыни? Дико блуждают очи его в поисках друга. Коннал, потомок Колгара, где же ты был, когда могучий в сражении пал? Моря ли Тогормы вокруг тебя бушевали? Южный ли ветер дышал в твои паруса? Могучие пали в бою, а тебя не было с ними. Да не расскажет никто об этом ни в Сельме, ни в крае лесистом Морвена. Станет Фингал скорбеть, и восплачут сыны пустыни".

Вблизи мрачно-бурных волн Лего они воздвигли могилу героя. Неподалеку лежит Луат,[227] Кухулина спутник в ловитве. "Благословенна душа твоя, сын Семо;[228] был ты могуч во брани. Сила твоя была, словно сила потока, быстрота твоя - словно крыло орла.[229] Страшен был путь твой в битве: смерть шагала вослед меча твоего. Благословенна душа твоя, сын Семо, колесницевластный вождь Дунскеха!

Меч могучего не поверг тебя, копье храброго кровью твоей не багрилось. Стрела прилетела по ветру, подобная жалу смерти, и того не приметила слабая длань, натянувшая лук. Мир душе твоей в пещере глубокой, вождь острова туманов!

Расточились могучие в Теморе; пустынно в чертоге Кормака. Юный король горюет, ибо не видит он, как ты возвращаешься. Звон твоего щита умолк, и короля окружают враги. Да будет покоен твой сон в. пещере, вождь ратоборцев Эрина.

Брагела не чает уже твоего возвращения, не ищет взором твоих парусов в океанской пене. Шаги не влекут ее на берег, ухо не ловит гласа твоих гребцов. Она сидит в чертоге пиров и взирает на доспехи того, кого уже больше нет. Твои глаза исполнены слез, дочь колесницевластного Сорглана. Благословенна в смерти душа твоя, о вождь тенистой Кромлы!"

Дар-тула ПОЭМА

Здесь, полагаю, было бы уместно изложить историю, которая легла в основу этой поэмы, в том виде, в каком ее сохранило предание. - Уснот, государь Эты (вероятно, той части Аргайлшира, которая расположена вблизи Лох-Этива, морского залива в Лорне), был женат на Слис-саме, дочери Семо и сестре прославленного Кухулина, и имел от нее трех сыновей: Натоса, Альтоса и Ардана. Когда три брата были еще очень молоды, отец послал их в Ирландию обучаться владению оружием под руководством их дяди Кухулина, который пользовался большим влиянием в этом королевстве. Но, едва они высадились в Ольстере, как пришла веси, о смерти Кухулина. Натос, хоть был еще весьма молод, возглавил его войско, пошел в наступление на узурпатора Карбара и одержал над ним победу в нескольких сражениях. Тем временем Карбару удалось умертвить законного короля Кормака, и войско Натоса перешло на его сторону, а сам Натос был вынужден вернуться в Ольстер, чтобы оттуда плыть в Шотландию.

Дочь вождя Коллы Дар-тула, которую любил Карбар, жила в то время в ольстерском замке Селаме. Она увидела Натоса, влюбилась в него и бежала с ним. На несчастье поднялась буря и отнесла их корабль назад к той части побережья Ольстера, где со своим войском расположился лагерем Карбар, ожидавший Фингала, который замыслил поход на Ирландию, чтобы восстановить на ее троне шотландскую династию королей. Встретившись с неприятелем, три брата защищались некоторое время с большим мужеством, но в конце концов были побеждены и убиты, а несчастная Дар-тула покенчила с собой над телом своего возлюбленного Натоса.

Оссиан открывает поэму описанием ночи накануне гибели сыновей Уснота и сообщает о предшествующих событиях во вставном эпизоде. Он излагает смерть Дар-тулы иначе, чем распространенное предание; его рассказ более правдоподобен, ибо самоубийство, по-видимому, не было известно в те отдаленные времена; по крайней мере в древней поэзии не встречается никаких упоминаний о нем.

Дочь небес,[230] ты прекрасна! Покойный твой лик приятен. Ты выступаешь в красе своей, и следуют звезды лазурной твоею стезей на востоке. Явленье твое, о луна, веселит облака и озаряет одетые тьмою края. Кто сравнится с тобой в небесах, дочь молчаливой ночи? Звезды стыдятся при виде тебя и отводят блеск зеленых очей. Куда ж ты уходишь с пути своего, когда возрастает тень на лике твоем?[231] Есть ли чертог у тебя, как есть он у Оссиана? Обитаешь ли ты во мраке скорбей? Может быть, сестры твои пали с небес? Может быть, нет уже тех, кто веселился с тобою в ночи? Да, светило прекрасное, пали они, и ты часто скрываешься, чтобы оплакивать их. Но и сама ты однажды ночью падешь, покинув лазурный свой путь в небесах. Звезды поднимут тогда зеленые главы; они, что стыдились при виде тебя, исполнятся радости.

Ныне тебя облекает сияние. Взгляни ж из небесных врат. Расторгни тучи, о ветер, чтобы явился лик дочери ночи, чтоб озарились лесистые горы и океан при свете катил синие волны свои.

Натос плывет над пучиной морской и Альтос, юности луч; Ардан сопутствует братьям.[232] Они спешат во мраке пути своего. Сыны Уснота спешат сокрыться во тьме от гнева колесницевластного Карбара.[233]

Кто там темнеется возле них? Ночь сокрыла ее девичью красу. Кудри вздыхают под ветром морским, одеянье струится извивами тусклыми. Она подобна прекрасному духу небес посреди густого тумана. Кто же она, как не Дар-тула,[234] первая дева Эрина. С колесницевластным Натосом бежит она от любови Карбара. Но ветры тебя обманули, Дартула, и не дали твоим парусам достичь лесистой Эты. Не твои это горы, Натос, и не твои валы рокочут, вздымаясь. Близки чертоги Карбара, и башни врага возносят главы свои. Уллин вершину зеленую в море простер, и Туры залив приемлет корабль. Где же вы были, южные ветры, когда обманулись чада моей любви? Вы резвились в полях и развевали бороду чертополоха. Ах, если б шумели вы в парусах Натоса, пока пред ним не восстали бы Эты холмы, пока не восстали б они в облаках и не узрели прибытия вождя своего! Слишком долго отсутствовал ты, Натос, и миновал уже день твоего возвращения.[235]

Но страна чужеземцев узрела тебя, воин любезный. Ибо любезен ты был взору Дар-тулы. Лицо твое, словно утренний свет, волосы - словно вороново крыло. Душа твоя щедра и нежна, словно солнце в закатный час. Твои слова ветерок в тростниках или теченье покойное Лоры.

Но когда вздымалась ярость битвы, ты был, словно бурное море. Страшен был звон твоего оружия, враги исчезали, заслыша поступь твою. Тогда-то тебя и узрела Дар-тула с высоты своей мшистой башни, с высоты Селамы,[236] где жили ее отцы.

"Любезен ты мне, чужеземец, - сказала она, ибо душа ее встрепенулась. Прекрасен ты в битвах, друг погибшего Кормака.[237] Зачем ты спешишь на брань, исполненный доблести, румянощекий юноша? Мало рук у тебя для битвы с колесницевластным Карбаром. Ах, если бы мне избавиться от его любви,[238] чтобы могла я радоваться встрече с Натосом! Счастливы скалы Эты, они узрят шаги его на охоте, они увидят грудь его белую, когда ветер откинет его власы, черные, словно ворон".

Так говорила ты, Дар-тула, на мшистых башнях Селамы. А ныне ночь окружает тебя и ветры обманули твои паруса. Ветры обманули твои паруса, Дар-тула, пронзительно воют они. Утихни хоть ненадолго, северный ветер, и дай мне услышать голос любезной. Твой голос, Дартула, любезен средь свиста ветров.

"То не Натоса ль скалы виднеются и не его ли потоки горные слышатся? Не из ночных ли чертогов Уснота исходит сей светлый луч? Туман клубится вокруг и слабо мерцает луч, но душу Дар-тулы освещает вождь колесницевластный Эты! Сын великодушного Уснота, зачем порывистый этот вздох? Разве мы не в стране чужеземцев, вождь гулкозвучной Эты?"

"Это не Натоса скалы виднеются, - ответил он, - и не его потоки горные слышатся. Свет исходит не из чертогов Эты, потому что они далеко. Мы в стране чужеземцев, в стране колесницевластного Карбара. Ветры нас обманули, Дар-тула. Уллин вздымает здесь вершины зеленых холмов. Иди на север, Альтос, направь стопы вдоль берега, Ардан, чтоб супостат не пришел во мраке и не погибли наши надежды вернуться в Эту.

Я же пойду к той мшистой башне и посмотрю, кто обитает там, где слабо мерцает луч. Ты ж отдохни на бреге, Дар-тула, отдохни безмятежно, светлый луч! Тебя ограждает Натоса меч, подобный небесной молнии".

Он ушел. Она сидела одна и внимала зыбучим волнам. Крупные слезы в ее очах; она ждет колесницевластного Натоса. Сердце ее трепещет, когда налетает ветер. Она преклоняет слух, ожидая услышать его шаги. Но его шагов не слыхать. "Где же ты, сын моей любви? Ветер ревет вкруг меня. Темна ненастная ночь. А Натос не возвращается. Что удержало тебя, вождь Эты? Не повстречался ль герой с врагами в ночном бою?"

Он возвратился, но мрачно было его лицо: он видел умершего друга. Это было под стенами Туры, и тень Кухулина блуждала по ним. Частые вздохи исторгались из груди его, и страшен был угасший пламень очей. Его копье было столп тумана; звезды тускло мерцали сквозь призрак. Голос глухо звучал, словно ветер в пустой пещере, и поведал он горькую повесть. Душа Натоса омрачилась, как солнце в туманный день, когда лик его влажен и смутен.[239]

"Почему ты печален, о Натос? - спросила прелестная дочь Коллы. - Ты сияние света для Дар-тулы; вождь Эты - радость ее очей. Есть ли друг у меня, кроме Натоса? Мой отец почиет в могиле.[240] Тишина воцарилась в Селаме; печаль струят лазурные реки моей страны. Друзья мои сражены вместе с Кормаком. Могучие пали во брани Уллина.

Вечер темнел на равнине. Лазурные реки сокрылись от взоров моих. Редкие ветра порывы шумели в вершинах Селамских дубрав. Я сидела под древом у стен моих праотцев. Трутил представился мыслям моим, брат мой любимый, тот, что на битву ушел против колесницевластного Карбара.[241]

На копье опираясь, пришел седовласый Колла; мрачно чело поникшее, и скорбь поселилась в его душе. Меч блестит на бедре героя, праотцев шлем осеняет главу. Думой о битве вздымается грудь. Он старается скрыть слезу.

"Дар-тула, - молвил, вздыхая, он, - ты последняя в роду Коллы. Трутня пал в сражении. Нет уже короля[242] Селамы. Карбар ведет свои тысячи к стенам Селамы. Колла встретит его гордыню и отомстит за сына. Но где ж мне найти для тебя безопасный приют, Дар-тула темнорусая? Прелестна ты, как солнечный луч в небесах, а друзья твои все полегли!"

"Ужели повержен сын войны? - спросила я, вздох исторгая. - Ужель благородное сердце Трутила не озаряет поля брани? Мой безопасный приют, о Колла, в этом луке. Я научилась разить косуль. Разве Карбар не схож с оленем пустыни? Ответь, родитель павшего Трутила".

Чело старика осветилось радостью, и стесненные слезы излились из его очей. Затрепетали уста Коллы. Седая его борода развевалась по ветру. "Ты сестра Трутила, - молвил он, - и пламень сердца его зажигает тебя. Возьми же, Дар-тула, возьми то копье, тот медный щит, тот блестящий шлем: это добыча бранная, совлеченная с воина, что стоял на пороге юности.[243] Когда свет взойдет над Селамой, мы пойдем навстречу колесницевластному Карбару. Но держись близ десницы Коллы, под сенью его щита. Отец твой, Дар-тула, некогда мог защитить тебя, но старость дрожит на длани его. Сила десницы иссякла, а душа помрачилась горем".

В печали мы провели ту ночь. Утренний свет взошел. Я воссияла в бранных доспехах. Седовласый герой шел впереди. Сыны Селамы собрались вокруг звенящего щита Коллы. Но мало сошлось на равнине бойцов, и седина убеляла их кудри. Юноши пали с Трутилом в битве за колесницевластного Кормака.

"Соратники моей юности, - молвил Колла, - не таким вы видали меня в бранных доспехах. Не так я шествовал в бой, когда пал великий Конфадан. Но вас отягчает горе. Настигает мрачная старость, словно туман в пустыне. Мой щит изношен годами, мой меч закреплен недвижно на месте своем.[244] Я сказал в душе: твой вечер будет покоен, и ты отойдешь, как свет угасающий. Но буря вернулась; я клонюсь, словно древний дуб. Мои ветви опали в Селаме, и я колыхаюсь на месте своем. Где же ты, мой колесницевластный Трутил и твои герои сраженные? Ты не ответствуешь мне из вихря, тебя влекущего, и душа твоего отца скорбит. Но я больше не буду скорбеть: или Карбар падет, или Колла. Я чувствую, как возвращается сила моей десницы. Мое сердце радостно бьется, голос брани заслыша".

Герой извлекает свой меч. Блеснули клинки его ратников. Они двинулись по равнице. Их седые власы развевались по ветру. Карбар сидел за пиршеством на тихой равнине Лоны.[245] Он узрел приближенье героев и призвал вождей своих к битве.

Но зачем мне рассказывать Натосу, как все жарче бой разгорался![246] Я видала тебя среди тысяч, подобного перуну небесному: он прекрасен, но страшен; падают люди на алом его пути. Копье Коллы сеяло смерть, ибо он вспомнил битвы юных своих годов. Стрела пролетела, звеня, и вонзилась герою в грудь. Он пал на свой гулкозвучный щит. Душа моя содрогнулась от страха; свой щит я простерла над ним, но грудь моя, тяжко дышавшая, обнажилась. Карбар пришел, подъемля копье, и узрел Селамскую деву. Радость взыграла на мрачном его лице; он удержал подъятую сталь. Он предал Коллу земле, а меня, рыдавшую горько, привез в Селаму. Он повторял слова любви, но скорбела душа моя. Я узрела щиты своих праотцев и меч колесницевластного Трутила. Я узрела оружие мертвых, и окропились ланиты слезами!

Тогда ты пришел, о Натос, и мрачный Карбар бежал. Он бежал, как призрак пустыни от света зари. Рати его стояли не близко, а десница была слаба против стали твоей.

Почему ты печален, о Натос?" - спросила прелестная дева Коллы.[247]

"Я видел бои, - ответил герой, - уже в юные годы. Моя рука еще не могла поднять копья, когда опасность предстала мне в первый раз, но душа просияла при виде брани, словно узкий зеленый дол, когда солнце струит потоки лучей, прежде чем спрятать главу свою в буре. Моя душа сияла в опасностях, прежде чем я увидел красу Селамы, прежде чем я увидел тебя, прекрасную, словно звезда, что сияет в ноч над холмом; медленно туча подходит и грозит любезному свету.

Мы в стране врагов, и ветры нас обманули, Дар-тула; нет рядом с нами ни силы друзей, ни горных вершин Эты. Где я найду для тебя мирный приют, дочь могучего Коллы? Братья Натоса неустрашимы, а меч не раз уже в битве блистал. Но что такое три сына Уснота пред ратью колесницевластного Карбара! О если бы ветры пригнали твои паруса, Оскар, король мужей![248] Ты обещал сразиться в битвах за павшего Кормака. Тогда была бы сильна моя длань, как смерти десница огненная. Карбар дрожал бы в чертогах своих, и мир воцарился вокруг любезной Дар-тулы. Но зачем ты поникла, моя душа? Сыны Уснота могут еще победить".

"И они победят, о Натос! - воскликнула дева, духом воспрянув. - Вовек не увидит Дар-тула чертогов угрюмого Карбара. Дай мне твой медный доспех, что сверкнул под звездою падучей, я вижу его в темногрудой ладье. Дар-тула выйдет на битву мечей. Дух благородного Коллы, тебя ли я зрю на облаке? Что там за смутная тень рядом с тобою? То колесницевластный Трутил. Узрю ль я чертоги того, кто убил вождя Селамы? Нет, вовеки я их не узрю, любезные сердцу призраки!"

Радость взошла на лице Натоса, когда он услыхал белогрудую деву. "Дочь Селамы, ты озаряешь душу мою. Приходи же, Карбар, с твоими тысячами, сила вернулась к Натосу! А тебе, престарелый Уснот, не придется услышать, что сын твой бежал. Я помню твои слова на Эте, когда начинали вздыматься мои паруса, когда я сбирался направить их к Уллину, к мшистым башням Туры. "Ты держишь путь, - он сказал, о Натос, к владыке щитов Кухулину, к вождю мужей, который вовек не бежал от опасности. Да не будет слаба десница твоя, да не помыслишь о бегстве, чтоб не сказал сын Семо, будто племя Эты бессильно. Его слова достигли б чертогов Уснота и опечалили душу его". Слеза по его ланите скатилась. Он дал мне сей меч блистающий.

Я доплыл до залива Туры, но чертоги Туры были безмолвны. Я поглядел окрест, но не было никого, кто бы мне рассказал о вожде Дунскеха. Я пошел в чертог пиров, где висело оружие предков его. Но оружия там уже не было, и старец Лавор[249] сидел в слезах.

"Откуда это стальное оружие? - спросил, подымаясь, Лавор. - Давно не блистало копье в сумрачных стенах Туры. Откуда пришли вы: с бурного моря или из скорбных чертогов Теморы?"[250]

"Мы с моря пришли, - сказал я, - с высоких башен Уснота. Мы сыновья Слис-самы,[251] дочери колесницевластного Семо. Где же вождь Туры, сын чертога безмолвного? Но для чего вопрошать тебя Натосу, когда я вижу слезы твои. Как же могучий пал, сын одинокой Туры?"

"Он пал, - ответил Лавор, - но не так, как падает ночью звезда безмолвная, когда она промелькнет сквозь мрак и исчезнет. Нет, он был метеору подобен, что упадает в дальнем краю; багровым его путем следует смерть, и сам он - знаменье браней. Печальны брега Лего и шум многоводной Лары! О сын благородного Уснота, там был повержен горой".

"И герой был повержен посреди побоища, - молвил я, тяжко вздыхая. Сильна была в битвах длань его, и смерть влеклась за его мечом". Мы пришли к печальному берегу Лего. Мы нашли его холм мошльный. Его боевые товарищи были там, его барды, богатые песнями. Три дня мы оплакивали героя, на четвертый ударил я в щит Катбата. Радостно собирались герои вокруг, потрясая лучистыми копьями.

Неподалеку был Корлат с войском своим, друг колесницевластного Карбара. Мы на него устремились, словно ночной поток, и пали его герои. Когда проснулись жители дола, они узрели их кровь при утренпем свете.[252] Но мы понеслись, словно клубы тумана, к гулкозвучным чертогам Кормака. Наши мечи поднялись на защиту его. Но чертоги Теморы были пусты. Кормак погиб в расцвете юности. Не стало властителя Эрина.

Скорбь овладела сынами Уллина, тихо, угрюмо сокрылись они, как за холмами скрываются тучи, долго грозившие ливнем. Горем объятые, сыны Уснота повернули назад к заливу гулкому Туры. Мы миновали Селаму, и Карбар сокрылся, словно туманы Лано, когда их гонят ветры пустыни.

Тогда-то я увидал тебя, о дева, подобную ясному солнцу Эты. "Любезен тот луч", - я сказал, и стесненный вздох исторгся из груди моей. Ты явилась, Дар-тула, во всей красе своей к вождю печальному Эты. Но ветры нас обманули, дочь Коллы, и супостаты близко".

"Да, супостаты близко, - молвил могучестремительный Альтос,[253] - я слышал звон их доспехов на бреге и видел, как реет черное знамя Эрина. Ясно доносится голос Карбара,[254] громкий, как водопады Кромлы. Прежде чем сумрак ночной опустился, он увидел в море темный корабль. Бодрствует войско его на равнине Лены и вздымает десять тыся мечей".[255]

"И пусть вздымают они десять тысяч мечей, - сказал, усмехаясь Натос. Сыны колесницевластного Уснота никогда не трепещут при виде опасности. Зачем ты катишь пену свою, ревущее море Уллина? Зачем шумят ваши темные крылья, свистящие вихри небесные? Ужели мните вы, бури, что это вы у берега держите Натоса? Нет, чада ночи, только душа может его удержать! Альтос, подай мне доспехи праотцев; видишь, как блещут они под звездами! Принеси копье Семо,[256] что стоит в темногрудой ладье".

Он принес доспехи. Натос облек свои члены сияющей сталью. Величава поступь вождя, ужасно веселье его очей. Он глядит на приближенье Карбара. Ветер шумит в его волосах. Дар-тула молча стоит с ни рядом, взор ее устремлен на вождя. Она старается скрыть теснящийся вздох, и две слезы наполняют очи ее.

"Альтос, - сказал вождь Эты, - в той скале я вижу пещеру. Сокрой там Дар-тулу, и да будет сильна десница твоя! Ардан, мы встретим врага и на бой призовем угрюмого Карбара. Ах, если б он вышел в звонкой стали своей навстречу сыну Уснота! Дар-тула, если удастся тебе спастись, не смотри на павшего Натоса. Направь, о Альтос, свои паруса к гулкозвучным дубравам Эты.

Скажи вождю,[257] что сын его пал со славой, что мой меч не чурался брани. Скажи ему, что я пал среди тысяч, и да возвысится радость скорби его. Дочь Коллы, дев собери в гулкозвучных чертогах Эты. Пусть воспоют они песни о Натосе, когда хмурая осень вернется. Ах, если б голос Коны[258] прозвучал мне хвалою. Тогда ликовал бы мой дух среди горных ветров".

И мой голос восхвалит тебя, Натос, вождь лесистой Эты! Оссиана голос возвысится, восхваляя тебя, сын великодушного Уснота! Зачем не был на Лене, когда началось сраженье? Тогда меч Оссиана защитил бы тебя или сам Оссиан полег бы костьми.

Мы сидели той ночью в Сельме за круговою чашей. Ветер снаружи в дубах шумел, горный дух кричал.[259] Ветра порыв ворвался в чертог и коснулся слегка моей арфы. Звук был печален и тих, словно надгробная песнь. Первый услышал Фингал, и стесненные вздохи исторглись из груди его. "Кто-то погиб из моих героев, - сказал седовласый король Морвена. - Я слышу звуки смерти на арфе сына. Оссиан, коснись звенящей струны, заставь прозвучать печальную песнь, чтобы радостно было их духам лететь к лесистым холмам Морвена".

Я коснулся арфы пред королем, звук был печален и тих. "Склонитесь со своих облаков, - сказал я, - духи предков моих, склонитесь! Остановите ужас багровый полета вашего и примите вождя сраженного, придет ли он из далекой страны иль поднимется с бурного моря. Приготовьте ему одеяние из тумана, сотворите копье из облака. На бедро возложите метеор угасающий, вместо меча геройского. И пусть его облик будет приятен, чтоб лицезренье его веселило друзей. Склонитесь со своих облаков, - сказал я, - духи предков моих, склонитесь!"

Так я в Сельме пел под звуки тихо трепещущей арфы. Но Натос был на береге Уллина, и его окружала ночь; он слышал лишь глас супостатов среди рева бушующих волн. Безмолвно он слушал их глас, опершись на копье.

Утро встало в сиянье лучей. Появились сыны Эрина; словно серые скалы, деревами поросшие, растянулись они вдоль берега. Карбар высился посреди; он усмехнулся зловеще, когда увидел врага.

Натос на брань устремился в силе своей, и Дар-тула тоже позади не осталась. Вздымая копье блестящее, шла она рядом с героем. А кто там грядет в доспехах, сияя гордостью юной? Кто, как не сыны Уснота, Альтос и темно-русый Ардан.

"Выйди, - молвил Натос, - выйди, вождь высокой Теморы! Сразимся на берегу за белогрудую деву. С Натосом нет его ратников, они остались за бурным морем. Зачем ты привел свои тысячи против вождя Эты? Ты же бежал от него в бою, когда его окружали друзья".[260]

"Юноша, гордый сердцем, станет ли биться с тобою король Эрина? Предки твои не венчались ни славой, ни королевским венцом. Есть ли в их чертогах оружие неприятеля или щиты минувших времен? Карбар прославлен в Теморе, и он не бьется с ничтожными".

Слезу уронил колесницевластный Натос. Он обратил очи на братьев. Мгновенно взлетели их копья, и три героя повержены наземь. Затем высоко воссиял свет их мечей, и отступили строи Эрина, как гряды угрюмых туч под порывом ветра.

Карбар тогда приказал своим воинам, чтоб натянули они тысячу луков. Тысяча стрел полетела; сыны Уснота пали. Они пали, как три молодых дуба, что стояли одни на холме. Путник взирал на деревья пригожие и дивился, как взросли они, одинокие; вихрь пустыни в ночи прилетел и долу повергнул вершины зеленые. День пришел, воротился путник, а уже иссохли они, и опустело вокруг.

В безмолвном горе стояла Дар-тула и видела их погибель. В ее очах не было слез, но взоры исполнились скорбью безумной. Бледность покрыла ее ланиты. Из трепетных уст вырывались невнятные краткие речи. Темные кудри развевались по ветру. Но угрюмый Карбар пришел. "Где же теперь твой любовник, колесницевластный вождь Эты? Увидала ли ты чертоги Уснота? или бурые холмы Фингаловы? Битва моя грохотала бы в Морвене, если бы ветры не занесли сюда Дар-тулу. Сам Фингал был бы повержен, и скорбь воцарилась бы в Сельме".

Рука Дар-тулы уронила щит, ее белоснежная грудь открылась. Но открылась она, обагренная кровью, ибо стрела вонзилась в нее. Пала она, словно снег, на павшего Натоса. Ее темные волосы покрыли его лицо, и смешалась их кровь на земле.

"Повержена ты, дочь Коллы! - запели сто бардов Карбара. - Тишина царит на синих потоках Селамы, ибо погибло племя Трутила.[261] Когда ж ты восстанешь в красе своей, первая дева Эрина? Долог твой сон могильный и далеко до рассвета. Не придет солнце к твоему ложу и не скажет: проснись, Дар-тула, проснись ты, из женщин первая! Снаружи гуляет весенний ветер, на зеленых холмах цветы качают головки, леса шелестят зеленой листвой.[262] Удались, о солнце, дочь Коллы уснула. Она не выйдет в красе своей, она уже не пройдет поступью плавной".

Так пели барды, воздвигая могилу. И я над могилою пел, но после когда уже прибыл король Морвена, когда прибыл он в Уллин зеленый сразиться с колесницевластным Карбаром.

Карик-тура ПОЭМА

Фингал, возвращаясь из похода в Римскую провинцию, решил навестить Катуллу, короля Инис-тора и брата Комалы, чья история подробно рассказана в драматической поэме, помещенной в этом сборнике. Приблизившись к Карик-туре, замку Катуллы, он увидел огонь, зажженный на башне, что в те дни служило знаком бедствия. Ветер загнал корабль Фингала в залив, невдалеке от Карик-туры, и он был вынужден провести ночь на берегу. На другой день он напал на войско Фротала, короля Соры, осадившего замок Катуллы Кариктуру, и после поединка взял в плен самого Фротала. Освобождение Карик-туры служит главным содержанием поэмы, но в нее вплетены и другие эпизоды. Предание гласит, что эта поэма была обращена к некоему кульди, то есть одному из первых христианских миссионеров, и что рассказ о духе Лоды, который, как полагают, тождествен с древним скандинавским божеством Одином, введен Оссианом в противовес учению кульди. Как бы то ни было рассказ этот дает представление о взглядах Оссиана на высшее существо и показывает, что он был чужд суеверий, господствовавших во всем мире до распространения христианства.

Свершил ли ты свой путь по лазоревой тверди, сын златокудрый небес?[263] Запад отверз врата, там одр твоего покоя. Волны приходят взглянуть на твою красоту, они подъемлют дрожащие главы, они видят, как ты прекрасен во сне, но тут же прочь убегают в страхе. Отдыхай же в своей тенистой пещере, о солнце, и в радости к нам воротись. По пусть запылает в Сельме под звуки арф тысяча светочей, пусть озарятся чертоги: властитель чаш воротился! Затихла битва на Кроне,[264] словно умолкшие звуки. Затяните же песнь, о барды, король воротился со славой!

Так пел Уллин, когда Фингал воротился с брани, когда воротился он, сияя цветением юности, осененный густыми кудрями. Вороненый доспех покрывал героя, словно серая туча - солнце, когда проходит оно в одеянье тумана и являет лишь половину лучей. Короля окружают его герои. Пиршество чаш уготовано. Фингал обращается к бардам и велит им запеть песнь.

"Голоса гулкозвучной Коны, - сказал он, - о барды минувших времен! Вы, в чьей памяти высятся вороненые полчища наших праотцев, заиграйте на арфе в чертоге моем, и да внемлет Фингал вашей песне! Приятна радость скорби, она словно ливень весенний, когда он умягчает дубовую ветвь и юный листок вздымает головку свою зеленую. Пойте, о барды, а завтра мы парус поднимем. Синий мой путь пролегает по океану к стенам Карик-туры, ко мшистым стенам Сарно, где жила когда-то Комала. Там благородный Катулла задает пиршество чаш. Много вепрей в его лесах, и раздается там клич ловитвы".

"Кроннан, сын песни, - молвил Уллиы, - Минона, прелестная дева арфы, воспойте песнь о Шильрике, порадуйте короля Морвена.[265] Пусть выйдет Винвела в своей красе, как дождевая радуга, когда отражает она чело свое дивное в озере и сияет закатное солнце. И она выходит. Фингал, нежен голос ее, но печален".

Винвела

Мой возлюбленный - чадо холма. Он несется за быстрым оленем. Тяжко дышат серые псы вкруг него, тетива его лука звенит на ветру. Отдыхаешь ли ты у ручья на скале иль под ропот источника горного? Ветры клонят тростник, туман летит над холмом. Незаметно приближусь я к милому и увижу его со скалы. Любезен явился ты мне впервые у старого дуба Бранно;[266] статный, ты возвращался с ловитвы, сад красивый из всех друзей.

Шильрик

Что за глас раздается, глас, подобный дыханию лета? Не сижу я там, где ветры клонят тростник, не слышу ручья на скале. В дальний край, о Винвела,[267] в дальний край я иду на Фингалову брань. Мои псы не сопутствуют мне. Не всхожу я больше на холм. Не вижу я больше с вершины, как плавно ты ходишь по брегу речному, ясна, как небес радуга, как месяц в закатной волне.

Винвела

Значит, ушел ты, о Шильрик, и я одна на холме. Олени видны на вершине, они пасутся, не ведая страха. Не пугает их больше ни ветер, ни шелестящее древо. Далеко от них охотник, ныне он на поле могил. Чада волн, чужеземцы, пощадите любовь мою, Шильрика!

Шильрик

Если пасть суждено мне на поле, воздвигни высоко могилу мою, Винвела. Серые камни и груда земли напомнят грядущим векам обо мне. Когда сядет охотник у насыпи, чтоб подкрепиться в полдень, он скажет: "Здесь упокоился некий воин", и слава моя оживет в его похвале. Воспомни меня, Винвела, когда я почию в земле!

Винвела

Да, я воспомню тебя! Воистину мой Шильрик падет! Что же мне делать, любимый, когда ты уйдешь навсегда? Чрез эти холмы я в полдень пойду, я пойду чрез безмолвную пустошь. Там я увижу место, где ты отдыхал, возвращаясь с ловитвы. Воистину мой Шильрик падет, но я воспомню его.

"И я воспомню вождя, - сказал король лесистого Морвена. - Ярость его, как огонь, пожирала битву. Но ныне не видят героя очи мои. Однажды он мне на холме повстречался, были бледны его ланиты, мрачно было чело. Грудь исторгала частые вздохи, он шаги направлял в пустыню. Но ныне его уже нет в сонме моих вождей, когда раздается бряцанье щитов. Ужель обитает он в тесном жилище,[268] вождь высокой Карморы?"[269]

"Кроннан, - промолвил Уллин, древний годами, - спой нам песнь о Шильрике, как он вернулся к своим холмам, а Винвелы не было боле. Он прислонился к ее серому мшистому камню; он думал, Винвела жива.. Он увидал, как пленительно шла она по равнине,[270] но недолго являлся ему ее сияющий образ: солнечный луч улетел с полей, и Винвела исчезла. Слушайте песню Шильрика, нежную, но печальную".

"Я сижу у источника мшистого, на вершине холма ветров. Одинокое древо шелестит надо мною. Темные волны клубятся над вереском. Внизу колышется озеро. Олень нисходит с холма. Вдали не видать охотника, вблизи не слыхать пастушьей свирели. Полдень настал, но все тихо кругом. Печальны мои одинокие мысли. Если б ты только явилась, любовь моя, скиталица вересковой пустоши, и кудри твои развевались бы по ветру, от вздохов вздымалась бы грудь, а очи были б слезами полны по друзьям, сокрытым в горном тумане! Я бы утешил тебя, любовь моя, и привел бы в дом твоего отца.

Но не она ли является, словно светлый луч на вереске? Ясна, как осенний месяц, как солнце в летнюю бурю, не ко мне ли идешь ты, любезная дева, через горы и скалы? Она говорит, но как слаб ее голос! как ветерок в тростнике болотном!

"Значит, ты невредим воротился с войны? Где твои други, любимый? Я услышала весть о смерти твоей на холме, услышала весть и тебя оплакала, Шильрик!"

"Да, моя красавица, я воротился, но один из всего племени. Ты не увидишь их боле: их могилы я воздвиг на равнине. Но зачем ты на этом пустынном холме? Зачем ты одна на вереске?"

"Одна я, о Шильрик, одна в хладном моем жилище. Скорбя о тебе, я угасла. Бледна я покоюсь в могиле, о Шильрик".

Она парит, она уплывает прочь, как серый туман от ветра. И ты не хочешь остаться, любимая? Останься, взгляни на слезы мои! Ты прекрасна, когда являешься ныне ко мне, Винвела, прекрасна ты была живая!

У источника мшистого я буду сидеть на вершине холма ветров. Когда полдень безмолвен вокруг, заговори со мною, любимая! Прилети на крылах ветерка, на горном вихре примчись! Дай мне услышать твой голос, когда пронесешься ты мимо, а полдень безмолвен вокруг".

Эту песню Кроннан пропел в ночь веселия Сельмы. Но утро встает на востоке, лазурные воды катятся при свете его. Фингал велел поднять паруса, и ветры, шумя, устремились с холмов. Взорам предстал Инис-тор и мшистые башни Карик-туры. Но на них было знамение бедствия - зеленый пламень, дымом объятый. Король Морвена в грудь ударил себя, он тотчас вознес копье. Его чело омраченное к берегу обращено, он оглядывается на медлящий ветер. По спине разметались волосы. Молчанье короля ужасно.

Ночь сошла на море, залив Роты принял корабль. С побережья склонилась скала, покрытая гулкозвучной дубравой. На ее вершине круг Лоды,[271] и мшистый камень власти. Внизу простирается узкий дол, покрытый травой и деревьями старыми; ярый полуночный ветер сорвал их с косматой скалы. Лазурный поток там струится, и ветра порыв одинокий, налетев с океана, гонит бороду чертополоха.

Пламя трех дубов поднялось, пиршество вкруг уготовано. Но душа короля печалится о ратном вожде Карик-туры. Тусклый, холодный месяц встал на востоке. Сон низошел на юных. Под лучом блестят вороненые шлемы; меркнет костер угасающий. Но сон не почил на короле. Поднялся Фингал в облаченье доспехов и неспешно взошел на холм взглянуть на пламя Сарновой башни.

Пламя было далеким и смутным; луна сокрыла багровый лик на востоке. Вихрь прилетел с горы и принес на своих крылах духа Лоды. Ужасный, летел он на место свое, потрясая копьем облачным.[272] Очи его на мрачном лице подобны огням, голос - далекому грому. Фингал подошел с копьем своей мощи и голос возвысил.

"Прочь отселе, сын ночи, зови свои ветры и улетай! Зачем ты являешься мне на глаза в своем теневом доспехе? Я ль устрашусь твоего угрюмого вида, зловещий дух Лоды? Непрочен твой облачный щит, бессилен твой меч-метеор. Ветер уносит их, и ты сам исчезаешь. Улетай же, сын ночи, прочь с моих глаз, зови свои ветры и улетай!"

"Ты посмел меня гнать от моих владений? - ответил раскатистый голос. Люди мне поклоняются. Я решаю исход сраженья на ратном поле. Я вперяю взор в племена, и они исчезают; ноздри мои источают дыхание смерти. Вольный, я ношусь на ветрах, бури предшествуют мне.[273] Но безмятежно мое жилище над облаками, отрадны поля моего покоя".

"Так оставайся в своих безмятежных полях, - промолвил Фингал, - и забудь сына Комхала. Разве я восхожу со своих холмов на мирные долы твои? Разве копьем я встречаю тебя, прилетающего на облаке, дух зловещей Лоды? Так зачем же ты хмуро глядишь на Фиигала? Зачем потрясаешь воздушным копьем? Но напрасно ты хмуришься: никогда не бежал я от могучих мужей. И сынам ли ветров устрашить короля Морвена? Нет, известно ему бессилие их оружия".

"Уносись в свою землю, - ответил призрак, - наполни парус ветром попутным и уносись. Вихри сокрыты в горсти моей, я управляю полетом бури. Король Соры мой сын, он поклоняется камню власти моей. Он обложил Карик-туру битвой, а он победит. Уносись в свою землю, сын Комхала, или мой пламенный гнев обрушится на тебя".

Он поднял высоко теневое копье и над Фингалом склонился зловеще огромный. Но король, приближась, свой меч обнажил, клинок темнорусого Луно.[274] Сверкающий путь булата пронизал угрюмого духа. Призрак упал, расплываясь в воздухе, словно дымный столп, восходящий из полуугасшей печи, когда рассечет его палка юнца.

Дух Лоды вскричал и, свившись клубом, унесся по ветру. Инис-тор содрогнулся от этого вопля. Волны в пучине его услыхали и в страхе прервали свой бег. Фингала соратники, сразу воспрянув, схватили тяжкие копья. Они не увидели короля, они восстали в ярости, и ответно звенело оружие.

На востоке взошла луна. Король воротился, сверкая доспехами. Велика была радость ратников юных; их сердца успокоились, как океан после бури. Уллин запел песню веселья. Возликовали холмы Инис-тора. Пламень дуба поднялся, и зазвучали преданья геройские.

Но Фротал, король-ратоборец Соры, угрюмо сидит под древом. Войско его облегло Карик-туру. Он гневно взирает на стены. Он жаждет крови Катуллы, что однажды осилил в бою короля. Когда Сорою правил Аннир,[275] отец колесницевластного Фротала, на море вихрь поднялся и занес к Инис-тору Фротала судно. Три дня пировал он в чертогах Сарно и увидел томные очи Комалы. Он влюбился в нее всем пылом юности и бросился к белорукой красавице, чтобы ее похитить. Катулла ему воспротивился. Завязалась свирепая битва. Фротал связан в чертоге. Три дня изнывал он один, на четвертый Сарно отправил его на корабль, и он вернулся в свой край.

Но гнев на Катуллу великодушного затаился в его душе. Когда воздвигнут был камень славы Аннира,[276] Фротал явился, исполненный силы. Вспыхнула битва вокруг Карик-туры и мшистой твердыни Сарно.

Утро взошло над Инис-тором. Фротал ударил в свой темный щит. Заслыша призыв, вскочили его вожди; они стояли, но были их очи к морю обращены. Увидали они, что Фингал приближается в силе своей, и первым изрек благородный Тубар.

"Кто там идет, словно горный олень, все стадо свое за собою ведущий? Фротал, я вижу врага, он вперед устремил копье. Может быть, то король Морвена, первый из смертных, Фингал. Его дела всем известны на Гормале; кровь его неприятелей алеет в чертогах Старно. Просить ли мне у него королевского мира?[277] Он грозен, как гром небесный".

"Чадо немощной длани, - молвил Фротал, - мои дни начнутся во мраке позора? Ужели я отступлю, не победив в сраженье, вождь многоводной Торы? Тогда сказали бы жители Соры: "Фротал летел, как метеор, но, встретив темную тучу, исчез без следа". Нет, не отступлю я вовеки, Тубар, вкруг меня воссияет слава. Нет, не отступлю я вовеки, король многоводной Торы".

Он устремился вперед с потоком своих людей, но они повстречали скалу. Фингал стоял неподвижно, они, сокрушась, покатились прочь. Но и в бегстве не было им спасения: копье короля настигало бегущих. Поле покрылось героями. Поднявшийся холм оградил остатки разбитого воинства.

Фротал видел их бегство. Ярость вскипела в его груди. Очи потупив долу, он позвал благородного Тубара. "Тубар, войско мое бежало. Слава моя поникла. Я хочу с королем сразиться. Чувствую я, как пылает моя душа. Барда к Фингалу пошли вызвать его на бой. Не перечь словам Фротала! Но, Тубар, я деву люблю, что живет у потока Тано, Хермана дочь белогрудую, нежноокую Уту. Она боялась дочери Инис-тора[278] и томно вздыхала, когда я отправлялся в путь. Ты скажешь Уте, что я погиб, но любовью к ней сердце мое услаждалось".

Так говорил он, решив сразиться. Но Ута томно вздыхала невдалеке от него. В мужском доспехе она отправилась по морю вслед своему герою. Тайно она обращала на юношу взор из-под сверкавшего шлема. Но вот увидала она уходящего барда, и трижды копье из ее руки упадало. Выбились кудри ее и развевались по ветру. Белая грудь вздымалась от вздохов. Очи она подняла на короля, трижды пыталась заговорить, но трижды голос ей изменял.

Фингал выслушал барда и пришел, облеченный сталью. Они скрестили свои смертоносные копья и вознесли сверканье мечей. Но опустился булат Фингала и рассек щит Фротала надвое. Обнажилось его прекрасное тело; клонясь, ожидает он смерти.

Душу Уты объяла тьма. Скатилась слеза по ее ланите. Она устремилась к вождю, чтобы щитом прикрыть, но поверженный дуб ей путь преградил. Пала она на снежную руку свою. Ее щит, ее шлем далеко откатились. Белая грудь обнажилась, темно-русые кудри по земле разметались.

Фингал пожалел белорукую деву: он удержал занесенный меч. Слезы стояли в очах короля, когда, склонившись вперед, он промолвил: "Король многоводной Соры, да не устрашит тебя меч Фингала! Никогда его не багрила кровь побежденного, никогда не пронзал он поверженного врага. Пусть твой народ возвеселится на лазоревых водах Торы. Пусть благоденствуют девы, тобою любимые. Зачем погибать тебе в юности, вождь многоводной Соры?"

Фротал услышал слова Фингала и увидел встающую деву. Молча стояли они,[279] сияя красой, словно два младых деревца на равнине, когда ливень весенний листву освежил и стихли шумливые ветры.

