Book: Последний легион



Последний легион

Валерио Массимо Манфреди

Последний легион

Я хотел бы поблагодарить Карло Карлеи и Питера Рейдера, которые помогли мне превратить идею в данный роман с учетом пригодности его к переделке в киносценарий; их вклад значительно обогатил эту историю.

ПРОЛОГ

Все это — воспоминания Мирдина Эмриса,

друида из священного Глевского леса, —

римляне называли его Меридием Амброзином.

Я взял на себя задачу записать их, чтобы те,

кто будет жить после меня, не забыли о событиях,

которым я был последним свидетелем.


Я давно перешагнул порог предельного возраста и не могу объяснить, почему моя жизнь все не прекращается, почему она так превысила пределы, обычно отпускаемые природой человеческим существам. Возможно, ангел смерти просто-напросто забыл обо мне, а возможно, он решил дать мне еще немножко времени, чтобы я успел раскаяться в своих многочисленных грехах, и грехах довольно серьезных. Впрочем, это всего лишь самонадеянное предположение. Я всегда страдал непомерной гордыней из-за ума, дарованного мне Господом, и я позволял себеиз чистого тщеславиядаже сочинять небылицы о собственном ясновидении, и даже о том, что якобы обладаю силами, которыми может обладать лишь Высший Творец, и о том, что меня защищают Его слуги… да, и все эточтобы утвердиться среди людей. Ох, да, я даже посвятил себя запретным искусствам, я записывал древние языческие молитвы жрецов, живущих в этих землях в стволах деревьев… И все же я верю, что не творил зла. Какое зло может быть в том, чтобы слушать голос нашей древней Матери, голос самой Природы, и голос ветра, шумящего в ветвях, и песни соловьев при луне, или журчание весенних вод и шелест сухой листвы, когда холмы и долины одеваются в сияющие одежды осени, и этот тихий солнечный закат предвещает наступление зимы?..

Сейчас идет снег. Большие белые снежинки танцуют в неподвижном, воздухе, и безупречный покров одевает холмы, что возвышаются за этой молчаливой долиной, и эту уединенную башню. Интересно, похожи ли Долины Вечности на это место? Если они таковы, смерть может оказаться желанной, и мысль о последнем приюте не испугает.

Как много времени прошло! Как давно были те кровавые, шумные дни ненависти и войны, судорог умирающего мира, который я считал бессмертным и вечным, и гибель которого увидел собственными глазами… Теперь, когда я готовлюсь совершить последний шаг, я ощущаю потребность записать историю этого рушащегося мира и рассказать, как последнее семя подгнившего дерева очутилось в этой далекой стране, где оно пустило корни и дало начало новой эры.

Я не знаю, достаточно ли времени отпустит мне ангел смерти, не знаю я и того, выдержит ли мое старое сердце напор чувств, оживленных воспоминаниями, — ведь эти чувства едва не разорвали меня на части, когда я был куда моложе; но не позволю себе ослабить старания. Я однажды видел это издали, но я думал, что эта картина навсегда стерлась из моей памяти, поблекла, как блекнут постепенно древние фрески.

Я думал, что взять перо и коснуться им чистого листа пергаментаэто все, что нужно, чтобы восстановить историю, выпустить ее на свободу, как вырывается на свободу река в дни таяния снегов,но я ошибался. Сначала я должен пробудить образы, восстановить всю силу их цвета, оживить лица и голоса, наполнявшие те далекие годы. Я должен также воссоздать то, чего не видел собственными глазами, как драматург проигрывает в уме сцены и события, в который сам не принимал участия.

Сейчас на холмы Карветии падает снег. Вокруг все бело и тихо, и последний свет дня медленно угасает…


Из народов, далеких друг другу, ты создал единство.

Рутилий Намациан,De Reditisuo, 63

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА 1


Дертона, полевой лагерь легиона Nova Invicta,

Anno Domini 476, 1229 год по основанию Рима.


Солнечный свет просочился сквозь облака, накрывшие долину, и кипарисы внезапно выпрямились, словно стражи, стоящие на гребнях холмов. На краю скошенного поля вдруг на мгновение возникла тень, согнувшаяся под вязанкой хвороста, — и тут же снова растаяла, как сон. Откуда-то донесся крик петуха, возвестивший начало очередного серого, свинцового дня, — но звук мгновенно заглох в густом тумане. Ничто не способно было проникнуть сквозь эту плотную завесу, кроме человеческих голосов.

— Проклятый холод.

—Да уж, сырость пробирает до самых костей.

— Это все туман. В жизни такого тумана не видывал.

— И я тоже. И еще я не вижу нашего завтрака.

— Ну, может, ничего съестного и не осталось.

— Даже капли вина, чтобы мы могли согреться?

— И еще нам не платят уже третий месяц.

—Я больше не желаю такое терпеть, с меня достаточно. Чуть ли не каждый год — новый император, а варвары захватили все ключевые посты, да теперь еще и это: какой-то сопляк на троне Цезаря! Тринадцатилетнее отродье, не способное даже поднять скипетр, — и кто-то предполагает, что оно должно завоевать мир! Ну, западную часть, по крайней мере. Нет, это не для меня, я намерен смыться. Как только смогу — сбегу из этой армии и отправлюсь своим путем. Найду себе маленький островок, где можно разводить коз и варить сыр. Не знаю, как вы, а я уже все решил.

Легкий ветерок прорвал пелену тумана, и стала видна группа солдат, съежившихся вокруг жаровни. Это были караульные, ждавшие смены. Руфий Ватрен, испанец из Сагунтума, повернулся к своему товарищу — единственному, не произнесшему ни слова жалобы:

— А ты что скажешь, Аврелий, ты со мной согласен?

Аврелий ткнул в жаровню концом меча, тем самым, оживив пламя, тут же взметнувшееся вверх и выбросившее в молочный туман фонтанчик искр.

— Я всегда служил Риму. Что еще я могу делать?

Над группой повисло долгое молчание. Мужчины переглядывались, внезапно охваченные чувством тревоги.

— Он никогда не выпускал из рук меч, — сказал Антоний, старший офицер. — Он всю жизнь провел в армии. Он даже не помнит, чем занимался до того, как стал солдатом. Он просто не знает, как это — жить по-своему и делать что-то другое. Верно, Аврелий?

Он не дождался ответа, однако в свете ожившего огня увидел печальное лицо Аврелия.

— Он думает о том, что нас ждет впереди, — заметил Ватрен. — Мы вновь овладели ситуацией. Если можно верить тому донесению, которое я слышал, отряды Одоакра взбунтовались и атаковали Тицинум, где скрывался отец императора, Орест. Говорят, он направляется в Пласенту, и что он рассчитывает на нас, надеясь, что мы заставим тех варваров образумиться и послужим опорой для пошатнувшегося трона юного Ромула Августа. Знаете, я не уверен, что на этот раз нам удастся это сделать. Если хотите знать, что я думаю, так вот: я всерьез в этом сомневаюсь. В те три раза, когда…

— Погоди-ка… вы это слышали? — перебил его солдат, что сидел ближе всех к частоколу, окружавшему лагерь.

— Это оттуда, — сказал Ватрен, внимательно всматриваясь в пустынный пока что лагерь, в покрытые инеем шатры. — Наверное, дневная стража собралась, наконец, сменить нас.

— Нет! — возразил Аврелий. — Это донеслось снаружи. Такой шум, как будто…

— Всадники, — кивнул Канид, легионер из Арелата.

— Варвары, — сделал вывод Антоний. — Мне это не нравится.

И в это самое мгновение на узкой белой дороге, ведшей от холмов к лагерю, появились вынырнувшие из тумана всадники.

Они выглядели весьма внушительно на массивных сарматских конях, укрытых к тому же металлической кольчугой; на самих воинах были металлические шлемы конической формы, ощетинившиеся крестами. Длинные мечи висели на их поясах, а светлые или рыжие локоны развевались в насыщенном туманом воздухе. Черные плащи падали на штаны, сшитые из такой же грубой, темной шерстяной ткани. Благодаря туману и расстоянию варвары казались похожими на демонов, вырвавшихся из ада.

Аврелий перегнулся через частокол, чтобы получше рассмотреть отряд, подходивший все ближе и ближе. Лошади трусили по лужам, оставшимся на дороге после ночного дождя (он прошел как раз перед началом снегопада), разбрызгивая жидкую грязь.

— Это герулы и скирийцы, из имперской армии, может даже, люди Одоакра. Мне это не нравится. Что они тут делают в такой час, и почему нам ничего о них не сообщили? Пойду-ка доложу командиру.

Он сбежал вниз по ступеням и поспешил через лагерь к преториуму. Командующий армией, Манил Клавдиан, был ветераном, его возраст приближался к шестидесяти, и в юности он вместе с Атием воевал против Атиллы. В этот ранний час Манил был уже на ногах, и в тот момент, когда Аврелий вошел в его шатер, как раз прикреплял к поясу ножны.

— Командир, к лагерю приближается вспомогательный отряд герулов и скирийцев. Нам никто не говорил, что они должны появиться, и мне это не нравится.

—Мне тоже, — встревоженным тоном откликнулся старший офицер. — Разверни стражников и открой ворота. Надо выяснить, зачем они явились.

Аврелий побежал к частоколу и передал Ватрену распоряжение: лучники должны занять свои позиции. Затем он отправился на сторожевой пост, собрав по дороге всех, кого мог, и, распахнув ворота преториума, вышел уже вместе с командующим. Ватрен тем временем разбудил весь лагерь — осторожно, без шума, поднимая солдат по одному, обойдясь без громких горнов и вообще почти без звуков.

Командир уже полностью вооружился и даже надел шлем, что служило знаком того, что он воспринимает ситуацию как крайне серьезную. По обе стороны от него шагали солдаты его личной охраны. Один из них возвышался над остальными, как башня; это был Корнелий Батиат, гигантский эфиоп с черной, как уголь, кожей, — он никогда даже на шаг не отходил от своего командира. На его левом плече висел римский меч, а на правом — топор варваров, с двойным лезвием.

Приближавшийся к лагерю отряд тем временем придержал лошадей, и человек, ехавший во главе варваров, поднял руку, давая знак к остановке. У него были густые рыжие волосы, заплетенные в две длинные косы, падавшие на плечи. На нем был плащ, отделанный лисьим мехом, а шлем украшала корона из крошечных серебряных черепов. И его манера держать себя тоже подчеркивала высокое положение этого человека.

Не сходя с седла, он обратился к командиру Клавдиану на грубой гортанной латыни:

— Благородный Одоакр, глава имперской армии, приказывает тебе сдать командование легионом. С сегодняшнего дня командовать им буду я. — Он швырнул к ногам Клавдиана пергамент, свернутый в трубку и перевязанный кожаным шнурком, и добавил: — Эго письменный приказ о твоей отставке и выходе на пенсию.

Аврелий наклонился было, чтобы поднять пергаментную трубку, но командир остановил его властным взмахом руки. Клавдиан происходил из древнего аристократического рода, гордившегося тем, что их прямой предок — некий великий герой Республиканского Века, и он воспринял жест варвара как нестерпимое оскорбление. Но он ответил, не теряя самообладания:

—Я не знаю, кто ты таков, и меня это совершенно не интересует. Я принимаю приказы только от благородного Флавия Ореста, главнокомандующего имперской армии.

Варвар обернулся к своим людям и крикнул:

— Арестуйте его!

Воины соскочили на землю и бросились вперед, выхватив мечи из ножен; было совершенно очевидно, что им было приказано убить всех, кто находился в лагере. Стражи не замедлили с ответом, и одновременно на лагерных укреплениях появился отряд лучников, державших в руках луки с уже наложенными стрелами. По приказу Ватрена они выстрелили без малейших сомнений. Почти все всадники первой линии были убиты на месте, а заодно упали и многие лошади. Раненные или перепуганные, они поволокли своих всадников прочь, тем самым, усилив беспорядок.

Однако других это не остановило; варвары соскочили с седел, чтобы в них было труднее попасть, и стремительно бросились на стражей Клавдиана. Батиат ринулся в свалку, несясь, как пушечное ядро, и рассыпая направо и налево бешеные удары. Многие из варваров явно никогда не видывали чернокожего человека, и они отступили, испуганные его видом. Гигант-эфиоп рассекал их мечи и разбивал вдребезги щиты, а заодно крошил в капусту головы и руки, с невероятной скоростью вращая свой топор и крича во все горло: «Смотри, вот каков черный человек! Ненавижу вас, веснушчатые свиньи!» Однако в азарте драки он отошел слишком далеко от командира Клавдиана, и левый фланг оказался неприкрытым. Аврелий, краем глаза заметив вражеского воина, метнувшегося к командиру, поспешил на помощь, однако его щит не успел отразить копье варвара, и оно погрузилось в плечо Клавдиана. Аврелий закричал:

— Командир! Командир ранен!

В это время ворота лагеря широко распахнулись, и оттуда на полном скаку вырвался отряд тяжелой кавалерии в полном боевом снаряжении. Варвары были мгновенно перебиты, и лишь нескольким удалось вскочить на спины коней и удрать вместе со своим предводителем.

Вскоре после этого, но уже по другую сторону холмов, они докладывали о происшедшем своему командиру, скириайцу по имени Мледон, слушавшему их с презрительной усмешкой на лице. Предводитель потерпевшего поражение отряда пробормотал, наконец, свесив голову:

— Они… отказались. Сказали «нет».

Мледон сплюнул на землю, потом кликнул своего адъютанта и приказал ему трубить построение. Низкие звуки горнов прорезали пелену тумана, все еще окутывавшего землю, словно саван.


Командира Клавдиана осторожно уложили на дощатую кровать в лазарете, и хирург приготовился извлечь копье, все еще торчавшее из плеча.

Древко уже отпилили, чтобы оно, раскачиваясь туда-сюда, не ухудшило дела, однако наконечник вошел в плоть как раз под ключицей, и можно было подозревать, что он задел легкое.

Помощник хирурга раскалил на углях полосу железа, готовясь в нужный момент прижечь рану.

На укреплениях внезапно взорвались трубы, послышались тревожные крики. Аврелий выбежал из лазарета и быстро поднялся наверх; там он остановился рядом с Ватреном, всматривавшимся в горизонт. Склоны дальних холмов были сплошь усеяны воинами в черном.

— Великие боги, — пробормотал Аврелий, — да их там тысячи!

— Вернись к командиру и доложи ему, что происходит. Я, правда, не думаю, что нам есть из чего выбирать, но все равно скажи ему, что мы ждем его приказа. Аврелий добрался до лазарета как раз в тот момент, когда хирург выдернул наконечник копья из плеча раненного командира, — и увидел, как лицо благородного патриция скривилось от боли. Аврелий подошел поближе.

— Командир, варвары атакуют нас. Их многие и многие тысячи, и они окружают наш лагерь со всех сторон. Каков будет приказ?

Кровь из раны щедро хлынула на руки и лицо хирурга и его помощника, делавших свое дело. Помощник подал врачу раскаленное железо. Хирург ткнул его в рану, и командир Клавдиан застонал, стиснув зубы, чтобы не закричать. Ядовитая вонь горелой плоти наполнила маленькое помещение, клубы плотного дыма поднялись от красного железа, все еще шипевшего в ране.

Аврелий начал было снова:

— Командир…

Клавдиан поднял здоровую руку.

— Слушай… Одоакр хочет уничтожить нас, потому что мы представляем непреодолимое препятствие для него. Наш легион, Nova Invicta, — это остаток прошлого, но варвары все равно нас боятся. В легионе ведь только римляне, из Италии и провинций; он знает, что мы никогда ему не подчинимся. Потому он и хочет, чтобы все мы погибли. Отправляйся сейчас же к Оресту, он должен знать, то тут происходит. Расскажи ему, что мы окружены… что мы отчаянно нуждаемся в его помощи…

— Пошли кого-нибудь другого, — ответил Аврелий, — умоляю тебя. Я хочу остаться здесь. Все мои друзья тут.

— Нет. Ты должен выполнить мой приказ. Только ты один сумеешь это сделать. Мы пока еще удерживаем мост на Олубрии; варвары наверняка первым делом бросятся туда, чтобы отрезать нас от Пласенты. Так что поспеши, пока круг еще не замкнулся, поспеши, мчись, не останавливаясь. Орест сейчас на своей вилле за городом, вместе с императором Мы тут сумеем продержаться.

Аврелий склонил голову:

—Я вернусь. Бейте их, как только сможете.

Он повернулся к выходу. Стоявший за его спиной Батиат молча смотрел на своего командира, раненного и смертельно бледного, лежавшего на кровати, залитой кровью. У Аврелия не хватило духа сказать эфиопу хотя бы слово. Он вышел и поднялся на стену, к Ватрену.

—Он приказал мне отправиться за подкреплением; я вернусь так скоро, как только смогу. Не подпускайте их к лагерю, я знаю, мы в силах это сделать!

Ватрен кивнул, не промолвив ни слова.

На его взгляд, никакой надежды у легиона не было, он просто был полон решимости умереть так, как подобает солдату.

Аврелий замолчал, не в силах больше сказать хоть что-то. Потом сунул в рот два пальца и пронзительно свистнул. В ответ раздалось ржание, и гнедой жеребец подскакал к бастиону. Аврелий прыгнул в седло, дал коню шпоры и умчался к задним воротам. Ватрен приказал, чтобы ворота открыли ровно на такое время, чтобы всадник очутился снаружи, а потом снова заперли.

Ватрен поводил взглядом Аврелия, направившегося к мосту через Олубрию. Стражи, стоявшие у моста, сразу поняли, что происходит, когда большая группа варваров отделилась от общей массы и поскакала прямиком к ним.



— Он сумеет это сделать? — спросил Канид, стоявший рядом с Ватреном

— Ты имеешь в виду, вернется ли он? Да. Пожалуй, — ответил Ватрен. — Аврелий — лучший из нас — Однако тон его голоса и выражение лица говорили о другом.

Ватрен снова посмотрел вслед Аврелию, мчавшемуся по открытому пространству между лагерем римлян и мостом. И вскоре увидел еще один отряд кавалерии варваров, внезапно выскочивший слева — навстречу отряду, приближавшемуся справа; они сдвигались, словно клещи, готовясь схватить Аврелия, — но он несся, как ветер, и его конь стремительно пожирал расстояние между укреплениями и рекой. Аврелий почти лежал на спине коня, чтобы уменьшить сопротивление воздуха и не представлять собой слишком уж легкую цель для вражеских стрел, уже свистевших вокруг него.

—Давай, давай, — прорычал сквозь зубы Ватрен. — Ты можешь это сделать, парень…

И почти в это же самое мгновение он осознал, что нападающих слишком много и что они скоро налетят на солдат, защищающих мост. Аврелий явно нуждался в серьезной поддержке.

— Катапульты! — взревел он.

Легионеры, стоявшие у катапульт, были уже готовы, нацелившись на варваров, приближавшихся к мосту.

— Огонь! — снова закричал Ватрен, и шестнадцать катапульт разом выбросили стрелы в головы двух отрядов, заметно ослабив их ряды. Те, кто оказался выбит из седла, стали препятствием для тех, кто скакал сзади, и ряды варварской конницы смешались. Кто-то полетел на землю с раненной лошади, кто-то просто остановился, не в состоянии скакать дальше… да еще и со стороны моста полетели стрелы. Легионеры, защищавшие мост, сначала выстрелили во врага, послав стрелы горизонтально, а потом подняли луки — и следующая туча стрел понеслась в гущу конников. Множество варваров оказались выбитыми из седел, множество лошадей покатилось по земле, подмяв под себя всадников. Но оставшиеся продолжали атаку, рассыпавшись веером и визжа от ярости.

Аврелий был уже настолько близко к мосту, что стоявшие там солдаты могли услышать его голос. Уже издали, узнав Виба Кадрата, своего товарища по шатру, Аврелий закричал:

— Меня отправили за подмогой! Прикройте меня! Я вернусь!

— Знаю! — крикнул в ответ Кадрат и поднял руку, приказывая остальным обеспечить проход Аврелию. Аврелий пронесся мимо строя товарищей, как молния, и копыта его коня загрохотали по мосту. Солдаты сомкнули ряды за его спиной, щиты звякнули, сближаясь. Первый ряд опустился на колено, а второй стоял во весь рост, и лишь концы копий торчали над сплошной стеной; древки были крепко уперты в землю.

Конница варваров бросилась на этот маленький отряд в слепой ярости, устремившись к последнему оплоту римского порядка словно приливная волна.

Мост был настолько узким, что часть варваров в попытке попасть на него налетели друг на друга и свалились на землю. Другие прорвались к его середине, бешено атаковав защитников. Римляне отступили, но удержали строй. Множество варварских коней оказалось ранено дротиками, другие попятились, унося на себе воинов, пронзенных железными наконечниками копий.

Битва была безжалостной, копья звенели о щиты, люди схватывались в рукопашной… Защитники моста понимали, что каждое выигранное ими мгновение увеличит шансы Аврелия, а это могло означать спасение для всего легиона. И еще они знали, какие страшные пытки ждут их, попадись они в руки врага живыми, — и потому сражались не на жизнь, а на смерть, подбодряя друг друга громкими криками.

Аврелий уже добрался до дальнего края долины и обернулся, прежде чем скрыться в дубовом лесу. Последнее, что он видел, — это что на его товарищей наседают неисчислимо превосходящие их враги.

— Ему удалось! — закричал со стены лагеря Антоний. — Он в лесу, им уже его не догнать! Ну, теперь у нас есть шанс!

—Ты прав, — заметил Ватрен. — Наши друзья на мосту позволили перебить себя, лишь бы Аврелий смог уйти.

На стену поднялся Батиат.

— Как там дела у командира? — спросил Ватрен.

—Хирург прижег рану, но он говорит, копье задело легкое. Командир кашляет кровью, и у него началась лихорадка. — Эфиоп стиснул зубы и сжал гигантские руки в кулаки. — Клянусь, я разорву в клочья любого варвара, что попадется мне на глаза, я разотру его в порошок, я съем его печенку…

Товарищи смотрели на чернокожего гиганта с восторженным изумлением; они слишком хорошо знали, что он слов на ветер не бросает.

Ватрен поспешил сменить тему разговора:

— Какое сегодня число?

—Девятое ноября, — ответил Канид — А не все ли равно?

Ватрен покачал головой.

— Всего три месяца назад Орест представил своего сына Сенату, а теперь он уже должен защищать своего сына от ярости Одоакра. Если Аврелию повезет, он доберется туда примерно к середине ночи. Подкрепление сможет выйти на рассвете и будет здесь через два дня. Если Одоакр еще не занял все мосты и перевалы, и если Орест имеет преданные ему войска, и если он сумеет поднять их сразу, и если…

Его слова были заглушены ударами тревожного гонга, зазвеневшего на сторожевой башне. Стражи закричали:

— Они атакуют!

Ватрена словно хлыстом обожгло. Он мгновенно закричал:

— Поднять знамя! Все — на боевые посты! Машины — на огневые позиции! Лучники — к частоколу! Воины легиона Nova Invicta! Этот лагерь — последний оплот Рима, священной земли наших предков! Мы должны удержать его любой ценой! Покажите этим тварям, что римская честь жива и поныне!

Он схватил метательное копье и помчался к своему месту на укреплении. И в то же мгновение по склонам холмов прокатился вой варваров, и конники тысяча за тысячей ринулись вперед, сотрясая землю. Они волокли за собой боевые колесницы и толкали телеги, нагруженные заостренными кольями, они всерьез подготовились к тому, чтобы взять лагерь римлян. Защитники высыпали на стену, натянув тетивы своих луков, держа в крепко стиснутых кулаках рукоятки дротиков и копья, бледные от напряжения, с покрытыми холодным потом лбами…

ГЛАВА 2

Флавий Орест сам встречал гостей у дверей своей загородной виллы: столичную знать, сенаторов, высших армейских офицеров… все явились с семьями. Лампы были уже зажжены, и обед готов: можно было начинать праздновать тринадцатилетие его сына. И уже три месяца прошло с того дня, когда юный Ромул Августул взошел на трон.

Орест долго размышлял о том, не умнее ли было бы отложить банкет, учитывая драматизм сложившейся ситуации. Кто мог предвидеть бунт Одоакра, с его скирийскими и герулскими войсками!

Но, в конце концов, он решил, что незачем усиливать панику, внезапно меняя планы. В конце концов, его самый закаленный отряд, легион Nova Invicta, обученный на манер древних римских легионов, именно в этот момент движется сюда ускоренным маршем. А его брат Павл приближается со стороны Равенны, ведя с собой еще более отборные части. Так что скоро восстание будет подавлено.

Флавия Серена пребывала в дурном расположении духа, тревожилась и злилась. Орест пытался скрыть от своей жены падение Тицинума, однако думал, что она, пожалуй, знает куда больше, чем кажется.

Взгляд Ореста упал на меланхоличную фигуру, остановившуюся в дверях таблиния. Поза Флавии поразила его, словно жестокий упрек. Флавия всегда была против того, чтобы Ромул занимал трон, а уж нынешний праздник и вовсе раздражал ее сверх всякой меры. Орест подошел к жене, стараясь скрыть внутренние колебания и досаду.

— Почему ты держишься в стороне? Ты хозяйка этого дома и мать императора Тебе бы следовало быть в центре внимания, в центре праздника!

Флавия Серена посмотрела на мужа так, будто произносимые им слова были полностью лишены смысла, и ответила резко:

— Ты добился своего, утешил собственные амбиции, подставив невинное дитя под смертельную угрозу!

—Он не ребенок! Он уже, по сути, юноша, и его специально учили и готовили к тому, чтобы он стал монархом. Мы обсуждали все это множество раз; я надеялся, что ты хотя бы на сегодняшний день забудешь о своем дурном настроении. Что тебя так тревожит? Оглянись вокруг! У нас в гостях замечательные люди, твой сын счастлив, его воспитатель им доволен; Амброзин — мудрый человек, и ты всегда доверяла его суждениям

—Да как ты вообще можешь болтать подобную ерунду? Все, что ты выстроил, уже разваливается на куски! Одоакр, который клялся поддерживать тебя, поднял своих варваров, они взбунтовались и сеют вокруг смерть и разрушение!

—Я заставлю Одоакра остановиться и обсудить новые условия соглашения. В конце концов, подобное случается не в первый раз. Варварам ни к чему окончательно разрушать империю, которая дает им и земли, и деньги.

Флавия Серена вздохнула и на мгновение опустила взгляд, потом решительно посмотрела прямо в глаза мужа.

— Правда ли то, о чем твердит вокруг Одоакр? Правда ли, что ты обещал ему вознаграждение? Треть всей Италии? А потом взял свое слово назад?

— Нет, это неправда Он… он неправильно понял мои слова

—Хорошо, но это не слишком меняет дело, правда? Если он победит, как ты думаешь защитить нашего сына?

Орест взял в ладони руку жены. Шум празднества вокруг них словно бы отдалился, приглушенный острой тоской, нараставшей между супругами, словно ночной кошмар. Где-то вдалеке залаяла собака, и Орест почувствовал, как вздрогнули пальцы жены.

—Ты не должна так беспокоиться, — сказал он. — Нам нечего бояться. Я хочу, чтобы ты знала: ты можешь мне доверять, потому что я как раз хотел сказать тебе кое-что такое, что держал в тайне все эти годы. Я создал особый отряд, в полной тайне… это преданный и весьма боеспособный легион, в его составе — одни только римляне, из Италии и провинций, и они обучены на манер старых легионеров. Ими командует Манил Клавдиан, офицер из римских аристократов, человек, который скорее умрет, чем изменит данной им клятве. Эти солдаты уже доказали свою невыразимую ценность на границах, а теперь я приказал им вернуться сюда, причем как можно скорее. Они должны прибыть через два-три дня. И более того, Павл тоже движется сюда из Равенны, во главе другого отряда. Так что теперь ты видишь, тебе незачем бояться. Пожалуйста, пойдем, присоединимся к нашим гостям.

Флавия Серена позволила себе поверить в то, что ее муж говорит правду, — потому что ей всем сердцем хотелось верить в это, но когда она уже попыталась улыбнуться и пойти навстречу гостям, собака залаяла громче, а потом снаружи послышался какой-то шум.

Гости прекратили болтовню и на мгновение в доме воцарилась тишина… и в тот же самый момент во дворе загудели горны, подавая сигнал тревоги.

Старший офицер стражи вбежал в дом и направился прямиком к Оресту.

— Нас атакуют, господин! Там их сотни, и ведет их Вульфила!

Орест мгновенно схватил меч, висевший на стене рядом с доспехами, и закричал:

— Быстро, вооружайтесь! На нас напали! Амброзии, уведи мальчика и его мать, спрячь их в дровяном сарае! И не выходите оттуда ни при каких обстоятельствах, пока я сам за вами не приду! Быстрее, быстрее!

Теперь уже все отчетливо слышали шум схватки, начавшейся у ворот и вдоль всей линии укреплений, окружавших виллу. Ворота явно готовы были упасть под напором атакующих. А когда защитники дома бросились на окружавшую виллу стену в надежде отбить атаку, десятки штурмовых лестниц поднялись над верхним краем стены, сотни воинов бросились по ним со всех сторон, и воздух наполнился их дикими криками. Ворота треснули под ударами тарана, и гигантский всадник промчался сквозь них, свесившись с лошади вбок, словно акробат. Орест узнал в нем лейтенанта армии Одоакра и бросился на него, взмахнув мечом:

— Вульфила! Предатель! Мерзавец!..


Амброзин сумел-таки добраться до дровяного сарая, волоча за собой дрожащего, перепуганного мальчика, — но в царившей вокруг суматохе воспитатель не заметил, что Флавия Серена куда-то подевалась. А потом Ромул смог через щель в двери наблюдать за разворачивающейся трагедией. Он видел, как гости его отца один за другим падали на землю, заливаясь собственной кровью. Он видел и отца, с храбростью отчаяния набросившегося на отвратительного гиганта: Орест был ранен, упал на колени, но снова поднялся, по-прежнему держа в руке меч, и сражался до тех пор, пока силы не покинули его окончательно. Лишь тогда он упал. Ресницы мальчика дрожали, разрезая картину на тысячи кусочков и навсегда впечатывая каждый кусочек в его память. Ромул слышал крик матери: «Нет! Будь ты проклят! Будьте вы все прокляты!», и Амброзин тут же выбежал наружу, чтобы защитить Флавию. А она кричала от ужаса, царапая себе лицо ногтями, когда упала на колени рядом с умирающим мужем. Ромул предпочел бы погибнуть вместе с родителями, нежели остаться в одиночестве в этом диком, безумном мире! Мальчик задохнулся, когда гигантский воин-варвар обмакнул руку в кровь его отца и начертил на собственном лбу красную линию. Ромул помчался туда, где упал отцовский меч: он сам будет сражаться, он уничтожит этого мерзкого врага!

Амброзин, двигаясь легко и стремительно, умудрился незамеченным проскочить под дождем дротиков, между людьми, отчаянно сцепившимися друг с другом, и очутился между мальчиком и мечом варвара, который как раз вознамерился срубить голову юному императору; но удар остановил сам Вульфила, рявкнувший на солдата:

— Идиот! Ты что, не видишь? Ты не знаешь, кто это?!

Солдат смущенно опустил меч.

— Забери всех троих, — приказал Вульфила — Женщину тоже. Мы их возьмем с собой. В Равенну.

Битва уже закончилась. Защитников виллы было слишком мало, и они один за другим сложили оружие. Кое-кто из гостей сумел сбежать через окна и исчезнуть в темноте, кто-то спрятался в помещениях для слуг, под кроватями или в кладовых, или же среди садового инвентаря в сараях, — но большинство было безжалостно убито во время яростной атаки. Даже музыканты, приглашенные ради услаждения слуха собравшихся нежными мелодиями, были мертвы и лежали с открытыми глазами, по-прежнему сжимая в руках свои инструменты. Женщин насиловали снова и снова, заставляя их отцов и мужей смотреть на этот ужас, а потом перерезали им горло, словно весенним ягнятам…

Статуи в саду были сброшены с пьедесталов, цветы и кусты вырваны с корнем и растоптаны, фонтаны и бассейны наполнились кровью. Кровь залила полы и забрызгала расписанные фресками стены, а варвары заканчивали свое дело, вынося из дома все ценное, что только сумели найти: канделябры, мебель, драгоценные вазы. Те, кому не досталось предметов обстановки, бесцеремонно обшаривали трупы или выковыривали самоцветы из мозаики перепачканного пола Бессвязные крики тех, кто успел напиться допьяна, сливались с треском пламени, уже начавшего пожирать несчастный дом.

Троих пленников бесцеремонно выволокли за ворота и швырнули в повозку, запряженную парой мулов. Вульфила закричал:

— Уходим! Быстро, кому говорят, убираемся отсюда, у нас впереди долгий путь!

Его люди неохотно, с ворчанием покинули опустошенную виллу и один за другим взгромоздились на коней; отряд поскакал следом за повозкой, охраняемой небольшой группой варваров. Ромул безмолвно рыдал в темноте, свернувшись в объятиях матери. Меньше чем за час его судьба безвозвратно изменилась; с императорских высот он пал в бездонные глубины отчаяния. Отца убили прямо на его глазах, а сам он очутился в плену у этих бездушных тварей, полностью в их власти… Амброзин сидел позади, ошеломленный, молчаливый. Он обернулся, чтобы посмотреть на большой деревенский дом, охваченный огнем. Клубы дыма и языки пламени вздымались к небу, зловещее зарево скрыло горизонт. Амброзин только и успел взять с собой, убегая в сарай, что маленькую сумку, ту самую, которую привез с собой из Италии так много лет назад, да одну из многих тысяч книг библиотеки — это были великолепно иллюстрированные «Энеиды», подаренные Ромулу сенаторами. Пальцы воспитателя коснулись кожаного переплета томика, и он подумал, что судьба, в конце концов, оказалась не так уж и жестока, раз позволила ему остаться в компании со стихами великого Вергилия. Возможно, это было даже своего рода пророчество.


Аврелий во время своей бешеной ночной гонки миновал множество дорожных постов. Одоакр поставил своих людей на мостах и перевалах, и взводы варваров из имперской армии патрулировали все главные магистрали, так что Аврелию не раз пришлось съезжать с дороги. Он обнаружил, что ничуть не страшится двигаться по почти непроходимым горным тропам и переходить вброд ручьи, угрожающе разлившиеся после осенних дождей. Когда же он начал спуск в долину, то оказалось, что его конь окончательно выбился из сил. Если бы Аврелий в очередной раз дал лошади шпоры, благородное животное, скорее всего, просто пало бы; конь и без того уже был покрыт пеной и мылом, дыхание у него стало коротким, поверхностным, зрачки расширились от усталости.

Однако удача была на стороне Аврелия, и он уже видел вдали силуэт знакомого здания; это была почта на виа Фламиния, явно неповрежденная и открытая.

Когда Аврелий приблизился к ней, он услышал поскрипывание вывески, болтавшейся на железном штыре, вбитом в наружную стену. Вывеска сильно заржавела, однако на ней все еще можно было различить изображение сандалового дерева и фразу, начертанную красивыми крупными буквами: «MANSIO AD SANDALUM HERCULIS». На мильном камне, лежавшем перед строением, значилось: м. п. XXII, двадцать две мили до следующей почтовой станции. Если она до сих пор уцелела.



Аврелий соскочил с седла и вошел в дом, задыхаясь. Почтмейстер дремал, сидя на своем стуле, и несколько курьеров или клиентов лежали на полу, завернувшись в свои плащи, погруженные в глубокий сон. Аврелий разбудил почтмейстера.

— Имперская служба, — сказал он. — По делу чрезвычайной государственной важности и весьма срочному. Это может оказаться вопросом жизни и смерти для многих людей. Мой конь снаружи, но он совершенно истощен. Мне нужна свежая лошадь, сейчас же, немедленно.

Почтмейстер, наконец, окончательно стряхнул с себя сон, широко открыл глаза, уставился на стоявшего перед ним солдата и понял, что тот говорит чистую правду. Лицо Аврелия осунулось и вытянулось от напряжения и усталости.

— Идем со мной, — сказал он молодому человеку, вставая и попутно протягивая Аврелию кусок хлеба и фляжку вина.

Они прошли к задней двери, спустились к конюшне. Почтмейстер видел, что солдат явно скакал всю ночь, не останавливаясь даже для того, чтобы перекусить. Конюшня была почти пуста, лишь три или четыре лошади стояли в ней, едва видимые в тусклом свете. Почтмейстер поднял фонарь, чтобы солдат мог получше рассмотреть животных.

— Возьми вот этого, — сказал он, показывая на крепкого коня с блестящей черной шкурой. — Отличный скакун. Его зовут Юба. Его хозяином был важный офицер, но он так и не вернулся сюда, чтобы забрать коня.

Аврелий сунул в рот последний кусочек хлеба, быстро проглотил остатки вина, потом вскочил на спину коня и пустил его с места в галоп, крикнув:

— Эгей, Юба!

Конь вырвался на открытый воздух, как проклятая душа, сбежавшая из подземного мира, одним прыжком пересек главную дорогу и, повинуясь руке Аврелия, с головокружительной скоростью повернул на тропу, казавшуюся белой среди освещенного луной ландшафта. Почтмейстер выбежал следом за солдатом, все так же держа в руке фонарь, крича и размахивая распиской, но Аврелий был уже далеко, и лишь приглушенный топот копыт Юбы слышался в темноте.

Почтмейстер, понизив голос, сказал, словно бы обращаясь к самому себе:

—Ты должен был расписаться на этой бумаге!

Но тут его отвлекло негромкое конское ржание, и он, наконец, заметил брошенного Аврелием жеребца, бока которого покрывала пена. Почтмейстер взял коня за уздечку и повел к конюшне, приговаривая:

— Пойдем, мальчик, пойдем, или ты прямо тут помрешь! Ты весь вспотел, и наверняка ужасно проголодался. Вы ведь наверняка ни разу не задержались, чтобы поесть, а? Могу поспорить, ты такой же голодный, как твой хозяин.


На горизонте как раз начало понемногу разгораться бледное сияние, когда Аврелий увидел вдали виллу Флавия Ореста. И понял, что опоздал. Плотный столб черного дыма поднимался над разрушенным зданием, и на всем вокруг лежала печать дикого, варварского нападения. Аврелий привязал лошадь к дереву и осторожно обошел виллу вдоль ограждавшей ее стены, пока не очутился рядом с главным входом. Створки ворот были сорваны с петель, разбиты и валялись на земле, а двор был сплошь усеян окровавленными телами. Многие из убитых были солдатами императорской стражи, хотя и трупов варваров тут тоже хватало, — все они явно пали в отчаянной рукопашной схватке. На всех лицах лежал одинаковый отпечаток смертельного ужаса, тела застыли в безобразных позах последних вспышек агонии…

Ни звука не услышал Аврелий, ничего, кроме треска пламени… да еще время от времени сухо трещала какая-нибудь балка или черепица падала с крыши вниз и разбивалась вдребезги. Аврелий шел сквозь пустыню смерти, не веря собственным глазам, не желая осознавать чудовищную реальность, представшую ему.

Он задыхался, он чувствовал себя так, словно на грудь ему упал огромный камень. Вонь смерти и экскрементов заполняла внутренние комнаты, еще не задетые огнем. Трупы женщин, раздетых догола и изнасилованных, тела молоденьких служанок с широко и непристойно раскинутыми ногами лежали рядом с трупами отцов и мужей.

И везде была кровь — и на полах, украшенных затейливой мозаикой, и на стенах, покрытых прекрасными фресками, и в атриуме, и в купальной комнате, и в триклинии… кровь забрызгала столы, на которых стояли остатки роскошного пира. Занавеси, ковры и скатерти насквозь пропитались ею.

Аврелий, наконец, упал на колени и закрыл лицо ладонями. Из его груди вырвалось рычание, но ярость его была бессильной. Он даже не в силах был двинуться с места, он согнулся пополам, почти коснувшись лбом коленей и разрываясь от отчаяния.

И вдруг до него донесся чей-то стон. Да разве это возможно?.. Разве возможно, чтобы в этой безумной резне кто-то остался живым? Аврелий мгновенно вскочил, поспешно смахнул слезы, бежавшие по его лицу, и бросился на звук. Стон прозвучал где-то во дворе… ну да, это должен быть вон тот человек, лежащий в луже крови… Аврелий опустился рядом с мужчиной на колени и очень осторожно перевернул раненного, чтобы взглянуть на его лицо. Мужчина, едва живой, узнал форму и знаки солдата.

— Легионер… — едва слышно прошептал он. Аврелий наклонился поближе к нему.

— Кто вы? — спросил он.

Мужчина застонал от боли; каждый вздох причинял ему невыразимые страдания. Но он ответил: — Я Флавий… Орест…

Аврелий вздрогнул от потрясения.

— Командир, — пробормотал он. — Ох, великие боги… Командир, я из легиона Nova Invicta…

И это название почему-то прозвучало для него самого горькой насмешкой…

Орест содрогнулся, его зубы застучали от холода приближавшейся смерти. Аврелий быстро снял плащ, чтобы укрыть Флавия. Похоже, этот жест сострадания тронул умиравшего мужчину и влил в него каплю силы.

— Моя жена, мой сын… — едва слышно произнес он. — Они захватили в плен императора! Умоляю тебя, сообщи в легион. Ты должен… освободить их…

Аврелий склонил голову.

— Легион атакован превосходящими силами варваров. Я прибыл сюда, чтобы просить о подкреплении…

На лице Ореста отразилось бесконечное разочарование, однако в то время как он смотрел на солдата полными слез глазами, в его дрожащем голосе вдруг зазвучала надежда.

—Спаси их… — с трудом выговорил он. — Ты… спаси, умоляю тебя…

Аврелий чувствовал, что не в силах выдержать напряжение, горевшее в глазах Ореста. И он отвел взгляд, говоря:

—Я… я тут один, командир…

Орест, похоже, не обратил внимания на его слова. В последнем приливе сил он попытался приподняться и ухватился за край кирасы Аврелия.

— Заклинаю тебя, — выдохнул он. — Легионер, спаси моего сына. Спаси императора! Если он умрет, Рим погибнет. А если падет Рим, все будет потеряно…

Его рука безжизненно соскользнула на землю, застывшие глаза бессмысленно уставились в небо.

Аврелий опустил веки Ореста. Потом подобрал свой плащ и пошел прочь, а солнце медленно поднималось над горизонтом, все ярче освещая чудовищную картину массовой резни. Но солдат повернулся спиной к полю бойни. Он пошел к Юбе, безмятежно жевавшему какую-то травку. Отвязав коня, Аврелий вскочил в седло и направил Юбу на север, по следам своих врагов.

ГЛАВА 3

Колонна, которую возглавлял Вульфила, три дня подряд шла энергичным маршем, сначала через заснеженные перевалы Апеннин, потом через туманную равнину. Пленники были вконец измучены усталостью и бессонницей, они уже не способны были даже думать о сопротивлении. Ни один из них толком не спал ни единой ночи; их беспокойный сон наполняли кошмары. Флавия Серена собрала все мужество и храбрость, привитые ей суровым воспитанием, стараясь, чтобы ее поведение служило примером сыну, Ромулу. Мальчик время от времени опускал голову на колени матери и закрывал глаза, но как только он начинал дремать, в его памяти тут же всплывали картины безумной резни, и его мать ощущала, как болезненно подергиваются руки и ноги сына. Она почти видела все то, что плясало перед внутренним взором мальчика. А он вдруг просыпался с криком, и его лоб покрывали капли холодного пота, а взгляд наполнялся болью…

Амброзин положил рука на плечо Ромула, пытаясь немного утешить воспитанника

— Крепись, мой мальчик, — сказал он. — Судьба обошлась с тобой жестоко и безжалостно, но я знаю, ты справишься с этим.

Позже, когда Амброзин заметил, что мальчик снова заснул, он наклонился и начал шептать ему на ухо что-то ласковое… и через некоторое время дыхание ребенка выровнялось, стало глубоким, а напряженное лицо расслабилось.

— Что ты ему сказал? — спросила Флавия Серена.

—Я говорил с ним голосом его отца, — загадочно ответил Амброзин. — Он именно его хотел услышать.

Флавия промолчала, просто снова стала смотреть на длинную извилистую дорогу, что тянулась до самого Адриатического моря, серого под свинцовым небом. К вечеру пятого дня они добрались до окрестностей Равенны, когда уже начало темнеть, и по одной из многочисленных насыпей, что пересекали лагуну, направились к островам, на которых и был когда-то заложен этот город, ныне уже занявший длинные прибрежные дюны. Поднимавшийся все выше туман полз по поверхности неподвижной воды и забирался на сушу, постепенно окутывая голые, похожие на скелеты деревья и одинокие хижины рыбаков и фермеров. Крики ночных зверей звучали приглушенно, издали, как и лай какой-то собаки. Холод и сырость пробирали до костей, и пленникам казалось, что их ждет впереди нечто невыносимо ужасное…

Башни Равенны возникли перед глазами как-то вдруг, внезапно, словно великаны, вышедшие из тумана. Вульфила что-то крикнул на своем гортанном наречии, и ворота тут же распахнулись. Десятки лошадей с грохотом проскакали по въездному мосту, потом они замедлили галоп и вошли в пустынный, туманный город. Все его жители словно куда-то подевались: все двери заперты, все окна закрыты. Лодка пробиралась по каналу, как призрак, весла бесшумно разрезали воду. Отряд остановился перед входом в императорский дворец, — вход был отделан красным кирпичом и колоннами серого истрийского камня. Вульфила приказал, чтобы мальчика и мать разделили, и чтобы Ромула отвели в его собственные комнаты.

— Позволь мне пойти с ним, — быстро сказал Амброзин. — Он испуган и изможден; он нуждается в том, чтобы кто-то был с ним рядом. Я его воспитатель, я могу ему помочь. Умоляю тебя, могущественный властитель, позволь мне остаться с ним!

Вульфила, польщенный обращением, которого он явно не заслуживал и какого явно никогда прежде не слышал, выразил согласие коротким хрюканьем. Амброзина и его воспитанника схватили и поволокли прочь. Ромул обернулся, зовя мать. Флавия Серена бросила на сына печальный, но в то же время укоряющий взгляд, давший мальчику понять, что надеяться не на что. И пошла через вестибюль дворца в сопровождении двух стражей — твердым шагом, расправив плечи и скрестив руки на груди, не обращая внимания на то, что ее разорванное во многих местах платье волочилось за ней по полу.

Одоакр слышал, что отряд прибыл, и уже ждал Флавию, усевшись на выточенный из слоновой кости трон последнего Цезаря. Повинуясь его резкому жесту, Вульфила и стражи оставили Одоакра наедине с женщиной.

У подножия трона стоял наготове стул, и Одоакр предложил Флавии сесть, но Флавия Серена осталась стоять — выпрямившись во весь рост, устремив взгляд в пространство. Даже в лохмотьях, со спутанными волосами, даже в перепачканной кровью тунике, со лбом, измазанным сажей, и со впавшими от усталости щеками, — она излучала гордость и неизменную женственность. Ее красота, оскорбленная, но все равно нетронутая, производила одновременно впечатление силы и изысканности. Шея Флавии была безупречно белой, линия плеч мягкой, а руки, скрещенные на груди, не могли скрыть благородства линий. Флавия чувствовала на себе взгляд варвара, хотя и не смотрела на него, и в ней начал разгораться презрительный и бессильный гнев… но усталость, голод и недостаток сна приглушили и скрыли ее истинные чувства

—Я знаю, что ты презираешь меня, — заговорил Одоакр. — Варвары, так нас называете вы, римляне, как будто вы сами лучше нас. Вы же насквозь порочны, вы продажны! Мне пришлось убить твоего мужа, потому что ничего другого он не заслуживал. Он предал меня, отказавшись от данного им слова. Я убил его в назидание, как пример другим, чтобы каждый понял — не надо обманывать Одоакра, это не останется безнаказанным! Это именно пример, чтобы любой и каждый, где угодно, понял урок и испугался его! И не воображай, что ты можешь рассчитывать на своего родича Павла; мои войска уже окружили и разбили его отряды. Но я уже по горло сыт всей этой кровью! Я вовсе не намерен причинять страдания всей этой стране. Наоборот, я хочу, чтобы она возродилась; чтобы ожили искусства, чтобы начались работы на полях, чтобы лавки ломились от товаров. Эта земля заслуживает куда большего, чем Флавий Орест и его сын-император. Эта земля достойна настоящего правителя, который сможет управлять ею, защищать ее, как муж направляет и защищает свою жену. И именно я стану таким правителем, а ты будешь моей королевой.

До этого момента Флавия оставалась безмолвной и неподвижной. Но тут она не выдержала, и ее голос разрезал воздух, как лезвие ножа:

— Ты сам не понимаешь, что говоришь. Я происхожу от тех, кто век от века сражался с такими, как ты, кто загонял вас назад в леса, где вы жили, словно бездушные твари… впрочем, вы именно таковы и есть. Меня тошнит от твоей вони, от твоего невежества, от твоей дикости. Я ненавижу звук твоего голоса, твой уродливый язык, похожий на собачий лай, а не на человеческую речь. Мне омерзительна твоя кожа, не выносящая солнечных лучей, мне отвратительны твои соломенные волосы, твои усы, всегда грязные и облепленные остатками пищи. Ты желаешь заключить брачный союз? Ты мечтаешь о пылких чувствах? Убей меня прямо сейчас, моя жизнь теперь — ничто для меня. Но я никогда не стану твоей женой!

Одоакр стиснул зубы. Слова женщины били его, словно хлыст, раня и унижая. Он понимал, что ему нечего ждать от Флавии, кроме насмешек, и все равно испытывал безграничное восхищение… то самое, что охватило его, когда он был совсем еще молодым человеком и стал солдатом имперской армии, оно ничуть не угасло с годами, осталось прежним… Да, это было восхищение древними городами, их форумами и базиликами, их колоннами и монументами, улицами и портами, их акведуками и арками, их торжественными письменами на бронзе, банями и домами… Их виллы были так прекрасны, что казались жилищами богов, а вовсе не обычных людей. Империя была единственным местом на земле, где стоило жить.

Одоакр посмотрел на Флавию и нашел ее еще более желанной, чем когда-либо прежде, даже более желанной, чем в тот день, когда он увидел ее впервые, — ей тогда было всего двадцать лет и она выходила замуж за Флавия Ореста. Тогда она показалась ему необычайно далекой, и такой же чарующей и недоступной, как звезда в небе, та самая, на которую он подолгу смотрел в детстве, высунувшись из крытой повозки своих родителей-кочевников, катившей под ночным небом посреди бескрайней равнины. А теперь Флавия полностью зависела от его милости, и он мог взять ее, когда ему вздумается, хотя бы прямо сейчас, — но он желал не этого и не сию минуту.