"Дочь Хермана, - молвил Фротал, - ужель ты пришла с потоков Торы, ужель ты пришла, сияя красой, чтобы узреть, как повержен твой воин? Но он был повержен могучим, дева с очами томными. Слабый не мог бы осилить сына колесницевластного Аннира. Ужасен ты, о король Морвена, в битве копий. Но в мирные дни ты подобен солнцу, когда оно светит сквозь тихий дождь; цветы к нему тянут головки пригожие, и ветерки колышут шелестящие крылья. О, если б ты был в чертогах Соры и я мог бы задать тебе пир! Владыки грядущие Соры узрели б твои доспехи и сердцем возрадовались. Возрадовались бы они славе своих отцов, пировавших с могучим Фингалом".

"Сын Аннира, - ответил король, - слава племени Соры еще прозвучит. Когда вожди могучи во брани, их воспевают в песнях! Но если они занесут мечи над бессильными, если слабого кровь обагрит их оружие, бард не вспомнит в песне о них и могилы их будут безвестны. Чужеземец придет и построит себе там жилище и снесет земляную насыпь. Полуистлевший меч предстанет взору его и, склоняясь над ним, он промолвит: "Это оружие вождей старины, но их имена не поминают в песне". Приди, Фротал, на пир в Инис-тор, приведи туда деву свою любимую, и засветятся радостью наши лица".

Фингал приемлет копье, шествуя поступью сильного. Врата Кариктуры открыты. Пиршество чаш уготовано. Раздались согласные звуки. Весельем сиял чертог. Послышался голос Уллина, ему вторила арфа Сельмы. С радостью Ута внимала ему и попросила пропеть скорбную песнь; крупные слезы повисли у ней на ресницах, стоило заговорить нежной Криморе,[280] Криморе, дочери Ринвала, что обитал у потока могучего Лоты.[281] Пространна была ее повесть, но приятна, и она усладила стыдливую деву Торы.

Кримора[282]

Кто там сходит с холма, словно облако, озаренное закатным лучом? Чей это голос, громкий, как ветер, но приятный, как арфа Карила?[283] Это возлюбленный мой грядет в сиянии стали, но печально его чело омраченное. Живы ль могучие мужи Фингалова племени? Чем встревожен мой Коннал?[284]

Коннал

Они живы. Я зрел, как они возвращались с ловитвы, словно потоки света. Солнце играло на их щитах. Словно гряда огней, сходили они с холма. Голос юности громок; война, о любовь моя, близится. Заутра грозный Дарго придет испробовать силу нашего племени. Он вызывает на бой племя Фингалово, племя браней и ран.

Кримора

Коннал, я видала его паруса, словно серый туман на черной волне. Они медленно двигались к берегу. Много у Дарго воинов, Коннал.

Коннал

Принеси мне щит своего отца, горбатый, железный щит Ринвала; тот щит, что подобен полной луне, когда она, затемненная, движется по небу.

Кримора

Я принесла тебе щит, о Коннал, но он не спас моего отца. От копья Гормара он погиб. Ты можешь погибнуть, Коннал.

Коннал

О да, я могу погибнуть. Но воздвигни тогда мне могилу, Кримора. Серые камни и холм земляной память мою сохранят. Склони на могилу мою покрасневшие очи и в перси ударь себя, скорбно вздыхая. Хотя ты прекрасна, как свет, любимая, хотя ты отрадней, чем ветерок, но я не могу остаться. Воздвигни мне холм могильный.

Кримора

Дай мне тогда это сверкающее оружие, этот меч, это стальное копье. Навстречу Дарго пойду я с тобой и помогу любезному Конналу. Простите вы, скалы Ардвена, вы, олени, и вы, потоки холма! Мы не вернемся назад. Наши могилы далеко отселе.

"И они не вернулись назад? - спросила Ута, тяжко вздыхая. - Разве пал могучий герой в бою, а Кримора жить осталась? Одиноко бродила она, скорбя душою по Конналу. Разве он не был прекрасен и юн, словно луч заходящего солнца?" Уллин увидел слезы девы и взял нежно-дрожащую арфу; сладостна песня его была, но печальна, и все в Карик-туре умолкли.

"Осень одела мраком горы; серый туман лежит на холмах. В вереске вихрь бушует. Мрачно катит воды река по узкой долине. Древо стоит на холме одиноко и означает место, где упокоился Коннал. Листья кружатся по ветру и устилают могилу воителя. Порою являются здесь тени умерших, когда одинокий охотник, задумавшись, медленно бродит по вереску.

Кто может, о Коннал, достичь истока твоего племени, кто сочтет твоих праотцев? Род твой возрос, словно горный дуб, что встречает ветры гордой вершиной. Но ныне исторгнут он из земли. Кто займет твое место, о Коннал?

Здесь раздавался грохот оружия, здесь вопли неслись умирающих. Кровавы войны Фингаловы! Здесь сражен был и ты, о Коннал! Твоя десница была, словно буря, меч твой - перун небесный; ростом ты был - скала на равнине, очами горнило пламенное. Громче бури твой глас раздавался в битвах булата. Под мечом твоим падали воины, словно под палкою отрока чертополох.

Дарго могучий пришел, как громоносная туча. Мрачно хмурились брови его косматые. Очи его - словно две пещеры в скале. Сверкая, взметнулись мечи обоих героев, зловеще гремела их сталь.

Ринвала дочь, Кримора, рядом была, сверкая в мужских доспехах; ее власы светло-русые по спине разметались, лук в деснице ее. Она устремилась на битву следом за юношей, за своим возлюбленным Конналом. Лук натянула Кримора, целясь в Дарго, но, промахнувшись, пронзила Коннала! Он упадает, как дуб на равнине, как с лесистой горы утес. Что ей делать, деве злосчастной! Он истекает кровью, Коннал ее умирает. Всю ночь и весь день напролет рыдает она: "О Коннал, о друг мой возлюбленный!" Объятая горем, скорбная плакальщица умирает.

Здесь под холмом скрывает земля чету несравненную. Трава растет меж камнями могилы; я часто сижу в печальной тени. Ветер вздыхает в траве; воспоминанья о них теснятся в моей душе. Безмятежно ныне спите вы вместе, покоитесь в горной могиле одни".

"Покойтесь же в мире, - молвила Ута, - чада многоводной Лоты! Я стану о вас вспоминать со слезами и запою сокровенную песнь, когда ветер поднимется в рощах Торы и рядом взревет поток. Тогда вы сойдете в сердце мое со своею печалью сладостной".

Три дня короли пировали, на четвертый день поднялись их белые паруса. Северный ветер влечет корабль Фингала в лесистую землю Морщена. Но дух Лоды сидел на туче своей позади кораблей Фротала. Он устремил вперед все свои вихри и надувал белогрудые паруса. Он не забыл о ранах своих, он все опасался Фингаловой длани.[285]

Песни в Сельме[286]

Звезда нисходящей ночи! прекрасен твой свет на закате. Ты подъемлешь над облаком лучистое чело; величаво ступаешь ты по холму. Что видишь ты на равнине? Улеглись бурные ветры. Издали доносится рокот потока. Ревущие волны бьются о дальний утес. Вечерние мошки на слабых крылах носятся, жужжа, над полями. Что ты видишь, прекрасное светило? Но ты, улыбнувшись, заходишь. Волны радостно окружают тебя, омывая дивные твои волосы. Прощай, безмолвный луч! Да взойдет свет души Оссиановой.

И вот он восходит во всей своей силе! Я вижу друзей отошедших. Как и в минувшие дни, они на Лоре сбираются. Приходит Фингал, подобный влажному столпу тумана, окруженный своими героями. И еще вижу я бардов песнопений Уллина седовласого, величавого Рино, сладкогласного Альпина[287] и кроткую, скорбную Минону. Как изменились вы, друзья мои, с тех пор как пировали в Сельме, когда состязались мы, словно ветры весенние, что летят над холмами и склоняют чредой тихо шелестящие травы.

Сияя красою, вышла Минона; ее взор потуплен и очи полны слезами; тихо струились кудри ее, когда порою с ближних холмов налетали ветры. Опечалились души героев, едва зазвучал ее сладостный голос, ибо часто видали они могилу Салгара[288] и мрачное жилище белогрудой Кольмы.[289] Осталась Кольма одна на холме, Кольма, чей голос так сладостен. Салгар прийти обещал, но окрест уже ночь нисходит. Внемлите голосу Кольмы, на холме одиноко сидящей.

Кольма

Ночь низошла. Я одна, забытая на холме бурь. Слышно, как ветер шумит на горе. Стремится с утеса ревущий поток. Некуда мне от дождя укрыться, забытой на холме ветров.

Выйди, месяц, из-за туч своих; звезды ночные, зажгитесь! Веди меня, тихий свет, туда, где от трудов ловитвы отдыхает мой милый. Рядом с ним его спущенный лук; псы окружают его, тяжко дыша. А я должна здесь сидеть одна на утесе возле потока мутного. Ревет поток, ревет ветер. Не слыхать мне голоса моего милого.

Что же мой Салгар, сын холма, что же он медлит исполнить свое обещание? Вот утес, и вот дерево, и ревущий поток. Обещал ты к ночи быть здесь. Ах! куда мой Салгар ушел? С тобою бежала бы я от отца, с тобою - от брата гордого. Давно наши роды враждуют, но мы не враги, о Салгар!

Умолкни на время, о ветер, и ты на время утихни, поток, чтобы мой голос разнесся над равниной, чтобы мой странник меня услыхал. Это я зову тебя, Салгар! Вот дерево и утес. Салгар, мой милый, я здесь! Что же ты медлишь прийти сюда?

Взгляни, восходит луна! Сверкает река в долине. Сереют скалы на кручах. Но я не вижу его на вершине, псы не бегут перед ним, возвещая его приход. Здесь должна я сидеть, одинокая.

Но кто эти двое, что лежат на вереске вдали от меня? Ужель то мой .милый и брат мой? Заговорите со мною, о други! Не отвечают они. Страх терзает мне душу! Ах! они бездыханны. Их мечи обагрились в битве. О брат мой, брат мой, зачем тобою сражен мой Салгар? Зачем, о Салгар, тобою сражен мой брат? Любезны вы были мне оба. Как мне воздать хвалу вам? Прекрасен ты был на холме среди тысяч; грозен он был в сраженье. Заговорите со мною, услышьте мой голос, чада любви моей. Но, увы! Умолкли они, умолкли навеки! Холодны их тела, во прах обращенные!

С уступа холма, с вершины горы ветров заговорите со мною, духи мертвых, заговорите, не устрашусь я. Где упокоились вы? В какой пещере холма я найду вас? Но не доносит ветер и слабого отклика, не отвечают бури холма.

В горе сижу я, в слезах ожидаю утра. Приготовьте могилу, о вы, друзья умерших, но оставьте ее открытой, пока не придет Кольма. Жизнь моя улетает, как сон; зачем же мне оставаться? Здесь опочию с друзьями у потока звенящей скалы. Когда ночь сойдет на холм, когда ветер повеет над вереском, тень моя восстанет в ветре и оплачет кончину друзей. Услышит меня в шалаше охотник. Мой глас устрашит и пленит его. Ибо сладок будет мой глас для друзей, ибо милы были мне они оба.

Так ты пела, Минона, нежно-румяная дочь Тормана. Слезы наши лились о Кольме, и печальны были сердца. Вышел Уллин с арфой и пропел песнь Альпина. Сладостен голос Альпина, а душа Рино, словно луч огненный. Но уже они упокоились в тесном жилище, и не слыхать их голосов в Сельме. Однажды, еще до того, как пали герои, Уллин вернулся с охоты. Он услышал их состязание на холме; сладостна песнь их была, но печальна. Они оплакивали гибель Морара, первого среди смертных. Душа его была подобна душе Фингала, меч его - мечу Оскара. Но он пал, и отец оплакивал сына, полны слез были очи его сестры. Полны слез были очи Миноны, сестры колесницевластного Морара. Заслыша песнь Уллина, сокрылась она, как на закате месяц, когда, предвидя ненастье, прячет он в туче прекрасный свой лик. Вместе с Уллином я ударил по струнам; зазвучала песнь скорби.

Рино

Ветер и дождь миновали. Полдень спокоен. Тучи в небе рассеялись. Над холмами зелеными непостоянное солнце парит. Горный ручей устремляется вниз, багровея в долине каменистой. Сладко, ручей, журчанье твое, но слаще мне слышится голос. То голос Альпина, сына песни, оплакивает умерших. Склонила старость его главу, и красны от слез глаза его. О Альпин, сын песни, зачем ты один на безмолвном холме? Зачем ты стенаешь, как ветер в чаще лесной, как волна на пустынном бреге?

Альпин

Об умерших слезы мои, о Рино. К жильцам могил взывает мой глас! Высок ты на холме, прекрасен среди сынов равнины. Но ты падешь, как Морар,[290] и воссядет плакальщик на могиле твоей. Забудут тебя холмы, и спущенный лук будет праздно лежать в жилище твоем.

Был ты проворен, Морар, как олень на холме, грозен, как огненный метеор. Гнев твой был словно буря, меч в бою - словно молния над полями. Голос гремел, как поток после ливней, как гром на дальних холмах. Многих сразила рука твоя, испепелило пламя твоего гнева.

Но когда ты возвращался с войны, чело твое мир осенял. Лицо твое было, словно солнце после дождя, словно месяц в молчании ночи, словно спокойное лоно озера, когда смолкнут шумные ветры.

Тесно теперь твое жилье, мрачна обитель твоя. Трех шагов мне довольно, чтобы смерить твою могилу, а живой ты был так велик! Четыре камня, увенчанных мхом, - вот единый твой памятник. Голое дерево, высокие травы, шуршащие на ветру, укажут взору охотника могилу могучего Морара. Морар, тебе уже не подняться! Нет у тебя матери, чтобы оплакать сына, нет юной девы, чтобы пролить слезы любви. Нет в живых родившей тебя. Погибла дочь Морглана.

Кто там оперся на посох? Чья голова побелела от старости, чьи глаза покраснели от слез, чьи колена подгибаются при каждом шаге? Это отец твой,[291] Морар, единственного сына отец. Он слыхал, что прославлен ты в битвах, он слыхал, что враги твои расточились. Он слыхал о славе Морара; что ж не слыхал он о ране его? Плачь же, отец Морара, плачь, но сын твой уже не услышит тебя. Глубок сон мертвецов, низко во прахе их изголовье. Не услышит он больше голоса твоего, не восстанет больше на зов твой. Когда же в могиле наступит утро и повелит проснуться спящему?

Прощай же, храбрейший из мужей, ты, победитель на поле брани! Но поле уже не увидит тебя, темный лес не озарится сверканием стали твоей. Ты не оставил сына после себя. Но песнь сохранит твое имя. Грядущие времена услышат о тебе, услышат о Мораре павшем.

Скорбь охватила всех, но самый тяжелый вздох исторгся из груди Армина.[292] Он вспоминает смерть своего сына, что сражен был в расцвете юности. Возле героя сидел Кармор,[293] вождь гулкозвучного Галмала. "Зачем так тяжко вздыхает Армии? - спросил он. - О чем тут скорбеть? Песня раздастся, и звуки ее смягчат и порадуют душу. Эта песня, как легкий туман, что, растекаясь от озера, стелется по тихому долу; цветы зеленые полнятся росой, но солнце воротится в силе своей, и туманы исчезнут. Зачем ты скорбишь, Армии, вождь омываемой морем Гормы?"

"Да, я скорблю! и не мала причина моего горя. Ты не терял сына, Кармор, не терял красавицы дочери. Живы доблестный Колгар и Аннира, прекрасная дева. Ветви семьи твоей, Кармор, цветут! Армии же последний в роду своем. Мрачен одр твой, о Даура! и глубок твой могильный сон! Когда же проснешься ты и зазвенят песни твои, голос твой сладостный?

Бушуйте, ветры осенние, бушуйте над темным вереском! Горные потоки, ревите! Завывайте, бури, в вершинах дубов! Лети сквозь рваные тучи, о месяц! являй порою свой бледный лик! напоминай мне ту скорбную ночь, когда погибли дети мои, когда пал Ариндал могучий, когда угасла любезная Даура!

Даура, дочь моя, ты была прекрасна, прекрасна, как месяц на холмах Фуры,[294] бела, как летучий снег, нежна, как веяние ветерка! Ариндал, твой лук был туго натянут, быстро летело копье на поле брани! Твой взор, как туман на волнах, щит - багряная туча в бурю. Армар, прославленный в битвах, пришел снискать любовь Дауры. Недолго его отвергали: радостны были надежды их друзей.

Эрат, сын Одгала, злобу таил, ибо Армар убил его брата. Явился он в обличий сына морей; челн его на волнах красовался; белы его кудри от старости, спокойно чело суровое. "Прекраснейшая из жен, - сказал он, любезная дочь Армина! неподалеку в море на склоне утеса высится дерево, далеко видны его рдеющие плоды. Там Армар ожидает Дауру. Я пришел, чтобы переправить его любимую по бурному морю".

Она отправилась с ним и призывала Армара. Один только сын скалы[295] ответствовал ей. "Армар, мой милый! мой милый! Зачем ты пугаешь меня? Внемли мне, сын Арднарта, внемли: Даура зовет тебя!" С хохотом понесся к берегу вероломный Эрат. Возвысив голос, звала она брата, звала отца. "Ариндал! Армии! ужели никто не спасет Дауру!"

Голос ее донесся чрез море. Мой сын Ариндал спускался с холма, отягченный добычей ловитвы. В колчане гремели стрелы, в руках он держал лук; пять темно-серых псов бежали за ним. Он увидал на берегу лютого Эрата, он схватил его и привязал к дубу. Толстые ремни облегли его члены;[296] он обременяет ветер стенаньями.

Ариндал пускается в море в челне своем, чтобы назад привезти Дауру. В гневе явился Армар и спустил серо-оперенную стрелу. Засвистела она, вонзилась она в сердце твое, о Ариндал, сын мой; ты гибнешь вместо предателя Эрата. Весло неподвижно застыло; он тяжко вздохнул на утесе и умер. Каково тебе было, о Даура, когда ноги твои заливала братняя кровь.

Волны разбили челн. Армар бросился в море, чтобы спасти свою Дауру или погибнуть. Внезапный порыв ветра с холмов пролетел над волнами. Под водою сокрылся Армар и боле не выплыл.

Одна на утесе, волнами исхлестанном, стенала дочь моя Даура. Неумолчно неслись ее громкие крики; но отец был не в силах помочь ей. Всю ночь я стоял на берегу. Я видел ее в бледном сиянии месяца. Всю ночь я слышал вопли ее. Громко завывал ветер, и дождь хлестал по горному склону. Под утро ослабел ее голос. Он замирал, как ветерок вечерний в траве на утесах. Изнуренная скорбью, угасла она. Ты остался, Армии, один. Ушла моя бранная сила, и пала добрая слава моя среди женщин.

Когда буря нисходит с гор, когда северный ветер вздымает волны, я сижу на гулком бреге и гляжу на утес роковой. Часто при свете заходящего месяца я вижу тени моих детей. Еле зримые бродят они вместе в печальном согласии. Ужели никто из вас надо мною не сжалятся, слова не вымолвит. Они не смотрят на отца своего. Скорблю я, о Кармор, и не мала причина моего горя".

Так вещали барды во дни песнопений, когда король внимал музыке арф и сказаньям времен минувших. Собирались вожди со всех холмов и внимали сладостным звукам. Они восхваляли голос Коны,[297] первый средь тысячи бардов. Но ныне старость язык мой связала и увяла моя душа. Временами являются мне духи бардов и учат отрадным песням своим. Но слабеет память души моей. Я слышу призыв годов. Они говорят, проходя мимо: "Зачем поет Оссиан? Скоро он ляжет в тесном жилище и никто из бардов не воспоет ему славу".

Проходите же, мрачные годы, ибо радости вы не несете с собой. Пусть Оссиана примет могила, потому что сила его иссякла. Упокоились уже сыны песен. Мой голос остался, как последний порыв ветра, что одиноко стонет на окруженной морем скале, когда все вокруг уже стихло. Темный мох там свистит, и мореход издалека видит колыханье дерев.

Кальтон и Кольмала ПОЭМА

Эта поэма, как и многие другие произведения Оссиана, обращена к одному из первых христианских миссионеров. События, на которых она основана, согласно преданию, таковы. Во времена Фингала поселением бриттов, заключенным между валами, правили два вождя: Дунталмо, властитель Теуты (полагают, что это нынешний Туид), и Ратмор, живший на берегах Клуты, реки, известной теперь под названием Клайд. И если Ратмор славился повсюду великодушием и гостеприимством, то Дунталмо был не менее известен жестокостью и честолюбием. Побуждаемый то ли завистью, то ли какой-то родовой враждою, Дунталмо убил Ратмора на пиру. Но затем, испытывая угрызения совести, он воспитал в своем доме двух сыновей Ратмора - Кальтона и Колмара. Они же, достигнув зрелости, не удержались от намеков на то, что намерены отомстить за смерть отца, и тогда Дунталмо заточил их в двух пещерах на берегц Теуты, намереваясь незаметно с ними разделаться. Кольмала, дочь Дунталмо, тайно влюбленная в Кальтона, помогла ему выйти из темницы, и сама, переодевшись в платье молодого воина, бежала с ним к Фингалу, к которому обратилась с мольбой спасти их от Дунталмо. Фингал послал Оссиана с тремястами воинов освободить Колмара. Дунталмо, к этому времени уже умертвивший Колмара, вышел на битву с Оссианом, но пал, сраженный этим героем, а войско его было наголову разгромлено.

Кальтон женился на своей спасительнице Кольмале, и Оссиан вернулся в Морвен.

Приятен глас твоей песни, одинокий житель скалы. Он прилетает ко мне вместе с журчаньем источника, что течет вдоль узкой долины. Моя душа пробуждается, о чужеземец, посреди моего чертога. Я простираю длань к копью, как бывало в дни минувших годов. Я простираю длань, но бессильна она, и вздох наполняет мне грудь. Не хочешь ли ты, сын скалы, услышать песнь Оссиана? Минувшие времена наполняют мне душу; возвращается радость юности. Так на закате является солнце, освободившись от бури, что скрывала поступь его сияния; зеленые холмы подъемлют росистые главы, голубые потоки резвятся в долине.[298] Из жилища, опершись на посох, выходит герой престарелый, и его седые власы сверкают в лучах.

Не видел ли ты, сын скалы, щита в дому Оссиановом? Он отмечен ударами битв и блеск наверший его потускнел. Тот щит носил великий Дунталмо, вождь многоводной Теуты. Дунталмо носил его в бранях, покуда не пал от копья Оссианова. Послушай же, сын скалы, повесть минувших лет.

Ратмор вождем был Клуты. Слабый в чертоге его обретал приют. Никогда не смыкались ворота Ратмора, всегда был пир его уготован. Приходили сыны чужеземцев и благословляли вождя великодушного Клуты. Барды запевали песни, бряцая на арфах, и озаряла радость лица скорбящих. Пришел Дунталмо в гордыне своей и вступил в поединок с Ратмором. Клуты вождь победил: воспылала ярость Дунталмо. Он явился в ночи со своими бойцами, и Ратмор могучий пал. Он пал в чертогах своих, где часто давал пиры чужеземцам.

Колмар и Кальтон, сыны колесницевластного Ратмора, были еще детьми. В юном веселье вбежали они в чертог отца. Они узрели его, обагренного кровью, и залились слезами. Душа Дунталмо смягчилась, когда он увидал малолеток. Он взял их с собою в стены Алтеуты,[299] они выросли в доме врага. На его глазах они напрягали лук и выходили сражаться во бранях его.

Они видели павшие стены предков своих, они видели терн зеленый в чертоге. Их слезы струились втайне, но порою печаль омрачала их лица. Эту скорбь приметил Дунталмо, и душа его черная замыслила смерть. Он заточил их в двух пещерах на гулкозвучных брегах Теуты. Не посылало солнце туда лучей, не заглядывал ночью месяц небесный. Сыны Ратмора томились во мраке и ожидали смерти.

Молча слезы лила дочь Дунталмо, златокудрая, голубоокая Кольмала[300]. Очи ее обращались тайно к Кальтону; душу ее полонила его красота. Она трепетала за воина, но что могла сделать Кольмала? Ее руке не поднять копья, и не пристало носить ей меч на бедре. Никогда не теснила кольчуга белую грудь. Никогда ее очи не устрашали героев. Что можешь ты сделать, Кольмала, для вождя обреченного? Нетверды ее шаги, распущены кудри, дико блуждают очи, наполненные слезами. Она пришла ночью в чертог[301] и в доспех облачила прелестное тело свое, в доспех молодого ратника, что погиб в первой же битве своей. Она пришла в пещеру Кальтона и узы расторгла на дланях его.

"Ратмора сын, подымись, - сказала она, - подымись, ибо ночь темна. Бежим к королю Сельмы,[302] вождь опозоренной Клуты! Я сын Ламгала; его приютил твой отец в чертоге своем. Я проведал, что ты обитаешь в мрачной пещере, и моя душа возмутилась. Ратмора сын, подымись, ибо ночь темна".

"Благовещий глас, - ответствовал вождь, - не исходишь ли ты с мрачноклубящихся туч? ибо с тех пор, как солнце от взора Кальтона скрыто и мрак воцарился вокруг, духи праотцев часто во сне его навещают. Или впрямь твой родитель Ламгал, вождь, которого часто я видывал в Клуте? Но как убегу я к Фингалу, а Колмар, мой брат, погибнет? Как убегу я в Морвен, а герой пребудет в ночи заточенный? Нет, дай мне копье, сын Ламгала, Кальтон пойдет и выручит брата!"

"Тысяча воинов, - ответила дева, - простерли копья вкруг колесницевластного Колмара. Одолеет ли Кальтон один столь великую рать? Бежим к королю Морвена, войною пойдет он сюда. Его десница всегда простерта к несчастному, молнией своего меча он ограждает слабого. Ратмора сын, подымись, тени ночные скоро рассеются. Дунталмо узрит твои следы на поле, и в цвете юности ты падешь!"

Герой поднялся, тяжко вздыхая; он слезы лил о колесницевластном Колмаре. Он с девой пришел в чертоги Сельмы, но не ведал, что это Кольмала. Шлем прикрывал ее лик прекрасный, а перси вздымались под сталью доспеха. Фингал вернулся с ловитвы и увидел прекрасных странников; они посреди чертога сияли, как два луча.

Король выслушал повесть печальную и взор обратил окрест. Тысяча героев привстали, пылая желаньем сразиться в Теуте. Держа копье, я вернулся с холма, и веселие битвы взыграло в моей груди, ибо король говорил с Оссианом среди своего народа.

"Сын моей мощи, - сказал он, - возьми копье Фингалово, ступай к потоку могучему Теуты и спаси колесницевластного Колмара. Пуст:, весть о тебе обгонит тебя, как ветерок отрадный, чтобы душу мою порадовал сын, возродивший славу праотцев. Оссиан, будь грозою в бою, но исполнись кротости, когда супостаты повержены! Вот так, о мой сын, возросла моя слава, и ты будь подобен властителю Сельмы. Когда надменные входят ко мне в чертоги, не видит их взор мой. Но десница моя простерта к несчастному. Мой меч - оборона слабого".

Радостно я внимал словам короля и гремучее взял оружие. Рядом со мною встали Диаран[303] и Дарго,[304] властитель копий. Триста юношей шли нам вослед; чужеземцы, любезные сердцу, были со мною рядом. Дунталмо услышал шум приближения нашего, он собрал воинство Теуты. Он стоял на холме со своими дружинами; были они, словно скалы, разбитые громом, когда склоняются с них дерева, опаленные, голые, а потоки иссохли в расселинах.

Супруга Дарго шла в слезах, ведь Дарго нету боле! Вождь Ларто пал, скорбят бойцы; что делать горестной Мингале? Как дымка, исчезал злодей пред властелином копий, но утренней звездой сиял при нем великодушный.

Кто был красивей и любезней, чем Коллата вельможный сын? Кто, как не Дарго доблестный, средь мудрых восседал?

Твои персты касались арфы. Твой глас был ветерка нежней. Увы! что скажут храбрецы? повержен вепрем Дарго. Бледны ланиты; взор погас, бесстрашный в грозных сечах! Зачем на холмах наших пал ты, что прекрасней солнца?

Дочь Адонфиона была любезна взорам храбрых, она была любезна им, но избран ею Дарго.

Но ты одна, Мингала! ночь нисходит долу в тучах. Где ж одр покоя твоего? Где он? - в могиле Дарго.

Зачем ты поднял камень, бард? Зачем закрыл ты тесный дом? Смежаются Мингалы веки. Она возляжет с Дарго.

Звучала радостная песнь вчера в чертогах Ларто. А ныне тихо вкруг меня. Почию вместе с Дарго.

Воды Теуты гордо неслись перед угрюмым врагом. Барда послал я к Дунталмо предложить поединок на поле, но он усмехнулся в мрачной своей гордыне. Его нестройное войско двинулось по холму, словно горная туча, когда ветер, ворвавшись в недра ее, разгоняет клубящийся мрак.

Колмар, связанный тысячью уз, был приведен на берег Теуты. Печален вождь, но прекрасен, и взор его устремлен на друзей, ибо мы стояли во всеоружии на противном береге Теуты. Дунталмо вышел с копьем и пронзил сердце героя. Весь в крови, он упал на берег, и мы услыхали его прерывистый стон.

Кальтон бросился в реку; я, опершись на копье, прыгнул вослед. Племя Теуты пало пред нами. Клубясь, опустилась ночь. Дунталмо сидел на скале, среди древнего леса; ярость кипела в его груди против колесницевластного Кальтона. Но Кальтон стоял, охваченный горем: он оплакивал гибель Колмара, Колмара, павшего в юности, прежде чем слава его поднялась.

Я повелел затянуть плачевную песнь, чтоб утешить вождя в печали, но он стоял под древом и часто в землю вонзал копье. Томные очи Кольмалы к нему обращались, тайные слезы лия: она предвидела гибель Дунталмо или вождя-ратоборца Клуты.

Но вот миновала полночь. Мрак и безмолвие в поле царили; сон низошел на очи героев; Кальтон утих, душою смирясь. Очи его смежались, но Теуты журчанье еще достигало слуха. Бледный Колмара дух явился ему, указуя на раны свои; он склонил главу над героем и возвысил свой слабый глас.

"Неужто почиет ночью Ратмора сын, когда его брат повержен? Разве не вместе с ним устремлялись мы на ловитву и темно-бурых ланей гоняли? Калмар не был забыт, пока он не пал, пока его юности смерть не сгубила. Бледный лежу я под утесом Лоны. Восстань же, Кальтон! - утро являет свои лучи, и Дунталмо придет надругаться над павшим"

Он унесся на крыльях ветра. Кальтон, вставая, узрел исчезающих след. Он устремился вперед под звон булата, и поднялась Кольмала несчастная. Она пошла вослед за героем сквозь ночь, влача за собою копье. Кальтон, достигнув утеса Лоны, нашел там павшего брата. Ярость вскипела в его груди, и он ринулся в гущу врагов. Раздались стенания смерти. Вкруг героя сомкнулись враги. Стесненный со всех сторон, он связан и приведен пред лицо Дунталмо свирепого. Раздался радостный вопль, и ночные холмы отозвались.

Я пробудился от шума и схватил копье моего отца. Диаран поднялся рядом со мной и Дарго, исполненный юной силы. Тщетно искали мы вождя Клуты, и наши сердца опечалились. Я устрашился гибели славы своей, и гордая доблесть моя воспрянула.

"Чада Морвена, - я сказал, - не так сражались наши отцы. Не отдыхали они на чужеземном поле, пока супостат не был сражен. Мощью они были подобны небесным орлам, песнь прославляет подвиги их. А наши люди гибнут один за другим, и наша слава уходит. Что же скажет король Морвена, коль Оссиан не одержит победы на Теуте? Восстаньте же, ратники, одетые в сталь, и ступайте вослед гулким шагам Оссиановым. Он не вернется без славы к стенам гулкозвучной Сельмы".

Утро взошло над синими водами Теуты. Кольмала явилась в слезах предо мной. О вожде Клуты она мне поведала, и трижды копье выпадало из длани ее. Мой гнев обратился против сего чужеземца, ибо душа трепетала за Кальтона.

"Сын слабосильной руки, - сказал я, - разве слезами сражаются воины Теуты? Не скорбь побеждает в бою, и душа войны не ведает вздохов. Ступай к оленям Кармуна или к мычащим стадам Теуты. Но оставь эти доспехи, сын боязни, они пригодиться могут воину в битве".

Я сорвал с ее плеч кольчугу. Снежная грудь обнажилась. Зардевшись, она склонила лик свой к земле. Молча я на вождей поглядел. Упало копье из длани моей. И вырвался вздох из груди. Но когда я услышал имя девы, стесненные слезы излились. Благословил я дивный луч юности я подал к сражению знак.

Нужно ли, сын скалы, Оссиану рассказывать, как умирали воины Теуты? Они уже позабыты в своей стране, и не сыскать их могил среди вереска. Годы прошли, пронесли свои бури, и зеленые насыпи сравнялись с землей. Едва заметна могила Дунталмо или место, где пал он под копьем Оссиановым. Какой-нибудь ратник седой, полуслепой от старости, сидя ночью в чертоге у горящего дуба, повествует ныне сынам о ратных моих деяниях и о гибели Дунталмо мрачного. Юные лица склоняются в сторону гласа его; удивленье и радость сияют в их взорах.

Я отыскал сына Ратмора,[305] к дубу привязанного; меч мой рассек узы на дланях его. И я привел к нему белогрудую деву Кольмалу. Они поселились в чертогах Теуты, и Оссиан возвратился в Сельму.

Латмон ПОЭМА

Латмон, вождь бриттов, пользуясь отсутствием Фингала, находившегося в Ирландии, спустился к Морвену и подошел на расстояние видимости к королевскому дворцу Сельме. Тем временем вернулся Фингал, и Латмон отступил на холм, где войско его подверглось ночью неожиданному нападению, а его самого взяли в плен Оссиан и Гол, сын Морни. Рассказ об этом подвиге Оссиана и Гола очень похож на прекрасный эпизод в девятой книге Энеиды Вергилия, где повествуется о Нисе и Эвриале. Поэма начинается с появления Фингала на берегу Морвена и оканчивается, как можно полагать, около середины следующего дня. Лирический размер начала позволяет предположить, что в старину его пели в сопровождении арфы как вступление к повествовательной части поэмы, исполненной героическим стихом.

Сельма, безмолвны чертоги твои. Ни звука в лесах Морвена. Волна одинокая бьется о берег. Тихий луч солнца покоится на поле. Являются девы Морвена, подобные радуге; они обращают взоры к зеленому Уллину, не белеют ли там паруса короля. Обещал он вернуться, но северный ветер подул.

Кто там стремится с горы восточной, словно темный поток? Это войско Латмона. Он услышал, что отбыл Фингал. Он уповает на северный ветер. Душа его полнится радостью. Зачем ты явился, Латмон? Ведь нету в Сельме могучих. Так зачем ты идешь, простирая копье? Разве девы Морвена станут сражаться? Удержи, о могучий поток, свой стремительный бег. Или не видит Латмон тех парусов? Что же ты исчезаешь, Латмон, словно озерный туман? Но бурный вихрь за твоею спиной: Фингал идет по твоим следам!

Король Морвена воспрянул от сна, когда мы неслись по синим волнам. Он руку простер к копью, и герои встали вокруг. Мы знаем, что он уже видел предков своих, ибо часто они сходили к нему во сне, когда стране угрожал меч супостата и битва темнела пред нами,

"Куда ты унесся, ветер? - спросил король Морвена. - Или шумишь ты в горницах юга и гоняешься за дождями в землях чужих? Что ж не слетишь ты к моим парусам, к синему лику морей моих? Супостат в пределах Морвена, а его короля там нет. Но пусть каждый наденет кольчугу и щит свой возьмет. Прострите, воины, копья свои над волнами и меч обнажите. Пред нами Латмон[306] с войском своим, тот, что бежал от Фингала в равнинах Лоны.[307] Но он возвращается, словно поток, ручьям умноженный, и рев его отдается средь наших холмов".

Так говорил Фингал. Мы устремились в залив Кармоны. Оссиан взошел на холм и трижды ударил в щит свой горбатый. Отозвались скалы Морвена, и поскакали косули пугливые. Супостаты, завидя меня, смутились и собрали мрачное войско свое, ибо я стоял на холме, как туча, ликуя в доспехах младости.

Морни[308] сидел под деревом возле вод ревущего Струмона.[309] Кудри его поседели от старости; он опирался на посох. Юный Гол был рядом с героем, внемля рассказам о битвах младых его лет. Часто вскакивал он, возгораясь душой от могучих подвигов Морни.

Старец услышал звон щита Оссианова, он узнал призыв к сражению. Разом он поднялся с места, седые власы разделились на раменах его. Он вспоминает деянья минувших годов. "Сын мой, - сказал он златокудрому Голу, - я слышу голос сражения. Король Морвена вернулся, слышен призыв к войне. Ступай в чертоги Струмона и принеси оружие Морни. Принеси мне то оружие, что носил отец мой в старости, ибо слабеет моя рука. Ты ж облачись в доспехи, о Гол, и устремись в первую битву свою. Пусть же десница твоя достигнет славы отцов. Несись по бранному полю, словно крыло орла. Что тебе смерти страшиться, сын мой! храбрые падут со славою, щиты их вспять повернут мрачный поток беды, и увенчает почесть их кудри седые. Ужели не видишь ты, Гол, сколь почитают люди шаги моей старости? Когда шествует Морни, юные прославляют его, а потом обращают взоры с тихою радостью вслед ему. Но никогда, мой сын, не бежал я грозы! Меч мой сверкал сквозь мрак сраженья. Пришлецы предо мной расточались, и появленье мое крушило могучих".

Гол принес оружие Морни; дряхлый воин облекся в булат. Взял он в руку копье, что обагрялось нередко кровью храбрых. Он пошел навстречу Фингалу, сын его следом за ним. Комхала сын смотрел восхищенным взором, как идет к нему воин с седыми кудрями.

"Король ревущего Струмона, - молвил Фингал, исполнившись радости, тебя ли я вижу в доспехах, хоть иссякла сила твоя? Часто Морни блистал в сраженьях, словно луч восходящего солнца, когда разгоняет оно бури холма и возвращает мир полям озаренным. Но зачем ты не знаешь покоя в годы свои? Слава твоя воспета. Народ на тебя взирает, благословляя закат могучего Морни. Зачем ты не знаешь покоя в годы свои? Ведь враги расточатся при виде Фингала".

"Комхала сын, - ответствовал вождь, - нет уже силы в деснице Морни. Я хочу обнажить меч моей юности, но он остается недвижен. Я устремляю копье, но оно, не достигнув цели, упадает на землю, и я чувствую тяжесть щита моего. Мы увядаем, словно горные травы, и сила былая к нам не вернется. У меня есть сын, о Фингал, чья душ восхищалась деяньями юного Морни, но меч его еще не вздымался против врага, слава его еще не родилась. Я пришел с ним на битву, чтоб направить его десницу. Слава его станет солнцем души моей в сумрачный час заката. Пусть же забудется имя Морни в народе! но пусть повторяют герои: "Взгляните, это родитель Гола!""

"Король Струмона, - ответил Фингал, - Гол поднимет свой меч в бою. Но он поднимет его пред очами Фингала; десница моя защитит его младость. А ты отдыхай в чертогах Сельмы и внемли вестям о подвигах наших. Барду вели настроить арфу, и пусть зазвучит его глас, чтобы те, кто падет, утешились славой своею, а сердце Морни исполнилось радости. Оссиан, ты сражался в битвах, на копье твоем кровь чужеземцев; сопутствуй Голу в сраженье, но от Фингала не удаляйтесь, чтобы враги нн окружили вас и не погибла нежданно ваша слава".

Я увидел Гола в доспехах,[310] и душа моя с его душою слилась, ибо пламя битвы горело в его очах. Весело он взирал на врага. Мы обменялись тайно словами дружбы, и молнии наших мечей засверкали разом, ибо, выхватив их из ножен за стеною леса, мы пытали крепость наши мышц, рассекая воздух пустой.

Ночь низошла на Морвен, Фингал сидел, озаренный пламенем дуба горящего. Морни сидел с ним рядом, и развевались седые кудри его. Беседа текла о временах минувших и о деяниях их отцов. Порою три барда касались арф, и Уллин был рядом с песней своей. Он запел о могучем Комхале, но мраком покрылось чело Морни.[311] Он обратил багровые очи на Уллина, и песня барда умолкла. Фингал поглядел на героя старца и кротко сказал.

"Вождь Струмона, зачем эта мрачность? Да забудутся дни минувших годов. Отцы наши мерялись силою в битве, мы же сошлись на пиру. Мы обратили наши мечи против общих врагов, и они расточатся пред нами на поле. Да забудется время наших отцов, о король мшистого Струмона!

"Король Морвена, - вождь отвечал, - радостно мне вспоминать твоего отца. Был он ужасен в боях; ярость вождя была смертоносна.[312] Очи мои исполнились слез, когда пал король героев. Храбрые гибнут, Фингал, и на холмах остаются ничтожные. Сколько уже отошло героев в пору Морни! А я не чурался сражений, не бегал от битвы доблестных.

Пускай же теперь отдыхают друзья Фингала, ибо ночь вокруг, чтобы встали они, исполнены силы для битвы с колесницевластным Латмоном. Слышу я шум его воинства, словно гром раздается над вереском дальним. Оссиан и Гол златокудрый! Легок ваш бег. Наблюдайте врагов Фингаловых с того поросшего лесом холма. Но не приближьтесь к ним: нет рядом ваших отцов, чтобы прикрыть вас. Да не погибнет ваша слава нежданно. Доблести юных, бывает, грозит поражение".

С радостью вняв речи вождя, мы пошли под бряцание наших доспехов. Путь наш лежит к холму лесистому. Небо сверкает всеми своими звездами. Метеоры, вестники смерти, летают над полем. Вражьего войска гул отдаленный донесся до нашего слуха. И тогда-то промолвил исполненный доблести Гол, и до половины меч извлекла его длань.

"Сын Фингала, - сказал он, - почему пламенеет душа Гола? Сильно стучит мое сердце, нетверды мои шаги, и десница трепещет на рукояти меча. Когда я гляжу на врагов, душа моя вспыхивает предо мной, и я вижу их спящее войско. Не так ли трепещут души отважных в сражениях копий? Как бы воспрянул Морни душою, если бы ринулись мы на врага! Наша слава возвысится в песне, и величаво пройдем мы на глазах у отважных".

"Сын Морни, - ответил я, - душа моя тешится в битве. Любо мне блистать одному на поле брани, передавая бардам имя свое. Но что, если враг победит, смогу ли взглянуть я в глаза королю? В негодованье ужасны они, подобные пламени смерти. Я не хочу увидеть их гнев. Оссиан победит иль падет. А разве дано побежденным славу стяжать? Они преходят, как тени. Но Оссиан славу стяжает. Он со своими отцами сравнится в деяниях. Так ринемся во всеоружии, сын Морни, ринемся в битву. Но, Гол, если ты вернешься один, поди к высоким стенам Сельмы. Скажи Эвиралин,[313] что пал я со славой; отнеси этот меч дочери Бранно. Да вручит она его Оскару, когда вступит он в юные годы".

"Сын Фингала, - ответствовал Гол со вздохом, - как мне вернуться, если падет Оссиан! Что мне скажут отец и Фингал, властитель мужей? Ничтожные люди свой взор отвратят и промолвят: "Глядите на Гола могучего, что в крови распростертого друга оставил!" Нет, ничтожные люди, не иначе видать вам меня, как в сиянии славы. Оссиан! я слыхал от отца о могучих деяньях героев, о могучих деяньях, в одиночестве ими свершенных, ибо в опасности крепнет душа".