—Ты будешь делать все, что я тебе прикажу, — сказал он. — Если, конечно, хочешь спасти своего сына. Если не хочешь, чтобы его убили на твоих глазах. А теперь, поди прочь.

Вошли стражи и отвели Флавию в западное крыло дворца.

Услышав за дверью мужские голоса, Амброзин прильнул к замочной скважине. И тут же позвал Ромула

— Поди-ка сюда, посмотри, — сказал он. — Там твоя мать.

Предостерегающим жестом прижав к губам указательный палец, Амброзин шагнул в сторону, чтобы мальчик мог заглянуть в скважину.

Небольшая процессия быстро миновала то ограниченное пространство, которое можно было увидеть сквозь маленькое отверстие, но Амброзин прижал ухо к двери и подсчитывал шаги, пока не услышал звяканье: открылась и была заперта какая-то дверь неподалеку.

—Двадцать четыре. Комната твоей матери — в двадцати четырех шагах от нашей, и, возможно, по другой стороне коридора. Наверное, там женская половина Пару лет назад я бывал тут, да и твоя мать тоже хорошо знает этот дворец. Это может нам пригодиться.

Ромул кивнул, давая понять, что следит за рассуждениями своего воспитателя, хотя и не понимал, к чему тот клонит; впрочем, ему показалось, что он догадывается, о чем речь. Но ведь дверь их собственной комнаты была заперта снаружи на засов, да еще рядом с ней стоял воин с мечом и топором. Разве у него есть шанс снова увидеть мать?

Мальчик лег на кровать, слишком измученный и страшными переживаниями, и просто физически. Природа взяла свое, и вскоре Ромул погрузился в глубокий сон. Амброзин укрыл его одеялом, осторожно погладил мальчика по голове и тоже лег, надеясь хоть немного отдохнуть. Он убавил огонь в фонаре, но не стал гасить его вовсе, уверенный в том, что темнота сразу же пробудит образы и картины, от которых он, пожалуй, не сумеет защититься. А ему хотелось оставаться бдительным в эту ночь, наполненную мстительными тенями.

Амброзин не мог бы сказать, сколько времени прошло, прежде чем до его слуха донесся некий непонятный звук, за которым последовал глухой удар. Ромул крепко спал и явно ничего не слышал; он лежал точно в той самой позе, в какой заснул. Амброзин встал, и тут же услышал другой шум: на этот раз резкое металлическое звяканье, прямо за дверью их комнаты. Воспитатель встряхнул мальчика:

— Просыпайся, быстро! Кто-то стоит у нашей двери.

Ромул открыл глаза — и не сразу понял, где он находится. Но, окинув взглядом тюрьму, он все вспомнил, и его лицо слегка скривилось от душевной боли. В этот момент дверь со скрипом распахнулась и в проеме показался какой-то человек, закутанный в плащ с капюшоном. Амброзин, увидел меч в руке незнакомца, инстинктивно шагнул вперед, чтобы прикрыть мальчика, но человек тут же открыл свое лицо.

— Быстро, уходим, — сказал он. — Я римский солдат. Легион Nova Invicta. Я пришел, чтобы спасти императора. Ну же! Нам нельзя терять время.

—Да, но как я… — начало было Амброзин. — Некогда. Я поклялся спасти его, а не тебя.

— Но я тебя никогда не видел. Я не знаю, кто ты такой…

— Меня зовут Аврелий, и я только что убил вашего стража. — Он повернулся и втащил в комнату труп.

—Я не уйду без моей матери, — тут же сказал Ромул.

—Тогда пошевеливайся, ради всех великих богов, — бросил Аврелий. — Где она?

—Дальше по коридору, — ответил Амброзин. И тут же, видя, что сопротивляться легионеру нет смысла, добавил: — Более того, я знаю, как отсюда выбраться. Там дальше переход, который ведет на женскую галерею в имперской базилике.

Они поспешили к комнате, в которой была заперта Флавия Серена. Аврелий просунул меч между дверью и косяком, приподнял петлю и открыл дверь с другой стороны. В это самое мгновение появился страж, совершавший обход; громко закричав, он бросился к беглецам, на ходу вытаскивая из ножен меч. Аврелий шагнул навстречу варвару, сделал ложный выпад — и тут же единым взмахом меча разрубил варвара пополам. Тот рухнул на пол, даже не застонав, а легионер вошел в комнату Флавии.

— Быстрее, моя госпожа, я пришел, чтобы освободить тебя. Нам нельзя терять ни мгновения.

Флавия увидела своего мальчика и Амброзина, и сердце радостно подпрыгнуло у нее в груди; судьба и боги неожиданно откликнулись на ее молитвы.

—Сюда, — сказал Амброзин. — Там прямой выход на женскую галерею. Возможно, варвары о нем даже и не знают.

Они побежали по коридору, но крик варвара, убитого Аврелием, успел привлечь внимание других стражей, и в следующую секунду они появились за спинами беглецов. Аврелий успел закрыть и запереть железную решетку, преграждавшую коридор, и как раз вовремя; потом он поспешил вслед за остальными. Крики уже раздавались со всех сторон, во дворе и в окнах замелькали огни факелов, загремело оружие… казалось, шум полностью окружил сбежавших. И как раз тогда, когда Амброзин уже собирался открыть потайную дверь, ведущую на женскую галерею, с боковой лестницы спрыгнули трое варваров. Это был сам гигант Вульфила в сопровождении двоих своих подчиненных.

Амброзин, шедший впереди, оказался отрезанным от своих товарищей. Корчась от ужаса, он забился под арку, что маскировала дверь в галерею, и беспомощно следил за схваткой. Трое варваров бросились на Аврелия, прикрывшего своим телом Флавию и Ромула. Амброзин закрыл глаза и судорожно вздохнул, левой рукой вцепившись в серебряный медальон, висевший на цепочке на его шее. В медальоне лежала крошечная веточка омелы. Воспитатель сосредоточил всю силу своего духа на руке Аврелия, действовавшей со скоростью молнии и уже срубившей с плеч голову одного из варваров. Голова прокатилась между ног своего бывшего владельца, и последнее сокращение сердца обезглавленного варвара заставило кровь вырваться фонтаном из тела, в следующую секунду упавшего навзничь.

Аврелий отразил удар Вульфилы кинжалом, который он держал в другой руке, потом внезапно качнулся в сторону, уходя от удара третьего варвара, собравшегося атаковать легионера. И сразу вернулся в первоначальную позицию, попутно с бешеной силой взмахнув кинжалом и вонзив его между пластинами наплечья врага. Тот, задохнувшись, повалился на пол. И тут же Аврелий встал лицом к лицу с самым грозным из своих врагов. Их мечи загремели, столкнувшись с неизмеримой яростью, оба наносили мощные удары, и искры, высекаемые металлом, летели во все стороны. Оба меча были изготовлены из отличной закаленной стали, но чудовищная сила варвара, похоже, могла одержать верх над искусством и проворством римлянина.

Крики варваров, спешивших на помощь, уже приближались, и Аврелий понял, что должен или немедленно совладать с противником, или ему придется погибнуть страшной смертью от рук дикарей. Мечи скрестились между телами двух сражающихся, и каждый пытался перерезать другому горло, каждый пытался выбить оружие из рук противника… И в этот момент, когда они не отрывали друг от друга взгляда, глаза Вульфилы внезапно расширились:

— Кто ты такой? — вскрикнул он. — Я видел тебя раньше, римлянин!

Все, что нужно было Вульфиле, — это на мгновение-другое отвлечь внимание Аврелия от схватки, чтобы остальные подоспели к месту событий и помогли завершить дело; но тут Аврелий извернулся и ударил Вульфилу в лицо. Затем он шагнул назад, чтобы с размаху броситься на варвара, но поскользнулся в луже крови убитого врага и упал.

Еще мгновение — и Вульфила прикончил бы легионера, но тут Ромул, которого до сих пор крепко держала мать, застывшая от ужаса, узнал убийцу своего отца. Он вырвался из рук Флавии, схватил меч одного из убитых варваров — и бросился на Вульфилу.

Огромный варвар краем глаза заметил движение и выхватил кинжал, но тут Флавия бросилась вперед, чтобы защитить своего ребенка, — и удар достался ей. Кинжал по рукоятку вошел в ее грудь. Ромул закричал в ужасе, а Аврелий не замедлил воспользоваться моментом и нанес врагу удар. Вульфила успел отдернуть голову, но его лицо оказалось рассеченным от левого глаза до нижней части правой щёки. Варвар взвыл от боли и ярости, но продолжал размахивать мечом.

Аврелий оторвал мальчика от тела матери и потащил его вниз по той самой лестнице, по которой прибежали напавшие на беглецов варвары. Амброзин, преодолев, наконец, страх, хотел было броситься следом за ними, — и как раз в это время в коридор вбежали несколько стражей. Старый наставник снова нырнул в тень арки, а потом проскользнул в дверь, ведущую в галерею.

Амброзин увидел, что очутился на длинном мраморном балконе, что выходил в неф базилики. Над апсидой красовалась величественная мозаика, изображавшая Христа Милосердного, и ее золотая рама сверкала в неярком свете. Воспитатель быстро скользнул к балюстраде и миновал пресвитерию и ризницу, за которой обнаружил узкий коридорчик, прорезанный в наружной стене храма и выводящий наружу. Ему хотелось бы знать, сумеет ли Аврелий выбраться из дворца, каким путем он попытается бежать… Он дрожал при мысли о мальчике, подвергшемся столь чудовищным опасностям.


Аврелию оставался только один путь для отступления, и этот путь вел прямиком через дворцовые бани. Он ворвался в огромную комнату со сводчатым потолком, тускло освещенную двумя масляными лампами. Большой бассейн, встроенный в пол, был наполнен водой, некогда кристально чистой, но теперь из-за небрежности новых владельцев дворца ставшей грязной и покрывшейся ряской. Аврелий подергал дверь, выводящую на улицу, но она оказалась запертой снаружи. Он повернулся к мальчику.

— Ты умеешь плавать?

Ромул кивнул, и его взгляд с отвращением остановился на вонючем водоеме.

— Тогда давай за мной. Мы должны проплыть через дренажную трубу, она соединяет бассейн с каналом снаружи. Моя лошадь стоит там неподалеку. Вода, должно быть, очень темная и холодная, но ты справишься, а я буду рядом, чтобы помочь тебе, если понадобится. Задержи дыхание — и вперед!

Он спустился в бассейн и помог спуститься Ромулу. Они нырнули под воду, и Аврелий поплыл в дренажную трубу.

Руки он вытянул вперед, чтобы нащупать заслонку, отделявшую бассейн от канала. Она была закрыта. Сердце Аврелия упало, но он был полон решимости найти выход. Сквозь черную воду он почувствовал, как мальчик начал впадать в панику, и только теперь осознал, что оба они могут утонуть. Однако Аврелий просунул руку под нижнюю часть заслонки и потянул ее, приложив всю свою силу, — и тут же почувствовал, как она мало-помалу сдвигается.

На ощупь найдя руку мальчика, легионер протолкнул его сквозь отверстие, а потом протиснулся сам, — и заслонка снова упала на место за их спинами. Легкие Аврелия, казалось, готовы были вот-вот лопнуть, когда он вместе с Ромулом устремился к поверхности воды.

Мальчик, похоже, уже терял сознание; он был холодным, как лед, его зубы беспомощно стучали. Аврелий не мог оставить его в канале, чтобы пойти за своим конем. Поэтому римлянин вытащил Ромула на берег, мокрого и дрожащего, взял на руки и поспешил укрыться вместе с ним за южным углом дворца.

—Туман поднимается, — сказал он. — Для нас это очень хорошо. Не теряй надежды, мы справимся. Но ты немного постой тут. И обещай, что не двинешься с места.

Мальчик ответил не сразу; он, похоже, полностью утратил связь с реальностью. Потом, наконец, произнес едва слышным голосом:

— Мы должны подождать Амброзина.

— Он достаточно взрослый, чтобы позаботиться о себе, — возразил Аврелий. — Нам и без того понадобится едва ли не чудо, чтобы выбраться живьем. Варвары уже обыскивают все вокруг.

Действительно, до слуха беглецов доносился шум: варвары седлали коней и выскакивали из конюшни у северного крыла дворца, спеша поскорее перекрыть все дороги. Аврелий бегом бросился туда, где он спрятал своего Юбу — за старое рыбное хранилище.

Взяв коня под уздцы, Аврелий тут же сбавил шаг, стараясь двигаться как можно тише. Когда он уже почти дошел до того места, где оставил мальчика, он услышал грубый резкий голос, воскликнувший на герулском языке:

— Вот он где! Я его нашел! Стой!

Ромул выскочил из своего укрытия и помчался вдоль восточной стены дворца. Они таки спугнули мальчишку!

Аврелий вспрыгнул на спину коня и погнал его вперед, на широкое открытое пространство перед фасадом имперского дворца, освещенное огромным количеством ярко пылающих факелов. Он увидел Ромула, который несся с головокружительной скоростью; за мальчиком гнались несколько воинов-герулов. Аврелий пришпорил коня и ворвался прямо в центр этой группы, попутно сбив парочку варваров с ног, и тут же ударив мечом одного справа, другого слева — еще до того, как они успели понять, что происходит. Остальные остались позади, а он догнал, наконец, Ромула. Схватив мальчика под руку, он крикнул:

— Ну-ка, Юба! Вперед, малыш!

Как раз в тот момент, когда Аврелий должен был вскинуть Ромула на седло, один из их преследователей выпустил стрелу. Она вонзилась в плечо Аврелия. Аврелий пытался сопротивляться боли, но мышцы его руки свело судорогой — и он выпустил мальчика.

Ромул рухнул на землю, но Аврелий не желал сдаваться. Он окал коленями бока коня, чтобы развернуть его и подхватить мальчика здоровой рукой, но как раз в это мгновение из боковой двери выбежал Амброзин и бросился к юному императору, прижав его к земле и закрыв собственным телом.

Аврелий понял, что шансов у него не осталось. Он повернул в узкую боковую улочку, заставив коня перепрыгнуть через канал, пересекавший ее, и бешено помчался к городской стене, где, как он знал, имелся старый пролом, который никому и в голову не приходило заложить камнями. Если бы ему удалось вырваться из города… И действительно, он без особого труда очутился снаружи.

Но из ближайших ворот тут же появился целый отряд варваров, размахивавших факелами и явно намеренных поймать легионера. Аврелий повернул к насыпи, пересекавшей лагуну, стараясь оставить между собой и преследователями как можно большее расстояние. Туман мог поспособствовать ему… Но невыносимая боль в плече мешала ему управлять конем, и тот начал терять скорость. В темноте Аврелий сумел все же рассмотреть заросли деревьев и кустов вдоль берега лагуны. Он натянул поводья и соскользнул на землю. Он хотел спрятаться в воде и проскользнуть вдоль берега, в надежде, что преследователи проскачут мимо, — однако они мгновенно разгадали его намерение и придержали лошадей. Их было, по меньшей мере, полдюжины; скоро они его увидят, а у него нет сил, чтобы выстоять в такой схватке…

Аврелий выхватил меч из ножен и приготовился умереть как настоящий солдат, — но тут воздух прорезал резкий свист. Один из варваров рухнул на землю, пронзенный стрелой. Второго ранило в шею, и он откинулся назад в седле, захлебываясь собственной кровью. Оставшиеся тут же сообразили, что факелы делают их слишком хорошей целью в ночной темноте, и хотели бросить их, но вот уже и третья стрела пролетела неизвестно откуда и вонзилась в живот третьего варвара, взвывшего от боли. Остальные развернули коней и пустились наутек, напуганные невидимым врагом, затаившимся в тумане у края лагуны.

Аврелий попытался взобраться на берег, таща за собой коня, но поскользнулся и упал, окончательно лишившись сил. Боль, терзавшая его, стала невыносимой, перед глазами у него потемнело, он как будто провалился в туман и все падал, падал… В последней вспышке сознания он увидел фигуру в плаще с капюшоном, склонившуюся над ним, ощутил медленное течение воды, разрезаемой веслами… А потом — ничего.

ГЛАВА 4

Амброзин поднялся с земли и помог встать Ромулу. Мальчик промок насквозь, его одежда была перепачкана грязью и облеплена ряской, волосы прилипли ко лбу; он дрожал от холода, губы у него посинели. Воспитатель быстро снял плащ и набросил его на плечи мальчика, говоря:

— Ну-ка, пошли. Лучше вернуться внутрь.

Они были со всех сторон окружены воинами Вульфилы, недвусмысленно угрожавшими им обнаженными мечами.

Амброзин прошел мимо их рядом, высоко вскинув голову, поддерживая мальчика и шепча ему слова ободрения; они вошли в нижний вестибюль дворца и поднялись по лестнице, вернувшись к месту своего заточения. Ромул не произнес ни слова, каждый шаг давался ему с трудом, поскольку он едва волочил ноги, к тому же он спотыкался о полы плаща, слишком длинного для него. Руки и ноги Ромула окоченели и болели просто отчаянно, однако его душа болела куда сильнее, потому что он видел перед собой мать, падающую от удара кинжала, и этот удар нанес убийца его отца, Ромул ненавидел человека, обманувшего его надеждой на спасение всех их. Он только причинил лишние беды, сделал будущее еще более пугающим… Мальчик поднял взгляд на воспитателя и спросил:

— Моя мать… она мертва, да?

Амброзин склонил голову и не произнес ни слова в ответ.

— Она мертва? — настойчиво повторил мальчик.

— Я… боюсь, да, — произнес, наконец, Амброзин, обняв мальчика за плечи и прижимая к себе.

Но Ромул дернулся, уходя в сторону, и закричал:

— Оставь меня! Я тоже хочу умереть! Я хочу к маме! Я хочу видеть ее! Куда ты ее спрятал?! Я хочу ее видеть!

Он бросился на одного из варваров, бешено колотя кулаками по его щиту. Варвары заржали и принялись дразнить мальчика, толкая его со всех сторон. Амброзин попытался удержать Ромула и успокоить, но не сумел поймать своего воспитанника. Тот словно обезумел. На самом деле мальчик был полностью опустошен. Он больше не видел впереди ни малейшей надежды, он не видел способа избежать грядущего ужаса. Он был безутешен, и его воспитатель испугался, что Ромул может попытаться свести счеты с жизнью.

— Позвольте ему увидеть мать, — умоляющим тоном обратился Амброзин к стражам. — Может быть, он тогда сумеет дать выход своим чувствам и успокоится. Прошу вас, если вы знаете, где ее тело, позвольте ему увидеть ее. Он ведь просто испуганный мальчик, пожалейте его хоть немного!

Амброзин смотрел в глаза по очереди каждому из варваров, и их смех начал понемногу затихать. Взгляд старого воспитателя был таким напряженным, такая сила изливалась из его голубых глаз, что стражи смущенно склоняли головы, словно придавленные волной загадочной энергии. Потом один из них, вроде бы старший по должности, сказал:

— Не сейчас. Вы с ним должны вернуться в свою комнату; нам приказали запереть вас обоих там. Но я передам твою просьбу нашему командиру.

Ромул, наконец, затих, истерзанный душевными муками и изможденный физически, и они вернулись в комнату. Амброзин молчал, потому что любое его слово могло сейчас лишь ухудшить дело.

Ромул сел на пол в дальнем конце комнаты, прислонившись затылком к стене и глядя прямо перед собой. Время от времени он глубоко вздыхал и содрогался всем телом. Его воспитатель, наконец, решился подойти поближе, чтобы всмотреться в мальчика и попытаться понять, то ли тот задремал, наконец, то ли окончательно провалился в бредовую лихорадку. Но так ничего и не понял. И в таком тревожном состоянии прошел остаток ночи.

Когда слабый молочный свет начал просачиваться в комнату сквозь две смотровые щели высоко в стене, они услышали за дверью какой-то шум.

Потом дверь распахнулась — и появились две прислужницы. Они втащили в комнату большую лохань с водой, принесли чистую одежду, кувшин с целебной мазью и поднос с едой.

Затем осторожно подошли к Ромулу, кланяясь, и по очереди почтительно поцеловали ему руку. Ромул позволил искупать и переодеть его, но отказался съесть хоть крошку, несмотря на настойчивые увещевания Амброзина. Одна из служанок, девушка лет восемнадцати, была очень хорошенькой и явно добросердечной. Она налила в чашку горячего молока с медом и сказала:

— Прошу вас, мой господин, выпейте немножко. Это придаст вам сил.

— Пожалуйста, выпейте! — попросила и вторая девушка, лишь немногим старше первой. Ее взгляд был задумчивым и искренним.

Ромул взял чашку и сделал большой глоток. Потом поставил чашку на поднос и поблагодарил девушек.

В нормальном своем состоянии этот мальчик никогда не благодарил слуг, и Амброзин отметил это. Возможно, страшная боль и одиночество заставили его научиться ценить любое проявление человеческого тепла, от кого бы оно ни исходило. Когда девушки собрались уже уходить, старый наставник спросил их, не заметили ли они этим утром кого-нибудь незнакомого, кто выходил бы из дворца или входил в него. Но девушки отрицательно покачали головами.

— Нам нужна ваша помощь, — сказал Амброзин. — Любые сведения, какие только вы сможете сообщить нам, могут оказаться совершенно бесценными. Или даже жизненно важными. Сейчас на кону стоит жизнь императора.

— Мы сделаем все, что сможем, — ответила старшая девушка, — но мы не понимаем языка варваров, и часто понятия не имеем, о чем они говорят.

— Вы можете вынести отсюда записку?

—Они нас обыскивают, — смущенно порозовев, сказала девушка, — но мы можем выучить послание наизусть, если хотите. Конечно, они могут и проследить за нами… Они ужасно враждебно настроены, и подозрительны ко всем латинянам

— Да, я понимаю. Но мне нужно знать, был ли этой ночью взят в плен некий римский солдат, человек около сорока пяти лет, крепкий, с темными волосами, немного поседевшими на висках, с темными глазами. Он ранен в левое плечо.

Девушки переглянулись и сказали, что не видели никого, подходящего под такое описание.

— Если увидите его, хоть живого, хоть мертвого, дайте мне знать как можно скорее, ладно? И еще один вопрос, последний: кто послал вас сюда?

—Хозяин этого дворца, — ответила старшая девушка — Благородный Антемий.

Амброзин кивнул; Антемий был одним из высших чиновников и всегда преданно служил императору, кем бы этот император ни был, и при этом не задавал вопросов. Видимо, он счел, что его долг — служить Ромулу, пока не назван его преемник на троне.

Девушки ушли, и их легкие шаги сразу же заглушила тяжелая поступь стражей, сопровождавших служанок. Ромул снова свернулся в углу комнаты и погрузился в упорное молчание, отказываясь ответить хоть словом наставнику, пытавшемуся втянуть его в разговор. У него просто не хватало сил на то, чтобы выбраться из той бездны отчаяния, в которую он провалился. И, судя по напряженному, тоскливому выражению лица, его переполняли чувства, не поддающиеся усмирению… а из глаз то и дело стекали капли слез, падавшие на грудь.

Время шло; должно быть, уже близился полдень, когда дверь комнаты снова распахнулась, и на пороге появился тот самый страж, с которым Амброзин разговаривал ночью; он сказал:

— Можешь увидеть ее сейчас, если хочешь.

Ромул мгновенно стряхнул с себя апатию и поспешил за стражем, даже не подождав своего наставника, последовавшего за ними. Амброзин не стал ничего говорить, потому что слишком хорошо знал: не существует на свете таких слов, которые могли бы облегчить страдания мальчика; он просто верил, что сама природа проявит сострадание и защитит свое дитя… ведь только время способно залечить подобные раны, даровать забвение…

Они направились в южное крыло дворца, мимо пустующих ныне помещений дворцовой стражи. Потом спустились по лестнице, и Амброзин вдруг понял, что они идут в императорскую базилику, в которую он так недавно попал через женскую галерею. Они пересекли неф и спустились в склеп, частично залитый просочившейся из лагуны солоноватой водой. Центральный алтарь и маленькая ризница возвышались над поверхностью воды, словно небольшие острова, прикованные к полу кирпичной дорожкой. Вода брызгала из-под ног идущих, разбивая вдребезги мозаику пола, изображавшую танцующие Времена Года. Тело Флавии Серены лежало на мраморном столе в алтаре. Оно было белым, как воск, и покрыто белым шерстяным одеялом; кто-то позаботился о том, чтобы расчесать волосы Флавии, умыть и слегка подкрасить ее лицо. Должно быть, это постаралась одна из дворцовых служанок.

Ромул так уставился на тело матери, словно ждал: под его пылающим взглядом труп вот-вот потеплеет и чудесным образом вернется к жизни. Потом глаза мальчика наполнились слезами и он зарыдал в голос, прижавшись лбом к холодному мрамору. Амброзин подошел поближе, но не решился прикоснуться к воспитаннику. Он решил дать мальчику без помех выплеснуть все, что накопилось в измученной юной душе. Но вот, наконец, Ромул отер слезы и прошептал что-то настолько тихо, что Амброзин не разобрал ни слова. Потом мальчик повернулся к стражам, стоявшим рядом с ним, — это были солдаты-варвары из отряда Вульфилы, — и старый наставник был поражен твердостью, с которой Ромул произнес:

— Вы заплатите за это. Все вы. И пусть Господь отправит вас в ад, всю вашу стаю бешеных собак.

Ни один из варваров не понял слов мальчика, потому что говорил он на классической старой латыни, и проклятие тоже прозвучало на латинском языке. Амброзин подумал, что это только к лучшему. Однако над ними, на маленьком балконе над апсидой, стоял Одоакр, наблюдавший за сценой внизу. Он повернулся к одному из своих слуг и спросил:

— Что он сказал?

— Он дал клятву мести, — неопределенно ответил слуга.

Одоакр негодующе фыркнул, но Вульфила, скрывавшийся в тени за его спиной, выглядел как наглядный пример физического проявления данной клятвы. Широкая рана, нанесенная мечом Аврелия, изуродовала его лицо, а швы, наложенные дворцовым хирургом, заставляли щеку Вульфилы выглядеть еще более отвратительно. Губы варвара искривились в чудовищной гримасе.

Одоакр повернулся к стражу, стоявшему рядом с ним.

— Отведи мальчишку назад в его комнату, а старика доставь ко мне: он должен знать кое-что о ночной вылазке.

Он бросил последний взгляд на тело Флавии Серены, и на мгновение его взгляд потемнел от глубокого сожаления; но никто этого не заметил. Развернувшись, Одоакр пошел прочь, к императорским апартаментам, и Вульфила зашагал за ним следом. Один из стражей спустился в склеп и что-то сказал командиру. Ромула немедленно отвели в сторону от его наставника, а Амброзина повлекли куда-то. Мальчик крикнул ему вслед:

— Магистр! — Амброзин обернулся. — Не бросай меня!

— Не бойся. Мы скоро снова увидимся. Собери все свои силы, не позволяй им увидеть твои слезы. Никогда, ни по какой причине. Ты потерял обоих своих родителей, а в жизни не существует большей печали. Но теперь ты сумеешь подняться из глубин твоего горя. А я буду рядом, чтобы помочь тебе.

И он зашагал следом за стражем.


Одоакр ждал Амброзина в апартаментах императора, в комнате, которая служила рабочим кабинетов и Юлию Нефосу, и Флавию Оресту.

— Кто был тот человек, который прошлой ночью пытался освободить моих пленников? — спросил Одоакр без лишних церемоний.

Амброзин смотрел на длинные полки, заполненные свитками и книгами; в прошлом он многие из них держал в руках, ища ту или иную справку, когда ему удавалось попасть в эту роскошную резиденцию. Одоакр, впав в раздражение от рассеянности старого наставника, закричал:

— Смотри на меня! Я к тебе обращаюсь! И отвечай на мои вопросы!

—Я не знаю, кто это был, — спокойно произнес немолодой человек. — Я никогда прежде его не видел.

— Не лги мне! Никто не стал бы предпринимать подобную попытку, не условившись о ней заранее! Ты знал о его приходе, и, возможно, тебе известно, где он сейчас. Лучше сам скажи мне об этом. Иначе я заставлю тебя говорить, для этого есть много способов.

— Не сомневаюсь, — кивнул Амброзин. — Но даже ты не сумеешь заставить меня сказать то, чего я не знаю. Лучше бы ты спросил своих людей, что сопровождали нас: с того момента, как мы покинули виллу, мы ни с кем не разговаривали и никого не видели, кроме твоих варваров. В том отряде, который ты послал, чтобы устроить резню, не было римлян, и, как тебе хорошо известно, ни одного из людей Ореста не осталось в живых. Более того, я сделал все, что смог, чтобы не дать тому человеку увести мальчика…

— Ну, это просто потому, что ты не хотел подвергать ребенка риску.

— Разумеется. Я бы ни за какие блага не согласился на подобный план, если бы знал о нем заранее! Он был обречен на неудачу с самого начала, а цена могла оказаться просто чудовищной. Конечно, тот воин не хотел причинить вреда ребенку, но его попытка кончилась бедой для всех. Моя госпожа, императрица, могла бы сейчас быть среди живых, если бы не тот человек. Так что я ни за что не одобрил бы подобную глупость, причем по самой простой причине.

— По какой же?

— Мне отвратительны неудачи. Тот человек, безусловно, очень храбр, и собака из твоей стражи надолго его запомнит, потому что лицо у него разрублено пополам. Я знаю, что ты жаждешь мести, но я ничем не могу тебе помочь. Даже если ты разрежешь меня на куски, ты не узнаешь больше, чем я уже сказал тебе.

Амброзин говорил с такой уверенностью, что на Одоакра это произвело впечатление: он решил, что старый наставник может быть ему полезен, потому что он явно обладал не просто умом, но мудростью, и мог служить проводником через путаницу придворных интриг, в которые намеревался погрузиться Одоакр. Однако тон, которым наставник произнес слова «моя госпожа, императрица», не оставлял сомнений в том, каковы его убеждения и кому он предан.

— Что ты намерен сделать с мальчиком? — спросил Амброзин.

— Это не твое дело, — ответил Одоакр.

— Пощади его. Он не причинит тебе никакого вреда. Я не знаю, почему тот человек хотел его спасти, но тебя это ни в каком случае не должно тревожить. Он действовал в одиночку: если бы за ним кто-то стоял, они бы выбрали другое место и время, разве не так? И тогда бы пришло гораздо больше людей, и были бы наготове лошади, и был бы разработан маршрут побега… а знаешь ли ты, что маршрут предложил именно я?

Одоакр был не на шутку удивлен внезапным признанием старого человека, а также непреодолимой логикой его слов.

— Но как тот воин нашел ваши комнаты, а?

— Не знаю, но догадываюсь.

— Ну, и?..

— Он знал твой язык.

— Почему ты в этом так уверен?

— Потому что я слышал, как он говорил с твоими солдатами, — пояснил Амброзин.

— Но как он с мальчиком выбрался наружу? — продолжал спрашивать Одоакр. Ни он, ни его люди не в состоянии были объяснить, каким образом Ромул и Аврелий очутились за стенами дворца, когда все выходы были перекрыты.

— Вот это мне неизвестно, потому что твои люди отрезами меня от них; но мальчик был мокрым насквозь, и пахло от него просто ужасно. Так что, полагаю, они могли проскользнуть через одну из сточных труб. Но не все ли равно? Тебе незачем бояться мальчика, которому едва исполнилось тринадцать лет. Я ведь говорю только о том, что тот незваный спаситель действовал сам по себе. И он был серьезно ранен. Наверное, он уже умер. Пощади мальчика, умоляю тебя. Он ведь просто ребенок; что он может сделать, какой вред причинить кому бы то ни было?

Одоакр посмотрел в глаза старого наставника, и вдруг у него закружилась голова от охватившего его чувства неуверенности. Он отвел взгляд, делая вид, что обдумывает свои слова, затем произнес

— Иди пока. Вам недолго придется ждать моего решения. Но если вдруг повторится то, что случилось этой ночью, забудь о надежде.

—Да разве такое возможно? — возразил Амброзин. — За каждым нашим движением следят десятки твоих воинов… старик и мальчик! Но если ты позволишь дать тебе совет…

Одоакр не желал унижаться, отвечая согласием, но ему было страшно интересно услышать, что может сказать этот старик, способный лишить его уверенности в себе простым взглядом. Амброзин все понял и продолжил:

— Если… если ты уничтожишь этого ребенка, это может быть воспринято как злоупотребление силой и властью… например, восточным императором, у которого в Италии много сторонников и огромная армия. При таких обстоятельствах он никогда не примет твои полномочия. Видишь ли, римлянину дозволено лишить жизни другого римлянина, но… — Амброзин на мгновение заколебался, прежде чем произнести следующее слово: — Но варвару — нет. Даже великий Рицимер, твой предшественник, ради реальной власти был вынужден скрываться за спиной незначительной фигуры императорского рода. Если ты пощадишь мальчика, на тебя будут смотреть как на человека великодушного и благородного. Ты завоюешь симпатии христианского духовенства, а оно ведь весьма могущественно, и правитель Востока будет вынужден действовать так, как будто ничего и не случилось. Ему ведь на самом деле неважно, кто правит на западе, потому что для него от этого ничего не меняется, но его очень беспокоит то, как все… как все выглядит. Помни, что я сказал: если ты будешь соблюдать внешнюю благопристойность, ты сможешь править этой страной, пока жив.

— Соблюдать внешнюю благопристойность? — повторил Одоакр.

— Слушай. Двадцать пять лет назад Атилла обложил данью императора Валентиниана Третьего, и у того не оставалось выбора, он должен был платить. Но знаешь, как он все это обставил? Он назвал Атиллу имперским главнокомандующим, а дань стал выплачивать ему, как жалованье. Да, на деле римский император оказался данником вождя варваров, однако внешние приличия были соблюдены, и тем самым спасена императорская честь. Убийство Ромула стало бы проявлением бессмысленной жестокости и большой политической ошибкой. Сейчас ты обладаешь большой силой, и пора уже тебе научиться этой силой управлять. — Амброзин уважительно кивнул и пошел к двери, прежде чем Одоакр успел подумать, что надо бы задержать старого наставника.

Едва закрылась дверь за Абмрозином, как через боковую дверь в кабинет вошел Вульфила.

— Ты должен убить его, сейчас же! — прошипел он. — Или то, что было ночью, будет повторяться снова и снова!

Одоакр одарил Вульфилу холодным взглядом; этот человек, в прошлом по его приказу выполнявший самые грязные задания, вдруг показался ему совершенно чужим, незнакомым, просто неким варваром, с которым Одоакр больше не желал иметь ничего общего.

—Ты только и знаешь, что кровь и убийство, но я хочу стать настоящим правителем, понял? Я хочу, чтобы подданные учились полезным занятиям и наукам, а не занимались заговорами и интригами. И я сам разберусь в этом деле.

— У тебя мозги размягчились от слез того сопляка и от болтовни старого шарлатана. И если ты обессилел настолько, что не можешь ни на что решиться, я сам об этом позабочусь.

Одоакр вскинул руку, словно желая ударить Вульфилу, но задержал кулак, не донеся его до изуродованного лица варвара.

— Не смей со мной спорить, слышишь? — резко бросил он. — Ты будешь повиноваться, не рассуждая. А теперь уходи, мне надо подумать. Когда я захочу тебя увидеть, я тебя вызову.

Вульфила вышел, изо всех сил хлопнув дверью. Одоакр остался в кабинете один; он принялся шагать взад-вперед, размышляя над тем, что сказал Амброзин. Потом вызвал слугу и приказал ему привести в кабинет Антемия, управляющего дворцом. Старик явился мгновенно, и Одоакр предложил ему сесть.

—Я принял решение, — начал он, — относительно судьбы молодого человека, именуемого Ромулом Августу лом.

Антемий поднял на него водянистые и ничего не выражающие глаза. На коленях у старика лежала табличка, в правой руке он держал перо, готовый записать все, что понадобится.

Одоакр продолжил:

— Мне очень жаль это несчастное дитя, никак не причастное к измене своего отца, и я решил сохранить ему жизнь. — Антемий не сумел сдержать вздох облегчения. — Но в любом случае ночное происшествие доказывает, что жизнь мальчика — в опасности, что есть люди, желающие использовать его как причину войны и беспорядков в этой стране, так остро нуждающейся в мире и спокойствии. Поэтому я отправлю его в безопасное место, где за ним будут присматривать достойные доверия стражи, и назначу ему содержание, достойное его ранга. Императорские знаки будут отправлены в Константинополь, в императорскую базилику, а мне будет присвоено звание magister militum Востока. Для этого мира вполне достаточно одного императора.

—Мудрое решение, — кивнул Антемий. — Тут ведь самое важное…

— …соблюсти приличия, — закончил за него Одоакр. Антемий бросил на него удивленный взгляд: оказалось, что этот грубый солдат способен быстро усваивать политические уроки!

— Наставник отправится вместе с мальчиком? — спросил старик.

—Я ничего не имею против этого. Мальчик должен продолжить свое образование.

— Когда они уедут?

— Как можно скорее. Я не хочу новых неприятностей.

— Могу ли я узнать, где именно они поселятся?

— Нет. Об этом я сообщу только командиру сопровождающего отряда.

— Я должен приготовить все для долгого путешествия, или для краткого?

Одоакр на мгновение заколебался.

— Путь будет довольно долгим, — ответил он, наконец. Антемий кивнул и удалился с поклоном.


Одоакр тут же вызвал офицеров, входивших в его личный совет; это были люди, достойные доверия. Среди них был и Вульфила, все еще раздраженный после недавней стычки со своим командиром. Им подали обед. Когда они все уже уселись и перед каждым была поставлена тарелка с мясом, Одоакр заговорил о том, куда было бы лучше всего отправить в изгнание мальчика. Один из воинов предложил Истрию, другой — Сардинию. Кто-то сказал:

— Это все слишком далеко, трудно будет за ним присматривать. Тут есть один островок в Тирренийском море, голый и негостеприимный, бедный во всех отношениях, и он с одной стороны находится достаточно близко от побережья, а с другой — вполне далеко. И там до сих пор сохранилась старая императорская вилла, она стоит на совершенно неприступном утесе. Она частично разрушилась, но жить в ней пока можно. — Воин встал и подошел к стене, на которой была нарисована большая карта империи, чтобы показать некую точку в Неаполитанском заливе: — Вот, Капри.

Одоакр ответил далеко не сразу, явно обдумывая и другие варианты.

Но, наконец, он сказал:

— Да, похоже, это и в самом деле наилучшее место. Достаточно изолированное, однако в случае необходимости туда нетрудно добраться. Мальчика будет сопровождать сотня воинов, лучших, какие у меня есть. Я не желаю новых сюрпризов. Подготовьте все необходимое; я дам вам знать, когда настанет пора отправлять его.

Как только вопрос места ссылки был решен, разговор перешел на другие предметы. Все пребывали в отличном настроении. Они, наконец, добрались сюда, в центр сосредоточения великих сил; и теперь они вполне оправданно ожидали для себя роскошной жизни. Все должно было принадлежать им: поместья, слуги, женщины, стада, виллы и дворцы. И от восторга варвары пили сверх всякой меры. Когда Одоакр, наконец, отправил их прочь, большинство были настолько пьяны, что им понадобилась помощь слуг, чтобы добраться до своих комнат и устроиться на дневной отдых — это был один из тех римских обычаев, которые они переняли с особым пылом.

Один Вульфила оставался серьезным и мрачным, но лишь потому, что мог пить, не пьянея. Одоакр задержал его.

— Послушай, — начал Одоакр, — я решил возложить на тебя ответственность за мальчика, потому что ты единственный, кому я могу доверить эту задачу. Ты мне уже говорил, что ты обо всем этом думаешь; теперь позволь мне сказать, что думаю я. Если с парнишкой что-то случится, неважно, что именно, отвечать за это будешь ты, и твоя голова в таком случае будет стоить меньше, чем те объедки, что я отдаю собакам. Тебе понятно?

—Чего тут не понять, — проворчал Вульфила — Вот только мне кажется, ты скоро пожалеешь о своем решении насчет мальчишки. Но — командуешь тут ты, — добавил он таким тоном, что можно было не сомневаться: он имеет в виду — «пока командуешь».

Одоакр все понял, но предпочел промолчать.


В утро их отъезда дверь комнаты Ромула распахнулась, и вошли две служанки, чтобы разбудить его и подготовить к отъезду.

— Куда они нас повезут? — спросил мальчик.

Девушки переглянулись, потом негромко заговорили, обращаясь в основном к Амброзину, уже давно вставшему:

— Мы не знаем наверняка, но Антемий полагает, что вы поедете на юг. Судя по тому, что ему приказали подготовить для путешествия, по количеству провизии, он решил, что ехать вам придется неделю, а может, и больше. Возможно, это будет Неаполь, или Гата, а может даже и Бриндизи, но вряд ли, так он думает.

— А потом? — спросил Амброзин.

— Это все, — ответила одна из служанок. — Но куда бы вас ни увезли, это будет навсегда.

Амброзин опустил голову, стараясь скрыть свои чувства. Девушки поцеловали руку Ромула, говоря:

— Счастливого пути, Цезарь, да хранит тебя Бог!

Вскоре после этого люди Вульфилы вывели Ромула и Амброзина наружу через дверь напротив базилики. Дверь самой базилики была открыта настежь, и они увидели гроб, окутанный покровом, — гроб стоял в конце нефа, окруженный зажженными светильниками. Торжественная церемония прощания с Флавией Сереной должна была вот-вот начаться. Антемий, под бдительным присмотром одного из воинов Одоакра, подошел к Ромулу и почтительно приветствовал мальчика, поцеловав его руку. Он сказал:

— К несчастью, ты не сможешь присутствовать на похоронах твоей матери, но, возможно, это в каком-то смысле и к лучшему. Да будет твой путь спокойным, мой господин, и да поможет тебе Господь.

— Спасибо тебе, Антемий, — сказал Амброзин, коротко кивая.

Он шагнул к экипажу и открыл дверцу для Ромула, но мальчик сделал несколько шагов к порогу базилики.

— Прощай, мама, — прошептал он.

ГЛАВА 5

Смутный образ начал понемногу проясняться. Сначала это было просто тусклый свет, зеленоватые отблески. Потом очертания стали более отчетливыми, обозначенные бледным утренним солнцем: огромный водоем, полный зеленой воды, и маска сатира с разинутым ртом, из которого вытекала струйка.

Широкие трещины во влажном изогнутом своде над головой пропускали немножко света, и лучи танцевали на стенах и поверхности водоема. С потолка свисали пучки волосатого папоротника, а вокруг стояли на пьедесталах уродливые обломки статуй. Это было старое, заброшенное святилище нимф.

Аврелий попытался сесть, но от резкого движения боль пронзила все его тело, он застонал. И тут же несколько перепуганных лягушек шлепнулись в стоячую воду.

— Эй, поспокойнее! — раздался рядом с Аврелием чей-то голос. — У тебя отличная здоровенная дыра в плече, и она может снова открыться.

В памяти Аврелия сразу же всплыла картина его бегства через лагуну… и испуганный ребенок, и прекрасная женщина, смертельно бледная… и душевная боль, охватившая Аврелия, оказалась куда сильнее боли, терзавшей его тело.

Он повернул голову; голос, как оказалось, принадлежал человеку лет шестидесяти, с обветренной загорелой кожей, выдубленной соленым морским воздухом. Он был одет в доходившую до колен тунику из грубой шерстяной ткани, а его лысую голову прикрывал шерстяной колпак.

— Кто ты такой? — спросил Аврелий.

— Я один из тех, кто вернул тебя к жизни. Меня зовут Юстин, и когда-то я был уважаемым врачом. Я зашил твою рану, как сумел, — рыболовной лесой, и промыл ее винным уксусом, но ты был уж очень плох. Твоя одежда насквозь пропиталась кровью, а пока я вез тебя в лодке через лагуну, крови вытекло еще больше.

— Как мне тебя благодарить… — начал было Аврелий, но тут же умолк, услышав шаги в другом конце просторного помещения. Обернувшись, он увидел женщину, одетую на мужской манер: в штаны из козьей шкуры и плащ; волосы у нее были подстрижены так коротко, что Аврелий видел ее шею. Через плечо у нее висел лук, а в руке она держала ремень, к которому крепился колчан со стрелами. Руки женщины выглядели обветренными и сильными, но ее губы при этом были очерчены замечательно, а нос был небольшим и прямым, даже аристократическим.

— Она как раз из тех, кого тебе следует благодарить, — сказал старик, кивая в сторону женщины. — Это она спасла твою шкуру.

Он подобрал с пола свою суму и оловянное ведерко, в котором приносил воду, чтобы промыть рану Аврелия, и ушел, кивнув на прощанье.

Аврелий посмотрел на свое плечо; оно было красным и распухшим, как и вся рука до самого локтя. Голова у легионера отчаянно болела, в висках стучали молоты. Он откинулся на соломенный тюфяк, на который его кто-то уложил, и посмотрел на девушку, уже подошедшую и севшую на землю рядом с воином.

— Кто ты такая? — спросил Аврелий. — И как долго я здесь лежу?

— Пару дней.

— Я что, проспал два дня и две ночи?

— Скажем так: ты был без сознания два дня и две ночи. Юстин говорит, у тебя была жуткая лихорадка, ты вел себя как сумасшедший. И говорил очень странные вещи…

— Ты спасла мою жизнь. Спасибо тебе.

— Да, шансов было немного. Я даже думала, что дело повернется не в твою пользу.

— Просто невероятно, как тебе удалось… ночью, в тумане…

— Ну, в такой переменчивой обстановке лук — идеальное оружие.

— А мой конь?

— Они наверняка его поймали. И, может быть, съели. Тяжкие нынче времена, друг мой.

Аврелий попытался заглянуть в глаза девушки, но она отвела взгляд.

— Ты не дашь мне воды? Я просто умираю от жажды.

Девушка напоила его из небольшого глиняного кувшина.

— Ты живешь вот тут, в этом месте? — спросил Аврелий.

— Это… ну, скажем, это одно из моих убежищ. Здесь чудесно, не правда ли? Просторно, воздуха много, и от посторонних глаз вдалеке. Но у меня есть и другие.

— Нет, я имел в виду, ты живешь у лагуны?

— Да, с самого детства.

— А как тебя зовут?

— Ливия. Ливия Приска. А тебя?

— Аврелиан Амброзин Вентид, но друзья называют меня просто Аврелием.

— У тебя есть семья?

— Нет, никого. Я даже не помню, были ли у меня когда-нибудь родные.

— Ну, так не бывает. У тебя же есть имя, и кто-то дал его тебе… и разве на твоей руке не фамильное кольцо?

—Я не знаю. Может быть, его кто-то мне дал, а может, я его стащил где-нибудь. Не знаю. Моя единственная семья — армия. Мои боевые товарищи. Больше я ничего не помню и не знаю.

Девушка, похоже, не нашла в словах Аврелия особого смысла. Наверное, она решила, что ум раненного пострадал от лихорадки. А может быть, он просто не хотел ничего помнить. Она спросила:

— А где твои товарищи сейчас?

Аврелий вздохнул.

—Я не знаю. Может быть, все мертвы. Но они были отличными бойцами, наилучшими из всех: легион Nova Invicta.

— Ты сказал — Nova Invicta? Я думала, он на самом деле не существует. Этот легион — из далекого прошлого, из тех времен, когда сражения проходили в открытом поле, и конница налетала на конницу, тяжелая и легкая кавалерия сталкивались в открытом бою… Ты говоришь, все твои товарищи погибли, а ты вот сумел выжить… Странно. В городе говорят, что какой-то дезертир пытался похитить императора. За его голову назначена большая награда.

— И ты хотела бы ее получить, да?

— Если бы я хотела этого, я бы уже предприняла кое-какие шаги, тебе не кажется? И ты бы проснулся в тюрьме или уже болтался бы на виселице, или бы медленно умирал под пытками. Нам тогда незачем было бы встречаться и разговаривать, а?

Девушка говорила беспечным и немного ироничным тоном. Потом она начала распутывать рыболовную сеть, избегая взгляда своего раненного гостя. Аврелий не мог понять, то ли грубоватые манеры девушки являются следствием дикой жизни в лесах, то ли Ливия Приска просто слишком застенчива. Аврелий замолчал, прислушиваясь к крикам болотных птиц, готовившихся к перелету, к монотонному звуку воды, падающей в большой зеленый бассейн. Перед его мысленным взором толпились боевые товарищи. Он не сумел помочь им, он не смог спасти их. Их захлестнуло, затопило море врагов. Он представил тела, оставшиеся лежать незахороненными, покрытые кровавыми ранами, ставшие жертвами бродячих собак и диких зверей. Ватрен, Батитат, Антоний, их командир Клавдиан… Сердце Аврелия сжалось от боли, на глазах выступили слезы.

— Не думай об этом, — сказала девушка, словно увидев его мысли. — Те, кто выжил в кровавой бойне, всегда чувствуют себя виноватыми. И иногда это чувство преследует их всю жизнь. Они ощущают себя виновными в том, что остались живы.

Аврелий ничего не ответил на это, а когда заговорил снова, то совсем о другом.

— Как ты можешь жить в таком месте? Женщина — одна, среди болота?

— Нам приходится жить, как дикарям, чтобы выжить как римлянам, — ответила девушка так тихо, словно обращалась к самой себе.

— Ты знакома с трудами Салвиана!

— Ты тоже, как я понимаю.

— Да… но это какие-то обрывки знаний, сохранившиеся в моей памяти от прошлого. Слова… иногда образы.

Ливия встала и подошла к нему ближе. Аврелий поднял взгляд, чтобы рассмотреть ее: луч света просочился сквозь трещину в стене, света, смягченного утренним туманом… и он разлился по стройной фигуре девушки, словно прозрачная аура. Девушка была очаровательна… даже прекрасна. Аврелий посмотрел на ее грудь; с шеи девушки свешивалось ожерелье с медалью, на которой был изображен орел, широко раскинувший крылья. Ливия заметила его взгляд, и выражение ее лица сразу же изменилось. Она уставилась на Аврелия пристально, испытующе. И перед глазами легионера сразу же вспыхнула новая картина: город, объятый пламенем… это был шаткий, неустойчивый образ… но над морем огня Аврелий увидел ожерелье с орлом, легко плывущее вниз, словно опавший лист, кружащийся в воздухе… Ливия отвлекла его от фантазий.

—Тебе это о чем-то напоминает?

Аврелий отвел взгляд.

—О чем ты?

—Об этом, — сказала девушка. Она сжала медаль пальцами и опустилась на колени рядом с легионером, так, чтобы орел оказался на уровне его глаз: бронзовый кружок, чуть больше золотой монеты в пять солидов, украшенный маленьким серебряным орлом…

— Нет, — резко ответил Аврелий.

— Ты уверен?

— Почему же нет?

— Похоже на то, что ты узнал эту вещь.

Аврелий повернулся на тюфяке и лег на бок.

—Я устал, — сказал он. — У меня совсем нет сил.

Ливия не произнесла больше ни слова. Она просто встала, повернулась и исчезла под аркой. До Аврелия донеслось негромкое мычание; похоже, где-то рядом находились животные.

Вскоре девушка вернулась с бадейкой молока и налила немного в чашку.

— Выпей, — предложила она. — Молоко свежее, а ты не ел уже несколько дней.

Аврелий сделал глоток — и тепло молока вдруг наполнило его тело и ум невыносимой усталостью. Он откинулся на соломенный тюфяк и сразу же задремал. Ливия села рядом с ним, и некоторое время наблюдала за легионером. Что-то ей виделось в чертах его лица, но что именно — она не могла бы определить в точности. Но все это породило в девушке чувство легкой неуверенности; неуверенности, рожденной надеждой, смешанной с ощущением, что подобная надежда просто-напросто абсурдна. Такое невозможно.

Ливия встряхнула головой, как будто желая отогнать беспокоящие ее мысли, и встала. Она направилась к своей лодке, столкнула ее в воду и повела через лагуну, пока не добралась, наконец, до тростниковых зарослей, где остановилась и легла на дно суденышка в ожидании. Растянувшись на сложенной рыболовной сети, она смотрела в медленно темнеющее небо. Косяки диких гусей и стайки уток пролетали высоко над ней, под огромными пухлыми облаками, розовеющими в лучах закатного солнца. Девушка даже слышала крики птиц, готовящихся к долгому перелету. Потом неподалеку пролетела голубая цапля, неторопливо и торжественно, совсем низко, почти над самой водой. На мокрых лужайках и на берегах каналов завели свою тоскливую песню лягушки.

Осень и начало птичьего перелета всегда вселяли в душу Ливии неизменную меланхолию, несмотря на то, что она уже много лет жила в болотах у лагуны. Ей хотелось и самой улететь куда-нибудь далеко-далеко, к другим мирам, за море, ей хотелось забыть о мокрых зарослях, о таких знакомых и таких тревожащих стенах Равенны, большую часть года окутанных туманом.

Сырость, унылый дождь и холодный ветер с востока пробирали Ливию до костей. Но когда возвращалась весна, когда снова прилетали ласточки и начинали вить гнезда в развалинах древних строений, когда солнце вновь начинало сверкать на серебряной чешуе мириадов крошечных рыбок, — девушка чувствовала, как оживают ее надежды, надежды на то, что этот мир еще может начать все с начала, может каким-то чудесным образом возродиться.

Ливия всегда жила, как мужчина. Она научилась существовать в грубом и зачастую враждебном окружении, научилась защищаться и нападать, когда в том была необходимость, и ничто не могло ее остановить. Ее тело и душа окрепли и ожесточились, но она никогда не забывала, где ее корни, она помнила те немногие годы, когда жила со своими родными в собственном доме…

Она помнила оживленные улицы, рынки, корабли в порту, ярмарки и праздники, обряды и церемонии в честь самых разных богов. Она помнила величественных судей в белых просторных одеяниях, вершивших правосудие, сидя в форуме на креслах с высокими прямыми спинками. Она помнила христианских священников, помнила богослужения в храмах, сверкавших драгоценными мозаиками. Она помнила театральные пьесы и уроки в школе, где она училась… Она помнила, что такое цивилизация.

И еще она помнила, как в один из тех дней явились варвары. Их были тысячи, неисчислимые орды, и варвары были мелкорослыми и свирепыми, а глаза у них были длинными и узкими, а волосы связаны на затылках, как хвосты их шустрых мелких лошадей… мелких, но удивительно выносливых… Ливия помнила долгие жалобные звуки труб, эхом отражавшиеся от стен, поднимавшие по тревоге всех… помнила солдат, бегущих к крепостной стене, занимающих позиции, готовящихся к долгому и упорному сопротивлению. Главнокомандующий был как раз в отъезде по какому-то делу. Офицер, которому пришлось взять на себя командование, был очень молод… почти мальчик, честно говоря. Но все равно он оказался героем.

Тихий плеск весел отвлек Ливию от ее тяжких мыслей. Она села в лодке и прислушалась; да, к берегу подошла какая-то лодка. Из нее вышли двое мужчин. Первый был довольно стар, однако хорошо одет и держался с достоинством; второй выглядел стройным, хотя и не был слишком высок и не слишком хорош собой, и лет ему было около пятидесяти. Ливия видела его прежде; это был личный охранник человека постарше, если она не ошибалась. Девушка выбралась из тростника и подошла к мужчинам.

—Антемий, — сказала она, обращаясь к старшему из двух. — Я уж думала, ты никогда не явишься.

— Для меня не так-то просто выбраться из города. За мной постоянно наблюдают, а я не хочу возбуждать лишних подозрений. Мне пришлось дожидаться солидного, обоснованного повода. Зато у меня есть важные новости… но, еслия не ошибаюсь, у тебя тоже есть что мне сказать, да?

Ливия взяла его за руку и повела к заброшенному крестьянскому дому, по самые окна погрузившемуся в сырую болотную землю. Ливии совсем не хотелось, чтобы их разговор кто-нибудь смог подслушать.

—Тот человек, которого я спасла несколько ночей назад, — тот самый, который пытался увести из дворца юного императора

—Ты уверена?

— Насколько тут вообще возможна уверенность. За ним гнались солдаты Одоакра, а когда я сказала ему, что в городе разыскивают некоего дезертира, предпринявшего попытку похищения императора, он даже не пытался отрицать, что это его рук дело.

— Кто он такой? — спросил Антемий.

— Кажется легионер из Nova Invicta.

— Это тот отряд, который Орест подготовил втайне, чтобы легион стал опорой новой империи… Они все погибли.

Ливии показалось, что в глазах Антемия вспыхнула боль, когда он вспомнил о самопожертвовании своих товарищей.

— Это правда, что ни один из них не сумел спастись? — спросила она.

—Я не знаю. Возможно, кое-кто из них попал в рабство. Завтра армия, которой командует Мледон… та, которую Одоакр послал, чтобы уничтожить легион, — должна вернуться. Если кто-то из римлян выжил, мы услышим об этом. А тот солдат ворвался во дворец просто от отчаяния, я думаю. И он натворил много бед. Убил больше десятка варваров, что, конечно, радует меня бесконечно, однако он невольно послужил и причиной смерти нашей императрицы, Флавии Серены. И теперь весь дворец вооружен до зубов. Варвары подозревают всех и каждого. Я опасался, что и жизнь самого императора в опасности, но, к счастью, Одоакр решил пощадить мальчика.

— Весьма великодушно с его стороны, но, боюсь, я не могу поверить в бескорыстие варвара. Одоакр никогда и ничего не делает без причины, а ведь из-за мальчика у него может возникнуть множество проблем…

— Ты неправа, — возразил Антемий. — Одоакр начинает понемногу понимать, как делается политика. Если бы он убил императора, он возбудил бы ненависть и презрение всех римлян. Христианские священнослужители наверняка бы подали на него жалобу Ироду, и восточный правитель мог бы заподозрить, что Одоакр домогается единоличной власти в империи. Если же мальчик остается в живых, Одоакр выглядит великодушным и не помнящим зла, а значит, Константинополь может ему доверять и не считать фигурой опасной.

—Ты действительно думаешь, что кого-то в Константинополе заботит судьба Ромула Августула? Император Зенон сразу отказался поддерживать Юлия Непота, последнего западного императора, когда Флавий Орест сверг его с трона, и просто предложил ему поселиться у него в Далмации в вынужденном изгнании. Насколько мне известно, их позабавило то, что на востоке на троне оказался мальчишка. Они его называют не Ромулом, а Момилом, и произносят это так, как произнес бы младенец.

— Но Зенон и сам не удержался на троне. Вместо него правит теперь Василиск, а Василиск сейчас в Пелопоннесе, в Пиргосе, а это всего в трех днях плавания отсюда. Я отправил туда нескольких гонцов, переодетых рыбаками. Должно быть, они уже добрались до него, и ответ может прийти в любой момент.

— И о чем ты просил?

— Предоставить убежище для императора.

— И ты веришь, что он ответит согласием?

—Я сделал ему достаточно интересное предложение. Мне так кажется.

Солнце уже коснулось краем диска огромной молчаливой лагуны и начало погружаться в нее; длинная цепь верховых воинов обрисовалась на фоне алого огня — а потом погрузилась во тьму вместе с плоской равниной.

— Передовой отряд армии Мледона, — заметил Антемий. — Завтра мы будем знать точно, выжил ли кто-нибудь из легионеров.

— Почему ты все это делаешь? — спросила Ливия.

— Что именно?

— Пытаешься спасти мальчика. Тебе ведь в том нет никакой выгоды, совершенно.

— Ну, в общем, да… Но я всегда преданно служил семье Флавии Серены. Верность — добродетель старых людей; мы слишком устаем от того, что в молодости меняли привязанности и идеалы. — Антемий вздохнул. — Я долгие годы служил ее отцу, и я бы сделал все, чтобы помочь ей, если бы у меня было время, если бы этот солдат не вмешался так некстати…

— Возможно, у него были к тому серьезные причины.

— Надеюсь, что так. Мне было бы интересно встретиться с ним, если ты сумеешь это устроить.

— Если Василиск согласится укрыть этого мальчика, что ты будешь делать потом?

— Я освобожу его.

Ливия, шедшая теперь немного впереди, остановилась и резко обернулась.

— Что ты сделаешь?

— То, что сказал. Освобожу его.

Ливия покачала головой и оглядела старика с насмешливой улыбкой.

— Не староват ли ты для подобных авантюр? Где ты найдешь людей, согласных взяться за такое дело? Ты ведь уже говорил, что Одоакр согласился сохранить мальчику жизнь. Разве тебе этого недостаточно? Не лучше ли оставить все, как есть?

— Я знаю, ты захочешь мне помочь, — продолжил Антемий так, словно Ливия ничего и не говорила.

— Я? Мне такое и в голову не приходило. Я уже рискнула собственной жизнью, спасая того несчастного. Я вовсе не намерена бросать вызов судьбе, тем более в таком безнадежном предприятии.

Антемий взял девушку за руку.

— У тебя есть некая мечта, Ливия Приска, и я могу помочь тебе осуществить ее. Ты получишь огромные деньги — их хватит для того, чтобы нанять любого, кого ты выберешь для участия в деле, и еще останется, чтобы реализовать твои собственные планы. Но тут есть одна загвоздка: сначала мы должны получить ответ Василиска. Так что давай-ка вернемся назад; если я буду слишком долго отсутствовать, это могут заметить.

Они направились к лодке Антемия. Сопровождающий старика страж сидел на берегу.

— Стефан — мой секретарь и мой охранник. Моя тень, так можно сказать. Он знает обо всем, у меня нет от него секретов. И он сможет в будущем стать нашим связным.

Стефан, увидев Ливию, не сумел скрыть восхищения, и уставился на девушку, явно ожидая от нее согласия на предложенное Антемием.

— Ну, как хочешь, — пожала плечами Ливия. — Но я уверена, ты слишком уж оптимистично смотришь на будущее, и слишком доверчив. С какой стати Василиск должен интересоваться жизнью Ромула?

— Посмотрим, — только и сказал старик.

Он шагнул в лодку, и Стефан сел на весла, но сначала бросил на девушку еще один восторженный взгляд. Ливия долго неподвижно стояла на берегу, следя взглядом за лодкой, уходящей в темноту.

ГЛАВА 6

Колонна солдат прошагала по насыпи, пересекавшей лагуну с севера на юг, вдоль края древних прибрежных дюн, и, наконец, добралась до твердой земли материка Грязная тропа, что начиналась здесь, через несколько миль соединялась с мощеной дорогой, именуемой «виа Ромеа», — поскольку это был излюбленный путь паломников, стекавшихся со всей Европы в Рим, помолиться у могил великих апостолов Петра и Павла. Вульфила двигался во главе колонны — на своем боевом коне, вооруженный мечом и топором. Туловище Вульфилы прикрывала кольчуга, усиленная на плечах и груди металлическими пластинами. Он ехал молча, погрузившись в мысли, но при этом от его внимания не ускользала ни единая мелочь на пути — ни в поле, ни по обочинам дороги. Двое стражей ехали по обе стороны от него, внимательно оглядывая обширное открытое пространство впереди.

Два отряда по дюжине воинов рассыпались впереди справа и слева от дороги, на расстоянии полумили от основного отряда, прочесывая каждую кочку и заглядывая под каждый куст в поисках возможного врага. Позади Вульфилы ехали около тридцати всадников, сопровождавших экипаж с пленниками. И, наконец, позади колонны двигался на некотором расстоянии еще один отряд из двадцати воинов, прикрывавших тылы.

Амброзин сидел напротив Ромула. Время от времени он обращал внимание мальчика на то, мимо чего они проезжали: деревни или фермы, древние монументы, превратившиеся в руины… Наставник пытался втянуть мальчика в беседу, но почти безуспешно. Мальчик либо отвечал весьма односложно, либо просто молчал, уйдя в себя. В конце концов, его наставник просто достал из своей сумки «Энеиды» и принялся за чтение, иногда поднимая взгляд, чтобы выглянуть в окно; потом он извлек на свет табличку и дорожный письменный прибор. Довольно долго он что-то писал, то и дело обмакивая перо в чернила. Когда процессия достигла достаточно густо населенных земель, один из стражей распорядился, чтобы окна экипажа закрыли занавесками: никто не должен был видеть сидящих внутри.

Похоже, путешествие было весьма тщательно спланировано и подготовлено заранее. Когда конвой остановился на первую ночевку (возле мильного камня с отметкой «двадцать пять», лежавшего у дороги), Амброзин увидел, что видневшееся неподалеку старое, наполовину разрушенное здание гарнизона недавно отчасти привели в порядок. Из окна сочился свет, и кто-то явно приготовил обед для гостей. Солдаты раскинули лагерь рядом с постом и принялись готовить себе еду: пшенную кашу, приправленную свиным салом и солониной. Амброзин уселся за стол напротив Ромула, и человек, ожидавший их в доме, подал на стол жареную свинину с тушеной чечевицей, несвежий хлеб и кувшин с колодезной водой.

— Не слишком роскошный пир, — сказал Амброзин, — но ты должен поесть. У нас впереди долгий путь, а ты совсем ослабел. Ты должен восстановить силы.

— Зачем? — спросил мальчик, без малейшего интереса глядя на горячую еду.

— Затем, что жизнь — это дар Божий, и мы не можем распоряжаться ею, как нам вздумается.

— Если это и дар, я о нем не просил, — возразил Ромул. — И что меня ждет впереди? Вечный плен? Ведь так?

— Никто в этом мире не может судить о вечном. Да и нет ничего вечного. Постоянны только перемены. Движение, перевороты. Тот, кто сегодня восседает на троне, завтра может оказаться лежащим в пыли. Тот, кто сейчас рыдает, может обрести надежду с новым рассветом. Ты должен надеяться, Цезарь, ты не должен отступать перед невзгодами. Поешь хоть немного, прошу тебя, мой мальчик. Сделай это для меня, ты ведь знаешь, как я о тебе беспокоюсь.

Мальчик отпил немного воды, потом произнес безо всякого выражения:

— Не называя меня Цезарем. Я никто, и, возможно, всегда был никем.

— Ты ошибаешься! Ты — последний из великого племени хозяев мира. Я ведь был там, когда тебя приветствовал Римский Сенат. Разве ты успел об этом забыть?

— Как давно это было? — перебил наставника мальчик. — Неделю назад? Или год? Я и в самом деле не помню. Как будто ничего такого и не было.

Амброзин решил не сосредотачиваться на этом. И заговорил о другом:

— Есть кое-что такое, о чем я тебе никогда не говорил. Кое-что весьма важное.

— Что именно? — рассеянно, отчужденно спросил Ромул.

— Наша первая встреча. Тебе было всего пять лет, и твоя жизнь была в тот момент в опасности. Это было в глуши лесов в Апеннинах, неподалеку отсюда, если мне не изменяет память. Тогда стояла темная зимняя ночь…

Мальчик поднял голову, вопреки собственному желанию заинтересовавшись началом истории. Его наставник был непревзойденным рассказчиком. И всего несколькими словами он сумел создать особую атмосферу, заставив окружающее отступить в тень, вызвав к жизни призраки прошлого. Ромул взял кусок хлеба и обмакнул его в разваренную чечевицу; бросив на воспитанника довольный взгляд, Амброзин тоже принялся за еду.

— Ну, и что случилось потом? — спросил Ромул.

— Ты отравился. Ты съел ядовитые грибы. Кто-то, по ошибке или намеренно, положил их в твою пищу… возьми-ка кусочек мяса

— А вдруг эта еда тоже отравлена?

— Нет, не думаю. Если бы они хотели убить тебя, они бы уже сделали это. Так что не бойся, мой мальчик. Ну так вот… я вообще-то очутился там по чистой случайности. Я ужасно устал и проголодался, моя одежда изорвалась в долгом пути, я просто окоченел от холода — и вдруг увидел свет в шатре посреди леса, и меня как будто что-то толкнуло изнутри. Это было очень странное чувство, нечто вроде внезапного откровения. Я пошел вперед, не останавливаясь, и двигался при этом как во сне. Наверное, сам Господь помогал мне; ни один из стражей меня не заметил, им словно туманом глаза застлало… а я и сам не заметил, как очутился в шатре. Ты лежал на постели. Ты был тогда такой маленький! И ужасно бледный, губы у тебя даже посинели. Твои родители просто сходили с ума от страха. Я дал тебе рвотное — и весь яд вышел из тебя. А я с того момента стал членом вашей семьи и никогда больше не расставался с тобой.

Стоило Ромулу вспомнить родителей, как его глаза наполнились слезами, но мальчик сдержался и не позволил себе расплакаться. Он лишь сказал:

— Лучше бы ты позволил мне умереть. — Амброзин сунул в рот мальчику кусочек мяса, и Ромул проглотил его целиком, не разжевав. — А что ты там делал, в том лесу? — спросил он.

— Что я там делал?.. Ну, это длинная история, и если хочешь, я расскажу ее по дороге; а сейчас давай покончим с едой и отправимся отдыхать. Завтра нам придется подняться очень рано, и ехать весь день.

— Амброзии…

— Да, сынок?

— Почему они хотят держать меня в тюрьме всю мою жизнь? Потому что мой отец добился для меня императорского трона? Поэтому?

— Думаю, да.

— Послушай, — сказал мальчик, неожиданно просветлев. — Я все решил. Я хочу отказаться от всего этого — от титула, от владений, от короны. Я хочу быть простым мальчиком, как все другие. Мы с тобой можем куда-нибудь уехать. Я найду себе работу, мы можем стать уличными певцами, например, или рассказывать истории на площадях… Ты ведь так здорово умеешь рассказывать, Амброзии!.. Мы как-нибудь заработаем на жизнь, и мы никому не помешаем. Мы увидим множество новых мест, мы можем даже отправиться за море, в страну пигмеев, или хоть на лунные горы! Разве это не замечательно? Скажи ему, пожалуйста. Объясни ему, что я хочу все-все бросить, даже… — Ромул опустил голову, чтобы скрыть лицо. — Даже не стану мстить за отца. Скажи ему, что я хочу все забыть. Все! И что он вообще никогда больше не услышит моего имени. А? Пожалуйста! Ты пойдешь к нему, скажешь это?

Амброзин посмотрел на мальчика с бесконечной нежностью.

— Все это не так-то просто, Цезарь.

—Да ты просто лицемер! Называешь меня Цезарем, а сам не желаешь повиноваться моим приказам!

— Я бы повиновался, если бы это было возможно, однако… увы, это не так. У этих людей нет власти, чтобы даровать тебе даже самую малость. Одоакр может, конечно, но он в Равенне, и он отдал приказы, с которыми никто не решится поспорить. И ты не должен больше никогда называть меня лицемером. Я твой учитель, и будь любезен относиться ко мне с уважением. Ну, а теперь, если ты не против, давай покончим с едой и — спать. Не спорь!

Ромул уныло повиновался, и Амброзин проследил затем, чтобы он доел последний кусок хлеба, прежде чем уйти в соседнюю комнату. А потом старый наставник снова достал свои письменные принадлежности и продолжил работу при неровном свете фонаря. Снаружи доносились громкие голова варваров, принявшихся снимать дневную усталость при помощи крепкого пива, которое они пили в огромном количестве ради поднятия духа. Амброзин прислушался и подумал: хорошо, что мальчик уже спит, и что он не понимает языка варваров. Многие из них участвовали в налете на виллу Ореста, и теперь хвастали друг перед другом тем, кто сколько награбил, сколько женщин изнасиловал, рассказывали о жестокостях и осквернении святынь, о различных издевательствах над своими жертвами… Другие, вернувшиеся с армией Мледона, участвовали в уничтожении легиона Nova Invicta. И они с удовольствием говорили о жестоких пытках, которым подвергали взятых в плен римлян, о бесконечно ужасных зверствах, немыслимых для любого нормального человека. Амброзин с горечью и болью осознал, что это и есть правила жизни в новом мире.

В тот момент, когда старый наставник предавался особо мрачным размышлениям, среди солдат неожиданно показался Вульфила, и его гигантская фигура сразу бросилась в глаза Амброзину, смотревшему в окно. Длинные вислые усы Вульфилы были подпалены на концах, а косы, спадавшие на грудь, делали его похожим на одного из тех нордических богов, что почитались свебами, — на Чатти или Сканиана. Амброзин быстро задул фонарь, чтобы снаружи казалось, будто внутри дома все спят. И придвинулся поближе к полуоткрытому окну.

Вульфила что-то прокричал, нечто вроде ругательства, и все вокруг умолкли. Главарь варваров продолжил:

—Я вам говорил, идиоты, чтобы вы заткнули свои пасти! Нам незачем привлекать к себе внимание. Чем меньше людей нас заметит, тем лучше для нас

—Да ну тебя, Вульфила! — возразил кто-то из воинов. — Кого ты боишься? Даже если нас и услышат, что может случиться? Я ничего не боюсь! А как вы, ребята?

— Заткнись! — резко приказал Вульфила. — И вы все тоже, хватит на сегодня! Выставьте часовых в две линии, на расстоянии в сто шагов друг от друга. Если хоть кто-то оставит пост, по любой причине, он будет немедленно казнен.

Остальные — сейчас же спать. Завтра мы выйдем еще до рассвета. Следующий привал будет у подножия Апеннин.

Варвары повиновались и, выставив караульных, расстелили на земле одеяла и устроились на ночлег. Амброзин вышел за дверь и сел на скамью, тут же поймав на себе взгляд ближайшего часового.

Наставник не знал этого воина и не желал знакомиться с ним; он просто стал смотреть на небо, на созвездия: Кассиопея уже склонилась к самому горизонту, а Орион сиял высоко над головой, почти в центре небосвода. Амброзин поискал взглядом Полярную звезду. Вон он, маленький ковш… Это заставило его вспомнить о детстве, когда его учитель, друид весьма почтенного возраста, учил маленького Амброзина определять по звездам свое местонахождение и находить дорогу в темноте, хоть на суше, хоть среди морских волн. Он мог предсказать затмение луны и любые изменения погоды на земле, основываясь на вечном движении звезд.

Амброзин снова подумал о Ромуле, и его сердце преисполнилось жалости. Да, он убедил мальчика поесть, а заодно всыпал в его воду немного порошка, чтобы заставить мальчика заснуть. Но как убедить Ромула вернуться к жизни? И если даже удастся это сделать, какое будущее сможет он предложить своему воспитаннику? Сколько дней, месяцев и лет придется им провести в тюрьме, ожидающей их впереди? Вечное заточение? Сколько шагов придется сделать, чтобы измерить отведенное им пространство? Как долго смогут они выносить своих ненавистных тюремщиков?..

Строки стихов, читанных давным-давно, далеко отсюда, всплыли в памяти Амброзина:

Veniet adulescens a mari infero cum spatha

pax et prosperital cum illo

aquila et draco iterum volabunt

Britanniae in terra lata

И тут некий знак из далекого прошлого всплыл перед ним, достиг его сознания в момент неизбывной печали. Что это был за знак? Кто послал его?

Амброзин снова медленно и мягко произнес те же строки, на манер медленного напева. И чуть погодя его сердце словно наполнилось светом, стало легким, как птица, готовая к полету. Он вернулся в старую лачугу, бывшую когда-то придорожным постом с приютом для проезжающих, всегда полным народа. Теперь здесь было холодно пусто. Взяв из очага уголек, Амброзин снова зажег фонарь и оправился во вторую комнату, чтобы лечь рядом с Ромулом. Подняв фонарь, старый наставник всмотрелся в лицо мальчика. Ромул спал, его дыхание было глубоким и ровным Цветущая юность, золотистая кожа… Да, это было прекрасное дитя: тонкие, горделивые черты его лица напоминали лицо Флавии… Флавия Серена. Амброзин вспомнил ее тело, распростертое на холодном мраморе, под сводами императорской базилики. И от всего сердца поклялся, что он создаст достойное будущее для этого мальчика. Любой ценой, пусть даже ценой собственной жизни. Он будет только счастлив отдать жизнь ради любви к женщине, которую много лет назад впервые увидел у постели умирающего сына, холодной зимней ночью, в лесной глуши в Апеннинах… Амброзин осторожно коснулся щеки мальчика, убавил огонь в фонаре и с долгим вздохом опустился на постель. Его сердце вдруг охватила непонятная и неведомая ему прежде безмятежность, словно он превратился в лесное озеро в безветренную ночь…

Аврелий перевернулся с боку на бок на соломенном тюфяке, все еще охваченный дремотой; он не мог сказать, то ли он действительно услышал что-то, то ли звук ему просто приснился. Ну, наверное, он все-таки спал; его глаза были закрыты, когда он беззвучно прошептал: «Юба…» Ржание повторилось, на этот раз громче, к нему добавился плеск воды, по которой топали копыта. Аврелий закричал: «Юба!» — и голос коня, раздавшийся в ответ, был самым настоящим, и в нем звучала искренняя радость воссоединения с другом, которого конь считал навсегда потерянным.

— Юба, мальчик мой, мой хороший мальчик, иди сюда, иди ко мне, приятель! — позвал Аврелий.

Его серый конь, покрытый грязью и казавшийся призрачным в утреннем тумане, шагал к нему через водоем, по колено в воде.

Аврелий поднялся и обнял Юбу, переполненный чувствами.

— Как ты меня нашел? Как тебе это удалось? Дай взглянуть на тебя… Грязный какой, и весь в струпьях! Должно быть, ты ужасно голоден, бедняжка, уж так голоден… погоди-ка, я сейчас…

Он пошел к нише, которую Ливия использовала в качестве кладовой, и вернулся с корзиной, полной пшеницы. Юба пылко сунулся мордой в зерно. Аврелий схватил какую-то тряпку, намочил ее в водоеме и начал чистить шкуру коня. Он трудился, пока шерсть Юбы не заблестела.

— У меня нет сейчас скребницы, друг мой, но я ее найду. И все же это уже лучше, чем ничего, правда? Ты согласен?

Закончив мыть коня, Аврелий отступил на шаг и внимательно оглядел Юбу. Конь был великолепен: длинные ноги, стройные бабки, мускулистая грудь, гордо сидящая голова, трепещущие ноздри, изогнутая шея, украшенная изумительной синевато-черной гривой… Аврелий вычистил также седло и подтянул стремена. Когда он увидел, что Юба съел все зерно и напился, он аккуратно оседлал и взнуздал коня, будучи уверен, что конь — это некий знак, присланный ему неведомым предком из другого мира. Взяв свой ремень с мечом, Аврелий перекинул его через плечо, надел свои подбитые гвоздями башмаки, взял Юбу за уздечку и повел через водоем там, где вода стояла пониже.

— Ты ничего не забыл? — послышался за его спиной голос, и эхо, отразившись от сводов, повторило: «Ничего?..»

Аврелий удивленно повернулся — и тут же его охватило смущение и он уставился в землю. Ливия стояла перед ним с гарпуном в руке, одетая в нечто вроде набедренной повязки из дубленой кожи, и две ленты из такой же кожи перекрещивались на ее груди.

Девушка только что вышла из воды, и капли еще стекали по ее мускулистому телу. Ливия бросила на землю перед собой рыболовную сеть, которую держала в другой руке. Сеть была полна крупных кефалей, все еще энергично бившихся, и еще там виднелся здоровенный угорь, свернувшийся, как змея.

Аврелий сказал:

— Мой конь вернулся.

— Я и сама это вижу, — заметила Ливия. — И еще я вижу, что ты собрался куда-то отправиться. Мог бы и дождаться моего возвращения, чтобы сказать «спасибо».

— Я оставил тебе все свои латы, — Аврелий показал в дальний угол большого помещения, где лежали кираса, щит и шлем. — Можешь делать с ними, что хочешь.

Ливия сплюнула на землю.

— Старого железа я могу набрать сколько угодно, если вдруг оно мне понадобится.

— Я все равно вернулся бы рано или поздно, чтобы поблагодарить тебя. И я оставил бы тебе записку, если бы у меня было на чем ее написать. Но я терпеть не могу прощаний перед дорогой. Я даже и не знаю, что говорят в таких случаях…

— Ничего не надо говорить. Просто уходи. Убирайся вместе со всем твоим барахлом и никогда больше не возвращайся. Что может быть легче?

— Ну, не совсем это так… За эти последние дни я… — Аврелий медленно поднял глаза и посмотрел на тело Ливии, словно боясь встречаться с девушкой взглядом. — Обо мне никто и никогда так не заботился, тем более девушка вроде тебя, такая молодая и храбрая… Ты не похожа ни на кого, с кем мне доводилось встречаться в жизни. Я подумал, что если я тут еще задержусь, то с каждым днем мне будет все труднее… Я боялся… что просто не смогу уйти.

Ливия молчала, не говоря ни слова.

Взгляд Аврелия медленно пополз вверх, как бы желая встретиться со взглядом Ливии, но снова остановился на едва ощутимое мгновение на медальоне, висевшем на шее девушки, на маленьком серебряном орле.

Ливия заметила это, и когда Аврелий, наконец, посмотрел в ее глаза, он не увидел в них той горечи, какую ожидал увидеть. Девушка смотрела на него с легким удивлением и грубоватой нежностью.

—Тебе незачем говорить всю эту чепуху. Если хочешь, можешь уходить. Ты мне ничего не должен.

Аврелий понял, что не в силах выговорить ни слова.

— Но куда ты решил отправиться? — с легкой настойчивостью спросила Ливия.

Легионер снова повесил голову.

—Я вообще-то не знаю. Просто куда-нибудь, прочь отсюда. Подальше от этого места, от вони всех этих варваров и нашей собственной испорченности и гнили. Подальше от распада, от моих собственных воспоминаний, от всего вообще. А ты? Ты что, хочешь навсегда остаться в этом болоте?

Ливия придвинулась чуть ближе к нему.

— Это совсем не то, о чем ты думаешь, — сказала она. — В этом болоте рождается надежда. И это вовсе не болото, это лагуна. Она полна жизни, в ней — дыхание моря.

Юба застенчиво фыркнул и стукнул копытом о землю, как будто пытался понять, в чем причина задержки. Ливия схватила медальон, висевший на ее шее, и крепко сжала. Аврелий покачал головой.

— Надежды нет нигде. Одно лишь разрушение и распад, мародерство, тирания…

— Тогда почему ты пытался похитить того мальчика?

— Я не хотел его похищать. Я хотел его освободить.

— В это трудно поверить.

— Это правда, хоть верь, хоть нет. Меня попросил спасти мальчика его отец, в тот момент, когда он умирал. Я приехал на Виллу в Пласенте сразу после резни, учиненной варварами. Я примчался с поля боя, когда мой легион был уже окружен тысячами врагов; я покинул товарищей, чтобы отправиться за помощью. Когда я нашел Флавия, он еще дышал. И на последнем дыхании он умолял меня спасти его сына. Что еще я мог сделать?

— Ты сумасшедший. Тебе просто повезло, что похищение не удалось. Что бы ты делал с мальчиком, если бы увел его?

—Я не знаю. Увез бы его с собой. Я мог бы научить его пахать землю, разводить пчел, сажать оливковые деревья и доить коз. Чтобы он стал настоящим римлянином.

— А ты не хочешь повторить попытку? — прозвучал чей-то голос рядом с Аврелием.

— Стефан! Что ты тут делаешь? — резко спросила Ливия. — Кажется, у нас договор: никогда не встречаться днем, и никогда — в этом месте.

— Ты права, но у меня есть серьезная причина. Они выехали.

— Куда?

— Никто не знает. Они отправились по виа Ромеа в сторону Фанума. Уверен, они потом двинутся двигаться на юг по виа Фламиниа, но до какого места? Но мы можем попытаться узнать больше.

— О чем вы говорите? — спросил Аврелий.

— Об освобождении некоего мальчика, — ответил Стефан. — И нам понадобится твоя помощь.

Аврелий посмотрел на него и недоверчиво покачал головой.

— Некоего мальчика… ты о нем?

Стефан кивнул.

— О нем. О Ромуле Августе Цезаре, римском императоре.

ГЛАВА 7

Аврелий одарил мужчину изумленным взглядом, а потом повернулся к своему коню и начал подтягивать подпругу, как будто собирался умчаться отсюда через секунду.

— Мне такое и в голову не приходило, — пробормотал он.

— Почему? — настойчиво спросил Стефан. — Ты уже сделал одну попытку, но ты был совершенно один; ты с самого начала был обречен на неудачу. Теперь мы предлагаем тебе нашу помощь и поддержку, чтобы выполнить ту же самую задачу, а это многократно увеличивает шансы на успех. Так с чего бы тебе отказываться?

— В тот раз все было иначе. Я это сделал, потому что мне это казалось правильным, и потому что я думал — я смогу увести его, поскольку никто не ожидает ничего подобного. И мне это почти удалось! Но я не знаю, каковы причины твоих действий, я вообще не знаю, кто ты такой. А ведь после моей попытки там наверняка сильно увеличили охрану. Никому больше не удастся приблизиться к мальчику, я в этом уверен. Одоакр всю свою армию расставит вокруг него.

Стефан подошел поближе.

— Я представляю группу сенаторов, которые сумели напрямую связаться с Восточной Римской империей. Мы уверены, что это — единственный способ не дать Италии и всему Западу окончательно утонуть в варварстве. Наш посланник встретился с императором Василиском в Пелопоннесах, и он вернулся с весьма важным известием. Император желает предложить Ромулу защиту и убежище в Константинополе, и обеспечить его ежегодной рентой, достойной положения мальчика

— А тебе это не кажется подозрительным? — спросил Аврелий. — Насколько я знаю, Василиск — самый настоящий узурпатор. С какой стати я стал бы доверять ему? И откуда тебе знать, что он не станет обращаться с ребенком даже хуже, чем варвары?

— Эти варвары жестоко убили родителей мальчика, — напомнил Стефан.

Аврелий повернулся к нему и встретил твердый и совершенно непроницаемый взгляд. Восточный акцент мужчины напомнил Аврелию речь некоторых из его боевых товарищей, что были родом из Эпира.

— Более того, — продолжил Стефан, — мальчика намерены вечно держать в заточении, в полной изоляции от мира, в некоем труднодоступном месте, и он будет обречен до конца своих дней оставаться наедине со своими кошмарами и страхом, и будет с нетерпением ждать момента, когда его стражам вздумается, наконец, отнять у него жизнь. Можешь ты себе представить ребенка, которого стоило бы оставить на милость этих жестоких тварей?

Аврелий вспомнил глаза Ромула в тот момент, когда он заставил его пойти с ним, хотя его собственное плечо было уже пронзено стрелой: отчаяние, бессильный гнев, бесконечная горечь… Стефан, судя по всему, заметил, что его последний аргумент произвел впечатление на легионера, и продолжил:

—У нас есть друзья в Константинополе, весьма влиятельные друзья. Они сумеют защитить мальчика

—А как насчет Юлия Нефа? — возразил Аврелий. — Он всегда был восточным кандидатом на западный трон. С какой стати Василиску менять теперь свои намерения?

Ливия хотела что-то сказать, но Стефан взглядом остановил ее и заговорил сам:

— Неф уже полностью лишился благосклонности и доверия Василиска; его выслали на его старую виллу в Далмации, он там отрезан от всего мира. Вообще-то, конечно, у нас большие замыслы относительно мальчика, но чтобы осуществить их, мы должны, прежде всего, оградить его ото всех опасностей и угроз. Он должен получить соответствующее образование и вообще расти в доме императора, в достойной среде, в покое и безмятежности. Его не должны касаться ни сомнения, ни подозрения, пока не наступит тот момент, когда он будет готов вернуть свое законное положение. Ливия, наконец, заговорила:

— Оставь ты Аврелия в покое, — сказала она, повернувшись к Стефану. — Страх есть страх. Он сделал одну попытку, рискнул жизнью, едва не умер, и ему вовсе не хочется начинать все с начала

— Верно, ты права, — подтвердил Аврелий, не моргнув глазом.

— Да уж конечно, — фыркнула Ливия. — Мы и сами прекрасно справимся. Я умею сражаться не хуже мужчин. Как ты сказал, в какую сторону направился конвой?

— На юг, — ответил Стефан. — Они сейчас на дороге в Фанум.

— Должно быть, они хотят перевалить через Апеннины.

— Похоже на то, хотя и не обязательно. Но скоро мы все узнаем.

Аврелий продолжал прилаживать упряжь и стремена, как будто дальнейший разговор его уже не касался. Ливия, делая вид, что не замечает этого, продолжала говорить со Стефаном:

— Правда ли, что Мледон вернулся?

— Прошлой ночью.

— Он привез с собой каких-нибудь пленников?

Аврелий резко обернулся, и в его глазах, впившихся в Стефана, отразились разом и страх, и надежда, и тревога… Несколько слов, произнесенных Ливией, мгновенно лишили его деланного равнодушия.

— Да, я бы сказал, около пятидесяти человек, но было уже довольно темно, так что я мог и ошибиться.

Аврелий шагнул к нему.

— Ты… ты узнал кого-нибудь?

— Как я мог? — возразил Стефан. — Единственный, кого там можно было различить, это огромный черный человек, я думаю, эфиоп. Росту в нем не меньше шести футов, и он весь был опутан цепями.

— Батиат! — вскрикнул Аврелий, и его лицо на мгновение просветлело. — Это должен быть он! — Легионер схватил Стефана за плащ. — Он мой друг; я много лет сражался бок о бок с ним. Умоляю тебя, скажи, куда посадили пленников? Там должны быть и другие мои товарищи.

Стефан посмотрел на него с едва заметной иронией.

— Ты, кажется, готов предпринять очередную отчаянную попытку?

— Ты мне поможешь, или нет?

— Странный вопрос для того, кто только что сам отказал в помощи.

Аврелий опустил голову.

— Я сделаю все, что ты захочешь, только сейчас скажи мне, куда их повезли, если знаешь.

— В Класис, но это ровно ничего не значит. Это порт в Равенне; из Класиса ты можешь попасть в любую точку мира.

Аврелия словно холодной водой окатили; его радость от известия, что кто-то из его друзей остался в живых, мгновенно испарилась при мысли, что он ничего не может для них сделать. Ливия прекрасно видела выражение горя и разочарования на лице римлянина, и ее охватила жалость к Аврелию.

— Их могут отправить в Мисен, рядом с Неаполем. Там вторая база имперского флота; им иногда бывают нужны гребцы. И еще на полуострове — самый большой рынок рабов. Ты можешь попробовать добраться до базы и там навести справки. Немножко времени и терпения — и ты, может быть, отыщешь своего друга. Если он такой большой, как говорит Стефан, он не останется не замеченным. Послушай, — продолжила девушка уже более спокойным и примиряющим тоном, — я все равно отправлюсь на юг, чтобы догнать конвой, сопровождающий императора. Мы можем поехать вместе, если хочешь. А потом ты отправишься своим путем, а я — своим.

— Ты хочешь попробовать освободить мальчика… в одиночку?

— Это мое личное дело, ведь так? Тебя не касается.

— Может, и касается.

— С чего вдруг ты передумал?

— Если я найду своих товарищей, ты поможешь мне освободить их?

Тут в разговор вмешался Стефан.

— Вообще-то тому, кто сумеет доставить мальчика в старый порт в Фануме, на побережье Адриатического моря, предлагается немалая награда, десять тысяч серебряных сольди. Там будет ждать корабль, чтобы доставить мальчика на восток. Корабль будет стоять у берега в каждый первый день новолуния, на закате, начиная с первого декабрьского новолуния. Узнать этот корабль нетрудно: на его корме будет поднят флаг со знаком Константина. Если ты заработаешь эти деньги, ты сможешь просто-напросто выкупить своих товарищей, если узнаешь, где они находятся.

— Но если я сначала найду их, они помогут в исполнении твоего замысла. Это лучшие воины в мире, но, кроме того — они римские солдаты, преданные императору, — возразил Аврелий.

Стефан кивнул, явно довольный.

— Что мне передать Антемию?

— Скажи ему, мы выезжаем сегодня, и что я буду посылать ему сообщения, когда только смогу, — ответила Ливия.

— Хорошо, скажу, — кивнул Стефан. — И — удачи вам обоим!

— Да, нам она понадобится, — согласилась девушка — Я провожу тебя. Я хочу быть уверенной, что тебя никто не увидит.

Они пошли к лодке Стефана — маленькой деревянной плоскодонке, предназначенной для плавания по мелководной лагуне. На веслах сидел слуга. Ливия с удивительным проворством вскарабкалась на большую иву, свесившую ветви над водой. Она осмотрела все вокруг, но не увидела ни души. После этого девушка подала знак Стефану, и тот спустился в лодку. Ливия спросила:

— И что же Антемий предложил Василиску, как убедил принять его предложение?

— Этого я не знаю. Антемий далеко не все мне рассказывает. Но в Константинополе отлично знают, что на Западе не может произойти ни единой мелочи, о которой не знал бы Антемий. Его авторитет и власть огромны. — Ливия кивнула, соглашаясь с этими словами. — А этот солдат… ты, в самом деле, думаешь, что ему можно доверять?

— Он сам по себе — как маленькая армия, — сказала девушка. — Я способна понять, когда вижу перед собой настоящего воина. И я способна узнать взгляд льва, даже если это раненный лев. Но есть что-то еще в его глазах, о чем-то он мне напоминает…

— О чем?

Губы Ливии искривились в горькой улыбки.

— Если бы я могла, я бы вспомнила и имя, и лицо… лицо того единственного человека, который оставил след в моей жизни и в моей душе. Кроме моих отца и матери, которые умерли слишком давно.

Стефан хотел сказать что-то еще, но Ливия уже повернулась к нему спиной и медленно пошла прочь, — неторопливыми, размеренными шагами охотницы. Слуга нагнулся и погрузил весла в воду, и лодочка начала удаляться от берега.


Отряд, сопровождавший экипаж Ромула, пересекал равнину по извилистой, заброшенной дороге, узкой и почти непроезжей, огибавшей Фанум; этот путь был избран с целью избежать любопытных взглядов, которые могли бы встретиться конвою и, возможно, помешать его продвижению вперед. Похоже, варвары получили весьма строгий приказ соблюдать молчание и секретность, и Амброзин не преминул отметить обходной маневр колонны.

— Уверен, наш маршрут ведет к перевалу через Апеннины. Мы скоро вернемся на виа Фламиниа, а потом пройдем под самым высоким пиком через туннель, пробитый в горах. Его называют форулус, это гениальнейшее инженерное сооружение, задуманное во времена императора Августа и завершенное императором Веспасианом. Эти края гористы и суровы, мой мальчик, и тут полным-полно разбойников. В одиночку очень опасно подниматься к этому перевалу. Власти время от времени пытались избавить эту часть страны от такой напасти, даже создавали особые сторожевые отряды, — но все безуспешно. Разбойников плодит нищета: это в основном бывшие крестьяне, разоренные слишком высокими налогами и неурожаями, и у них просто нет другого выхода, кроме как выйти на большую дорогу.

Ромул, казалось, очень внимательно всматривается в большие рощи дубов и ясеней, красовавшиеся по обе стороны дороги, и в пастухов, тут и там пасших тощих коров, щипавших траву.

Но, тем не менее, он внимательно слушал наставника, и, наконец, задумчиво откликнулся:

— Назначать налоги, разоряющие людей, не просто несправедливо; это глупо. Человек, разорившийся из-за слишком высоких налогов и ставший разбойником, обойдется государству слишком дорого, хотя бы потому, что придется особо охранять проездные дороги.

— Твое наблюдение безупречно правильно, — похвалил мальчика Амброзин. — Но, возможно, эта мысль слишком проста, чтобы быть примененной на практике. Губернаторы провинций всегда алчны, а правительственные чиновники зачастую глупы, и эти два фактора, соединяясь вместе, порождают ужасные последствия.

— Но должно же быть какое-то объяснение всему этому? Почему управляющие провинциями обязательно должны быть жадными, а чиновники — глупыми? Ты много раз говорил мне, что Август, Тиберий, Адриан и Марк Аврелий были мудрыми и честными императорами, и они карали вороватых губернаторов… но, может быть, это неправда? Может быть, люди всегда были и будут глупыми, жадными и злонравными?

В этот момент мимо экипажа проскакал Вульфила, направлявшийся к холму, чтобы с его вершины внимательно осмотреть лежавшую впереди местность и понаблюдать сверху за своими людьми. Чудовищная рана, изуродовавшая его, начала уже затягиваться, однако лицо Вульфилы все еще было красным и распухшим, а из-под швов сочилась сукровица. Возможно, именно из-за этого он постоянно пребывал в весьма дурном расположении духа. Он мог взорваться яростью по любой причине, даже самой незначительной, и Амброзин старался ничем не возбуждать подозрений варвара и не давать тому поводов для недовольства. И при этом он разрабатывал некий план, чтобы завоевать доверие варвара и, может быть, даже его благодарность.

— Вполне понятно, почему ты сейчас так мрачно смотришь на мир, — ответил он Ромулу. — Я бы удивился, если бы это было не так. Но на самом деле судьба человека — а также и судьба народа или целой империи, — зачастую определяется причинами и событиями, которые вне власти человеческой. Вот эта великая империя многие века успешно отражала нападения варваров. Многие императоры были удостоены своего высокого звания именно солдатами, воевавшими рядом с ними, и погибли в бою, с мечом в руке, даже не увидев Рима и не успев обсудить никаких дел с Сенатом. Ведь атаки варваров зачастую начинались с разных сторон, волнами со всех направлений, и всегда это были неисчислимые толпы… Вот почему была построена великая стена, невзирая на все затраты, вот почему она протянулась от гор Бретани до пустынь Сирии. Больше трех тысяч миль в длину! Сотни тысяч солдат строили ее. Тридцать пять легионов были посланы туда, а это почти полмиллиона человек! Но никакая цена и никакие жертвы не казались слишком высокими Цезарям, желавшим защитить свою империю, а вместе с ней — и римскую цивилизацию. Но, затевая это строительство, они не осознавали, что цена все растет и становится уже невыносимой, что налоги, которые пришлось возложить на население ради создания стены, разоряют крестьян, скотоводов, судостроителей, разрушают торговлю и даже приводят к снижению рождаемости! Зачем производить на свет детей, если тем придется жить в нищете и лишениях? И постепенно империи стало не по силам предотвращать вторжения варваров, и потому наши правители вообразили, будто они могут позволить варваром селиться внутри наших границ и даже призывать их в римскую армию, чтобы они сражались с другими варварами… Это была фатальная ошибка, но, возможно, тогда просто не было другого выхода: нищета и притеснения подавили в горожанах чувство патриотизма, возникла необходимость использовать наемников… которые и стали теперь нашими хозяевами.

Амброзин замолчал, сообразив, что это не самый подходящий урок истории для его ученика. Он лишь понапрасну напомнил мальчику о столь недавних и страшных событиях, о событиях, оставивших кровоточащую рану в душе Ромула. Ведь печальный парнишка, сидевший напротив Амброзина, был, в конце концов, никем иным, как последним императором Западной империи, — он был не просто зрителем чудовищной трагедии, он был ее невольным участником…

— Ты запишешь все это в свои истории? — спросил Ромул.

— Я не стремлюсь к созданию писаной истории; для этого найдутся другие, куда лучше владеющие пером. Я просто хочу оставить память о своем собственном участии в событиях — тех, которым был непосредственным свидетелем.

— У тебя будет время, чтобы написать все это. Годы и годы в тюрьме. Почему ты захотел отправиться со мной? Ты мог бы остаться в Равенне или вернуться на родину, в Бретань. А, правда, что ночи там длятся без конца?

— Ответ на свой первый вопрос ты уже знаешь. Я очень беспокоюсь за тебя, и я глубоко предан твоей семье. А что касается второго вопроса, то это, безусловно, не совсем так… — начал было Амброзин, но Ромул перебил его:

— Мне бы хотелось именно этого! Вечной ночи! И чтобы спать, спать, и не видеть никаких снов.

Глаза мальчика стали совсем пустыми, и Амброзин не нашел слов для ответа.


Они ехали без остановки весь день, и старый наставник внимательно следил за любыми, даже самыми легкими, переменами в настроении своего воспитанника, — не упуская, впрочем, из виду и того, что происходило за стенками их экипажа. Лишь с наступлением сумерек их ожидал отдых. Дни стояли очень короткие, и это весьма ограничивало время передвижения. Но вот, наконец, колонна остановилась. Варвары разожгли огонь, а несколько из них вскочили на коней и отправились обшаривать окрестности, — и через небольшое время вернулись с несколькими курами, связанными вместе за ноги, и с уже зарезанной овцой, переброшенной через седло одного из грабителей. Должно быть, они совершили налет на какую-то уединенную ферму. Их добыча вскоре была общипана, освежевана — и зажарена на углях.