"Сын Морни, - я отвечал, шагая пред ним по вереску, - наши отцы восхвалят нашу доблесть, когда будут оплакивать нас. Радости луч озарит их души, когда очи исполнятся слез. Скажут они: "Наши сыны не полегли, словно злаки на поле, ибо они сеяли смерть вкруг себя". Но зачем же нам мыслить о тесном жилище? Меч защищает отважного. Но смерть преследует бегство ничтожных, и не воздают им хвалы".

Мы устремились вперед сквозь ночь и пришли туда, где ревущий поток струил синие воды вкруг вражьего стана, между дерев, что на шум его отзывались; мы пришли к берегам потока и увидели воинство спящее. Их костры на равнине погасли, и шаги одиноких дозорных издалека доносились. Я уже было копье протянул, чтоб, опершись, перепрыгнуть поток, но Гол за руку взял меня и молвил отважное слово.

"Ужели Фингалов сын нападет на ворога спящего? Ужели ворвется он, словно вихорь ночной, что повергает тайком деревца молодые? Не так заслужил Фингал себе почести, не за такие дела увенчаны славой кудри седые Морни. Ударь, Оссиан, ударь во щит боевой, да поднимутся тысячи. Да встретят Гола они в первой битве его, чтобы он смог испытать крепость мышцы своей".[314]

Душа моя восхитилась воителем, и слезы исторглись из глаз моих. "И встретят Гола враги, - сказал я, - и разнесется слава сына Морни. Но от меня, мой герой, не удаляйся, да сверкает булат твой вблизи Оссиана, чтобы десницы наши съединились в побоище. Зришь ли ты, Гол, ту скалу? Серые ребра ее тускло мерцают под звездами. Если враги начнут нас теснить, станем спиною к скале. Тогда убоятся они приблизиться к копьям, ибо в наших десницах смерть".

Я трижды ударил в звонкий щит. Враги поднялись, трепеща. Мы устремились вперед, бряцая доспехами. Они побежали толпою по вереску, ибо решили - это явился могучий Фингал, и сила их рук иссякла. Шумный их бег был подобен пожару, когда проносится он сквозь опаленный лес.

Вот тогда-то Гол с силой взметнул копье, вот тогда-то он поднял меч, Кремор пал и могучий Лет. Дунтормо бился, весь окровавленный. Булат вонзился в тело Крото, когда он вставал, на копье опираясь; черный поток хлынул из раны и зашипел на полусгоревшем дубе. Катмин узрел позади приближенье героя и полез на древо иссохшее, но сзади его поразило копье. Крича, содрогаясь, он пал; мох и ветви сухие полетели вослед и покрыли стальное оружие Гола.

Так отличился ты, сын Морни, в первом сраженьи своем. Но и твой меч не дремал на бедре, о последний из рода Фингалова! Оссиан устремился вперед, исполненный силы, и люди ложились пред ним, как трава под палкою отрока, когда, свистя, пробегает он поле и наземь слетают седые головки чертополоха. Но юнец идет беззаботно, направляясь в место пустынное.

Встало серое утро, засверкали извивы потоков средь вереска. Враги собрались на холме, и вспыхнула ярость Латмона. Он потупил долу гневные очи багровые, он безмолвен в скорби своей. Он ударяет часто во щит свой горбатый, и неровно шагает по вереску. Издали я усмотрел угрюмость героя и молвил сыну Морни.

"О колесницевластный[315] вождь Струмона, видишь ли ты врагов? В гневе они собрались на холме. Следует нам к королю[316] свой шаг обратить. Восстанет он в силе своей, и Латмона рать исчезнет. Слава нас осенит, воитель, очи старцев[317] возрадуются. Но бежим, сын Морни, Латмон нисходит с холма".

"Так замедлим шаги, - возразил златокудрый Гол,[318] - чтобы враг не сказал, усмехаясь: "Гляньте на воинов ночи, они, словно духи, страшны лишь во мраке, но исчезают пред лучами востока". Оссиан, возьми щит Гормара, павшего от копья твоего; да возрадуются герои почтенные, видя деянья своих сынов".

Так говорили мы на равнине, когда Сульмат[319] пришел к колеспицевластному Латмону, Сульмат, властитель Дуты на брегах мрачнобурного потока Дувранны.[320] "Почто не спешишь ты, сын Нуата, с тысячью храбрых твоих? Почто не сойдешь ты с войском в долину, пока не бежали воины? Стальные доспехи их светятся в лучах восходящих, и они ступают пред нами по вереску".

"Сын десницы немощной, - молвил Латмон, - ужель мое войско сойдет в долину! Их только двое, сын Дуты, неужто же тысяче сталь подымать![321] Нуат бы оплакал в чертоге своем погибель своей славы. Он отвернул бы взор от Латмона, заслыша, что шаг его близится. Ступай же к героям, вождь Дуты, ибо я узнаю величавую поступь Оссианову. Слава его достойна стали моей; да сразится он с Латмоном".

Благородный Сульмат пришел. Радостно было мне слышать слова короля. Поднял я щит на мышцу мою, и Гол вложил мне в руку меч Морни. Мы вернулись к потоку журчащему; Латмон явился в силе своей. Мрачное войско его катилось за ним, словно туча, но сын Нуата был светел в стальных доспехах.

"Сын Фингала, - молвил герой, - слава твоя возросла на нашей паденье. Сколько моих бойцов сражено твоею десницей, властитель мужей! Так подними же теперь копье против Латмона и повергни сына Нуата, повергни среди народа его или ты сам падешь. Никогда не скажут в чертогах моих, что воины пали у меня на глазах, что пали они на глазах у Латмона, когда меч его на бедре почивал. Залились бы слезами, глаза голубые Куты,[322] и блуждала б она одиноко по долам Дунлатмона".

"Но не скажут также, - ответствовал я, - что сын Фингала бежал. Пусть даже мрак сокроет его шаги, не побежит Оссиан. Не то душа его вышла б навстречу ему и сказала: "Разве бард Сельмы страшится врага?" Нет, он не страшится врага. Радость его посреди сраженья".

Вышел Латмон с копьем и пронзил щит Оссиана. Я ощутил хладную сталь в теле своем и выхватил меч Морни. Надвое я рассек копье, наконечник блестящий, сверкая, упал на землю. Сын Нуата, пылая гневом, поднял высоко свой звонкий щит. Темные очи его глядели поверх щита, который, склоняясь вперед, сиял подобно медным вратам. Но копье Оссиана пронзило блеск навершья его и вонзилось в дерево, что позади стояло. Щит повис на древке дрожащем, но Латмон все приближался. Гол увидал, что гибель вождю угрожает, и простер свой щит пред мечом моим, когда тот опускался лучом сверкающим на короля Дунлатмона.

Латмон взглянул на сына Морни, и слезы исторглись из глаз его. Он бросил наземь меч отцов своих и промолвил слова отважных.

"Почто сражаться Латмону против первых из смертных? Ваши души - лучи небесные, ваши мечи - пламень смерти. Кто же сравняется славой с героями, чьи подвиги столь велики уже в младости! О, были бы вы в чертогах Нуата, в зеленом жилище Латмона! Тогда не сказал бы отец, что сын его сдался немощным. Но кто там грядет, как могучий поток, по гулкозвучной вересковой пустоши? Малые холмы пред ним сотрясаются, и тысяча духов летит на лучах булата его, духи тех,[323] кто пал от руки владыки звенящего Морвена. Счастлив ты, о Фингал, твои сыны будут сражаться в битвах твоих, они идут впереди тебя и возвращаются славой увенчаны".

Фингал пришел, исполненный кротости, радуясь втайне делам своего сына. Довольство сияло на челе Морни, и слезы отрады туманили старые очи. Мы пришли в чертоги Сельмы и воссели на пиру чаш. Девы песен пришли к нам и нежно-краснеющая Эвиралин. Черные кудри ее струились по снежной шее, глаза обращались тайно на Оссиана. Она заиграла на арфе, и мы славословили дочь Бранно.

Фингал поднялся с места и сказал воинственному королю Дунлатмона. На бедре его сотрясался меч Тренмора, когда подымал он десницу могучую. "Сын Нуата, - сказал он, - почто ты ищешь славы в Морвене? Мы не из племени немощных, и наши мечи не сверкают над слабыми. Разве когда-нибудь шли мы в Дунлатмон с бранными кликами? Битва не тешит Фингала, хоть и сильна десница его. Слава моя возрастает, когда повержен надменный. Перун моего булата разит горделивых ратников. Приходит битва, и вздымаются могилы отважных; могилы сынов моего народа вздымаются, о праотцы! и мне под конец одному суждено остаться. Но я останусь увенчанный славой, и душа моя отлетит потоком света. Латмон, вернись восвояси. Бранн свои обрати в иные края. Прославлено племя Морвена, и супостаты его - чада несчастных".

Ойтона ПОЭМА

Гол, сын Морни, сопровождал Латмона, когда тот возвращался на родину после поражения в Морвене, о чем рассказано в предшествующей поэме. Нуат, отец Латмона, радушно принял Гола. Тот влюбился в его дочь Ойтону, и она ответила ему взаимностью. Был назначен день их свадьбы. Тем временем Фингал, готовясь к походу на страну бриттов, послал за Голом. Герой повиновался, но, расставаясь с Ойтоной, обещал ей, что, если останется жив, он вернется в назначенный день. Латмон тоже должен был следовать за отцом своим Нуатом на войну, и Ойтона осталась одна в родовом замке Дунлатмоне. Дунромат, владетель Кутала (по-видимому, одного из Оркнейских островов), воспользовавшись отсутствием ее близких, явился и насильно увез Ойтону, которая некогда презрела его любовь, на пустынный остров Троматон, где скрыл ее в пещере.

Гол вернулся в назначенный день и, узнав о похищении, поплыл к Троматону, чтобы отомстить Дунромату. Высадившись на острове, он отыскал Ойтону, которая была безутешна в твердо решилась не пережить своего бесчестия. Она поведала Голу о своих несчастиях, и, едва она кончила, как Дунромат в сопровождении ратников появился на другом конце острова. Гол приготовился напасть на него и попросил Ойтону удалиться, пока не кончится битва. Она сделала вид, что послушалась его, но тайно облачилась в воинские доспехи, бросилась в гущу боя и была смертельно ранена. Гол, преследуя бегущего противника, нашел ее на поле сражения, когда она испускала последний вздох. Он оплакал ее, воздвиг ей могильный холм и вернулся в Морвен. Так гласит предание, от которого почти не отличается поэма, начинающаяся с возращения Гола в Дунлатмон после насильственного увоза Ойтоны.

Тьма воцарилась окрест Дунлатмона, хоть и являет луна половину лица над холмом. Дочь ночи, она отвращает свой взор, ибо видит, как близится горе. Сын Морни стоит на равнине, но не слышно ни звука в чертоге. Ни единый вдаль-струящийся луч не мерцает сквозь мглу.[324] Не слышно гласа Ойтоны[325] среди шума потоков Дувранны.

"Куда сокрыла ты красу свою, темноволосая дочь Нуата? Латмон на поле храбрых. А ты обещала остаться в чертоге, ты обещала остаться в чертоге, пока не вернется сын Морни. Пока не вернется он со Струмона к деве своей любви. Слезы текли по ланитам твоим, когда он уходил, тайный вздох вздымал твою грудь. Но ты к нему не выходишь, его не встречаешь песней, легко-трепетным звоном арфы".

Так сетовал Гол, когда подошел он к башням Дунлатмона. Мрачно зияли врата отверстые. Бушевали ветры в чертоге. Деревья засыпали листьями вход, и ропот ночи слышен окрест. В безмолвной скорби сидел у скалы сын Морни, душа его трепетала за деву, но не знал он, куда стопы свои обратить. Сын Лета[326] стоял в стороне и слышал, как ветры шумят в его волосах всклокоченных. Но он не смел подать голос, ибо видел печаль Гола.

Сон низошел на героев. Возникли ночные видения. Ойтона встала во сне пред очами сына Морни. Темные кудри ее распущены в беспорядке, прекрасные очи полны слезами. Кровь запятнала снежные руки. Одеяние приосеняло рану на ее груди. Встала она пред вождем, и прозвучал ее глас.

"Спит ли сын Морни, тот, что любезен был очам Ойтоны? Спит ли Гол на далекой скале, когда унижена дочь Нуата? Катится море вкруг мрачного острова Троматона; в слезах я сижу в глубине пещеры. Но я сижу не одна, о Гол, мрачный вождь Кутала со мной. Со мной он, объятый любовью неистовой. Что же делать Ойтоне?"

Сурового ветра порыв пронесся над дубом. Ушло сновиденье ночное. Гол схватил тополевое копье, он восстал в неистовом гневе. Часто он обращал очи к востоку, кляня запоздалый рассвет. Но вот наступило утро. Герой подъемлет парус. Ветер, свистя, прилетел с холма, и Гол понесся по волнам пучины. На третий день показался Троматон, словно синий щит среди моря.[327] Белые волны с ревом бились о скалы. Печально сидела Ойтона на бреге. Она смотрела, как волны бегут, и током точила слезы. Но, завидя Гола в доспехах, она задрожала и отвратила взор. Долу склонился прелестный лик и зарделся, белые руки затрепетали. Трижды она порывалась бежать от его взора, но подкосились ноги ее.

"Дочь Нуата, - молвил герой, - зачем бежишь ты от Гола? Разве очи мои мечут пламень смерти? Или ненависть душу мою помрачает? Ты для меня рассветный луч, что встает над безвестной землею. Но ты закрываешь скорбью лицо свое, дочь высокого Дунлатмона. Разве враг Ойтоны близко? Душа моя жаждет сойтись с ним в бою. Трепещет меч на бедре у Гола, желая сверкать во длани его. Говори, дочь Нуата, разве не видишь ты слез моих?"

"Колесницевластный вождь Струмона, - отвечала дева, вздыхая, - зачем пришел ты по синим волнам к скорбной дочери Нуата? Зачем не исчезла я безвестно, как цветок на скале, что, сокрытый от глаз, вздымает головку свою пригожую, а ветер уносит увядшие его лепестки? Зачем ты приходишь, Гол, зачем тебе слышать последний мой вздох? Я исчезаю в расцвете юности, и мое имя никто не услышит. Или услышат его с сожалением, и слезы Нуата прольются. Ты будешь скорбеть, сын Морни, о погибшей чести Ойтоны. А она опочиет в тесной могиле, далеко от гласа скорбящего. Зачем пришел ты, вождь Струмона, на морем омытые скалы Троматона?"

"Я пришел, чтобы встретить твоих врагов, дочь колесницевластного Нуата! Кутала вождь, предвижу, смерть обретет или сын Морни погибнет. Ойтона, если Гол падет, воздвигни мою могилу на том утесе затиневшем, и, когда мрачно-зыблемый мимо пройдет корабль, позови сынов моря, позови их и отдай этот меч, пусть они отвезут его к Морни в обитель; пусть седовласый герой перестанет взор устремлять в пустынны простор и ждать возвращения сына".

"А станет ли жить дочь Нуата? - отвечала она с порывистым вздохом. Стану ли жить я в Троматоне, если падет сын Морни? Сердце мое не из камня этой скалы, а душа не беспечна, как это море, что вздымает синие волны, едва лишь подует ветер, и катит их, покорное буре. Тот же порыв, что повергнет тебя, по земле раскидает ветви Ойтоны. Вместе мы увянем, о сын колесницевластного Морни! Милы мне и жилище тесное и серый камень мертвых, потому что вовек не покинуть мне твоих скал морем объятый Троматон!

Ночь опустила тучи после ухода Латмона, когда он пошел на брань своих предков, к мохом обросшей скале Дутормота.[328] Ночь опустила, а я сидела в чертоге при свете горящего дуба. Снаружи ветер шумел в деревьях. Я услыхала звон оружия. Радостью вспыхнуло мое лицо: думала я, что ты воротился. Но это был вождь Кутала, рыжеволосый силач Дунромат. Огнем пылали глаза его; кровь моего народа запеклась на его мече. Те, кто защищали Ойтону, пали, сраженные хмурым вождем. Что я могла сделать? Моя десница слаба, ей не поднять копья. Он унес меня, горем объятую, слезы точившую, и поднял паруса. Страшился он, что вернется могучий Латмон, брат несчастной Ойтоны. Но смотри, он грядет со своею ратью! пред ним расступаются мрачные волны! Куда обратишь ты стопы свои, сын Морни? Много ратников у Дунромата!"

"Стопы мои вовек не обращались прочь от битвы, - ответил герой, обнажая меч, - так устрашусь ли я, Ойтона, когда близки твои супостаты? Сокройся в пещере, дочь Нуата, пока не окончится бой. Сын Лета, принеси нам луки отцов и звонкий колчан Морни. Пусть трое воинов наших натянут луки. Мы же подымем копья. Целое войско их на скале, но наши сердца отважны".

Дочь Нуата сокрылась в пещере. Беспокойная радость пронзила ее, словно молнии алой стрела грозовую тучу. Душа ее утвердилась в решеньи своем, и слезы высохли в дико сверкавших очах. Дунромат медленно близился, ибо увидел он сына Морни. Презренье скривило лицо его смуглое, усмешка была на устах, под бровями косматыми вращались багровые очи.

"Откуда пришли сыны моря? - начал сумрачный вождь. - Занес ли вас ветер на скалы Троматона? Или пришли вы искать белорукую дочь Нуата? Знайте, ничтожные люди, что те, кого встретит длань Дунромата, - сыны несчастных. Очи его не щадят бессильных, и по нраву ем; кровь чужеземцев. Ойтона светлый луч, и вождь Кутала втайне тешится им. Не хочешь ли ты, как туча, сокрыть красу ее, сын маломощной длани? Прийти-то ты смог, но вернешься ль в чертоги предков своих?"

"Так ты не знаешь меня, рыжеволосый вождь Кутала? - спросил Гол. - А ноги твои быстро бежали по вереску в битве колесницевластного Латмона, когда меч сына Морни гнал его войско в лесных просторах Морвена. На словах-то ты грозен, Дунромат, потому что бойцы твои стоят за тобою. Но мне ли бояться их, сын гордыни? Я не из племени слабых".

Гол в боевых доспехах устремился вперед. Дунромат скорчился за спинами своих ратников. Но копье Гола пронзило вождя угрюмого, а когда тот склонился, дух испуская, меч отсек ему голову. Сын Морни схватил ее за волосы и трижды потряс. Воины Дунромата бежали. Стрелы Морвена летели им вслед; десятеро их полегло на мшистых скалах. Остальные подняли шумный парус и понеслись по гулкозвучной пучине.

Гол устремился в пещеру Ойтоны. Он увидел юношу, к скале прислоненного. Стрела пронзила грудь его, и он слабо водил очами, шлемом прикрытыми. Опечалилась душа сына Морни, он подошел и промолвил слова мира.

"Может ли рука Гола исцелить тебя, юноша скорбный челом? Я разыскивал горные травы, я сбирал их на сокровенных брегах источников. Рука моя исцеляла раны мужей доблестных, и очи их благословляли сына Морни. Где обитали предки твои, воин? Были ль то чада могучего племени? Печаль, словно ночь, сойдет на твои родные потоки, ибо пал ты в расцвете юности".

"Предки мои, - отвечал чужеземец, - были чада могучего племени, но они не станут скорбеть, ибо слава моя исчезла, как туман поутру. Высоко вздымаются стены на брегах Дувранны и зрят свои мшистые башни в потоке; сзади них скала возвышается со склоненными елями. Они видны издалека. Там живет мой брат. Он прославлен в боях. Отдай ему этот сверкающий шлем".

Шлем выпал из руки Гола: он увидел раненую Ойтону. Она надела доспехи в пещере и вышла в поисках смерти. Отягченные очи ее прикрыты, кровь струится из раны.

"Сын Морни, - сказала она, - уготовь мне могилу тесную. Сон, словно облако, осеняет душу мою. Очи Ойтоны меркнут. О, если б осталась я жить на брегах Дувранны в ясных лучах своей славы! Годы мои текли бы в радости, и славили б девы поступь мою. Но я гибну в расцвете юности, сын Морни, и устыдится отец мой в чертоге своем".

Бледная пала она на утес Троматона. Скорбный герой воздвиг ей могильный холм. Он вернулся в Морвен, но мы увидали, что мрачна душа его. Оссиан взял арфу и воспел хвалу Ойтоне. Вновь прояснилось лицо Гола. Но иногда в кругу друзей вздох его раздавался, словно ветер, что изредка взмахнет крылами после затихшей бури.

Крома ПОЭМА

Оссиан слышит, как Мальвина, дочь Тоскара, оплакивает смерть возлюбленного своего Оскара. Чтобы отвлечь ее от горестных мыслей, Оссиан рассказывает ей о своих подвигах во время похода, который он предпринял по приказу Фингала, чтобы помочь Кротару, правителю ирландской провинции Кромы, в борьбе против Ротмара, вторгшегося в его владения. Предание сохранило эту повесть в следующем виде. Когда Кротар, король Кромы, ослеп в старости, а сын его был слишком молод, чтобы выйти на поле брани, Ротмар, вождь Тромло, решил воспользоваться удобным случаем и присоединить владения Кротара к собственным. Приняв такое решение, он вторгся в земли, которыми Кротар правил от имени Арта, или Арто, верховного короля Ирланди в то время.

Кротар, старый и слепой, не мог ему сопротивляться и обратился за помощью к Фингалу, королю Шотландия и тот велел своему сыну Оссиану отправиться на выручку Кротара. Но прежд чем прибыл Оссиан, Фовар-гормо, сын Кротара, напал на Ротмара и был сражен, а его войско разгромлено. Оссиан возобновил брань, убил Ротмара и обратил в бегство его рать. Освободив таки: образом Крому, он вернулся в Шотландию.

"Это был голос возлюбленного; редко он посещает сны Мальвины! Откройте воздушные ваши чертоги, вы, предки могучего Тоскара! Растворите ворота туч: скоро Мальвина уйдет навсегда. Я слышала голос во сне. Я чувствую трепет моей души. Зачем подул ты, ветер, с мрачно-бурного озера? Крыло твое прошумело в деревьях, и сновиденье Мальвины исчезло. Но она видела своего возлюбленного, когда одеянья его туманные развевались по ветру. Солнечный луч озарял их края, и они сверкали, как золото чужеземца. Это был голос возлюбленного; редко он посещает сны мои!

Но ты живешь в душе Мальвины, сын Оссиана могучего. Мои вздохи восходят вместе с лучом востока, мои слезы падают вместе с ночною росой. При тебе была я, Оскар, прекрасным деревом и ветви мои пышно вздымались. Но пришла твоя смерть, как вихрь из пустыни, и поникла моя зеленая крона. Весна воротилась с дождями целебными, но листва моя не воспрянула. Девы в чертоге узрели меня, безмолвную, и заиграли на арфе радости. Слезы текли по ланитам Мальвины; подруги увидели горе мое. "Зачем ты скорбишь, - спросили они, ты, первая из дев Луты? Разве был он прекрасен, как утренний луч, и строен в очах твоих?""

Приятна песнь твоя слуху Оссиана, дочь многоводной Луты! Ты слышала пение ушедших бардов в дремотных мечтаниях, когда сон нисходил на вежды твои под журчание Морху.[329] Возвращаясь с ловитвы в солнечный день, ты слышала пение бардов, и твоя песнь приятна! Сладостна она, Мальвина, но размягчает душу. Есть радость и в скорби, если мир поселяется в горестном сердце. Но печаль изнуряет скорбящих, дочь Тоскара, и коротки их дни. Вянут они, как цветок, пораженный медвяной росой, когда солнце палит его жаром, а капли ночные еще отягчают головку его. О дева, внемли Оссиановой повести, он вспоминает юные дни.

Король повелел, я распустил паруса и устремился к заливу Кромы, гулкому заливу Кромы в любезном Инис-файле.[330] Высоко на бреге вздымались башни Кротара, властителя копий, Кротара, некогда славного в битвах своей юности, но старость уже поселилась обок вождя. Ротмар поднял меч на героя, и гнев охватил Фингала. Он послал Оссиана сразиться с Ротмаром в битве, ибо властитель Кромы был товарищем юных его дней.

Я выслал барда вперед песни пропеть; я пришел в чертоги Кротара. Там сидел герой, окруженный доспехами праотцев, но очи его погасли. Седые кудри его колыхались вкруг посоха, на который оперся воин. Он напевал песню минувших времен, когда достиг его слуха звон оружия нашего. Кротар встал, простер свою дряхлую длань и благословил Фингалова сына.

"Оссиан, - промолвил герой, - исчезла сила десницы Кротара. О, если б я мог поднять свой меч, как в те дни, когда бился Фингал на Струте! Он был первым из смертных, но и Кротар славу сумел стяжать. Король Морвена воздал мне хвалу и возложил на десницу мою горбатый щит Калтара, которого сам герой в битве сразил. Взгляни, висит ли сей щит на стене, ибо ослепли Кротара очи! Так ли силен ты, Оссиан, как твои праотцы? Дай старику осязать десницу твою".

Я протянул королю десницу, он осязает ее дряхлыми дланями. Вздох исторгся из груди его, и заструились слезы. "Ты силен, мой сын, - сказал он, - но слабей, чем король Морвена. Но кто из могучих бойцов сравнится с этим героем? Зададим же пир в чертогах моих, и пусть мои барды затянут песнь. Внемлите, сыны гулкозвучной Кромы, он велик, кто сейчас в стены мои вступил!"

Пир начался. Арфа звенит, и веселье царит в чертоге. Но это веселье скрывало вздох, что сумрачно в каждой груди таился. Было оно, как слабый луч луны, скользящий по туче небесной. Наконец умолкли арфы, и дряхлый король Кромы заговорил; он не пролил ни единой слезы, но голос его трепетал от вздохов.

"Сын Фингала, ужель ты не видишь, что мрак воцарился в чертоге пиршеств Кротара? Душа моя не была мрачна на пиру, когда были живы люди мои. Радовал приход чужеземцев, когда мой сын блистал в чертоге. Но, увы, Оссиан, угас этот луч, не оставив ни отблеска за собой. Знай, сын Фингала, что пал он в битве отца своего. Ротмар, вождь травянистой Тромлы, узнал, что очи мои погасли, узнал, что оружие мое в чертоге развешено, и гордыня его воспрянула. Он пошел на Крому, под его десницей падали люди мои. Я надел доспехи в чертоге; но что мог сделать Кротар незрячий? Шаги мои были нетверды, скорбь была велика. Я призывал прошедшие дни, те дни, когда я сражался и побеждал на кровавом поле. Мой сын воротился с ловитвы, златокудрый Фовар-гормо.[331] Он еще не вздымал меча в сраженьях, ибо десница его была молода. Но сердце юноши было бесстрашно, пламя доблести горело в очах. Он увидел неверную поступь отца и тяжко вздохнул. "Король Кромы, сказал он, - не затем ли вздыхаешь ты, что нет у тебя сына, не затем ли, что слаба десница Фовар-гормо? Но я, мой отец, уже начал чувствовать крепость мышцы своей. Я уже извлекал меч моей юности, я уже натягивал лук. Дозволь мне с бойцами юными Кромы встретить этого Ротмара. Дозволь, отец, мне встретиться с ним, ибо я чувствую, как пылает моя душа".

"И ты встретишься с ним, - сказал я, - сын незрячего Кротара! Но пусть другие пойдут впереди тебя, чтобы услышал я твоего возвращения поступь, ибо очи мои не увидят тебя, златокудрый Фовар-гормо!" Он пошел, он встретил врага, он пал. Враг приближается к Кроме. Тот, кто сразил моего сына, пришел, и с ним все его острые копья".

"Теперь не время полнить чашу", - сказал я и поднял копье. Мои ратники узрели огонь в моих глазах и встали вокруг. Всю ночь мы шагали по вереску. Серый рассвет взошел на востоке. Узкий зеленый дол предстал перед нами, и синий поток по нему струился. На брегах стоит мрачное войско Ротмара в полном блеске своих доспехов. Мы сразились в долине; они бежали; Ротмар пал под мечом моим. День еще не сошел к закату, когда я принес его оружие Кротару. Дряхлый герой ощупал его руками, и душа его радостью озарилась.

Ратники сошлись в чертоги, на пиру зазвенели чаши. Десять арф на строены, пять бардов входят и поют друг за другом хвалу Оссиану:[332] они изливали огонь своих душ, и арфа вторила их голосам. Велика была радость Кромы, ибо мир вернулся в страну. Ночь сошла, полна тишины, и утро вернулось, исполнено радости. Ни один супостат не пришел во тьме, сверкая блестящим копьем. Велика была радость Кромы, ибо пал угрюмый Ротмар.

Я затянул песнь во славу Фовар-гормо, когда вождя опустили в землю. Старый Кротар был с нами, но мы не слыхали вздохов его, он рану искал на теле сына и нашел ее на груди. Радость зажглась на лице старика. Он подошел и речь завел с Оссианом.

"Властитель копий, - сказал он, - сын мой пал не бесславно. Юный воин не бежал, но встретил смерть, когда шел он навстречу врагу в силе своей. Счастливы те, кто умирает в юности, когда звучит их слава! Слабые их не узрят в чертогах, не усмехнутся, видя их руки дрожащие. Песней почтят их память, и юные слезы дева прольет. Но старики увядают помалу, и слава их юных лет забывается исподволь. Они упадают безвестно, и не слышно вздоха их сыновей. Радость окружает могилы их, и камень их славы без слез воздвигается. Счастливы те, кто умирает в юности, когда неразлучна с ними их слава!"

Бератон ПОЭМА

Считается, что поэма сочинена Оссианом незадолго до смерти, и поэтому ее принято называть Последняя песнь Оссиана. Переводчик взял на себя смелость назвать ее Бератон, поскольку в ней рассказывается о восстановлении на престоле Лартмора, короля этого острова, ранее свергнутого собственным сыном Уталом. Фингал на пути в Лохлин (см.: Фингал, кн. 3), куда пригласил его Старно, отец Агандеки, часто упоминаемой в поэмах Оссиана, пристал к скандинавскому острову Вератону и был радушно принят Лартмором, владетелем острова и вассалом верховных королей Лохлина. На гостеприимство Лартмора Фиягал ответил дружбой, которую вскоре доказал на деле. Когда Лартмор был заточен сыном своим в темницу, Фингал поручил Оссиану и Тоскару, отцу часто упоминаемой в поэмах Мальвины, освободить Лартмора и наказать изверга Утала. Утал был несказанно красив, и женщины души в нем не чаяли. Нина-тома, прекрасная дочь соседнего государя Тортомы, влюбилась в него и бежала с ним. Но он изменил ей: другая женщина, имя которой не упоминается, пленила его сердце, и он сослал Нина-тому на пустынный остров неподалеку от Бератона. Освободил ее Оссиан, который высадился вместе с Тоскаром на Бератоне, разгромил войско Утала и убил его самого в поединке. Нина-тома, чья любовь не угасла, невзирая на все то зло, что ей причинил Утал, узнав о его гибели, умерла с горя. Тем временем Лартмору была возвращена его власть, и Оссиан с Тоскаром возвратились с победой к Фингалу.

Поэма открывается элегией на смерть Мальвины, дочери Тоскара, и завершается предсказанием смерти самого поэта. Она почти вся написана лирическим размером и проникнута меланхолическим духом, который отличает сохранившиеся произведения Оссиана. Если он в сочинил какое-нибудь шуточное произведение, то оно давно уже утрачено. Величавые и скорбные творения оказывают наиболее длительное воздействие на душу человека, и поэтому они лучше сохраняются и передаются из поколения в поколение. К тому же сомнительно, чтобы Оссиан творил в шуточном роде. Гению обычно сопутствует скорбь, а веселость настолько тесно связана с понятием легкомыслия, что если она иной раз и свидетельствует о приветливом нраве, то во всяком случае никогда не бывает связана с возвышенным расположением духа.

Стреми свои лазоревые воды, о поток, вкруг тесной долины Луты.[333] Пусть зеленые рощи склоняются с гор над тобою и солнце освещает тебя в полдень. Растет там волчец на скале и полощет по ветру свою бороду. Цветок склоняет головку тяжелую, качаясь в лад дуновениям. Он словно говорит: "Зачем ты будишь меня, ветерок, я же покрыт росою небесной? Скоро увяну я, и порыв твой развеет мои лепестки. Завтра явится странник, тот, кто видел меня во всей красе, придет сюда. Окинет он взором поле, но не отыщет меня". Вот так же напрасно ждать будут гласа Коны, когда он умолкнет. Охотник придет поутру, но не услышит он гласа арфы моей. "Где же сын колесницевластного Фингала?" И слеза покатится по щеке его.

Тогда приди, о Мальвина,[334] с песней своею приди. Положи Оссиана в долине Луты, да возвысится в чистом поле могила его. Где ж ты, Мальвина? Я не слышу песен твоих, не слышу шагов твоих легких. Здесь ли ты, сын Альпина?[335] Скажи мне, где дочь Тоскара?

"Проходил я, о сын Фингала, мимо замшелых стен Тарлуты. Не видать было дыма над чертогами, тишина царила на холме меж дерев. Голоса охоты умолкли. Повстречались мне дочери лука. О Мальвине спросил я их, но они не ответили мне. Они отвернули прочь лица свои от меня, и краса их померкла. Они были подобны звездам, что тускло мерцают сквозь мглу ночную над дождливым холмом".

Да будет покой твой сладостен, любезное светило![336] Рано ты закатилось за наши холмы. Величаво сходила ты, словно луна над синей волною трепетной. Но ты оставила нас во мраке, несравненная дева Луты! Мы сидим у скалы, объяты безмолвием, и только падучие звезды прорезают окрестную тьму! Рано ты закатилась, Мальвина, дочь великодушного Тоскара!

Но ты встаешь, словно луч денницы, среди духов друзей твоих, когда восседают они в бурных чертогах, в убежище грома. Туча нависла над Коной, высоко взвивая свой край лазоревый. Ветры под нею расправили крылья; в ее лоне - жилище Фингалово.[337] Там герой восседает во мраке; копье воздушное в длани его. Щит его полускрыт облаками и подобен луне затененной, когда одна половина ее еще остается в волнах, а другая томно глядит на поля.

Друзья короля сидят вкруг него на престоле тумана и внемлют пению Уллина; он ударяет по струнам еле видимой арфы и возвышает слабый свой глас. Младшие герои озаряют небесный дворец тысячью метеоров. Мальвина встает посреди, рдеют ланиты ее. Она озирает лица праотцев, ей неизвестных, и отвращает влажные очи свои.

"Что ж ты так рано пришла, - говорит Фингал, - дочь великодушного Тоскара? Скорбь поселилась в чертогах Луты. Скорбит мой сын престарелый.[338] Я слышу ветер Коны, что привык играть в твоих тяжких кудрях. Он прилетел в чертог твой, но там тебя нет; жалобно стонет он в доспехах твоих праотцев. Лети ж, ветерок, на крылах шелестящих, вздохни над могилой Мальвины. Она вздымается там под скалой у синей стремнины Луты. Девы оттуда ушли,[339] и только ты, ветерок, вздыхаешь окрест.

Но кто там грядет от померкшего запада, тучей несомый? Улыбка на серой влаге лица его, туман кудрей развевается по ветру. Он оперся на копье воздушное. Это отец твой, Мальвина! Он говорит: "Что воссияла так рано ты на облаке нашем, о Луты любезный свет? Но скорбно текли твои дни, дочь моя, ибо погибли твои друзья. Потомки ничтожных людей[340] поселились в чертогах, и остался из всех героев один Оссиан, властитель копий".

И ты вспомянул Оссиана, колесницевластный Тоскар, сын Конлоха?[341] Было немало сражений в юности нашей, и наши мечи вместе летели на брань. Сынам чужеземным казалось - два утеса на них низвергаются, и в страхе они бежали. "Это воины Коны, - кричали они, - что стремят свой шаг по пятам побежденных!"

Приблизься, сын Альпина, внемли песне старца. Деянья былых времен запечатлелись в моей душе; память моя озаряет минувшие дни. То были могучего Тоскара дни, когда пучиной морской наш путь пролегал. Приблизься, сын Альпина, внемли последним звукам голоса Коны.[342]

Король Морвена мне повелел, и я поднял паруса по ветру. Тоскар вождь Луты, рядом стоял, когда я понесся по синим волнам. К Бератону[343] лежал наш путь, к морем объятому острову многих бурь. Там обитал величавый Лартмор, сединой убеленный, Лартмор, что пиршеством чаш почтил могучего сына Комхала, когда тот направлялся в чертоги Старно во дни Агандеки. Но когда состарился вождь, пробудилась гордыня сына его, гордыня Утала златокудрого, любимца тысячи дев. Он связал отца престарелого и сам поселился в гулких чертогах его.

Долго томился король в пещере возле родного бурного моря. Не проникал в его жилье ни свет дневной, ни отблеск горящего дуба ночью. Только ветр океана туда залетал да прощальный месяца луч. Алая звезда смотрела на короля, когда, трепеща на волне, она клонилась к закату. Снито пришел в чертоги Сельмы, Снито, спутник юности Лартмора. Поведал он о короле Бератона, и Фингал воспылал гневом. Трижды брался он за копье, решив обратить десницу против Утала. Но вспомнил король о своих деяньях,[344] и сына послал вместе с Тоскаром. Велика наша радость была, когда мы по морю бурному плыли, и часто мы обнажали до половины мечи.[345] Ибо еще никогда не сражалися мы в битве копий одни.

На океан опустилась ночь. Унеслись ветра на крылах своих. Вышел месяц холодный и бледный. Алые звезды подняли головы. Медленно шел наш корабль вдоль берега Бератона. Волны седые бились о скалы его.

"Что там за голос, - Тоскар спросил, - между всплесками волн раздающийся? Сладостен он, но печален, словно голос бардов усопших. Но вот перед нами дева,[346] одна сидит на утесе. Склонилась ее голова на белоснежную руку, темные кудри ее развеваются по ветру. Внемли, сын Фингала, этому пению, плавно льется оно, как воды Лавата". Мы вошли в безмолвный залив и внимали деве ночи.

"Долго ли будете вы плескаться вокруг меня, синебьющие валы океана? Не всегда жила я в пещере, не всегда - под шелестящим деревом. Пировали пиры в чертогах Тортомы, и отец услаждался песней моей. Любовались юноши моей поступью и славили темнокудрую Нина-тому. И тогда ты явился, Утал, словно солнце небесное. Ты полонил сердца всех дев, о сын великодушного Лартмора! Но почто ж оставляешь меня ты одну средь зыбей бушующих? Разве лелеяла я мрачную думу о смерти твоей? Разве рука моя белая меч на тебя поднимала? Почто ж ты оставил меня одну, король Финтормо высокого?"[347]

Слезы из глаз моих хлынули, когда голос девы я услыхал. Я встал перед нею в доспехах своих и вымолвил слово мира. "Любезная дева, в пещере живущая, почто ты вздыхаешь? Хочешь ли ты, чтобы здесь при тебе поднял свой меч Оссиан на погибель врагов твоих? Встань, дочь Тортомы, я услыхал слова твоей скорби. Чада Морвена вкруг тебя, ими слабый вовек не обижен. Взойди на наш темногрудый корабль, ты, что прекрасней луны на закате. Наш путь к скалистому Бератону, к гулкозвучным стенам Финтормо". Она пришла в красе своей, пришла своей плавной поступью. Тихая радость лицо ее озаряла, словно рассеялись мрачные тени над полем весенним; синевою сверкает бегущий ручей, и зеленый куст над током его склоняется.

Лучезарное утро проснулось. Мы вошли в залив Ротмы. Вепрь выскочил из лесу, мое копье пронзило его. Я был рад этой крови, предвидя умножение славы своей.[348] Но тут с высоты Финтормо шумно спустились ратники Утала; они разбежались по вереску, преследуя вепря. Сам Утал шествует медленно, гордый силой своей. Он подъемлет два острых копья. На бедре его меч героя. Трое юношей несут его луки блестящие, пятеро псов скачут пред ним. Поодаль следуют воины, любуясь поступью короля. Статен был сын Лартмора, но темна душа его, темна, словно месяца лик омраченный, когда предвещает он бурю.

На пустоши вересковой мы встали пред королем, и он остановил свое шествие. Ратники окружили его, и бард седовласый вышел вперед. "Откуда вы, сыны чужеземцев? - начал речь свою бард песнопений. - Несчастны те, чьи сыны приплывают в Бератон навстречу мечу колесницевластного Утала. Не задает он пиров в чертоге своем, кровь пришлецов обагряет реки его. Если пришли вы от стен Сельмы, от мшистых Фингаловых стен, так изберите трех юношей и пошлите их к своему королю возвестить погибель войска его. Быть может, и сам герой придет пролить свою кровь на мече Утала, и взрастет тогда слава Финтормо, как древо долины".

"Не взрасти ей вовек, о бард, - я возгласил, распаленный гневом. - Он истребится при виде Фингала, чьи взоры - перуны смерти. Комхала сын приходит, и короли исчезают при виде его, они улетают, как клубы тумана, от дыханья его ярости. Скажут ли эти трое Фингалу, что погибло войско его? Что ж, быть может, и скажут, бард! но войско его погибнет со славой".

Я стоял, исполненный мраком силы своей. Рядом Тоскар извлек свой меч. Потоком ринулся враг, и разнесся смерти нестройный гул. Воин схватился с воином, щит со щитом столкнулся, сталь сверкает, биясь о сталь. Стрелы свистят в воздухе, копья звенят о броню, и скачут мечи до разбитым доспехам. Словно древняя роща в ночную бурю, когда тысячи духов ломают деревья, так грохотало оружие. Но Утал сражен моим мечом, и бежали сыны Бератона. Я узрел тогда красоту его, и хлынули слезы из глаз моих. "Пало ты, юное древо, сказал я, - во всей своей красе.[349] Пало ты на равнине родной, и опустело поле. Прилетели ветры пустыни, но ни звука в твоей листве! Ты и мертвый прекрасен, сын колесницевластного Лартмора".

Нина-тома сидела на бреге и внимала грохоту битвы. Очи свои покрасневшие она обратила на Летмала, седовласого барда Сельмы, который остался у моря с дочерью Тортомы. "Сын прошедших времен! - сказала она, - я слышу гул смерти. Друзья твои напали на Утала, и вождь сражен! Ах, зачем на скале не осталась я, окруженная плеском волн! Тогда скорбела бы я душой, но смерть его не достигла б моих ушей.

Ужель ты повержен на вереск родной, о сын Финтормо высокого! Ты оставил меня одну на скале, но душа моя тобою полна. Сын Финтормо высокого, ужель ты повержен на вереск родной?"

Бледная, вся в слезах, поднялась она и увидала щит окровавленный Утала, она увидала его в руке Оссиана. Неверным шагом двинулась дева по вереску. Она побежала, нашла героя, упала. Душа ее излетела во вздохе. Кудри рассыпались по лицу. Горько я зарыдал. Могильный холм воздвигся над несчастными, и песнь моя зазвучала.

"Почийте, злосчастные чада юности, под журчанье потока мшистого! Увидят девы-охотницы вашу могилу и отвратят заплаканные очи. В песне будет жить ваша слава, голос арфы хвалою вам прозвучит. Дочери Сельмы услышат его, и слух о вас дойдет до иных земель. Почийте же, чада юности, под журчанье потока мшистого".