Вульфила уселся на камень в сторонке ото всех и ожидал, когда ему подадут его порцию. Лицо у него было темным, черты фантастически исказились в пляшущем свете костра. Амброзин, всегда внимательно наблюдавший за своим врагом, неторопливо подошел к Вульфиле, стараясь все время держаться на свету, чтобы у варвара не возникло ненужных подозрений. Когда старый наставник оказался достаточно близко, чтобы варвар его услышал, он сказал:

— Я врач, и очень опытный. Я мог бы заняться твоей раной; должно быть, она ужасно тебя беспокоит.

Вульфила фыркнул и взмахнул рукой, словно раздраженно отгоняя надоедливое насекомое, но Амброзин не двинулся с места и продолжил, как ни в чем не бывало:

— Я знаю, что ты сейчас думаешь: ты бывал ранен много раз, и ты знаешь, что со временем все заживет, и боль прекратится. Но эта рана отличается от других. Раны на лице заживают куда медленнее и тяжелее, чем раны на теле, потому что именно через лицо, а не через тело, проявляет себя твоя душа. Лицо куда чувствительнее всего остального, и оно также наиболее уязвимо. К тому же твоя рана загрязнилась, и если загрязнение распространится, оно изуродует твое лицо до полной неузнаваемости.

Он повернулся, как бы намереваясь вернуться к экипажу, однако Вульфила тут же окликнул его:

— Погоди!..

В итоге Амброзин принес свою сумку и заставил одного из солдат принести ему немного вина; вином он промыл рану, а потом довольно сильно сжимал ее края, выдавливая гной, — пока не показалась чистая кровь. Он удалил швы и наложил вместо них мазь из мальвы и пшеничных отрубей, после чего перевязал рану.

— Только не воображай, что я намерен тебя благодарить, — проворчал Вульфила, когда Амброзин закончил свою работу.

— У меня и в мыслях такого не было.

— Тогда зачем ты это сделал?

— Ты — дикое существо. И от боли ты становишься еще более злобным. Я действовал в своих собственных интересах, Вульфила, и в интересах мальчика.

Амброзин вернулся к экипажу, чтобы положить на место сумку. Тут же появился солдат, принесший немного жареного мяса, насаженного на вертел; старый наставник и мальчик поели. Было холодно; они находились в горах, к тому же стоял конец осени, да и час был поздний. Но Амброзин предпочел попросить лишнее одеяло, а не устраиваться на ночь у костра, вместе с варварами. Жар огня делал исходившую от воинов вонь совершенно невыносимой. Ромул не только съел мясо, но и выпил немного вина, по настоянию своего воспитателя, и это несколько прибавило ему бодрости и желания жить.

Они растянулись рядышком на земле, глядя в звездное небо.

— Ты понял, почему я это сделал? — спросил Амброзин.

— Промыл физиономию этому мяснику? Да, я догадываюсь. Нельзя гладить злобного пса против шерсти.

— Ну, более или менее верно.

Они замолчали, прислушиваясь к потрескиванию огня, в который солдаты то и дело подбрасывали сухие ветки, и наблюдая за искрами, улетавшими в небо.

— Ты не забываешь молиться перед сном? — спросил Амброзин.

— Не забываю, — ответил Ромул. — Я молюсь за души моих родителей.

ГЛАВА 8

Ливия направила свою лошадь на узкую тропу, что вилась по направлению к гребню горы, потом остановилась, чтобы подождать Аврелия, пробиравшегося через лес другой дорогой.

С такой высоты они без труда могли видеть все открытое пространство перед туннелем Фламиния, который прорезал гору насквозь, от долины до долины. Они выбрали себе место за достаточно густыми зарослями молодых березок; и им не пришлось ждать слишком долго. Скоро в поле их зрения появился отряд верховых герулов, человек около тридцати, впереди которых скакал их командир. А следом за ними на равнину выехал и экипаж, за которым следовал другой отряд, прикрывавший пленников с тыла.

Аврелий вздрогнул, узнав Вульфилу, и непроизвольно глянул на лук, висевший на спине Ливии.

— Даже и не думай ни о чем таком, — сказала девушка, заметив его взгляд. — Если ты и попадешь в него, другие быстро с нами расправятся, да еще, пожалуй, выместят свою злость на мальчике. — Аврелий закусил губы. — Придет время, погоди, — настойчиво добавила Ливия. — А пока что мы должны набраться терпения.

Аврелий, не отрываясь, смотрел на старый расшатанный экипаж, пока тот не исчез за поворотом дороги. Ливия коснулась его плеча:

— Между вами двоими осталось какое-то незаконченное дельце, да?

— Я убил нескольких его лучших воинов, пытаясь похитить пленника, за которого он отвечал… и я рассек его лицо пополам, когда он хотел остановить меня. Я превратил его в урода на всю оставшуюся жизнь. Тебе этого достаточно?

— Значит, это простая месть, и все? А я-то думала, тут вопрос жизни и смерти.

Аврелий промолчал. Он жевал сухую травинку, задумчиво глядя вниз, в долину.

— Только не говори мне, что это была ваша первая в жизни встреча, — сказала, наконец, девушка.

— Может, я и видел его когда-нибудь прежде, но я не помню такого. За годы войны я повидал столько варваров, что сосчитать их просто невозможно.

Но в этот самый момент в его памяти всплыл коридор императорского дворца, и Вульфила, с которым они скрестили мечи, и хриплый голос варвара, произносящий: «Я тебя знаю, римлянин! Я тебя видел раньше…»

Ливия, стоявшая перед Аврелием, внимательно следила за выражением его лица. Легионер отвел взгляд.

— Ты боишься заглянуть в себя, и ты не желаешь, чтобы кто-то другой это делал. Почему? — спросила девушка.

— Тебе бы захотелось раздеться передо мной догола? — ответил вопросом Аврелий, и глаза его яростно вспыхнули.

Однако Ливия даже не моргнула

— Да, — ответила она. — Если бы я тебя любила.

— Но ты меня не любишь. А я не люблю тебя. Верно?

— Верно, — согласилась девушка таким же твердым, решительным тоном.

Аврелий взял Юбу за уздечку и подождал, пока Ливия отвяжет свою гнедую лошадку.

— У нас с тобой общее дело, — заговорил, наконец, легионер, — и из-за него нам какое-то время придется постоянно находиться рядом. Мы должны сделать свое дело, и нам необходимо знать, что каждый может рассчитывать на другого, доверять ему полностью, без оглядки. А значит, мы оба должны избегать всего, что может вызвать неуверенность или беспокойство. Ты понимаешь, что я пытаюсь сказать?

— Да, безусловно, — твердо произнесла девушка. Аврелий пошел вниз по склону горы, ведя Юбу за собой.

— Если мы действительно хотим попытаться спасти императора, — сказал легионер, меняя тему, — мы должны это сделать где-то по пути. Как только конвой доберется до конечного пункта, это станет просто невозможно.

— Вдвоем против семидесяти? Мне это не кажется слишком хорошей идеей… да и твоя рана не до конца еще зажила. Мы рискуем снова потерпеть неудачу.

— Ну, а что ты можешь предложить? Нам необходим четкий план. Или мы так и будем тащиться за ними безо всякого смысла?

— Прежде всего, мы должны выяснить, куда именно они направляются, а уж потом мы сможем разработать план нападения и похищения мальчика. Другого пути просто нет; у нас нет времени на то, чтобы привлечь к делу других людей, найти кого-то в Равенне… да если бы время и было, там слишком много шпионов Одоакра, так что нашу попытку мгновенно бы заметили. Пусть тебе это и покажется странным, но наше главное преимущество в том, что никто не подозревает о нашем существовании. Ты ведь почти добился успеха в первый раз — и именно потому, что никто не ожидал ничего подобного. А если нам и придется вовлечь других, то лучше сделать это подальше от Равенны, в таких местах, где никто ничего о нас не знает.

— И во что нам обойдется такое… вовлечение других? Откуда мы возьмем деньги?

— Ну, деньги для нас найдутся во множестве уголков Италии. У Антемия есть вклады в разных банках, а у меня с собой его письмо, открывающее неограниченный кредит. Ты знаешь, что это означает?

— Нет. Но для меня важно лишь то, что ты можешь раздобыть эти самые деньги. Я пока что не потерял надежды отыскать моих товарищей.

—Я тоже. И я отлично понимаю, насколько это важно для тебя. — Голос девушки невольно выдал чувства куда более глубокие, чем полагалось бы иметь простому боевому товарищу.

Они продолжали ехать следом за конвоем, продвигавшимся за день примерно на двадцать миль, но оставались на довольно большом расстоянии от отряда варваров.

Нетрудно было заметить, что постепенно стражи пленников становились все более расхлябанными и невнимательными. На них расслабляюще действовало ощущение собственной силы, присутствие грозного Вульфилы и полное отсутствие какой-либо угрозы или опасности, насколько варвары могли видеть равнину. Дисциплина в отряде неудержимо падала.

Они пересекли, наконец, Апеннины и вошли в долину реки Тибр.

Тут, наконец, Аврелий вернулся к тревожившей его теме.

— Если нам удастся разыскать моих товарищей, — сказал он, — ты поможешь мне спасти их?

— Пожалуй, да. Но… Представь, что мы их нашли. Дальше ведь дело будет зависеть от того, сколько их там окажется… но в любом случае лучше бы ты не надеялся на слишком многое. Да и где они могут быть? Мисен — лишь одна из возможностей, но существуют и другие места.

— Вот странно… я так отчаянно хочу найти их, и в то же время я боюсь… боюсь узнать о том, что произошло со всеми остальными.

— Ты сделал все, что мог, — возразила Ливия. — И незачем теперь терзать себя. Что случилось — то случилось, и мы не в силах что-либо изменить…

— Тебе легко говорить. Но легион был всей моей жизнью. Всем, что я вообще имел.

— У тебя никогда не было семьи? — осторожно поинтересовалась девушка. — Аврелий покачал головой. — Ни жены? Ни возлюбленной?

Аврелий отвернулся и уставился вдаль.

— Я ведь никогда не знал, где окажусь завтра. Ничего постоянного… Трудно связать свою жизнь с кем бы то ни было, если у тебя нет корней, нет устойчивого места в жизни.

Некоторое время они ехали молча, не произнося ни слова, потом Ливия внезапно нарушила тишину.

— Легион! — воскликнула она. — Мне это кажется просто невероятным. Все настоящие легионы были расформированы, когда император Гален решил, что они слишком медленно передвигаются, и не могут противостоять стремительной коннице варваров. Уже лет сорок, не меньше, как ни один военный отряд не называется легионом. С чего вдруг понадобилось создавать новый?

— Ну, тут был задуман весьма оригинальный план. Прежде всего, сама территория Италии редко позволяет развернуть большие конные армии, и их столкновение с нашей тяжелой кавалерией могло выглядеть весьма устрашающе… И еще Орест хотел, чтобы его люди всегда видели серебряного орла, сверкающего на солнце. Он хотел, чтобы римляне вспомнили о своей гордости, чтобы солдаты были вооружены на древний лад, несли большие щиты, чтобы земля дрожала под их ногами… Он хотел обрушить на варваров римские порядок и дисциплину, противопоставив их хаосу. Наш командир был человеком больших достоинств и огромной доблести, умный и справедливый, он всегда хранил честь — свою и нашу.

Ливия посмотрела на Аврелия: глаза легионера сверкали, голос слегка дрожал от переполнявших солдата чувств. Девушке захотелось понять причину подобной страстности, но она уже заметила, что конвой далеко впереди замедляет шаг, и потому дала Аврелию знак остановиться.

— А, нет, ложная тревога, — поспешила она сказать уже в следующую секунду. — Они не останавливаются. Просто там стадо овец пересекает дорогу.

И они двинулись дальше вдоль опушки леса, не доходившего до дороги футов на триста-четыреста

— Пожалуйста, рассказывай дальше, — попросила Ливия.

— Легион был собран по одному человеку, их выбрали в других отрядах: офицеров и солдат, вспомогательный состав и инженеров… почти все они были римлянами из Италии и из провинций. Было, правда, и несколько варваров, но лишь те, кто доказал свою преданность, чьи семьи служили нашему государству в течение нескольких поколений. Всех разместили в секретном лагере в Норикуме и обучали почти год. Когда же легион впервые вступил в бой в открытом поле, эффект был просто ошеломляющим. Мы врезались во вражеские ряды с силой боевых машин и буквально разметали их. Мы ведь изучали лучшие из древних техник боя в сочетании с самыми современными.

— А как насчет тебя самого? Откуда призвали в легион тебя?

Аврелий некоторое время ехал молча, глядя прямо перед собой и, как будто полностью погрузившись в мысли. Он держал курс на небольшой холм за деревьями, чтобы скрыться за ним к тому времени, когда воины Вульфилы отправятся на очередной осмотр местности. Ни к чему было подвергаться излишнему риску. Впрочем, варвары, похоже, куда больше опасались местных разбойников, чем гипотетических спасителей юного императора.

— Я же говорил тебе, — внезапно произнес Аврелий. — Я всегда был в легионе. Я ничего другого не помню.

Тон его голоса не оставлял возможности для новых вопросов.

Дальше они ехали, не говоря ни слова на прежние темы. Ливия то и дело уносилась в сторону, то вверх, то вниз по склону, не в силах выносить упрямое молчание своего спутника. Когда их пути вновь пересекались, они обменивались разве что короткими замечаниями относительно маршрута либо характера местности, и вновь разъезжались. Аврелий явно заново переживал трагедию своих товарищей и страдал оттого, что не смог их спасти. Можно было не сомневаться в том, что его окружали призраки, окровавленные тени юношей, убитых на заре жизни, мужчин, терзаемых пытками до того самого момента, когда они испускали последний вздох… Окрестности полнились их криками, призывы отомстить доносились из-под земли…

Так они двигались несколько часок, пока, наконец, не начало темнеть и конвой не остановился на ночлег. Ливия заметила какую-то хижину на склоне холма, примерно в миле от лагеря Вульфилы. Она показала ее своему спутнику:

— Может, мы сможем провести ночь вон там? И для лошадей, пожалуй, найдется укрытие, а?

Аврелий кивнул и повернул Юбу к роще на склоне.


Внутрь хижины он заглянул с крайней осторожностью, не будучи уверен, что там никого нет. Похоже, это был домик пастухов, пригонявших коров на пастбище. В углу виднелась куча соломы, а позади хижины лежали несколько тюков сена, укрытых от непогоды примитивным навесом. Поблизости от хижины небольшой родничок пробивался между камнями, и струйка воды падала в лоток, высеченный в глыбе песчаника. Переполняя его, вода вытекала через край и убегала в небольшой естественный водоем, окруженный поросшими мхом валунами. Крошечное озерцо, кристально чистое, отражало небо и деревья. Лес в лучах закатного солнца окрасился в яркие тона осени. Лозы дикого винограда обвивали стволы дубов, пылая листьями цвета киновари; небольшие гроздья темно-пурпурных ягод добавляли красок в общую картину.

Аврелий занялся лошадьми, привязав их под навесом и дав им немного сена. Ливия спустилась к озеру, разделась и окунулась в воду. Вода показалась ей ледяной, но желание искупаться пересилило страх перед холодом. Аврелий, закончив с лошадьми, пошел вниз по склону — и вдруг увидел обнаженное тело девушки, плескавшейся в озерце. Несколько мгновений он смотрел на Ливию, ошеломленный ее красотой. Потом отвернулся, смущенный и растерянный. Ему хотелось подойти к ней, обнять, сказать, как он ее желает… но мысль о том, что Ливия может сказать «нет», была просто невыносимой. Аврелий направился к лотку с водой и тоже вымылся, — сначала грудь и руки, потом нижнюю часть тела. Когда Ливия вернулась, завернутая в походное одеяло, она несла двух крупных форелей, надетых на гарпун.

— Там только и было, что вот эти две рыбины, — сказала девушка. — И те, похоже, собирались вот-вот подохнуть. Поди-ка, принеси мою одежду, она там висит на кусте возле озера. А я пока разожгу костер.

— Ты с ума сошла! Они же увидят дым и сразу решат проверить, кто тут прячется.

— Они не могут проверять каждый дымок во всех окрестностях, — возразила Ливия. — И, кроме того, мы их заметим издали. Если же кто-то все-таки решит подойти, я его проткну гарпуном, как форель, и уволоку в лес. Час-другой — и от него останутся только голые кости. В это время года звери в лесу очень голодные.

Ливия поджарила рыбу, как сумела, то и дело подбрасывая в огонь маленькие сосновые веточки; они брызгали во все стороны яркими искрами, но не давали дыма. Когда форель была готова, Аврелий взял себе рыбину поменьше, но Ливия тут же заменила ее на более крупную.

— Ты должен хорошо поесть, — настойчиво сказала она. — Ты еще слишком слаб после ранения, а когда наступит момент драки, я хочу, чтобы рядом со мной был лев, а не овца. И потом сразу ложись спать. Я первой останусь на карауле.

Аврелий не ответил, а просто молча направился к краю поляны и встал под огромным старым дубом, прислонившись спиной к его стволу. Ливия довольно долго смотрела на него; легионер стоял неподвижно, его широко открытые глаза смотрели в ночь, наползавшую на склоны гор… и ночь вела с собой орды теней и призраков.

Ливия рада была бы подойти к Аврелию поближе, ему стоило только захотеть того…


Вульфила распорядился, чтобы лагерь разбили поблизости от моста, что соединял берега одного из притоков Тибра, и его люди тут же принялись жарить нескольких овец и барана, конфискованных из стада, так неудачно для себя пересекшего путь конвоя несколько часов назад. Амброзин встревожился.

— Император ненавидит баранину, — сказал он. Варвар взорвался хохотом.

— Император ненавидит баранину! Ох, какая жалость, как это ужасно! Вот только, к несчастью, императорский повар отказался покинуть Равенну, да и выбора у нас особого нет. Так что или он будет есть баранину, или отправится спать на пустой желудок.

Амброзин подошел к Вульфиле чуть ближе.

—Я видел в лесу ореховые деревья. Если можно, я бы набрал немного орехов и приготовил для него вкусный и питательный ужин.

Вульфила резко качнул головой.

— Ты никуда не отойдешь отсюда.

— Но чего ты боишься? Ты ведь знаешь, что я ни за какие блага в мире не оставлю мальчика. Позволь мне дойти до леса; мне не понадобится много времени, а ты получишь свою долю блюда. Уверяю тебя, ты в жизни не пробовал ничего вкуснее.

Вульфила, наконец, неохотно дал согласие, и Амброзин взял фонарь и отправился в лес. Земля между узловатыми стволами была сплошь усыпана орехами, одетыми в колючую оболочку; там, где она раскололась при падении, наружу выглядывали красновато-коричневые, как загорелая кожа, орехи. Амброзин набрал их предостаточно, думая при этом, что местность здесь, должно быть, никем не населена, раз такие изысканные плоды остаются в распоряжении диких кабанов и медведей. Он вернулся в лагерь, погасив фонарь, и осторожно приблизился к тому месту, где Вульфила, похоже, держал совет со своими офицерами.

— Когда мне отправляться? — спросил один из них.

— Утром, как только мы выйдем на равнину. Ты возьмешь с собой полдюжины человек и помчишься прямиком в Неаполь. Там ты найдешь человека по имени Андреа да Нола, в квартале, где живет дворцовая стража. Скажешь ему, что он должен организовать нашу переправу на Капри. Весь отряд поедет с мальчишкой, и воспитатель тоже, и слуги для них и для нас. Скажи ему, что все должно быть там для нас подготовлено: жилые помещения, еда, вино, одежда и одеяла. Все! Нам могут понадобиться и рабы; но только чтобы их не привозили из Мисена. Туда отправили часть тех людей, что Мледон взял в плен в Дертоне, и мне совершенно ни к чему с ними встречаться. Все понял? Если что-то пойдет не так, я спрошу с него, и ни с кого больше. Объясни ему, что я никогда не прощаю плохих работников.

Амброзин решил, что он услышал достаточно, и бесшумно направился в противоположный конец лагеря, где варвары поворачивали над огнем вертела с кусками баранины. Он нашел для себя местечко, где можно было поджарить орехи, потом растолок их в медицинской ступке и смешал с прокипяченным молодым вином и яблочным жмыхом из конвойных запасов. Потом он слепил из полученного теста маленькие печенья и подсушил их на открытом огне. И с гордостью преподнес своему господину.

Ромул был поражен.

— Мои любимые печенья! Где ты их раздобыл?

— Вульфила решился предоставить мне немножко свободы; впрочем, он знает, что ему не стоит слишком уж прижимать меня, если он хочет окончательно вылечить свою физиономию. Я просто пошел в лес и набрал там орехов, вот и все.

— Спасибо! — воскликнул Ромул. — Это совсем как дома, в дни пиров… Тогда повара готовили такие печенья прямо в саду, на каменных плитах. Я просто как будто слышу» как они шипят! А уж какой там был аромат! Такой сильный, такой сладкий…

— Ешь! — приказал Амброзин. — А то они остынут.

Ромул впился зубами в печенье, а его старый наставник продолжил:

—У меня есть кое-какие новости. Я знаю, куда они нас везут. Когда я возвращался из леса, я слышал, как Вульфила говорил об этом со своими людьми. Пункт назначения — Капри.

— Капри? Да это же какой-то остров.

— Да, это какой-то остров, но он не слишком далеко от побережья. Там должно быть совсем неплохо, особенно летом, когда погода стоит хорошая. Император Тиберий построил там роскошную виллу, и почти постоянно жил там в последние годы своего правления. Вилла Джовис. А после его смерти…

— И все равно это тюрьма, — перебил его Ромул. — И мне придется провести там всю жизнь, в обществе моих самых ненавистных врагов. Я не смогу никуда поехать, не смогу встречаться с другими людьми, не смогу завести семью…

—Давай лучше с благодарностью принимать то, что дарует нам судьба, сынок. Мы не знаем, сколько нам отпущено дней. Будущее — в руках и воле Господа нашего. Никогда не падай духом! Не впадай в уныние, не сдавайся перед обстоятельствами. И всегда помни великие примеры прошлого. Держи в уме слова мудрецов, таких, как Сократ, Катулл и Сенека. Знание — ничто, если ты не используешь его в своей повседневной жизни. Я ведь говорил тебе, у меня как-то раз было нечто вроде видения… передо мной вдруг вспыхнуло старое пророчество, касавшееся моей родины… да, это было похоже на чудо. И это сильно изменило мои взгляды на мир. Я осознал, что я не одинок, и что за этим знаком могут последовать другие. Поверь, я это действительно чувствую.

Ромул улыбнулся, но он скорее почувствовал жалость, нежели облегчение, от слов старого наставника.

— Ты просто бредишь, Амброзии, — сказал он. — Но ты приготовил просто замечательные ореховые печенья.

Мальчик снова принялся за еду, а Амброзин наблюдал за ним с таким удовольствием, что чуть не забыл сам съесть хоть немножко. Потом он отнес то, что осталось, Вульфиле, как и обещал, — в надежде завоевать еще малую толику благосклонности варвара.

На следующий день они снова поднялись на рассвете и увидели, как отделившийся от конвоя небольшой отряд умчался на юг. Потом конвой тронулся с места и остановился лишь в середине дня, ненадолго, чтобы люди и лошади могли поесть и напиться. По мере их продвижения вперед становилось все теплее. Большие белые облака неторопливо плыли по небу, подгоняемые западным ветром; время от времени они сгущались в гигантские черные массы и сбрасывали на землю яростный дождь. А потом вновь выглянувшее солнце согревало тучные поля. Дубы и ясени постепенно уступали место соснам и миртам; яблони сменяли оливковые деревья и виноградные лозы…

— Рим уже позади, — сказал Амброзин. — Мы приближаемся к цели.

— Рим! — пробормотал мальчик, вспомнив о том, как он входил в здание Сената — в императорской тунике, в сопровождении своих родителей… Казалось, с тех пор пролетело целое столетие, а вовсе не несколько недель. Ромул был юн, и возраст больших надежд был для него еще впереди… но его сердце переполняли печаль и мрачные картины прошлого.

ГЛАВА 9

Вульфила заметил разносчицу воды, когда она была еще довольно далеко. Женщина стояла на правой стороне дороги, на ее плече висел винный мех, в руке она держала деревянную чашку. Выглядела эта разносчица точно так же, как множество других нищих побродяжек и калек, встречавшихся Вульфиле на долгом пути, и в другое время варвар даже не бросил бы на нее взгляда, — однако солнце припекало все сильнее, день становился жарче, а поблизости от дороги не было ни единого источника, так что и люди, и лошади просто умирали от жажды.

— Эй, ты! — окликнул Вульфила женщину, когда они подъехали к ней поближе. — Я хочу пить.

Вульфила говорил на своем языке, но девушка поняла его жест и подошла к нему с полной чашкой в руке. И хотя она была одета в настоящие лохмотья вместо плаща, а ее голову прикрывал старый рваный капюшон, красота молодой женщины оказалась слишком заметной, чтобы вызвать соответствующие замечания варваров.

— Эй, дай-ка рассмотреть тебя получше! — взвизгнул один из воинов, потянувшись, чтобы сорвать капюшон, — но девушка увернулась от его руки быстрым движением торса. Но все же она чуть заметно улыбнулась и протянула руку, чтобы взять несколько монет в обмен на прохладную воду, налитую в чашку.

— С каких это пор мы должны платить за воду? — закричал другой варвар. — Если я даю деньги женщине, я хочу получить больше! — Он умудрился обхватить разносчицу за талию и привлечь ее к себе. И ощутил под лохмотьями упругое тело, стройное и мускулистое. — Эй, а ты вовсе не из тех, кто умирает с голоду! — удивился он.

Но в этот момент послышался другой голос

— Я хочу пить.

Девушка поняла, что голос донесся из экипажа, остановившегося всего в нескольких шагах от нее. Она вывернулась из рук варвара, быстро подошла к старой карете и отвела в сторону занавеску, прикрывавшую окно. И увидела мальчика лет двенадцати или тринадцати, со светло-каштановыми волосами и большими темными глазами, одетого в белую тунику, рукава которой были вышиты серебряной нитью. Рядом с мальчиком сидел седобородый человек лет шестидесяти, с лысой макушкой. На нем была простая одежда из серой шерсти, а на шее висел маленький серебряный медальон.

— А ну, прочь оттуда! — рявкнул Вульфила, снова задергивая занавеску и злобно оттаскивая девушку в сторону.

Но мужчина, сидевший в экипаже, громко сказал:

— Мальчик умирает от жажды.

В то мгновение, когда его взгляд встретился со взглядом девушки, он понял: она не та, за кого себя выдает. Она хотела что-то сказать ему, или подготовить его к чему-то… и он стиснул руку Ромула, чтобы тот не ляпнул чего-нибудь лишнего.

Разносчица воды снова наклонилась к окошку экипажа и, на мгновение скрывшись от взгляда Вульфилы, протянула старшему пассажиру металлическую чашку, а мальчику — деревянную, наполненную водой. Пока он пил, девушка прошептала по-гречески:

— Chaire,Kaisar… «Приветствую тебя, о Цезарь!..»

Мальчик с трудом сумел скрыть свое удивление, а его старший спутник ответил на том же языке:

— Tis, eis? «Кто ты?»

— Друг, — шепнула девушка. — Меня зовут Ливией. Куда они вас везут?

И как раз в это мгновение вмешался Вульфила, снова оттолкнув разносчицу и положив конец разговору.

В экипаже Ромул, широко открыв глаза, повернулся к своему наставнику, не в состоянии понять, что же все это значит.

— Кем она может быть, Амброзии? И откуда ей известно, кто я такой?

Но внимание старика было приковано к чаше, которую он по-прежнему держал в руке. Перевернув ее, Амброзин увидел на дне печать с орлом, вокруг которого красовались буквы: LEG NOVA INV.

— Легион Nova Invicta, — едва слышно произнес старый наставник. — Ты понимаешь, что это означает, Цезарь? Что тот солдат хочет повторить свою попытку, но на этот раз он не один. Я не знаю, стоит ли нам радоваться или печалиться, но сердце мне подсказывает, что это благоприятный знак будущего поворота событий. Мы с тобой не брошены на произвол судьбы. Я так и знал, что то предсказание было правдой…

Вульфила оттолкнул Ливию к обочине дороги, но она умоляюще уставилась на него.

— Моя чашка, добрый господин! Она мне нужна.

— Ладно, только быстро! — согласился Вульфила.

Он пошел за ней следом к экипажу, и едва чашка оказалась в руке девушки, тут же снова отшвырнул разносчицу в сторону. Она смогла лишь обменяться взглядом с пленниками, не успев сказать ни слова. И потом стояла на обочине дороги, провожая взглядом конвой, — пока отряд не исчез за маленьким холмом, пока не затих вдали стук копыт и скрип колес старого экипажа.

Лишь тогда она повернулась к горе и увидела одинокого всадника, наблюдавшего за ней с вершины; это был Аврелий. Девушка вошла в лес и зашагала по извилистой тропинке к подножию горы. Аврелий уже ждал ее, держа в поводу вторую лошадь. Ливия вскочила в седло.

— Ну, как? — спросил легионер. — Ты заставила меня поволноваться.

— Неудача. Он уже собирался что-то сказать, когда Вульфила оттолкнул меня. Если бы я попыталась возразить, он бы сразу меня заподозрил и задержал. Но теперь, по крайней мере, они поняли, что мы следуем за ними, так мне кажется. Тот человек, что едет с императором, производит впечатление; у него очень проницательный взгляд. Он наверняка умен, как никто.

— От него одни неприятности, — заметил Аврелий, — но он воспитатель мальчика, и нам неизбежно придется учитывать его в наших планах. А что мальчик? Ты его рассмотрела?

— Императора? Да, конечно.

— Как он выглядит? — спросил Аврелий.

— Я бы сказала, он здоров, но в глазах у него — печаль. Должно быть, смерть родителей оказалась для него чудовищным ударом.

Аврелий некоторое время молча раздумывал о чем-то, потом сказал:

— Давай-ка подумаем, не сможем ли мы как-нибудь с ними связаться. Стражи теперь уже не так внимательны. Может, решили, что их пленники никого не интересуют.

— Солдаты, может, и не очень внимательны. Но об Вульфиле такого не скажешь. Он очень насторожен и подозрителен. У него глаза, как у волка; тебе никогда не застать его врасплох. И он следит за всем, ничто не ускользает от его внимания. Я в этом уверена.

— Ты видела его лицо?

— Так же хорошо, как вижу сейчас твое. Ты оставил ему хороший подарочек на память о себе, не сомневайся. Если он хоть раз видел себя в зеркале — ну, тогда мне бы не хотелось очутиться на твоем месте, когда он до тебя доберется.

— Такого никогда не случится, — бросил Аврелий. — Он никогда не получит меня, живым.

Они снова ехали весь день до самых сумерек, а перед самым закатом увидели, что отряд Вульфилы меняет направление движения, поворачивая возле Минтурна. Далее старая Аппиева дорога становилась полностью непроезжей. Болота, некогда частично осушенные при помощи дренажных канав, система которых была построена императором Клавдием, теперь снова напитались водой, и поглотили обширные пространства полей и дорог, поскольку никто больше за ними не следил. Вонючая вода на мгновение вспыхнула огнем, отразив садящееся солнце, но тут же снова приняла свинцовый оттенок. Вдали, над морем, собирались грозовые облака, и с запада доносились раскаты грома; похоже, скоро дождь должен был добраться и до этих мест.

Воздух, насыщенный зловонными болотными испарениями, стал тяжелым и удушающим.

И Аврелий, и Ливия обливались потом, но упорно двигались вперед, не желая терять из вида колонну, сопровождавшую императора, — тем более что варвары прибавили ходу, желая найти сухой участок земли для ночного лагеря. Аврелий приостановился ненадолго, чтобы выпить воды из фляги, и Ливия протянула ему свою деревянную чашу, чтобы он налил воды и ей, — свою флягу она опустошила, поя варваров Вульфилы.

Поднеся чашку к губам, девушка осушила ее одним большим глотком. И когда дно чашки обнажилось — лицо Ливии внезапно просветлело.

— Капри! — вскрикнула она. — Их везут на Капри!

— Что? — недоверчиво переспросил Аврелий.

— Они направляются на Капри. Смотри! Я же говорила тебе, тот старик невероятно умен. — Она протянула Аврелию Чашку. На дне было нацарапано иглой: КАПРИ.

— Капри! — повторил Аврелий. — Это остров в Неаполитанском заливе, голый и скалистый, и совершенно пустынный, там живут только козы.

— Ты бывал там?

— Нет, но о нем рассказывали несколько моих товарищей, что жили в тех краях, неподалеку от этого острова.

— Не могу поверить, что все обстоит так плохо, как ты говоришь, — возразила Ливия. — Должны же быть какие-то причины, почему-то ведь император Тиберий построил там свою виллу. Я уверена, там хороший климат, наверняка очень мягкий, и я могу представить, как запах моря смешивается с запахом сосен и ракитника…

— Даже если ты и права, — заметил Аврелий, — это все равно тюрьма. Давай-ка поднимемся повыше на холм, там поищем местечко для ночлега. Если мы останемся здесь, внизу, москиты просто сожрут нас живьем.

Они нашли небольшой шалаш, сооруженный из стеблей тростника и соломы, — возможно, когда-то его построили крестьяне, чтобы жить в нем во время сбора урожая, но теперь он был явно необитаемым. Ливия поджарила в железной чашке немного пшеничной муки и смешала ее с водой и сушеным сыром, растертым в крошки, — это и был весь их ужин. Усевшись возле маленького костра, в котором потрескивали сухие ветки, оба ели молча, прислушиваясь к непрерывному лягушачьему хору, доносившемуся снизу, из болота.

— Я первой останусь на карауле, — сказала Ливия, вешая на плечо лук.

— Ты уверена?

— Да. Я не устала, и к тому же я предпочитаю ложиться спать тогда, когда ночь уже окончательно наступила. А ты пока постарайся хорошенько отдохнуть.

Аврелий кивнул, привязал Юбу к рябиновому деревцу и ушел в шалаш, где и растянулся прямо на земле, подстелив под себя плащ и накрывшись одеялом. Некоторое время он смотрел на своего коня, жевавшего сочные красные ягоды, потом перевернулся на бок и попытался заснуть, — однако его одолели мысли о спутнице, нынешнем его товарище по оружию… и Аврелия охватили беспокойство и неуверенность. Конечно, он мог дать волю инстинктам… но страх перед неизбежной разлукой, когда их миссия будет завершена, удерживал его от этого.


Ливия пригасила костер и теперь сидела в темноте, глядя с холма вниз, на огни вражеского лагеря, раскинутого на равнине. Прошло сколько-то времени — хотя Ливия и не могла бы сказать, сколько именно, — когда девушка вдруг заметила нескольких верховых варваров, поскакавших куда-то вдоль болота с зажженными факелами в руках. Конечно же, это была обычная разведка местности, однако при виде скачущих фигур в памяти Ливии всплыла картина, казалось бы, давно похороненная: целое войско варваров мчится галопом к берегу лагуны, а за их спинами — море огня, и они налетают на одинокого человека, ждущего их… Ливия содрогнулась, как от порыва ледяного ветра, и повернулась к шалашу. Аврелий крепко спал, измученный долгим путешествием и истощенный скудным питанием. Ливия внезапно сунула в угли сухую ветку, и когда та вспыхнула и дала немного света, подкралась к Аврелию. Она присела рядом с ним на корточки и протянула руку, чтобы коснуться его груди. Аврелий мгновенно вскочил, держа в руке меч и направив его острие на Ливию.

— Стой! — вскрикнула девушка, отшатываясь. — Это я!

— Какого дьявола ты тут делаешь? Я же мог тебя убить!

— Я не думала, что ты проснешься, я просто хотела…

— Чего?

— Я хотела укрыть тебя. Одеяло соскользнуло.

— Ты отлично знаешь, что это неправда. Говори, в чем дело, или я прямо сейчас уеду.

Ливия поднялась на ноги и отошла к костру.

— Я… я думаю, я знаю, кто ты.

Аврелий тоже вышел к костру и, казалось, полностью сосредоточился на голубых огоньках, пляшущих среди углей. Потом вдруг посмотрел в глаза Ливии. В его взгляде затаилась холодная тень, как будто душа легионера вдруг погрузилась в мутный поток воспоминаний, как будто открылась некая старая рана и начала кровоточить. В следующую минуту Аврелий повернулся к девушке спиной и ровным, лишенным выражения голосом произнес:

— Я не хочу этого слышать.

— Ночь едва началась, — возразила Ливия. — У нас много времени, хватит даже на самую длинную историю. Ты только что сказал, что желаешь услышать от меня правду. Помнишь?

Аврелий снова медленно повернулся лицом к костру и опустил голову. А Ливия продолжала:

— Однажды ночью, очень давно, много лет назад, мой город — тот город, где я родилась и выросла, где жили мои родители, — пал после долгой-долгой осады. Варвары принялись грабить и убивать… Наши мужчины пали от варварских мечей, наши женщины были изнасилованы и уведены в плен, наши дома разграблены и охвачены огнем… Мой отец погиб, пытаясь защитить нас. Его изрубили на куски прямо у нас на глазах, прямо на пороге нашего дома. Моя мать сбежала, таща меня за собой за руку. Мы мчались в темноте, мы хотели добраться до старой караульной тропы за акведуком. Мы просто ничего не соображали от ужаса. Все улицы были освещены огнем пожаров. Со всех сторон слышались крики, стоны, они уносились к небу, словно пламенный призыв о помощи. Город был завален мертвыми телами, кровь лилась рекой. Я задыхалась, я сходила с ума от страха, и моей матери приходилось силой тащить меня. Мы добрались до берега лагуны, где какая-то лодка как раз собиралась выйти в море. В ней было полным-полно людей, пытавшихся, как и мы, сбежать от варваров, и это была последняя лодка: все остальные уже отошли далеко от берега, их почти не было видно, они таяли в темноте, и лишь изредка на них падали отсветы пожара.

Ливия ненадолго замолчала, вглядываясь в глаза Аврелия, с трудом сдерживая слезы. Нет. Ничего. Сострадание — да, жалость — да… но никаких признаков узнавания. Или воспоминания.

— Продолжай, — только и сказал он. Ливия прикрыла глаза ладонью, словно пытаясь отгородиться от кошмарных картин и образов, вновь вырвавшихся из ее сердца, от воспоминаний, которые так долго лежали на самом дне ее ума… И заставила себя заговорить снова:

— Лодка уже почти отошла от берега, когда моя мать закричала, прося, чтобы те люди подождали нас, она вошла в воду по колено…

Во взгляде Аврелия вдруг вспыхнула боль, и Ливия шагнула к нему ближе… так близко, что он ощутил солоноватый аромат, исходивших от ее тела, похожего на тело сирены. Легионера охватило жаром, как будто он очутился в центре костра, и панический страх ударил его по сердцу, словно тяжелый камень.

Ливия говорила ровным голосом:

— Там был какой-то мужчина. Он стоял на корме, это был молодой офицер-римлянин. Его латы покрывали пятна крови. Когда он увидел нас, он выпрыгнул из лодки прямо в воду и помог моей матери взобраться на борт, а меня держал на руках, пока мать устраивалась на единственном оставшемся в лодке месте. Потом он передал меня в руки матери, но я увидела темную воду под собой и ухватилась за его шею. И нечаянно сорвала с нее вот это. — Ливия прикоснулась к медальону с серебряным орлом, висевшему на ее груди. — Мать все-таки сумела втащить меня в лодку и держала изо всех сил, пока мы отплывали от берега. И вот последнее, что я помню: римлянин стоит у берега, его темная фигура вырисовывается на фоне огня, а на него несется целая орда варваров, похожих на демонов, машущих горящими факелами… Этим римлянином был ты. Я уверена. — Ливия осторожно погладила медальон. — С тех пор я всегда ношу его, с той самой ночи, и я никогда не теряла надежды отыскать героя, спасшего наши жизни ценой своей собственной.

Ливия умолкла, стоя перед своим товарищем, ожидая его ответа, ожидая знака того, что ей удалось пробудить в нем память о прошлом… но Аврелий ничего не сказал. Он крепко зажмурил глаза, чтобы не дать выхода слезам, чтобы хоть как-то совладать с пустотой, наполнившей его…

— Вот почему тебя так привлекает этот медальон. Ты знаешь, что он принадлежит тебе. Это знак твоего дивизиона, восьмого Vexillatio Pannonica, героически оборонявшего Аквелию!

Аврелий содрогнулся при этих словах, но сохранил самообладание.

Открыв глаза, он нежно посмотрел на девушку и положил руки ей на плечи.

— Тот юный солдат умер, Ливия. Он мертв, понимаешь?

Ливия покачала головой, по ее щекам покатились слезы.

— Он умер, — настойчиво повторил легионер. — Как и все остальные. Из того дивизиона никого не осталось в живых. Всем это известно. Все это просто приснилось тебе, когда ты была маленькой девочкой. Подумай-ка: в той ситуации, которую ты только что описала, разве мог у солдата остаться хоть один шанс на то, чтобы выжить? И возможно ли, чтобы ты встретилась с ним через столько лет?..

Но когда Аврелий говорил это, перед ним вдруг снова возникло лицо Вульфилы, искаженное яростью, и легионер услышал хриплый злобный голос «Я тебя знаю, римлянин! Я видел тебя раньше!» И, тем не менее, он добавил:

— Такое случается лишь в сказках и баснях. Забудь все это.

— Вот как? Ну, тогда скажи мне вот что. Где ты был в ту ночь, когда пала Аквелия?

— Я не знаю, поверь. Это случилось так давно, я вообще ничего не помню о тех временах.

— Ну, может, я и сумею тебе доказать… Слушай внимательно. Сейчас, когда ты спал, я хотела посмотреть, есть ли…

— Что?

— Есть ли у тебя на груди шрам. Я… мне кажется, я помню, что тот солдат истекал кровью, у него была рана в груди…

— Множество воинов имеет шрамы на груди. Во всяком случае, храбрых воинов.

— Но тогда почему тебя так притягивает этот медальон?

— Я вовсе не смотрел на медальон. Я… я смотрел на твою грудь.

— А ну, уйди от меня! — внезапно закричала Ливия, охваченная гневом и разочарованием. — Оставь меня одну! Убирайся, кому говорят!

— Ливия, я…

— Уйди, — выдохнула она едва слышно.

Аврелий отошел в сторону, а девушка присела на корточки возле уже угасавших углей, обхватила руками колени и уткнулась в них лицом. И безмолвно зарыдала.

Она не двигалась с места, пока, наконец, не почувствовала, что продрогла до костей. Ливия подняла голову — и увидела Аврелия, стоявшего под дубом, прислонившись спиной к стволу… тень в тени. Наедине с призраками.

ГЛАВА 10

Аврелий спустился к ручью, снял латы и тунику и начал мыть грудь прозрачной холодной водой, стекавшей вдоль шрама, пересекавшего его торс справа, от самой ключицы. От ледяной воды его сначала пробрало дрожью, но потом Аврелий ощутил, как наполняется силой и энергией, несмотря на тревожную и почти бессонную ночь. Внезапная судорога, стиснувшая мышцы, заставила легионера зажмуриться и скривиться, но боль вызвал не старый шрам. Виной была здоровенная шишка у основания черепа, результат какого-то падения, невесть когда случившегося. Это было очень давно. И с годами долгие приступы острой, пульсирующей боли становились все реже и вроде бы слабее.

— Они снимаются с места! — крикнула Ливия. — Нам пора!

Аврелий вытерся, не оборачиваясь, надел тунику и латы, затянул на плече перевязь с мечом и быстро поднялся по короткому склону туда, где безмятежно щипал покрытую росой траву Юба. Вскочив в седло, Аврелий поскакал вслед за девушкой. Когда они выбрались на тропу, Аврелий мимоходом заметил:

— Погода меняется. Меня об этом боль предупреждает.

Ливия улыбнулась.

— Мой дедушка говорил точно так же. Он был весьма примечательным: тощий, даже костлявый, и совершенно беззубый! Я помню его, как будто все это было только вчера Он, видишь ли, был ветераном, он сражался еще с императором Валентинианом Третьим, в Адрианополе, против готтов. И его старые раны всегда болели, когда менялась погода, хотя он даже и не мог в точности сказать, где именно у него болит, потому что шрамов на нем было множество! Шрамы и переломы. Но он никогда не ошибался; через шесть-семь часов погода действительно менялась, начинался дождь. А то и похуже что.

Внизу, в долине под ними, длинная процессия герулских и скирийских воинов все так же сопровождала старый экипаж, в котором ехали юный император и его наставник, — конвою осталось преодолеть последний участок болот. Мокрый буйвол с блестящей шкурой лениво поднялся из лужи у дороги, когда к нему приблизился отряд и лениво отошел на несколько шагов в сторону. Еще несколько буйволов развалились прямо на дороге, чтобы подсохнуть на утреннем солнышке; эти огромные, облепленные болотной тиной животные медленно встали, увидев рядом с собой конницу, и потащились к лугу, пестревшему пурпурными цветками чертополоха и золотыми брызгами одуванчиков. Самые плодородные долины Италии расстилались впереди, и там виднелись поля — либо желтые от не запаханного жнивья, либо коричневые — там, где землю уже подняли плуги. Маленькое разрушенное святилище обозначило территорию, некогда занятую одним из древних осканских племен. Потом показалось другое строение, стоящее у места слияния трех дорог, — некогда оно было посвящено Гекате, но языческий образ заменили христианским: это была Дева Мария, державшая на руках Святое Дитя…


Они снова двигались вперед вплоть до самого вечера, когда наконец конвой остановился неподалеку от речной отмели. Солдаты-варвары начали устанавливать шатры для офицеров и готовить ночлег для себя. Фермеры, возвращавшиеся с полей с лопатами и мотыгами в руках, и дети, набегавшиеся за день, останавливались ненадолго, чтобы с любопытством посмотреть на отряд, но вскоре отправлялись дальше, к своим деревням и домам, над которыми уже вились спиралями дымки. Когда окончательно стемнело, Ливия показала на далекие огни, вспыхнувшие на равнине.

— Это Минтурн, — сказала она. — Когда-то он был знаменит своими винами.

Аврелий кивнул и с отсутствующим видом процитировал:

— «Vina bibes interim Taurоdiffusa palustresinter Mintur-nas…»

Ливия была потрясена до глубины души: ей никогда прежде не приходилось слышать, чтобы солдаты цитировали Горация, да еще и с классическим произношением! Прошлое Аврелия становилось для нее все большей загадкой.

— Теперь нам надо придумать способ связи, — сказал Аврелий. — Завтра они повернут на юг, к Неаполю, или на юго-восток, к Капуа, но в любом случае мы не сможем следовать за ними дальше, потому что там нет холмов. А на равнине нас будет видно издали, мы будем слишком бросаться в глаза среди всех этих деревушек и ферм. Чужак просто не может пройти тут незамеченным…

— Что это? — перебила его Ливия, показывая на огонек, мигающий рядом с ивовой рощицей у реки. Аврелий пристально всмотрелся — и регулярность вспышек навела его на некую мысль; уж очень это было похоже на систему связи, которая использовалась имперской почтовой службой!

Он присмотрелся к огоньку более внимательно — и вспышки обрели для него смысл. И одновременно привели в замешательство. «Hue descende, milesgloriose». «Спустись сюда, хвастливый солдат». Аврелий встряхнул головой, словно не мог поверить собственным глазам, потом повернулся к Ливии и сказал:

— Прикрой меня, а лошадей держи наготове, на тот случай, если нам придется удирать. Я спущусь вниз.

— Погоди… — начала было девушка, но договорить не успела; Аврелий уже исчез в густых зарослях кустарника. Ливия только и услышала, как прошелестели листья, — и тут же наступила тишина Аврелий старался не терять из вида огонек, подававший столь удивительные сигналы. Вскоре он понял, что это был фонарь, который держал в высоко поднятой руке какой-то старый человек. Свет падал на лысую макушку; это был наставник Ромула! А рядом с ним находился солдат-варвар. Еще несколько шагов — и до Аврелия донеслись голоса.

— Отойди назад, дай мне немного свободного места кое-какие дела я привык делать в уединении. И как ты думаешь, животное, куда бы я мог убежать? Во-первых, сейчас ночь, а во-вторых, тебе прекрасно известно, что я никогда не оставлю императора!

Варвар что-то неразборчиво проворчал, потом отошел в сторону и прислонился спиной к стволу ивы. Старый наставник прошел еще немного вперед, повесил фонарь на ветку и накинул свой плащ на куст, так, что тот стал издали похож на сидящего на корточках человека. И тут же, сделав еще несколько шагов, исчез в лесу, растворился в темноте. Аврелий, подобравшийся уже совсем близко, окончательно растерялся. Что он должен теперь делать? Он не мог окликнуть старика или как-то дать ему знать о своем присутствии; варвар сразу бы услышал его. Легионер осторожно двинулся к тому месту, где исчез старик, и очутился у самого берега реки, где заросли были еще гуще и темнее. Позади Аврелий внезапно раздался едва слышный голос, менее чем в двух шагах.

— Здесь довольно тесно, не правда ли?

Аврелий резко развернулся — и Амброзии ощутил у своего горла острие меча; но старик даже не моргнул.

— Молодец, — сказал он. — Все в порядке, не нервничай.

— Но как…

— Тихо. У нас нет времени на чепуху.

— Во имя Геракла…

— Я Амброзин, наставник императора.

— Это-то я знаю.

— Не перебивай меня, просто слушай. Охрана становится все внимательнее, потому что мы приближаемся к пункту назначения. Они не оставляют меня одного, даже когда мне нужно облегчиться! Ты должен уже знать, как я понимаю, что нас везут на Капри. Сколько вас тут?

— Двое. Я и… и женщина. Но…

— Да, разносчица воды. Так вот, ради всего святого, не пытайтесь начать действовать вдвоем, это будет просто самоубийство. Если они вас поймают, они сдерут с вас кожу заживо. Тебе нужен еще кто-то для помощи.

— У нас есть деньги. Мы хотели нанять…

— Будь осторожен! Наемник всегда готов предать своего хозяина; ищи только тех, кому можешь доверять. Как-то ночью я слышал, как двое офицеров Вульфилы говорили о римлянах, попавших в плен; их отвезли в Мисен, чтобы продать на галеры. Тебе стоило бы попытать счастья именно там.

— Я так и сделаю, — ответил Аврелий. — Можешь ты узнать еще что-нибудь?

— Я постараюсь. Но в любом случае — держитесь как можно ближе к нам. Я буду оставлять следы, когда только смогу. Я уже понял, что ты умеешь читать световые сигналы. А можешь ли ты их передавать?

— Конечно, могу, но как ты узнал, что я должен их видеть?

— Чашка. Я понял, что это был знак, сигнал, и потому ответил, нацарапав на дне название пункта назначения. Потом я подумал, что если ты не слишком глуп, то должен следовать за нами под прикрытием холмов, и что ты наверняка остановишься на ночь на каком-нибудь возвышении, а значит, увидишь мои сигналы… так же, как я видел твои костры. Теперь мне надо идти. Даже если я спрятался очень хорошо, мне нельзя отсутствовать слишком долго.

Амброзин отошел к кусту, снял с ветки фонарь, забрал плащ и прихватил с собой варвара, все так же стоявшего под ивой; они направились обратно к лагерю.

Ромул сидел под деревом, уставив взгляд в пространство перед собой.

— Ты должен хоть немного двигаться, мой мальчик! — с легким укором сказал Амброзин. — Нельзя все время быть вот таким. Ты находишься в начале жизни, ты должен к ней вернуться.

Ромул даже не повернул головы.

— Жить? Чего ради?

И он снова погрузился в молчание. Амброзин вздохнул.

— И, тем не менее, у нас есть надежда…

— Надежда, нацарапанная на дне чашки, да? Однажды, помнится, некие надежды были заперты в ящик. Ящик Пандоры.

— Твой сарказм сейчас совершенно неуместен. Тот солдат, что однажды уже пытался спасти тебя, теперь как никогда преисполнен решимости.

Ромул кивнул без малейших признаков воодушевления.

— Тот человек рискнул собственной жизнью ради тебя, — продолжил Амброзин. — И он готов сделать это снова. Он считает тебя своим императором, и все это настолько важно для него, что он просто не может оставить нас в столь бедственном положении. Он заслуживает большего, чем твой небрежный кивок.

Ромул ответил далеко не сразу, но по взгляду мальчика Амброзин понял: ему удалось задеть чувства юного императора.

— Я не хочу, чтобы он снова рисковал своей жизнью, вот и все. Как его зовут?

— Аврелий, если я не ошибаюсь.

— Это вполне обычное имя.

— Ты прав, но человек он совсем не обычный. Он держится так, словно в его распоряжении целая армия, ожидающая приказа, хотя он, по сути, совершенно один. Но для него самое драгоценное в мире — твоя жизнь и твоя свобода. Он верит в тебя, и верит так слепо и преданно, что готов столкнуться с любой опасностью, хотя во время прошлой попытки он был серьезно ранен, и рана его до сих пор не зажила как следует. Подумай об этом, когда почувствуешь, что тебе не хватает храбрости взять в собственные руки свою жизнь, когда ты начинаешь вести себя так, словно жизнь ничего не стоит. Подумай об этом, юный Цезарь.

Амброзин повернулся и ушел к шатру, чтобы приготовить для своего ученика ужин; но прежде чем войти в шатер, старый наставник посмотрел на покрытые темным лесом холмы и пробормотал сквозь зубы:

— Поспеши, солдат… Ради всех богов и всех демонов, поспеши!


— Он назвал меня хвастливым солдатом, можешь ты в такое поверить? — пожаловался Аврелий Ливии, добравшись, наконец, до вершины холма. — Как будто я оловянный солдатик из детской игры! Я чуть не перерезал ему глотку.

— Ну, это просто шутка старого человека, полагаю. Это был наставник императора?

— Да, конечно.

— Он читал Платона, вот и все. И ты, как я вижу, тоже. Ты очень образованный человек. Редкость для солдата, особенно в наши дни. Ты никогда сам не задумывался над этим?

— Мне и без того всегда хватало тем для размышлений, — огрызнулся Аврелий.

— А можно мне узнать, что там произошло, внизу, или это будет чрезмерным любопытством?

— Он подтвердил, что они направляются на Капри, но есть и еще кое-что. Он слышал, что какие-то пленные римляне отправлены в Мисен, рядом с Неаполем, чтобы быть проданными на галеры. Если бы только я мог отыскать их!..

— Вряд ли это будет так уж трудно. Немножко денег — и у тебя появится множество сведений. Так куда мы двинемся теперь?

— Я думаю, теперь можно изменить маршрут. Старик уверен в конечной точке путешествия, так что нам просто нет смысла рисковать и выставлять себя напоказ на равнине. Мы можем оказаться на месте раньше них и подготовиться к делу как можно лучше.

— Но сначала ты хочешь найти своих товарищей.

— Это в наших общих интересах. Мне нужны люди, на которых я могу положиться целиком и полностью, а в моем легионе не было ни одного человека, которому нельзя было бы доверять. Мы можем создать настоящую боевую единицу и тщательно разработать план нападения.

— А что, если варвары передумают, пока мы добираемся до Неаполя? Изменят конечную точку маршрута?

— Не думаю, чтобы они это сделали, но для нас все равно слишком рискованно преследовать их теперь. Чем дольше мы будем оставаться на открытой равнине, тем больше будет шансов на случайное столкновение. Думаю, мы утром двинемся в сторону от них. Обгоним их и посмотрим, какую из дорог они выберут. Мы ведь можем двигаться куда быстрее, чем этот отряд.

— Как хочешь. Может, ты и прав. Вот только… ох, я не знаю… просто пока мы поблизости от мальчика, я чувствую, что он в безопасности.

— Ну да, под нашей защитой. Верно. У меня такое же ощущение, и мне очень не хочется покидать его, но, должен сказать, мы его оставляем в надежных руках. Этот ненормальный старик наверняка очень и очень заботится о мальчике, и он умнее, чем все эти варвары, вместе взятые. Давай-ка отдохнем. Нам придется скакать весь день, да еще голодными… только и съели, что несколько печений да кусок сыра.

— Обещаю, в Неаполе ты как следует подкрепишься. Ты любишь рыбу?

— Я бы предпочел кусок мяса.

— Ну, если ты мясоед, значит, ты родом с равнин. Из какого-нибудь местечка в глубине страны.

Аврелий промолчал. Ему отвратительно было копание Ливии в его прошлом. Он снял с Юбы седло и уздечку, оставив один только недоуздок, чтобы ничто не мешало коню пастись. А потом расстелил свое одеяло.

— А я вообще могу питаться одной рыбой, — сказала Ливия.

— Я и забыл, что ты водяной житель, — небрежно произнес Аврелий, растягиваясь на земле.

Ливия улеглась рядом с ним, и они молча уставились на звезды, мерцавшие на необъятном темном куполе ночного неба.

— Ты видишь сны по ночам? — спросила Ливия.

— Лучшие ночи — те, что проходят без снов.

— Ты всегда отвечаешь чужими словами. На этот раз — Платон.

— Кем бы он ни был, я с ним согласен.

— Не верю, что тебе никогда ничего не снится!

— Это не сны. Это кошмары.

— И что ты видишь?

— Ужас… кровь, крики… и огонь, везде огонь, настоящий огненный ад. Или чувствую, что замерзаю, промерзаю насквозь, как будто мое сердце превращается в кусок льда. А ты? Ты видишь сны, я помню, ты об этом говорила. Город посреди моря.

— Он существует.

— Вот как? Где-то существует маленькая Атланта?

— Ой, это просто деревенька, множество хижин… Мы ловим рыбу и продаем соль, и нам этого вполне достаточно. Мы свободны, и никто не решается входить в наши воды: там сплошные песчаные отмели и илистые трясины, банки, намытые приливами… Береговая линия меняется изо дня в день, то есть на самом деле даже каждый час.

— Продолжай…

— Этот поселок был основан двумя товарищами по несчастью, беженцами из Аквилии. А потом туда добрались и другие — из Градса, Альтинума, Конкордии. Мы добрались туда в ту же ночь, когда в нашем городе произошла та страшная резня. Мы были перепуганы, беспомощны, измучены. Но рыбаки, увезшие нас, знали о маленькой группе островов в середине лагуны, — эти острова отделяет широкий пролив, похожий на реку, затерявшуюся в море. На самом большом из островов сохранились развалины древней виллы, и именно там мы и нашли себе прибежище. Мужчины набрали сухой травы, устроили что-то вроде постелей. Молодые женщины с детьми легли, чтобы накормить младенцев, а кто-то сумел разжечь костер под прикрытием тех полуразрушенных стен. На следующий день плотники начали валить деревья и строить домики, а рыбаки отправились ловить рыбу. Мы почти все были венетами, кроме одного человека с Сицилии и двух умбров из императорского управления делами… и мы назвали наш городок Венецией.

—Хорошее название, — сказал Аврелий. — Нежное. Звучит как женское имя. И много вас там оказалось?

— Почти пять сотен человек… и первое поколение, родившееся в этом городке, уже подросло, это первые венецианцы. Так много времени прошло с тех пор, что мы даже говорить стали немножко не так, как люди с материка. Разве это не чудесно?

— И никто ни разу вас не потревожил на вашем острове?

— Несколько раз случалось, но мы сумели защититься. Наш мир — лагуна. Наши мужчины знают каждый ее закоулок от Альтинума до Равенны, им известна каждая отмель, каждый пляж, каждый, даже самый крошечный островок. Просто невозможно описать наш городок; это и не суша, и не море, и не небо… когда собираются низкие облака, да еще и волны пенятся — это как будто все вместе… все становится невидимым, зимой часто ложатся туманы, а летом — дымка, и все вокруг выглядит плоским, как поверхность воды. И каждый их тех островков покрыт густыми лесами. Наши детишки засыпают в колыбелях под пение ночных соловьев и крики чаек.

— Ау тебя есть ребенок? — внезапно спросил Аврелий.

— Нет, но дети у нас как бы принадлежат всем. Мы все заботимся о них, все помогаем друг другу, как можем. И каждый голос учитывается, когда мы выбираем своих правителей. Мы воссоздали старую республиканскую конституцию, законы наших предков, Брута и Сцеволы, Катулла и Клавдия…

— Ты так говоришь, как будто народ твоих снов и в самом деле существует.

— Так оно и есть, — ответила Ливия. — И, подобно Риму в начале его истории, он привлекает беженцев, ищущих крыши над головой, и неудачников, и преследуемых… Мы строим плоскодонные лодки, которые могут пройти везде по лагуне, как та, на которой очутился ты, когда бежал из Равенны. Мы начали уже строить корабли, способные выходить в открытое море. Каждый день растут новые здания, и скоро наступит время, когда Венеция станет гордостью всего мира и королевой морей. Это и есть моя мечта. Именно поэтому я не имела мужчины, не завела ребенка, вот почему я одна с тех пор, как моя мать внезапно умерла от какой-то болезни.

— Я не могу поверить, что девушка, столь… красивая, никогда не…

— Не имела мужчины? А почему бы и нет? Может быть, я просто не встретила до сих пор того, кто задел бы мое сердце. Может быть, это потому, что каждому хочется или гордиться красотой жены, или повысить свое положение за счет брака, или просто защитить девушку, оставшуюся в одиночестве… Мне пришлось доказать, что я вполне способна справиться с жизнью сама, а это не слишком привлекает мужчин. Скорее наоборот. Знаешь, в нашем городе каждый должен быть готов к войне, всегда. И я научилась обращаться с луком и стрелами, и с мечом, — и гораздо раньше, чем научилась готовить пищу или шить. Мы, женщины, умеем держать в руках оружие, если в том возникает необходимость. Мы учимся отличать шум волн, гонимых ветром, от звука волн, рождаемых ударами весла. И мы мочимся стоя, как мужчины, когда находимся в карауле.

Аврелий улыбнулся при последних словах Ливии, но девушка продолжила:

— Но в любом случае мы нуждаемся в мужчинах, чтобы построить наше будущее. Когда мы с тобой закончим наше дело, может, ты поедешь со мной и поселишься в нашем городе?

Аврелий не ответил, смущенный неожиданным предложением Ливии. Но после довольно долгого молчания он сказал:

— Мне бы хотелось рассказать тебе, что я чувствую, но это похоже на то, как если бы я пытался в полной тьме пробраться по незнакомой мне местности. Я могу делать только по одному шагу, а потом должен останавливаться. Давай постараемся освободить мальчика, а дальше пусть все идет, как получится. — Он коснулся губ Ливии легким поцелуем. — Пожалуйста, спи, — попросил он. — Я встану в караул первым.

ГЛАВА 11

Аврелий и Ливия добрались до окрестностей Позоли два дня спустя, к вечеру. Дни становились все короче, и сумерки опускались на землю рано, рождая в тумане розоватые отсветы.

Здесь, в одном из красивейших мест Италии, почти не видно было признаков опустошения, как на севере, или отчаяния и нищеты, как в центральных районах.

Невообразимая плодовитость полей позволяла собирать по два урожая в год, и еды хватало всем, да к тому же еще и оставалось, чтобы за хорошую цену продавать в менее удачливые края. В садах и огородах все еще виднелись цветы и дозревающие овощи, а присутствие варваров не ощущалось так, как на севере.

Люди здесь были добрыми и заботливыми, дети шумными и даже немного раздражающими, а в речи неаполитанцев и жителей окрестных земель слышался сильный греческий акцент. Аврелий и Ливия купили еды на рынке в Позоли, — торговля проходила в определенные дни недели в огромном амфитеатре. Арена, некогда орошавшаяся кровью гладиаторов, ныне приютила прилавки, заваленные репой и турецким горохом, тыквами и луком-пореем, репчатым луком и бобами, капустой, зеленью и фруктами по сезону — вроде фиг, красных, желтых и зеленых яблок и ярких алых гранатов, разломленных на половинки; зернышки в них сверкали, словно рубины. Это был настоящий пир для глаз, пир красок.

— Как будто мы снова вернулись в жизнь! — воскликнул Аврелий. — Здесь все такое другое!

— Ты тут никогда не бывал? — спросила Ливия. — А мне приходилось. Пару лет назад я вместе с людьми Антемия сопровождала в Рим епископа Никейского.

— Я ни разу не был южнее Палестры. Наш легион всегда оставался на севере, в Норикуме или Мёзии, или в Панонии. А здесь такой мягкий климат, и земля такая щедрая, и люди добродушные. Как будто другой мир!

— Теперь ты понимаешь, почему люди, очутившиеся в этих краях, не хотят их покидать?

— Конечно, понимаю, — кивнул Аврелий. — И если говорить честно, я бы предпочел осесть здесь, а не в твоем мокром болоте.

— В лагуне, — поправила его Ливия.

— Лагуна, болото, — какая разница? Как ты думаешь, откуда они отплывут? — тут же спросил Аврелий, резко меняя тему разговора.

— Из неапольского порта. Можешь не сомневаться. Это кратчайший путь на Капри. И они заодно смогут купить все необходимые припасы в портовых складах.

— Тогда давай не засиживаться на месте. Нам надо добраться туда как можно скорее, а эта земля уж слишком искушает… Даже Ганнибал и его армия размягчились тут от избытка наслаждений.

— Леность и праздность в Капуа… — кивнула Ливия. — Ты читал Тита и Корнелия Непота. Ты получил образование, типичное для хорошей семьи среднего класса, если даже не высшего. И если имя, которое ты сейчас носишь, действительно твое настоящее…

— Оно мое настоящее, — довольно резко перебил ее Аврелий.


Они добрались до Неаполя и до порта на следующее утро, не слишком рано, и сразу смешались с толпой, заполнившей рыночную площадь, товарную пристань и прилегавшие к ней улицы, чтобы послушать местные сплетни. Они ели свежий хлеб и жареную рыбу, купив их у разносчика, и восторгались красотой залива и величественным зрелищем горы Везувий, над которой клубился дымок, относимый ветром к востоку. Ближе к вечеру они увидели прибывший, наконец, императорский конвой: латы, щиты и шлемы солдат-варваров выглядели как некие чудовищные, непонятные штуковины на фоне мирной, радостной и яркой картины порта. Дети шныряли между ног коней, пытаясь подобраться поближе к солдатам и продать им конфеты, жареные зерна и изюм. Когда Ромул вышел из экипажа, дети столпились вокруг него, восхищенные расшитой туникой и аристократическим видом мальчика, и в то же время явно озадаченные унылым выражением его лица. Аврелий и Ливия тоже смотрели на Ромула, не отрываясь. Они прикрыли собственные лица — легионер широкополой соломенной шляпой, а девушка — краем шали, — чтобы Ромул не узнал их, и отступили в тень одного из портиков, тянувшихся вдоль торговой пристани. Юный император был так близко, и его окружали юные подданные…

— Не хочешь поиграть с нами? — спросил один из детей.

— Да, пойдем, у меня есть мяч! — воскликнул другой. Еще какой-то ребенок предложил Ромулу угощение:

— Хочешь яблоко? Оно вкусное, точно!

Ромул улыбнулся детям — немного неловко, не зная, что им ответить. Вульфила повернул коня и разогнал детей, напугав их гулким голосом и своим жутковатым видом. Команда грузчиков уже доставила на причал все, что следовало переправить на Капри, последнее место заключения последнего императора Западной Римской империи. Два больших корабля подошли к пирсу, и началась погрузка людей и припасов. В последнюю очередь на борт должны были подняться мальчик и его наставник.

Амброзин приподнял край туники, ступая на корабль, обнажив костлявые колени. Он оглядывался вокруг, словно ожидал увидеть кого-то или что-то знакомое. На один краткий миг его взгляд встретился со взглядом Аврелия, затаившегося в тени портика, скрытого широкополой шляпой… и по выражению лица старика и едва заметному кивку легионер понял, что старый наставник узнал его.

И вот уже отданы швартовы, и моряки услышали приказ отчаливать от берега; пока одни поднимали тяжелый якорь и укладывали в бухты канаты, другие подняли паруса, приводя их к ветру.

Ливия и Аврелий вышли из портика и подошли к краю пирса, не сводя глаз с маленькой фигуры Ромула, стоявшего на корме, — мальчик казался все меньше и меньше по мере того, как корабль удалялся.

Ветер трепал его волосы и раздувал тунику… и, возможно, смахивал с глаз слезы грусти…

— Бедный малыш, — тихо сказала Ливия.

Аврелий продолжал смотреть на судно, уже ушедшее довольно далеко, — и ему показалось, что Ромул помахал рукой, как будто прощаясь с ними…

— Возможно, он нас видел, — сказал легионер.

— Возможно, — эхом повторила Ливия. — А теперь давай уйдем отсюда. Не нужно, чтобы на нас обратили слишком много внимания.


Они остановились перед гостиницей, называвшейся, как гласила вывеска на фасаде, «Парфенопа». Вывеска была старая, потрепанная ветрами, но на ней, судя по всему, некогда была изображена сирена.

— У них только одна свободная комната, — сказал Аврелий, когда они поднимались по ступенькам. — Придется нам с тобой делить ее.

— Мы ночевали и в худших условиях, и я, кажется, никогда не жаловалась, — произнесла Ливия таким тоном, как будто ожидала от Аврелия возражений. — И мы ведь заключили договор, не так ли? Так что мы ничем не рискуем, оставаясь на ночь в одной комнате. Верно?

— Разумеется, — ответил Аврелий, однако и его взгляд, и тон его голоса говорили о другом.

Ливия забрала у него фонарь и первой вошла в комнату. Это было маленькое помещение, без прикрас, но вполне приличное.

Обстановка состояла из двух узких кроватей и комода. И еще в углу стояли полный кувшин воды и большой таз. Грязную лохань, скрытую в нише стены, прикрывала железная крышка. На комоде они увидели поднос с ломтями хлеба, небольшой головкой сыра и двумя яблоками. Они умылись и поужинали, не произнося ни слова.

Когда путешественники уже собирались лечь спать, кто-то постучал в дверь.

— Кто там? — спросил Аврелий, мгновенно прижимаясь к стене возле двери с мечом в руке.

Ответа не последовала. Аврелий жестом показал Ливии, чтобы та открыла дверь, а сам ожидал с оружием наготове. Ливия, держа в левой руке собственный кинжал, правой осторожно отодвинула засов и резко распахнула дверь. В коридоре, тускло освещенном висевшим на стене фонарем, не было ни души.

— Смотри-ка, — сказал легионер, показывая на пол. — Нам оставили послание.

И действительно, перед дверью лежал маленький кусок пергамента, аккуратно сложенный в несколько раз. Ливия подняла его и развернула: две строчки и маленькая затейливая печать с изображением трех переплетенных линий.

— Это подпись Антемия, — просияла Ливия. — Я так и думала, что он не оставит нас на произвол судьбы.

— И что там говорится? — спросил Аврелий.

— Стефан положил деньги в банк в Позоли. Мы сможем нанять нужных нам людей, а я смогу отправить Антемию сообщение с курьером, доставляющим банковские бумаги. Мы и раньше пользовались такой системой связи, и она всегда прекрасно работала.

— Я хочу сначала найти своих товарищей. Если хотя бы один из них остался в живых, я должен его отыскать.

— Успокойся. Мы сделаем все, что сможем, но это не значит, что нас обязательно ждет успех.

— Амброзин говорил, что пленных римлян отправили в Мисен.

— Значит, именно туда мы и отправимся на поиски, но вряд ли это будет легко, и нельзя рассчитывать, что нам наверняка удастся их найти. Если даже мы их там отыщем, они ведь будут рабами, ты понимаешь? Рабами. Возможно, даже в кандалах. И, конечно же, под хорошей охраной. Пытаться освободить их — значит чрезмерно рисковать в ущерб нашей основной задаче.

— Для меня нет дела более важного. Это тебе понятно?

— Ты дал мне слово.

— Ты тоже.

Ливия закусила губы; переубедить легионера было невозможно. Он никогда не изменит своих намерений.


Они выехали на следующее утро, как раз перед рассветом. Холодный северный ветер разогнал туман, и тонкий лунный серп повис над самым морем. Остров Капри отчетливо вырисовывался на горизонте, скалистый и сухой, увенчанный густыми зарослями кустарника. На юге тонкая струйка дыма поднималась из жерла Везувия, черная на фоне светлеющего неба, как вдовья вуаль.

На рассвете они встретились с банкиром Антемия, человеком по имени Эвстатий, — в маленькой уединенной часовенке, окруженной высокими стенами; эта была часовня христианского великомученика Себастьяна.

Изображение святого, привязанного к столбу и пронзенного множеством стрел, поразило Аврелия настолько, что он вздрогнул, как от удара хлыста. Его больная память отчаянно пыталась найти связь с этим образом, пробудив в глубине души легионера непонятную боль. Аврелию лишь крайним напряжением воли удалось вернуть самообладание и скрыть свои чувства.

— Нам нужно кое-что узнать, — сказала Ливия, сделав вид, что не заметила происходящего с легионером.

— Можете на меня рассчитывать, — кивнул Эвстатий. — Я сделаю все, что в моих силах.

— Мы слышали, что несколько римских солдат, захваченных в плен, были проданы на галеры.

— Сомневаюсь, — покачал головой банкир. — Большинство военных портов стоят в запустении. В это время года корабли вытаскивают на сушу для ремонта. Гребцы занимаются другой работой.

— Например? — встревожено спросил Аврелий.

— Их отправляют в серные рудники или на разработки соли. Других отдают для сражений в незаконных гладиаторских боях. Это запрещено, однако уж очень высоки там ставки. Поверьте мне, я банкир, я это знаю. Если же те, кого вы ищете, — солдаты, то я догадываюсь, где их можно найти.

— Где?

— В piscine mirabilis.

— Что это такое? — недоуменно спросил Аврелий.

— Это старый резервуар, который прежде использовался для хранения питьевой воды, которой снабжали военные корабли. Вообразите гигантскую подземную базилику; она совершенно ошеломительна. С тем пор, как акведук перестал действовать, она стала местом, идеально подходящим для этих бесстыдных гладиаторских боев. Могу вас уверить, что среди зрителей более чем достаточно и христиан, и они ставят сумасшедшие деньги на тех, кто способен выиграть бой. Вам понадобится особый билет, чтобы попасть туда, — добавил Эвстатий и тут же протянул товарищам маленькую гладкую табличку, выточенную из кости; на ней был изображен трезубец, который использовался в боях гладиаторов.

Ливия взяла деньги и пропуск, подписала расписку о получении денег и черкнула несколько строк Антемию — шифром, известным только им двоим. Товарищи уже собирались уйти, когда банкир остановил их.

— Погодите-ка, есть еще кое-что. Если сможете, поселитесь в гостинице «GallusEsculapi» ; это таверна неподалеку от старых доков. Там любят собираться игроки. Если вас спросят: «Не хотите ли немного поплавать?» — отвечайте: «Ничего не может быть лучше». Это пароль завсегдатаев. Что еще?.. Ах, да, вы, конечно же, понимаете, что организация гладиаторских боев и участие в них караются смертью? И зрителей ждет такое же наказание.

— Конечно, понимаем, — ответил Аврелий. — Это старый закон Константина, однако, это не значит, что данный закон соблюдается.

— Верно, но все равно будьте осторожны. Когда власти считают это нужным, они начинают следовать букве закона, и если вам вдруг не повезет, вы можете обнаружить, что над вами навис топор палача. В общем, удачи вам! — закончил Эвстатий.

Они скакали весь день, не останавливаясь, мимо озера Лакрин и озера Аверн, и к закату добрались, наконец, до Мисена. Оказалось, совсем нетрудно найти и таверну «GallusEsculapi», и старую судостроительную верфь «Portuslulius». Огромный шестиугольный бассейн был отчасти заполнен илом, а вход в акваторию порта по ширине был настолько мал, что пройти там мог только один корабль за раз. Военных кораблей в доках стояло всего пять, и почти все они выглядели старыми, потрепанными и запущенными. Все они находились под командованием magisterclassic, чей вылинявший штандарт лениво болтался над одним из доков. То, что было когда-то базой имперского флота, предназначенной для стоянки двух сотен боевых кораблей, превратилось в наполовину пересохшую шестиугольную лужу, полную гниющих обломков.

Ливия и Аврелий вошли в таверну после заката и заказали куриный суп и овощи. Воздух звенел от криков чаек и голосов женщин, зовущих детей ужинать. В таверне было довольно много народа; лысый краснолицый хозяин подавал белое вино постоянным посетителям, игравшим в кости, или в мору — эта игра состояла в том, чтобы угадать, сколько пальцев выбросит противник. Кулаки игроков так и мелькали в воздухе. Нетрудно было понять, что таверна являлась пристанищем разного рода азартной публики, — но где же букмекеры? Ливия оглянулась по сторонам и увидела несколько столиков, сдвинутых к единственному окну; за ними сидели типы весьма сомнительного вида. Их лица покрывали шрамы, а руки были разукрашены татуировкой, как у варваров. Типичные висельники. Ливия легонько толкнула Аврелия в бок.

— Я видел их, — сказал легионер, не оборачиваясь. Он подозвал хозяина таверны и сказал: — Я новичок в здешних краях, ты и сам видишь, но, понимаешь ли, мне нравится местечки вроде этого, и мне бы хотелось познакомиться с разными симпатичными людьми. Принеси-ка кувшин твоего лучшего вина вон тем ребятам.

Хозяин проворно выполнил распоряжение, и вино было принято с аплодисментами.

— Эй, чужак! Поди сюда, выпей с нами, да и свою цыпочку прихвати с собой. Ты ведь не прочь поделиться с новыми друзьями, а?

— Дай мне немного денег, — шепнул Аврелий Ливии. Потом подошел к столу «друзей» и сказал с кривой улыбкой: — Вряд ли она вам понравится. Она не цыпочка. Она волчица, и она здорово кусается.

— Да ну, брось ты! — возразил другой татуированный, поднимаясь из-за стола и демонстрируя в улыбке гнилые зубы. — Давай-ка к нам в компанию, сладкая ты моя!

Он подошел к Ливии и положил руку ей на плечо, потянувшись пальцами к груди девушки. Рука Ливии метнулась быстрее молнии к его промежности — и девушка железной хваткой вцепилась в причинное место наглеца, одновременно другой рукой выхватив кинжал. И, не отпуская сладострастна, она вскочила и прижала лезвие кинжала к его горлу. Негодяй заорал изо всех тех сил, что у него остались, но двинуться с места он не мог, потому что в его глотку воткнулся кинжал, и он не в состоянии был вырваться из крепкий пальцев девушки. Ливия продолжала сжимать его железы, пока дурак не потерял сознание от боли и не рухнул на пол. Ливия вернула кинжал в ножны на поясе и, снова сев за стол, принялась за суп как ни в чем не бывало.

— Я же предупреждал, она кусается, — спокойно сказал Аврелий. — Можно мне сесть с вами?

Висельники молча подвинулись, освобождая для него место. Аврелий налил себе немного вина и демонстративно выложил на стол две серебряные монеты.

— Я слышал, тут можно сделать много денег, если тебе подскажут правильного человека.

— Ты, похоже, из тех, кто сразу переходит к делу, а? — сказал один из мужчин; похоже, он был главным в этой компании.

— Ну, если дело того стоит — тогда верно.

— Ну, ты оказался в нужном месте, точно, но тебе понадобится святой покровитель, если ты понимаешь, о чем я говорю.

Аврелий достал из кармана табличку с трезубцем, показал ее главарю — и тут же снова спрятал.

— Вроде этого, что ли?

— Вижу, ты знаешь нужные входы и выходы. А ты не хочешь сначала пойти отдохнуть?

— Я? Да я самая настоящая ночная сова!

— А что ты думаешь о том, чтобы немного поплавать в полночь?

— Ничего не может быть лучше.

— И сколько ты хотел бы поставить?

— Ну, по обстоятельствам. Есть там кто-нибудь, достойный большой суммы?

Главарь встал, схватил Аврелия за руку и отвел в сторону, как будто собираясь доверить огромную тайну великого значения.

— Послушай, там есть один эфиоп… просто гигант. Высокий, как башня, и весь — сплошные мускулы. Выглядит как самый настоящий Геркулес. Он прирезал всех своих противников до единого…

Сердце Аврелия болезненно подпрыгнуло: Батиат! Конечно же, это он! Легионеру хотелось закричать во все горло, разбить башку татуированному гаду… но он подавил волнение и ярость. Главное — что его друг жив.

— На него все ставят, — продолжал игрок, — но, похоже, денежки для тебя не проблема, так что я готов взять тебя в партнеры. Поставь все, что у тебя есть, на проигрыш черного человека. Я тебе обещаю, он на этот раз проиграет, и мы поделим выигрыш. Но это должно быть не меньше пяти золотых солидов, иначе для меня это невыгодно.

Аврелий извлек на свет кошелек и взвесил его на руке.

— Да, деньги — не проблема, но я не дурак. С какой стати гигант должен наконец проиграть?

— По двум причинам. Во-первых, сегодня он будет сражаться против троих. Во-вторых — всех ждет небольшой сюрприз. Ты сам все увидишь. Я тебя не знаю, красавчик, я не могу рисковать, говоря тебе больше. Я и так уже сказал слишком много. Так сколько ты готов поставить?

— Я же сказал тебе, я не дурак. Ты увидишь деньги только вечером, как раз перед началом представления.

— Согласен, — кивнул игрок. — В полночь, когда услышишь, как зазвонит колокол.

— Я буду там. О, погоди-ка, еще скажу… Запомни ее, понял? — Аврелий показал на Ливию. — И учти: по сравнению со мной она просто не обсохший цыпленок. Я не просто оторву тебе яйца, но еще и заставлю тебя самого их съесть. А теперь иди подбери то животное, пока оно не очнулось, а то она может передумать и раздавить ему башку, как тыкву.

Игрок одобрительно хрюкнул и отправился позаботиться о своем приятеле.

Аврелий и Ливия вышли в переулок.

— Батиат жив! — воскликнул Аврелий, вне себя от радости. — Можешь ты в это поверить? Он жив!

— Отлично, я слышу. А кто такой этот Батиат?

— Один из воинов нашего легиона. Он был личным телохранителем моего командира. Это огромный эфиоп, в нем росту больше шести футов, и он силен, как бык. Он один стоит десятерых, можешь мне поверить. Если нам удастся его освободить, мы сможем освободить и императора, в этом я не сомневаюсь. А если жив Батиат, то, возможно, есть и еще несколько человек. О, великие боги, если бы только это оказалось правдой…

— Не теряй надежды. Но, прежде всего — как ты думаешь его вызволить?

Аврелий положил ладонь на рукоятку меча.

— При помощи этого. Как же еще?

— Полагаю, тебе понадобится поддержка.

— Не помешало бы.

— У тебя странная манера просить о помощи.

— Я ни о чем не прошу. Я просто пытаюсь помочь тебе довести твое дело до конца.

— Верно. Тогда вперед, нам надо подготовить все, что нам может понадобиться. Что сказала тебе та лысая свинья?

— Что все будут делать ставки на черного человека, поскольку он всегда побеждает, но он предлагает мне поставить большую сумму на проигрыш, и поделиться с ним, конечно… и сказал, что он все устроит.

— Думаешь, они задумали отравить твоего друга?

— Вряд ли. Он слишком дорого стоит.

— Тогда одурманить?

— Это возможно.

— Мне все это не нравится. Нам с тобой следует быть настороже.

Они вернулись в таверну и тщательно разработали план.

— Нам понадобятся лошади, — заметил Аврелий. — Три, а то и четыре, нельзя ведь все предусмотреть заранее. Я об этом позабочусь. На въезде в город я видел почтовую станцию с конюшней; моя военная эмблема поможет нам получить все, что нужно, но мне понадобится больше денег.

Ливия поделилась с ним своими запасами, и Аврелий ушел. Вернулся он только ночью.

— Все подготовлено, — сообщил легионер. — Почтмейстер оказался хорошим малым, знаешь, такой чиновник старого образца, который знает, что вовсе ни к чему задавать слишком много вопросов. Он будет держать для нас оседланных лошадей у мельницы, у третьего мильного камня, это совсем близко к берегу. Я сказал, что ожидаю приезда друзей, и что нам придется уехать еще до рассвета.

— А как насчет нашего оружия? — спросила Ливия.

— Перед боем зрителей скорее всего будут обыскивать. Как ты думаешь, ты сможешь спрятать все, что нужно, под своим плащом? Но тебе придется выглядеть настоящей женщиной… ты понимаешь, что я имею в виду?

— Безусловно, — небрежно бросила Ливия, ничуть не удивившись. — Оставь-ка меня ненадолго, хорошо? И постучись, когда будешь возвращаться.

Когда Аврелий снова вошел в комнату, он остановился у порога, изумленный преображением Ливии. Она действительно выглядела как женщина… и ее глаза, подведенные темно-коричневой краской, пылали. Аврелию захотелось сказать, что она невыразимо прекрасна, однако тут он услышал удары колокола, донесшиеся со стороны порта.

— А вот и колокол, — сказал легионер. — Нам пора.

ГЛАВА 12

Люди подходили маленькими группами, молча, в полной темноте, и в основном тут были мужчины, однако попадались и женщины, и даже дети. Каждого из зрителей действительно обыскивали при входе, как и предполагал Аврелий, и все найденное оружие оставалось у стражников. Единственным источником света служил маленький фонарь, луч которого направляли на тех, кого обшаривали, — почти такой же, как тот, что Аврелий получил от Эвстатия.

Аврелий и Ливия встали за другими зрителями, ожидая своей очереди. Ливия уложила волосы в прическу и накинула на голову легкое шелковое покрывало, которое нарочно купила на рынке, — и это покрывало сильно подчеркивало женственную грацию девушки.

Потом вдруг раздались тяжелые шаги и звон цепей, и зрители зашептались; очередь расступилась, чтобы освободить дорогу бойцам, которым предстояло сражаться нынешней ночью. Среди гладиаторов был и чернокожий человек, на голову возвышавшийся надо всеми остальными… Батиат! Аврелий шагнул вперед, хотя Ливия и пыталась удержать его. Оказавшись в свете фонаря, легионер снял шляпу и насмешливо произнес:

— Эй, ты, мешок угля! Я поставил на тебя целую гору денег, попробуй только не победить сегодня!

Батиат повернулся на голос — и увидел своего старого товарища по оружию, стоявшего прямо перед ним. Глаза эфиопа сверкнули в полутьме, и чувства уже вот-вот могли выдать их обоих, — но Аврелий быстро подмигнул другу, надел шляпу и отвернулся. Ланиста, инструктор гладиаторов, дернул за цепь, и Батиат споткнулся на ступеньках, что уводили в нутро необъятного резервуара.

И вдруг Аврелий увидел еще и Ватрена, также проходящего мимо него… и не смог сдержать слезы, затуманившие его взгляд. Прошлая жизнь внезапно возникла перед ним в этой мрачной темноте, в этом зловещем месте; друзья, которых он считал потерянными, оказались живы и находились совсем рядом, и в легионере тут же проснулись и огромная надежда, и отчаянный страх — страх, что все это снова исчезнет, растворится в пустоте, страх, что он не сумеет выполнить задуманного, что его постигнет неудача, как она постигла его в Равенне при попытке освободить Ромула… Ливия поняла, что происходит в уме ее спутника; она крепко сжала руку Аврелия и шепнула:

— Мы это сделаем. Я знаю, мы сможем! Держись, наша очередь подошла.

Страж уже протянул руку к Ливии, но Аврелий зарычал:

— Эй, ты, убери от нее свои лапы! Она моя невеста, а не та шлюха, что тебя родила!

Страж что-то раздраженно буркнул, но, похоже, он давно привык к подобным оскорблениям, стоя на таком посту.

— Если хочешь войти, мне придется тебя обыскать, — сказал он. — И покажи-ка мне свой пропуск, а иначе я заставлю тебя здорово пожалеть о том, что ты сказал. — И страж положил руку на дубинку, висевшую у него на поясе.

Аврелий предъявил табличку и поднял руки, недовольно ворча, пока страж его обшаривал.

— Ладно, можете проходить, — сказал, наконец, страж, решив, что тут все в порядке, и повернулся к следующему зрителю.

Аврелий и Ливия пошли вниз по длинной лестнице, что вела на дно резервуара, и внизу перед ними открылась невероятная картина: это была грандиозная арена, освещенная десятками факелов, и на скамьях для зрителей мог, пожалуй, разместиться весь город. Скамьи делились на пять секторов, выходами в которые служили высокие арки. Стены и пол были отполированы до блеска. С двух сторон к центру вели наклонные дорожки, начинавшиеся от тех ворот, за которыми до начала боя держали гладиаторов. А собственно бою предстояло проходить в некоем подобии волчьей ямы огромных размеров; стены ямы были выбелены известкой. Посмотрев наверх, Аврелий увидел под потолком на восточной стене клапан, через которые когда-то впускали воду из акведука, чтобы наполнить резервуар. Теперь при помощи этого устройства запирали ворота. Длинные ржавые потеки на стене под клапаном и негромкий шум падающих капель говорили о том, что в трубах акведука и по сей день есть вода, но она, скорее всего, отведена во второстепенные водосборники. Прямо напротив клапана, на западной стене, виднелась выводная труба, через которую в давние времена воду подавали на корабли, забирая ее с верхнего, самого чистого и свежего слоя. Ныне вся эта огромная инженерная система, построенная для утоления жажды матросов и солдат самого мощного в мире военного флота, превратилась в грязную яму, вместилище слепого, кровавого насилия, в приют самых постыдных человеческих инстинктов.

Аврелий заметил также возле одной из колонн кадки с водой и большие метлы, вроде тех, что используются на скотобойнях, — все это явно было приготовлено для того, чтобы смывать кровь. Деревянный щит прикрывал некое отверстие в задней стене — возможно, там находилось одно из гладиаторских помещений.

Ливия осторожно передала Аврелию меч и кинжал, а остальное оружие оставила у себя.

— Где мне занять позицию? — спросила она. Аврелий огляделся по сторонам.

— Пожалуй, лучше всего тебе вернуться к самому входу. Оттуда тебе будет видна картина в целом, и ты сможешь прикрыть наше отступление. Но помни: ты не должна терять меня из вида, ни на мгновение! Как только увидишь, что я бросился в атаку, бей любого, кто двинется в мою сторону. Я на тебя рассчитываю.

— Я буду твоим ангелом-хранителем.

— Что еще за ангел-хранитель? Никогда не слышал.

— Нечто вроде крылатого гения. Мы, христиане, верим в них. Говорят, у каждого из нас есть такой ангел, и он всегда нам помогает и защищает.

— Ну, если он поможет тебе прикрыть меня, это будет отлично. Ага, вон и мой приятель. Иди, займи свое место.

Ливия легко взбежала по ступеням и скрылась в тени за полуоткрытой входной дверью. Девушка извлекла из-под просторного плаща лук и положила рядом с собой на землю колчан, битком набитый стрелами. Аврелий тем временем подошел к мошеннику-игроку.

— Ага, — воскликнул тот, — а вот и наш таинственный друг со своими денежками! Ну как, хочешь поставить на поражение черного человека?

— Я его только что видел. Он просто ужасен! Ты был прав, он настоящий Геркулес. И как же ты намерен усмирить его?

— Это секрет. Я не могу тебе сказать.

— Нет, ты мне скажешь, и тогда я поставлю все свои деньги, — возразил Аврелий, подбрасывая на ладони толстый кошель.

Негодяй впился в кошель жадным взглядом.

— Если я говорю, что уверен в этом, уж можешь не сомневаться. Смотри-ка, вот моя собственная ставка! — Он показал Аврелию кучку золотых солидов.

Вокруг слышались голоса других игроков:

— Поспешите! Делайте ставки, представление вот-вот начнется! Кто еще ставит на черного гиганта?

Шум и суета вокруг нарастали; слуги начали устанавливать особый железный барьер, отделявший площадку для сражения от зрительских мест, а несколько вооруженных до зубов мужчин заняли позицию в дальнем конце арены. Аврелий посмотрел вверх, туда, где скрывалась Ливия, и кивком указал на стражников, — но девушка уже и сама прекрасно их видела.

И вот в центр арены вышла первая пара гладиаторов, сражение началось. Толпа завывала, подбодряя бойцов, многие из зрителей старались подобраться как можно ближе к месту схватки. Но первые сражения предназначались лишь для того, чтобы как следует разогреть толпу; главным блюдом был, конечно же, черный Геркулес!

Времени оставалось совсем немного. Что же такое подразумевал мошенник, говоря о своем секрете? Аврелий подумал, что следовало бы выбить из жулика тайну, любой ценой, пусть даже сунув ему в ребра кинжал. Все равно в таком шуме и суете никто ничего не заметит.

Легионер видел огромную кучу денег, скопившуюся на столе перед игроком, и его вдруг охватила паника. Почему, почему лысый так уверен, что черный человек потерпит поражение? Взгляд Аврелия на мгновение встретился с глазами мошенника, и тот сделал приглашающий жест, как бы спрашивая: «Ну, ты в деле или нет?»

Стражи, похоже, и сами увлеклись зрелищем боя, становившегося все более яростным и уже приближавшимся к жестокому завершению. Один из гладиаторов, раненный в плечо, сильно покачнулся, — и противник тут же пронзил его насквозь. Восторженные вопли сотен голосов, отраженных сводами, оглушительно прокатились над ареной сражения. Казалось, даже колонны пошатнулись от воя толпы.

И тут же Аврелий, чей слух был приучен улавливать малейший звук даже в грохоте боя, отметил, что где-то слева возникла легкая суматоха, да, в комнате, где переодевались гладиаторы. Аврелий скользнул вдоль стены, чтобы увидеть, что там происходит. И увидел. Четверо мужчин связали Ватрена и заткнули ему рот кляпом, а его латы и шлем с забралом надевал какой-то другой гладиатор, одного роста с Ватреном и такого же сложения.

Так вот что они задумали! Они прекрасно понимали, что Батиат никогда и ни за что не нанесет смертельного удара человеку, одетому в эти латы, и решили сыграть на этом. Конечно же, Батиат будет просто ошеломлен, и враг, которого он примет за друга, без труда прикончит эфиопа, дав игрокам возможность получить огромные деньги. Аврелий от всего сердца вознес благодарность богам, даровавшим ему это открытие, и спрятался в углу, чтобы усмирить свою ярость и собрать все силы для достойного мщения.

И вот уже на арену выпустили Батиата. Он был одет в одну лишь набедренную повязку, а его мускулистое тело сверкало от покрывавшего кожу пота. В руках он держал маленький круглый щит и короткий, изогнутый сарацинский меч. Толпа взревела, а слуги поспешно оттащили с арены павшего гладиатора, бесцеремонно проткнув его тело крючьями. Человек, заменивший собой Ватрена, вышел следом за слугами. Аврелий ждал этого момента Он ворвался в комнату для переодевания, ошеломив двух стражей. Первого он мгновенно обезглавил, лишь один раз взмахнув мечом, и в то же самое мгновение по рукоятку вонзил кинжал в грудь второго. Оба рухнули на пол, не успев издать ни единого звука.

— Ватрен, это я! — быстро сказал Аврелий, освобождая товарища от пут и вытаскивая из его рта кляп.

— О великий Геракл! Как ты тут очутился? Скорее! Батиат в опасности!

— Я знаю. Бежим!

Они выскочили за дверь, и Ливия, уже встревоженная тем, что потеряла Аврелия из вида, сразу заметила их. Она взяла стрелу и натянула тетиву лука, готовясь нанести свой удар.

Ватрен и Аврелий начали пробиваться сквозь шумную, возбужденную толпу, стараясь поскорее очутиться в первых рядах. Батиат уже сражался сразу с тремя противниками, но он явно уделял главное внимание двум тем, что нападали на него с боков, и не слишком опасался того, что находился прямо перед ним, — ведь этого гладиатора он принимал за своего друга…

Аврелий и Ватрен добрались до арены как раз вовремя; фальшивый Ватрен, после серии эффектных ложных выпадов, внезапно направил меч прямо в основание горла чернокожего гиганта. И в то же мгновение настоящий Ватрен закричал во всю силу своих легких:

— Батиат! Берегись!

Батиат мгновенно узнал друга — и успел отклониться в сторону, избегая смертельного удара; однако лезвие вражеского меча скользнуло по его плечу, разрезав кожу.

Аврелий уже сбил ограждение и схватился с одним из противников Батиата, а Ватрен взял на себя второго. Батиат, увидев друзей, вставших бок о бок с ним, мгновенно собрался с силами и прикончил двойника Ватрена одним-единственным ударом своего кривого меча. Прежде чем толпа зрителей успела понять, что происходит, трое легионеров бросились вперед, размахивая оружием, прорываясь сквозь безумствующую массу к лестнице.

— Сюда! — кричал Аврелий. — Скорее!

Вокруг них словно взорвался подземный ад; перепуганные зрители в ужасе бросались в разные стороны, торопясь убраться с пути троицы.

За беглецами бросились, наконец, стражи, однако их уже поджидала Ливия. И двое, в пылу погони оказавшиеся впереди, свалились бездыханными; один получил стрелу в грудь, второй — точно в середину лба. Третьего Ливия пригвоздила к земле уже в нескольких шагах от лестницы. Остальные, а их оставалось около двадцати, добрались до нижних ступеней, во все горло зовя на помощь.

С верхней галереи свесился сторож, желая узнать, что происходит, но Ливия двинула его так, что он покатился назад. Однако его крика не было даже слышно за воплями и визгом, доносившимися снизу, из резервуара, чья глубина достигала ста футов.

Аврелий и его друзья уже почти добрались до выхода, когда дверь перед ними с грохотом захлопнулась; кто-то толкнул ее снаружи и сразу же задвинул засов. А снизу по ступеням уже подступали стражи, и четверым беглецам ничего не оставалось, кроме как повернуться лицом к преследователям. Батиат схватил первого, до кого дотянулись его руки, и швырнул его на остальных, так что вся толпа покатилась вниз по лестнице.

И тут же великан развернулся и рявкнул:

— А ну, в сторону!

Его друзья поспешно отступили, а он бросился на дверь, словно боевой таран. Дверь, слетев с петель, грохнулась на землю, и четверка выбежала наружу. Одного из внешних стражей раздавило тяжелой дверью, а другой, увидев черного демона, вырвавшегося из-под земли в облаке меловой пыли, мгновенно пустился наутек.

— Сюда! За мной! — кричала Ливия, но Аврелий обогнал ее и побежал к шлюзу, через который вода поступала во внутреннюю систему.

— Они любят плавать по ночам, так они поплавают, видит Геракл!

— У нас нет времени! — умоляла его Ливия. — Мы должны уходить! Скорее!

Но Аврелий уже был возле рукоятки подъемного ворота, и Батиат тоже. Механизмы заржавели, ворот двигался с трудом, однако сила гиганта одолела машины. Задвижка поднялась — и вода хлынула внутрь с шумом горного водопада Отчаянные крики толпы, протискивавшейся сквозь узкую дверь выхода, звучали так, словно это был хор проклятых душ, отправленных на самое дно ада. Двое друзей уже бежали за Ливией и Ватреном вниз по склону, туда, где Аврелий оставил лошадей.

И тут им вслед понесся крик:

— Подождите нас! Мы с вами!

— Кто это? — спросил Аврелий, оглядываясь.

— Товарищи по несчастью! — ответил Батиат, слегка задыхаясь. — Вперед! Нам нельзя терять ни мгновения!

Аврелий и Ливия вскочили на своих лошадей и повели всех к мельнице, стоявшей на берегу ручья неподалеку от оливковой рощи, — там их ждали еще три скакуна.

— Вот не думал, что вас будет так много! Так, эти кони для тех, кто полегче, по двое на коня, — распорядился Аврелий. — Батиат, а вот этот — для тебя. — И он показал на здоровенного жеребца, черного, как уголь.

— Уж точно, это мой! — воскликнул Батиат, вскакивая в седло.

В этот момент вдали прозвучали трубы, подавая сигнал тревоги.

— Вперед! — крикнула Ливия. — Они сейчас будут здесь!

И они помчались между оливковыми деревьями — к большой пещере, выдолбленной в туфовом утесе; прежде сюда загоняли на ночь овец, пасшихся на жнивье. Полностью укрытые от чужих взглядов, они наблюдали за тем, как поля заполняются темными фигурами верховых, видели факелы, пылавшие в руках преследователей… огни неслись сквозь ночь, как падающие звезды. Гневные крики, приказы, оклики эхом отдавались от каждого утеса, но старые товарищи по оружию уже ничего этого не видели и не слышали. Вне себя от радости, все еще не веря собственной удаче, они тискали друг друга в пылких объятиях. Им не нужен был свет, чтобы узнать друг друга. Им достаточно было запаха, звука голосов, ослабевших от избытка чувств, они чувствовали тело и кожу каждого — как старые мастифы, вернувшиеся после ночной прогулки… Аврелий Амброзии Вентид, Руфий Элий Ватрен и Корнелий Батиат, римские солдаты, римляне по духу и по делам своим.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА 1

Они мчались галопом к Кумам, туда, где рядом с развалинами некогда прославленного греческого города выросла на морском берегу маленькая рыбачья деревушка. Ливия, похоже, достаточно хорошо знала эту местность, и, несмотря на полумрак, направляла свою лошадь уверенно, не сбавляя скорости. Бегство рабов, убийство полудюжины стражей и затопление арены гладиаторских боев наверняка вызвало серьезную суматоху, так что в интересах беглецов было как можно скорее найти безопасное прибежище как можно дальше в стороне от главных дорог. Батиат был таким огромным, что всегда привлекал к себе внимание людей, где бы ни очутился, так что нужно было найти место достаточно пустынное. Беглецы решили избегать постоялых дворов, таверн и вообще любых мест скопления людей. Ливия предложила укрыться в той части мертвого города, о которой говорили, что там по-прежнему обитает Сивилла. Кумекая, в темной пещере, якобы постоянно посещаемой демонами. Ливия сочла, что если там станет одним черным демоном больше, то это лишь подстегнет воображение местных жителей.