Два дня оставались мы на бреге. Собрались герои Бератона. Мы повели Лартмора в чертоги его; там уже уготовано пиршество. Велика была радость старца: он взирал на оружие праотцев, оружие, что он оставил в чертоге, когда взбунтовалась гордыня Утала. Нас прославляли перед Лартмором, и он благословил вождей Морвена; но не ведал он, что сражен его сын, величаво-могучий Утал. Ему говорили, что тот сокрылся в лесу, горько рыдая; ему говорили так, но Утал, безмолвный, лежал в могиле под вереском Ротмы.

На четвертый день мы подняли паруса под ревущим северным ветром. Лартмор вышел на берег, и барды его затянули песнь. Велика была радость короля, когда озирал он унылую пустошь Ротмы. Он увидел могилу сына и вспомнил тогда об Утале. "Кто из героев моих покоится здесь? - спросил он. Видно, был то властитель копий. Прославлен ли он в чертогах моих до восстанья гордыни Утала?

Но молчите вы, сыны Бератона, неужто пал властелин героев? Сердце мое о тебе скорбит, мой Утал, хотя ты и поднял длань на отца своего. Лучше бы мне оставаться в пещере, чтобы мой сын обитал в Финтормо! Я бы слышал тогда его поступь, когда устремлялся он за диким вепрем. Я бы слышал голос его, залетевший с ветром в пещеру. И радовалась бы душа моя; но теперь в чертогах моих водворился мрак".

Так я сражался, сын Альпина, когда сильна была мышца моей младости,[350] так совершал свои подвиги Тоскар, колесницевластный сын Конлоха. Но Тоскар уже вознесен на летучее облако, и один я остался в Луте. Глас мой, как ветра последний шелест, когда излетает он из лесу. Но недолго мне быть одиноким. Оссиан уже видит туман, готовый приять его дух. Он озирает туман, в который он облачится, когда явится вновь на своих холмах. Потомки ничтожных людей, узрев меня, поразятся величию древних вождей. Они поползут в свои норы и в страхе станут глядеть на небо, ибо я буду шествовать в тучах, окруженный клубами тьмы.

Веди ж, сын Альпина, старца веди в дубравы его. Поднимается ветер. Темные волны озера отвечают ему. Клонятся ль голые ветви древа на высокой Море? Да, они клонятся, сын Альпина, в шуме ветров. На иссохшей ветке висит моя арфа. Скорбно звучат ее струны. То ли ветер тебя коснулся, арфа, то ли дух пролетающий? Это, верно, рука Мальвины! Но дай мне арфу, сын Альпина, новую песнь я воспою. Душа моя отлетит с тем звуком, и праотцы в чертоге своем воздушном услышат его. С радостью склонят они с облаков свои смутные лица, руки их примут сына.

Старый замшелый дуб склоняется над потоком, вздыхая.[351] Рядом свистит увядший папоротник, и, колыхаясь, он шевелит власы Оссиана. Ударь же по струнам и песнь воспой, а вы, ветра, раскиньте крылья свои. Унесите печальные звуки в воздушный чертог Фингала. Унесите их в чертог Фингала, чтоб услышал он голос сына своего, голос того, кто славил могучих. Северный ветр распахнул врата твои, о король, и я вижу, как ты восседаешь в тумане, в тусклом мерцаньи доспехов своих. Облик твой уже не устрашает храбрых; он, словно влажное облако, и нам сквозь него видны слезные очи звезд. Твой щит, как месяц ущербный, твой меч - туман, огнем едва озаренный. Смутен и слаб ныне вождь, что прежде в сиянии шествовал.

Но ты грядешь в ветрах пустыни, и темные бури - в твоей деснице.[352] Гневно ты солнце хватаешь и прячешь в туче своей. В страхе трепещут потомки ничтожных людей, и тысяча ливней свергается вниз.

Неумеренные хвалы, которые поэты воздавали своим почившим друзьям, послужили первым толчком для суеверного обожествления павших героев; эти новые божества всеми своими свойствами обязаны фантазии бардов, слагавших им элегии.

Мы не считаем, что восхваление Фингала производило такое впечатление на его соотечественников, но это следует отнести за счет их представлений о том, что могущество, связанное с телесной силой и доблестью, разрушается смертью.

Но когда являешься ты, расточая милость, ветерок рассветный провожает тебя. Солнце улыбается в полях своих лазоревых, и седой поток вьется в долине. Колышутся по ветру зеленые главы кустов. Косули бегут в пустыню.

Но, чу! по равнине проносится ропот, бурные ветры стихают. Я слышу голос Фингала. Давно уже он не касался моих ушей! "Приди, Оссиан, приди, говорит он. - Уже прославлен Фингал. Мы прошли, как огонь скоротечный, но славен был наш уход. Пусть темны и безмолвны поля наших битв, наша слава почиет в четырех серых камнях. Глас Оссиана звучал окрест, и арфа звенела в Сельме. Приди, Оссиан, приди, - говорит он, - и воспари в облака к праотцам".

И я приду, о властитель мужей! Кончается жизнь Оссианова. Мой голос смолкает на Коне, и не увидят в Сельме моих следов. У камня Моры усну я. Ветер, свистящий в моей седине, уже не разбудит меня. Лети прочь на крыльях своих, о ветер, тебе не нарушить покоя барда. Ночь длинна, но веки его отяжелели. Прочь, буйный ветер!

Но что ж ты печален, сын Фингала? Зачем омрачилась душа твоя? Отошли вожди минувших времен; они удалились, и нет их славы. Пройдут и сыны грядущих лет, и новое племя возникнет. Народы, как волны морские, как листья лесного Морвена: буйный ветер уносит их, и новые листья подъемлют зеленые свои головы.[353]

Долго ль цвела твоя красота, Рино?[354] Устояла ли мощь колесницевластного Оскара? Сам Фингал в могилу сошел, и чертоги предков позабыли его шаги. Так неужто останешься ты, бард престарелый, когда исчезли могучие? Но слава моя пребудет и возрастет, как дуб Морвена, что вздымает чело широкое навстречу буре и радуется порывам ветра.

ТОМ ВТОРОЙ

Темора ЭПИЧЕСКАЯ ПОЭМА

КНИГА ПЕРВАЯ

Карбар, сын Борбар-дутула, государь Аты в Коннахте и самый могущественный из вождей племени фирболгов, убил в королевском дворце Теморе юного короля Ирландии Кормака, сына Арто, и захватил его трон. Кормак происходил от Конара, который был сыном короля каледонцев, населявших западное побережье Шотландии, Тренмора, прадеда Фингала. Фингал, разгневанный преступлением Карбара, решил переправиться со своим войском в Ирландию и восстановить на ирландском престоле королевскую династию. Едва лишь Карбар узнал о его намерении, он собрал в Ольстере несколько подвластных ему племен и одновременно велел своему брату Кахмору следовать со своим войском за ним из Теморы. Таково было положение дел, когда каледонский флот показался на побережье Ольстера.

Действие поэмы начинается утром. Как здесь рассказано, Карбар находился вдали от своего войска, когда один из его дозорных принес известие о высадке Фингала. Он собирает совет вождей. Фолдат, вождь Момы, говорит о противнике презрительно и высокомерно. Ему с жаром возражает Малтос. Выслушав их спор, Карбар повелевает устроить пиршество, на которое через своего барда Оллу приглашает Оскара, сына Оссиана, намереваясь затеять ссору с этим героем, чтобы иметь повод его убить. Оскар пришел на пиршество, вспыхнула ссора, и сторонники обоих вождей вступают в бой; Карбар и Оскар ранят друг друга насмерть. Шум сражения донесся до войска Фингала. Король поспешил на помощь Оскару, и ирландцы отступили к войску Кахмора, который уже подходил к берегам реки Лубар по вересковой пустоши Мой-лены. Фингал, оплакав внука, повелел Уллину, главному из своих бардов, отвезти тело Оскара в Морвен и предать там земле. Наступает ночь, и Алтай, сын Конахара, рассказывает Фингалу обстоятельства убийства Кормака. Филлан, сын Фингала, послан наблюдать за ночными передвижениями Кахмора, и этим завершается первый день. Место действия в этой книге - равнина близ холма Моры, который высится на границе вересковой пустоши Мой-лены в Ольстере.

Катятся синие волны Уллина, залитые светом.[355] День озаряет холмы зеленые. Ветер колышет тенистые кроны дерев. Седые потоки стремят свои шумные воды. Два зеленых холма, поросших дубами дряхлыми, узкий стеснили дол. Река там струит синие воды свои. На бреге стоял Карбар из Аты.[356] Король на копье опирался, красные очи его печальны и страха полны. Его душе является Кормак, покрытый ужасными ранами. Юноши серая тень возникает во мраке, кровь течет из-под призрачных ребер его. Трижды Карбар поверг копье наземь и трижды коснулся своей бороды. Неверны его шаги, часто он застывает на месте, крепкожилые руки ввысь простирая. Он, словно туча пустыни, что изменяет свой вид с каждым дыханием ветра. Печальны долины вокруг, и в страхе ждут они ливня.

Хотя эта поэма не обладает, пожалуй, всеми minutiae [подробностями (лат.)], какие Аристотель, основываясь на Гомере, считал обязательными при сочинении эпической поэмы, тем не менее полагаю, что она обладает всеми существенными особенностями эпопеи. Единства времени, места и действия соблюдены на всем ее протяжении. Поэма начинается в разгар событий; то, что необходимо знать из предшествующего, сообщается в дальнейшем в виде вставных эпизодов, которые не кажутся искусственными, но как бы обусловлены сложившейся обстановкой. Описываемые события величественны, язык исполнен живости: он не снисходит до холодной мелочности и не раздут до смешной напыщенности.

Читатель найдет некоторые изменения в слоге этой книги. Они основаны на более исправных экземплярах оригинала, которые попали в мои руки после первой публикации. Поскольку большая часть поэмы сохраняется в устной традиции, текст ее иногда меняется и содержит вставки. Сопоставив разночтения, я всегда избирал такое, которое лучше всего соответствовало духу повествования.

Но вот король совладал с собою и взял копье свое острое. Очи он обратил на Мой-лену. Пришли дозорные с синего моря. В страхе пришли они, озираясь часто назад. Карбар узнал, что близок могучий враг и призвал угрюмых своих вождей.

Послышалась гулкая поступь воинов Карбара. Они обнажили разом свои мечи. Стоял там Морлат, нахмуря чело. Длинные волосы Хидаллы вьются по ветру. Рыжеволосый Кормар, опершись на копье, вращает косыми очами. Малтос бросает дикие взоры из-под косматых бровей. Фолдат стоит, словно темный утес, тиной и пеной покрытый.[357] Копье его, как ель на Слиморе, что спорит с небесным ветром. Его щит весь в рубцах боевых, и багровые очи его презирают опасность. Вместе с другими вождями, а было их тысяча, окружили они колесницевластного Карбара, когда пришел дозорный морей, Мор-аннал с многоводной Мой-лены. Его глаза вылезают на лоб, бледные губы трясутся.

Фолдат, особо выделенный здесь, играет важную роль в продолжении поэмы. Его яростный непреклонный нрав проявляется постоянно. Одно место во второй книге показывает, что он был наиболее близок Карбару и являлся главным участником заговора против Кормака, короля Ирландии. Его племя принадлежало к числу самых значительных среди народа фирболгов.

"Что же, - спросил он, - стоит воинство Эрина безмолвно, как роща вечерняя? Стоит оно, как безмолвный лес, а Фингал уже на бреге? Фингал, ужасный в боях, король многоводного Морвена!" - "Видел ли ты ратоборца? Карбар спросил со вздохом. - Много ли с ним героев на бреге? Подъемлет ли он копье войны? Или с миром грядет к нам король?"

"Не с миром грядет он, Карбар. Я видел, копье его простерто вперед.[358] Оно - перун смерти, кровью тысяч запятнана сталь его. Он первым сошел на брег, могучий в своих сединах. Расправив упругие мышцы, он двинулся во всей своей силе. На бедре его меч, что раны второй не наносит.[359] Ужасен щит его, словно луна кровавая, восходящая в бурю. Следом за ним - Оссиан, король песнопений, и сын Морни, первый из мужей. Коннал вперед прыгает, на копье опираясь. Развеваются темнорусые кудри Дермида. Филлан, юный охотник многоводного Морху, напрягает свой лук.[360] Но кто там предшествует им, подобный грозной стремнине? То сын Оссиана. Сияет лик его, осененный длинными кудрями, что ниспадают на плечи. Чело его темное полусокрыто сталью. Меч свободно висит на бедре. Сверкает копье при каждом движении, Я бежал от страшных его очей, о король высокой Теморы!"

"Так беги же, ничтожный, - молвил Фолдат в угрюмой ярости, - беги к седым потокам своей земли, малодушный! Разве я не видал этого Оскара? Я следил за вождем в сражении. Он из тех, кто могуч в опасности; но и другие умеют вздымать копье. Много сынов у Эрина столь же отважных, о король лесистой Теморы! Да противостанет Фолдат силе его стремления и остановит сей могучий поток. Мое копье покрыто кровью доблестных ратников; мой щит, как стена Туры".

"Неужто Фолдат пойдет на врагов один? - возразил темнобровый Малтос.[361] Разве не затопили они наш берег, как воды многих потоков? Разве не эти вожди разгромили Сварана, когда побежали сыны Эрина? И неужто Фолдат один пойдет на их храбрейших героев? Фолдат, гордыни исполненный, возьми с собой силы ратные, и пусть Малтос тебе сопутствует. Мой меч обагрялся в сечах, но слышал ли кто мои слова?"[362]

"Сыны зеленого Эрина, - молвил Хидалла,[363] - да не услышит Фингал ваших слов. Супостата порадует распря и укрепит десницу его в нашем краю. Вы, отважные ратники, подобны бурям в пустыне; они налетают без страха на скалы и низвергают леса. Так двинемся ж в силе своей неспешно, словно тяжко нависшая туча. Тогда содрогнется могучий, копье упадет из длани отважного. "Пред нами туча смерти", - воскликнут они, и тени покроют их лица. Фингал восплачет в старости и узрит преходящую славу свою. Смолкнут шаги вождей его в Морвене, мохом годов порастет Сельма".

Карбар молча внимал этим речам, подобный туче, ливнем чреватой; мрачно висит она над Кромлой, покуда молния не разверзнет недр ее; дол озарится алым светом, и духи бури возрадуются. Так стоял безмолвный король Теморы и, наконец, прозвучали его слова.

"Готовьте пир на Мой-лене. Да придут сто моих бардов. Ты, рыжеволосый Олла, возьми королевскую арфу. К Оскару ты ступай, к вождю мечей, пригласи его к нашему пиршеству. Днесь мы пируем и слушаем песни, заутра преломим копья. Скажи ему, что воздвиг я могилу Католу,[364] что барды пели пред тенью его. Скажи ему, что Карбар слыхал о славе его на брегах шумливого Каруна.[365] Нету здесь Кахмора,[366] великодушного отпрыска Борбар-дутула. Он не здесь со своими тысячами, и наше воинство слабо. Кахмор противник распрей на пиршестве: как солнце, душа его светлая. Но знайте, вожди лесистой Теморы, Карбар сразится с Оскаром! Слишком много болтал он о Католе, и пылает ярость Карбара. Он падет на Мой-лене, и слава моя возрастет на его крови".

Карбар здесь пользуется отсутствием брата, чтобы осуществить свой бесчестный умысел против Оскара, потому что благородный духом Кахмор, находись он здесь, не позволил бы попрать законы гостеприимства, соблюдением которых он славился. Братья представляют собою противоположность: мы испытываем отвращение к низости Карбара в той же мере, в какой восхищаемся бескорыстием и великодушием Кахмора.

Радость озарила их лица. Они рассеялись по Мой-лене. Пиршество уготовано. Зазвучали песнопения бардов. Мы на бреге услышали голос веселья; мы решили, что прибыл могучий Кахмор. Кахмор, друг чужеземцев, брат рыжеволосого Карбара. Сколь различны их души! Небесный свет озаряет сердце Кахмора. Башни его воздвиглись на берегах Аты, семь дорог к чертогам его вели. Семь вождей стояли на тех дорогах и звали на пиршество странников. Но Кахмор сам обитал в лесу, избегая хвалебного гласа.[367]

Ни один народ в мире не простирал своего гостеприимства так далеко, как древние шотландцы. Многие века считалось позором для высокопоставленного человека держать всегда на запоре дверь своего дома, дабы, как выражаются барды, чужеземец не вошел и не увидал его скрюченную душу. Некоторые вождя доводили свою приверженность к гостеприимству до крайних пределов, и барды, вероятно, из корыстных побуждений не уставали славословить это достоинство. Cean-uia' na dai', т. е. цель, к которой ведут все пути чужеземцев, - такое определение они неизменно прилагали к вождям; напротив, негостеприимного они награждали прозвищем - туча, которой сторонятся чужеземцы. Последнее, однако, было столь необычно, что во всех древних поэмах, когда-либо мною найденных, Я встретил лишь одного человека, которого заклеймили таким позорным прозвищем, да и то, видимо, оно основывалось на личной распре между ним и покровителем барда, написавшего поэму.

Поныне сохраняется предание о такого рода гостеприимстве, которым отличался один из первых графов Аргайл. Этот вельможа, услыхав, что некий именитый ирландец намерен посетить его в сопровождении многочисленной свиты друзей и вассалов, сжег Дунору, свой родовой замок, полагая, что он слишком мал для гостей, и приникал ирландцев в палатках, раскинутых на берегу. Сколь бы сумасбродным ни показалось такое поведение в наши дни, оно вызвало восхищение и рукоплескания в те гостеприимные времена, и благодаря ему граф стяжал немалую славу в песнопениях бардов.

Открытое общение друг с другом как прямое следствие гостеприимства немало содействовало развитию ума и расширению кругозора древних шотландцев. Именно этому обстоятельству должны мы приписать сообразительность и здравый смысл, которыми шотландские горцы обладают до сих пор в большей мере, чем простонародье даже в более цивилизованных странах. Когда люди скучены вместе в больших городах, они, разумеется, видят много людей, но мало с кем общаются. Они естественно образуют небольшие группы, и их знание людей вряд ли выходит за пределы переулка или улицы, где они живут; добавьте к этому, что пользование механическими приспособлениями влечет за собой ограничение ума. Представления крестьянина еще более ограничены. Его познания заключены в пределах нескольких акров или -от силы простираются до ближайшей рыночной площади. Образ жизни горцев совершенно иного рода. Поскольку поля их бесплодны, они не имеют почти никаких домашних занятий. Поэтому они проводят время на обширных пространствах девственной природы, где пасут свой скот, который, повсюду блуждая, увлекает за собою хозяев и приводит их иной раз в самые отдаленные поселения кланов. Там их встречают гостеприимно и сердечно, и при этом раскрывается образ мыслей хозяев, что дает гостям возможность делать заключения о различных людских характерах, а это служит истинным источником знания и благоприобретенного здравого смысла. Таким образом, простой горец знаком с большим числом характеров, чем любой человек его уровня, живущий в самом многолюдном городе.

Олла пришел и запел свои песни. Отправился Оскар на пиршество к Карбару. Триста бойцов шагали вдоль потоков Мой-лены. Серые псы скакали по вереску, далеко разносился их лай. Фингал смотрел, как уходит герой; печалью объята душа короля. Он опасался, что пиршество чаш скрывает тайные ковы Карбара.

Мой сын высоко поднял копье Кормака, сто бардов встречали его песнопениями. Карбар таил под улыбками смерть, что чернела в недрах его души. Пир уготован, чаши звенят, торжество озаряет лицо хозяина. Но было оно, словно луч прощальный солнца, что в буре вот-вот сокроет багряную голову.

Карбар поднялся в бранных доспехах, мраком покрыто его чело. Сразу умолкли сто арф. Послышался звон щитов.[368] Вдалеке на вересковой пустоши Олла затянул песнь уныния. Мой сын узнал знамение смерти и, поднявшись, схватил копье.

"Оскар, - сказал мрачно-багровый Карбар, - я вижу копье Инисфайла.[369] Копье Теморы[370] блещет во длани твоей, сын лесистого Морвена. Оно было гордостью ста королей,[371] смертью древних героев. Уступи его, сын Оссиана, уступи его колесницевластному Карбару".

"Ужель уступлю я, - ответил Оскар, - дар злополучного короля Эрина, дар златокудрого Кормака Оскару, который рассеял его супостатов? Я пришел в чертоги веселья Кормака, когда Сваран бежал от Фингала. Радостью юноши лик озарился, он отдал мне копье Теморы. Но отдал его он не хилому, Карбар, не малодушному. Мрак лица твоего - не гроза для меня, а глаза - не перуны смерти. Мне ли страшиться звона щита твоего? Я ль задрожу от песни Оллы? Нет, Карбар, пугай слабосильных, Оскар - скала нерушимая".

"Так, значит, ты не уступишь копья? - вскричал обуянный гордыней Карбар. - Или так дерзки твои слова, потому что близок Фингал? Седовласый Фингал, владыка сотни дубрав Морвена! Он бился досель с людьми малосильными. Но он должен исчезнуть пред Карбаром, как смутный тумана столп пред вихрями Аты".[372]

"Если бы тот, кто бился с людьми малосильными, встретил вождя угрюмого Аты, Аты угрюмой вождь уступил бы зеленый Эрин, лишь бы гнева его бежать. Не говори о могучих, Карбар, но обрати свой меч на меня. Наши силы равны, Фингал же увенчан славою, он первый из смертных!"

Увидели воины, как их вожди помрачнели. Топот теснящихся ратей раздается вокруг. Очи пылают огнем. Тысяча дланей схватила рукояти мечей. Рыжеволосый Олла затянул боевую песнь. Радость трепещет в душе Оскара, привычная радость его души, как при звуках Фингалова рога.

Мрачное, словно волна окееанская, вихрем подъятая, когда склоняет она главу свою на берег, так надвигалось воинство Карбара. Дочь Тоскара![373] зачем эти слезы? Он еще не сражен. Много было смертей от десницы его, прежде чем пал мой герой! Смотри, они полегают пред сыном моим, как рощи в пустыне, когда разъяренный дух несется сквозь ночь и длань его обрывает зеленые кроны дерев! Падает Морлат, умирает Маронан, в крови содрогается Конахар. При виде меча Оскарова сжимается Карбар и ползет в темноту за камень. Исподтишка он подъемлет копье и вонзает меж ребер Оскара. Вождь упадает вперед на щит, но потом встает на колени. По-прежнему он сжимает копье. Взгляни, повержен угрюмый Карбар![374] Сталь пронзила его чело, на затылке раздвинув рыжие космы. Он лежит, как обломок скалы, что Кроила стряхнула ее своего лесистого склона. Но вовеки уже не восстанет Оскар! Он склонился на щит свой горбатый. Копье застыло в грозной деснице. Мрачнс стояли вдали сыны Эрина. Их крики вздымались, как шум стесненные потоков, и Мой-лена им вторила эхом.

Оскар во исполнение своей угрозы начал опустошать Ирландию. Но Карбар подстерег его, когда он возвращался в Ольстер через узкий проход Гавра (Caoilghlen-Ghabhra); завязалась битва, в которой оба героя пали от нанесенных друг другу ран. Бард дает весьма любопытный перечень воинов, сопровождавших Оскара, когда они шли на битву. Их, очевидно, было пятьсот человек, и возглавляли войско, по выражению поэта, пять героев королевской крови. В поэме упоминается Фингал, который успел прибыть из Шотландии, прежде чем Оскар умер от ран.}

Фингал заслышал гул и схватил копье отца своего. Он пошел перед нами по вереску. Он промолвил слова печали: "Я слышу, как битва грохочет. Юный Оскар остался один. Вставайте, сыны Морвена, съединитесь с мечом героя".

Оссиан рванулся вперед по вереску. Филлан запрыгал по Мой-лене. Фингал устремился в силе своей, и ужасно сверканье щита его. Издалека узрели Фингала сыны Эрина, души их содрогнулись. Знали они, что гнев короля воспылал, и провидели свою смерть. Мы прибыли первыми, мы бросились в битву, и все же вожди Эрина удержались под нашим напором. Но когда появился король, бряцая оружием, какое стальное сердце могло перед ним устоять! Эрин бежал по Мой-лене. Смерть гналась по пятам.

Мы увидали Оскара на щите. Мы увидали вокруг на земле его кровь. Отуманило лица безмолвие. Все отвернулись прочь и рыдали. Тщился король сокрыть свои слезы. Его борода седая свистела под ветром. Он склонил главу над сыном моим. Его слова прерывались вздохами.

"Ужели сражен ты, Оскар, посреди своего поприща? а сердце старика стучит над тобой! Он зрит грядущие брани твои. Брани, в которых ты бы сражался, он зрит, но они отъяты у славы твоей. Когда же поселится радость в Сельме? Когда же горе покинет Морвен? Один за другим погибают мои сыновья; Фингал последним в роду остается. Слава, которую я стяжал, прейдет; не видать мне друзей в старости. Тучей седой я воссяду в чертоге своем и не услышу, как внук мой вернется в звонких доспехах. Рыдайте, герои Морвена, уже никогда не подымется Оскар!" И они рыдали, Фингал! Дорог был герой их сердцам. Он ходил на брань - и расточались враги, он возвращался с миром - и ликовали друзья. Не скорбели отцы о сынах, убитых в расцвете юности, братья - о братьях любезных. Они пали, никем не оплаканные, ибо повержен их вождь! Бран[375] завывает у ног его, угрюмый Луат скулит, ибо часто он брал их с собою охотиться на резвых косуль пустыни.

Когда Оскар узрел друзей вкруг себя, тяжкий вздох его грудь исторгла. "Вождей престарелых стенанья, - сказал он, - псов моих вой унылый и горестной песни порывы Оскару душу смягчили. Душу мою, что смягченья не ведала, что была тверда, как булат моего меча. Оссиан, отнеси меня на родные холмы! Воздвигни камни во славу мою. Положи рог оленя и меч мой в тесном моем жилище. Быть может, время придет и горный поток размоет землю, охотник найдет булат и промолвит: "Это был Оскара меч"".

"Ужель ты погибнешь, сын моей славы! И ужели вовек я тебя не увижу, мой Оскар! Другие услышат о своих сыновьях, а я о тебе не услышу. Мхом порастут четыре серых камня могильных, и над ними ветер заплачет. Без Оскара будут сражаться воины, не погонится он за темно-бурыми ланями. Когда-нибудь воин вернется с бранных полей и расскажет о дальних краях. "Я видел могилу, - он скажет, - у потока ревущего, мрачный приют вождя. Он сражен был колесницевластным Оскаром, первым из смертных". Может быть, я услышу голос его, и радости луч озарит мою душу".

Ночь сошла бы в унынии и утро вернулось бы, горем объятое, наши вожди и дальше стояли бы, словно росу точащие охладелые скалы Мойлены, и о брани забыли бы, если б король, скорбь свою подавив, не возвысил голос могучий. Словно воспрянув от сна, стоявшие кругом вожди вскинули головы.

"Доколе ж мы будем рыдать на Мой-лене иль обливаться слезами в Уллине? Могучий уже не воротится. Оскар уже не восстанет в силе своей. Доблестный воин падет в свой урочный час, и позабудут о нем на родимых холмах. О воины, где наши праотцы, вожди прошедших времен? Они закатились, как звезды, когда-то сиявшие, мы только слышим отзвук их славы. А в оный день гремела хвала им, грозе минувших времен. И мы тоже прейдем, о воины, в день нашей гибели. Так обретем же хвалу, пока еще в силах мы, и да останется слава за нами, как лучи последние солнца, когда склоняет оно на закате главу свою алую.

Уллин, мой старый бард, взойди на корабль короля. Отвези Оскара в Сельму, край песнопений. Да возрыдают дочери Морвена. Мы же будем сражаться в Эрине за род убиенного Кормака. Дни моей жизни идут на убыль; я чую, слабеет десница моя. С облаков склоняются праотцы, чтобы принять седовласого сына. Но прежде чем я уйду отселе, еще воссияет единый луч моей славы. Так я скончаю дни свои, как некогда начал их, - во славе. И жизнь моя единым потоком света предстанет бардам грядущих времен".

Уллин поднял паруса свои белые: южный ветер подул. Он по волнам понесся к Сельме. Я остался, объятый горем, но никто не слыхал моих слов.[376] На Мой-лене пир уготован. Сто героев воздвигли могилу Карбару, но никто не воспел вождя, ибо душа его мрачной была и кровавой. Барды помнили гибель Кормака, что же могли7 они молвить Карбару в похвалу?

Ночь опустилась, клубясь. Сотня дубов воспылала. Под древом сидел Фингал. Старый Алтан[377] стоял посреди. Он поведал повесть о гибели Кормака, Алтан, сын Конахара, друг колесницевластного Кухулина. У Кормака жил он в Теморе, ветром овеянной, когда сын Семо сражался с великодушным Торлатом. Алтана повесть была печальна, и слезы стояли в его очах.

"В лучах заходящего солнца[378] пожелтела Дора.[379] Серый вечер начал спускаться. Изменчивый ветер порывами сотрясал деревья Теморы. Наконец, сгустилась на западе туча, и из-за края ее багровая проглянула звезда. Один я стоял в лесу и увидел духа в темнеющем воздухе. Его шаги простирались от холма до холма, на боку его смутно виднелся Щит. Это был сын Семо: я узнал воителя лик. Но он в вихре пронесся, и мрак воцарился кругом. Печаль омрачила мне душу. Я пошел в чертог пирований. Загорелась тысяча светочей, сто бардов настроили арфы. Кормак стоял посреди, ясный, словно денница, когда она весело всходит над восточным холмом и младые ее лучи омываются росами. Меч Арто[380] был в руке короля, и с радостью он любовался украшенной его рукоятью; трижды пытался из ножен его извлечь и трижды терпел неудачу. Его белокурые локоны рассыпались по плечам, щеки рдели юным румянцем. Я жалел этот юный луч, ибо ему суждено было скоро угаснуть.

"Алтан, - сказал он с улыбкой, - видел ли ты моего отца? Тяжел королевский меч, верно могуча была десница его. О если бы я походил на него в сраженье, когда разгоралось пламя гнева его, сам бы я встретил тогда, подобно Кухулину, колесницевластного сына Кантелы! Но годы придут, о Алтан, и окрепнет моя десница. Слышал ли ты о сыне Семо, вожде высокой Теморы? Может быть, он уже воротился со славой, ибо он обещал вернуться прошедшей ночью. Барды мои ожидают его с песнопениями; мой пир уготован в Теморе".

Молча слушал я короля. Слезы из глаз моих полились. Я старался сокрыть их седыми кудрями, но он приметил мою печаль.

"Сын Конахара, - молвил он, - разве погиб король Туры?[381] Отчего подавляешь ты вздохи? И отчего текут эти слезы? Разве грядет колесницевластный Торлат? Разве слышны шаги рыжеволосого Карбара? Они приближаются, ибо я зрю твою скорбь. Погиб король мшистой Туры! Ужели не ринусь я в битву? Но мне не поднять копья! О если б десница моя обладала силой Кухулина, скоро бежал бы Карбар, воскресла бы слава праотцев и подвиги прошлых времен!"

Он взял свой лук. Слезы текут из его блестящих очей. Все вокруг объяты горем. Барды, склонясь, отвратились от сотни настроенных арф. Одинокий порыв ветра коснулся дрожащих струн. Звук раздается печальный и тихий.[382]

Слышится голос вдали, словно кто-то горюет. Это Карил, древний годами, воротился с темной Слиморы.[383] Он поведал о смерти Кухулина и его могучих подвигах. Вкруг могилы его рассеялись воины, оружие их по земле разбросано. Они уже о войне позабыли, ибо не видят того, кто зажигал их сердца.

"Но кто это, - Карил спросил сладкогласый, - кто это близится к нам, подобно оленям скачущим? Станом похожи они на младые деревья равнины, ливнем взращенные; ланиты их нежны и румяны, но из очей бесстрашные души глядят! Кто же они, как не сыны Уснота, колесницевластные вожди Эты?[384] Со всех сторон поднимаются ратники, их сил воспрянули, как оживает полуугасший огонь, когда налетают внезапно на крыльях свистящих ветры пустыни. Катбата щит зазвенел.[385] Герои узнали Кухулина в Натосе.[386] Так обращал он сверкавшие очи свои, так шагал он по вереску. Брани кипят у Лего, Натоса меч побеждает. Скоро ты узришь его в чертогах своих, король лесистой Теморы!"

"Скоро узрю я вождя, - отвечал синеокий король. - Но моя душа скорбит о Кухулине; глас его услаждал мой слух. Часто ходили мы вместе по Доре, охотясь на темно-бурых ланей; не ведал промаха в горах его лук. Он говорил о могучих мужах, он мне рассказывал подвиги предков моих, и радостно было мне слушать. Но садись за пиршество, Карил, часто я слышал твой глас. Воспой же хвалу Кухулину и тому чужеземцу могучему".[387]

День озарил лесистую Темору всеми лучами востока. Тратин вошел в чертог, сын Гелламы[388] старого. "Я вижу, - сказал он, - в пустыне темное облако, о король Инис-файла! Но то, что я принял сперва за облако, оказалось толпою людей. Кто-то один впереди выступает в силе своей, его рыжие волосы развеваются по ветру. Щит сверкает в лучах востока. Копье в деснице его".

"Пригласи его на пиршество Теноры, - ответил король Эрина. - Чертог мой - приют чужеземцам, сын великодушного Гелламы. Это, быть может, вождь Эты грядет в торжестве своей славы. Привет, чужеземец могучий,[389] друг ли ты Кормаку? Но, Карил, он мрачен и хмур, и он обнажает свой меч. О бард старинных времен, это ли Уснота сын?"

"Это не Уснота сын, а вождь Аты, - ответил Карил. - Зачем ты в доспехах вступаешь в Темору, Карбар угрюмоликий? Да не подымется меч твой на Кормака! Но куда же ты устремляешься?"

Мрачною злобой объятый он мимо прошел и схватил королевскую длань. Кормак предвидел гибель свою, и глаза его вспыхнули гневом. "Прочь отселе, угрюмый вождь Аты. Натос войною грядет сюда. Дерзок ты лишь в чертоге Кормака, ибо слаба десница его". Меч вонзился в грудь короля. Пал он в чертогах праотцев. Во прахе рассыпались светлые кудри его. Кровь дымится вокруг.

"И ты повержен в своих чертогах, о сын благородного Арто?[390] Не было рядом с тобой ни щита Кухулина, ни копья твоего отца. Опечалились горы Эрина, ибо вождь народа повержен. Благословенна будь душа твоя, Кормак, юным померкнул ты!"

Мои слова дошли до слуха Карбара, и он заключил нас[391] во тьме непроглядной. Он боялся поднять свой меч на бардов,[392] хоть и черна была его душа. Долго томились мы в заточении, - но пришел наконец благородный Кахмор.[393] Он услыхал наш глас из пещеры, он обратил на Карбара гневный взор.

"Вождь Аты, - промолвил он, - доколе ты будешь язвить мою душу? Сердце твое, словно скала в пустыне, а мысли твои черны. Но ты Кахмору брат, и он будет сражаться в оахвахтвоих. Но сердце Кахмора не сходно с твоим, о ты, во бранях бессильная длань! Твои дела запятнали души моей свет, и барды теперь не воспоют мне хвалы. Они могут сказать: "Кахмор был храбр, но бился он за угрюмого Карбара". Молча прейдут они мимо моей могилы; никто не услышит о славе моей. Освободи же бардов, Карбар: они чада иных времен. Их голоса прозвучат в иные годы, когда прекратится род королей Теморы".

По слову вождя мы вышли на волю. Мы узрели его во всей силе. Был он похож на тебя, о Фингал, в юные годы твои, когда ты впервые поднял копье. Словно сияющий солнечный круг, было его лицо, ничто не мрачило его чела. Но он привел свои тысячи в Уллин на помощь рыжеволосому Карбару, и ныне грядет он отметить его смерть, о король лесистого Морвена".

"Пусть он грядет, - ответил король, - любезен мне враг, подобный Кахмору. Душой он высок, десницей могуч, прославлены битвы его. А низменная душа - это пар, что плывет над болотной трясиною; никогда не подымется он на зеленый холм, дабы ветры его не развеяли; он таится в пещере и высылает оттуда свои смертоносные стрелы.

Наши младые герои, о ратники, достойны славы своих отцов. Они сражаются в юности, они погибают, их имена остаются в песне. Фингал достиг середины своих закатных годов. Но он не поляжет, как дряхлый дуб поперек потока безвестного. Лежит этот дуб под ветром, а мимо проходит охотник. "Как свалилось дерево это?" Он, насвистывая, путь продолжает.

Воспойте же песнь веселья, барды Морвена, чтобы наши души забыли прошедшее. Алые звезды глядят на нас из-за туч и молча нисходят долу. Скоро забрезжится серый утренний луч и покажет нам супостатов Кормака. Филлан, возьми копье короля, ступай к темно-бурым склонам Моры. Да охватят очи твои всю вересковую пустошь, словно огонь пламенный. Наблюдай врагов Фингаловых и пути великодушного Кахмора. Я слышу далекий шум, словно падают скалы в пустыне. Но ударяй временами в свой щит, чтобы они не прокрались ночью и не угасла слава Морвена. Я становлюсь одиноким, мой сын, и страшусь, что погибнет слава моя".

Раздались голоса бардов. Король склонился на щит Тренмора. Сон низошел на вежды его; грядущие битвы явились ему в сновидениях. Вокруг покоится войско. Темно-русый Филлан следит за врагом. Он шагает по дальнему холму; временами до нас долетает звон его щита.

----

Один из отрывков старинных стихотворений, опубликованных недавно, иначе излагает обстоятельства смерти Оскара, сына Оссиана. Хотя переводчику хорошо известно более достоверное предание о судьбе этого героя, он не пожелал отвергнуть поэму, которая, если и не сочинена в действительности самим OCCHOHOMV все же очень близка к его манере и сжатому слогу. Более исправный список настоящего отрывка, попавший с тех пор в руки переводчика, позволил ему избежать ошибки, в которую, по сходству имен, впадали те, кто сохранял поэму в устном предании. Герои этого произведения - Оскар, сын Карута, и Дермид, сын Диарана. Оссиан или, возможно, его подражатель открывает поэму плачем по Оскару и затем свободно переходит к рассказу о судьбе Оскара, сына Карута, который не только носил то же имя, что и сын Оссиана, но и обладал, видимо, таким же характером. Хотя переводчик считает, что у него достаточно оснований, чтобы исключить этот отрывок из сочинений Оссиана, тем не менее, коль скоро на этот счет все же существуют сомнения, он прилагает его здесь.

Зачем, о сын Альпина, отверзаешь ты вновь источник скорби моей, вопрошал о гибели Оскара? Очи мои ослепли от слез, но память жива в моем сердце. Как расскажу я о горестной смерти главы народа! Вождь ратоборцев, Оскар, мой сын, ужель я тебя не увижу вовек!

Он скрылся, как в бурю луна, как солнце в средине пути своего, когда подымаются тучи с пучины морской, когда чернотой облекает буря утес Арданнидера. Я, словно Морвена дряхлый дуб, один стою, истлевая. Ветер ветви мои обломал, я дрожу, когда север крылами взмахнет. Вождь ратоборцев, Оскар, мой сын, ужель я тебя не увижу вовек!

Но, сын Альпина, знай, что герой не полег покорно, словно трава полевая; кровь могучих струилась с его меча, и со смертью об руку шествовал он сквозь ряды их гордыни. Но ты, Оскар, Карута сын, ты повержен без славы! Не супостат полег от десницы твоей. Кровью друга твое копье обагрилось.

Дермид и Оскар были едины. Вместе они пожинали бранную ниву. Их дружба была крепка, как булат, и об руку с ними смерть ходила на битву. Они на врагов устремлялись, как низвергаются два утеса с вершины Ардвена. Мечи их багрились кровью отважных. Бойцы ужасались, заслыша их имена. Кто, кроме Дермида, равен был Оскару? и кто, кроме Оскара, - Дермиду?

Они сразили могучего Дарго на поле брани, Дарго, не знавшего страха. Как утро, прелестна была его дочь, нежна, словно луч ночной. Очи ее, словно две звезды под завесой дождя, дыхание - ветер весенний, перси, как свежевыпавший снег, что колышется с волнами вереска. Герои узрели деву и полюбили ее; сердца их прикованы к ней. Каждый ее любил, как славу свою, каждый желал ею владеть иль погибнуть. Но сердце ее приковано к Оскару, Карута сын стал избранником девы. Она позабыла кровь своего отца и возлюбила десницу, сразившую Дарго. "Карута сын, - промолвил Дермид, - я люблю. Ах Оскар, я люблю эту деву. Но сердце ее предалось тебе, и нет исцеления Дермиду. Оскар, пронзи эту грудь; освободи меня, друг мой, своим мечом".

"Мой меч, о Диарана сын, вовек не будет запятнан кровью Дермида".

"Кто же достоин сразить меня, Оскар, сын Карута? Да не прервется безвестно жизнь моя. Да не буду сражен я никем, кроме Оскара. Дай мне с честью сойти в могилу и да прославится смерть моя".

"Дермид, свой меч подыми, Диарана сын, ополчись булатом. О, если б с тобою мне пасть, чтобы я смерть приял от десницы Дермида!"

Они сражались близ горной реки, возле источника Бранно. Кровь обагряла бегущий поток, запекаясь вкруг мшистых камней. Пал величавый Дермид; он пал, улыбаясь смерти.

"И ты повержен, Диарана сын, ты повержен рукою Оскара! Дермид, который досель не отступал на войне, и что же? я зрю - ты повержен!"

Он пошел и вернулся к возлюбленной деве, вернулся к ней, но она приметила горе его.

"Откуда эта кручина, Карута сын? Что омрачает могучую душу твою?"

"Прежде я лучником слыл знаменитым, о дева, а ныне лишился славы своей. Над потоком холма повешен на дерево щит отважного Гормура, в битве сраженного мною. Тщетно я день потерял, а его не смог поразить своею стрелой".

"Дай попытаю я, Карута сын, искусство дочери Дарго. Длани мои обучены ЛУКУ; отец утешался моим искусством".

Они пошли. Он встал позади щита. Взлетела стрела и пронзила грудь его.

"Благословенна та снежная длань, благословен тот тисовый лук! Кто, кроме дочери Дарго, достоин насмерть сразить сына Карута? Положи меня в землю, прелестная, положи меня рядом с Дермидом".

"Оскар, - ответила дева, - мне душу свою оставил Дарго могучий. Сладостно будет мне встретить смерть. Я смогу прекратить свои горести". Она пронзила булатом белую грудь. Пала она, содрогнулась и умерла.

Возле ручья на холме они покоятся вместе; сквозистая тень берез осеняет их могилу. На зеленой могильной насыпи часто пасутся ветвисторогие чада гор, когда пламенеет полдень и на холмах царит тишина.

КНИГА ВТОРАЯ

Действие в этой книге начинается, как можно полагать, около полуночи, и открывает его монолог Оссиана, который удалился от войска, чтобы оплакать сына своего Оскара. Заслышав шум приближающейся рати Кахмора, он поспешил к брату своему Филлану, который стоял на страже Фингалова войска на холле Моры. В разговор братьев введен рассказ о первом короле Ирландии Конаре, сыне Тренмора, и о причине распря между гэлами и фирболгами - двумя народами, которые первыми завладели островом. Оссиан разжигает костер на холме; завидя огонь, Кахмор отказывается от первоначального намерения напасть тайком на каледонское войско. Он созывает совет своих вождей и выговаривает Фолдату за то, что тот предлагает ночное нападение, хотя ирландское войско намного превосходит численностью противника. Бард Фонар рассказывает повесть о Кротаре, предке короля, которая проливает свет на последующую историю Ирландии и возникновение притязаний династии Аты на престол. Ирландские вожди ложатся отдохнуть, а на стражу заступает сам Кахмор. Обходя свое войско, он встречается с Оссианом. Описывается беседа двух героев. Оссиан обещает Кахмору, что прикажет воспеть погребальную песнь над могилой Карбара: по понятиям тех времен без такого отпевания души мертвых не могли обрести покоя. Наступает утро. Кахмор и Оссиан расходятся, и последний, случайно повстречав Карила, сына Кинфены, посылает барда пропеть погребальную песнь на могиле Карбара.

Отец героев Тренмор![394] обитатель крутящихся вихрей, где грома стезя багровая озаряет смятенные тучи! Отверзи свой бурный чертог, и да приблизятся барды старинные, да приблизятся они с песнями и с арфами, едва различимыми. То не житель туманной долины, не охотник, безвестный на реках своих, то колесницевластный Оскар возносится с пажитей брани. Сколь внезапно, мой сын, изменился ты с той поры, когда был ты на темной Мой-лене! Вихрь окутал тебя своим покрывалом и, свистя, уносит по небу.

Хотя в этой книге немного событий, она является немаловажной частью "Теморы". В нескольких вставных эпизодах поэт прослеживает причины войны до самых ее истоков. Первые обитатели Ирландии, войны между народами, которые искони владели островом, первая королевская династия и перевороты в правительстве страны - все эти важные сведения изложены поэтом со столь малой примесью домысла, что трудно не предпочесть его рассказы невероятным выдумкам шотландских и ирландских историков. Милезские легенды этих господ носят отпечаток позднего происхождения. Было бы нетрудно выявить их источники, но исследование такого рода слишком расширило бы это примечание.

Разве не видишь ты своего отца у ночного потока? Вожди Морвена спят вдалеке. Они не теряли сына. Но вы потеряли героя, вожди многоводного Морвена! Кто с ним сравниться мог в силе, когда на него катилась битва, словно мрак стесненной пучины? Зачем лежит это облако на душе Оссиана? Она должна воспылать при виде опасности. Эрин близко с войском своим. Одинок король Морвена. Но не будешь ты одинок, отец мой, доколе я в силах поднять копье!

Я восстал в гремящих своих доспехах. Я прислушался к ветру ночному. Не слышно щита Филлана.[395] Я устрашился за сына Фингала. Ужель супостат явился в ночи, и пал темно-русый воин? Вздымается дальний зловещий ропот, словно шум на озере Лего, когда в морозные дни его стесненные воды с треском ломают лед. Жители Лары глядят в небеса и предвидят бурю. Я шагал все дальше по вереску, в длани моей копье Оскара. Багряные звезды сверху глядели. Мои доспехи мерцали в ночи. Я узрел пред собою безмолвного Филлана, он склонился с утеса Моры. Он услышал вопли врага, его душа взвеселилась. Он услышал мои шаги и копье повернул подъятое.

"С миром ли, ночи сын, ты приходишь? Иль ты являешься встретить мой гнев? Враги Фингала - мои враги. Говори иль страшись моей стали. Не напрасно стою здесь я, щит племени Морвена".

"Да не будешь вовек ты стоять напрасно, сын синеокой Клато. Фингал становится одиноким, мрак сгущается вкруг его уходящих дней. Но есть у него два сына,[396] и они воссияют в бранях. И они озарят, словно два луча, его прощанье с жизнью".

"Сын Фингала, - ответил юноша, - немного прошло времени с той поры, как смог я поднять копье. Мало следов оставил мой меч в сраженьях, но душа моя пылает огнем. Вожди Болги[397] теснятся вокруг щита великодушного Кахмора. Они сгрудились на вереске. Не приблизиться ли мне к их войску? Я уступал одному лишь Оскару в состязаниях наших на Коне".

"Филлан, не надо тебе приближаться к их войску, да не погибнешь бесславно. Имя мое живет уже в песне; если будет нужда, я пойду вперед. Под покровами ночи стану я следить за движением ратей, во мраке мерцающих. Но, Филлан, зачем помянул ты Оскара, чтобы вновь пробудить мои вздохи? Я должен забыть героя, пока не минует нас буря.[398] Нет места печали рядом с опасностью, а слезам - в очах войны. Наши отцы забывали павших сынов, пока не стихал оружия звон. Тогда возвращалась скорбь на могилу и раздавалась песнь бардов.

Конар[399] был братом Тратала, первого из смертных. Он бился на всех берегах. Тысяча рек уносила кровь его неприятелей. Слава его летела по зеленому Эрину, словно ласковый ветер. Народы стекались в Уллин и благословляли короля, короля - продолжателя рода их праотцев из края ланей.

Юга вожди[400] собирались во мраке своей гордыни. В мерзостной пещере Момы спрягали они тайные речи. Есть слух, что часто туда слетались духи их праотцев, являя обличья бледные из растреснутых скал и призывая вспомнить о чести Болги: "Зачем вами правит Конар, сын многоводного Морвена?"

Они устремились в бой сотней ревущих племен, словно потоки пустыни. Конар встал перед ними скалой: они, сокрушась, откатились в разные стороны. Но они возвращались снова, и падали ратники Уллина. Король стоял посреди могил своих воинов, мрачно склоняя горестный лик. Наглухо замкнулась его душа, он место уже назначил, где ему пасть суждено, но тут появился во всей своей силе Тратал, вождь туманного Морвена. И не один он явился: Колгар был рядом с ним, Колгар, сын короля и белогрудой Солинь-кормы.[401]

Как обвитый перунами Тренмор, из чертогов грома низвергшись, изливает черную бурю на возмущенное море, так Колгар, низвергшись в битву, опустошал гулкозвучное поле. Отец восхищался героем, но вдруг прилетела стрела. Без слез воздвиглась могила. Королю надлежало сперва отомстить за сына. Он засверкал в сражении, пока не сдалася Болга на брегах потоков своих.

Когда же мир вернулся в страну и синие волны принесли короля в Морвен, тогда он вспомнил о сыне и пролил слезу в молчаньи. Трижды барды в пещере Фурмоно душу Колгара призывали. Они призывали его на родные холмы, он слышал их в тумане своем. Тратал оставил свой меч в пещере, чтобы дух его сына исполнился радости".

"Колгар, сын Тратала, - молвил Филлан, - ты прославился в юные годы. А король не заметил меча моего, ярко на поле брани сверкавшего. Я устремляюсь вперед со всеми, я возвращаюсь, хвалы не стяжав.[402] Но, Оссиан, враги приближаются, я слышу их голоса на вересковой пустоши. Их шаги грохочут, как гром в недрах земли, когда холмы, сотрясаясь, колышут деревья, хоть не струит ветров омраченное небо".

Внезапно я вспять повернул, опершись на копье, и возжег на вершине дуб. Я дал ему разгореться под ветром Моры. Кахмор прервал наступление. Он стоял, мерцая доспехами, словно утес, где по склонам гуляют ветры; они хватают его родники гулкозвучные и одевают их льдом. Так стоял он, друг чужеземцев.[403] Ветер вздымал его тяжкие кудри. Ты всех выше в племени Эрина, король многоводной Аты!

"Первый мой бард, - промолвил Кахмор, - Фонар,[404] сзывай вождей Эрина. Зови рыжеволосого Кормара, темнобрового Малтоса, косоглазого мрачного Маронана. Пусть появятся гордый Фолдат и багровые очи вращающий Турлото. Не забудь и Хидаллу, чей голос в грозную пору приятен, как шум дождя, когда проливается он на выжженный дол близ источника Аты иссохшего".

Они пришли, бряцая доспехами. Они склонились, внимая гласу его, как будто им из ночного облака вещали тени отцов. Страшно сверкали они при огне, как водопад Брумо,[405] когда метеор освещает его в ночи. Путник трепещет, завидя его; он прерывает свой путь и ждет не дождется луча денницы.

"Почему так по нраву Фолдату, - молвил король, - проливать кровь неприятеля по ночам?[406] Или при свете дня десница ему изменяет в бою? Мало врагов перед нами, зачем нам в тумане таиться? Любо отважным у всех на виду отличаться в сраженьях родной страны.

Совет твой напрасен, вождь Момы: бодрствуют очи Морвена. Бдят они, как орлы на мшистых утесах. Пусть каждый из вас соберет под сенью своей мощь своего шумноголосого племени. Завтра при свете дня я пойду навстречу противникам Болги. Могуч он был, поверженный вождь из рода Борбар-дутула!"[407]

"И я не прошел незамечен пред родом твоим, - сказал Фолдат. - При свете дня я встречал супостатов Карбара. Воин ценил мои подвиги. Но без слез был воздвигнут могильный камень ему! Ни единый бард не воспел короля Эрина.[408] Неужто дозволим его врагам веселиться на мшистых холмах? Нет, не будут они веселиться: он был другом Фолдату. Наши речи тайно спрягались в безмолвной пещере Момы в ту пору, как ты еще отроком гонялся в полях за пухом чертополоха. С сынами Момы я ринусь вперед, я найду супостата на сумрачных холмах его. Без песни поляжет Фингал, седовласый король Сельмы".

"Неужли ты думаешь, немощный муж, - возразил ему вождь Аты, - неужли ты думаешь, что он может погибнуть в Эрине, славы своей не стяжав? Разве смогут барды молчать у могилы Фингала могучего? Их песня прорвется хоть втайне, и дух короля взвеселится. Вот когда доведется погибнуть тебе, барды забудут про песни. Черен душою ты, вождь Момы, хотя проносится бурей десница твоя в сражениях. Разве я позабыл короля Эрина в тесном его жилище? Не потеряно сердце мое для Карбара, моего любезного брата. Я замечал, как сияние радости сходило на пасмурный дух его, когда возвращался со славой я в многоводную Ату".

Король повелел, и величаво они удалились, каждый к своему угрюмому племени; и люди их с гулом глухим раскатились по вереску, тускло мерцая под звездами, словно волны, ночными ветрами гонимые в каменистом заливе. Под дубом улегся вождь Аты; высоко над ним висел сумрачный круг его щита. Близ него прислонился к скале чужеземец кудрявый из Инис-хуны,[409] сей светлый луч, залетевший с оленьего Лумона. Вдалеке зазвучало пение Фонара о делах старинных дней. Временами голос его терялся в нарастающем рокоте Лубара. "Кротар,[410] - начал бард, - поселился первый на мшистом потоке Аты. Тысячи горных дубов составляли его гулкозвучный чертог.[411] Там собирался народ на пиру короля синеглазого. Но кто из вождей мог сравниться с царственным Кротаром? При его появлении возгоралось мужество ратников. Юные девы вздыхали по нем. В Алнекме[412] все почитали воина, первого из племени Болги.

Он охотился в Уллине, на поросшей мхом вершине Друмардо. Из леса следила за ним дочь Катмина, следили синие очи Кон-ламы. Тайно вздыхала она. Склонялась глава ее, виясь рассыпались кудри. Луна к ней заглядывала по ночам и видала, как воздевает она белые руки, ибо Кротар могучий полнил ее сновиденья.

Три дня пировали Кротар и Катмин. На четвертый они разбудили ланей. Кон-лама пошла на охоту, сияя красой. Она повстречала Кротара на узкой тропе. Лук тотчас выпал из длани ее. Она отвратилась и скрыла лицо кудрями. Воспылала любовь Кротара. Он взял белогрудую деву с собою в Ату. Барды песнь для нее затянули, и воцарилась радость вокруг дочери Уллина.

Восстала гордыня юного Турлоха, он любил белорукую Кон-ламу. Он пришел войною в Алнекму, в оленью Ату. Кормул вышел на бой, брат колесницевластного Кротара. Он вышел на бой, но погиб, и стон народа раздался. Омраченный Кротар могучий величаво и молча поток перешел. Он изгнал врага из Алнекмы и воротился на радость Кон-ламы.

Битва грядет за битвой. Кровь струится на кровь. Могилы отважных вздымаются. Над Эрином тучи нависли, обиталища духов. Юга вожди собрались вокруг гулкозвучного щита Кротара. Со смертью об руку он пошел по путям врага. Девы рыдали на реках Уллина. Вглядывались они в туман на холме, но ни единый охотник не сходил по его откосам. Тишина над землей тяготела; одиноко вздыхали ветры на поросших травой могилах.

Как орел, покидая ветры, на шумных крылах стремится радостно вниз с поднебесья, так сын Тренмора, Конар - десница смерти, низошел из лесистого Морвена. Он изливал свою мощь на весь на зеленый Эрин. Смерть незримо шагала вослед за его мечом. Болги сыны бежали с его пути, как от потока, что, вырвавшись из пустыни, где бушует гроза, заливает в своем стремлении долы с гулкозвучными рощами. Кротар встретил его в бою, но воины Алнекмы бежали.[413] Медленно отступал король Аты, душою скорбя. Он вновь просиял потом в сраженьях на юге, но неярко, как солнце осеннее, когда оно в одеянье тумана навещает мрачные реки Лары. Увядшие травы покрыты росой, и унылы поля, хотя и сверкают они".

"Зачем ты, бард, - сказал Кахмор, - во мне пробуждаешь память о тех, кто бежал? Разве некий дух, из сумрачной тучи склонясь, тебе нашептал старинные повести, дабы испуганный Кахмор не вышел на бранное поле? Ночных тайников обитатели, ваш глас для меня только ветер, что срывает седые головки чертополоха и пухом его устилает течение рек. В груди моей раздается глас, неслышный другим. Душа короля; Эрина запрещает ему от войны уклоняться".

Удрученный бард скрывается в ночь; удалившись, склоняется он над потоком. Мысли его обращаются к дням, прошедшим в Ате, когда с радостью Кахмор внимал его песне. Слезы текут из очей, ветер треплет бороду.

Эрин спит вокруг. Но сон не сходит на вежды Кахмора. В своей омраченной душе он узрел призрак погибшего Карбара. Он узрел, как тот, погребенный без песни, носится в вихре ночном. Он встал. Он обошел свое воинство. Время от времени он ударял в гулкозвучный щит. Звон достиг ушей Оссиана на оленьей вершине Моры.

"Филлан, - сказал я, - враги приближаются. Я слышу щит войны. Ты стой на узкой стезе. Оссиан же будет следить за их шествием. Если, повергнув меня, войско прорвется, тогда ты ударишь в свой щит. Разбуди короля на равнине, чтобы слава его не исчезла".

Я зашагал в гремящих своих доспехах, перескочив через темный поток, что извивался по полю пред королем Аты. Король зеленой Аты с подъятым копьем вышел вперед, мне путь преградив. Тут и схватились бы мы в сшибке ужасной, словно два супротивных духа, что, склонясь со своих облаков, насылают один на другого ревущие ветры, не усмотри Оссиан пред собою шлем королей эринских. Крыло орла простиралось над ним, шумя на ветру. Сквозь перья звезда, багровея, светилась. Копье подъятое я удержал.

"Предо мною шлем королей! Кто ж ты, сын ночи? Стяжает ли славу копье Оссиана, когда повергнет тебя?" Сразу выронил он копье, что мерцало во тьме. Образ его, казалось, рос предо мною. Он простер во мраке десницу и промолвил слова королей.

"Друг геройских теней, так вот как пришлось мне во тьме встретить тебя! А я-то хотел, чтобы шаги твои величавые раздавались в Ате во дни пиров. К чему же теперь вздымать мне копье? Пусть солнце увидит нас, Оссиан, когда мы, сверкая, сойдемся на битву. Отметят грядущие воины это место и вострепещут при мысли о прошлых годах. Они отметят его, как отмечают прибежище духов, любезное сердцу и страшное".

"А разве забудут его, - я спросил, - если мы повстречаемся мирно? Разве только память о битвах сердцу приятна? Не взираем ли радостно мы на места, где пировали праотцы? Но слезами полнятся наши очи на поле их браней. Этот камень, поросший мхом, восстанет и будет вещать иным временам: "Здесь сошлись Оссиан и Кахмор! Воины мирно сошлись!" Когда же, о камень, рассыплешься ты и воды Лубара течь перестанут, тогда, может быть, путник придет и возляжет здесь отдохнуть. А когда луна затененная взойдет над его главой, наши тени смогут сюда прилететь и, войдя в его сновидения, напомнить об этом месте. Но зачем так угрюмо ты отвращаешься прочь, о сын Борбар-дутула?"[414]

"Не безвестными, сын Фингала, мы взойдем на эти ветры. Наши подвиги свет лучезарный перед очами бардов. Но мрак клубится над Атой: король погребен без песни. В бурной его душе все же сиял луч, обращенный к Кахмору, словно луна, облеченная тучей на багровой стезе грома!"

"Сын Эрина, - я отвечал, - мой гнев не живет в его дому,[415] моя ненависть прочь на орлих крылах отлетает, едва лишь повержен враг. Он услышит пение бардов, Карбар утешится, в ветре витая".

Воспрянуло гордое сердце Кахмора, он снял с бедра своего блестящий кинжал и вложил его в мою длань. Со вздохом вложил его в мою длань и молча пошел прочь. Я провожал его взором. Он смутно мерцал, словно призрачный образ, что встречает путника ночью на мраком объятой пустоши. Темны его речи, как песнь старины. С рассветом неясная тень удаляется.

Кто там идет из долины Лубара, из волнистых туманов утренних?[416] Роса небес на его челе. Он шагает стезею скорби. Это Карил, древний годами. Он идет из безмолвной пещеры Туры. Я вижу, как темнеет она в скале сквозь тонкие струи тумана. Там, быть может, Кухулина тень пребывает в вихре, что долу клонит деревья. Сколь приятен утренний гимн барда Эрина!

"Волны, теснясь, убегают в испуге: слышат они, о солнце, как приближаешься ты. Ужасна твоя красота, чадо небес, когда смерть таится в кудрях твоих, когда ты струишь испарения на опаленное воинство. Но приятен твой луч звероловцу, что к скале прижимается в бурю, когда ты проглянешь из тучи разъятой и влажные кудри его озаришь; смотрит он вниз на речную долину и видит сходящих ланей. Доколе ж тебе над бранью вставать и кровавым щитом катиться по небу? Я вижу, как тени героев, блуждая, твой лик омрачают!"

"Зачем же блуждают речи Карила? разве печально чадо небес? Оно в течении своем не запятнано, оно ликует вечно во пламени. Катись же, светило беспечное, хоть и тебе, может быть, суждено когда-то погибнуть. Мглистый покров[417] настигнет тебя и одолеет на небе.

Утешен голос песни, о Карил, душе Оссиановой! Он, словно утренний дождь, что кропит шелестящий дол, на который солнце глядит сквозь туман, едва из-за скал поднявшись. Но не время теперь, о бард, состязаться в песнях. Фингал в доспехах своих ожидает в долине. Ты зришь пламенеющий щит короля. Омрачилось его лицо, осененное кудрями. Видит он - широко раскинулось воинство Эрина.

Не видишь ли, Карил, могилы рядом с ревущим потоком? Три камня вздымают серые главы под склонившимся дубом. Лежит там король поверженный; передай его душу ветрам. Он Кахмору брат, отверзи ему воздушный чертог. Да будет песнь твоя источником радости мрачному духу Карбара".

КНИГА ТРЕТЬЯ

Когда наступает утро, Фингал обращается с речью к своему воинству и поручает предводительство Голу, сыну Морни; согласно обычаю того времени, королю подобало вступить в сражение лишь тогда, когда от его несравненной отваги и умелости зависел исход дела. Король и Оссиан удаляются на утес Кормул, господствующий над полем битвы. Барды запевают военную песнь. Следует описание боя. Гол, сын Морнп, отличается в сражении: убивает Турлатона, вождя с потока Морху, и других вождей, не столь именитых. Со своей стороны Фолдат, возглавивший ирландское войско (ибо Кахмор по примеру Фингала не участвует в битве), тоже сражается доблестно: убивает Коннала, вождя Дун-лоры и, продвинувшись вперед, готов уже сразиться с самим Голом. Но в это время стрела, пущенная наудачу, ранит Гола в руку, и его прикрывает Филлан, сын Фингала, показавший чудеса храбрости. Наступает ночь. Фингалов рог отзывает назад его ратников. Барды встречают их приветственным пением, особенно восхваляя Гола и Филлана. Вожди приступают к пиршеству. Фингал печалится о Коннале. Вводится повесть о Коннале и Дут-кароне, проливающая свет на древнюю историю Ирландии. Карилу поручают воздвигнуть могильный холм Конналу. - Действие этой книги завершает второй день с начала поэмы.

Кто это там над синим потоком Лубара рядом с нависшим оленьим холмом?[418] Величавый, он оперся на дуб, сброшенный ветром ночным с вершины. Кто ж это, как не Комхала сын, озаряющий поле последней брани своей! Кудри седые его развевает ветер, наполовину извлек он из ножен меч Луно. Очи его обращены к Мой-лене, к темной лавине врагов. Слышишь ли глас короля? Он, словно грохот потока в пустыне, когда тот стремится меж скал гулкозвучных к выжженным солнцем полям.

"Раскинувшись вширь, нисходит враждебное войско. Восстаньте, чада лесистого Морвена! Будьте, как скалы моей страны, где по бурым склонам катятся воды. Радости луч озаряет мне душу. Я зрю пред собою могучую рать. Вздохи Фингала лишь тогда раздаются, когда слаб неприятель, ибо сражение с ним приносит бесславную смерть и могилу, сокрытую мраком. Кто возглавит сраженье против войска Алнекмы? Меч мой должен тогда лишь сверкать, когда велика опасность. Таков был прежде обычай при Тренморе, правителе ветров, и так устремлялся в битву лазоревощитный Тратал".

Вожди к королю склонились. Каждый, казалось, втайне желал возглавить сраженье. Они спешили поведать о подвигах бранных своих и к Эрину взор обращали. Но впереди, далеко от других, сын Морни стоял; молча стоял он, ибо кому же не ведомы битвы Гола? Память о них вздымалась в его душе. Длань его тайно хваталась за меч. За меч, что принес он из Струмона, когда сила Морни иссякла.[419]

На копье опирался сын Клато,[420] его кудри вились по ветру. Трижды он поднимал свой взор на Фингала, трижды замирал его глас, когда он речь заводил. Филлан не умел похваляться битвами, прочь устремился он. Склонясь над дальним потоком, он встал; слеза на ресницах повисла. Порой он сбивал обращенным копьем головки чертополоха.

Клато была матерью Рино, Филлана и Босмины, упомянутой в "Битве при Лоре" - одной из малых поэм, напечатанных в первом томе. Филлан часто называется сыном Клато в отличие от сыновей Фингала от Рос-краны.

Но он не укрылся от взора Фингалова. Искоса тот на сына взглянул. Он взглянул на него, вскипая восторгом, и отвернулся с душою стесненной. Молча король отвернулся к лесистой Море. Кудрями сокрыл он невольные слезы. Наконец его голос раздался.

"Первый из сынов Морни,[421] ты - скала, презревшая бурю! Веди мою рать на битву за род сраженного Кормака. Твое копье - не палочка отрока, блеск меча - не луч безобидный света. Сын Морни, коней властелина, воззри на врага, сокруши его. Филлан, ступай вослед за вождем, он не покоен в схватке и не напрасно пылает в битве; сын мой, ступай вослед за вождем. Он могуч, подобно потоку Лубара, но не ревет и не пенится всуе. С вершины облачной Моры будет Фингал следить за сраженьем. Стой, Оссиан, рядом с отцом, вблизи водопада.[422] Барды, возвысьте голос! Морвен, вперед под звуки их песен. Это моя последняя брань, увенчайте ее сиянием славы".

Как ветра внезапный порыв иль отдаленный рокот морей возмущенных, когда мрачный и яростный дух гонит валы на остров, что долгие темные годы был посреди пучины жилищем туманов, так ужасен воинства гул, широко наступавшего по полю. Впереди возвышается Гол; он шагнет - и сверкнувший ручей позади остается. Барды запели с ним рядом, в лад им он ударял в свой щит. На крыльях ветра разносились звучные голоса.

"На Кроне, - пели барды, - бьет по ночам источник. В мрачном ложе своем он бушует, пока не взойдет ранний рассветный луч. Тогда он, пенясь, свергается вниз с холма, унося за собою скалы и сотню рощ. Да будет от Кроны моя стезя далека, ибо на Кроне бушует смерть. Будьте ж потоком Моры, сыны туманного Морвена!

Кто там вздымается на колеснице у берега Клуты? Холмы содрогаются пред королем. Эхом ответствуют темные рощи, озаряясь сверканьем булата. Узри его посреди супостатов, подобного резвому духу Колгаха,[423] когда тот расточает тучи и несется верхом на вихрях! Это Морни, коней властелин![424] Будь подобен родителю, Гол!

Не могу не отметить, сколь уместно построена песнь бардов. Голу, кого опыт побуждал соблюдать в бою осторожность, они приводят в пример отца, который очертя голову бросался в битву. Напротив, Филлану, способному по молодости лет действовать в бою запальчиво и неосмотрительно, напоминают о том, что Фингал в подобных случаях вел себя степенно и спокойно.

Настежь распахнута Сельма.[425] Барды, коснитесь трепетных струн. Десять юношей дуб для пира приносят. Солнца далекий луч освещает вершину холма. Сумрачные волны ветра колышут травы полей. Что ж ты безмолвствуешь, Морвен? Король возвратился во всей своей славе. Ужель вкруг него не гремела брань? Но мирно его чело. Гремела она, и Фингал победил. Будь подобен родителю, Филлан!"

Под пение бардов двигалась рать. Высоко колыхались копья, как тростниковые заросли под ветром осенним. Король в доспехах стоял на вершине Моры. Туман струился вокруг щита его широкого, что висел в вышине на суку над мшистым утесом Кормула. Молча стоял я возле Фингала, к лесу Кромлы свой взор обращая,[426] дабы не видеть войска и не броситься в битву, душою вскипев. Выставив ногу вперед, попирая вереск, величавый, сверкал я булатом, как водопад Тромо, когда ночные ветры льдом его окуют. Отрок видит, как он в вышине блещет под ранним лучом; он обращает к нему свой слух и дивится его безмолвию.

Не встал над потоком Кахмор, словно юноша на мирном поле; он вширь простирает и гонит вперед темные буйные волны сражения. Но, завидя Фингала на вершине Моры, исполнился он благородной гордыни. "Пристало ли Аты вождю сражаться, когда король на поле не вышел? Фолдат, веди мой народ на битву. Ты - огненный луч".

Вождь Момы вышел вперед, словно туча, теней одеяние. Он извлек из ножен пламя меча и подал к сражению знак. Племена, словно гребни волн, изливают окрест свою темную силу. Надменно шествует он перед ними, гневно вращаются очи его багровые. Он призвал вождя Дунрато,[427] и раздалась его речь.

"Кормул, ты видишь эту тропу. Вьется она, зеленея, позади врага. Поставь туда дружину свою, дабы Морвен не смог избежать моего меча. Барды зеленодолого Эрина, не возвышайте гласа. Морвена чада должны погибнуть без песен. Они враги Карбара. Странник отныне будет встречать на Лене темный густой туман, что, окутав их тени, станет с ними блуждать близ тростников озерных. Без песни вовек не подняться им в обиталище ветров".

Кормул пошел, становясь все мрачнее, вослед ему ринулось племя его. Они за скалою сокрылись. Гол, следя за движением темноокого короля Дунрато, молвил Филлану с Морху.

"Ты видишь, как Кормул шагает. Да будет десница твоя сильна. Когда ж он падет, сын Фингала, вспомни, что Гол ратоборствует. Здесь я вторгнусь в сраженье среди гребня щитов".

Раздался смерти сигнал, зловещий звон щита Морни. С ним и Гол возвысил свой глас. Фингал восстал на вершине Моры. Он видел войско свое от крыла до крыла, устремленное в битву. Мерцая на темном холме, высится сила Аты.[428] Они[429] подобны двум горним духам, что восседают на мрачных своих облаках, ветры окрест посылая и воздымая ревущее море. Перед ними смятение синих волн, путями китов прорезанное. Они же спокойны и ясны; лишь ветерок подъемлет их кудри туманные.

Что там за огненный луч высоко проносится в воздухе? Это ужасный меч Морни. Смерть на своем пути сеешь ты, Гол, в ярости ты друг на друга их громоздишь. Словно дуб младой, одетый ветвями, упадает Турлатон.[430] Высокогрудая супруга его, кудри свои разметав, спит под журчание Морху; белые руки она простирает во сне королю навстречу. Но это лишь дух его, Ойхома: Тур-латон сраженный лежит. Не внемли ветрам, ожидая услышать щит его гулкозвучный. Он потоком разбит, и звон его смолк навсегда.

Не ведает мира и длань Фолдата: в крови пролагает он путь свой. Коннал встретил его в бою; они скрестили звенящую сталь. Зачем мой взор за ними следит! Коннал, седы кудри твои! Другом ты был чужеземцам у мшистых утесов Дун-лоры. Когда небеса одевались тьмой, начинался твой пир. Чужеземец слышал, как воет ветер снаружи, и веселился у дуба горящего. Зачем же, сын Дут-карона, ты повержен в крови! Над тобою склоняется дуб опаленный, щит твой разбитый рядом лежит. Мешается кровь с водою потока, о сокрушитель щитов!

В ярости я схватил копье,[431] но Гол уже напал на врага. Слабых обходит он стороной, его гнев обращен на властителя Момы. Вот подъяли они свои смертоносные копья, но тут прилетела незримо стрела. Руку Гола она пронзила; сталь его пала на землю, звеня. Юный Филлан пришел, и Кормула щит[432] простер он пред королем. Громко Фолдат вскричал, воспламеняя битву, словно ветра порыв, что вздымает ширококрылый пламень над гулкозвучными рощами Лумона.[433]

"Сын синеокой Клато, - промолвил Гол, - ты - небесный луч, что, нисходя на моря возмущенные, вяжет бури крыло. Кормул пал пред тобою. Рано ты в славе сравнялся с твоими отцами. Но не стремись от меня отдалиться, герой, я бессилен поднять копье в помощь тебе. Безвредный, стою я средь битвы, но мой голос окрест разнесется. Сыны Морвена услышат его и вспомянут былые мои деяния".

Голос ужасный его понесся по ветру, войско ринулось в бой. Часто слыхали они Гола на Струмоне, когда он сзывал их на охоту за ланями. Сам же он возвышался средь брани, словно дуб, окутанный бурей: то сверху туман на него ложится, то он являет широкой главы колыханье. Задумчивый взор на него устремляет охотник из зарослей тростниковых.

О Филлан, моя душа провожает тебя по стезе твоей славы. Ты гонишь врага пред собою. Ныне, пожалуй, бежал бы и Фолдат; но в тучах ночь опустилась, и Кахмора рог прозвучал. Морвена чада услышали голос Фингала с Моры, туманом окутанной. Пение бардов росою излилось на возвращение рати.

"Кто там идет со Струмона, - пели они, - чьи это кудри вьются? Скорбно ступает она и очи свои голубые к Эрину обращает. Почему ты печальна, Эвир-хома?[434] Кто сравнится в славе с твоим вождем? Страшен он был, устремляясь в битву; он возвращается ясен, как свет из-за тучи. В гневе вздымал он меч, и сжимались враги перед лазоревощитным Голом.

Радость, как ветерок шелестящий, нисходит в грудь короля. Он вспоминает старинные брани, дни, когда бились его отцы! Старинные дни приходят на память Фингалу, когда он взирает на славу сына. Как из-за туч поднявшись, солнце ликует при виде древа, его лучами взращенного, что колышет средь вереска главу одинокую, так и король ликует при виде Филлана.

Как на холмах раскаты грома, когда покойны и сумрачны пустоши Лары, так и шествие Морвена приятно и страшно слуху. Шумно они возвращаются, словно орлы на свой темноглавый утес, растерзав на равнине добычу - бурое чадо скачущих ланей. Ваши предки ликуют на своих облаках, сыны многоводной Коны".

Так пели ночью барды на Море оленьей. Пламя вздымалось от ста дубов, сорванных ветрами со склона Кормула. Посреди уготовано пиршество, кругом, сверкая, воссели вожди. Там и Фингал в силе своей, крыло орла шелестит на шлеме его;[435] западный ветер порывами резкими со свистом в ночи проносился. Долго молчал король, озираясь вокруг, наконец его речь зазвучала.

"Радость моей души неполна. Я вижу, что прорван круг друзей. Пала вершина одного из дерев: буря врывается в Сельму. Где он, вождь Дунлоры? Можно ль забыть его на пиру? Разве он забывал чужестранца в гулком чертоге своем? Вы безмолвствуете предо мной! Нет уже более Коннала! Пусть радость, как света поток, встретит тебя, о воин! Да будет быстр полет твой к праотцам в порыве горных ветров. Оссиан, в твоей душе не угасает огонь: воспламени нашу память о короле. Да предстанут нам битвы Коннала, когда впервые блистал он в бою. Кудри Коннала были седы. Дни его юности переплетались с моими.[436] Дут-карон в единый день впервые напряг наши луки против косуль Дун-лоры".

"Много наших следов боевых, - сказал я, - на зеленых холмах Инисфайла. Часто вздымали мы паруса над синим смятением волн, когда мы ходили в минувшие дни на помощь племени Конара.

Некогда брань бушевала в Алнекме, близ пеной покрытых потоков Дут-улы.[437] Вместе с Кормаком в битву пошел Дут-карон из туманного Морвена. Но не один пошел Дут-карон: рядом был его сын, длинноволосый юноша Коннал, впервые подъявший копье. Ты повелел им, Фингал, помочь королю Эрина.

Словно ярая сила потока, ринулись в битву Болги сыны. Колк-улла[438] шел впереди, вождь синеструйной Аты. На равнине вскипела битва, словно сшиблись два буйных моря. Кормак[439] в бою изливал сияние, сверкая, как духи праотцев. Но далеко впереди остальных Дут-карон рубил врагов. Не покоилась праздно и десница Коннала, что рядом с отцом сражался. Ата верх одержала на бранном поле; словно летящий туман, рассеялись воины Уллина.[440]

Тогда поднялся меч Дут-карона и сталь широкощитного Коннала. Она прикрывали бегущих друзей, как два утеса, венчанные соснами. Ночь низошла на Дут-улу; по полю молча шагали вожди. Горный поток, рокоча, им путь пересек, и Дут-карон не смог его перепрыгнуть. "Зачем ты медлишь, отец мой, промолвил Коннал, - я слышу, близится враг".

"Беги, Коннал, - сказал он, - твоего отца оставляют силы. Раненый я возвращаюсь с битвы. Дай мне здесь в ночи упокоиться". "Нет, один ты здесь не останешься, - молвил Коннал, тяжко вздыхая. - Щит мой - крыло орла, он защитит короля Дун-лоры". Скорбный склоняется он над вождем: умирает могучий Дут-карон.

День воссиял и снова ночь воротилась. Ни единый бард не прошел, задумчив, по вереску; а мог ли Коннал покинуть могилу отца, пока не воздается слава ему? Он напряг свой лук против косуль Дут-улы и справим пир одинокий. Семь ночей он склонял главу на могилу и видел отца в сновидениях. Он видел, как тот, омраченный, проносится в вихре, подобие парам над тростниками Лего. Наконец, пришел Колган, высокой Теморы бард.[441] Дут-карон обрел свою славу и просиял, возносясь на ветре".

"Приятна слуху, - молвил Фингал, - хвала властелинам людей, когда их луки крепки во бранях, когда смягчаются их сердца при виде скорбящего. Так пусть и мое прославится имя, когда барды помогут моей душе устремиться ввысь. Карил, сын Кинфены, веди с собой бардов и воздвигни могилу. Да упокоится к ночи Коннал в тесном своем жилище, да не придется душе героя блуждать меж ветров. Тускло мерцает луна на Мой-лене сквозь широкоглавые рощи холма; под ее лучами воздвигни камни всем погибшим в бою. Хотя они не вожди, но были крепки их рука в сраженье. Они мне служили оплотом в опасности, горою, с которой я простирал свои орлиные крылья. Им я обязан славой; Карил, не позабудь павших героев!"

Сразу сто бардов громко запели погребальную песнь. Карил выступал впереди, они журчащим потоком стремятся за ним. Безмолвие царит в долинах Мой-лены, что вьются каждая с темным своим потоком среди холмов. Я слушал, как замирали голоса удалявшихся бардов. Я наклонился вперед, опираясь на щит, и чувствовал, как разгоралась моя душа. Слова полусложенной песни ветер вдаль уносил. Так в долине дерево слушает голос весны вкруг себя, оно распускает навстречу солнцу листочки свои зеленые и колышет главу одинокую. Горная пчелка рядом жужжит; с радостью видит его охотник на пустоши голой.

Юный Филлан стоял в отдалении. Его шлем сверкал на земле. Развеваются по ветру темные кудри; солнечный луч - сын Клато. Радостно слушал он слова короля, опершись на копье.

"Сын мой, - сказал колесницевластный Фингал, - я видел твои деяния, и веселилась моя душа. Слава наших праотцев, молвил я, излетает из сгустившихся туч! Ты бесстрашен, сын Клато, но безрассуден в сраженьи. Не так на врага устремлялся Фингал, хоть он никогда не страшился. Пусть за тобой стеною стоят твои ратники - они твоя сила на поле сражения. Тогда долго ты будешь венчаться славою и увидишь могилы праотцев. Ко мне возвращается память о прошлом, о подвигах лет минувших, когда я впервые сошел с океанских волн на зеленодолый остров". Мы склоняемся к голосу короля. Луна глядит окрест со своих облаков. Рядом клубится серый туман обиталище духов.

КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ

Вторая ночь продолжается. Фингал рассказывает на пиру о своем первом походе в Ирландию и женитьбе на Роекране, дочери Кормака, короля этого острова. Ирландские вожди сходятся к Кахмору. Описывается положение этого короля. Повесть о Суль-мале, дочери КонМора, короля Инис-хуны, которая, переодевшись в платье молодого воина, последовала за Кахмором на войну. Из-за грубости Фолдата, возглавлявшего войско в минувшей битве, возобновляется ссора между ним и Малтосом, но вмешательство Кахмора прекращает ее. Вожди пируют и слушают песню барда Фонара. Кахмор укладывается на отдых в некотором отдалении от войска. Во сне ему является дух брата его Карбара и в темных выражениях предсказывает исход битвы. Речь короля наедине с собой. Он обнаруживает и узнает Суль-малу. Ее сетования завершают книгу.

"Под дубом сидел я, - начал король, - на прибрежном утесе Сельмы, когда Коннал явился с моря, держа преломленное копье Дут-карона.[442] Юноша встал в отдалении, прочь отвращая очи, ибо он вспоминал, как, бывало, отец его хаживал по своим зеленым холмам. При виде его я омрачился, скорбные думы теснились в моей душе. Властители Эрина восстали в моей памяти. Я извлек до половины свой меч. Неспешно вожди подошли, молча они обратили ко мне свои взоры. Сгрудившись, как сонм облаков, ждали они, что раздастся мой голос; был он для них ветром небесным, прочь уносящим туман.

Я повелел поднять паруса мои белые, пока не взревел еще ветер о Коны. Триста юношей, встав над волнами, взирали на щит горбатый Фингала. Высоко на мачте висел он, отражаясь в волне темно-синей. Но когда опускалась ночь, я ударял в него время от времени, ударял и искал в небесах огневласого Уль-эрина.[443]

Не исчезала звезда небесная: плыла она, алая, меж облаков; за любезаым лучом ее следовал я по тускло мерцавшей пучине. Утро настало, и Эрин поднялся в тумане. Мы в залив Мой-лены вошли, где сновались синие воды на лоне лесов гулкозвучных. Здесь Кормак в своем потаенном чертоге скрывался от мощи Колк-уллы. Не одинок от врага он скрывается: рядом синие очи Рос-краны,[444] белорукой девы, дочери короля.

Седовласый, опираясь на копье без острия, вышел престарелый Кормак. Улыбка мелькнула на его лице из-под вьющихся кудрей, но горе таилось в его душе. Он увидел, что мало нас перед ним, и глубоко вздохнул. "Я вижу, сказал он, - оружие Тренмора и слышу шаги короля! Фингал, ты светлый луч для души омраченной Кормака. Рано прославился ты, мой сын, но сильны неприятели Эрина! Они, словно ярость потоков на нашей земле, сын колесницевластного Комхала".

"Но можно вспять обратить их теченье,[445] - молвил я, духом воспрянув. Мы не из племени слабых, король лазоревощитных ратей. Ужели страх к нам проникнет, словно призрак ночной? Храброго дух возрастает, коль множатся в поле враги. Король Эрина, не нагоняй мрака на юных бойцов".

Слезы исторглись из глаз короля. Молча схватил он мою десницу. "Племя бесстрашного Тренмора, не нагоню я мрачных туч на тебя. Ты пламенеешь огнем своих праотцев. Я зрю твою славу. Она знаменует твой путь в сраженьях, словно поток лучезарный. Но подожди возвращения Карбара:[446] мой сын съединится с твоим мечом. Он сзывает сынов Уллина со всех отдаленных потоков".

Мы вступили в чертог короля, возвышавшийся среди скал - тех скал, где на темных склонах оставили след свой былые потоки. Развесистые дубы, поросшие мхом, склоняются вкруг чертога; густая береза колышет иеленолистой главой. Полусокрытая в тенистой дубраве, пела Рос-крана, Белые руки ее перебегали по струнам арфы. Я узрел ее голубые очи. Она была, словно дух небесный, что окутан покровом облачным.[447]

Три дня на Мой-лене мы пировали; образ девы, сияя, вставал в моей смятенной душе. Кормак заметил, что я омрачился. Он отдал мне белогрудую дочь. Она подошла, потупя очи, осененная волнами тяжких кудрей. Она подошла... Вдруг заревела битва. Явился Колк-улла; я схватил копье. Меч мой поднялся вместе с войском моим на полчища супостата. Племя Алнекмы бежало. Колк-улла, сраженный, пал. Фингал воротился со славой.

Тот лишь прославлен, о Филлан, кто бьется плечом к плечу со своим народом. Следует бард по его стопам через землю врагов. Но кто в одиночку бьется, тот немного деяний своих передаст временам грядущим. Сегодня сияет он ярким светом. Завтра падет сраженный. В единственной песне слава его. На единственном темном поле имя его. Память о нем только там, где густою травой зарастает его могила".

Так говорил Фингал на оленьей Море. С утеса Кормула полилась сладостная песнь трех бардов. Под звуки ее сон опустился на широко простертое войско. Сопровождаемый бардами, Карил вернулся с могилы короля Дун-лоры. Глас денницы уже не дойдет до мрачного ложа героя. Не услыхать тебе больше косуль, что скачут над тесным твоим жилищем.

Как возмущенные тучи клубятся над зыблемым морем вокруг метеора ночного, озарившего их края, так сгрудился Эрин вокруг короля Аты, что стоял, мерцая доспехами.[448] Он среди всех возвышался и беззаботно вздымал временами копье под звуки далекой арфы Фонара, звеневшей то громче, то тише.