И вот, наконец, они очутились за полуразрушенной городской стеной, и Ливия повела своих товарищей в пещеру, которая на самом деле представляла собой нечто вроде искусственного туннеля трапециевидного разреза, пробитого в камне. Оказавшись в глубине, они разожгли маленький костер, а потом Ливия зашила рану Батиата и перевязала ее, как смогла. Девушка отдала раненному гиганту свое одеяло; остальные устроились, как смогли, в этом не слишком уютном прибежище. Аврелий набрал довольно много сухой листвы; часть ее он бросил в огонь, получив в результате гораздо больше дыма, нежели огня, а часть рассыпал на земле, чтобы можно было лежать все-таки не на голых камнях. Ливия извлекла из своего мешка все оставшиеся у нее запасы провизии; еды оказалось слишком мало для шестерых. Немного сыра и оливок, да одна-единственная краюха хлеба… Ливия предложила измученным мужчинам немного перекусить.

— Тут, конечно, сущая ерунда, просто чтобы немного утолить голод перед сном. А утром посмотрим, что тут можно будет раздобыть. Все равно сейчас всем нужно отдохнуть, скоро уже рассветает.

— Отдохнуть? — повторил Батиат. — Ты, должно быть, шутишь, девочка! Уж слишком многое мы должны рассказать друг другу. Ты вообще знаешь, кто мы такие? И через что нам пришлось пройти вместе? Милостивые боги, я и сам в это поверить не могу! Вот этот самый парень что сказал? «Эй, ты, мешок угля, не разочаруй меня, я на тебя поставил все свои денежки!» Ну, или что-то в этом роде. Я-то повернулся, чтобы плюнуть в физиономию сукину сыну, и кого я увидел? Аврелия Амброзия Вентида во плоти и крови! Видит Геракл, мне показалось, я прямо сейчас помру на месте! Но я сказал себе: «Что тут может делать такой человек, как он? Решил сыграть с этими выродками и разбогатеть — или решил освободить своего старого товарища?» — Голос Батиата дрогнул, когда он произносил эти слова, а губы совсем по-детски искривились. — Можно поспорить, подумал я, что он хочет вытащить меня из этой вонючей дыры! — продолжил гигант. — Но потом я подумал: «А как он вообще нашел меня тут, кто же ему сказал, что я здесь?» Видят боги, я просто не мог поверить своим глазам! Да я и до сих пор не верю! Ущипни меня, я хочу знать, что не сплю.

Ватрен с размаху двинул приятеля ладонью по затылку.

— Вот, понял? Ты не спишь! Все в порядке, черный человек! Мы это сделали, мы вырвались оттуда! Мы им всем вставили! Ты вообще можешь это представить? Когда до этой ямы доберутся власти, кого они там найдут? Сколько там уважаемых горожан, сколько там важных матрон! И все плавают в грязной воде! Пойманы за руку на участии в незаконных гладиаторских боях! Мне бы сейчас хотелось ненадолго стать лягушкой, чтобы поплавать среди них и полюбоваться на их физиономии! А ты представляешь, сколько народу в городе будет утром чихать и кашлять?!

Аврелий взорвался хохотом, другие поддержали его, и они смеялись до тех пор, пока не начали задыхаться, пока у них на глазах не выступили слезы; это был смех освобождения, смех, смывший страшное напряжение, так долго державшее их всех.

Ливия наблюдала за ними молча. Эти мужчины были просто потрясающи; в них сконцентрировались все мужские достоинства, все лучшее, что только можно найти в людях: преданность друзьям, готовность к самопожертвованию, радостный энтузиазм. Даже их довольно грубая речь, непривычная для девушки, не казалась неприятной.

Потом внезапно наступила тишина; это была тишина воспоминания и сожалений… тишина в память о тех, кто встретился с такими же опасностями и испытал такую же боль…

И еще здесь ощущалось размышление о том, что теперь, наконец, рядом есть товарищи, готовые поддержать в любую минуту, преданные друг другу, доверяющие друг другу. Это была тишина глубоких чувств и недоверчивой радости… да, они, наконец, снова встретились, несмотря на все препятствия, несмотря на помехи и сопротивление судьбы. Ливии казалось, что она просто видит все эти мысли, отражавшиеся в глазах легионеров, нахмуривших брови… она могла прочитать их прошлое по мозолистым рукам, по шрамам, которыми пестрела их кожа, по плечам, вдруг обвисшим под тяжестью воспоминаний. Они думали о товарищах, которых больше не было в живых, которых они потеряли навсегда, и о своем командире Клавдиане, раненном, а потом убитом врагами, лишенном чести лежать в мавзолее рядом со своими предками, как то подобает патрицию…

Тяжкое молчание нарушил Аврелий, когда перехватил любопытные взгляды друзей, направленные на Ливию.

— Это Ливия Приска, — сказал легионер. — Она из деревни, что стоит на острове в лагуне, между Равенной и Альтинумом, и сейчас она тут главная, нравится вам это или нет.

— Ну, ты просто шутишь, — улыбнулся Ватрен. — Главный сейчас ты, хотя я и выше тебя по воинскому званию.

— Нет. Она спасла мою жизнь, и она дала мне цель, ради которой стоит жить и бороться. Она из тех женщин, что очень похожи на мужчин… но только она лучше мужчин во многих отношениях. И она… ну да, она готова заплатить вам, если вы согласитесь участвовать в некоем деле… в миссии, возглавлять которую буду я. Сообразили?

Батиат покачал головой, явно сбитый с толку, но тут заговорила Ливия, кивнув в сторону тех двоих, что присоединились к друзьям в момент бегства.

— А эти кто такие? Кто они? Можно ли им доверять?

— Мы вам очень благодарны за то, что вы нам позволили бежать с вами, — сказал один из бывших гладиаторов. — Вы спасли нам жизнь. Меня зовут Деметр, я грек из Гераклии, и я попал в плен на войне. Готты схватили меня возле Сирмии, я там был речным патрульным, плавал в лодке по Данапрису. А потом меня продали варвару Одоакру. Меня привезли сюда, чтобы отдать на флот, потому что я был моряком. Но я также хорошо владею мечом, уж можете поверить, и никто не сравнится со мной в драке на ножах. А это мой друг и боевой товарищ, Оросий. Он участвовал во множестве сражений во всем мире, кожа у него просто дубленая.

— Они оба отличные парни, — добавил Ватрен. — Они всегда сражались честно, все то время, что мы провели там. И они так же ненавидят варваров, как мы, и точно так же мечтали вырваться на свободу.

— У вас есть семьи? — спросил Аврелий.

— У меня была, — ответил Деметр. — Жена и два мальчика, четырнадцати лет и шестнадцати… но я уже пять долгих лет ничего о них не слышал. Они жили в деревне поблизости от нашего зимнего лагеря. Когда я в тот раз отправился в разведку на реке, аланцы ночью навели через реку мост из лодок. Они застали наших людей врасплох и убили почти всех. Когда я вернулся с реки, я нашел только пепел да черную грязь… дождь тогда лил, как из ведра. И трупы. Везде. Проживи я хоть сотню лет, я никогда этого не забуду. Я переворачивал тела одно за другим, и в сердце моем была такая боль… я каждую минуту ожидал увидеть любимое лицо. — Голос грека оборвался.

— У меня тоже была семья, жена и дочь, — заговорил его товарищ. — Мою жену звали Астерией, и она была хороша, как ясное солнце. Однажды, когда я вернулся после долгой военной кампании в Мессине, я обнаружил, что мой город подвергся нападению ругенцев. Жена и дочь пропали. Я услыхал, что это племя все еще бродит где-то неподалеку, и мой командир послал к ним на переговоры одного из туземцев, предлагая выкуп за моих родных. Но эти дикари запросили совершенно немыслимую цену. Я понял, что мне их никогда не выкупить. А потом дикари ушли, вернулись в свои бесконечные степи, из которых они выползают время от времени… С тех пор я только о том и мечтаю, чтобы отправиться на поиски жены и дочери. Но куда? Как? Каждую ночь, прежде чем заснуть, я пытаюсь представить, где сейчас они обе, под какими небесами… и смогу ли я теперь узнать свою маленькую дочку. — Он склонил голову и тоже замолчал.

Это были истории, похожие на многие другие, но, тем не менее, Аврелий был тронут. Он никогда не мог смириться с подобными катастрофами. Он никогда не мечтал о божьем граде, как учил Августин. Ему никогда не мерещились города в небе, среди облаков. Единственным городом для него был Рим, стоящий на семи холмах, защищенный стеной, построенной при Тиберии. Рим, изнасилованный, но бессмертный, мать всех земель и всех земель дочь, хранилище всех самых священных воспоминаний. Он спросил:

— Ну а теперь, когда вы снова свободны, что вы собираетесь делать?

— Нам некуда идти, — ответил Оросий.

— У нас ничего нет. И никого, — подтвердил Деметр. — Возьмите нас с собой, и мы поможем выполнить вашу миссию.

Аврелий бросил на Ливию неуверенный взгляд. Девушка кивнула.

— Похоже, они настоящие люди, а нам наверняка понадобятся лишние воины.

— Они могут и передумать, когда узнают, что именно мы затеяли.

Мужчины довольно уныло переглянулись при этих словах.

— Но как же мы можем это узнать, если ты нам ничего не скажешь? — сердито спросил Батиат.

— Что за страшная тайна? Давай, выкладывай ее! — предложил Ватрен.

— Ты вполне можешь нам доверять. Наши друзья это знают. Мы всегда старались во время сражений защитить друг друга, — добавили Деметр и Оросий.

Аврелий бросил быстрый взгляд на Ливию, и девушка снова кивнула.

— Мы хотим освободить императора Ромула Августа, которого держат в плену на острове Капри, — выложил легионер.

— Что-что ты сказал? — недоверчиво произнес Ватрен.

— То, что ты слышал.

— Во имя Геркулеса! — воскликнул Батиат. — Это нелегкое дельце.

— Нелегкое дельце! Да это просто чистая глупость! — изумился Ватрен. — Наверняка вокруг него будет толпа стражи, и они с него глаз не спустят ни днем, ни ночью!

— Эти веснушчатые свиньи, — пробормотал Батиат. — Я их ненавижу.

— Их там всего семьдесят, — сказала Ливия. — Мы сосчитали.

— А нас всего пятеро, — напомнил Ватрен, оглядывая всех суровым взглядом.

— Шестеро, — поправила его Ливия. Ватрен пожал плечами.

— Не стоит ее недооценивать, — предупредил Аврелий. — Она чуть не оторвала яйца одному здоровенному негодяю там, в порту. Он был покрупнее тебя. Если бы я ее не остановил, она бы и горло ему перерезала, как старому козлу.

— Неплохо, — заметил Оросий, быстро, но очень внимательно оглядывая девушку.

— Ну как? — спросил Аврелий. — Помните, вы теперь свободные люди. Вы можете просто уйти сейчас, и все равно мы останемся друзьями. И если мы как-нибудь встретимся в каком-нибудь борделе, вы мне поставите выпивку.

— Ну правильно, вечно ты пьешь за чужой счет, — сказал Батиат.

Ватрен вздохнул.

— Я пойду с вами. Мы, конечно, попадем из огня да в полымя, но, по крайней мере, это выглядит так, будто нам удастся неплохо поразвлечься. Но денег за эту работу, похоже, ожидать не приходится? Я-то без гроша за душой, но если…

— По тысяче золотых солидов на каждого, — перебила его Ливия. — Когда дело будет сделано.

— Боги милостивые! — ошеломленно воскликнул Ватрен. — Да за тысячу солидов я тебе приведу Цербера из подземного царства!

— А чего мы, собственно, ждем? — поинтересовался Батиат. — Мы вроде обо всем договорились, чего сидеть на месте?

Аврелий поднял руку, прося внимания.

— Друзья… та задача, что ожидает нас, может оказаться намного труднее, чем все, что каждый из нас когда-либо в жизни делал. Нам нужно отыскать надежный путь на остров, освободить императора, а потом доставить его через всю Италию в некую точку на берегу Адриатического моря, где нас будет ожидать корабль, чтобы доставить императора в конечный пункт назначения. Именно за это Ливия нам заплатит, но эти деньги принадлежат человеку, пославшему ее на столь сложное задание.

— А потом что? — спросил Ватрен.

— Ты слишком много хочешь знать сразу! — ответил Аврелий. — Между прочим, не так-то легко было вытащить вас всех из того гладиаторского ада, но ведь получилось, а? И кто знает, что ждет нас впереди? Может, каждый из нас дальше пойдет своей дорогой, а может быть, император захочет, чтобы мы отправились с ним, а может быть… да кто может угадать? Я черт знает как устал, да всем нам надо немного отдохнуть. Вот когда наступит утро, тогда мы и сможем подумать как следует. Но первым делом, конечно, нам надо будет найти лодку, чтобы подобраться как можно ближе к острову и изучить обстановку, а уж потом увидим. Нам придется разработать очень надежный план, прежде чем мы приступим к настоящим действиям. Кто встанет в караул первым?

— Первый и единственный, потому что уже почти рассветало, — сказал Батиат. — Я не устал, и, кроме того, меня почти невозможно заметить в темноте.

Конечно, все они устали и измучились, и воспоминаниям о жестоких мучениях предстояло остаться с ними на всю жизнь, где бы они ни оказались и чем бы ни занимались, — но они снова держали судьбу в собственных руках и не собирались выпускать, ни за какие блага в мире и ни по какой причине. Скорее каждый из них предпочел бы умереть.


Первый день на Капри прошел почти приятно. Остров обладал невероятными, удивительными красками: плотная, темная зелень сосновых лесов и миртовых и мастиковых кустов, ярко-желтый ракитник и серебристо-серая листва диких олив под бирюзовым небом ненадолго вызвали у Ромула чувство, что он попал в Элизиум, на поля блаженных. А ночью трепетные лучи луны танцевали на морских волнах, когда те, увенчанные барашками белой пены, перекатывались через гальку на берегу и толпились вокруг голых остроконечных камней, торчавших над поверхностью воды. Ветер нес соленый аромат моря во все уголки огромной виллы, заодно прихватывая с собой мириады запахов этой зачарованной земли. В детстве Ромул именно таким представлял себе остров нимфы Калипсо, — тот самый, на котором провел семь долгих лет Одиссей, почти забыв родную Итаку, голую и каменистую.

Здесь пахло зрелыми фигами, розмарином и мятой, а откуда-то издали доносились блеяние овец, голоса пастухов, слышался крик птиц, кружащих на закате в малиновом небе… Рыбачьи суденышки возвращались к родным причалам, как овцы в загон, ленивые спирали дыма поднимались над домиками, устроившихся вдоль безмятежного залива.

Амброзин сразу же принялся за сбор трав и минералов, иногда отправляясь на такие прогулки вместе с Ромулом, — хотя, разумеется, их тюремщики держались поблизости, не спуская глаз с пленников. Старый наставник рассказывал мальчику о достоинствах различных ягод и корешков, объяснял, как движутся звезды в небе. Он показал Ромулу ковши Большой и Малой Медведиц, и Полярную звезду.

— Это звезда моей родины, — сказал он. — Британия… это остров, большой, как вся Италия, покрытый зелеными лесами и полями, и там бродят невероятно большие отары овец и стада красных быков с огромными черными рогами. В дальних пределах этого острова, — продолжил Амброзин, — зимняя ночь тянется шесть месяцев, а летом солнце вообще не прячется за горизонт. Его свет заливает небо вплоть до полуночи… а там уж и время рассвета наступает.

— Остров величиной с целую Италию! — повторил Ромул. — Да разве такое возможно?

— Возможно, и он существует, — заверил его старый наставник, и тут же напомнил ученику о плавании морехода Агриколы, который полностью обошел упомянутый остров во времена императора Траяна.

— Но дальше… дальше, по ту сторону этих бесконечных ночей, что лежит там, Амброзии?

— Дальше лежат вешние земли, почти не выступающие над поверхностью моря. Это Тулий, или дальний предел, крайний север… его окружают ледяные стены в двести локтей высотой, и об эти стены день и ночь бьются морозные ветра, его охраняют морские змеи и гигантские монстры с когтями, подобными кинжалам. Из тех краев никто не возвращался живым, кроме одного греческого капитана из Марсилии, его звали Пифос. Он-то и описал гигантский водоворот, который час за часом поглощает воды Великого океана, а потом извергает их с ужасающим шумом, — вместе с обломками кораблей и скелетами моряков, — и разбрасывает их на многие мили вокруг, рассыпая по прибрежным отмелям.

Ромул слушал, разинув рот, и на какое-то время даже забыл о своих несчастьях.

Днем они бродили по просторным дворам виллы и по галереям, нависавшим над морем. Когда они находили подходящее местечко в тени какого-нибудь дерева, Амброзин давал мальчику очередной урок, и юный император всегда слушал с предельным вниманием. Однако дни шли, и место заточения казалось пленникам все более тесным, а небо словно бы удалялось от них и выглядело таким равнодушным… И все вокруг как будто начало пугающе меняться: полет чаек над волнами, вооруженные стражи, охраняющие бастионы, ящерицы, греющиеся в последних лучах осеннего солнца и мгновенно ныряющие в трещины в стенах при звуке приближающихся шагов…

Мальчиком начали овладевать приступы внезапной тоски и терзающей душу грусти, и он мог часами смотреть на море, не двигаясь с места. А в другие моменты он вдруг впадал в гнев и отчаяние и принимался швырять в стену камни — десятки, сотни камней… а варвары насмешливо наблюдали за ним, пока Ромул не падал от усталости, задыхаясь, обливаясь потом…

Старый наставник наблюдал за мальчиком с неизменной нежностью и состраданием, но никогда не позволял себе выразить хоть намек на жалость. Вместо этого он учинял Ромулу выговор, напоминая мальчику о гордости его предков, об аскетизме Катулла, о мудрости Сенеки, о героизме Марка, о несравненном величии Цезаря.

Однажды, увидев Ромула задыхающимся и измученным после такой вот глупой, бессмысленной забавы, униженным насмешками тюремщиков, Амброзин подошел к мальчику и положил руку ему на плечо.

— Нет, Цезарь, нет, — сказал он. — Побереги лучше силы для того момента, когда тебе придется взять в руки меч правосудия.

Ромул покачал головой.

— Зачем ты пытаешься обмануть меня? Такой день никогда не наступит. Разве ты не видишь вон тех варваров на галерее? Они такие же пленники острова, как и мы с тобой. Они состарятся в скуке, они потеряют силы — и тогда кого-нибудь пришлют им на смену… а я все так же буду сидеть здесь. Стражи будут меняться, но охранять они будут все того же меня. Я теперь вроде стены или дерева. И превращусь в старика, не узнав настоящей молодости.

Откуда-то сверху медленно приплыло птичье перышко. Ромул поймал его и крепко сжал в ладони. А потом разжал пальцы и посмотрел прямо в глаза своему наставнику.

— А может быть, ты сумеешь изготовить для меня крылья, как Дедал для Икара? И я улечу отсюда?

Амброзин опустил голову.

— Если бы я только мог это сделать, мой мальчик… Если бы я мог! Но, возможно, кое-что все-таки в моих силах кое-чему я могу научить тебя: не позволяй душе стать пленницей тела! — Он поднял взгляд к небу. — Посмотри, видишь вон ту чайку? Видишь ее? Позволь своему духу улететь с птицей, туда, ввысь. Сделай глубокий вздох… еще один, еще… — Амброзии положил ладони на виски мальчика, прикрыв ему глаза. — Лети, сын мой, закрой глаза и лети. Улети от этого жалкого места, далеко за стены этого старого дома, взвейся над утесами и лесами… Лети прямо к золотому диску солнца и окунись в его бесконечный свет… — Аврелий понизил голос, ощутив, как по щекам мальчика поползли слезы. — Лети, — мягко повторил он. — Никто не может взять в плен душу человеческую.

Дыхание Ромула, сначала быстрое и прерывистое, как у перепуганного щенка, стало постепенно медленным, глубоким, как во сне.

Но иной раз, когда ни один из проверенных приемов не помогал, когда не находилось больше слов, — Амброзин уходил в какой-нибудь угол просторного двора и принимался записывать свои воспоминания.

Ромул оставался предоставленным самому себе, и он мог делать что угодно…

Обычно мальчик в таких случаях брал палку и начинал чертить на песке бессмысленные линии, — но мало-помалу он подбирался все ближе к своему наставнику, наблюдая за Амброзином краем глаза, пытаясь угадать, что такое пишет старик своим росным, аккуратным почерком…

И однажды терпение Ромула лопнуло. Он подошел и спросил:

— Что ты пишешь?

— Просто воспоминания. Тебе бы тоже следовало подумать о записях… или хотя бы просто о чтении. Чтение помогает забыть о проблемах; оно освобождает дух от тревог и скуки обыденной жизни, оно позволяет нам заглянуть в другой мир. Я уже просил прислать кое-какие книги для твоей библиотеки, и они как раз сегодня должны прибыть из Неаполя. Там не только философия, геометрия и труды по сельскому хозяйству; там должны быть и великолепные истории… эфиопские сказки Гелиодора, пастушеский роман о Дафнисе и Хлое, приключения Геркулеса и Тезея, путешествия Улисса… Да ты сам увидишь! Ну, а пока мне нужно кое-чем заняться, а потом я приготовлю тебе обед, так что не уходи слишком далеко, я не хочу надрывать голос, зовя тебя.

Амброзин положил на скамью рядом с собой свою тетрадь, закрыл чернильницу и спрятал перо. И отправился в старую императорскую библиотеку, некогда содержавшую в себе многие тысячи томов, доставленных из разных частей империи, — на латыни, греческом, сирийском, египетском и других языках.

Ныне все ниши, где некогда стояли полки, были пусты, словно глазницы черепа, и таращились в никуда.

Лишь бюст Гомера сохранился от прежнего величия, тоже слепой, белеющий в большой темной комнате, как привидение.

Ромул бесцельно бродил по огромному двору, но каждый раз, проходя мимо оставленной на скамье тетради, бросал на нее осторожный взгляд.

Внезапно он остановился и жадно уставился на тетрадь. Наверно, ему можно прочитать страничку-другую, раз уж его наставник оставил тут свои записи… может, он и не стал бы возражать, если бы Ромул заглянул в них? Мальчик сел на скамью и открыл тетрадь. На титульном листе был изображен крест с альфой и омегой на концах. Под крестом красовался рисунок веточки омелы, похожий на гравировку на том серебряном медальоне, который Амброзин всегда носил на шее.

Вечер был теплым, последние ласточки собрались в стаю в небе над виллой, окликая друг друга и словно не желая покидать опустевшие гнезда и отправляться в далекие края на зимовку.

Ромул улыбнулся и негромко произнес

— Улетайте же, глупые! Вы-то можете умчаться отсюда, так и не задерживайтесь. На следующий год вы найдете меня на этом же самом месте. Я посторожу пока ваши гнезда. А потом он перевернул первую страницу и углубился в чтение.

ГЛАВА 2

Я еще не появился на свет, когда последние орлы Римских легионов покинули Британию, чтобы никогда больше не возвращаться. Тогдашний император отозвал все свои войска, и в результате моя земля оказалась брошенной на произвол судьбы. Но сначала ничего не случилось. Власти продолжали править городами по законам своих отцов, а магистраты империи поддерживали связи с далекой Равенной, надеясь, что рано или поздно орлы прилетят вновь. Но однажды в нашу страну вторглись варвары, жившие по другую сторону Великой стены,чтобы, сеять смерть, разрушение и голод своими бесконечными набегами и грабежами. Мы просили императора о помощи, в надежде, что он еще не забыл о нас, но он явно ничего не мог сделать. Орды варваров угрожали восточным окраинам империи. Яростные, неутомимые всадники с оливковой кожей и раскосыми глазами все прибывали и прибывали с бесконечных равнин Сарматии. Словно злобные призраки, рожденные глубинами ночи, они уничтожали все на своем пути. Они никогда не останавливались, чтобы отдохнуть и поспать,они просто опускали головы на шеи своих лохматых коней, и этого им было достаточно. А сушеное мясо, которым варвары питались, они размачивали, сунув его куски под седло.

Главнокомандующий императорской армии, некий герой по имени Атий, разбил косоглазых варваров при помощи других варварских войск,в великой битве, что длилась от рассвета до заката; но он не мог вернуть нам ушедшие от нас легионы. Наши посланники умоляли его о помощи, напоминая обузах крови, о законе и вере, что связывали нас в течение многих веков. В конце концов, он, глубоко тронутый, пообещал что-нибудь предпринять. Он послал к нам человека по имени Герман, о котором говорили, что он одарен магической силой,и доверил ему знамя легионов Британии: серебряный дракон с пурпурным хвостом, который, казалось, оживал при малейшем дуновении ветра.

Больше он не мог сделать ничего, но даже этого знака и знамени было достаточно, чтобы поднять наш упавший дух и пробудить уснувшую гордость. Герман оказался доблестным и боговдохновенным вождем. Его пылающие, огненные глаза, его голос, подобный крику ястреба, цепкие руки, державшие знамя, его несгибаемая вера в закон и цивилизацию действовали на всех, как чудо. Он вел своих людей в бой с криком: «Аллилуйя!» И варвары отступили. Множество горожан взялись за оружие и встали в караул у Великой стены, частично восстановленной из руин, и охраняли опустевшие замки. А день первой сладкой победы стал известен как «Битва Аллилуйи».

Годы шли, люди постепенно возвращались в свои дома, и лишь жалкая горсточка плохо вооруженных людей осталась охранять Горную страну, стоя на башнях Великой стены. Так что когда варвары снова предприняли неожиданную атаку, они без труда перебили всех защитников. Они стащили воинов со стены, зацепив их своими крючковатыми копьями, и пронзили, как рыбу острогой. А потом варвары, бросились на юг, захватывая незащищенные города, налетая на них, как буря, поджигая, разрушая… Они сеяли вокруг неизбывный ужас. Их лица были выкрашены черной и синей краской, и они не щадили никого, ни женщин, ни детей, ни самых глубоких стариков.

И снова были посланы гонцы к Атию, главнокомандующему имперской армией, чтобы вновь молить о помощи. Но он и в этот раз только и смог, что послать Германа, прежде уже успешно возжегшего сердца жителей Британии и вселившего в людей решимость. Но Герман уже давно не брал в руки оружия. Он стал епископом в Галлии, и прославился как истинный святой,однако он не мог пренебречь своим долгом и потому вернулся на наш остров. Он вновь объединил наши силы, он убедил жителей городов начать ковать мечи и копья, а потом выступить против врага. К несчастью, разбить варваров полностью и окончательно не удалось, а сам Герман был серьезно ранен.

Его привезли в лес в долине Глева и положили на траву под столетним дубом, но прежде чем умереть, он заставил командиров отрядов дать клятву, что они никогда не сдадутся, что будут продолжать сопротивление и постепенно создадут настоящие дисциплинированные войска, по образцу римских легионов, чтобы защищать свою границуВеликую стену. Ипусть на их знамени извивается тот самый дракон, который однажды уже привел их к победе.

Это событие я видел собственными глазами. Я был еще довольно молод, но уже учился друидскому искусству врачевания, науке пророчеств и чтения знаков звезд. Я уже побывал в разных странах и узнал много важного и интересного.

И именно меня позвали помочь умирающему герою. Я ничего не мог для него сделать, только облегчить боль, причиняемую ранами, но я до сих пор помню его благородные слова, и огонь его глаз, который не смогла угасить даже сама смерть.

Когда Герман скончался, его тело увезли в Галлию и там похоронили. Гам оно и покоится по сей день. Его могила почитается как святое место паломниками и из Галлии, и из Британии.

И вот в согласии с его волей был создан полк из отборных солдат, и его командирами стали лучшие воины Британии, наследники высших достоинств римлян и кельтов. Этот полк размесился в одном из фортов Великой стены, рядом с Монс-Бадоником, или Маунт-Бадоном, как мы называем это место на карветинском диалекте.

Прошло несколько лет, и казалось, что самопожертвование Термина принесло мир в наши земли… но это оказалось не так. Выпало подряд несколько слишком суровых зим, после которых наступало засушливое лето. Огромная часть стад северных варваров пала, начался голод. Привлеченные миражом богатых равнинных городов, варвары начали нападать на множество поселений вдоль Великой стены, и на долю защитников выпали тяжкие испытания. Я лично находился в форте Маунт-Бадон в качестве врача и ветеринара. Тамошний командир, человек великих достоинств и доблести, пригласил меня туда; его звали Корнелий Павлин. Его ближайшим помощником и заместителем был офицер по имени Константин, но на языке Карветии его называли Кустенином. Он выполнял функции консула.

И вот Павлин обратился ко мне с пылкой речью, и в его словах звучала глубокая тревога. Он сказал:

— Наши силы не смогут больше противостоять вражеским атакам, если никто не придет нам на помощь. Ты немедленно отправишься в Равенну, чтобы поговорить с императором, ты поедешь с теми офицерами, которых я сам выберу для этой миссии. Заставь императора понять, что мы нуждаемся в дополнительных войсках, напомни ему о верности наших городов и наших граждан священному Тиму. Если он не пришлет к нам свою армию, наши дома будут сожжены, наши женщины изнасилованы, наши дети уведены в рабство. Встань столбом у порога императорского дворца и стой там день и ночь, если будет необходимо, откажись от еды и питья,пока он тебя не заметит. Ты единственный из всех, кого я знаю, бывал уже по ту сторону Иберийского моря. Ты знаешь множество языков кроме латыни, и ты знаток медицины и алхимии. Я уверен, ты сумеешь привлечь его внимание и завоюешь доверие.

Я выслушал его, ни разу не перебив. Я прекрасно понимал и крайнюю серьезность нашего положения, и причины огромного доверия ко мне,но в глубине сердца я знал, что подобная экспедиция будет чрезвычайно рискованной, и что надежды на успех очень малы. Большую часть провинций империи охватили народные волнения, дороги были опасны, да к тому же по пути было наверняка почти невозможно отыскать хоть какую-то пищу для меня самого и моих спутников. Да, помех и препятствий ожидалось более чем достаточно… однако все это было ничто в сравнении с возможным выигрышем, если бы мне удалось действительно добраться до императора и заручиться его поддержкой. Я ответил:

— Благородный Павлин! Я готов сделать все, что ты прикажешь. Я с радостью рискну собственной жизнью ради спасения моей родины, если в том будет необходимость,но уверен ли ты, что это наилучшее из решений? Не разумнее ли было бы заключить соглашение с благородным Вортигеном? Он — доблестный воин, у него много сил храбрости, и его воины многочисленны и хорошо обучены. И ведь это было бы не в первый раз для нихсражаться на нашей стороне против северных варваров, если меня не подводит память. Его отец был кельтом, а мать — римлянкой, и это укрепляет его связи со всеми народами нашей земли. К тому же твой посол, Кустенин, хорошо знает этого военачальника.

Павлин вздохнул, как будто ожидал от меня именно этих слов. И ответил:

— Я именно это и пытался сделать, но Вортиген требует слишком большую цену: он хочет власти над всей Британией… он требует роспуска городских ассамблей, уничтожения старинных магистратур и закрытия сенатских палат там, где только они есть. Боюсь, что такое лекарство может оказаться куда хуже самой болезни. Города, уже оказавшиеся под его властью, страдают от жестокой тирании и грубого подавления свободы. Я могу принять его предложение только в том случае, если буду вынужден это сделать, только если у меня ни останется ни малейшей надежды на какой-то другой выход. И более того…

Он вдруг замолчал, как будто испугался, что и без того наговорил лишнего, но я был уверен, что понял его невысказанные мысли. И я сказал:

— Тыримлянин до самых кончиков волос, ты сын и внук римлян, возможно, даже последний из великого народа. Я понимаю тебя, хотя и уверен, что невозможно остановить время, невозможно повернуть вспять колесо истории.

— Ты ошибаешься, — заметил Павлин.Я вовсе не об этом подумал, хотя, конечно же, в моем сердце живет мечта: увидеть возвращение серебряных орлов. Но я думал о том дне, когда мы привезли к тебе с поля боя Германа, смертельно раненного. Это было в Глевском лесу, и мы надеялись, что ты сумеешь вылечить его…

— Я очень хорошо помню этот день, — кивнул я. — Но я ничего не мог сделать.

— Ты сделал достаточно,возразил Павлин. — Ты дал ему время, чтобы прочитать молитвы, принять от священника отпущение грехов, да еще и сказать нам последние слова.

— Но ведь кое-что слышал только ты один. Он что-то прошептал тебе на ухо, прежде чем испустить последний вздох.

— Да. И теперь я хочу поделиться с тобой его словами,продолжил Павлин. Он потер лоб ладонью, как будто пытаясь подстегнуть память и укрепить дух. Потом он прочел следующие строки:

Veniet adulescens a mari cum spatha,

pax et prosperitas cum illo.

Aquila et draco iteram volabunt

Britanniae in terra lata.

— Это похоже на куплет какой-то старинной народной песни, — сказал я, немного подумав.Юный воин, выходящий из моря, приносит с собой мир и процветание. Это весьма распространенная тема. Похожие песни всегда рождаются во времена войн и голода.

Но, очевидно, у Корнелия Павлина было на этот счет другое мнение. Он сказал:

— Но это ведь были последние слова великою воина в минуту его смерти! Тут должен быть еще и другой смысл, более глубокий и важный, имеющий отношение к спасению нашей земли и всех нас. Орел«aquila»символизирует Рим, а дракон«draco»это наш знак, это знамя легиона Британии. Я знаю, что все прояснится, когда ты доберешься до Равенны и до императора. Так что умоляю тебя, отправляйся поскорее и выполни эту задачу.

И с такой силой и воодушевлением прозвучали его слова, что я решил сделать все, о чем он просил, хотя эти странные стихи и не породили в моем уме никаких особых образов. И перед сенатом Карветии, собравшимся под председательством Кустенина, я поклялся, что я вернусь с армией, готовой освободить нашу землю, изгнать с нее варваров. Я отправился в путь на следующий день. Прежде чем взойти на борт корабля вместе с товарищами по путешествию, я обернулся и бросил последний взгляд на Великую стену, над высочайшей башней которой развевался на ветру дракон с пурпурным хвостом. Человек, одетый в плащ такого же цвета, стояла на крепостном валу… но вскоре и Корнелий Павлин, и его надежды растаяли за кормой корабля в тумане осеннего рассвета.

При попутном ветре мы быстро добрались до Таллии, и сошли на берег в конце октября. Ну, а потом, как я и предсказывал, началось долгое и тяжелое путешествие. Один из моих товарищей заболел и умер после того, как упал в ледяную воду одной из галльских рек, а другой потерялся в снежной буре, когда мы переходили Альпы. Последние двое погибли, когда мы попали в устроенную разбойниками засаду, в лесу у Падуи.

Я один остался в живых, и когда я добрался, наконец, до Равенны, я начал добиваться приема у императорано безуспешно: этот мягкосердечный дурак был уже полностью в руках варваров, хотя и других. И ни мои мольбы, ни голодовка не помогли делу сдвинуться с места. В конце концов, слуги, которым надоело мое присутствие, просто-напросто выгнали меня метлами из дворцового атриума.

Измученный долгим бесплодным ожиданием и голодом, я впал в отчаяние и ушел из этого города и от его высокомерных жителей. Я брел от деревни к деревне, ища приюта у крестьян и платя за сухой хлеб или чашку молока своим врачебным и ветеринарным искусством. Я в равной мере владел обеими профессиями, но можно не сомневаться, что я с куда большей искренностью готов был помочь ни в чем не повинным животным, нежели тупым и жестоким человеческим существам.

И что только произошло с их благородной латинской кровью! Вся страна была наполнена разбойниками, жители ферм дошли до полной нищеты, задавленные невыносимыми налогами. То, что некогда было гордыми городами, окруженными крепкими бастионами, стоявшими вдоль прекрасных старых дорог,превратилось в простые груды развалин, населенных призраками, а их обрушившиеся стены густо оплел ядовитый темный плющ. Изможденные бродяги у порогов богатых вилл дрались с собаками за вонючие объедки, готовые перегрызть друг другу горло за какой-нибудь обрывок кишки или кожи… На холмах больше не кудрявились виноградные лозы, и не видно было серебристых олив, которые грезились мне в юности, когда я читал поэмы Горация и Вергилия. И не было тут белых волов с изогнутыми, словно полумесяц, рогами, влекущих плуги… И крестьяне не бросали в землю зерна… Лишь грязные полудикие пастухи гнали отары овец да стада коз на сухие пастбища, да свиньи рылись в палой листве под дубами, отыскивая желуди. Все были голодны, и люди, и животные.

И мы возлагали надежды на эту страну! Порядок в ней, если это можно было назвать порядком, поддерживали отряды варваров, составлявших теперь основную часть имперской армии, и куда более преданных своим вождям, нежели немногим оставшимся римским офицерам. Они не столько защищали жителей страны, сколько мучили их, издевались над ними. Империя превратилась в шелуху, пустую, как и ее император. Те, кто были некогда хозяевами земли, теперь находились под пятой грубого, невежественного притеснителя. Как часто я всматривался в отупевшие лица, в грязные лбы, покрытые холопским потом, пытаясь отыскать в них благородные черты Цезаря и Марка, волшебные очертания лиц Катулла или Антонина! Увы… И все же, все же… Словно луч солнца, прорвавшийся сквозь плотные темные облака, иногда, без всякой видимой причины, в их глазах вспыхивала гордая доблесть их предков, и от этого мне казалось, что надежда еще не утрачена.

И в городах, и в больших поселениях пустила крепкие корни христианская вера, и распятый Господь смотрел на своих почитателей с алтарей, высеченных из камня и мрамора, — но в глубине страны все так же стояли храмы, посвященные древним божествам, хорошо укрытые и защищенные густыми зарослями. Неведомые руки возлагали подношения перед разбитыми, изувеченными изображениями.

Иной раз откуда-то из лесной глуши до меня доносились звуки флейт и грохот барабанов,из лесной глуши или с вершин гор… они сзывали почитателей древних божеств присоединиться к празднику лесных дриад либо речных и озерных нимф. И из душистых глубин пещер мог тогда появиться сам похотливый Нон, стуча раздвоенными копытами, с огромным фаллосом, непристойно раздутым… всегда готовый полюбоваться на оргию, длящуюся из века в век, и принять в ней участие.

Христианские священники возвестили о скором возвращении Христа Спасителя и о близящемся Страшном суде, и убеждали людей оставить мысли о земной жизни в земных городах и обратить свои взоры, и надежды ко Граду Небесному. И от этого день за днем умирала, любовь римского народа к своей родине. Культ предков постепенно сошел на нет, и самые священные воспоминания людей были забыты ради чисто академических споров риторов.

Я жил так долгие годы, заботясь лишь о самом насущном, я не думал о причинах, уведших меня так далеко от родной земли, будучи уверен, что там, у подножия Великой стены, все давно превратилось в руины, все потеряно, все мои друзья и боевые товарищи умерли, потеряв надежду на свободу, достоинство и цивилизованную жизнь. А я даже и попытаться не мог вернуться, потому что у меня не было ни денег, ни припасов, и я едва был способен заработать столько, чтобы только слегка утолить вечный мучительный голод.

У меня осталось лишь одно желание, одна мечта: увидеть Рим! Ведь, несмотря на яростное разграбление, несмотря на полувековые страдания в лапах аларских варваров, Рим все еще стоял, — один из прекраснейших городов земли, и не оскорбленные ныне стены Аврелия, а длань первосвященника защищала его… И Сенат все еще собирался там, в древней Курии,скорее для того, чтобы поддержать священную традицию, чем для принятия каких-либо решений, выполнять которые все равно было некому. И вот я отправился в Рим, одевшись как христианский священник; возможно, это были единственные люди, которые все еще внушали некое подобие благоговейного страха разбойникам и ворам. И вот тогда, во время перехода через Апеннины, для меня все внезапно изменилось… как будто сама богиня Судьбы вдруг вспомнила обо мне, вспомнила, что я все еще жив и, возможно, могу сделать что-то полезное в этой опустошенной земле.

Это случилось октябрьским вечером. Уже спускались сумерки, и я начал искать какое-нибудь укрытие на ночь, уголок, куда можно было бы принести охапку Сухих листьев и устроить постель… и тут мне показалось, что я слышу в лесу чей-то стон. Отчасти звуки напоминали то ли крики скопы, то ли рев оленя… но очень скоро я понял, что это рыдает женщина. Я поспешил на звук, скользя в тени между деревьями, бесшумный и невидимый,я научился этому в священных лесах долины Глеба, когда был еще мальчишкой. И вот, наконец, я увидел: на большой поляне был разбит лагерь, охраняемый римскими и варварскими солдатами,но все они были вооруженье на римский манер. В центре лагеря горел костер, а один из шатров был ярко освещен. Истоны доносились именно из этого шатра.

Я подобрался ближе, и никто меня не остановил, потому что в этот момент мое древнее друидское искусство позволило мне сделать собственное тело почти нематериальным, так что я едва отличался от обычной ночной тени. Войдя в тент, я заговорил, и все, кто там был, обернулись, изумленные,ведь я как будто возник из воздуха. Мужчина, стоявший прямо передо мной, был сильным и крепким, его лицо обрамляла темная борода, придававшая ему вид древнего патриция. Он крепко стискивал зубы, а в его глубоко сидящих глазах отражалась боль, сжимавшая его сердце. Тут же я увидел молодую женщину, неутешно рыдавшую,она сидела возле постели, на которой лежал мальчик лет четырех или пяти, явно бездыханный.

— Кто распорядился позвать священника?растерянно спросил мужчина.

Должно быть, в своей помятой и грязной одежде, с изможденным лицом, я куда больше походил на грабителя, чем на служителя Божия.

— Я не священник… пока нет,поспешил сказать я,но я владею искусством медицины, и возможно, смогу что-то сделать для вашего малыша.

Мужчина одарил меня пылающим взглядом, хотя на глазах у него выступили слезы, и сказал:

— Ребенок умер. Это мой единственный сын.

— Не верю,возразил я.Я пока что ощущаю дыхание его жизни в этом шатре. Позвольте же мне осмотреть мальчика.

Мужчина кивнул с безнадежным видом, а женщина посмотрела на меня с надеждой, ожидая чуда.

— Оставьте меня с ним наедине,попросил я,и к рассвету я верну его вам живым.

Меня самого удивили собственные слова. Я не понимал, как именно это получилось, но я чувствовал: в этом глухом лесу, в этом тихом уединенном уголке силы древней науки римлян слились в моей душе с той силой друидов, что досталась мне по наследству… и вместе они породили огромную мощь и безмятежную уверенность.

Хотя в последние годы я жил, забыв о самом себе и о своем звании, я все же в одно мгновение понял, что в силах вернуть краски на бледные щеки этого маленького существа, вернуть свет глазам, которые, казалось, уже погасли навсегда под опущенными веками. Признаки отравления были слишком очевидными, но я не знал, насколько далеко зашел процесс внутреннего распада. Мужчина колебался, но женщина сумела его убедить. Она схватила его за руку и потащила к выходу из шатра, шепча что-то ему на ухо. Видимо, она решила, что хуже все равно быть не может, что я не причиню ребенку больше зла, чем уже причинила непонятная болезнь.

Я открыл свой мешок и достал из него все те запасы, что у меня имелись, — попутно осознав, что, несмотря на отчаянные годы, я все же не растерял то, что необходимо для лечения. И я продолжал собирать травы и корни, когда позволяло время года, и хранил их так, как это полагается по правилам моего искусства.

Я подогрел на жаровне немного воды и приготовил сильный отвар, чтобы заставить организм мальчика действовать во имя собственного спасения. Я нагрел также несколько камней, завернул их в чистые тряпки и обложил ими холодное тельце. Я налил горячей, почти кипящей воды в винный мех и положил его на грудь ребенка. Мне нужно было пробудить хотя бы слабый отзвук жизни в этом малыше, прежде чем я смогу дать ему лекарство. Когда я увидел, как на желтой, как воск, коже выступили крошечные капельки пота, я влил в рот и нос мальчика отвар — и заметил легкий отзыв тела, едва заметное сокращение ноздрей…

Мир снаружи замер в молчании. Я больше не слышал рыданий молодой матери. Возможно, эти красивая, гордая женщина уже смирилась с ужасной потерей? Я влил в рот мальчика еще несколько капель отвараи на этот раз реакция была куда более заметной, а потом вдруг резко сократился желудок малыша…

Я нажал на его животи небольшое количество зеленоватой, дурно пахнущей жидкости вытекло изо рта ребенка, не оставив у меня больше никаких сомнений.

Я продолжал по капле вливать рвотное; последовали новые судороги, и, наконец, из желудка вырвалось все его содержимое. Малыш упал на спину, как будто измученный непосильной работой. Я раздел его, вымыл и укрыл чистым одеялом. Он обливался потом, но дышал, и его сердце билось; это было неровное биение, но для меня оно звучало громче и победоноснее, чем военные барабаны. Я исследовал содержимое желудка мальчика, и мои подозрения полностью подтвердились. Выйдя из шатра, я увидел прямо перед собой родителей малыша. Они сидели на табуретах перед костром, и в их глазах горели волнение и надежда. Они слышали, как их сына рвало; но ведь это значило, что он жив! Однако они держали свое обещание и не стали мешать мне.

— Он поправится, — сказал я, сделав особое ударение на втором слове. — Это отравление.

Они бросились в шатер, и я услышал, как мать зарыдала от счастья, обнимая свое дитя. Я отошел в сторону, туда, где горел костер стражей, чтобы не мешать родителям в момент столь сильных чувств. Но на полпути меня остановил властный голос. Это был он, отец малыша.

— Кто ты такой?спросил он. Я обернулся и посмотрел на него; а он рассматривал меня, как будто только что увидел впервые. — Как ты вообще попал в мой шатер? Вокруг вооруженные стражи… Как ты смог вернуть моего сына к жизни? Ты… ты ученый, или же ты ангел с небес? А может, ты лесной дух? Скажи мне, умоляю!

— Я просто человек, но я знаком с медициной и естественными науками.

— Мы обязаны тебе жизнью нашего единственного сына. И пусть в мире не существует ничего такого, чем можно было бы отплатить за подобную услугу… Скажи, чего бы тебе хотелось, и если это в моих силахты все получишь.

— Горячей еды сейчас и куска хлеба на завтрашний день будет вполне достаточно, — ответил я.Моя награда — то, что мальчик снова дышит.

— Куда ты направляешься?спросил он.

— В Рим. Хочу увидеть Великий город и все его чудеса, об этом я мечтал всю жизнь.

— Мы тоже направляемся в Рим. Останься с нами. Ты доберешься до цели спокойно, без хлопот. И я, и моя жена страстно желаем и надеемся, что ты останешься с нами навсегда и будешь заботиться о нашем сыне. Ему нужен учитель, а кто сможет учить его лучше тебя, человека с такими огромными знаниями, владеющего чудодейственным искусством?

Это были те самые слова, которые я хотел услышать, однако я сказал, что подумаю над его предложением и ответ дам только в Риме. А пока я помогу мальчику окончательно поправиться; но ему, отцу, следует найти убийцу, человека, ненавидящего его настолько, чтобы попытаться отравить невинного ребенка.

Похоже, что мужчина был поражен моими словами. Он сказал:

— Ну, это мое дело. Преступник не уйдет от меня.Прошу, не отказывайся от моего гостеприимства и от моей пищи, и отдохни до утра. Тебе нужен отдых.

Он сообщил мне, что его имяОрест, и что он офицер имперской армии. Пока мы разговаривали, его жена, Флавия Серена, вышла из шатра и присоединилась к нам. Она была так взволнована, что попыталась поцеловать мою руку. Я поспешно отдернул ее и почтительно поклонился женщине. Она была самой прекрасной и самой благородной дамой из всех виденных мною в жизни. Даже страх потерять сына не нарушил гармонии ее аристократических черт, не замутил свет янтарных глаз, лишь слегка потемневших от тревоги и страдания. Ее манеры были полны достоинства, но ее взгляд был нежным, как весенний рассвет. Над высоким лбом лежали короной темные волосы, отливающие фиолетовым, пальцы у нее были длинными, суженными к кончикам, а кожа тонкой, прозрачной. Бархатный пояс подчеркивал мягкий изгиб бедер под платьем из тонкой шерсти. На шее она носила серебряную цепочку, на которой висела одна-единственная черная жемчужина, угнездившаяся между безупречными грудями. Я ни разу в жизни не встречал столь завораживающей красоты, и в тот самый момент, когда я увидел ее, я понял: я буду преданно служить ей до конца моих дней, и неважно, какая судьба ждет нас всех впереди.

Я снова отвесил глубокий поклон и попросил разрешения удалиться. Я очень устал, и я истратил последние силы в победоносной дуэли со смертью. Меня проводили в один из шатров, и я, измученный вконец, упал на узкую походную кровать. И те часы, что отделяли нас от рассвета, я провел в состоянии, близком к летаргическому ступору.

Меня вернули к сознанию крики какого-то мужчины, явно подвергшегося пытке. Должно быть, Орест нашел тою, кто подсунул ребенку яд. Я не стал наутро задавать никаких вопросов, и никто не позаботился сообщить мне, кто оказался отравителем; да я ведь и без того уже знал достаточно. Я знал то, что мне нужно было знать: отец ребенка оказался достаточно могущественным человеком, чтобы иметь врагов настолько яростных, что они готовы покуситься на жизнь маленького мальчика.

Когда мы тронулись в путь, я заметил неподалеку истерзанный труп мужнины, привязанный к дереву. К вечеру лесные звери должны были оставить от него только голые, дочиста обглоданные кости.