Близ него оперлась на утес синеглазая Суль-мала, белогрудая дочь Конмора, короля Инис-хуны.[449] Однажды на помощь ему пришел лазоревощитный Кахмор и отбросил его врагов. Суль-мала узрела вождя величавого в чертоге пиров. Не равнодушно взирал и Кахмор на длинноволосую деву.[450]

Третий день наступил, и Фихил[451] пришел из многоводного Эрина. Он рассказал, что в Морвене поднят щит[452] и угрожает опасность рыжеволосому Карбару. Кахмор поднял паруса в заливе Клубы, но ветры дули в иных краях. Три дня он прождал на берегу, обращая очи к чертогу Конмора. Он вспоминал дочь чужеземцев и тяжко вздыхал. Когда же ветры разбудили волну, с холма сошел вооруженный юноша, чтобы меч поднять вместе с Кахмором на его гулкозвучных полях. То была белорукая Суль-мала, лик свой сокрывшая шлемом. По следам короля стремилась она и, полная радости, не сводила с него синих очей, когда отдыхал он вблизи своих ревущих потоков. Кахмор же думал, что дева, как прежде, гоняет косуль на Лумоне или, прекрасная, со скалы простирает белую руку ветру - узнать, не летит ли он с Инис-файла, из зеленой страны ее милого. Обещал ей Кахмор вернуться на своих парусах белогрудых. Аты король, близ тебя твоя дева оперлась на утес!

Вожди величавые стояли вокруг, все, кроме угрюмоликого Фолдата.[453] Он стоял в отдаленье под деревом, погруженный в свою надменную душу. Ветер свистит в косматой его бороде. Временами он запевает песню. Наконец, он в гневе ударил по дереву и кинулся к королю.

Спокойно встал во весь рост у пламени дуба юный Хидалла. Вьются кудри вокруг румяных ланит волнистыми кольцами света. Сладостный голос его слушала Клонра,[454] долина предков, когда он касался арфы в чертоге вблизи ревущих потоков.

"Король Эрина, - юноша молвил, - время пиров настало. Повели запеть своим бардам и ночь отселе прогнать. После песни душа еще свирепей бросается в битву. Мрак опочил в Инис-файле, с холма на холм простираются темные тучи. Вдалеке сереет над вереском вереница ужасных духов: духи тех, кто пал, ожидают их песен. Повели же играть на арфах, чтоб озарились весельем мертвые на своих блуждающих ветрах".

"Да будут забвенны все мертвые! - молвил Фолдат, кипящий яростью. - Мне ли слушать песни, когда я проиграл сражение? А меж тем был не мирным мой путь в бою: вкруг следов моих кровь струилась потоком. Но за мною шли слабосильные, и враг избежал моего меча. Играй же на арфе в долине Клонры, пусть Дуро ответит голосу твоему, а из лесу глянет некая дева на длинные желтые кудри твои. Прочь с гулкозвучной равнины Лубара: это поле героев!"

"Король Теморы, - молвил Малтос,[455] - тебе надлежит на брань нас шести. Ты - путеводный огонь для наших очей на темном поле сражения. Словно вихрь проносился ты над войсками и повергал их в крови. Но кто слыхал от тебя хоть слово, когда ты возвращался с поля? Только злобный услаждается смертью; память его почиет на ранах, нанесенных его копьем. Распри гнездятся в его уме, и похвальба раздается повсюду. Путь твой, вождь Момы, как мутный поток. Мертвые устилали твою стезю, но и другие умеют копья вздымать. Не слабосильные шли мы вослед за тобой, но враг был силен".

Король узрел, как вскипела ярость обоих вождей; друг к другу склонясь, схватились они за мечи и вращали очами. Тут и сплелись бы они в схватке ужасной, если бы Кахмор не вспыхнул гневом. Он обнажил свой меч, сверкнувший в ночи при высоком пламени дуба.

"Чада гордыни, - молвил король, - укротите свои кичливые души. Удадитесь в ночную тьму. Зачем пробуждаете вы мой гнев? Неужто я должен окрестить оружие с вами обоими? Теперь не время для распрей. Удалитесь, вы, темные тучи, с нашего пира. Не бередите мне сердца!" Они устремились от короля в разные стороны, словно два столпа тумана рассветного, когда меж ними солнце восходит на своих сверкающих скалах. Мрачно клубятся они в разные стороны, каждый к своим тростниковым болотам.[456]

Молча сидели вожди на пиру. Порою они устремляли взор на скалу, где Аты король шагал, сердце свое смиряя. Рать наконец улеглась на ноле; сон низошел на Мой-лену. Только Фонара голос слышался под деревом дальним. Он воспевал хвалу Кахмору, сыну Лартона с Лумона.[457] Но Кахмор не слышал его хвалы. Он лежал у потока ревущего. Шумный ветер ночной свистал в его кудрях.

Карбар явился ему во сне, полусокрытый низко нависшей тучей. Мрачным весельем светилось его лицо: он уже слышал Карила песнь.[458] На ветре держалась осененная мраком туча, что ухватил он в недрах ночи, вздымаясь со славой в свой горний чертог. Сливаясь с шумом потока, слабый голос его послышался.

"Да исполнится радости сердце Кахмора: его глас был услышан на Мон-лене. Бард пропел свою песню Карбару: он странствует ныне на крыльях ветра. Тень моя проскользнула в чертог отцовский, словно ужасный огонь, что бурною ночью вьется в пустыне. Все барды сойдутся у могилы твоей, когда ты падешь. Сыны песни любят отважных. Кахмор, имя твое - ветерок ласкающий. Раздайтесь, печальные звуки! На поле Лубара слышится глас! Пойте громче, туманные духи! Мертвые были славой отмечены! Все пронзительней слабый звук. Слышен только ветер суровый. Ах, скоро погибнет Кахмор!"

Свернувшись клубом, унесся он в лоне ветра. Старый дуб ощутил, что призрак сокрылся, и качнул шелестящей вершиной. Король воспрянул от сна и схватил копье смертоносное. Он кидает взоры окрест. Он видит лишь ночь, осененную мраком.

"Это был глас короля, но теперь его призрак исчез.[459] Не означена в воздухе ваша стезя, о чада ночи. Часто вас видят в дикой пустыне, подобных лучу отраженному, но вы уноситесь в вихрях прежде, чем мы подойдем. Прочь же, бессильное племя! Не дано вам узнать грядущего. Ничтожны радости ваши, подобные нашим сонным видениям иль легкокрылой мечте, что в душе промелькнет. Скоро ль погибнет Кахмор? Мраком окутанный, ляжет в тесном жилище, куда не заглянут полуоткрытые очи утра? Прочь от меня, о тень! Участь моя - сражаться, прочь все - иные мысли! Я устремляюсь вперед на орлиных крылах, я хочу ухватить луч моей славы.

В пустынной речной долине пребывает ничтожный душою. Катятся годы, зиму сменяет лето, а он никому не ведом. Ветер приносит тучу смерти и наземь свергает седую главу. Его дух влечется в парах над болотом. Вовек не подняться ему на холмы, не пролететь в ветрах над мшистой долиной.[460] Кахмор отыдет не так! Он не отрок в полях, что хочет только приметить, где отдыхают серны на гулкозвучных холмах. С королями я поприще начал, и тешился я на смертоносных равнинах, где разбитые рати катятся вспять, как моря под натиск ом ветра".

Так говорил король Алнекмы, просветлев ободренной душою. Доблесть, как ясное пламя, сияет в его груди. Величава поступь его по вереску; луч востока вокруг разливается. При свете его Кахмор узрел серое войско свое, широко простертое по полю. Он взвеселился, словно небесный дух, достигший морских зыбей, когда он зрит, что спокойны они и ветры утихли. Но вскоре он пробуждает волны и катит рядами широкими на гулкозвучный берег.

На берегу потока вблизи тростников покоилась дочь Инис-хуны. Шлем скатился с ее головы.[461] Ее сны витали в краю отцов. Там уже утро в полях; седые потоки скачут с утесов, и ветерки тенистыми волнами летят над полями злачными. Там уже слышится зов - предвестник ловитвы, и из чертога выходят воины. Но среди всех возвышается герой многоводной Аты. Шествуя величаво, он склоняет любовный взор на Суль-малу. Она горделиво прочь отвращает лицо и беспечно лук напрягает.

Этот сон привиделся деве, когда подошел воин Аты. Он увидал пред собою лицо ее, полное прелести, меж волнами кудрей. Он узнал красавицу Лумона. Что было делать Кахмору? Он исторгнул вздох, слезы его заструились. Но тотчас он отвернулся. Не время теперь, король Аты, пробуждать тайные чувства. Пред тобою катится битва, как возмущенный поток.

Он ударил копьем в горб тревоги, где таился голос войны.[462] Словно крылья орла, зашумели вокруг ратники Эрина. Суль-мала, проснувшись, вскочила с распущенными кудрями. Она с земли подняла свой шлем, трепеща: как бы они не проведали в Эрине о дочери Инис-хуны? ибо вспомнилось ей, что она королевского рода, и гордость проснулась в ее душе.

Она за скалою сокрылась у лазурных извивов потока в долине,[463] где обитали бурые лани, пока не настала война. До слуха Суль-малы долетал иногда голос Кахмора. Ее душа омрачилась печалью, она поверяет ветру речи свои.

"Исчезли сны Инис-хуны: они покинули душу мою.[464] Я больше не слышу шума ловитвы в своей стране. Пелена войны сокрыла меня. Вперед я гляжу из тучи своей, но ни единый луч не освещает стези. Я предвижу, мой воин падет, ибо близок король широкощитный, он, победитель в опасностях, Фингал - властитель копий. Дух погибшего Конмора, шагаешь ли ты по лону ветров? Приходишь ли ты порою в иные края, отец печальной Суль-малы? Ты приходишь, я знаю, ибо слыхала твой голос в ночи, когда я неслась еще по волнам в Инис-файл многоводный. Говорят, что тени отцов уносят души потомков, если видят, что те одиноки и горем объяты.[465] Призови же, отец, меня, когда падет мой король, ибо я стану тогда одинокой и горем объятой".

В мире, пожалуй, нет другого народа, который бы верил столь безгранично, как горные шотландцы, в привидения и в то, что духи мертвых посещают их друзей. Причины этого следует приписать как положению их страны, так и легковерию, отличающему необразованных людей. Поскольку основное их занятие состояло в том, что они пасли скот на мрачных и пространных пустошах, то им приходилось странствовать по безлюдным равнинам и часто ночевать под открытым небом под вой ветров и рев водопадов. Столь угрюмая обстановка легко порождает то меланхолическое расположение духа, которое весьма восприимчиво ко всякого рода необычайным и сверхъестественным впечатлениям. Они засыпали сумрачно настроенные, во сне их беспокоил шум окружающих стихий, и неудивительно, что они думали, будто слышат глас мертвых. Этот глас мертвых, однако, скорее всего был только пронзительный свист ветра в ветвях старого дерева или треск сосед ней скалы. Именно этим причинам я приписываю те многочисленные и неправдоподобные рассказы о духах, которые бытуют в горной Шотландии, поскольку в других отношениях нет оснований считать горцев более легковерными, нежели их соседи.

КНИГА ПЯТАЯ

После краткого обращения к арфе Коны Оссиан описывает расположение войск на противоположных берегах реки Лубар. Фингал поручает начальство над войском Филлану, но одновременно велит Голу, сыну Морни, раненному в РУКУ в предыдущей битве, помогать ему советом. Войском фирболгов предводительствует Фолдат. Описывается начало сражения. Великие подвиги Филлана. Он убивает Ротмара и Кулмина. Но пока Филлан одерживает победу на одном крыле, Фолдат теснит его войско на другом. Здесь он ранит Дермида, сына Дутно, и обращает воинство в бегство. Дермид по некотором размышлении решает остановить продвижение Фолдата, вступив с, ним в единоборство. Когда оба вождя уже сходились, внезапно на помощь Дермиду пришел Филлан; он сразился с Фолдатом и убил его. Поведение Малтоса по отношению к павшему Фолдату. Филлан обращает в бегство все войско фирболгов. Книга завершается обращением к Клато, матери героя.

О ты, что живешь средь щитов, висящих высоко у Оссиана в чертоге, сойди ко мне, арфа, и дай услышать твой голос.[466] Ударь по струнам, сын Альпина, пробуди душу барда. Журчанье потока Лоры[467] унесло мою повесть. Облако многих годов окружило меня; мало просветов в нем для былого, смутны и мрачны виденья оттуда. Я слышу тебя, арфа Коны, и моя душа возвращается, как ветерок, принесенный солнцем в долину, где обитает ленивый туман.

Ярко блестит передо мною Лубар в излучинах дола.[468] На его берегах холмистых друг против друга величаво стоят короли; воители сгрудились вкруг, внимая словам их, словно это вещают им предки, снизойдя со своих ветров. Но короли среди них стояли, как два утеса, что вздымают главы, венчанные темными соснами, над низко плывущим туманом. Высоко на их склонах потоки извергают пену на ветер.

По гласу Кахмора Эрин рванулся вперед, словно ревущее пламя. Широко разлились они, спускаясь к Лубару. Впереди шагал стремительно Фолдат. Но Кахмор на холм удалился, где склонялись дубы. Река бурлит вблизи короля; он порою подъемлет сверкающее копье. Оно зажигало его людей посреди сражения. Близ него, опершись на утес, стояла дочь Конмора. Ее не радовал бой, ее душа не тешилась кровью. За холмом простерлась долина зеленая с тремя голубыми потоками.[469] Солнце там светит в тиши и нисходят туда бурые горные серны. К ним обращает очи белогрудая дева Инис-хуны.

Фингал узрел на вершине сына Борбар-дутула; он увидал, что катится Эрин по омраченной равнине. Он ударил в горб тревоги, призывая войска подчиниться, и выслал пред ними вождей на поле славы. По всей широкой равнине заблистали копья на солнце, вокруг отозвались щиты гулкозвучные. Страх не носился, подобно парам, среди войска, ибо вблизи был король, мощь многоводного Морвена. Герой озарился весельем, мы услыхали слова его радости.

"Словно буйные ветры, стремятся вперед сыны Морвена. Они - водопады горные, не обратить их вспять. Ими прославлен Фингал и в странах иных возвеличен. Не одиноким лучом появлялся он в грозный час, ибо везде вы шагали с ним рядом. Но никогда я не был для вас чудищем, мрачным во гневе. Глас мой не поражал громами вашего слуха, очи не извергали смерти. Когда же являлись спесивцы, я не глядел на них. Были забвенны они на моих пирах; словно туман, исчезали они. Юный луч перед вами; он на путях войны еще мало блистал. Мало блистал, но доблестен он; защитите же вы моего темно-русого сына. Да вернется он с вами в радости: впредь он сможет сражаться один. Он обличьем являет предков своих, их огонь пылает в его душе. Сын колесницевластного Морни, следуй за сыном Клато: да коснется средь брани твой глас его слуха. Битва открыта взорам твоим, сокрушитель щитов".

Прочь зашагал король на высокий утес Кормула.[470] Когда я неспешно за ним поднимался, предстал предо мною силою славный Рол. Щит его свободно висел на ремнях. Торопливо молвил он Оссиану: "Подвяжи, сын Фингала, подвяжи повыше сей щит на боку у Гола.[471] Враг, быть может, завидя его, решит, что подъемлю копье. Если же я паду, пусть сокроется в поле моя могила, ибо без славы паду: десница моя бессильна подъять булат. Да не услышит о том Эвир-хома, не то заалеют румянцем стыда ланиты ее меж густых кудрей. Филлан, могучие смотрят на нас, так не забудем про битву. Неужто допустим, чтобы спустились они со своих холмов на помощь бегущему нашему войску?" Он пошел вперед, бряцая щитом. Мой голос за ним последовал: "Возможно ли сыну Морни погибнуть бесславно в Эрине? Но пылкие души могучих героев свои забывают подвиги. Беспечно несутся они над полями славы; речей их никто не услышит". Отрадно мне было взирать на поступь вождя; я взошел на утес короля, где сидел он, и горный ветер развевал его кудри.

Грядами темными встали два войска друг против друга вдоль Лубара. Здесь возвышается Фолдат мрачным столпом, там сияет юностью Филлан. Копье в поток опустив, каждый издал клич боевой. Гол ударил в щит Морвена; разом они ринулись в битву. Блеск булата отразился в булате; поле сверкает, как два водопада, когда, свергаясь с темных вершин, мешают они свою пену. Смотрите, вот он идет, сын славы: он повергает ратников долу. Вкруг него на ветрах носится смерть! Бойцами устлан твой путь, о Филлан!

Ротмар,[472] воинов щит, стоял меж двух кремнистых утесов. Два дуба, согбенных ветрами, простерли ветви с обеих сторон. Он обращает свой сумрачный взор на Филлана и молча друзей прикрывает. Увидел Фингал, что близится бой, и его душа встрепенулась. Но, как низвергается камень Лоды,[473] отторгшись внезапно от скалистого Друман-арда, когда духи в ярости землю колеблют, так пал лазоревощитный Ротмар.

Приближается юный Кулмин; он шел, заливаясь слезами. Яростно он рассекает воздух, прежде чем обменяться ударами с Филланом. С Ротмаром он когда-то напряг впервые свой лук на скале у родимых синих потоков. Там они примечали пастбища серн, когда первый солнечный луч на папоротник ложился. Зачем же ты, сын милой Кул-аллин, устремился на этот луч света?[474] Он пожирающий огнь. Вспять обратись, юноша с берега Струты. Не равны были ваши отцы на поле сверкающей брани.

Кулмина мать в чертоге своем взирает на синеволнистую Струту. Подъемлется вихрь над рекой, мрачно клубясь вкруг тени сына. Псы его взвыли на привязи; кровь обагрила щит, висевший в чертоге.[475] "Ужели ты пал, мой сын златокудрый, в пагубной брани Эрина?"

Словно косуля, внезапно стрелою пронзенная, лежит, трепеща у родного потока, и охотник, любуясь на быстрые ноги ее, вспоминает, как прежде гордо она скакала, так лежал и сын Кул-аллин пред взором Филлана. Кудри его полоскал ручей, кровь по щиту струилась. Но все еще длань сжимала меч, что изменил ему в грозный день. "Ты сражен, - Филлан сказал, - прежде чем прозвучала слава твоя. Твой отец: послал тебя на войну, надеется он услыхать о твоих деяньях. Может быть, он, поседелый у потоков своих, тусклый взор обращает к Мой-лене. Но ты не вернешься с добычей поверженного врага".

Филлан погнал пред собою рати Эрина по гулкозвучной вересковой пустоши. Но - воин за воином - падал Морвен пред темнобагровой яростью Фолдата, далеко в поле простершего половину ревущих своих дружин. Дермид[476] в гневе встал перед ним, сыны Коны вокруг собрались. Но Фолдат разбил его щит и рассеял врагов по вереску.

Тогда в гордыне своей сказал супостат: "Бежали они, и слава моя начинается. Малтос, иди и скажи королю,[477] чтобы он ограждал океан мрачнобурый: да не избегнет Фингал моего меча. Он должен повергнуться в прах. Возле болота безвестного обретет он могилу. Без песен воздвигнут ее. Дух Фингала будет блуждать в тумане над зарослями тростника".

Малтос слушал его, омрачаясь сомнением, молча он взор отвратил. Знал он гордыню Фолдата и взглянул на холм, где король возвышался, затем повернулся угрюмо и меч погрузил во брань.

В тесной долине Клоно,[478] где над потоком склонялись два древа, мрачный в горе своем стоял безмолвный сын Дутно. Кровь текла из его бедра, рядом валялся разбитый щит. Прислоненное к камню стояло копье. Зачем, о Дермид, зачем так печален ты?

"Я слышу сражения рев. Мои ратники остались одни. Медлительно плетусь я по вереску, и нет у меня щита. Неужто осилит враг? Но только тогда, когда Дермид падет! Тебя я вызову, Фолдат, и встречусь с тобою в битве".

В грозном веселье он поднял копье. Сын Морни пришел. "Стой же, сын Дутно, стой: твои следы означены кровью. Щита горбатого нет у тебя. Зачем ты хочешь пасть безоружным?"

"Король Струмона, дай мне твой щит. Часто он вспять обращал войну. Я прегражу дорогу вождю. Сын Морни, видишь ли ты этот камень? Он подъемлет из-под травы седую голову. Там обитает вождь племени Дермида. Положи меня ночью туда".[479]

Медленно он поднялся на холм и узрел возмущенное поле, сверкавшие строи сраженья, разбитые и рассеянные. Как на вереске ночью огни далекие, повинуясь ветрам, то в дыму от взора скрываются, то багряные струи вздымают на холм, так переменная брань предстала очам широкощитного Дермида. Фолдат сквозь строи проносится, словно темный корабль на зимних волнах, когда он, пройдя меж двумя островами, мчится по гулкозвучным морям.

Гневно следил за ним Дермид. Он пытался вослед ему ринуться. Но едва зашагал он, как силы ему изменили, из глаз покатились крупные слезы. Тогда затрубил он в отцовский рог и трижды ударил в горбатый свой щит. Трижды призвал он по имени Фолдата из сонма его ревущих племен. Радостно Фолдат узрел вождя, высоко он поднял окровавленное копье. Как скалу покрывают следы возмущенных потоков, что в бурю неслись по склонам ее, так отмечен струями вражеской крови мрачный герой из Момы.

Войска с обеих сторон отступили от схватки вождей. Разом подъемлют они блестящие копья. Вдруг прибегает стремительный Филлан с Морху.[480] На три шага отступает Фолдат, ослепленный этим светлым лучом, который, казалось, истек из тучи, дабы спасти героя увечного. Укрепленный гордыней, стоит он, булат обнажив.

Как слетаются, ветром подхвачены, два ширококрылых орла на шумную распрю, так на Мой-лене ринулись два вождя в зловещую брань. Короли,[481] то один, то другой вперед продвигались на скалах своих, ибо теперь уже сумрак войны, казалось, сошел и на их мечи. Кахмор на мшистом своем холме чувствует радость бойцов ту потаенную радость, когда встречают они опасность, равную их отваге. Не на Лубар он взор устремляет, но на грозного короля Морвена, ибо узрел, что Фингал восстает во всеоружии на вершине Моры.

Фолдат пал на свой щит;[482] Филлан копьем пронзил его. И не взглянул на павшего юноша, но дальше погнал сражения волны. Сто голосов раздалось, грозящих смертью. "Стой, сын Фингала, сдержи стремленье свое. Ужель ты не видишь сей сверкающий образ, ужасное знаменье смерти? Берегись короля Алнекмы. Вернися, сын синеокой Клато!"

Малтос узрел, что Фолдат повержен.[483] Угрюмо склонился он над вождем. Ненависть душу его оставила. Он казался скалою пустыни, где по темному склону влага сочится, когда покинул ее неспешно плывущий туман и ветер срывает листву с деревьев. Он спросил умирающего героя о тесном жилище: "Где воздвигнуть тебе серый камень - в Уллине или в Моме,[484] лесистом краю? Там солнце смотрится тайно в синие воды Далруто.[485] Там живет твоя дочь, синеокая Дарду-лена".

"Не затем ли ты о ней вспоминаешь, - молвил Фолдат, - что я не оставлю сына, не оставлю юного воина, который погнал бы брань пред собой и отомстил за меня? Малтос, я отомщен. Не с миром вступал я на поле брани. Воздвигни ж могилы мною убитых вокруг моего жилища тесного. Часто, покинув ветер, я тешиться буду, глядя на камни могильные, рассеянные вокруг в длинной свистящей траве".

Его душа понеслась к долинам Момы и в сновиденье явилась к Дарду-лене, что почивала у струй Далруто, воротясь с охоты на ланей. Спущенный лук лежит возле девы, ветерок разметал по груди ее длинные волосы. Юной красою облечена, лежала любовь героев. Отец ее раненый, мрачно согбенный вышел из чащи лесной. То появлялся он перед нею, то, казалось, скрывался в тумане. Рыдая, она поднялась; теперь она знала, что вождь погиб. К ней являлся луч души его, в бурях сокрытой. Ты последняя отрасль рода его, синеокая Дарду-лена!

Широко простершись вдоль гулкозвучного Лубара, племя Болги бежало. Филлан преследовал их по пятам, устилая мертвыми вереск. Фингал веселился, глядя на сына. Поднялся лазоревощитный Кахмор. Сын Альпина, возьми свою арфу, поведай ветрам хвалу Филлану;[486] громче воспой ему хвалу в чертоге моем, покуда еще он блистает в сражении.

Заключающее эту книгу обращение к Клато, матери Филлана, в оригинале по своему стихосложению является одним из самых красивых мест поэмы. Дикая простота и гармония размера неподражаемо прекрасны. Многие на севере до сих пор поют этот отрывок, известный под названием Laoi chaon Chlatho, т. е. Благозвучный гимн Клато. - Книга заканчивается в полдень третьего дня с начала поэмы.

Оставь, синеокая Клато, оставь свой чертог. Взгляни на ранний сей луч, тобою рожденный. Он испепеляет войска на своем пути. Но не смотри больше виденье померкло. Легкий трепещущий звук извлеките из арфы, о девы. Уже не идет он с ловитвы, с росистых пастбищ серн быстроногих. Не напрягает он тетивы, не посылает окрест серых стрел оперенных.

Погруженный в кровавую сечу, он ее прибой отражает. Или, ступая по гребням сражения, на тысячи насылает он смерть. Фийан подобен небесному духу, что нисходит с порывов ветра. Океан смятенный дрожит под его шагами, когда он ступает с волны на волну. За ним его стезя пламенеет. Острова сотрясают главы свои посреди пучины морской.

КНИГА ШЕСТАЯ

Книга открывается речью Фингала, который видит, как Кахмор сходит с холма, чтобы помочь своему бегущему войску. Король посылает Оссиана поддержать Филлана. Сам же он удаляется за утес Кормула, не желая видеть сражения своего сына с Кахмором. Оссиан отправляется. Описывается спуск Кахмора с холма. Он собирает войско, возобновляет битву и, прежде чем Оссиан успевает подойти, завязывает бой с Филланом. Когда Оссиан подходит, единоборство двух героев прекращается. Оссиан и Кахмор готовятся к поединку, но наступает ночь, и они расходятся. Оссиан возвращается к месту, где бились Кахмор с Филланом. Он находит Филлана; смертельно раненный, тот стоит, склонившись на утес. Их разговор. Филлан умирает; Оссиан относит его тело в соседнюю пещеру. Каледонское войско возвращается к Фингалу. Он спрашивает у них о сыне и, узнав, что Филлан убит, молча удаляется на утес Кормула. После отхода Фингалова войска фирболги переходят в наступление. Кахмор видит Брана, одного из Фингаловых псов, лежащего на щите Филлана перед входом в пещеру, где покоится тело героя. Его размышления по этому поводу. Печален и задумчив, он возвращается к своему войску. Малтос пытается утешить Кахмора, ставя в пример его отца Борбар-дутула. Кахмор удаляется на отдых. Песнь Суль-малы заключает книгу, которая кончается посреди третьей ночи с начала поэмы.

"Кахмор восстал на своем гулкозвучном холме.[487] Не поднять ли Фингалу меч Луно? Но что же станет с твоею славой, сын белогрудой Клато? Не отвращай очей от Фингала, дочь Инис-тора. Не угашу я раннего луча твоего, он сияет в моей душе. Но восстань, осененная лесом Мора, восстань между бранью и мною. Для чего смотреть Фингалу на битву, да не узрит он, как падет его темно-русый воин! Соедини свою песнь, о Карил, со звуками трепетной арфы; здесь разносятся скал голоса и сверкают, спадая, воды. Отец Оскара, подъемли копье, защити ратоборца юного. Сокрой от очей Филлана свое приближение. Да не ведает он. что я усомнился в силе его булата. Не омрачу я, мой сын, этой тучей пламя твоей души!"

Сокрылся он позади скалы под звуки песни Карила. Просияв и воспрянув душой, я схватил копье Теморы.[488] Я увидал на Мой-лене смятение дикое битвы, побоище смерти в сверкавших рядах, расторгнутых и разбитых. Филлан огненный луч; от крыла до крыла сраженья простерся его истребительный бег. Военные строи тают пред ним. В дыму исчезают они с полей.

Но вот выходит Кахмор в королевских доспехах,[489] Темное крыло орла развевается на огненном шлеме. Беззаботно шествует он, как на охоту в Ате. Иногда возвышал он ужасный свой голос. Смущенные копны Эрина сгрудились вокруг него. Сила духа потоком к ним возвращалась; дивились они прошедшему страху, ибо король им явился, словно рассветный луч на равнину, где тени витают; озирается путник испуганным оком на поле призраков жутких.

Вдруг со скалы Мой-лены сходит неверным шагом Суль-мала. Дуб вырвал копье из ее руки; споткнувшись, она отпустила древко. Но очи ее из-под вьющихся кудрей смотрели только на короля. Пред тобою не дружеский спор, не состязание мирных луков, как тогда, когда юноши Клубы[490] сходились пред взорами Конмора.

Как утес Руно, что облачает себя в проходящие тучи и, мнится, растет в сгустившейся тьме над многоводной равниной, так и вождь Аты, мнилось, становился все выше, когда вкруг себя собирал свой народ. Как порывы ветров, пролетая над морем, гонят каждый свою волну темно-синюю, так Кахмора речи вперед устремляли рассеянных по полю ратников. Не молчит и Филлан на своем холме, соединяя речи со звоном щита. Он казался орлом шумнокрылым, что скликает ветры к своей скале, завидя косуль, сходящих на злачное поле Луты.[491]

Вот они бросились в битву; сотнею голосов возопила смерть, когда тот и другой король воспламенили души своих бойцов. Я поспешил вперед; высокие скалы, поросшие деревами, воздвиглись меж мною и бранью. Но сквозь бряцанье моих доспехов я уже слышал грохот булата. Сверкающий, я поднялся на холм и узрел отступление войск, обоих войск отступление и ратников дико раскрытые очи. Сошлись в ужасной схватке вожди, два короля лазоревощитных. В сверканье булата я различил, как сражались друг с другом герои, величавы и мрачны. Я кинулся вниз. За Филлана страх обжег мне душу.

Я к ним подбежал. Кахмор не бросился прочь и не пошел мне навстречу, стороною он шествовал мимо. Он казался скалой ледяною, высокой и хладной. Я обнажил свой булат. Молча мы шли вдоль берегов противных бурливой реки, потом, обратясь внезапно, подняли разом острые копья. Мы подняли копья, но тут опустилась ночь. Темно и тихо вокруг, лишь временами над вереском слышится поступь далеких ратей.

Я пришел туда, где сражался Филлан.[492] Ни шума, ни голоса не слышалось там. Шлем разбитый лежал на земле, рядом щит, расколотый надвое. Где ты, Филлан, где же ты, юный вождь гулкозвучного Морвена? Он слышал меня, но молчал, прислонившись к скале, что клонила седую главу над потоком. Он слышал меня, но стоял, угрюмый и мрачный. Наконец, я увидел вождя.

"Зачем ты стоишь, облеченный мраком, чадо лесистой Сельмы? Сияет твоя стезя, мой брат, на этом сумрачном поле. Долго ты бился на нем. Но вот уже слышится рог Фингала. Взойди к своему отцу на скрытый облаком холм его пирований. Он сидит в вечернем тумане и внемлет пению арфы Карила. Доставь же отраду старцу, юный крушитель щитов".

"Какую ж отраду доставит ему побежденный? Оссиан, у меня уже нет щита. Разбитый, лежит он на поле, и вырвано из шлема крыло орла. Отцы лишь тогда сынам своим рады, когда пред теми бежит супостат. Но втайне вздыхают они, когда уступают врагу их юные ратники. Нет, Фидлан уже не узрит короля. Для чего печалить героя?"

"Сын синеокой Клато, зачем пробуждаешь ты скорбь мою? Ты ль не сверкал пред ним ярким пламенем, как же ему не обрадоваться? Оссиан не снискал такой славы, и все же король, завидя меня, всегда сиял, словно солнце. С радостью он взирал на поступь мою, тень никогда не мрачила его лица. Взойди, о Филлан, на Мору, пир его уготован под исчезнувший луч синеглазой Клато?"

"Оссиан, подай мне мой щит разбитый, эти перья, гонимые ветром. Рядом с Филланом их положи, чтобы меньший урон понесла его слава. Оссиан, изменяют мне силы. В пещере того утеса ты меня упокой. Не воздвигай надо мною камня: да не спросит никто о славе моей. Пал я в первой же брани, пал, не успев прославиться. Пусть единый твой глас отлетевшую душу утешит. Для чего слабосильному ведать, где затаился исчезнувший луч белогрудой Клато?"[493]

"Твой ли дух уносится в вихре, синеглазый властитель щитов? Да сопутствует радость герою в полете сквозь облака. Тени предков твоих, о Филлан, склонясь, принимают потомка. Я вижу, их пламень простерся по Море; струятся лазурные волны тумана. Да встретит радость тебя, мой брат! Но мы мрачны и печальны. Я вижу врагов, окруживших старца, я вижу закат его славы. Одинокий ты в поле остался, седовласый король Сельмы".

Я его упокоил в пещере утеса под ропот ночного потока. Одна лишь звезда багровая на героя смотрела; временами ветер вздымал его кудри. Я прислушался: не раздалось ни звука, ибо воин почил. Словно молния в туче, мысль пронизала мне душу. Взор загорелся огнем, я зашагал, бряцая булатом.

Я отыщу тебя, вождь Аты, в сонме твоих тысяч. Ужели я дам сокрыться туче, что погасила рассветный наш луч? Зажгите, о праотцы, метеоры, чтоб осветить мой шаг дерзновенный. В ярости я истреблю...[494] Но не должен ли я вернуться? Король остался без сына, седовласый среди супостатов. Его десница уже не та, что была в старину: слава его тускнеет в Эрине! Да не увижу его с высоты холма, в последней битве сраженного. Но как я могу к королю воротиться? Не спросит ли он меня о сыне? "Ты должен был встать на защиту юного Филлана". Нет, я пойду на встречу с врагом. Зеленодолый Инис-файл, радует слух мой шумная поступь твоя; я нападу на строи твои боевые, чтобы взора Фингала избегнуть. Но я слышу глас короля на туманной вершине Моры! Он призывает обоих своих сыновей. Исполненный скорби, я возвращаюсь к тебе, мой отец. Я возвращаюсь, подобно орлу, что встретил в пустыне ночной перун, ему крыла опаливший.

Вокруг короля по вершине Моры рассеялись строп разбитые Морвена.[495] Бойцы от него отвращали очи, каждый мрачно склонялся на ясенное копье. Молча стоял посредине король. Дума вздымалась за думой в его душе, словно вспененные волны на неведомом горном озере. Он озирался окрест: ни один из сынов его не появился, сверкая длинным копьем. Стесненные вздохи из груди исторглись, но он сокрыл свое горе. И вот наконец я под дубом встал. Но не раздался мой голос. Что я мог бы сказать Фингалу в этот час его горя? Наконец он прервал молчание, и воины прочь отпрянули.[496]

Мнение, будто бы простонародье горной Шотландии находилось в полном рабстве у своих вождей, является грубо ошибочным. Их глубокое почтение и привязанность к главам рода - вот исток этого невежественного заблуждения. Когда бывала затронута честь племени, оно безоговорочно подчинялось повелениям вождя. Но если кто-нибудь считал, что его притесняют, он мог перейти в соседний клан, принять новое имя и обрести покровительство и защиту. Угроза такого перехода несомненно побуждала вождей к осмотрительности в осуществлении своей власти. Коль скоро их значительность в общем мнении прямо зависела от числа их подданных, они старательно избегали всего, что могло бы это число уменьшить.

Власть законов распространилась в горной Шотландии значительно позже. А до тех пор кланы руководствовались в мирных делах не словесными приказаниями вождя, но тем, что они называли Clechda, или обычаями, перешедшими к ним по традиции от предков. Когда между отдельными лицами возникали споры, из старейшин племени избирались третейские судьи, чтобы решить дело согласно Clechda. Вождь, опираясь на свою власть, неизменно утверждал решение. Во время весьма частых войн из-за родовых распрей вождь пользовался своею властью не столь сдержанно, но даже и тогда он редко простирал ее до того, чтобы отнять жизнь своего соплеменника. Ни одно преступление не каралось смертью, за исключением убийств, а они были редки в горных местностях. Никто не подвергался какому-либо телесному наказанию. Память об оскорблении такого рода сохранялась бы веками в семействе, и члены его воспользовались бы любой возможностью, чтобы отомстить, если только наказание не исходило от самого вождя; в таком случае оно воспринималось скорее как отеческое поучение, нежели кара по закону за преступление.

"Где же сын Сельмы, предводитель во брани? Я не зрю его среди воинов, воротившихся с поля боя. Ужели погиб молодой олень, что на моих холмах выступал величаво? Да, он пал, ибо вы безмолвны. Расколот щит войны. Пусть принесут Фингалу доспехи его и меч темнолицего Луно. В эту ночь я бодрствую здесь на холмах, а утром сойду на битву".

Высоко на утесе Кормула[497] дуб разгорелся под ветром. Серая пелена тумана клубится окрест. Туда удалился в гневе король. Он всегда ложился от войска вдали, когда дух его жаждал битвы. Высоко на двух копьях повесил он щит - сверкавшее знаменье смерти; в тот щит он привык ударять по ночам, перед тем как ринуться в бой. И тогда его воины знали, сам король поведет их в сраженье, ибо звон щита означал, что вздымается ярость Фингала. Неровны шаги короля на вершине, где он сверкал, озаренный пламенем дуба; ужасен он был, словно призрак ночной, что на холмах облачает свирепый свой облик туманами и, стремясь к океану бурному, всходит на колесницу ветров.

Не улеглось после бури море войны Эрина: дружины, как волны, под луною сверкали и с гулом глухим катились по полю. Кахмор одиноко шагал перед ними по вереску, во всеоружии он стремился за бегущими ратями Морвена. Вот подошел он ко мшистой пещере, где покоился Филлан в ночи. Дерево там склонялось над ручьем, сверкавшим в ущелье скалы. На траве блистал под луною щит расколотый сына Клато, а рядом лежал мохноногий Бран.[498] Он потерял вождя на вершине Моры и по ветру сыскал его след. Он думал, что спит синеглазый охотник, и лег на его щите. Ни одного дуновенья не пролетало над вереском, чтобы его не учуял Бран быстроногий.

"Темнобокий Ду-хос! ноги, как ветер! зябко сидеть на скале. Он (пес) видит косулю: уши торчком, и он готов уже прыгнуть. Он смотрит вокруг, но Уллин спит, и он опускает голову. Ветры свистят, Ду-хосу мнится: он слышит Уллина голос. Но видит он: Уллин недвижно лежит на волнистом вереске. Темнобокий Ду-хос, уже не пошлет его голос тебя по вереску!"

Кахмор узрел белогрудого пса, он узрел расколотый щит. Мрак застилает душу его, он вспоминает о бренности жизни. Словно поток прибывают люди и уносятся прочь; их сменяет другое племя. Но, проносясь, иные оставят на бранных полях след своей доблести. О них вспоминает вереск долгие темные годы, виясь, источник лазоревый их прославляет. Да будет таким же вождь Аты, когда он поляжет в землю. Пусть не раз до Кахмора донесется по воздуху голос грядущих времен, когда он будет шагать с ветра на ветер или сокроется в крыльях бури!

Зеленый Эрин собрался вокруг короля, чтобы голос власти его услыхать. Они склоняют веселые лица к неровному пламени дуба. Те, кто страшил их, отброшены. Лубар вьется опять в пределах их воинства.[499] Кахмор был небесным лучом, озарявшим народ свой во мраке. Он стоял посреди, и они, окружив короля, с восторженным трепетом ему воздавали почести. Только он не выказывал радости: ему не в новость война.

Во второй битве, в которой начальствование перешло к Филлану, ирландцы после гибели Фолдата были оттеснены на холм Лоны, но, когда Кахмор пришел к ним на помощь, они восстановили прежнее положение и затем в свою очередь оттеснили каледонцев, так что Лубар вился опять в пределах их воинства.

"Что так печален король? - спросил Малтос - орлиное око. - Разве остались враги на Лубаре? Есть ли хотя бы один среди них, что еще в силах поднять копье? Не был таким миролюбцем отец твой Борбардутул, властитель копий.[500] Гнев его был огонь негасимый, радость над павшим врагом - велика. Три дня пировал седовласый герой, узнав, что Калмар погиб, Калмар с потоков Лары, пришедший на помощь Уллину. Часто длани его прикасались к стали, которой, как сказывали, был пронзен супостат. Он дланями к ней прикасался, ибо угасли глаза Борбар-дутула. Однако ж король солнцем был для друзей, ветерком, вздымавшим их ветви. Радость он источал в чертогах своих, он любил сынов Болги. Имя его остается в Ате, как благоговейная память о духах, что ужасали видом своим, но разгоняли бури. Пусть же Эрина голоса[501] дух короля возвысят, дух того, кто сиял среди мрака войны и повергал могучих. Фонар, с темени серой скалы пролей песнь о былых временах, пролей ее на широко раскинутый Эрин, что окружает владыку".

"Да ни единая песнь, - Кахмор сказал, - не зазвучит в мою честь, да не воссядет Фонар над Лубаром на скале. Там полегли могучие. Не тревожь отлетающих теней. Удали от меня, удали, о Малтос, песнопевцев Эрина. Я не ликую, когда бессилен мой враг поднять на меня копье. Заутра мы волю дадим нашей мощи. Фингал на холме гулкозвучном не смыкает очей".

Словно волны, гонимые ветром внезапным, Эрин назад отошел, как повелел владыка. Широко разлились по равнине ночной его племена шумливые. Каждый бард уселся с арфой под древом своим. Каждый ударил по струнам и песнь затянул своему вождю.[502] Сидя пред дубом горящим, Суль-мала по временам касалась арфы, Арфы касалась она и внимала шепоту ветра в своих кудрях. Близко во мраке лежал король Аты под многолетним древом. Луч от костра на него не падал; Кахмор видел деву, оставаясь незрим. Когда он заметил слезы в ее очах, душа его просияла. Но брань тебе предстоит, сын Борбар-дутула.

Порой, прерывая бряцание арфы; Суль-мала слушала, спят ли бойцы. Исполнена чувств высоких, втайне она желала в песне излить свою скорбную душу. Поле безмолвствует. Ветры ночные на крыльях умчались. Барды умолкли, и метеоры багровые, духов несущие, вокруг извивались. Небо померкло, тени мертвых слились с облаками. Но не смотрит на них Конмора дочь, склоняясь над гаснущим пламенем. Ты единый заполнил душу ее, колесницевластный вождь Аты. Она запела песнь и заиграла на арфе.

"Клун-гало[503] пришла, но девы не сыщет. Ах, где же ты, светлый луч? Не повстречалась ли вам, звероловы со мшистых утесов, красавица синеокая? Не раздаются ль ее шаги на Лумоне злачном, возле убежища ланей? О горе! в чертоге лук ее! Ах, где же ты, светлый луч?

Перестань, любимая Конмора;[504] не услышать тебя мне средь вереска. Мой взор обращен к королю, чей путь столь грозен в сраженьях. К нему я стремлюсь душою в пору отдохновения. Но он, поглощенный тучей войны, не видит меня оттуда. Зачем ты не выглянешь, солнце души Суль-малы? Я обитаю во мраке; надо мною простерлась туманная мгла. Роса окропила кудри мои; озари же меня из-за тучи, солнце души Суль-малы!"

КНИГА СЕДЬМАЯ

Эта книга начинается посреди третьей ночи. Поэт описывает туман, который поднимался по ночам с озера Лего и служил обычно укрытием для душ только что умерших до исполнения погребальной песни над их могилами. Появление духа Филлана над пещерой, где покоится его тело. Его голос доходит до Фингала на утесе Кормула. Король ударяет в щит Тренмора, что служило верным знаком его намерения сражаться самому. Необычайное действие этого сигнала. Суль-мала, проснувшись, будит Кахмора. Их трогательная беседа. Она уговаривает его просить мира; он решает продолжать войну и велит ей удалиться в соседнюю долину Лоны, где обитал престарелый друид, и не отлучаться оттуда, пока не закончится битва следующего дня. Он будит свое войско, ударяя в щит. Описание щита. Бард Фонар по просьбе Кахмора рассказывает о том, как фирболги под водительством Лартона впервые поселились в Ирландии. Наступает утро. Суль-мала удаляется в долину Лоны. Книга завершается лирической песнью.

Над осененным лесами озером Лего временами встает пелена серогрудых туманов, когда врата заката затворятся на орлих очах солнца. Широко над течением Лары расстилается пар, сгущенный и мрачный; сквозь темные струи его проплывает луна, словно смутный щит. Призраки прошлых времен им облекают свой порывистый бег с ветра на ветер по угрюмому лику ночи. Часто, сливаясь с бурей, гонят они над могилой бойца туман - обиталище серое духа его, доколе песнь не воспета.[505]

Настоящая книга отнюдь не является самой безынтересной частью Теморы. Внушающие ужас образы в ее начале рассчитаны на то, чтобы подготовить ум к последующим величественным сценам. Оссиан неизменно придает значительность всему, что связано с Фингалом. Самый звук королевского щита порождает необычайные действия, и они следуют одно за другим до великолепного завершения. Горе Суль-малы и ее беседа с Кахмором очень трогательны. Описание его щита весьма любопытно для изучения старины и служит доказательством раннего распространения навигации в Британии и Ирландии. Короче говоря, на протяжении всей этой книги Оссиан часто возвышен и всегда трогателен.

Лего, столь часто упоминаемое Оссианом, - это озеро в Коннахте, в которое впадала река Лара. На берегах озера жил тесть Оссиана Бранно, и поэт часто навещал его, пока была жива Эвиралин, а затем и после ее смерти. Это обстоятельство, возможно, послужило причиной особого пристрастия, с каким он всегда упоминает Лего и Лару, и поэтому с ними так часто связаны образы его поэзии. Leigo означает озеро болезней; возможно, его так прозвали из-за окружающих болот.

Поскольку туман, поднимавшийся над озером Лего, вызывал болезни и смерть, барды утверждали, как здесь, например, что в нем пребывали тени покойников в промежутке от момента смерти до исполнения погребальной песни над их могилами, ибо считалось невозможным, чтобы без соблюдения этой церемонии духи мертвых соединялись со своими предками в их воздушных чертогах. При этом дух, ближайшим образом связанный с покойным, был обязан пролить туман Лег" на его могилу. Мы видим здесь, что Конар, сын Тренмора и, согласно Оссиану, первый ирландский король, выполняет эту обязанность по отношению к Филлану, ибо герой был убит, сражаясь за дело династии Конара. Явление тени изображено живописно и торжественно, и оно заставляет отнестись с особым вниманием к последующей речи, краткой и внушающей трепет, что здесь весьма уместно.

Звук из пустыни донесся - это Конара шумный полет на ветрах. Он пролил на Филлана густой туман у лазурных извивов Лубара. Скорбный и сумрачный дух восседал, склоняясь, в клубах серого дыма. Временами ветра порыв относил его прочь, но дивный образ вновь возвращался. Он возвращался, потупив очи, и вились темно-туманные кудри.

Стемнело.[506] Войско спокойно спало под покровами ночи. Пламя угасло на холме Фингала. Король на щите своем возлежал одиноко. Очи его смежила дремота. Филлана голос раздался. "Спит ли супруг Клато? Почиет ли мирно родитель сраженного? Ужель я забыт под завесой тьмы, одинокий в часы сновидений?"

"Мне приятнее ночь на Коне, мрачный напев Оссиановой арфы, приятнее мне они, чем белогрудая гостья моих объятий, чем нежнорукая дочь героев в час моего покоя".

Хотя предание сохранило мало достоверных сведений об этом поэте, они однако, позаботилось сообщить нам, что он был очень стар, когда написал это двустишие. Он жил (в каком веке, неясно) на одном из западных островов и носи имя Turloch Ciabh-glas или Турлох седовласый.

"Зачем являешься ты посреди моих сновидений? - молвил Фингал внезапно проснувшись. - Мне ли забыть тебя, сын мой, и твой огненный путь на поле сражений? Не так принимает душа короля деянья могучих бойцов. Они для нее не молнии луч, что сверкнет и исчезнет бесследно. Я помню тебя, о Филлан, и мой гнев разгорается".

Король схватил копье смертоносное и ударил им в зычноголосый щит, в свой щит, висевший высоко в ночи, зловещее знаменье брани.[507] Тени бросились врассыпную, и смутные их очертания уносились на ветре. Трижды донесся с долины извилистой голос смерти. Арфы бардов сами собой на холме зазвенели печально.[508]

Он снова ударил в щит: битвы явились войску его в сновидении. Широкосмятенная сеча над душами их сверкает. Лазоревощитные короли нисходят на брань. Вспять глядящие рати бегут, и могучие подвиги полусокрыты сверканием стали.

Но когда раздался третий удар, в расселинах скал встрепенулись, олени. В пустыне раздался пронзительный крик испуганных птиц, носившихся в воздухе. Сыны Альбиона привстали и потянулись к копьям. Но вновь тишина осенила воинов: они узнали щит короля. Сон опять их вежды смежил; тьма и покой воцарились в поле.

Но ты не спала во мраке, синеокая дочь Конмора! Суль-мала услышала грозный щит и встала средь ночи. Она направляет свой шаг к властителю Аты. Но разве опасность смутит его бесстрашную душу? В сомненьи она стоит, очи склоняя долу. Небо сияет всеми своими звездами.[509]

"Очи ее, как звезды, над равниною обращались. Она трепетала за племя Альпина. Она узрела мерцанье врага. Сделала шаг и снова застыла на месте. "Зачем ему знать о Флатал, ему, королю мужей? Но чу! все внятнее шум. Нет, это ветер ночной свистит в моих кудрях. Однако я слышу бряцанье щитов!" Ее длань отпустила копье. Звон от скалы отдается. Вождь поднимается тяжкою тучей.

"Кто будит Конада из Альбиона на его потайном холме? Мне послышался сладостный голос Флатал. Зачем, сестра, пришла ты блистать на войне? У источников девы склоняют синие очи свои. Кровавая брань не для них".

"И мне, деве арфы Флатал, был родителем Альпин из Альбиона. Но, Конад могучий, повержен он, и вспыхнуло сердце мое. Стану ли я у источника тайного взирать на кровь супостатов? Я орел молодой на Дуро, о король Друм-альбина вихрей"".

Далее бард уже перестает подражать Оссиану в ущерб своей поэме. Кеннет с помощью сестры прокладывает путь через передовые части противника и добирается до своего войска. Бард приводит перечень шотландских племен, шедших на битву, но, коль скоро он жил много позже Кеннета, на его сведения нельзя особенно полагаться.

Снова разносится звон щита! Она пустилась бежать. Снова застыла на месте. Пыталась заговорить. Голос ей изменил. Она узрела его в доспехах, мерцавших при свете небесных огней. Она узрела его в тени кудрей, что ветер ночной развевал. От страха она повернула вспять. "К чему пробуждать властителя Эрина? Не о тебе он мечтает в своих, сновидениях, дочь Инис-хуны!"

Еще ужаснее щит прогремел. Суль-мала трепещет. Шлем ее падает. Гулко откликнулась скала над Лубаром, когда сталь по ней покатилась. Вырвавшись из ночных сновидений, Кахмор приподнялся под деревом. Увидел он деву вверху на скале. Мерцающий луч багровой звезды виднелся сквозь волны ее кудрей.

"Кто там приходит ночью к Кахмору в пору его сновидений?[510] Ты, быть может, приносишь весть о брани? Кто ты, сын ночи? Быть может, стоит предо мною тень старинных времен? голос из облачных недр, вещающий мне об опасностях Эрину?"

"Я не скиталец в ночи и не голос из облачных недр. Но я вещаю тебе об опасности Эрину. Слышишь ли ты этот звук? Знай, Аты король, не бессилен тот, кто призывы свои посылает в ночи".

"Пусть посылает воин призывы; они для Кахмора - арфы звучание. Велика моя радость, голос ночной, и ею пылают все мои мысли. Это - музыка королей на одиноких холмах в ночи, когда они разжигают отважные души свои, чада могучих подвигов! Бессильные живут одиноко в долине ветров, где туманы вздымают покровы свои рассветные с лазоревовьющихся потоков".

"Не бессильными были, о вождь героев, отцы моего рода. Окутаны мраком битв, жили они в дальних своих краях. Но душу мою не тешат призывы смерти. В сражение ныне вступает тот, кто никогда не сдается.[511] Пробуди же барда, глашатая мира!"

Словно скала, точащая влагу, Кахмор стоял в слезах. Легким ветром проник ее голос в душу его и пробудил память о той стране, где она обитала у мирных потоков, пока не пришел он на помощь Конмору.

"Дочь чужеземцев, - сказал он (она, трепеща, отвернулась), - давно я приметил под ратным доспехом младую сосну Инис-хуны. Но сердце мое, сказал я себе, окутано бурей. Как же может светить мне сей луч, доколь не вернулся я с миром? Разве я побледнел пред тобою, когда ты просила, чтобы я короля остерегся? Грозный час, о дева, души моей благовременье, ибо тогда она исполняется сил и могучим потоком влечет меня на врага.

Под мшистой скалою Лоны возле родного потока излучистого живет седовласый старец Клонмал, арф повелитель.[512] Над ним возвышается дуб гулкозвучный и бурые скачут косули. Шум нашей брани доходит до слуха его,[513] когда погружен он в думы о прошлом. Пусть там будет приют твой, Суль-мала, доколе не смолкнет битва. Доколь не вернусь я в доспехах своих из-под покрова тумана вечернего, что на Лоне вздымается вкруг жилища моей любви".

Девы душа озарилась светом; сияя, восстала она пред королем. Она обратила к Кахмору лик свой; кудри ее развевались по ветру. "Легче исторгнуть орла поднебесного из стремнины ревущего ветра, когда он зрит пред собою добычу - юных сынов быстроногой косули, - чем тебя, о Кахмор, из доблестной брани.[514] Скорей бы узреть мне тебя, воитель, из-под покрова тумана вечернего, когда окружит он меня на многоводной Лоне. Но пока ты будешь далек от меня, ударяй, Кахмор, ударяй в свой щит, чтобы радость вернулась в мою омраченную душу, когда прислонюсь я ко мшистой скале. Но если падешь ты, - а я в краю чужеземцев, - подай свой голос из облака деве Инис-хуны".

Но вернемся к старой поэме, подавшей повод для этого примечания. Это обращение к жене вождя, ушедшего на войну. Отрывок, где упоминается Суль-мала, следующий:

"Зачем ты скорбишь на скале иль подъемлешь очи на волны? Его корабль понесся на битву. Он тешится гулом сражения. Вспомни лучи былых времен, дев Оссиана, властителя арф. Суль-мала не держит орла своего вдали от кровавого поля. Она не отторгла б орла своего от гремящей стези славы".

"Юная ветвь зеленоглавого Лумона, зачем ты трепещешь пред бурей? Часто Кахмор назад приходил с мрачностремительной брани. Стрелы смерти всего только град для меня, часто стучали они по щиту моему. Я вырывался, сверкая, из битвы, как метеор из бурной тучи. Не возвращайся, прекрасный луч, из долины своей, когда усилится грохот сражения. Да не скроется от меня супостат, как он скрылся от предков моих в старину.

Сон-мору[515] рассказали, что Клунар[516] убит Кормаком, подателем чаш. Три дня сокрушался Сон-мор о гибели брата. Его супруга приметила молчание короля и поняла, что он собрался на битву. Тайно она приготовила лук, чтобы сопутствовать герою лазоревощитному. Мрачна становилась ей Ата, когда воин на брань уходил. Со ста потоков собрались в ночи сыны Алнекмы. Они услыхали щит короля, и ярость в них пробудилась. Бряцая оружьем, они поспешали в Уллин дубравный. Сонмор их вел на брань, ударяя в свой щит временами.

Издали следом шла Суль-алин[517] через холмы многоводные. Сверкала она на горе, когда они проходили долиной. Она величаво шла по долине, когда поднимались они на мшистый холм. Страшилась она подойти к королю, что оставил ее в гулкозвучной оленьей Ате. Но когда заревела битва, когда ринулось войско на войско, когда Сон-мор вспылал, словно небесный огонь в облаках, тогда появилась Суль-алин с распущенными волосами, ибо она трепетала за своего короля. Он прекратил кровавую сечу, чтобы спасти любовь героев. Ночью противник бежал; без крови его покоился Клунар, без крови, которой должна окропиться могила воителя.

Сон-мор не вспыхнул гневом, но дни его проходили безмолвно и мрачно. С очами, полными слез, блуждала Суль-алин у потоков седых. Часто взирала она на героя, когда погружался он в думы. Но она избегала взора его и, одинокая, прочь удалялась. Как буря, примчались битвы и прогнали туман из его души. С радостью он увидал, как она ходила в чертоге, как белые руки ее перебирали струны арфы".

Облаченный в доспехи, пошел вождь Аты туда, где висел его щит высоко в ночи, высоко на мшистом суку над ревущим потоком Лубара.[518] Семь горбов на щите возвышались, семь голосов короля; ветер воинам" их приносил, а те возвещали всем племенам.

На каждом горбе ночная звезда начертана. Кан-матон с лучами длинными, Кол-дерна, над облаком восходящая, Улойхо, туманом одетая, и Катлина нежный луч, на утесе сверкающий. Кротко мерцая, погружает Рельдурат в синие волны свет свой закатный. Багряное око Бертина взирает сквозь лес на охотника, когда он неспешно бредет сквозь дождливую ночь, отягченный добычей ловитвы быстроногой косулей. Посреди широко разливался безоблачный свет Тон-хены, Тонхены, что ночью следила за морепроходцем Лартоном, Лартоном, кто первый из племени Болги пустился по ветру странствовать.[519] Белогрудые паруса короля неслись к многоводному Инис-файлу. Хмурая ночь катилась пред ним в своем туманном покрове. Переменчиво дули ветры и бросали его с волны на волну. Тогда взошла Тон-хена огневолосая, смеясь из-за тучи разорванной. Возрадовался Лартон[520] лучу путеводному, что над смятенной пучиной забрезжил.

"Кто первым направил черный корабль по океану, словно кита сквозь кипучую пену? Взгляни из твоей темноты на Кроне, Оссиан, властитель старинной арфы. Пошли свой свет на синие волны, чтобы я узрел короля. Я вижу, как мрачен он в дубовом своем челне; морем носимый Лартон, душа твоя - пламень! Она беззаботна, как ветер в твоих парусах, как волна, что катится рядом. Но пред тобою тихий зеленый остров; его сыны высоки, как Лумон лесистый; Лумон, что посылает с вершины своей тысячу струй, стекающих в пене по склонам его".

Пожалуй, будет лучше для барда, если мы не продолжим перевода, потому что дальнейшее описание ирландских великанов обличает в нем недостаток здравого смысла.

Под копьем Кахмора проснулся тот голос, что пробуждает бардов. Мрачной чредой потянулись они со всех сторон, каждый бряцая на арфе. Обрадовался им король, как путник погожему дню, когда он слышит вокруг журчанье далекое мшистых потоков, потоков, что рвутся я пустыню с оленьей скалы.

"Почему, - сказал Фонар, - слышим мы зов короля во время его покоя? Не смутные ль образы предков явились тебе в сновидении? Быть может, стоят они в облаке том, ожидая пения Фонара? Часто нисходят они на поля, где их сынам предстоит копья поднять. Или должны мы воспеть того, кто уже не подымет копья, того, кто поля пустошил, Момы дубравной вождя?".

"Этот перун войны не забыт, о бард минувших времен. Высоко вознесется могила его на Мой-лене, жилище славы. Но теперь верни мою душу назад к временам моих праотцев, к тем годам, когда впервые они поднялись на волнах Инис-хуны. Не одному лишь Кахмору милы воспоминания о Лумоне лесообильном, Лумоне - крае потоков, обители дев белогрудых".

"Лумон потоков пенистых, ты вздымаешься в сердце Фонара![521] Солнце златит твои склоны, твои скалы с деревами склоненными. Бурая лань видна там в твоем кустарнике, олень вздымает ветвистую голову, иногда примечая пса, полусокрытого в вереске. Стопою медлительной бродят в долине девы, белорукие дочери лука; они подъемлют горе свои синие очи из-под кудрей распущенных. Но нет там Лартона, вождя Инис-хуны. Он плывет по волнам на темном дубе в заливе скалистой Клубы; на дубе, который срубил он в Лумоне, чтобы пуститься в море. Девы отводят взоры - как бы король не погиб, ибо досель никогда они не видали судна, темного всадника волн.

Теперь он дерзает ветры призвать и погрузиться в туман океана. Уже показался сквозь дымку лазоревый Инис-файл, но в одеяниях темных ночь опустилась. Страшно сынам Болги. Взошла огневласая Тонхена. Залив Кулбина принял корабль в лоно своих гулкозвучных лесов. Оттуда стремился поток из ужасной пещеры Дутумы, где временами мелькали неясные образы духов.

Сновиденья сошли на Лартона: явились ему семь духов праотцев. Он слышал невнятные речи и смутно провидел грядущее. Предстали пред ним короли Аты, будущих дней сыны. Они вели свои рати по бранным полям, словно гряды тумана, проносимые ветром осенним над дубравами Аты.

Под нежные звуки арфы Лартон воздвигнул чертоги Самлы.[522] Он устремился за ланями Эрина к их привычным источникам. Но не забыт им и зеленоглавый Лумон: часто мчался он по волнам туда, где белорукая Флатал[523] смотрела с оленьей горы. Лумон потоков пенистых, ты вздымаешься в сердце Фонара".

Проснулся луч на востоке. Горы возвысили главы в тумане. Долины со всех сторон открывали седые извивы потоков. Войско Кахмора услышало щит его; разом оно поднялось вокруг, словно пучина морская, едва ощутившая ветра крыло. Волны еще не знают, куда устремиться, и беспокойно вздымают главы свои.

Грустно и медленно удалялась Суль-мала к потокам Лоны. Шла она и часто оглядывалась, ее голубые очи были полны слез. Но, подойдя к скале, тенью покрывшей долину Лоны, она с сокрушенным сердцем взглянула на короля и тотчас сокрылась за камнем.

Ударь же по струнам, Альпина сын.[524] Есть ли хотя бы толика радости в арфе твоей? Излей ее в Оссианову душу, она окутана мглой. В ночи своей я слышу тебя, о бард. Но прерви сей легкотрепещущий звук. Радость скорби удел Оссиана средь мрачноунылых его годов.

О зеленый терн на холме, обитаемом духами! Вершину твою колышут ночные ветры! Но ни звука ко мне от тебя не доносится; ужель ни единый призрак не прошуршит воздушным покровом в твоей листве? Часто блуждают умершие в мрачнобурных ветрах, когда сумрачный щит луны, взойдя на востоке, катится по небу.

Уллин, Карил и Рино, певцы стародавних дней! Да услышу я вас во мраке Сельмы и пробужу душу песен. Но я вас не слышу, чада музыки; в каком чертоге облачном вы обрели покой? Коснетесь ли вы призрачной арфы, облеченной туманом утра, там, где звенящее солнце восходит из-за зеленоглавых волн?

КНИГА ВОСЬМАЯ

Наступает четвертое утро с начала поэмы. Фингал все еще остается на том месте, куда он удалился предыдущей ночью; временами он виден сквозь туман, покрывающий утес Кормула. Описывается, как король сходит с утеса. Он велит Голу, Дермиду и барду Карилу отправиться в долину Клуны и привести оттуда в каледонское войско Ферад-арто, сына Карбара, единственного оставшегося в живых представителя династии Конара, первого ирландского короля. Король принимает начальство над войском и готовится к бою. Выступив навстречу противнику, он подходит к пещере над Лубаром, где покоится тело Филлана. Он виййт пса Брана, лежащего у входа в пещеру, и скорбь его возвращается. Кахмор приводит войско фирболгов в боевой порядок. Появление этого героя. Следует описание битвы. Подвиги Фингала и Кахмора. Буря. Полный разгром фирболгов. Два короля вступают в бой на берегу Лубара в полном тумане. Их положение и разговор после поединка. Смерть Кахмора. Фингал отдает копье Тренмора Оссиану. Обряды, совершаемые по этому случаю. Тем временем дух Кахмора является Суль-мале в долине Лоны. Ее горе. Наступает вечер. Готовится пиршество. Пение ста бардов возвещает о прибытии Ферад-арто. Поэма завершается речью Фингала.

Когда зимние ветры скуют волны горного озера, скуют их в бурную ночь и оденут поверху льдом, взору раннего зверолова покажется, что все еще катятся белые гребни.[525] Он ожидает услышать всплески неравных валов. Но безмолвно сверкают они; лишь ветви и комья травы, их устлавшие, свистят на ветру над седым морозным гнездовьем своим. Так безмолвно сияли поутру волны Морвенской рати, когда каждый воин смотрел из-под шлема на холм короля, на покрытый облаком холм Фингала, где он ходил среди клубов тумана. Временами смутно виделся им герой во всеоружии. Война поднимала за мыслью мысль в его могучей душе.

Действие поэмы приближается к трагической развязке. В предыдущей книге Оссиан должным образом подготовил великолепное описание, открывающее настоящую книгу; это служит доказательством того, что кельтский бард более искусно разрабатывал свою тему, чем иные из тех, кто буквально копирует совершенный образец Гомера. Переход от трогательного к возвышенному осуществляется легко и естественно. Пока ум не откроется для первого, он едва ли сможет правильно воспринять второе. Нежные и чувствительные сцены в седьмой книге образуют своего рода контраст к более величественным и устрашающим образам восьмой и соответственно возвышают их.

Сравнение, открывающее книгу, пожалуй, самое пространное и подробно описательное из всех, какие содержатся в творениях Оссиана. Образы в нем знакомы лишь тем, кому случалось жить в холодной горной стране. Они часто видали внезапно замерзшее озеро, усеянное высохшей травой и ветвями, которые ветер приносит с гор, образующих его берега, но я полагаю, что немногие из них разделяли мысли древнего барда, предпочитавшего зимнюю природу цветущим долинам мая. Мне, - говорит он, - верните мои леса, расточающие листья по ветру; пусть внизу простирается озеро с его замерзшими волнами. Приятен мне ветер над колючим льдом, когда полный месяц встает в небесах и горный дух громогласно ревет. Прочь, зеленые долы мая; пусть девы о них мечтают, и т. д. Так говорит этот поэт зимы, но то, что он добавляет дальше, позволяет думать, что не одни лишь картины зимней природы восхищали его, потому что с большим чувством вспоминает он озаренный дубом чертог вождя и силу чаш ночною порой, когда снаружи гуляет ветер.

Если сравнение с замерзшим озером дает наглядное представление о спокойствии и молчаливом ожидании облаченного в доспехи войска перед приходом короля, то образ волн, внезапно вздымающихся вокруг духа, также удачно передает бурную радость Фингалова войска при появлении героя. Некий древний бард, ощутивший красоту этого места, удачно подражал ему в поэме о шотландском короле Кеннете Мак-Альпине. Я уже цитировал это произведение в примечании к предыдущей книге. Ночью Кеннет тайно удалился на холм, находившийся по соседству с его войском, а когда вернулся на другое утро, говорит бард, он был подобен призраку, что возвращается в свою тайную бухту. Он стоит в одеянии ветра. Волны вздымают свои ревущие головы. Их зеленые спины трепещут вокруг. Скалы отзываются на их ликованье.

И вот король является воинству. Сперва показался меч Луно, копье постепенно возникло из облака, но щит неясно еще виднелся в тумане. Когда же предстал им сам король и седые влажные кудри его распустились по ветру, каждый воин вскричал и двинулись все племена. Они собрались вокруг короля, сверкая щитами гулкозвучными. Так вздымается синее море вкруг духа, сошедшего в вихре. Путник слышит далекий звук и выглядывает из-за скалы. Он смотрит на бурный залив, и мнится ему, что он видит облик неясный. Снуются тяжкие волны, их спины покрыты пеной.

Вдали от других стояли сын Морни, отпрыск Дутно и бард Коны. Мы стояли вдали, каждый под древом своим. Мы избегали взоров владыки: мы не добились победы на бранном поле. Малый источник струился у ног моих, я касался копьем его легкой волны. Я касался ее копьем, но душа Оссиана была далеко. Мысль за мыслью в ней мрачно вздымалась, исторгая тяжкие вздохи.

"Сын Морни, - сказал король, - Дермид - охотник на ланей, отчего вы мрачны, как два утеса, из коих сочится влага? Нет гнева в душе Фингала на вождей его ратных. Вы - сила моя на войне, свет моей радости в мирные дни. Мой голос, бывало, ласковым ветром тешил ваш слух, когда Филлан готовил свой лук. Нету здесь более сына Фингалова, и не время теперь для охоты на скачущих ланей. Но почему же щитов крушители мрачно стоят от всех вдалеке?"

Величаво они подошли к королю; они видели, как он повернулся к ветру Моры. Слезы его лились о синеглазом сыне, что спал над потоком в пещере. Но при виде их он лицом прояснился и молвил широкощитным вождям.

"Пред вами Кроммал с лесистыми скалами и туманной вершиной, где сражаются ветры и низвергается ревущим потоком синий Лубар. Позади по тихой долине оленей вьется прозрачный Лават. В одной из скал чернеет пещера, над ней обитают орлы сильнокрылые, пред нею шумят под ветром Клуны дубы широкоглавые. В той пещере живет осененный кудрями юности Ферад-арто, синеглазый король, сын широкощитного Карбара из оленьего Уллина.[526] Он внемлет речам седовласого Кондана, что склоняется в темном убежище. Там он внемлет ему, ибо враги поселились в гулкозвучных чертогах Теморы. Иногда он выходит под покровом тумана стрелами скачущих ланей пронзать. Когда же солнце озирает поле, ни на скале его не видать, ни у потока! Он убегает племени Болги, что поселилось в чертоге его отца. Скажите ему, что Фингал подъемлет копье и, быть может, погибнут его враги.

Подъемли, о Гол, свой щит перед ним. Протяни ему, Дермид, копье Теморы. Пусть голос твой, Карил, ему воспоет подвиги праотцев. Приведите его на Мой-лену зеленую, на темное поле духов, ибо там устремлюсь я в битву, в самую гущу брани. Прежде, чем спустится хмурая ночь, на вершину взойдите высокой Дунморы. Посмотрите сквозь клубы тумана серые на многоводную Лену. Если знамя мое там будет по ветру реять над блестящими водами Лубара, знайте, Фингал не сражен в последнем своем бою".

Так он сказал; ни слова ему не ответив, вожди зашагали безмолвно. Они поглядели искоса на воинство Эрина и, удаляясь, все больше мрачнели. Досель никогда не покидали они короля среди бурных сражений. Позади, касаясь порою арфы, шествовал седовласый Карил. Он предвидел погибель бойцов, и были печальны звуки! Они были подобны ветру, что несется порывами над тростниками озера Лего, когда на ловца нисходит дремота в мшистой его пещере.

"Зачем склоняется бард Коны над своим потаенным источником? - Фингал вопросил. - Время ль теперь горевать, родитель павшего Оскара? Вспомянем воителей[527] в мирную пору, когда замолкнут щиты гулкозвучные. Тогда склоняйся, скорбя, над водами, где горный ветер гуляет. Пусть тогда проходят в твоей душе синеглазые жители Лены. Но Эрин стремится на брань, несметный, свирепый и мрачный. Подыми ж, Оссиан, подыми свой щит. Мой сын, я одинок!"

Как налетает внезапно голос ветров на недвижный корабль Инисхуны и гонит стремглав над пучиной мрачного всадника волн, так голос Фингала послал Оссиана вперед по вереску. Величавый, он поднял высоко сверкающий щит на темном крыле войны; так перед бурей восходит широкий и бледный месяц, окутанный тучами.

"Мальвина подобна радуге дождевой, что над речною долиной сверкает, сокрытой от взоров. Сияет она, но капли небесной влаги туманят ее сверканье. Говорят, я прелестна под сенью своих кудрей, но токи слез застилают мою красу. Мрак над моею душой витает, как ветра темный порыв над злачною Лутой. Но разве я не разила косуль, проходя меж холмами? Сладостно арфа звучала под белой моею рукой. Так кто же, дева Луты, блуждает в твоей душе, словно призрак скользит унылой стезей вдоль ночного луча? Ужели юный воитель пал среди рева полей возмущенных!

Юные девы Луты, восстаньте, призовите к себе Мальвины смятенные мысли. Пробудите арф голоса в гулкозвучной долине. Тогда изыдет из мрака печали поя душа, словно солнце из утренних врат, когда клубятся вокруг облака с разорванными краями.

Ночной обитатель моих мечтаний, чей образ встает в возмущенных полях, зачем ты тревожишь мне душу, о ты, далекий сын короля? Не любимый ли мой стремит свой бег по темным валам океана? Зачем столь внезапно, Оскар, являешься ты с равнины щитов?"

Не дошедшую до нас часть поэмы, говорили мне, составляет разговор Уллина и Мальвины, во время которого ее горе достигает высшего предела.

С мохом поросшей Моры, ринулась вниз, грохоча, ширококрылая брань. Фингал, король многоводного Морвена, сам повел свой народ. В вышине распростерлось крыло орла. Кудри седые разлились по плечам героя. Громом грохочут стопы его тяжкие. Часто, остановись, он озирал широко сверкавший разлив булата. Он казался скалой, поседевшей от льда и вздымающей к ветру леса. С ее чела несутся потоки блестящие, расточая в воздухе пену.

Но вот подошел он к пещере Лубара, где Филлан почил во мраке, Бран все лежал на разбитом щите, ветры трепали крыло орлиное. Из-под увядшей травы сверкало копье вождя. Тогда скорбь овладела душой короля, словно вихрь, омрачающий озеро. Он прервал свой стремительный шаг, склонясь на копье упругое.

Радостно Бран белогрудый вскочил, заслыша знакомую поступь Фингала. Он вскочил и взглянул в пещеру, где лежал синеглазый охотник, ибо привык он бежать поутру к приюту косули, росой окропленному! Вот тогда заструились слезы из глаз короля и мрак наполнил всю душу. Но как поднявшийся ветер прогоняет дождливую бурю и открывает солнце белым потокам и высоким холмам с их вершинами злачными, так возвращение брани прояснило душу Фингалову. Опершись на копье, он перепрыгнул Лубар[528] и ударил в свой щит гулкозвучный. Ряды его войска разом вперед устремили всю свою остроконечную сталь.

Но Эрин внимал без страха звону щита; широким строем двинулся он навстречу. На крыле сражения мрачный Малтос смотрит вперед из-под косматых бровей. Рядом вздымается Хидалла, сей луч светоносный; дальше - косой и угрюмый Маронан. Лазоревощитный Клонар подъемлет копье; Кормар полощет по ветру кудри густые. Медленно из-за скалы является в блеске своем король Аты. Сперва показались два острых копья, затем засверкала щита половина, как метеор, восходящий в ночи над долиною духов. Когда же он вышел в полном сиянии, два воинства ринулись разом в кровавую сечу. Блестящие волны булата льются с обеих сторон.

Как встречаются два возмущенных моря, когда, почуя крылья противных ветров, они устремляют все свои волны в скалистую бухту Лумона и вдоль гулкозвучных холмов уносятся смутные тени, вихри свергают рощи в пучину, пресекая пенистый путь китов, - так смешались два войска! То Фингал, то Кахмор выходят вперед. Перед ними смятение мрачное смерти, под стопами сверкает разбитый булат, когда, возносясь прыжками огромными, короли вырубают с грохотом строи щитов,

Маронан, сраженный Фингалом, пал, преграждая поток. Воды скоплялись у тела его и прыгали через горбатый щит. Клонара Кахмор пронзил, но вождь не простерся во прахе. Он зашатался, и дуб захватил его волосы. Шлем по земле покатился. Широкий щит повис на ремне, кровь по нему заструилась потоком. Тла-мина будет рыдать в чертоге и бить себя в стесненную вздохами грудь.[529]

И Оссиан не сложил копья на своем крыле сражения. Мертвецами усеял он поле. Вышел младой Хидалла. "Нежный глас многоводной Клонры! Зачем ты подъемлешь сталь? Лучше б сразиться нам песнями в злачной твоей долине!" Малтос узрел, что повержен Хидалла и, мрачнея, рванулся вперед. С обеих сторон потока склоняемся мы в гулкозвучной схватке. Рушатся небеса, взрываются вопли бурных ветров. Временами пламень объемлет холмы. Катится гром сквозь клубы тумана. Во мраке враг содрогнулся; воины Морвена встали, объятые страхом. Но я все склонялся через поток, и в кудрях моих ветер свистел.

Тогда раздался голос Фингала и шум бегущих врагов. Временами при свете молний я видел, как выступает король во всей своей мощи. Я ударил в щит гулкозвучный и устремился вослед Алнекме; враг предо мной расточался, словно летучие клубы дыма.

Солнце выглянуло из-за тучи. Засверкала сотня потоков Мой-лены. Столпы тумана лазурные мерно вздымались, скрывая блестящие склоны холма. Где ж короли могучие?[530] Ни у потока их нет, ни в лесу! Я слышу оружия звон! Они сражаются в недрах тумана. Так в туче ночной ратоборствуют духи, стремясь завладеть ледяными крылами ветров и гнать белопенные волны.

Я устремился вперед. Серый туман улетел. Огромные, сверкали они, стоя у Лубара. Кахмор склонился к утесу. Щит, повиснув, купался в потоке, падавшем с мшистой вершины. К нему подошел Фингал: он узрел, что герой истекает кровью. Медленно выпал меч из длани его. С мрачною радостью он произнес:

"Сдается ли род Борбар-дутула? Или все еще он подъемлет копье? Не безвестно имя Кахмора в Сельме, в зеленой обители чужеземцев. Оно долетело, как ветер пустыни, до слуха Фингала. Приди же на холм моих пирований: иногда и могучий может терпеть поражение. Я не огонь для врагов поверженных, я не тешусь падением храброго. Мне любезней залечивать раны: известны мне горные травы.[531] На вершинах срывал я пригожие их головки, когда качались они у сокровенных потоков. Ты безмолвен и мрачен, король чужеземной Аты".

"У многоводной Аты, - сказал он, - вздымается мшистый утес. На челе его ветры колышут деревья. На склоне чернеет пещера и громко журчит родник. Там я внимал стопам чужеземцев, когда приходили они в чертог моих пирований.[532] Радость, как пламя, вздымалась в моей душе; благословлял я утес гулкозвучный. Да будет там обитель моя во мраке, у злачной моей долины. Оттуда я буду вздыматься на ветре, что гонит пух чертополоха, или глядеть сквозь плывущий туман на теченье лазурновьющейся Аты".

"Для чего король говорит о могиле? Оссиан! воитель скончался. Да прольется радость потоком в душу твою, Кахмор, друг чужеземцев! Сын мой, я слышу призыв годов; проходя, они отбирают копье у меня. Мнится, они говорят: "Для чего Фингал не отдыхает в своем чертоге? Разве всегда ты тешишься кровью, слезами несчастных?" Нет, мрачнотекущие годы, Фингал не тешится кровью! Слезы, подобно зимним потокам, опустошают мне душу. Но когда я ложусь на отдых, раздается могучий голос войны. Он пробуждает меня в чертоге и призывает на битву мой булат. Впредь он не будет его призывать. Оссиан, возьми копье твоего отца. Подъемли его в бою, когда гордецы восстанут.

Мои праотцы, Оссиан, начертали мне путь. Деянья мои приятны их взорам. Едва выхожу я на битву, как рядом на поле они восстают столпами тумана. Но десница моя щадила немощных, надменных же гнев мой огнем опалял. Никогда я не тешился видом павших. За это праотцы, величавые, облеченные светом, встретят меня у врат воздушных чертогов теплоосиянным взором. Но тем, кто кичится своим оружием, они предстают в небесах помраченными лунами, чьи багровые лики источают зловещий ночной огонь.[533]

Mar dhubh-reul, an croma nan speur,

A thaomas teina na h'oicha,

Dearg-sruthach, air h'aighai' fein.

[Как черная звезда на своде небес, что изливает пламя ночи, струящееся алым потоком по лику ее (гэл.)].

Отец героев, Тренмор, житель воздушных вихрей! я отдаю Оссиану твое копье, взгляни же радостным взором. Тебя я, бывало, видел, блиставшего средь облаков. Являйся равно моему сыну, когда придется ему поднимать копье: тогда он припомнит твои могучие подвиги, хоть ныне ты только веянье ветра".

Он вложил копье в мою длань и сразу же камень воздвиг на вершине, чтобы тот седою мшистой главой вещал временам грядущим. Под ним положил он в землю меч и один из блестящих горбов щита.[534] В мрачной думе склоняется он безмолвно; наконец, его речь зазвучала.

"Когда ты, о камень, рассыплешься прахом и исчезнешь под мохом годов, путник, явившись сюда, с посвистом мимо пройдет. Не знаешь ты, жалкий прохожий, что за слава сверкала в оные дни на Мой-лене! Здесь копье свое отдал Фингал, завершив последнюю битву. Проходи же мимо, пустое видение, твой глас не приносит славы. Ты обитаешь где-то у мирных вод; но еще немногие годы - и ты исчезнешь. Никто о тебе не вспомянет, обитатель густого тумана! А Фингал, облеченный славой, будет светлым лучем для грядущих времен, ибо он шел вперед в гулкозвучной стали, в бою защищая слабого".

В сиянии славы своей король направился к шумному дубу Лубара, что со скалы клонился над блестяще-смятенным потоком. Под ним простирается узкий дол и горный ручей шумит. Там полощется по ветру знамя Морвена, указуя путь Ферад-арто из его сокровенной долины.[535] Сияя на прояснившемся западе, солнце небесное взирало окрест. Герой увидел народ свой и услышал возгласы радости. Доспехи расторгнутых строев сверкали в лучах. Возвеселился король, как охотник в зеленой долине, когда после промчавшейся бури он видит блестящие склоны скал. На откосах зеленый терновник машет ветвями, косули глядят с вершин.

Седой, у мшистой пещеры сидит престарелый Клонмал.[536] Очи барда мраком покрыты. Он, наклонясь, опирался на посох. Перед ним, сияя кудрями, Суль-мала слушала повесть; повесть времен старинных о королях Аты. Вот уже грохот сраженья перестал до него доноситься; он умолк и украдкой вздохнул. Говорят, что часто призраки мертвых, проносясь, озаряли душу его. Он увидал, что повержен властитель Аты под низко склоненным деревом.

"Отчего ты мрачен? - спросила дева. - Спор оружия кончился. Скоро придет он в твою пещеру над излучинами потоков.[537] Солнце взирает со скал на западе. Туманы подъемлются с озера. Седые, простерлись они по холму, косуль обители злачной. Из тумана явится мой король! Смотри, он грядет в доспехах. Приди же в пещеру Клонмала, о мой возлюбленный!"

Это был Кахмора дух, огромный, шагал он, сверкая. Он исчез у потока, что ревел в глубине меж холмами. "Это всего лишь охотник, - сказала она, что ищет приюта косуль. Не на брань он направил шаг, супруга ждет его к ночи. С посвистом он вернется, и темно-бурый олень будет его добычей". Ее очи к холму обратились; там снова по склону сходил величавый образ. Охвачена радостью, встала она. Он погрузился в туман. Исподволь тают смутные члены его, уносимые горным ветром. Тогда она поняла, что он пал! "Король Эрина, ты сражен!" - Но пусть Оссиан забудет горе ее: оно иссушает душу старца.[538]

"Пробудись, о дочь Конмора, выйди из пещеры Лоны, сокрытой папоротником. Пробудись, о солнечный луч пустыни: каждый воин должен когда-нибудь пасть. Подобно перуну ужасному, проносится он, но часто близка его туча. Вершись к бродячим стадам в речную долину Лумона. Там в недрах ленивых туманов живет человек многих дней. Но он безвестен, Суль-мала, словно волчец на оленьих скалах, что трясет по ветру седой бородой и упадает никем не зримый. Не так уходят владыки людей: огненными метеорами, что из пустыни исходят, они начертают багровый свой путь на лоне ночи.

Он теперь средь героев былых времен, тех огней, чьи главы поникли. Порою в песне воспрянут они. Не забытым погиб твой воин. Он не видел, Суль-мала, как меркнет родной его луч, как полегает в крови сын златокудрый, младой возмутитель браней. Я одинок, младая отрасль Лумона, и когда с годами силы меня оставят, я, быть может, услышу насмешку слабого, ибо юный Оскар скончался на поле..."

Остальная часть поэмы утрачена. Из рассказа о ней, который все еще сохраняется, мы узнаем, что Суль-мала вернулась в свою страну. Она играет важную роль в поэме, следующей ниже; ее поведение там объясняет то пристрастие, с каким поэт говорит о ней на протяжении всей "Теморы".

Вечер сошел на Мой-лену. Струились седые потоки. Раздался громкий голос Фингала, пламя дубов поднялось. Люди сходились в веселье, в веселье, омраченном печалью. Искоса взглядывая на короля, узрели они, что не полна его радость. Из пустыни донесся сладостный голос музыки. Сперва он казался шумом потока на дальних скалах. Медленно он летел над холмом, словно крыло зыбучее ветра, когда ерошит оно мшистую бороду скал в безмолвную пору ночную. Это был Кондана голос вместе с трепетным звуком арфы Карила. Они привели синеглазого Ферад-арто к многоводной Море.

Внезапно над Леною песнь раздалась наших бардов; в лад ей бойцы ударяли в щиты. Короля озарила радость, словно в ненастье солнечный луч, что озаряет зеленый холм перед тем, как ветры взревут. Фингал ударил в горбатый щит королей; разом окрест все умолкло. Люди, склонясь, оперлись на копья и внимали гласу родной земли.[539]

"Чада Морвена, готовьте пир, проведите ночь в песнях. Вы сияли: вокруг меня, и мрачная буря прошла. Мои воины - скалы, ветрами объятые, где я расправляю орлиные крылья, когда устремляюсь к славе и ловлю ее на поле брани. Оссиан, ты принял копье Фингалово; это не палка отрока, которой сбивает он чертополох, младой скиталец полей. Нет, это могучих оружие, в их дланях несло оно смерть. Помни о праотцах, сын мой, это - грозные светочи. Заутра введи Ферад-арто в гулкозвучные чертоги Теморы. Напомни ему о властителях Эрина, о величавых образах прошлого. Да не забудутся павшие, герои могучих браней. Пусть Карил затянет песню, да возликуют владыки в тумане своем. Заутра направлю я паруса к тенистым стенам Сельмы, где вьется поток Дут-улы среди приюта косуль".