Вот так я и стал воспитателем и наставником мальчика и членом этой семьи, и много лет занимал завидное положение, живя в роскошном доме, посвящая свободные часы любимым наукам и экспериментам в области естественных наук, и почти забыв о той миссии, с которой меня отправили в Италию много лет назад.

Орест часто бывал в отлучке, отправляясь в рискованные военные походы, а когда возвращалсяобычно его сопровождали вожди варваров, командовавшие отдельными отрядами.

Римских офицеров с каждым годом становилось все меньше. Высшая аристократия предпочитала присоединяться к христианскому клиру и пасти души вместо того, чтобы вести в бой армию. Это, конечно, вполне подходило Амбросу, во времена императора Феодосия оставил блестящую военную карьеру, чтобы, стать миланским епископом, и, разумеется, для нашего Германа, вождя Британии, — он ведь тоже бросил меч, чтобы заняться ерундой.

Но у Ореста был другого характер. Я узнал со временем, что в молодости он служил под знаменами Атиллы, уже тогда выделяясь среди других умом и рассудительностью. И можно было не сомневаться, что он всегда будет полон сил.

Он очень высоко ценил меня и часто интересовался моим мнением по самым разным вопросам, но главной моей задачей было дать хорошее образование его сыну Ромулу. Орест как бы передал мне свои отцовские обязанности, поскольку сам слишком часто бывал занят делами военными,пока однажды не получил звание римского патриция и должность главнокомандующего имперской армией. И вот тогда он принял решение, в корне изменившее нашу жизнь и, можно сказать, давшее начало новой эре.

Императором был в этот момент Юлий Неф. Это был человек малодушный и бездарный, но он состоял в дружбе с восточным императором Зеноном. Орест решил свергнуть его и завладеть пурпурной императорской тогой. Он сказал мне о своем замысле, и даже спросил, что я по этому поводу думаю. Я ответил, что его планчистое безумие: неужели он думает, что его судьба будет чем-то отличаться от судьбы, любого другого императора, сменявших друг друга на троне Цезарей? И понимает ли он, какой чудовищной опасности подвергает свою семью?

— На этот раз все будет по-другому,коротко сказал он и замолчал.

— Но разве ты можешь быть уверен в преданности всех этих варваров? Они хотят только денег и земли. Пока ты даешь им все этоони следуют за тобой, но как только ты окажешься не в силах даровать им богатство, они найдут кого-нибудь другого, более могущественного и готового выполнять их требования и их безграничную алчность.

— Ты слышал что-нибудь о легионеNovaInvicta? — спросил он.

— Нет. Легионов давным-давно не существует. Ты отлично знаешь, мой господин, что та военная техника, которая служила основой их создания, претерпела сильные изменения последние столетия. Она устарела. Но я подумал о том легионе, который создал Герман как раз перед тем, как погибу подножия Великой стены,о легионе, предназначенном для охраны одного из фортов… Но, скорее всего, того легиона давно уже не было.

— Ты ошибаешься, — возразил Орест.ЛегионNovaInvictaэто особое войско, составленное из одних только римлян, из Италии и провинций. Я создал этот легион в полной тайне, и он уже несколько лет постоянно готов к действию, а командует им человек великого ума и огромного военного таланта. И они сейчас приближаются к нам форсированным маршем, и вскоре раскинут лагерь неподалеку от нашей резиденции в Амелии. Но это не единственный сюрприз. Я вовсе не хочу быть императором.

Я уставился на него, ошеломленный, и пугающая мысль вдруг возникла в моем уме.

— Нет?переспросил я.Но кто же тогда займет трон?

— Мой сын,ответил Орест.Мой сын Ромул, и он примет титул Августа. Он будет носить имена первою римского правителя и первого императора, а я буду защищать ею, оставаясь на посту главнокомандующего имперской армией. Никто и ничто не сможет причинить ему вреда. Я промолчал, потому что мне было понятно: любые слова будут тут бесполезны. Орест уже все решил, и невозможно было заставить его изменить решение. Он даже не желал видеть, что подвергает своего собственного сына, моего ученика, моего мальчика, неимоверным опасностям.

В ту ночь я лег в постель очень поздно,и долго лежал с открытыми глазами, не в силах уснуть. Множество мыслей кружилось в моем уме, и среди множества образов, вспыхивавших передо мной, не последнее место занимала картина легиона, приближавшегося к нам, чтобы защитить мальчика-императора: последний легион, последней клятвой поклявшийся разделить судьбу последнего императора…


На этом история заканчивалась, и Ромул поднял голову от тетради. И тут же увидел Амброзина, стоявшего прямо перед ним.

— Полагаю, это было интересное чтение. Я звал тебя, уж не знаю сколько раз, но ты не потрудился ответить. Обед готов.

— Прости, Амброзии! Я тебя не слышал. Я увидел, что ты оставил тетрадь здесь, и я подумал…

— В записях нет ничего такого, чего тебе нельзя было бы прочесть. Ну, а теперь — пойдем.

Ромул взял тетрадь подмышку и следом за наставником пошел к трапезной. Потом вдруг окликнул старика:

— Амброзии…

— Да?

— Что означает то пророчество?

— То пророчество? Ну, наверняка текст не настолько сложен, чтобы ты не смог его перевести.

— Нет, но…

— Оно означает следующее: «Юность придет из южного моря, с мечом, неся с собой мир и богатство. Орел и дракон снова взлетят в небеса над великой землей Британии». Это пророчество, Цезарь, и подобно всем пророчествам, с трудом поддается истолкованию. Оно обращено к сердцам людей, избранных Богом для его собственных, неведомых нам целей.

— Амброзии… — снова осторожно произнес Ромул.

— Да?

— Ты… ты любил мою мать?

Старик склонил голову и торжественно кивнул.

—Да, я любил ее… и это была смиренная, преданная любовь, в которой я никогда не решался признаться даже самому себе, но ради которой я готов был в любую минуту отдать жизнь. — Амброзин повернулся к мальчику, и глаза его сверкнули в темноте, словно янтарь, когда он добавил: — И те, кто заставил ее умереть, заплатят за это. Заплатят самыми страшными муками, самой чудовищной смертью. Я клянусь в этом.

ГЛАВА 3

Амброзин куда-то пропал. Временами он позволял себе с великим тщанием исследовать самые далекие уголки виллы, особенно самые старые помещения, которые давно уже не использовались, — и там его ненасытное любопытство удовлетворялось великим множеством предметов, которые он находил исключительно интересными; это были фрески, статуи, древние документы, лабораторные материалы и инструменты плотников. Он тратил массу времени на ремонт всякого старого хлама, едва ли не века остававшегося в небрежении, — например, он мог взяться за починку маленькой мельницы или кузнечного горна, духового шкафа или отхожего места с проточной водой.

Варвары относились к старому наставнику как к безвредному сумасшедшему и хихикали ему вслед; их очень забавлял этот чудак. Забавлял всех, кроме одного, — Вульфилы. Вульфила слишком хорошо понимал, что старик весьма умен. И потому варвар позволял наставнику свободно бродить внутри виллы, но строго-настрого приказал своим дурошлепам не выпускать его наружу, кроме как в случае самой крайней нужды.

Ромул подумал, что Амброзин, наверное, забыл об уроке греческого языка, который был назначен на сегодняшний день; должно быть, снова нашел что-нибудь такое, что полностью поглотило его внимание. Мальчик побрел к нижним строениям, как бы сползавшим по склону. В этой части бывало совсем немного стражей, потому что стена тут была очень высокой, и ни одной лестницы, ведущей на нее, здесь не имелось. Кончалась стена у крутого каменистого обрыва.

Стоял холодный день конца ноября, настолько ясный, что с какой-нибудь достаточно высокой точки Ромул мог видеть развалины Афин, и даже больше того — конус великого Везувия, отливавшего на фоне темно-голубого неба красным металлом.

Ромул шел, слыша лишь стук собственных башмаков по камням, которыми была выложена дорожка, да шелест ветра в листве вековых каменных дубов и в кронах сосен. Над его головой пролетела красногрудая зорянка, трепеща крылышками, изумрудно-зеленая ящерица шмыгнула за камень и спряталась в расщелине между камнями… Весь этот крошечный мир внимательно наблюдал за проходящим мимо мальчиком.

Накануне к острову подошла лодка, битком набитая продажными женщинами, и всю ночь в солдатских казармах шло шумное веселье. Но Ромул вовсе не ощущал себя утомленным из-за недостатка сна. С чего ему утомляться, если он ничем не занимается, если у него нет никаких планов, никаких перспектив, никакого будущего? И в данный момент он не чувствовал себя ни особо несчастным, ни тем более счастливым, — потому что у него не было причин для подобных чувств. Душа Ромула глупо и бесплодно стремилась к миру, окружавшему его, он улавливал движения этого мира, как паук улавливает шевеление своей паутины на ветру. Чистый воздух и безмятежное дыхание природы успокаивали. Ромул принялся напевать детскую песенку, ни с того ни с сего вдруг всплывшую в его памяти.

Ромул подумал, что, наверное, в конце концов, он привыкнет к своей клетке. Человек может привыкнуть к чему угодно, а его собственная судьба уж, конечно же, не хуже судьбы многих других людей. Там, на матерке, продолжаются сражения, резня, насилие и голод… Ему же только и нужно, что выбросить из ума образ Вульфилы. Мысль об этом варваре была тем единственным, что выводило мальчика из апатии, заставляя душу корчиться в судорогах, заливая бешеной яростью, с которой Ромул не в силах был совладать… и еще его при этом охватывал безумный страх, что варвар уйдет от возмездия, и еще он сжимался от стыда за то, что не в силах что-либо изменить… но все это было бессмысленным.

И тут вдруг Ромул ощутил нечто странное в порыве ветра, ударившего его в лицо: это был сильный, плотный запах мха и как будто бы журчание невидимой воды…

Он посмотрел по сторонам, но ничего не обнаружил. Ромул хотел было пойти дальше, но снова уловил то же самое… чистый и сильный запах, сопровождавшийся едва различимым шелестом ветра.

Мальчик вдруг понял, что запах доносится снизу, из-под керамической решетки, сквозь которую стекала дождевая вода. Ромул исподтишка огляделся; вроде бы его никто не видел… Он достал из кармана бронзовое перо, опустился на колени и принялся скрести землю вокруг решетки, испускавшей столь необычный запах. Расчистив один край, он просунул под него перо и, подняв решетку, отложил ее в сторону, на мощеную дорожку. Потом снова быстро огляделся, а потом сунул голову в дыру. То, что мальчик увидел, потрясло его до глубины души: внизу была огромная потайная галерея, изукрашенная фресками и фантастическими орнаментами, уходящая в самое сердце горы…

С одной стороны стены галереи обрушились, создав нечто вроде склона, по которому Ромул смог бы без труда соскользнуть на пол нижнего помещения. Мальчик нырнул в дыру и задвинул решетку над своей головой. И вот он уже внизу… и перед ним разворачиваются картины, подобные сну. Лучи солнца просачивались сквозь сточную решетку над головой Ромула, открывая его взгляду длинный мощеный коридор, в котором справа и слева стояли статуи римских правителей, каждая на роскошном мраморном пьедестале. На лица и латы, известные мальчику по множеству рисунков, падал неверный свет, струившийся сверху. Мальчик шел вперед, охваченный благоговением: на пьедесталах были начертаны имена каждого из правителей и список побед над врагами…

С каждым шагом Ромула все больше охватывало чувство необъятности римской истории. Какое наследство пришлось ему взвалить на свои слабые плечи! Ромул шел медленно, читая надписи, едва слышно повторяя имена и титулы: «Флавий Юлий, восстановитель Рима, защитник империи… Септимий Север, Антоний Пий, Марк Аврелий… Тит Флавий Веспасиан… Тиберий… Цезарь Август, сын божественного Юлия, семь раз избиравшийся консулом…»

На всех этих выразительных скульптурных портретах лежал толстый слой пыли, покрывая густые брови, глубокие морщины, бороздившие благородные лбы… пыль осела на драпировках, на оружии и на орнаментах пьедесталов, — но ни один из императоров не был поцарапан или разбит. Должно быть, это место было чем-то вроде святилища, сохранявшегося в полной тайне. Но кто его создал? Юлиан, возможно, — первый в ряду фигур, тот, кого прокляли христиане, наградив его постыдным именем отступника… ведь он боролся с ними до последнего, продолжая поклоняться древним богам Солнца и Земли…

И вот, наконец, Ромул, дрожа от охватившего его волнения и восторга, добрался до северной стены подземной галереи. Перед ним встала вертикально плита зеленого мрамора, в центре которой красовался рельеф из золоченой бронзы, окруженный гирляндой лавровых листьев. Внутри гирлянды крупными буквами были высечены слова: CAIVS IVLIVS CAESAR. Кай Юлий Цезарь! Ниже кто-то добавил косыми буквами загадочную фразу: «Quоndecim caesus», что Ромул перевел приблизительно как: «Поражен пятнадцать раз». Но что это могло значить? Цезарь был убит тридцатью восемью ударами кинжала, это все знали из учебников истории… тридцать восемь, а не пятнадцать, и зачем вообще это печальное напоминание о мартовских идах появилось на этой грандиозной, драгоценной мраморной плите, рядом с бронзой и золотом? Это выглядело бессмысленным: надпись, которая, по сути, увековечивала убийцу величайшего из римлян.

Но при чем тут это странное число? Ромул вспомнил об акростихах и буквенных загадках, о которых так часто рассказывал ему наставник, когда они сидели у залива; Амброзии делал это для того, чтобы пробудить и заставить работать скучающий ум мальчика. Ромул начал читать буквы задом наперед, через одну… он был уверен, что тут должен таиться какой-то фокус, некий ключ, благодаря которому можно будет понять странное выражение.

Сверху не доносилось никаких звуков, кроме монотонного чириканья воробьев. И в этой странной, пустой атмосфере ум мальчика стремительно перебирал десятки вариантов сложения одних и тех же букв — в поисках единственно правильного. Потом вдруг Ромул сообразил, что кто-нибудь может заметить его отсутствие и поднять тревогу. Тогда и Амброзин окажется в опасности. И вспыхнувшее в его душе беспокойство подстегнуло ум, и буквы затанцевали перед ним, как бабочки в потоке теплого воздуха, и сами собой выстроились в серии чисел, добавившихся к пятнадцати… Сумма, состоящая из V, V и V, то есть из трех пятерок: позолоченные бронзовые буквы V в словах CAIVS IVLIVS. И добавленная позже надпись не зря сделала косым шрифтом — маленькая «г» не равнозначна заглавной V. Это и должно быть ключом к загадке! Ромул дрожащей рукой нажал по очереди на три большие буквы V; они утонули в мраморной плите, но больше ничего не произошло. Мальчик разочарованно вздохнул и уже хотел было повернуться и уйти, но тут его осенила новая идея: ведь тут было сказано «quindecim», что значило «три умножить на пять», а не три пятерки в ряд. И он нажал все три заглавные V в словах CAIVS IVLIVS одновременно.

Все три буквы погрузились в плиту — и в то же мгновение Ромул услышал резкий металлический щелчок, потом звук падающего противовеса и скрип ворота… и огромная плита отодвинулась, открыв проход, из которого потянуло сквозняком.

Ромул вцепился в мрамор и с силой толкнул плиту, поворачивая ее еще немного на петлях, а потом подложил под нее камень, чтобы дверь не закрылась за его спиной. И, сделав глубокий вздох, шагнул через порог.

Как только глаза мальчика освоились с тусклым освещением, он охнул, решив, что видит подлинное чудо: перед ним стояла величественная статуя, изваянная из мрамора разных оттенков, имитирующих естественные тона. И при этом Ромул увидел настоящее металлическое оружие изумительной работы.

Ромул медленно обвел статую взглядом, изучая каждую подробность, от сандалий, ремешки которых оплетали мускулистые икры, — до известной ему по преданиям кирасы, украшенной изображениями горгон и морских чудовищ с чешуйчатыми хвостами. Суровое лицо, орлиный нос, глаза, горящие величавой гордостью dictatorperpetuus, пожизненного диктатора и судьи нравственности. Сам Юлий Цезарь! Странный свет скользил по поверхности скульптуры, как отражение невидимых волн, и Ромул не сразу понял, что подвижный голубоватый свет проникает снизу, из колодца, который он поначалу принял за нечто вроде алтаря. Ромул нагнулся над краем колодца; но он только и увидел, что голубой свет. Он бросил туда камешек — и лишь через несколько долгих секунд до него донесся всплеск воды. Похоже, глубина этого провала была просто чудовищной!

Ромул выпрямился и обошел вокруг статуи, рассматривая ее еще более внимательно. Он никогда не видел подобного реализма, хоть в мраморных скульптурах, хоть в бронзе. Пояс, на котором висел вложенный в ножны меч, выглядел вообще настоящим. Ромул вскарабкался на один из капителей и протянул дрожащую руку к рукоятке меча, стараясь не попадаться под испепеляющий взгляд диктатора. И потянул… Меч послушно последовал за его пальцами и выскользнул из ножен. Ромул никогда прежде не видел ничего подобного! Лезвие меча было острым как бритва, блестящим, как стекло, и темным, как ночь. На мече виднелись какие-то буквы, но мальчик не мог их разобрать. Он обхватил рукоятку обеими ладонями, поднес меч поближе к лицу — но руки у него так дрожали, что меч прыгал перед глазами, как лист на ветру. Меч, разивший галлов и германцев, египтян и сирийцев, нумидийцев и иберийцев. Меч Юлия Цезаря!

Сердце Ромула отчаянно колотилось, и он снова подумал об Амброзине, который наверняка ужасно тревожился и повсюду искал своего воспитанника Вульфила разъярится, конечно… Ромул хотел было вернуть меч на место, однако некая сила остановила его, и он не смог ей сопротивляться. Он не мог и не хотел расстаться с мечом.

Ромул снял плащ и завернул в него меч, а потом быстро вернулся к каменной плите-двери и закрыл ее, убрав камень. Когда противовес возвращал мраморную плиту на место, Ромул бросил последний взгляд на сурового диктатора и прошептал:

—Я только немножко подержу его у себя. Не тревожься. Я его верну…

Ромулу не сразу удалось вскарабкаться по осыпи к дождевому стоку, но он справился с этим, поднялся к дыре и, приподняв решетку, осторожно огляделся. Выждав немного и убедившись, что его никто не видит, Ромул выбрался из дыры, скользнул за живую изгородь, а потом поспешил к своей комнате под прикрытием двух рядов одежды, развешанной после стирки на веревках. Сверток он спрятал под кровать. Снаружи, во дворе и саду виллы, уже нарастали тревожные крики стражей, ищущих мальчика. Ромул быстро спустился на первый этаж и быстро пробежал по конюшне, попутно обсыпавшись соломой и мякиной. Потом вышел наружу. Один из варваров тут же заметил мальчика и заорал во все горло:

— Вот он, тут! Я его нашел!

Варвар грубо схватил Ромула за руку и поволок к вахте. Ромул уже издали услышал доносившиеся из домика стражей стоны, и сердце его упало; Амброзин платил дорогой ценой за временное отсутствие своего ученика!

— Отпустите его! — закричал Ромул, отталкивая державшего его варвара и врываясь в помещение стражей. — Отпустите его немедленно, выродки!

Амброзин был привязан к стулу с высокой спинкой, руки старику скрутили позади. Из носа и изо рта наставника текла кровь, одна щека сильно распухла. Ромул бросился к нему и крепко обнял:

— Прости меня, прости меня, Амброзии! — выдохнул он. — Я не хотел…

— Это ерунда, мой мальчик, чистая ерунда! — ответил старый наставник. — Самое главное — что ты снова тут. Я беспокоился за тебя.

Вульфила схватил Ромула за плечи и рывком отбросил от Амброзина; мальчик растянулся на полу.

— Где ты был? — прорычал варвар.

— В конюшне… я там уснул в соломе, — ответил Ромул, поднимаясь на ноги и храбро глядя на огромного варвара.

— Лжешь! — заорал Вульфила, отвешивая юному императору такую оплеуху, что тот отлетел к стене и ударился об нее. — Мы искали тебя везде!

Ромул вытер кровь, начавшую капать из его носа, и снова шагнул к своему наставнику с храбростью и решительность, в которые Амброзин почти не в силах был поверить.

— Плохо смотрели, — сердито сказал мальчик. — Ты что, не видишь, я до сих пор весь в трухе? — Вульфила снова было замахнулся, но Ромул, твердо глядя прямо в глаза варвару, сказал: — Если ты посмеешь еще раз прикоснуться к моему учителю, я тебе перережу горло, как свинье. Клянусь, я это сделаю!

Вульфила разразился громким хохотом.

— Чем это ты перережешь? Ладно, исчезни с моих глаз и благодари своего бога за то, что я сегодня в хорошем настроении, убирайтесь оба, ты и этот твой старый таракан!

Ромул развязал рука Амброзина и помог наставнику подняться на ноги. Старик заметил во взгляде ученика нечто особенное, какую-то особую ярость и гордость, которых никогда не видел прежде, и был не на шутку поражен столь неожиданным явлением. Ромул нежно поддерживал его, выводя из помещения вахты под громогласный смех и язвительные шутки варваров, но это почти неистовое веселье лишь дало понять Амброзину, какой опасности он и его воспитанник подвергались всего несколько мгновений назад. Да и в самом деле… тринадцатилетний мальчишка исчез из-под наблюдения семидесяти лучших воинов имперской армии больше чем на час, повергнув их тем самым в глубочайшую панику.


— Где ты был? — спросил Амброзин, как только они очутились одни в своих комнатах.

Ромул взял влажное полотенце и принялся вытирать лицо.

— В одном тайном месте.

— Что? В этой вилле нет тайников!

— Под мостовой нижнего двора есть потайная галерея, и я… я в нее провалился, — соврал Ромул.

— Ты не слишком искусный лжец. Скажи мне правду.

— Ну, я нарочно туда залез. Отодвинул решетку над дождевым стоком. Я просто почувствовал, как оттуда потянуло воздухом. Поэтому я поднял решетку и спустился вниз.

— Так-так… и что же ты там нашел, внизу? Надеюсь, твои находки стоят тех шишек, которые я получил из-за тебя.

— Прежде чем я отвечу, я должен задать вопрос

— Задавай.

— Что тебе известно о мече Юлия Цезаря?

— Странный вопрос, мой мальчик. Дай подумать… а, да, когда Цезарь умер, наступил долгий период гражданских войн, с одной стороны выступали Октавиан и Марк Антоний, с другой — Брут и Кассий. Ты помнишь, что именно они составили заговор против Цезаря и убили его во время мартовских ид. Как тебе хорошо известно, последняя битва состоялась под Филиппинами, в Греции, — когда Брут и Кассий были разгромлены и убиты. Власть досталась Октавиану и Марку Антонию, и они несколько лет правили Римской империей — Октавиан на западе, а Марк Антоний — на востоке. Но вскоре их отношения изменились к худшему, поскольку Антоний расторг брак с сестрой Октавиана, чтобы жениться на Клеопатре, обворожительной царице египетской. Антоний и Клеопатра потерпели поражение в великой морской битве у мыса Акций и бежали в Египет, где и покончили с собой, по очереди. Октавиан остался единственным правителем всех земель и принял от Сената титул Августа. В честь этого он построил в Римском форуме храм Марса Карающего, и там поместил меч Юлия Цезаря. Однако в последующие века, когда Риму начали угрожать варвары и подошли слишком близко к священным стенам, тот меч был вынесен из храма и спрятан. Думаю, это сделали Валериан или Гален, или кто-то другой. Я даже слышал, что Константин увез меч Цезаря в Константинополь, свою новую столицу. Но говорят, что в какой-то момент кто-то подменил настоящий меч копией, и никто не знает, где находится настоящий.

Ромул бросил на наставника загадочный и в то же время торжествующий взгляд и заявил:

— Ты сейчас это узнаешь.

Он выглянул в окно, в дверь — чтобы убедиться, что рядом никого нет, а потом, усмехнувшись удивленно наблюдавшему за ним наставнику, нырнул под кровать и вытащил оттуда свой скомканный плащ.

— Смотри! — торжественно произнес мальчик и обнажил сверкающее лезвие меча Амброзин онемел от изумления. Ромул держал меч на ладонях, плашмя, и полированная сталь поблескивала в полутьме. Золотая рукоятка была искусно выкована в форме головы орла с топазовыми глазами.

— Это меч Юлия Цезаря, — сказал мальчик. — Взгляни на эту надпись: «CaiiluliiCaesarisensisca…» — прочитал он, всматриваясь в затейливые буквы гравировки.

— Ох, великий господь! — перебил его Амброзин, касаясь меча дрожащими пальцами. — Ох, великие боги… Калибан, меч Юлия Цезаря! Я всегда думал, что он потерян много веков назад. Где ты его нашел?

— Он висел на поясе статуи Цезаря, в ножнах, там, в конце подземной галереи. Как-нибудь, когда эти уроды снова напьются, я отведу тебя туда и ты сам все увидишь. Ты просто глазам не поверишь! Но что ты такое сказал о мече? Что за Калибан?

— Это значит — «выковано калибанами» так назывался один народ в Анатолии, славившийся умением ковать непобедимую сталь. Они это сказали, когда Цезарь выиграл битву в Понте, при Целе…

— Это когда он сказал: «Пришел, увидел, победил?»

— Совершенно верно. Но, тогда говорили, что некий оружейник, чью жизнь спас Цезарь, выковал для него особый меч, используя небесное железо, прилетевшее с неба. Этот метеор, найденный на леднике горы Арарат, был закален в огне, по нему били молотами непрерывно в течение трех дней и трех ночей, а потом закалили в крови льва.

— Разве такое возможно?

— Более чем возможно, — кивнул Амброзин. — Конечно же. И мы прямо сейчас можем выяснить, действительно ли ты нашел самый крепкий меч в мире. Ну-ка, возьми его как следует!

Ромул повиновался.

— А теперь ударь по тому канделябру, со всей силы.

Ромул нанес удар; меч прорезал воздух с едва слышимым свистом, но мальчик промахнулся, и конец меча пронесся буквально на волосок от канделябра. Ромул пожал плечами и хотел размахнуться во второй раз, но его остановила рука Амброзина, легшая на его плечо.

— Я не ошибусь в этот раз, — сказал Ромул. — Смотри… — Но он тут же умолк, заметив странное выражение глаз старого наставника. — В чем дело, Амброзии? Почему ты на меня так смотришь?

Меч, не попавший по канделябру, задел паутину, висевшую в углу комнаты, и разрезал ее точно пополам, оставив хлопотливому пауку лишь верхнюю часть его ловчей сети. И разрез был настолько ровным и безупречным, что поверить в это было просто невозможно.

Амброзин подошел поближе и изумленно всмотрелся в рассеченную паутину.

— Взгляни, сынок! Ни один меч в мире не способен на такое!

Он все смотрел на паутину, как зачарованный, а тем временем паук выбрался из своего укрытия, быстро оглядел свою разрушенную сеть, выпустил из брюшка нить — и спустился вниз, на мгновение сверкнув золотой точкой в солнечном луче, пробившемся сквозь щель в ставнях. И исчез в темноте. Амброзин повернулся и посмотрел на ученика. Глаза мальчика сверкали той же самой отчаянной и яростной гордостью, какую наставник увидел в тот момент, когда Ромул решился посмотреть прямо в глаза варвару Вульфиле в доме стражей.

Это был свет, какого Амброзин ни разу не видел прежде, яркий, металлический… — в золотистых глазах орла. И древние стихи сорвались с губ старика, как молитва: «Venietadu-lescens a mariin/егоcum spatha…»

— Что ты сказал, Амброзии? — спросил Ромул, снова заворачивая меч.

— Ничего, ничего, — пробормотал старый наставник. — Я просто счастлив. Счастлив, мой мальчик.

— Почему? Потому что я нашел этот меч?

— Потому что для нас пришло время покинуть это место, и ничто на свете не сможет нас остановить.

Ромул промолчал. Он спрятал сверток с мечом и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь. Амброзин упал на колени прямо на пол и крепко сжал в руке веточку омелы, что висела на его шее. Он молился из самой глубины своего сердца, прося о том, чтобы только что сказанные им слова оказались правдой.

ГЛАВА 4

Ромул сидел на деревянной скамье и тыкал прутиком в муравейник. Колония крошечных существ, уже устроившихся в своих бастионах на зиму, пришла в движение. Охваченные паникой муравьи помчались в разных направлениях, пытаясь спасти яйца, снесенные их королевой. Амброзин, как раз в этот момент проходивший мимо, остановился.

— Как себя чувствует мой маленький Цезарь?

— Не слишком хорошо. И не называй меня так. Я ничто и никто.

— И ты изливаешь свое раздражение на этих ни в чем не повинных крошек? Если учесть масштабы разрушений, ты творишь нечто вроде великого разгрома Трои во времена Нерона.

Ромул резким движением отшвырнул прутик.

— Мне нужен мой отец, мне нужна моя мать. Я не хочу быть один, я не хочу сидеть в тюрьме. Почему судьба так жестока?

— Ты веришь в Бога?

— Я не знаю.

— Тебе следует разобраться в этом. Никто не стоит так близко к Господу, как император. Ты — его представитель на земле.

— Я что-то не припомню императора, который прожил бы больше года после восхождения на трон. Может, богу следовало бы избирать представителей, способных прожить немного дольше, как тебе кажется?

— Он изберет, и его сила отметит избранного четко и недвусмысленно. А теперь довольно тратить понапрасну время, разоряя муравьев. Вернись в библиотеку и примись за занятия. Ты должен сегодня пересказать мне содержание двух первых книг «Энеиды».

Ромул пожал плечами.

— Глупые старые истории.

— Неправда. Вергилий рассказывает нам историю героя Энея и его сына Юла, мальчика вроде тебя, — который стал родоначальником величайшего народа всех времен. Они стали беженцами, их преследовали самые ужасные обстоятельства, — но они нашли в себе достаточно мужества, чтобы изменить судьбу — и свою собственную, и своего народа.

— В мифологии все возможно, но прошлое — это прошлое, и сейчас оно меня определенно не интересует.

— В самом деле? Тогда зачем ты держишь под своей кроватью тот меч? Разве это не обломок глупого старого века?

Амброзин посмотрел на солнечные часы в середине двора и, похоже, вдруг что-то вспомнил. Он повернулся спиной к мальчику, не добавив больше ни слова, и исчез в тени портика. Несколько мгновений спустя Ромул увидел, как наставник поднимается по ступеням лестницы, ведущей на стену, смотрящую на море. Амброзин встал там, наверху, и замер, не обращая внимания на ветер, развевавший его одежду и седые волосы.

Ромул поднялся со скамьи, но прежде чем направиться в библиотеку, еще раз посмотрел на Амброзина, который, казалось, погрузился в какое-то из своих очередных наблюдений. Он смотрел на море, и что-то записывал на неизменной табличке. Возможно, он изучал движение волн, или миграцию птиц, или дым, который постоянно поднимался из жерла Везувия, сопровождаемый раздававшимся время от времени угрожающим низким громом.

Мальчик покачал головой и пошел было к двери библиотеки, но как раз в этот момент Амброзин обернулся и махнул ему рукой. Ромул повиновался призыву и побежал по лестнице наверх. Наставник молча показал ему на некую точку посреди бескрайней воды. Далеко-далеко виднелась рыбачья лодка, казавшаяся пока что крошечной из-за разделявшего их расстояния, — ореховая скорлупка в голубой бесконечности.

— Я хочу показать тебе одну интересную игру, — сказал Амброзин.

Он извлек из складок своей одежды сверкающее бронзовое зеркало и, поймав им солнечный луч, направил его на лодку, вдоль борта, потом на нос, потом на парус, — с удивительной точностью.

— Что это ты делаешь? — удивленно спросил Ромул. — А можно мне попробовать?

— Не сейчас. А я просто говорю с людьми в лодке, используя световые сигналы. Эта система называется notaetironianae. Ее изобрел слуга Цицерона, по имени Тиро, пять веков назад. Поначалу это была просто система для быстрой передачи распоряжений, но позже стала связным кодом в армии.

Амброзин еще не закончил свои объяснения, когда на лодке вдруг вспыхнул ответный огонек.

— Что они говорят? — спросил Ромул.

Амброзин бросил на мальчика взволнованный взгляд.

— Они говорят: «Мы идем за вами. Девятого декабря». А это значит… ровно через три дня! Я же говорил тебя, нас тут не бросят!

— Ты меня просто дразнишь? — недоверчивым тоном произнес Ромул.

Амброзин обнял мальчика.

— Это правда! — ответил он дрожащим голосом. — Это правда, наконец-то!

Ромул постарался совладать с собой, не дать воли чувствам. Ему не хотелось, чтобы его надежды снова рухнули. Он только спросил:

— И давно ты этим занимаешься?

— Пару недель. Нам нужно было многое обсудить.

— А кто начал первым?

— Они. Они передали мне записку с одним из слуг, которые по утрам ходят в порт за покупками, так что я был готов и хорошенько отполировал свое зеркальце. Как было приятно поговорить с кем-то из настоящего мира!

— И ты не сказал мне ни слова…

Ромул, потрясенный до глубины души, посмотрел сначала на своего наставника, потом опять на маленькую далекую лодочку.

Но тут их беседу прервал звук шагов, сообщивший, что стражи начали свой регулярный обход территории. Амброзии взял мальчика за руку и повел вниз, к библиотеке.

— Я не хотел раньше времени пробуждать в тебе надежды, пока сам не был во всем уверен до конца, — но теперь я убежден, что у них все получится. Их всего лишь горстка, но у них есть весьма мощное оружие…

— Какое оружие?

— Вера, мой мальчик. Вера движет горы. Не вера в Бога, нет, они не привыкли рассчитывать на него. Они верят в человека, несмотря на то, что мы живем в темном веке, несмотря на то, что все наши идеалы и все наши ценности рухнули. Пойдем-ка, позанимаемся. Я могу научить тебя системе notaetironianae, если хочешь.

Ромул восторженно уставился на старого наставника.

— Амброзин, да есть ли вообще в мире что-нибудь такое, чего ты не знаешь?

Лицо наставника внезапно омрачила задумчивая печаль.

— Очень многое, — сказал он. — Я не знаю множество вещей, чрезвычайно важных в этой жизни. Я, например, никогда не имел детей, дома, семьи… не познал любви женщины. — Он нежно посмотрел на своего воспитанника, и в его глазах отразилась тень сожаления.


Лодка продолжала двигаться своим путем, огибая северную оконечность острова.

— Ты уверен, что все понял правильно? — спросил Батиат.

— Конечно. Мы не в первый раз обмениваемся сообщениями, — ответил Аврелий.

— Так, вон там у нас восточный мыс, а на севере — утес, — заметил Ватрен. — Великий Геркулес, он отвесный, как стена, и ты говоришь, мы вскарабкаемся прямо по нему, заберем мальчика из-под носа семидесяти отчаянных стражей, свалимся обратно в море, прямо в лодку, и отправимся восвояси, как ни в чем не бывало?

— Ну, более или менее так, — кивнул Аврелий.

Ливия ослабила шкот, спуская парус, и лодка сначала замедлила ход, а потом остановилась, слегка покачиваясь на волнах. Голая скала высилась прямо над ними, увенчанная стеной, ограждавшей виллу.

— Это для нас единственный способ добиться успеха, — продолжил Аврелий. — Именно потому, что никому и в голову не придет ждать нападения с этой стороны. Мы уже видели, что стражи проходят здесь лишь дважды: во время первой смены караулов и во время третьей, как раз перед рассветом. Так что у нас есть почти три часа, чтобы сделать свое дело. — Он перевернул стеклянные часы, наполненные водой, и показал на отметки на стекле. — Час — на то, чтобы подняться наверх, полчаса — чтобы увести мальчика, полчаса — чтобы снова спуститься вниз, и последний час — чтобы добраться до побережья, где нас будут ждать лошади. Батиат останется на берегу, чтобы охранять лодку и следить за веревками, когда остальные полезут наверх. Ливия будет ждать нас наверху, на северной стене виллы.

— Интересно, как ей это удастся? — спросил Ватрен. Аврелий переглянулся с Ливией.

— Ну, она может использовать самый старый трюк в мире. Троянский конь.

Батиат тщательно исследовал взглядом стену, фут за футом, от подножия до вершины и обратно, и вздохнул.

— Как же мне повезло, что я останусь внизу! Не хотелось бы мне оказаться на вашем месте.

— Ну, не так уж это и страшно, как выглядит, — возразила Ливия. — Однажды на эту вершину уже поднялся некий человек, к тому же без какой-либо помощи и с голыми руками.

— Я в это не верю, — фыркнул Батиат.

— Но это правда. Во времена Тиберия некий рыбак поймал гигантского омара, и ему захотелось преподнести свою добычу императору. Но поскольку рыбака не пустили в ворота, он забрался в виллу прямиком из моря.

— Великий Геркулес! — воскликнул Ватрен. — И чем все это кончилось?

Ливия чуть заметно улыбнулась.

— Я вам расскажу, когда мы покончим с делом. А сейчас нам лучше повернуть назад, пока ветер не изменился.

Она подтянула шкот, пока Деметр управлялся с гиком, приводя парус к ветру.

Лодка описала широкий полукруг, уставившись носом в материк. Аврелий оглянулся на бастионы виллы, и на одной из стен увидел похожую на призрак фигуру: огромный воин, закутанный в черный плащ, раздувшийся пузырем от ветра. Вульфила.


Три дня спустя, ближе к закату, большой грузовой корабль вошел в маленький порт Капри, и капитан, окликнув докеров, бросил им линь. Рулевой сбросил вторую веревку с кормы, и корабль причалил. Докеры спустили трап, и портовые грузчики начали выносить на берег небольшие упаковки: мешки с тонкой пшеничной мукой и крупчаткой, бобами и турецким горохом, кувшины с вином, уксусом и виноградным суслом. Потом они подтащили поближе подъемный ворот, чтобы снять с корабля грузы более тяжелые: шесть огромных глиняных сосудов, весивших по две тысячи котили каждый, — три из них были наполнены оливковым маслом, а три — питьевой водой для гарнизона виллы.

Ливия, скорчившаяся на корме среди мешков, проверила, не видит ли ее кто, и подкралась к одному из гигантских кувшинов.

Она сняла плащ и сдвинула крышку кувшина; в нем оказалась вода. Девушка бросила внутрь свернутую веревку, а потом забралась в кувшин сама и вернула плотно прилегавшую крышку на место.

Немного воды, конечно, выплеснулось, но команда была слишком занята разгрузкой, так что никто не обратил на это внимания. Один за другим тяжелые сосуды были подняты над палубой и спущены в телегу, запряженную двумя парами волов.

Когда телегу нагрузили, возница щелкнул кнутом и крикнул, понуждая волов тронуться с места; телега покатилась по узкой крутой дороге вверх по склону, к вилле.

К тому времени, когда груз доставили к воротам, нижняя часть острова уже погрузилась в тень, но последние отблески солнечных лучей еще окрашивали алым перистые облака, неторопливо плывшие в небе, и крышу старой виллы. Ворота уже были распахнуты настежь, и телега вкатилась в нижний двор, грохоча железными колесами по камням. Гуси и куры бросились врассыпную, гомоня во все горло, а собаки старательно лаяли, пока толпа носильщиков снимала с телеги всякую мелочь.

Старший слуга, старый неаполитанец с иссохшим морщинистым лицом, позвал своих людей, уже приготовивших лебедку в верхней лоджии. Они с помощью ручного ворота опустили грузовую платформу, пока та не сравнялась с днищем телеги, первый из гигантских кувшинов опрокинули набок и перекатили на платформу, предварительно обвязав его веревками и подложив клинья, чтобы сосуд не свалился на землю. Старший слуга сложил ладони рупором и крикнул:

— Подымай!

Слуги начали вращать ворот, платформа со скрипом и стоном поднялась в воздух. И угрожающе раскачивалась взад-вперед, пока ее поднимали в верхнюю лоджию.


На другой стороне острова Батиат спрыгнул на землю у подножия утеса и вытащил лодку на маленький пляж, окруженный острыми камнями. Погода менялась: порывы холодного ветра вздымали волны, взбивали белую пену… Широкий фронт черных туч приближался с запада, и его тьму время от времени прорезали ослепительные вспышки молний. Раскаты грома сливались с глубоким рычанием Везувия, доносившимся издали.

— Вот только шторма нам и не хватало, — пожаловался Ватрен, вынося из лодки два мотка веревки.

— Нам это только на пользу, — заметил Аврелий. — Стражи спрячутся под крышей, у нас будет больше свободы действия. Ну, друзья, пора начинать.

Батиат закрепил причальный канат, обвязав его вокруг валуна, и подал знак Деметру, чтобы тот сбросил с кормы якорь.

Все сошли на берег. На каждом поверх туники были надеты латы из толстой кожи, усиленной металлическими пластинками, либо из металлической сетки, и облегающие штаны; на головах — шлемы, на поясах — мечи и кинжалы. Аврелий подошел к стене утеса и глубоко вздохнул, — как он это делал всегда, готовясь встретиться с врагом лицом к лицу. Снизу нижняя часть утеса казалась слегка наклонной, однако вряд ли такой наклон мог намного облегчить подъем.

— Вы двое — поднимаетесь до того выступа, где цвет камня немного светлее, — сказал он. — Я возьму веревку и буду закреплять ее на колышках; мы сможем их использовать как ступеньки. Ты, Ватрен, понесешь мешок с колышками и молотком. Ливия сбросит нам сверху веревку, чтобы мы смогли одолеть вторую часть подъема, более крутую. Если ее там не окажется, полезем сами. Сумел же тот рыбак подняться, значит, и мы сможем. — Аврелий повернулся к Батиату. — Тебе придется очень крепко натягивать свой конец веревки, когда ты увидишь, что мы готовы спуститься, — чтобы она не полоскалась на ветру. Нам ни к чему, чтобы мальчик слишком испугался или чтобы потерял равновесие и свалился вниз, особенно если дождь начнется и веревка станет скользкой. Ну, вперед, пока еще хоть какой-то свет есть.

Ватрен схватил Аврелия за руку.

—Ты уверен, что твое плечо уже выдержит все это? Может быть, первым лучше пойти Деметру? Он легче тебя.

— Нет, первым пойду я. Плечо в порядке, не беспокойся.

— Ты упрямый ублюдок, вот ты кто, и если бы мы были сейчас в военном лагере, я бы тебе быстро объяснил, кто тут командир. Но здесь решаешь ты. Ладно, пошли, ребята.

Аврелий перекинул свернутую веревку через плечо и начал подниматься вверх по утесу. Ватрен следовал точно за ним, нагруженный тяжелым кожаным мешком, в котором лежали молоток и колышки для шатров, — их предстояло вбивать в скалу, чтобы закреплять веревку, когда скалолазы доберутся до выступа в скале, за которым начиналась более отвесная часть подъема.


В нижнем дворе виллы продолжалась суета вокруг гигантских глиняных кувшинов.

Слуги уже поднимали пятый, когда внезапный порыв ветра сильно качнул платформу. Второй порыв добавил неприятностей: гигантский кувшин, уже находившийся на полпути между мостовой нижнего двора и верхней лоджией, оборвал державшие его веревки и с грохотом рухнул вниз. Он раскололся на тысячи кусков, разлетевшихся во все стороны, и залил маслом огромное пространство. Несколько человек оказались ранены осколками, другие с головы до ног искупались в оливковом масле, и все до единого скользили в золотистых лужах. Старший слуга отчаянно ругался и пинал всех, до кого мог дотянуться, крича:

— Проклятые глупцы, это же было масло! Масло! Я вас заставлю заплатить за него, уж будьте уверены, все заплатите!

Ливия осторожно приподняла крышку своего кувшина, чтобы выглянуть наружу, — но мгновенно нырнула обратно, увидев, что платформа уже снова снижается. Слуги забили крышку ее кувшина поплотнее и начали грузить емкость на платформу.

Ливия задержала дыхание, ожидая, пока взбаламученная вода немного успокоится, потом зажала в губах приготовленный загодя пустотелый стебель тростника — чтобы дышать, подняв его над поверхностью. Когда платформу начали поднимать, вода снова заволновалась, поскольку платформа отчаянно раскачивалась на ветру. Изнутри кувшина завывания ветра звучали как приглушенные стоны. Ливия почувствовала, что ее сердце начинает биться все быстрее и быстрее во тьме этой тесной жидкой тюрьмы, в этой глиняной утробе. Девушку бросало от стенки к стенке, и она окончательно потеряла ориентацию и чувство равновесия.

Ливия, теряя силы, была уже готова выхватить меч и разбить стенку сосуда, несмотря на страшный риск такого поступка. Но тут она ощутила, что платформа опустилась на твердую поверхность. Ливия заставила себя сдержать дыхание, пока слуги перекатывали кувшин через лоджию, но воздух в ее легких уже иссяк, она задыхалась… И вот, наконец, кувшин поставили вертикально, вероятно, рядом с остальными. Ливия подняла голову над поверхностью воды и сделала глубокий вдох, заодно прочистив нос от попавшей в него жидкости. Она ждала до тех пор, пока шаги вокруг не затихли окончательно, затем достала из ножен кинжал и всунула его острие в тонкую щель между горлышком кувшина и крышкой. Проведя кинжалом по окружности, девушка нащупала, наконец, веревку, которой обмотали кувшин при подъеме, и перерезала ее. Она устала до невозможности, руки и ноги у нее онемели и почти не двигались от холода.

Неподалеку от верхней лоджии, в старых императорских апартаментах, Амброзин и Ромул готовились к побегу. Они надели удобную одежду и выбрали обувь, которая позволила бы им двигаться быстро и совершенно бесшумно. Старый наставник собрал все, что обычно носил с собой в мешке: порошки, травы и амулеты. Подумав, он добавил к ним «Энеиду».

— Это просто лишний вес! — возразил Ромул.

— Напротив. Это самая драгоценная вещь из всего, что я имею, сынок, — ответил Амброзин. — Когда нам приходится бежать, оставляя все, то единственное сокровище, которое мы можем прихватить с собой, — это наши воспоминания. Память о наших корнях, о нашем происхождении, истории о наших предках. Только память позволяет нам возродиться. Неважно, где, неважно, когда. Если мы сбережем воспоминания о нашем прежнем величии и о причинах его утраты, мы сможем подняться вновь.

— Но ты родом из Британии, Амброзии. Ты кельт.

— Да, это правда. Но в такие ужасные времена, когда все рушится и рассыпается, когда единственная цивилизация разбита вдребезги, мы не можем утверждать, что мы не римляне. Даже те из нас, кто родился на самых дальних окраинах империи, те, о ком забыли давным-давно, предоставив нас нашей собственной судьбе. Но ты, Цезарь, разве ты ничего не хочешь взять с собой?

Ромул достал из-под кровати меч. Он аккуратно завернул его и перевязал бечевками, соорудив из них заодно еще и петлю, чтобы меч можно было нести через плечо.

— Я беру это, — сказал он.


Аврелий поднялся уже футов на тридцать над тем острым выступом, что делил вертикальную плоскость утеса на две части, когда над его головой сверкнула яркая, как солнце, молния. За молнией последовал оглушительный раскат грома. Хлынул дождь, подошвы башмаков Аврелия начали скользить по камню, вода заливала лица героев, почти лишая их возможности видеть что-либо вокруг себя. С каждым мгновением моток веревки, висевший на плече Аврелия, становился все тяжелее, впитывая в себя воду. Ватрен видел, как Аврелий пошатнулся под весом груза, и постарался подобраться поближе к другу. Найдя надежную точку опоры для ноги, Ватрен вбил в скалу очередной колышек, как можно выше. Аврелий подтянулся и поставил на колышек ногу, потом вытянулся всем телом в сторону и ухватился, наконец, за скальный выступ справа от себя. От этой линии склон становился не таким гладким, что должно было позволить отряду продвигаться с куда большей уверенностью, чем прежде. Основание утеса было гранитным, а теперь друзья добрались до известняка, выветренного в течение тысячелетий. Аврелий сбросил с плеча веревку и наклонился, чтобы помочь другу вскарабкаться на выступ.

Ватрен извлек из своего мешка деревянный молоток и вбил в скалу два колышка. К ним он привязал конец веревки — и сбросил ее вниз. Батиат тут же поймал ее и с силой дернул, чтобы проверить, насколько надежно она закреплена

— Держится, — довольным тоном произнес Ватрен.

Веревка, в которую Аврелий вплел штук тридцать деревянных планок, примерно в трех футах один от другого, выглядела совершенно как лестница, особенно когда была туго натянута.

— Мальчик наверняка сможет по ней спуститься, — сказал Аврелий.

— А как насчет старика? — спросил Ватрен.

— И он тоже. Он куда шустрее, чем ты можешь подумать. — Аврелий посмотрел наверх, прикрыв глаза ладонью, чтобы защитить их от дождя. — Ну, будь все проклято, я что-то не вижу пока Ливии. Что же нам делать? Я не могу больше ждать. Полезу наверх один.

— Ты ненормальный. Тебе ни за что этого не сделать! В такую-то погоду!

— Ты ошибаешься. Я буду вбивать колышки. Давай мне мешок.

Ватрен недоверчиво уставился на друга, но как раз в этот момент им на головы полетели сверху мелкие камешки. Аврелий снова взглянул наверх. На стене виллы стояла маленькая фигурка, махавшая им рукой.

— Ливия! — воскликнул легионер. — Наконец-то! Девушка сбросила вниз веревку, но ее конец повис футах в десяти над головой Аврелия.

— Ну, чтоб ей! Слишком короткая! — выругался Ватрен.

— Это неважно. Я встану к тебе на плечи и дотянусь до нее. Когда я поднимусь наверх, ты тут забей в камни несколько колышков, до самой веревки, и вниз мы спустимся без особых хлопот. Ну, давай попробуем.

Ватрен наклонился, волнуясь и злясь одновременно. Аврелий встал на его плечи, и Ватрен постарался поднять друга как можно выше. Хотя и с трудом, но легионер все же ухватился за нижний конец веревки. А потом Аврелий начал карабкаться вверх по утесу, обдирая руки, колени, оставляя на острых выступах камня частицы плоти. Подъем требовал неимоверных усилий. Ветер крепчал, его порывы становились все резче, веревка качалась то вправо, то влево, колотя Аврелия об скалу так, что он не мог сдержать криков боли, — но звуки тут же уносились с ветром, и он сам почти не слышал их. Вдали мигали зловещие кроваво-красные вспышки — это сигналило жерло великого Везувия. Веревка промокла под дождем насквозь и стала очень скользкой, и Аврелий несколько раз начинал скользить вниз, не в силах удержать собственный вес, — и ему нелегко было справиться с этим скольжением и снова подтягиваться, подтягиваться… Но он упорно полз, стиснув зубы, не обращая внимания на боль в каждой мышце, в каждом суставе. И еще давала себя знать старая рана, пронзая мозг легионера режущей болью…

Ливия с напряженным вниманием следила за каждым движением Аврелия. Когда легионер оказался, наконец, достаточно близко к ней, девушка всем телом свесилась через парапет и схватила его за руки, таща вверх изо всех сил. И Аврелий, бросив в бой последние остатки сил, перевалился через парапет и сжал Ливию в объятиях, не замечая холодного ливня.