Катлин с Клуты ПОЭМА

Обращение к Мальвине, дочери Тоскара. Поэт рассказывает о том, как в Сельму приходит Катлин просить помощи против Дут-кармора с Клубы, который убил Катмола из-за его дочери Лануль. Все герои Фингала желают возглавить этот поход, но он отказывается произвести выбор, и они удаляются каждый на свой холм духов, чтобы получить ответ в сновидении. Дух Тренмора является Оссиану и Оскару. Они выходят из залива Кармоны и на четвертый день пристают к Инис-хуне вблизи долины Рат-кола, где обосновался Дут-кармор. Оссиан посылает барда к Дут-кармору, вызывая его на битву. Настает ночь. Катлин с Клуты горюет. Оссиан поручает Оскару возглавить войско, и тот, следуя обычаю королей Морвена, удаляется перед боем на соседний холм. С наступлением дня начинается битва. Оскар и Дут-кармор сражаются. Последний убит. Оскар приносит кольчугу и щит Дут-кармора к Катлину, ранее удалившемуся с поля боя. Катлин оказывается переодетой дочерью Катмола, которая была насильно увезена Дут-кармором и бежала от него.

Приди, одинокий луч, бодрствующий в ночи![540] Бурные ветры слетелись к тебе со всех гулкозвучных холмов. Алеют над сотней моих потоков светозарные тропы умерших. В вихрях играют они тихой ночною дорой. Ужель не осталось радости в песне, о белая длань, в чьей власти все арфы Луты? Пробуди же голос струны и верни мне душу. Она - иссякший поток. Мальвина, воспой мне песню.

"Конгал, сын Фергуса из Дурата, ты, осененный кудрями светоч, взойди н скалу Сельмы, к дубу крушителя щитов. Взгляни на лоно ночных небес, его прорезают алые тропы умерших, взгляни на ночь блуждающих призраков, Конгал, и разожги свою душу. Не будь подобен луне над потоком, одинокой среди облаков: мрак сгущается вкруг нее, и луч исчезает. Не исчезай, о сын Фергуса, прежде чем меч твой следа не оставит на поле сраженья. Взойди на скалу Сельмы, к дубу крушителя щитов".

Я слышу твой голос из мрака в Сельме, о ты, что бодрствуешь одиноко в ночи! Зачем ты лишаешь песни Оссианову душу иссякшую? Как водопад приятен для слуха охотника, когда, низвергшись с объятого бурей холма, он катит под солнцем свои гулкозвучные воды, и, внемля ему, охотник отряхает влажные кудри, - так услаждается голосом Луты друг геройских теней. Переполняясь, высоко вздымается грудь моя Я озираюсь вспять на ушедшие дни. Приди, одинокий луч, бодрствующий в ночи.

Мы узрели однажды, как в гулкозвучном заливе Кармоне[541] взлетает на волны корабль. На мачте висел расколотый щит; он отмечен был струями крови. Вышел вперед облеченный в доспехи юноша и протянул копье без острия. Длинные кудри его в беспорядке спадали на очи, полные слез. Фингал ему подал королевскую чашу. Чужеземец повел свою речь.

Читатель, видимо, не посетует, если здесь будет описана сходная церемония Кран-тара, которая совершалась до недавнего времени в горной Шотландии. Когда весть о противнике доходила до вождя, он немедленно убивал мечом козу, окунал в кровь полуобгоревший кусок дерева и вручал одному из слуг, чтобы тот отнес его в соседнее селение. Этот знак спешно передавался из селения в селение, и через несколько часов весь клан во всеоружии собирался в назначенном месте, название которого было единственным словом, сопровождавшим передачу Кран-тары. Таким способом вождь объявлял, что грозит огнем и мечом тем воинам своего клана, кто не вставал немедленно под его знамя.

"В своем чертоге лежит Катмол с Клуты, у излучины темных потоков. Дут-кармор узрел белогрудую Лануль[542] и пронзил сердце ее отца. В пустоши злачной бродил я тогда. Он бежал ночною порой. Помоги же Катлину отметить за отца. Мне не пришлось искать тебя, как ищут луч, таящийся средь облаков. Ты, словно солнце, повсюду известен, король, гулкозвучной Сельмы!"

Сельмы король посмотрел вокруг. Перед ним мы восстали во всеоружии. Но кто же подымет щит? Все стремятся на битву. Ночь низошла; молча мы разошлись, каждый на свой холм теней, чтобы духи могли низойти к нам во сне и отметить бойцов для брани.

Мы ударяли в щит смерти и затянули песни. Трижды воззвали мы к духам праотцев наших. Мы возлегли и погрузились в сон. Тренмор явился моим очам, величавая тень минувших годов. Строи его лазурного воинства смутно виднелись за ним. В тумане едва различал я, как бились они и как устремлялись к смерти. Прислушался я, но кругом царило, молчанье. Те образы были всего лишь ветер пустой.

Я воспрянул от сна призраков. Внезапный ветра порыв засвистел в волосах моих вздыбленных. Глухо дуб застонал, когда мертвые прочь, удалялись. Я снял свой щит, висевший на ветви. Раздалось бряцанье булата. Это был Оскар с Лего.[543] Он видел во сне своих праотцев.

"Как вихрь устремляется вдаль по лону белеющих волн, так понесусь :я бесстрашно по океану к жилищу врагов. Я видел мертвых, отец. Отвагою бьется сердце мое. Слава моя предо мною сверкает, словно полоска света на облаке, когда восходит широкое солнце, багряный путник небес".

"Внук Бранно, - промолвил я, - не в одиночестве Оскар встретит врага. Я устремлюсь по волнам к лесному жилищу героев. Давай состязаться, мой сын, как два орла с единой скалы, когда расправляют они широкие крылья навстречу потоку ветров". Мы подняли свои паруса в Кармоне. С трех кораблей следили воины за моим щитом над волной, когда я взирал на ночную Тон-хену, багряную странницу меж облаков.[544] Четыре дня дул ветер попутный. Впереди в тумане явился Лумон, Объята ветрами, высилась сотня его лесов. Временами солнце играло на бурых его боках. В белой пене свергались потоки со всех его скал гулкозвучных.

Зеленый дол меж холмов извивался безмолвно с лазурным своим потоком. Здесь, посреди колыханья дубов стояли чертоги былых королей. Но тишина уже много темных годов царила в злачном Рат-коле,[545] ибо племя героев исчезло из этой приятной долины. Дут-кармор явился туда с народом своим, мрачный наездник волн. Тон-хена скрыла главу в небесах. Он убрал свои паруса белогрудые. Его путь лежит к холмам Рат-кола, к приюту косуль.

Мы пришли. Я барда послал, чтобы песней он вызвал врага на битву. Дут-кармор внимал ему с радостью. Душа короля была словно огненный луч огненный луч, окутанный дымом, что несется, меняясь, по лону ночи. Дела Дут-кармора были черны, но десница была сильна.

Ночь опустилась в сонме туч. Мы уселись при свете горящего дуба. Поодаль - Катлин с Клуты. Я приметил волненье души чужеземца.[546] Как злачное поле, над которым проносятся тени, так меняли свой цвет ланиты Катлина. Они были прекрасны, осененные кудрями, что вздымались под ветром Рат-кола. Я не хотел вторгаться словами в чужую душу. Я повелел запеть песню.

"Оскар с Лего, - сказал я, - да будет твоим потаенный холм этой ночью.[547] Ударяй в щит по примеру властителей Морвена! С приходом дня ты поведешь сраженье. Со скалы я узрю тебя, Оскар, как ты грозно вздымаешься в битве, словно духи средь бурь, ими подъятых. Для чего обращать мне очи в туманное прошлое, когда еще не взлетала песнь, как внезапный порыв ветров? Но могучие подвиги отмечают прошедшие годы. Как ночной наездник волн взирает ввысь на Тон-хену лучистую, так и мы обратим свои взоры на Тренмора, отца королей.

Во всю ширь наводнил гулкозвучное поле Карахи племенами своими Кармал. Темной грядою волн катились они, пеной живою белели седовласые барды. Обращая багровые очи, брань они вокруг себя возжигали. Не одиноки были жители скал: сын Лоды средь них - голос, в свой сумрачный край с высоты созывающий духов. Он в Лохлине жил на холме, посреди безлиственной рощи. Пять камней близ него вздымали главы. Громко ревел его бурный поток. Часто он голос к ветрам возносил, когда метеоры сверкали крылами во мраке ночном, когда ущербленный месяц закатывался за холм. И не тщетно взывал он к духам! Они слетались к нему, шумя, как орлиные крылья. Они изменяли сражения ход на поле брани пред королями смертных людей.

Но тщетно пытались они изменить сраженье, что Тренмор возглавил, он повлек вперед смятенную брань; в темных пределах ее вздымался Тратал, словно свет восходящий. Было темно, и сын Лоды разослал свои знаки в ночь. Но не бессильных ты зрел пред собою, чадо иных земель!

Тогда завязался спор королей[548] вблизи ночного холма, но кроток он был, словно два ветерка взмахнули над озером летним легкими крыльями. Тренмор, уже прославленный, уступает начальство сыну. Тратал пошел впереди отца, и супостаты были повержены в гулкозвучной Карахе. Могучие подвиги, сын мой, отмечают прошедшие годы".[549]

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

В тучах забрезжил рассвет. Враг во всеоружии выступил. Рати смешались в Рат-коле, словно потоков рев. Взгляни, как сражаются короли! Они сошлись возле дуба. Сверкание стали скрывает темные образы; так встречаются два метеора в долине ночной: свет багровый льется окрест, и люди предвидят бурю. Дут-кармор повержен в крови. Победитель - сын Оссиана. Не безобиден он был в сраженьи, Мальвина, владычица арф.

Но не вступает на поле Катлин. Чужеземец стоял у источника тайного, где пена Рат-кола одевала мшистые камни. Клонится сверху береза ветвистая, расточая по ветру листья. Временами копьем обращенным касается Катлин потока. Оскар принес кольчугу Дут-кармора, его шлем с орлиным крылом. Он сложил их у ног чужеземца, и прозвучали его слова: "Разбиты враги твоего отца. Они полегли на поле духов. Слава возвращается в Морвен, как поднявшийся ветер. Почему же ты мрачен, вождь Клуты? Разве осталась причина для горя?"

"Сын Оссиана, властителя арф, скорбь омрачает душу мою. Я вижу оружие Катмола, что вздымал он во брани. Катлин тебе отдает кольчугу, высоко повесь ее в чертоге Сельмы, чтобы в далеком своем краю ты вспомянул злополучное чадо".

С белых персей спустилась кольчуга. То был отпрыск королевского рода, нежнорукая дочь Катмола с потоков Клуты. Дут-кармор узрел, как блистала она в чертоге; он на Клуту пришел ночною порой. Катмол встретил его в бою, но сражен был воитель. Три дня оставался Дут-кармор с девой, на четвертый она бежала в доспехе бойца. Она помнила свой королевский род, и душа ее разрывалась.

Зачем же, о дочь Тоскара из Луты, я стану рассказывать, как угасала Лануль? Могила ее на лесистом Лумоне в дальнем краю. Рядом бродил Суль-мала в дни печали. Она запевала песнь о дочери чужеземцев и касалась печальной арфы.

Приди же, Мальвина, луч одинокий, бодрствующий в ночи!

Суль-мала с Лумона ПОЭМА

Эта поэма, являющаяся, строго говоря, продолжением предыдущей, открывается обращением к Суль-мале, дочери короля Инис-хуны, которую Оссиан, возвращаясь с битвы в Рат-коле, встретил на охоте. Суль-мала приглашает Оссиана и Оскара на пир в жилище своего отца, находившегося в это время на войне. Узнав их имя и род, она рассказывает им о походе Фингала в Инис-хуну. Ненароком она упоминает Кахмора, вождя Аты (который тогда помогал ее отцу сражаться с врагами), что дает Оссиану повод рассказать о войне двух скандинавских королей Кулгорма и Суран-дронло, в которой участвовалисам Оссиан и Кахмор, каждый с противной стороны. - Этот эпизод неполон, так как часть подлинника утрачена. - Предупрежденный во сне тенью Тренмора, Оссиан отплывает от Инис-хуны.

Кто там шествует столь величаво по Лумону под рев вспененных вод?[550] Кудри ее ниспадают на высокую грудь. Белую руку отставив, неспешно она свой лук напрягает. Зачем ты блуждаешь в пустынях, словно луч по полю облачному? Младые косули трепещут у скал своих сокровенных. Воротись, о дочь королей: ненастная ночь близка.

Точное соответствие нравов и обычаев обитателей Инис-хуны (как они здесь описаны) и Каледонии не оставляет места сомнению, что население обеих стран составляло первоначально единый народ. Кое-кто, возможно, скажет, что Оссиан в своих поэтических описаниях мог перенести нравы своего народа на иноземцев. Но на это возражение легко ответить: поступи Оссиан столь вольно в этом месте, зачем бы ему тогда понадобилось показывать такое различие в нравах скандинавов и каледонцев? Между тем мы обнаруживаем, что первые весьма отличаются своими обычаями и предрассудками от народов Британии и Ирландии. К тому же скандинавы необычайно грубы и свирепы, и по всей видимости этот народ был несравненно менее просвещен, чем обитатели Британии времен Оссиана.

То юная ветвь властителей Лумона, синеокая Суль-мала. Со своей скалы она барда послала просить нас на пир. Песням внимая, уселись мы в гулкозвучном чертоге Конмора. Белые руки Суль-малы перебирали дрожащие струны. Еле слышно меж звуков арфы звучало имя короля Аты - того, кто сражался вдали от девы за ее зеленый край. Но сердца ее он не покинул, он ей являлся в ночных мечтаниях. Тон-хена, глядя с небес в окно, видела, как она простирает руки.

Звенящие чаши умолкли. Осененная длинными кудрями, поднялась Суль-мала. Очи потупя, она речь повела и спросила о нашем пути по морям, "ибо вы королевского рода, величавые всадники волн".[551] - "Не безвестен, - сказал я, - на потоках твоих отец нашего рода. Весть о Фингале до Клубы дошла, синеокая дочь королей. Не только в долине Коны знают Оссиана и Оскара. Враги ужасались, заслыша наш голос, и дрожали в землях иных".

"Не остался неведом Суль-мале, - молвила дева, - щит короля Морвена. Он висит высоко в чертоге Конмора в память о прошлом, когда корабли Фингала достигли Клубы во дни минувших годов. Громко вепрь ревел средь лесов и скал Кулдарну. Инис-хуна послала юных бойцов, но пали они, и девы рыдали над их могилами. Беззаботно пошел король в Кулдарну. Сила лесов полегла под его копьем. Говорили, прекрасен он был, осененный кудрями, первый из смертных. Но на пиру не звучали речи его. Подвиги источало сердце его огневое, словно лик блуждающий солнца источает клубящийся пар. Не равнодушно взирали голубыми очами девы Клубы на его величавую поступь. В белых грудях вставал образ властителя Сельмы в пору ночных мечтаний. Но ветра унесли чужеземца к гулкозвучным долинам его косуль. Не навсегда потерян он был для других краев, как метеор, исчезающий в туче. В сияньи своем являлся он временами дальним жилищам врагов. Слава его, словно шум ветров, донеслась до лесистой долины Клубы.[552]

Мрак воцарился над Клубой арф; племя королей далеко; в битве Конмор властитель копий, и Лормар - король потоков.[553] Но не сокрыла их тьма одиночества: близок луч из иных краев, друг чужеземцев в Ате, возмутитель полей.[554] С высоты туманных своих холмов устремляются вдаль синие очи Эрина, ибо далек он, юный житель их душ. Знайте же, белые руки Эрина, не безобиден он на просторах брани, гонит он пред собою десять тысяч в далеком поле".

"От Оссианова взора не скрылось, - сказал я, - что ринулся Кахмор со своих потоков излить свою мощь на И-торно, остров бессчетных волн. В единоборстве встретились два короля на И-торно - Кулгорм и Суран-дронло, каждый с острова своего гулкозвучного, суровый охотник на вепря![555]

Они встретили вепря у пенистого потока, каждый булатом его пронзил. Они препирались, кто из них заслужил славу этого подвига, и мрачный бой разгорелся. От острова к острову послали они копье, преломленное и обагренное кровью, дабы призвать облаченных в доспехи звенящие друзей их отцов. Кахмор пришел из Болги к Кулгорму, багровоокому королю; я помогал Суран-дронло в его краю вепрей.

Друг против друга мы встали на берегах потока, что с ревом катился средь выжженной пустоши. Скалы в глубоких расселинах кругом возвышались, склоняя долу деревья. Рядом - два круга Лоды с камнем власти, куда по ночам опускались духи в темно-багровых потоках огня. Там, мешаясь с журчанием вод, раздавались возгласы старцев; они призывали ночные тени на помощь своим ратоборцам.

Беспечно стоял я с войском там, где пенный поток со скал низвергался.[556] Багровый месяц всходил над горой. Временами я песнь запевал. На другом берегу юный Кахмор мрачно слушал мой голос, лежа под дубом в блестящих своих доспехах. Утро настало, мы бросились в битву, сраженье простерлось от края до края. Они падали, словно головки чертополоха под ветрами осенними.

Величавый воин явился в доспехах; мы с королем обменялись ударами. Один за другим пронзены наши щиты; громко звенели стальные кольчуги. Шлем его пал на землю. Враг сиял красотою. Очи его, два любезных огня, обращались средь вьющихся кудрей. Я узнал короля Аты и бросил наземь копье. В мрачном молчании мы разошлись, чтобы сразиться с другими врагами.

Не так завершилась борьба королей.[557] Они сошлись в гулкозвучной схватке, словно встретились духи на темных крыльях ветров. Копья пронзили сердца обоих, но не пали противники наземь. Скала удержала падение, и, полусклонясь, они умирали. Каждый вцепился в кудри врага и, казалось, свирепо очами вращал. Поток со скалы орошал их щиты и мешался с кровью внизу.

Кончен бой на И-торно. Чужеземцы встретились в мире: Кахмор с многоводной Аты и властитель арф Оссиан. Мы предали мертвых земле. Путь наш лежал к заливу Рунара. Издалека катились зыбучие волны, качая легкое судно. Мрачен был сей наездник морей, но свет там сиял, словно солнечный луч среди клубов дыма над Стромло. То близилась дочь Суран-дронло,[558] дико сверкая взорами. Очи ее - блуждающие огни меж растрепанных кудрей. Рука ее белая простирает копье, высоко вздымается грудь, белея, как волны вспененные, что чередой средь утесов подъемлются. Прекрасны они, но ужасны, и моряки призывают ветры.

Описание дикой красоты Руно-форло произвело несколько веков назад глубокое впечатление на одного вождя, который сам был не из худших поэтов. История эта романтична, но заслуживает доверия, если принять во внимание живое воображение талантливого человека. - Наш вождь, проплывая в бурю мимо одного из Оркнейских островов, увидел женщину в лодке вблизи берега, которая показалась ему, как он сам выразился, прекрасной, словно внезапный солнечный луч над мрачно-бурной пучиной. Поза женщины в лодке, столь похожая на позу Рунофорло в поэме Оссиана, так возбудила его воображение, что он страстно влюбился. Ветры, однако, увлекли его прочь от берега, и через несколько дней он достиг своего жилища в Шотландии. Там его страсть возросла до такой степени, что два его друга, опасаясь за него, отплыли на Оркнейские острова, чтобы доставить ему предмет его желаний. Расспросив местных жителей, они вскоре отыскали эту нимфу и привезли ее пылающему любовью вождю. Но каково же было его изумление, когда вместо солнечного луча он узрел перед собою тощую рыбачку, притом далеко не юную. Предание обрывает историю на этом, но нетрудно догадаться, что страсть вождя вскоре угасла.

"Придите ко мне, обитатели Лоды! Кархар, бледный среди облаков! Слутмор, что бродит в воздушных чертогах! Корхтур, ужасный в ветрах! Примите врагов Суран-дронло, сраженных копьем его дочери.

Не тенью он был у ревущих своих потоков, не кротко-глядящим призраком! Когда он вздымал копье, ястребы расправляли шумные крылья, ибо кровь проливалась вокруг следов темноокого Суран-дронло.

Не для того он зажег меня, чтобы лучом безобидным мне мерцать у его потоков. Как метеор, я сверкала и палила огнем врагов Суран-дронло...""

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Не равнодушно Суль-мала слушала, как восхваляли Кахмора, властелина щитов. Он таился в ее душе, словно пламень, сокрытый в вереске, что пробуждается при голосе вихря и вдаль посылает лучи. Под песнь удалилась дочь королей, как нежный шопот летнего ветра, когда головки цветов колышутся, а озера и реки подернуты рябью.

Ночью приснился сон Оссиану; Тренмора тень встала пред ним, расплывясь. Он ударял, казалось, в туманный щит на многоводной скале Сельмы. Я восстал в гремящих стальных доспехах, я знал, что война близка. Наши паруса раздулись под ветром, едва лишь Лумон рассвету открыл потоки свои.

Приди же, Мальвина, луч одинокий, бодрствующий в ночи!

Кат-лода ПОЭМА

ПЕСНЬ[559] ПЕРВАЯ

Во время одного из путешествий Фингала на Оркнейские острова буря отнесла его судно в некий скандинавский залив неподалеку от жилища Старно, лохлинского короля. Старно приглашает Фингала на пир. Фингал, не доверяя ему и памятуя, как он в прошлом нарушил законы гостеприимства (Фингал, кн. 3), отказывается прийти. Старно собирает свои племена; Фингал решает защищаться. Наступает ночь, и Дут-маруно советует Фингалу наблюдать за движением противника. Король сам заступает на стражу. Приблизившись к противнику, он случайно подходит к пещере близ Туртора, где Старно держал в плену Конбан-карглас, дочь соседнего вождя. Рассказ о ней неполон, так как часть подлинника утрачена. Фингал приходит к месту, где Старно и его сын Сваран вопрошают духа Лоды об исходе войны. Встреча Фингала со Свараном. Песнь завершается описанием воздушного чертога Кру-лоды, которого, повидимому, следует отождествлять со скандинавским Одином.

Повесть времен старинных! Зачем ты, незримый скиталец, клонящий чертополох Лоры, зачем ты, ветер долины, покинул ухо мое? Не слыхать мне далекого рева потоков, ни звона арфы на скалах! Приди, охотница Луты, барду верни его душу.

Я взираю на Лохлин, озерный край, на извилистый, темный залив У-торно, где Фингал укрылся от океана, от ревущих ветров. Их мало, героев Морвена, в этом краю неведомом! Старно послал обитателя Лоды пригласить Фингала на пир; но вспомнил король прошедшее, и гнев его возгорелся.

"Не станет Фингал смотреть ни на мшистые башни Гормала, ни на коварного Старно. Смерть, словно тень, проносится над его воспаленной душой. Ужель я забуду тот светлый луч, белорукую дочь королей?[560] Ступай же, сын Лоды, слова его для Фингала - лишь ветер пустой, ветер, что катит взад и вперед чертополох по осенним долинам.

Дут-маруно - десница смерти! Кромма-глас - повелитель железных шлемов! Струтмор, живущий в крыле сраженья! Кормар, чьи корабли по морям беззаботно носятся, как метеор по мрачно-клубящимся тучам![561] Чада героев, восстаньте вокруг меня в этом краю неведомом. Пусть каждый взглянет на щит свой, как Тренмор, правитель браней. "Сойди ко J мне, - говорил король, - ты, что меж арф обитаешь. Ты отбросишь вспять этот поток иль поляжешь со мною в землю"".

Гневно восстали они вкруг него. Не говоря ни единого слова, они схватились за копья. Каждый из них погружен в свою душу. Наконец, пробудился внезапно звон их гулкозвучных щитов. Ночью каждый занял свой холм; мрачно стояли они, удаленные друг от друга. Несогласные звуки их песен вторгаются в ветер ревущий. Полный месяц поднялся над ними. Во всеоружии вышел вперед Дут-маруно могучий, бесстрашный охотник на вепрей со скалистого Крома-харна. В темной ладье подымался он на волнах, когда пробуждал Крумтормот[562] свои леса. Он на охоте блистал, окруженный врагами. Не ведал ты страха, Дут-маруно!

"Сын Комхала, - молвил он, - я двинусь вперед сквозь ночь. Из-за щита я стану следить за ними, за мерцанием их племен. Старно, властитель озер, предо мною и Сваран, враг чужеземцев. Не напрасно взывают они у камня власти Лоды. А коль не воротится Дут-маруно, тогда супруга его осиротеет в дому на равнине Кратмо-крауло, где встречаются два ревущих потока. Вокруг холмы, лесами одетые; вблизи океан стре мит свои волны. Сын мой, юный скиталец полей, провожает взором крикливых чаек. Отдай Кан-доне[563] голову вепря, расскажи ему, как рад был отец, когда на его подъятом копье содрогалась щетинистая мощь И-торно".

"Бороздил я моря зыбучие, - молвил Фингал, - не забывая праотцев; опасность была их уделом в минувшие дни. Ничто не мрачит моей души перед лицом супостата, хоть кудри мои еще юны. Вождь Кратмо-крауло, поле ночи мое".

Во всеоружии ринулся он, перепрыгнув течение Туртора, чей рев зловещий в ночи оглашал туманные долы Гормала. Лунный свет мерцал на скале; там была величавая дева, дева под сенью волнистых кудрей, подобная белогрудым красавицам Лохлина. Коротки и неверны ее шаги, обрывки песни бросает она на ветер. Временами она воздевает белые руки, ибо скорбь томит ее душу.

"Торкул-торно седоволосый![564] где ты скитаешься ныне над Луланом? Ты уже пал у темных своих потоков, родитель Конбан-карглас! Но я тебя вижу, Лулана вождь, как ты тешишься в чертогах Лоды, когда ночь, осененная мраком, разливается по небу.

Следующий далее отрывок представляет собою песню Конбан-карглас, которую она пела, когда Фингал увидел ее. Она написана лирическим размером и положена на музыку, дикую и простую, которая так подходит к положению несчастной девушки, что почти невозможно слушать ее без слез.

Иногда ты щитом скрываешь луну. Я видала, как меркла она в небесах. Метеорами ты зажигаешь кудри свои и проплываешь сквозь ночь. Зачем я забыта в пещере, король щетинистых вепрей? Взгляни из чертогов Лоды на одинокую Конбан-карглас".

"Кто ты, голос ночной?" - промолвил Фингал. Она, трепеща, отвернулась. "Кто ты, одетая мраком?" Она сокрылась в пещеру. Король расторг ремни на ее руках, он спросил об ее отце.

"Торкул-торно, - сказала она, - некогда жил возле Лулана, возле потока пенистого; он жил... но теперь он в чертоге Лоды потрясает звонкою чашей. Он встретился в битве со Старно из Лохлина; долго сражались короли темноглазые. Наконец, родитель мой пал, лаворевощитный Торкул-торно.

На скале у потока Лулана я пронзила прыгунью-косулю. Белою дланью я собрала кудри, ветрами развитые. Я услышала шум. Я глаза подняла. Нежные перси мои высоко вздымались. Я вперед устремилась к Лулану навстречу тебе, Торкул-торно!

Это был Старно, ужасный король! Он вперил багровые очи в Конбан-карглас. Мрачно сдвинув косматые брови, он усмехался зловеще. "Где мой отец, - спросила я, - он, столь могучий в битве?" "Ты осталась одна в стане врагов, дочь Торкул-торно!"

Он взял меня за руку. Он поднял парус. В этой темной пещере заточил он меня. Иногда он приходит ко мне, как зловещий туман. Он предо мною вздымает щит моего отца. Часто мелькает юный луч[565] вдалеке от пещеры моей. Он один обитает в душе дочери Торкул-торно".

"Дочь Лулана, - молвил Фингал, - белорукая Конбан-карглас, туча, объятая молниями, простерлась в твоей душе. Не смотри на луну, тенями одетую, на метеоры небесные. Мой блестящий булат ограждает тебя, дочь Торкул-торно.

Сим булатом владеет не слабый, не мрачный душою. Девы у нас незатворницы тайных пещер над потоками; не воздевают они в одиночестве рук своих белых.[566] Прекраснокудрые, они над арфами Сельмы склоняются. Их голоса не звучат в дикой пустыне, о юный свет Торкул-торно".

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Снова Фингал направил шаги по лону ночи туда, где средь бурных ветров сотрясались деревья Лоды. Там три камня, увенчанных мохом, там пенистый бег потока, а над ними, ужасно клубясь, - темно-багровое облако Лоды. С вершины его взирал смутный призрак из тени и дым Временами он глас поднимал среди рева потока. Рядом, под древом склонясь опаленным, два героя внимали его словам: Сваран - владыка озер и Старно - враг чужеземцев. Мрачно они опирались на щиты свои темные, их копья направлены в ночь. Пронзительно воет ветер мрака в бороде всклокоченной Старно.

Они услыхали шаги Фингала. Воители поднялись во всеоружии. "Сваран, повергни пришельца наземь, - молвил Старно, объятый гордыней. - Возьми этот щит твоего отца - он в бою, как утес". Сверкнуло копье, что Сваран метнул, и вонзилось в дерево Лоды. Тогда враги, обнажив мечи, устремились вперед. Они скрестили гремящий булат. Лезвие Луно[567] рассекло ремни щита Сварана. Щит по земле покатился. Расколотый шлем упал.[568] Фингал опустил подъятый булат. Исполнен ярости, Сваран стоял беззащитен. Молча вращая очами, он бросил свой меч на землю. Затем, не спеша, он чрез поток перебрался и засвистал, уходя.

Все это видел родитель Сварана. Старно назад обратился во гневе. Мрачно сдвигались косматые брови над его кипевшею яростью. Он ударил копьем своим дерево Лоды, глухо он песнь затянул. Они отправились к воинству Лохлина, каждый своею темной тропой, как два потока вспененных из двух дождливых долин.

На равнину Туртора вернулся Фингал. Сияющий луч взошел на востоке. Он озарил оружие Лохлина в руке короля. Из пещеры вышла во всей красе дочь Торкул-торно. Она прикрывала кудри от ветра и затянула дикую песнь. Песнь пирований на Лулане, где когда-то отец ее жил.

Увидала она окровавленный щит Старно. Радости свет озарил ее лик. Увидала она расколотый шлем Сварана; омрачась, отшатнулась она от короля.[569] "Ужели ты пал возле сотни потоков своих, ты, кого Конбан-карглас любила!"

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

У-торно, встающий средь вод, на склоне твоем метеоры ночные! Я видел, как сумрачный месяц зашел позади твоих гулкозвучных лесов. На твоей вершине высится Лода туманный, жилище теней. С края своих чертогов облачных Кру-лода, мечей повелитель, склоняется. Образ его виднеется смутно среди волнистых туманов. Десница его на щите, в шуйце - едва различимая чаша. Кровлю чертога ужасного метят ночные огни.

Приближается племя Кру-лоды - вереница теней безобразных. Он простирает звонкую чашу тем, кто во брани блистал; но между ним и бессильным мрачной преградой вздымается щит его. Он - метеор заходящий для слабого в битве. Сияя, как радуга над потоками, пришла белорукая Конбан-карглас...

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

ПЕСНЬ ВТОРАЯ

Фингал, вернувшись с наступлением дня, поручает Дут-маруно возглавить войско; тот вступает в бой с неприятелем и вынуждает его отступить за поток Туртор. Фингал, собрав своих воинов, поздравляет Дут-маруно с успехом, но обнаруживает, что этот герой смертельно ранен в сражении. Дут-маруно умирает. Бард Уллин, воздавая честь умершему, рассказывает повесть о Колгорме и Стрина-доне, чем и завершается песнь.

"Где же ты, сын короля? - сказал темно-русый Дут-маруно. - Где ты погиб, Сельмы рассветный луч? Не возвращается он из лона ночного! Утро простерлось над У-торно, солнце восходит на холм сквозь туман. Бойцы, поднимите щиты предо мною. Не должен он пасть, как небесный огонь, что следа на земле не оставит. - Но он возвращается, словно орел, слетающий с бурного ветра! В длани его оружие, взятое у врагов. Властитель Сельмы, наши сердца скорбели".

"Рядом с нами враги, Дут-маруно. Они стремятся вперед, словно волны в тумане, когда их вершины вспененные временами вздымаются над низко-струящимся паром. Странник свой путь прерывает, и не ведает он, куда ему скрыться. Мы не дрожащие странники. Чада героев булат обнажают. Поднимет ли меч Фингал или воитель иной возглавит дружину?"

"Подвиги дней минувших, - сказал Дут-маруно, - словно стезя для наших очей, о Фингал.[570] Широкощитный Тренмор все еще виден в туманной дали ушедших годов. Не слабой была душа короля. Она не служила прибежищем темных дел потаенных. От сотни своих потоков пришли племена к злачной Колтлан-кроне. Перед ними вожди выступали. Каждый стремился возглавить войну. Часто хватались они за мечи. Их багровые очи вращались яростно. Порознь стояли они, про себя напевая угрюмо. Для чего уступать им друг другу? Их отцы были равны в бою.

Тренмор был там со своим народом, стройный, кудрявый и юный. Он увидел, что близится враг. Скорбью исполнилось сердце его. Он вождям предложил чередою войска возглавлять в сраженьи; они согласились, но были отброшены вспять. С мшистого-холма сошел лазоревощитный Тренмор. Он войско повел на широко простертую брань и победил чужеземцев. Вкруг него собрались мрачноликие воины, они ударяли в щит ликованья. Словно ласковый ветер, веления власти впредь исходили из королевской Сельмы. Но вожди чередой возглавляли войско в сражении, пока не вставала угроза могучая; тогда наступал час короля побеждать на поле битвы".

"Не безвестны, - промолвил Кромма-глас, властитель щитов,[571] - деяния наших отцов. Но кто же теперь нас возглавит в бою перед отпрыском королей? Туман садится на эти четыре мрачных холма; пусть каждый воин на нем ударит в свой щит. Духи, быть может, снидут во мраке и отметят того, кому повести сраженье". Каждый поднялся на холм свой туманный; барды внимали бряцанью щитов. Громче всех прозвучал твой щит, Дут-маруно. Ты поведешь на брань.

Рокоча, как потоки, с гор спустилось племя У-торно. Старно вел их на битву и Сваран, вождь островов, где бури бушуют. Они взирали вперед из-за стальных щитов, словно пламенноокий Кру-лода, когда он взирает из-за померкшей луны и мечет знаки свои среди ночи.

Враги повстречались у потока Туртора. Они вздымались, как гребни волн. Их гулкие удары мешаются. Призрак смерти летает над ратями. Они градоносные тучи, таящие буйные вихри в своих одеяниях. С ревом они низвергают ливни. Под ними пучина вздувается мрачно-бурливая.

Распря У-торно угрюмого, зачем мне считать твои раны? Ты исчезаешь с годами ушедшими, ты стираешься в сердце моем. Старно двинул вперед свой край сражения и Сваран - крыло свое мрачное. Не безобидным огнем сверкает меч Дут-маруно. Лохлин катится вспять над своими потоками. Короли разъяренные окутаны думами. Они обращают безмолвные взоры на бегство своих соплеменников. Послышался рог Фингала; воротились сыны Альбиона лесистого. Но много их полегло у потока Туртора, безмолвных в своей крови.

"Вождь Крома-харна, - молвил король, - Дут-маруно, охотник на вепрей! Не безобидно назад мой орел воротился с поля врагов. При вести о том воссияет белогрудая Лануль на реках своих, возрадуется Кан-дона на скалистом Кратмо-крауло".

"Колгорм, - ответствовал вождь, - первый в моем роду приплыл в Альбион, Колгорм, бравый наездник с водных долин океана.[572] Он брата убил в И-торно, он оставил землю отцов. Он избрал себе место в тиши у скалистого Кратмо-крауло. В свое время явились его потомки; они выходили на брань, но всегда погибали. Рана моих праотцев ныне ко мне перешла, о король островов гулкозвучных!"

Он исторгнул стрелу из груди. Бледный, он пал в чужедальней стране. Его душа прилетела к праотцам на бурный их остров. Там гоняли они вепрей туманных по краю ветров. Молча вожди стояли вокруг, словно камни Лоды на холме своем. Путник их видит сквозь сумерки с одинокой тропы. Думает он, это тени старцев, что готовят грядущие войны.

Ночь сошла на У-торно. Тихо стояли вожди, объятые горем. Ветер свистал в волосах то одного, то другого воителя. Фингал, наконец, отторгся от мыслей своей души. Он позвал Уллина, властителя арф, и повелел запеть песню. "Не быстротечным огнем, что раз промелькнет и ватем исчезнет в ночи, не метеором, во тьму уходящим, был вождь Кратмо-крауло. Он был подобен ярко-лучистому солнцу, что долго ликует на холме своем. Призови поименно всех его праотцев из их стародавних жилищ".

"И-торно, - бард возгласил, - ты, что встаешь средь зыбучих морей![573] Отчего так угрюма твоя глава во мгле океана? Из долин твоих вышло племя бесстрашное, как твои орлы сильнокрылые, племя Колгорма, владыки железных щитов, обитатели чертога Лоды.

На Тормоте, острове гулком, Луртан вознесся, холм многоводный, Главу лесистую он наклонял над безмолвной долиной. Там возле Крурута, источника пенного, Рурмар жил, охотник на вепрей. Его дочь была прекрасна, как солнечный луч, белогрудая Стрина-дона.

Короли героев и герои с щитами железными, юноши с кудрями тяжкими много раз приходили в чертог гулкозвучный Рурмара. Они приходили свататься к деве, величавой охотнице зарослей Тормота. Но ты равнодушно взираешь на них и мимо проходишь, высокогрудая Стринадона!

Если она выступала по вереску, была ее грудь белее пушинок каны,[574] если по берегу, волнами битому, - белее, чем пена валов океанских. Очи ее - две ярких звезды, лицо - небесная радуга в ливень. Вкруг него струились черные кудри, словно текущие облака. Ты обитала в сердцах, белорукая Стрина-дона!

Колгорм пришел на своем корабле и Коркул-суран, властитель чаш. Братья пришли с И-торно сватать солнечный луч острова Тормот. Она их узрела, одетых в гулкозвучную сталь. Сердце ее избрало голубоглазого Колгорма. Ночное око Уль-лохлина,[575] к ней заглянув, увидало, как руки свои простирает Стрина-дона.

Гневно нахмурились братья. Их горящие очи в молчании встретились. Они отвернулись друг от друга. Они ударяли в щиты. Длани их вздрагивали на мечах. Они ринулись в битву героев за длинноволосую Стрина-дону.

Коркул-суран повержен в крови. На острове дальнем взъярилась сила его отца. Изгнал он с И-торно Колгорма; тот скитался по всем ветрам. На скалистом поле Кратмо-крауло он поселился возле чужого потока. Но не мрачнел король в одиночестве, рядом был светлый луч, дочь гулкозвучного Тормота, белорукая Стрина-дона.[576]

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

ПЕСНЬ ТРЕТЬЯ

Оссиан после некоторых общих рассуждений описывает Фингала на холме и лохлинское войско, расположившееся внизу. Разговор Старно и Сварана. Вставная повесть о Корман-трунаре и Фойнар-брагал. Старно, ссылаясь на свой пример, советует Сварану тайно напасть на Фингала, который удалился один на соседний холм. Сваран отказывается, и Старно пытается сам осуществить это намерение, но побежден и взят в плен Фингалом. Он освобожден, после того как выслушал суровую отповедь за свою жестокость.

Откуда приходит поток годов? Куда они устремляются? Где сокрыли они в тумане свои многоцветные струи? Я пытаюсь вглядеться в старинные времена, но смутно они предстают очам Оссиана, подобно лунным лучам, отраженным гладью дальнего озера. Здесь - смятение алых лучей войны! Там в тиши обитает бессильное племя! Оно не отметит своими делами годов, когда те неспешно мимо пройдут. - Живущая между щитами, ты, что слабеющий дух пробуждаешь, сойди со стены, трехголосая арфа Коны! Приди возжечь прошедшее, пробудить старинные образы мглою сокрытых годов![577]

У-торно, холм ураганов, я вижу родное племя на склоне твоем. Фингал головою поник во мраке ночном над могилою Дут-маруно. Рядом бродят его герои, на вепрей охотники. У потока Туртор войско Лохлина сокрыто в тени. Разъяренные короли стояли на двух холмах и взирали из-за горбатых щитов. Они взирали на звезды ночные, багрово-сходящие к западу. Кру-лода с небес наклоняется к ним, как метеор, еле зримый в облаке. Он рассылает ветры, их помечая своими знаками. Старно понял, что властитель Морвена вовеки не сдастся на поле брани.

В гневе он дважды ударил по дереву. Он ринулся к сыну и встал перед ним. Он напевал зловещую песнь и слышал, как ветер свистит в его волосах. Отворотясь друг от друга, стояли они, словно два дуба, склоненных ветрами в разные стороны: каждый навис над звонким своим ручьем и сотрясает ветви под порывами бури.[578]

"Аннир, - молвил Старно, властитель озер, - некогда был огнем пожирающим. Очи его извергали смерть на поле раздора. Гибель людей была ему в радость. Кровь для него была летним потоком со мшистой скалы, что радость приносит иссохшим долинам. Пришел он к озеру Лут-кормо на брань с величавым Корман-трунаром из многоводного Урлора, обитателем крыльев брани.

Прежде случилось, что Урлора вождь на судах темногрудых приплыл к Гормалу. Он повстречался с дочерью Аннира, белорукой Фойнар-брагал. Он повстречал ее, не равнодушно очи она обратила на всадника бурных волн. Она бежала к его кораблю во мраке, словно лунный луч сквозь ночную долину. Аннир преследовал их над пучиной, он призывал небесные ветры. Не одинок был король, Старно был рядом с ним. Словно орел молодой с У-торно, я с отца очей не сводил.

Мы подошли к ревущему Урлору. Величавый Корман-трунар пришел со своими дружинами. Мы сразились, но враг одолел. Гнева исполненный высился Аннир, властитель озер. Он мечом срубал деревца молодые. Яростно он вращал багровые очи. Я приметил смятенье души короля и удалился в ночь. На поле я подобрал разбитый шлем и щит, пронзенный булатом. Без острия было копье в длани моей. Я пустился искать врага.

На скале сидел величавый Корман-трунар возле горящего дуба, а рядом с ним сидела под деревом полногрудая Фойнар-брагал. Я бросил разбитый щит перед ней и промолвил слова мира. "Возле бурного моря простерся Аннир, властитель многих озер. Король был пронзен в сраженьи, и Старно должен воздвигнуть могилу ему. Меня, сына Лоды, он посылает к белорукой Фойнар-брагал просить, чтоб она послала локон своих волос, который ляжет в землю вместе с ее отцом. А ты, король ревущего Урлора, прекрати сражение, покуда Аннир не примет чаши от огнеокого Кру-лоды".

Заливаясь слезами, встала она и вырвала локон своих волос - локон, что колыхался под ветром на ее высокой груди.[579] Корман-трунар подал мне чашу и пригласил разделить его радость. Я оставался в ночной тени и скрывал лицо низко надвинутым шлемом. Сон низошел на врага. Я поднялся, как блуждающий дух, и мечом поразил Корман-трунара. Не избежала расправы и Фойнар-брагал. Белые груди ее обагрились кровью. Зачем, дочь героев, ты пробудила ярость мою? Утро взошло. Неприятель бежал, словно растаял туман. Аннир ударил в горбатый свой щит. Он призвал темноволосого сына. Я пришел, обагренный льющейся кров