Девушка вырвалась из его рук.

— Скорей! Мы должны помочь Ватрену и остальным.

Там, внизу, Деметр и Оросий уже добрались до карниза в средней части утеса, поднявшись по веревочной лестнице. Ватрен уже успел вбить в стену колышки, так что нижняя часть веревки, сброшенной Ливией, оказалась в пределах досягаемости. А дальше они по очереди обвязывались веревкой и быстро поднимались — им помогали те, кто уже был наверху. Ватрен взобрался на стену последним.

— Я же говорила, мы это сделаем! — победоносно воскликнула Ливия. — Ну, теперь нам осталось найти мальчика, пока стражи не начали очередной обход.

ГЛАВА 5

На крепостной стене не было ни души; дорожка и верхний двор, вымощенные аспидным сланцем, сверкали, словно зеркала, во внезапных вспышках молний. В лоджии у стены стояли гигантские кувшины, поднятые недавно, и Ливия скривилась, вспомнив, как ее трясло в одном из этих сосудов.

— Там, за кувшинами, — платформа с подъемником для всяких вещей, — сказала она. — Оросий и Деметр могли бы спустить нас вниз, там есть ворот… и мы бы прошли в библиотеку оттуда. Они ведь ждут нас в библиотеке, верно?

— Верно, но мы превратимся в очень уж легкую цель, когда будем болтаться в воздухе, — возразил Аврелий. — Лучше пройти через внутренние коридоры. Вряд ли до двора добраться так уж трудно, а в библиотеке должен гореть свет, чтобы указать нам дорогу. — Он повернулся к Оросию. — Ты оставайся здесь, будь настороже, чтобы у нас был свободный путь к отступлению. Как только мы уйдем, начинай медленно считать — десять раз до ста; если мы за это время не появимся, возвращайся к Батиату, уходите в море. Если мы сможем, мы присоединимся к вам на материке, в течение двух дней. Если не доберемся — это будет значить, что наша миссия не удалась, и вы с Батиатом можете тогда отправляться, куда пожелаете.

— Я уверен, вы вернетесь в целости и сохранности, — возразил Оросий. — Удачи!

Аврелий изобразил нечто вроде улыбки, потом махнул рукой Ливии. Они начали осторожно спускаться по каменной лестнице, что вела на нижний уровень виллы: первым по ступеням пошел Аврелий, держа наготове меч, за ним — Ливия. Ватрен и Деметр замыкали шествие.

На лестнице было абсолютно темно, хотя кое-где в узких окнах-бойницах высоко в стене и виднелись светлые полосы. Но по мере продвижения вперед друзья начали замечать легкое свечение, становившееся все ярче — откуда-то на стены и ступени, сложенные из известкового туфа, падал свет. Аврелий жестом показал товарищам, что следует быть осторожнее. Ступени вывели их в коридор, где горели несколько масляных ламп, висевших на крюках возле каждой из дверей комнат.

Аврелий кивком указал на лампы и едва слышно прошептал:

— Там дальше холл, а за дверями, я полагаю, спальни. Когда я подам сигнал, проскочите через коридор и холл как можно быстрее. Нам надо добраться до второй лестницы, что ведет на нижний уровень. Поспешим, пока вокруг никого.

— Давай, мы за тобой, — сказал Ватрен.

Но едва Аврелий тронулся с места, одна из дверей по левой стороне коридора внезапно распахнулась, и оттуда вывалился варвар в обнимку с полуголой женщиной. Аврелий бросился на варвара с мечом — и рассек его пополам прежде, чем тот успел хоть что-то сообразить. Полуголая девица завизжала, но Ливия уже была рядом с ней и зажала ей рот ладонью.

— Тихо! — прошипела Ливия. — Мы не хотим тебе зла, но если ты издашь хоть звук, я тебе перережу глотку. Поняла?

Девушка судорожно кивнула. Деметр и Ватрен быстро связали ее по рукам и ногам и заткнули рот кляпом, а потом оттащили в самый темный угол.


Внизу, в старом триклинии, Вульфила заканчивал обедать.

— Ты слышал? — спросил он своего лейтенанта, одного из тех скирийцев, что сражались под командованием Мледона.

— Что?

— Крик.

— Ну, ребята наверху вовсю развлекаются с теми шлюхами, которых привез последний корабль из Неаполя. Ничего особенного.

— Нет, это не был крик наслаждения, — настойчиво произнес Вульфила, вставая и беря свой меч.

— Тогда что же это? Ты же знаешь, некоторые мужчины любят такое… ну, не слишком мягкое обращение с женщинами. Их это возбуждает. Вот о чем я действительно беспокоюсь, так это о том, что все эти шлюшки могут слишком утомить наших бравых воинов. Они в последнее время только и думают, как бы еще потрахаться.

Он еще не успел договорить, как до них донесся другой крик, крик ярости и боли, сразу же заглохший.

— Проклятие! — взревел Вульфила, подбегая к окну, выходившему во двор.

Во дворе было темно, светилось лишь окно библиотеки, однако варвар сразу заметил мельтешение теней и блеск лезвий в ночи, — а потом снова услышал крики и стоны агонии.

— На нас напали! Труби тревогу, быстро!

Офицер кликнул стража, и тот мгновенно начал дуть в боевой горн, снова и снова, — пока вдали не откликнулась другая труба и вся вилла не наполнилась громким шумом. Вспышка молнии осветила просторный двор — и Вульфила узнал Аврелия, сражавшегося с одним из его людей, пытавшимся остановить легионера. Похоже, с римлянином были еще два или три человека, прикрывавших старика и мальчика.

— Нет! — взревел Вульфила. — Опять он! Нет!..

Варвар бросился к коридору, размахивая мечом и крича во все горло, как сумасшедший:

— Живым! Он мне нужен живым! Приведите его ко мне живым!

Аврелий увидел, что еще мгновение-другое — и вся толпа очутится рядом с ним. Он повел своих спутников к лестнице, а варвары спешили зажечь побольше факелов, чтобы осветить место схватки. Беглецы добежали до верхнего коридора, но обнаружили, что он уже блокирован несколькими вооруженными стражами. Ливия напала на них слева, Ватрен и Деметр — справа, пытаясь очистить лестницу, чтобы Аврелий мог проскочить к следующим ступеням.

Амброзин прижался к стене, крепко обнимая Ромула, но мальчик пытался вырваться, ему хотелось ввязаться в драку. Старый наставник был страшно расстроен, поскольку их побег не удался… они не успели пройти и половины пути к свободе! В этот момент Аврелий нанес мощный удар по своему противнику, сверху вниз, — но тот успел увернуться — и меч римлянина разлетелся на куски, врезавшись в мраморную балясину перил. Ромул не колебался ни мгновения. Как только Аврелий качнулся назад, защищаясь от врага с помощью оставшегося у него кинжала, мальчик закричал:

— Возьми вот этот! — И бросил Аврелию свой меч.

Прославленный клинок сверкнул в воздухе, летя к римлянину, — сверкнул, словно молния в ночи, — и Аврелий вскинул руку и поймал меч. Рукоятка легла в его ладонь, как будто приросла к ней в одно мгновение, и Аврелий всем телом и душой ощутил невиданную силу клинка.

Ничто не могло противиться этой стали. Каскады искр сыпались во все стороны, когда меч Аврелия сталкивался со щитами и топорами. Когда же он снова, промахнувшись, угодил по балясине — в воздух с оглушительным грохотом взлетели мириады мраморных осколков. Перепуганные варвары один за другим отступали вниз, и Ливия потащила Ромула и Амброзия по лестнице на верхний уровень виллы, поскольку путь теперь был свободен. Аврелий держался за их спинами, прикрывая отступление; и когда он замер на секунду среди множества безжизненных тел, сжимая в руке свой безупречный, покрытый кровью врагов меч, — он увидел Вульфилу. Это был лишь мимолетный взгляд, которым обменялись два воина, — и Аврелий тут же исчез вслед за своими товарищами.

Прежде чем варвары успели спохватиться, беглецы захлопнули и заперли на засов тяжелую дверь, отделявшую нижний уровень виллы от верхнего. Вульфила, опомнившийся на мгновение позже, чем было нужно, бросился на эту массивную дверь, укрепленную железными пластинами, и начал в бессильной ярости молотить по ней кулаками. Он кричал во все горло:

— Быстро, к западной аппарели! Оттуда им не уйти!

Он помчался вниз по лестнице, столкнувшись на полпути с другим отрядом, во главе которого бежал его лейтенант.

— Быстро, бегите к наружной лестнице, к складам! — приказал Вульфила. — Мы их выкурим оттуда, они окажутся между двух огней!

Варвары развернулись и исчезли в конце коридора.

Выскочив в верхнюю галерею, Аврелий и его товарищи побежали к стене, где их ждал встревоженный Оросий, внимательно следивший за маршрутом передвижения беглецов.

— Сначала мальчик! — приказал Аврелий.

Оросий наклонился вниз, крича во всю силу своих легких, чтобы перекрыть завывания шторма. Батиат услышал его и приготовился принять беглецов. Деметр, Ватрен и остальные встали вокруг Ромула полукругом, когда тот готовился к спуску. Сердце мальчика замерло от страха, когда он глянул вниз: почти вертикальная плоскость утеса блестела, как стальная, а море внизу кипело и пенилось среди острых, как бритва, камней. Лодка, привязанная там, подпрыгивала на волнах, и выглядела с такого расстояния не более надежной, чем ореховая скорлупка. Ромул глубоко вздохнул, когда Оросий начал обвязывать его талию дополнительной веревкой ради безопасности… и в этот момент Ливия, стоявшая на парапете, увидела вдали варваров Вульфилы, приближавшихся к ним справа и слева, и подняла тревогу.

— Кувшины! — крикнула она, спрыгивая на стену. — Мы можем сбросить на них кувшины! В первом и третьем — масло!

Все бросились к гигантским сосудам, и даже Оросий оставил мальчика и поспешил на помощь остальным. Кувшины, перевернутые набок, сначала покатились куда попало, первым делом раздробив парапет, потом, ударившись о внутреннюю стену, — но вот их удалось развернуть в нужном направлении и они, набирая скорость, покатились навстречу варварам — и разбились вдребезги в начале аппарелей, врезавшись в ограждения. Сверкающие волны масла окатили оба отряда варваров, бежавших вверх со всех ног. Те, что бежали впереди, сразу же поскользнулись и упали, и факелы, которые они держали в руках, воспламенили чистое масло; в обе стороны по аппарелям помчались вихри пламени. Часть варваров просто превратилась в живые факелы, и они, отчаянно вопя, прыгнули в море, тут же исчезнув в волнах. Другие бросились удирать от огня, но их ноги разъезжались в лужах масла, и варвары шатались и падали, как куклы-марионетки с оборванными нитями…

Но на место отступивших варваров уже спешили новые, и Аврелий понимал, что им все равно придется сражаться до последнего. Стиснув зубы, легионер крепко сжал рукоятку меча, дарованного ему императором. Аврелий готов был в последний момент боя прыгнуть в море, лишь бы не даться в руки врага живым. Но в тот момент, когда пятеро защитников мальчика встали плечом к плечу, готовые драться, Ромул вдруг крикнул:

— За мной! Я знаю выход отсюда!

И тут же побежал к маленькой кованой калитке, запертой на засов.

Аврелий без труда понял намерения мальчика и тут же наклонился через парапет и начал кричать и махать рукой Батиату, показывая, что тот должен отдать швартовы и уйти в море. Он сбросил вниз веревку, поскольку надежды уйти именно этим путем уже не оставалось. И побежал к калитке, следом за товарищами. Шторм вроде бы начал стихать, но рычание вулкана, ярившегося в темноте, становилось все громче и громче. Беглецы обошли двор по периметру, держась в тени северной стены, пока Ромул не добрался, наконец, до узкой аллеи, по обе стороны которой стояла густая поросль кустарника, скрывшая отряд от посторонних глаз. По аллее беглецы добрались до дождевого стока, через который можно было попасть в подземную галерею. Ромул поднял керамическую решетку и все следом за мальчиком прыгнули вниз.

—Хорошо, что Батиата с нами нет, — сказал Ватрен. — Он бы ни за что не протиснулся в эту нору.

Однако в то время, когда они один за другим ныряли под землю, их заметил один из слуг, разбуженных шумом схватки. Он тут же заверещал во все горло, призывая стражей. Его поддержали собаки, подняв отчаянным гам. Несколько стражей прибежали на его зов, с фонарями и факелами в руках, и принялись обшаривать все вокруг.

— Ну, и где же они? — спросил, наконец, один из стражей. Слуга, естественно, понятия не имел, где они, и только твердил:

— Клянусь, я их видел прямо вот тут! Я уверен, я их видел!

Беглецы замерли под дождевой решеткой, затаив дыхание; преследователи стояли прямо над их головами, товарищи видели лица варваров, освещенные лучами фонарей…

Стражи продолжали настойчиво задавать вопросы, но слуга в ответ лишь пожимал плечами, а собаки носились взад-вперед, жалобно завывая. Наконец старший варвар, потеряв терпение, отвесил слуге оплеуху, от которой тот покатился на землю, и увел своих людей продолжать поиски. Ромул чуть приподнял решетку и выглянул наружу, чтобы убедиться: варвары действительно ушли. Потом он повел всех вниз по подземной галерее, и боевые товарищи послушно зашагали за ним.

В подземном помещении царила непроницаемая тьма. Амброзин достал свой кремень и после нескольких попыток сумел зажечь осветительное устройство, которое всегда держал при себе, — это был фитиль, свернутый в спираль и опущенный в кувшинчик, наполненный каким-то черным веществом, похожим на колесную мазь. Маленький чадящий огонек вскоре превратился в шарик яркого белого света, благодаря которому отряд уже куда более уверенно пошел мимо грандиозного ряда скульптур. Наконец они добрались до зеленой мраморной плиты. Аврелий и остальные не в силах были скрыть изумление, — их ошеломил и чудесный огонь Амброзина, и парад императоров, облаченных в величественные тоги и латы…

— Великие боги, — пробормотал Ватрен. — В жизни ничего подобного не видел!

— Иисус! — выдохнул Оросий, тараща глаза на все эти чудеса

— Их нашел Ромул, — горделиво сообщил старый наставник, кивая в сторону своего воспитанника, который уже подошел к мраморной плите.

Ромул обернулся к Аврелию и сказал:

— Вы еще ничего и не видели по-настоящему. Вот тут я взял меч, который ты держишь. Смотрите!

Мальчик приложил пальцы к трем буквам V и нажал на них. До слуха каждого донеслись и шум приведенного в действие противовеса, и скрип поворотного механизма. И под изумленными взглядами беглецов пита начала медленно поворачиваться… а за ней все увидели статую Юлия Цезаря, гордо стоящую на пьедестале; серебряные латы блестели, пурпурная туника из яркого мрамора выглядела как только что сшитая, бледное, нахмуренное лицо великого Юлия казалось живым… неведомый великий скульптор высек его из драгоценного лунного мрамора.

Потрясенное молчание маленького отряда прервал внезапный вскрик Деметра:

— Они нашли нас! Они заметили свет!

И в самом деле, в дальнем конце подземной галереи виднелись сполохи огня факелов, а в следующую секунду до беглецов донеслись и крики: Вульфила лично возглавил погоню под землей, и варвары уже бежали по галерее между статуями императоров…

— Внутрь, скорее! — приказал Ромул. — Отсюда есть выход, из этого подземелья!

Гигантская плита опустилась позади них. Удары мечей о мрамор и взбешенный голос Вульфилы вдали эхом разносились по подземной галерее, и хотя каменный монолит создавал неодолимое препятствие для варваров, шум, проникавший сквозь преграду, встревожил маленький отряд. Воздух как будто наполнился угрозой. Воины неуверенно переглянулись, но Ромул показал им колодец, из которого струился загадочный голубоватый свет, как будто шедший из какого-то другого мира.

— Этот колодец соединяется с морем, — немного нервно заговорил Ромул. — В его стенке — тоннель. И это для нас единственный путь наружу.

И, не дожидаясь ответа, он, на глазах всех остальных недолго думая, спрыгнул в колодец. Аврелий, не задержавшись ни на мгновение, прыгнул вслед за мальчиком. За ним поспешила Ливия, а потом — Деметр, Оросий и Ватрен. Амброзин прыгнул вниз последним, и ему показалось, что его полет в узкой шахте колодца длился целую вечность. А когда он очутился, наконец, в воде, его сначала охватили панический страх и удушье, но уже в следующую секунду им на смену пришло полное спокойствие. Он просто отдался власти журчащей влаги, окруженный пульсирующим божественным светом Лампа, которую держал в руке старый наставник, вырвалась из его пальцев во время падения и медленно погрузилась на дно, продолжая гореть, и свет огненного шара струился теперь снизу, приобретя изумительный, сочный оттенок сапфира. Амброзин, вынырнув на поверхность, поспешил за остальными, уже плывшими к берегу. Беглецы очутились в гроте, соединявшемся с наружным миром посредством небольших отверстий в камне, расположенных так низко над поверхностью воды, что их практически не было видно.

Аврелий и остальные были поражены тем, что огонь лампы продолжал гореть под водой, но Амброзин в это время с ничуть не меньшим изумлением уже оглядывался по сторонам. Ватрен подошел к старику, показывая на огненный шар, испускавший свет… казалось, этот свет исходил от самого дна моря.

— Что это за чудо? Ты кто, чародей?

— Это просто греческий огонь, — ответил Амброзин с деланным безразличием. — По старому рецепту Гермогена Лампака. Да, этот огонь может гореть даже под водой.

Взгляд старого наставника продолжал тем временем блуждать по сторонам, изучая величественные образы олимпийских богов, встававших из воды в этой подземной пещере: Нептун на колеснице, влекомой лошадьми с рыбьими хвостами; Амфитрита, его супруга, окруженная свитой океанских нимф; чешуйчатые тритоны, изо всех сил дующие в морские раковины… Мистический свет, отражаемый мягкими волнами и дробящийся в них, казалось, вдыхал жизнь в мраморные лица, в пустые глаза… Древнее капище! Тайное и заброшенное…

Ромул тоже пристально всматривался в фигуры.

— Кто это такие? — спросил он, наконец.

— Образы древних богов, — ответил Амброзин.

— Но… но разве они на самом деле существовали?

— Конечно, нет! — выдохнул Оросий. — Существует только единый Бог!

Взгляд Амброзина стал мягким и загадочным.

— Может, и существуют, — негромко произнес он. — Пока в них кто-то верит.

За этими словами последовало долгое молчание. Магия места овладела всеми. Голубой свет дрожал под гигантским каменным сводом, далекие раскаты грома и мощное дыхание моря, не успокоившегося еще после шторма, рождали в каждом чувство почти сверхъестественной красоты и великого чуда. Промерзшие до костей, измученные всем, что им пришлось перенести, люди, тем не менее, ощущали, как их души наполняет невыразимая радость, глубокая, сильная…

Первым нарушил тишину Ромул.

— Мы свободны? — спросил он.

— Пока да, — ответил Аврелий. — Хотя мы все еще на острове. Но если бы не ты, мы все были бы уже покойниками. Ты действовал как истинный вождь.

— А что нам теперь делать? — поинтересовался Ватрен.

— Батиат должен был понять, что первоначальный план не удался, и ему следовало отойти от берега. Но он вполне может курсировать где-нибудь неподалеку. Мы должны попытаться найти его — или дать ему возможность найти нас.

— Пойду, посмотрю, — решила Ливия. — А вы оставайтесь тут, с мальчиком.

И прежде чем Аврелий успел возразить, девушка прыгнула в воду и в несколько взмахов рук пересекла грот; через минуту-другую она уже выбралась в открытое море.

Ливия плыла вдоль берега, пока не нашла место, где можно было выбраться на сушу. Вскарабкавшись как можно выше, она увидела перед собой необъятный простор морской воды и замерла в ожидании, отчаянно дрожа от холода. Облака уже поредели, луна бросала на море свои бледные лучи. На далеком материке Везувий бросал красные блики на дождевые облака, стремительно несшиеся по небу; их гнал прочь западный ветер.

Вдруг Ливия замерла, насторожившись. Из-за мыса показалась лодка, на носу которой горел маленький фонарь. А на корме высилась фигура, которую невозможно было не узнать: это Батиат направлял суденышко.

— Батиат! Батиат! — закричала девушка. Лодка сменила курс и подошла к берегу.

— Где вы все? — спросил рулевой.

— Тут. Давай сюда!

— Наконец-то! — воскликнул Батиат, когда подобрался достаточно близко. — Я уж начал было терять надежду. Вам удалось?..

— Да, слава богу. Все прячутся вон там, неподалеку, в пещере. Я сейчас приведу их.

Батиат спустил парус, а Ливия снова прыгнула в море и поплыла к гроту, где с радостью сообщила остальным о прибытии их друга. Беглецы по очереди выбрались через одно из отверстий, соединявших грот с морем, и быстро поплыли к лодке, а Батиат покрикивал:

— Скорее, скорее! Я только что видел корабль, шедший к порту. Скорее, пока они нас не нашли!

Ливия плыла рядом с Ромулом и помогла мальчику забраться в лодку, после чего вскарабкалась на борт сама. Следом за ними в суденышке оказался Амброзин. Ватрен, Оросий и Деметр догнали их. Аврелий же сначала поднялся на одну из скал рядом с гротом, чтобы как следует осмотреться, — и вдруг увидел красное свечение, разлившееся по волнам слева от него; это был военный корабль. На носу стоял Вульфила, и корабль направлялся прямиком к лодке Батиата. Аврелий не колебался ни секунды. Он закричал что было сил:

— Вульфила, я жду тебя! Иди сюда, грязный варвар, если у тебя есть хоть капля храбрости! Иди и возьми меня, ты, урод!

Вульфила повернулся к берегу — и в свете факелов увидел своего врага, стоящего на скале, с непобедимым мечом в руке. Варвар заорал:

— Поворачивай! Поворачивай к берегу, кому говорят! Мне нужен этот человек, и мне нужен его меч, любой ценой!

Батиат все понял и тут же привел парус к ветру, направляя лодку к материку; но Ромул закричал:

— Нет! Нет! Мы должны помочь ему! Мы не можем его бросить! Поворачивай! Поворачивай назад, я тебе говорю! Это приказ!

Ливия подошла к мальчику.

— Ты хочешь, чтобы его жертва оказалась напрасной? Он делает это ради тебя. Он отвлечет их внимание, чтобы мы смогли уйти.

Девушка повернулась к острову — и образ Аврелия, стоявшего на берегу в свете факелов, слился с другим образом, образом из далекого прошлого: незнакомый ей римский солдат замер в неподвижности на другом берегу, ожидая варваров, подступавших к нему со стороны охваченного пламенем города… а она сама — маленькая девочка, уходящая в море в лодке, битком набитой несчастными беженцами… и лодка скользит по черной воде лагуны. Совсем как сейчас.

ГЛАВА 6

Команда по приказу Вульфилы подняла носовой фонарь, осветив каменистый берег и неподвижно стоящего Аврелия — с мечом в руке.

Несколько варваров подняли луки и прицелились, полагая, что командир хотел дать им возможность поразить врага наверняка, но Вульфила остановил их.

— Уберите луки, вы! Мне нужен его меч, я же сказал! Если он упадет в море, нам его никогда не найти. Поворачивай к берегу! — рявкнул он на рулевого. — Мне он ужен живым!

Ватрен, пристально вглядываясь издали в происходящее, пытался понять, что там, собственно, происходит, — и вдруг догадался…

— Спусти парус, — приказал он Батиату.

Ливия, пораженная его словами, вытерла полные слез глаза, готовая помочь, что бы ни случилось.

Батиат повиновался, ничего не понимая, и лодка замедлила ход.

— Почему мы остановились? — спросил гигант.

— Потому что Аврелий заманивает их на скалы, — пояснил Ватрен. — Смотрите, смотрите на него!

— Судно по правому борту! — донесся с носа голос Деметра.

Небольшая лодка, полная варваров, приближалась к Аврелию справа, а наверху, на стенах и в обоих дворах виллы, пылали фонари и факелы. Лодка, конечно, была еще далеко от легионера, не менее чем в двух лигах, но она упорно двигалась вперед.

— Ну, и что мы будем делать? — спросил Деметр. — Они же скоро нас заметят, и сразу догонят.

— Подождем! — воскликнул Ромул — Давайте будем ждать, пока возможно, пожалуйста.

И как раз в этот момент до их ушей донесся треск деревянного корпуса корабля, налетевшего на подводные камни, — но этот шум был заглушён куда более громким ревом вулкана, выбросившего в небо клубы дыма и фонтаны искр. Вульфила, впавший от ярости едва ни не в самое настоящее безумие, в попытке достать врага загнал нос корабля между скалами, и корма судна тут же вздыбилась, заставив всех покатиться по палубе.

Варвары ругались, поднимаясь на четвереньки, хватались за поручни и леера. Вульфила тоже упал, но сразу же вскочил на ноги, все еще намереваясь схватиться с ненавистным римлянином, — однако Аврелий уже нырнул в волны и исчез.

На палубу лодки Ливии посыпались с черного неба хлопья пепла, за пеплом последовал град мелких частичек горячей лавы.

— Нам надо уходить, — сказал Амброзин, — или будет слишком поздно. Вот-вот может начаться большое извержение. И если даже нас не догонят варвары, мы просто сгорим, потому что вот эти огненные крошки подожгут лодку. И мы все пойдем ко дну.

— Нет! — умоляюще произнес Ромул — Мы должны еще подождать.

Он тревожно всматривался в поверхность моря, но тут второе судно закрыло от их взглядов корабль Вульфилы, безжалостно разрываемый волнами на части.

Огненные заряды посыпались с неба гуще, на палубе и в бухтах веревок вспыхнуло несколько огоньков.

Вражеская лодка все еще закрывала пострадавший корабль Вульфилы, и варвары должны были вот-вот заметить беглецов.

— Сколько их там? — беспокойно спросил Оросий, всматриваясь во вражескую команду и пытаясь пересчитать варваров, кричащих и размахивающих мечами.

— Вполне достаточно, — ответил Ватрен. Он повернулся к Ливии. — Если ты хочешь спасти мальчика, у нас не остается выбора. Надо уходить.

Ливия неохотно кивнула.

— Поднять парус! — приказал Ватрен. — Быстро, уходим отсюда!

Батиат с помощью Деметра поднял парус и они тронулись с места, — но тут за бортом в черной воде сверкнул в свете варварских факелов меч, за мечом показалась мускулистая рука, а потом и голова и плечи.

— Аврелий! — закричал Ромул, вне себя от восторга.

— Это он! — поддержали мальчика остальные, бросаясь к поручням.

Ватрен поспешно бросил Аврелию канат и помог другу подняться в лодку. Легионер был почти без сил, и лишь благодаря поддержке друга не рухнул на палубу. Ливия подхватила его с другой стороны, когда он покачнулся, теряя сознание, а Ромул таращил на них глаза, не смея поверить, что его спаситель жив и вроде бы даже не ранен, и что его побег — не выдумка, не сон, что все это действительно произошло, и он свободен…

Плотное облако сажи, выброшенной вулканом, опустилось на море, покрыло пушистым слоем волны, бившиеся о берег острова, — и лодка беглецов стала невидимой. Команда второго судна варваров теперь уже слышала крики своих товарищей, плававших среди обломков корабля, но увидеть лодку Ливии им не удалось. Вульфила выбрался на прибрежную скалу и громовым голосом отдавал приказы. Второе судно дало задний ход, чтобы его не постигла судьба первого, и все бывшие на корабле поплыли к нему и один за другим поднялись на борт. Когда Вульфила тоже, наконец, добрался до второго судна, он тут же потребовал отправиться в погоню за беглецами. Однако рулевой, старый моряк с Капри, хорошо знавший здешние воды, охладил пыл варвара.

— Если мы сейчас выйдем в открытое море, ни один из нас не вернется живым, уж поверь мне. Я ничего не вижу дальше собственного носа, к тому же с неба идет огненный дождь!

Вульфила неохотно позволил повернуть к берегу. Черное небо теперь уже прорезали мириады пылающих метеоров, и Вульфила чувствовал, как варваров охватывает ужас… они все были с севера и никогда не видывали ничего подобного. Он закусил губы при мысли, что позволил ускользнуть тринадцатилетнему мальчишке и древнему старику… они удрали из крепости, которую охраняло семьдесят лучших его воинов… Но что причиняло варвару наиболее сильную боль, так потеря сказочного меча Вульфила просто не мог думать ни о чем другом, так хотелось ему завладеть этим оружием, — с того самого момента, как он увидел устрашающий блеск чудесной стали в руке своего врага.

— В порт, — рыкнул он, и судно мгновенно повернуло. Команду составляли люди с островов, и они прекрасно осознавали грозившую им в этот момент опасность. Так что гребцы налегли на весла изо всех сил, но действовали при этом спокойно и уверенно, повинуясь приказам опытного рулевого. Варвары же, наоборот, тряслись от страха при каждом новом всплеске активности вулкана, их уже начала охватывать самая настоящая паника при виде огненного дождя, сыплющегося с неба. Сажа теперь была везде, серная вонь наполнила воздух, а горизонт словно сдвинулся с места, сотрясаемый кровавым огнем.

Лодка Ливии медленно продвигалась вперед в чернильной мгле. Оросий забрался на мачту и напряженно смотрел в ночь, пытаясь определить, не кроется ли там какое-нибудь препятствие или опасность, — хотя и было ясно, что в такой момент только ненормальный может выйти в море. Однако напряжение не оставляло беглецов; все молчали, боясь разговорами отвлечь внимание тех, кто вел лодку вслепую. Деметр сидел верхом на рее, свесив ноги за борт, и направлял лодку, руководствуясь в основном инстинктом. Старый наставник подошел к Ватрену.

— Куда мы направляемся? — тихо спросил он.

— Кто знает? На север, я надеюсь. Это для нас единственный шанс.

— Возможно, я мог бы помочь… если только…

Ватрен скептически качнул головой.

— Забудь об этом, мы и так уже, считай, заблудились. Я такого моря в жизни не видывал!

— Ну, и, тем не менее, такое происходит не впервые. Это уже случалось, четыреста лет назад. Вулкан тогда похоронил под лавой и пеплом три города со всеми их жителями. От городов не осталось и следа, но Плиний весьма точно описал, как начиналось извержение Везувия. Потому-то я и предложил нынешнюю ночь для побега; я подумал, что в общей суматохе нам будет легче скрыться. Но я ошибся. Первая фаза извержения началась на четыре часа позже, нежели я рассчитывал.

Ватрен изумленно уставился на старика,

Аврелий, уже вполне пришедший в себя, подошел к ним.

— Чем же ты мог бы помочь нам? — спросил он. Амброзин собрался ответить, но тут с носа прозвучал голос Деметра:

— Смотрите!

Облако сажи над ними начало рассеиваться, и волны впереди едва заметно посветлели, говоря о скором приближении дня. Они как раз огибали мыс Мизено, вздымавшийся над плотным одеялом дыма и пепла, накрывшим море, и восходящее солнце осветило его вершину. Беглецы уставились на это внезапно возникшее видение, и тут, наконец, сажа вокруг них рассеялась окончательно, на лодку упали лучи солнца, поднявшегося над Латарскими горами.

Ночь осталась позади; ужас, боль, гнев, измождение фантастического побега и преследования варваров, их невысказанные страхи и надежды… все растаяло, как сон, при ясном свете нового дня. Солнце согревало их, как великодушное божество, грохот вулкана затих вдали, как последний отзвук шторма Ветер принес насыщенные ароматы земли, а синева моря и неба сливались в триумфальном сиянии победы.

Ромул придвинулся к своему наставнику.

— Ну, теперь-то мы свободны?

Амброзин хотел объяснить мальчику, что еще далеко не все опасности преодолены, что путешествие, ожидающее их впереди, будет наполнено трудностями и опасностью, — но у него не хватило на это духа, потому что он после долгого ожидания увидел, наконец, сияние в глазах воспитанника. И, изо всех сил пытаясь скрыть охватившие его чувства, старик ответил:

— Да, сынок. Мы свободны.

Ромул несколько раз кивнул, словно стараясь убедить себя в правдивости этих слов, потом подошел к Аврелию и Ливии, наблюдавшим за ним. И очень тихо сказал:

— Спасибо вам обоим.


Лодка подошла к берегу в пустынной части побережья, рядом с руинами какой-то приморской виллы, примерно в тридцати милях к северу от Кумы. Ливия спрыгнула в воду, чтобы первой очутиться на суше, — тем самым она давала понять всей команде, что руководство миссии пока еще в ее руках.

— Утопи лодку, — крикнула она Аврелию. — И все — за мной, быстро! Сюда! — Она показала в сторону жалкой лачуги, едва видимой за деревьями, примерно в миле от берега.

Аврелий помог мальчику шагнуть в мелкую воду, а Батиат и Деметр тут же начали крушить топорами киль, к немалому ужасу Амброзина.

— Но почему? Зачем топить лодку? Куда безопаснее сохранить ее! Остановитесь, умоляю, послушайте меня! — просил он.

Ливия обернулась, рассерженная промедлением

— Говорю вам, быстро за мной! Нам нельзя терять ни минуты! Нас уже наверняка ищут. Вы что, не понимаете, что этот мальчик — наиболее желанная добыча для всей империи?

— Да, конечно, — откликнулся Амброзин, — но, учитывая обстоятельства, лодка как раз…

— Довольно! Я не собираюсь с тобой спорить. Просто иди за мной, да побыстрее! — резко приказала Ливия.

Амброзин неохотно повиновался и пошел за девушкой, то и дело оглядываясь на лодку, медленно погружавшуюся в воду.

Оросий уже брел к берегу по мелководью, Деметр — за ним; Аврелий, Ватрен и Батиат, покончив с суденышком, поспешили вслед за остальными. Ливия повела весь отряд к густым зарослям неподалеку от воды.

—Я до сих пор не могу в это поверить, — слегка задыхаясь, сказал Ватрен. — Нас всего-то шестеро, и мы сумели пробраться в крепость, которую охраняли семьдесят тюремщиков, семьдесят вооруженных варваров!

— Прямо как в старые добрые времена! — порадовался Батиат. — Правда, с одним существенным различием, — добавил он, подмигнув Ливии, которая в ответ сверкнула улыбкой.

— Дождаться не могу, когда, наконец, мне доведется пересчитать все те маленькие золотые монетки, — продолжил Ватрен. — Тысяча солидов, так ты сказал, я не ошибся?

— Ровно тысяча, — подтвердил Аврелий. — Но не забывай: мы пока что их не заработали. Нам еще предстоит пересечь всю Италию, от одного края до другого, и добраться до того места, что обозначено в договоре.

— А где это место? — тут же спросил Ватрен.

— Это порт на Адриатическом море, и там мы должны найти корабль, ожидающий нас. Только тогда мальчик окажется в полной безопасности, а мы получим все наши денежки.

Ливия остановилась перед хижиной и осторожно осмотрела руины, держа наготове лук с наложенной на него стрелой. Она услышала громкое фырканье — и тут же обнаружила шесть лошадей и мула, привязанных уздечками к веревке, натянутой между двумя железными штырями, вбитыми в землю. Среди лошадей был и Юба; почуяв хозяина, он тут же принялся бить копытом в землю.

— Юба! — воскликнул Аврелий, подбегая к своему верному другу и отвязывая его. И от всей души обнял коня.

— Видишь? — сказала Ливия. — Эвстатий постарался на славу, согласен? Стефан тут наладил свои связи. Пока все идет так, как мы и рассчитывали.

—Я так рад снова видеть Юбу! — ответил Аврелий. — Во всем мире нет коня лучше него.

Амброзин подошел к Ливии, которая уже отвязала свою лошадку и собиралась вскочить в седло

— Я отвечаю за безопасность императора, — твердо произнес старый наставник, глядя прямо в глаза девушки. — И я думаю, я имею право знать, куда вы намерены его везти.

— За безопасность мальчика теперь отвечаю я, — возразила Ливия. — И именно я освободила вас обоих из тюрьмы. Я понимаю твои опасения, но я действую не по собственному желанию, понимаешь? Я просто выполняю полученные мной приказы. Мы отвезем мальчика к Адриатическому морю, а дальше он отправится в такое место, где варварам никогда его не достать, и где с ним будут обращаться так, как и положено обращаться с императором…

Амброзин помрачнел.

— Константинополь! Я именно это и подозревал. Ты хочешь отправить его в Константинополь. Гадючье гнездо! В борьбе за власть там не щадят никого, ни брата или сестру, ни родителей, ни детей… — Старик не заметил, как Ромул подкрался поближе к нему и, похоже, не упустил ни слова из этого пылкого обвинения, но теперь уже было поздно, да к тому же мальчику лучше было полностью осознавать ситуацию, в которой он очутился. Поэтому Амброзин положил руку на плечо воспитанника и притянул мальчика к себе, как будто желая защитить от новой угрозы, не менее зловещей, чем та, которой они только что избежали. — Там рядом с императором не будет ни единой души, готовой его защитить, — продолжил старик. — Он окажется в полной власти того переменчивого, деспотичного вельможи… Умоляю вас, оставьте мальчика со мной!

Ливия неуверенно опустила взгляд.

— Он ведь не просто мальчик, и ты слишком хорошо это знаешь. Ты не можешь взять и увезти его, куда тебе захочется. Кроме того, ты без нас и не уйдешь далеко. Тебе позволят отправиться вместе с ним, если ты хочешь, но, прошу тебя, садись сейчас в седло… нам пора отправляться. Задерживаться здесь опасно. Мы слишком близко к берегу.

Девушка тронула лошадь с места и направила на тропу, уходящую в заросли.

— Это ведь просто вопрос оплаты, правда? — крикнул ей вслед Амброзин. — Тебя интересуют только деньги!

Аврелий сунул в руку старику поводья мула

— Не будь дураком, — сказал он. — Ты вообще представляешь, что бы с ней сделали, если бы поймали при попытке освободить вас обоих? Никто не стал бы так рисковать из-за одних только денег. А теперь поехали, понял?

— Могу я ехать с тобой? — спросил Ромул. Аврелий покачал головой.

— Тебе лучше быть с твоим наставником. Ты мне помешаешь, если на нас вдруг нападут.

И он умчался вперед.

Разочарованный Ромул влез на мула позади Амброзина, и старик, не сказав больше ни слова, погнал животное по тропе. Ватрен, Оросий, Деметр и Батиат ехали сзади, парами, пустив коней быстрым аллюром.

Вскоре отряд добрался до вершины холма, с которого они, остановившись, внимательно осмотрели все побережье.

Море сверкало в лучах солнца, высоко поднявшегося над горным хребтом. Обломки их лодки едва можно было различить; их постепенно уносило от берега волнами. В противоположной стороне снежные вершины Апеннин венчали темно-зеленые, поросшие лесом склоны.

Подъем постепенно становился все круче, и всадникам пришлось замедлить скорость. Ватрен выдвинулся вперед, к Ливии и Аврелию, поскольку дорога здесь становилась опасной.

— Заешь, я все думаю и думаю кое о чем, — сказал он, повернувшись к Ливии.

— О чем же?

— Что стало, в конце концов, с тем рыбаком, который поднялся со своим омаром по северной стене? Как поступил Цезарь Тиберий?

— Император не слишком обрадовался. Его рассердило то, что кто-то сумел все же проникнуть на его виллу… он-то считал ее абсолютно неприступной. Так что он приказал стражникам взять омара и натереть им физиономию рыбака, а потом выкинуть обоих в море.

Ватрен почесал затылок.

— Ну, дьявол! Если подумать, мы отделались гораздо легче.

— Пока — да, — сказал Аврелий.

— Да уж, точно. Пока, — согласился Ватрен.

В сотне футов позади Аврелия и двух его спутников тащился мул, на спине которого сидели старик и мальчик.

— Ты действительно думаешь, что они хотят отправить меня в Константинополь? — спросил Ромул.

— Боюсь, хотят, — ответил Амброзин. — Вообще-то я совершенно уверен. Ливия не стала ведь отрицать этого, когда я задал вопрос. Полагаю, ее молчание можно считать подтверждением моей догадки.

— И что, все действительно так ужасно?

Амброзин не знал, что ответить на такой вопрос.

— Скажи, — настаивал мальчик. — Я имею право знать, что меня ожидает.

— На самом деле я ничего не знаю, — заговорил, наконец, старый наставник. — Все, что я могу, — это предполагать. Ясно лишь одно: кто-то послал Ливию, чтобы увезти тебя с Капри. Участие в этом Аврелия сначала ввело меня в заблуждение, поскольку я знал, что он однажды уже пытался вызволить тебя, в Равенне. Казалось вполне разумным, что он решил повторить свою попытку. Но тот факт, что он взял с собой женщину, поразил меня, поскольку это выглядело очень странно. Конечно, она могла быть его возлюбленной; многие солдаты имеют подруг, на которых женятся, как только выходят в отставку. Но я ошибся; скоро стало понятно, что командует всем именно она, и деньги, которые были предложены всем за выполнение задачи, тоже исходят из ее рук.

— Тогда ты сказал правду… ну, что они сделали все это просто ради денег.

— Даже если это и, правда, мы все равно должны быть благодарны им всем. Аврелий прав: никто не станет вот так рисковать своей жизнью из-за одних только денег, но деньги, безусловно, сыграли свою роль. Нет ничего плохого в том, что людям хочется изменить свою жизнь, а все эти мужчины остались без руля и ветрил, они лишились армии, в которой могли бы служить, у них нет даже родного дома, куда можно было бы вернуться.

— Тогда почему ты говорил все это? Что может со мной случиться, если меня увезут в Константинополь?

— Скорее всего, ничего не случится. Ты будешь жить, окруженный роскошью. Но ты все равно останешься западным императором, а это само по себе подвергает тебя немалому риску. Кто-нибудь может захотеть использовать тебя против кого-то другого, как фишку в настольной игре, — или как пешку, например… ну, а пешками всегда с готовностью жертвуют, если игроку приходит на ум ход получше. В любом случае пострадаешь именно ты. Константинополь — продажная столица

— Тогда они там не лучше варваров.

— Все в этом мире имеет свою цену, сынок. Если люди достигают высокого уровня цивилизованности, то с этим обязательно будет связан и определенный уровень коррупции, продажности. Я не стал бы утверждать, что варвары продажны по своей природе; просто пройдет еще очень много времени, пока они удовлетворят свою страсть к наживе. А потом их вкусы начнут развиваться, их потянет к по-настоящему красивой одежде, изысканной пище, духам, красивым женщинам, роскошным домам. А все это требует денег, больших денег, — и эти деньги едва ли можно раздобыть честным путем. Помни: как не существует цивилизации без некоторых элементов варварства, так не существует и варварства без некоторых признаков цивилизованности. Ты понимаешь, о чем я?

— Да, думаю, понимаю. В каком мире мы живем, Амброзии?

— Это наилучший из возможных миров. Или наихудший. Все зависит от того, как ты на него посмотришь. Но, так или иначе, я всегда предпочту цивилизацию варварству.

— Но тогда что означает эта самая цивилизация?

— Цивилизация означает законы, развитые политические институты, гарантию прав. Она означает развитие ремесел и торговли, строительство дорог и систем связи, она означает ритуалы и церемонии, и разного рода торжественные обряды. Она означает науку — но также и искусство. Великое искусство! Литература и поэзия, подобные поэзии Вергилия, которого мы с тобой так много раз читали вместе. Искусство есть опыт духовного развития, это переживание, которое роднит человека с самим Богом. А люди нецивилизованные слишком похожи на животных. Ты ведь это и сам видел, так? Будучи сыном цивилизованного народа, ты приобрел особую гордость, гордость осознания того, что ты принадлежишь к некоему целому… а выше этого человек вообще не может подняться.

— Но наш… я хочу сказать — наша цивилизация… она ведь умирает, разве не так?

— Да, — ответил Амброзин и погрузился в долгое молчание.

ГЛАВА 7

— Он прекрасен, правда?

Аврелий вздрогнул всем телом. Ромул напугал его, выйдя сзади из темноты, когда римлянин в свете костра зачарованно рассматривал меч, поворачивая его так и эдак. Отблески огня на голубоватой стали лезвия переливались множеством цветов, как хвост павлина.

— Извини, — сказал Аврелий, протягивая меч мальчику. — Я забыл сразу вернуть его тебе. Он твой.

— Оставь его пока у себя. Ты гораздо лучше с ним управляешься.

Аврелий снова пристально посмотрел на меч.

— В это просто поверить невозможно. После всего того, что он сделал… сколько и по каким предметам нанес ударов — на нем нет ни царапинки, ни тем более трещины. Воистину он похож на меч богов!

— Ну, в общем, он таков и есть, в определенном смысле. Этот меч принадлежал Юлию Цезарю. Ты рассмотрел надпись?

Аврелий кивнул и осторожно провел кончиком пальца по цепочке букв, выгравированных в едва заметной бороздке в середине лезвия.

— Да, рассмотрел, и не мог поверить собственным глазам. И, тем не менее, от этого оружия исходит некая таинственная сила, которую нельзя объяснить так просто… она проникает под твою кожу, в твои пальцы, в руки, достигает сердца…

— Амброзин говорит, что этот меч выковало племя калибанов из Анатолии, но не из простого железа, а из небесного, из метеора, упавшего на землю. А закалили меч в крови льва.

— А рукоятка! У боевых мечей никогда не бывает таких рукояток, это делают только для мечей церемониальных. Смотри, шея орла ложится в твою руку и словно прирастает к ладони… и ты можешь вращать меч, вытянув руку во всю длину…

— Это страшное орудие смерти, — сказал Ромул, — и создали его для великого завоевателя. Ты — воин; вполне естественно, что он тебя так привлекает. — Мальчик оглянулся и посмотрел туда, где его старый наставник хлопотливо раскладывал и проверял свое имущество. — Видишь Амброзина? Он человек науки, и для него главное — сберечь инструменты его собственного искусства. Они промокли, когда мы нырнули под воду в том гроте. Его порошки, его травы… и еще экземпляр «Энеиды». Его мне подарили в тот день, когда меня приветствовал Сенат.

— А что это у него за тетрадь?

— Это его личные записи. Ну, история его жизни… и жизни других людей.

— Как ты думаешь, обо мне он тоже там написал?

— Можешь быть уверен!

— Жаль, что этого никто никогда не прочитает.

— Почему ты так говоришь?

— Да ведь вода все смыла. Вряд ли там многое сохранилось.

— Нет, там ни одно слово не пострадало. У него несмываемые чернила. По его собственному рецепту. Он и невидимые чернила тоже умеет делать.

— Ну, это ты просто выдумал.

— Да нет же! Когда он ими пишет — ты ничего не видишь, как будто он макает перо в чистую воду. А потом, когда он…

Аврелий перебил мальчика:

— Ты его очень любишь, правда?

— У меня никого больше нет в целом мире, — смущенно ответил Ромул, как будто ожидал от Аврелия каких-то возражений.

Но римлянин не сказал больше ни слова, и Ромул внимательно проследил за тем, как легионер плавным, мягким движением вложил меч в ножны, — это был похоже на жест священнодействия.

Потом они долго стояли рядом, глядя на огонь, пока, наконец, Ромул не нарушил тишину, спросив:

— Почему бы тебе не взять меня с собой сегодня?

— Я уже объяснял тебе. Я не смогу тебя защитить, если у меня не будет полной свободы действий.

— Это не причина. Ты просто хочешь вообще быть свободным, от кого бы то ни было, верно?

Прежде чем Аврелий успел ответить, мальчик повернулся и ушел к Амброзину, уже расстилавшему одеяло на куче сухих листьев.


Деметр встал в караул на краю раскинутого отрядом лагеря, а Оросий занял позицию в стороне, на вершине маленького холмика, дававшего возможность заметить любого, кто подошел бы с запада. Остальные — Батиат, Ливия, Аврелий и Ватрен, — готовились ко сну.

— Странно это, — пробормотал Ватрен. — Мне бы следовало чувствовать себя уставшим до смерти, а я совсем не хочу спать.

— Мы слишком многое сделали за прошедший день, — сказал Аврелий. — Нашим телам просто не верится, что пришло, наконец, время отдохнуть.

— Похоже на то, — согласился Батиат. — Я-то почти ничего не делал, и я готов уснуть хоть стоя.

— Ну, не знаю… мне, честно говоря, петь хочется, — сообщил Ватрен. — Как мы всегда пели, сидя у костра. Помните? Боги праведные, а вы помните, какой был голос у Антония?

— Да разве его забудешь, — улыбнулся Аврелий. — А Кандид? А Павлин?

— Да даже у командира Клавдиана был хороший голос, — добавил Батиат. — Помните? Иногда он включался в хор — после того, как проверит все вокруг и сядет с нами у костра. И если мы пели, он тоже присоединялся, негромко так, мягко… А потом приказывал принести немного вина, и мы все выпивали по стаканчику. Он говорил: «Пейте, пейте, мальчики, это вас чуть-чуть согреет». Бедняга командир… я до сих пор вижу его взгляд, в тот момент, когда враги набросились на него целой толпой… — Черные глаза гиганта сверкнули в темноте, когда он вспомнил чудовищную, жестокую картину.

Аврелий поднял голову и они с другом молча обменялись взглядом. И на мгновение в глазах Аврелия возник вопрос, некий намек на подозрение… и Батиат сразу заметил это.

— Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, — сказал гигант. — Ты хочешь понять, как это мы умудрились вырваться из Дертоны живыми, правда? Тебе хочется знать, как нам удалось спасти свои шкуры…

— Ты ошибаешься, я…

— Не лги. Я слишком хорошо тебя знаю. Но разве мы хоть раз спросили тебя, почему ты так и не вернулся? Почему ты не пришел, чтобы умереть вместе со своими товарищами?

— Я вернулся, чтобы освободить вас, разве этого недостаточно?

— Заткнись! — приказал Ватрен. Он произнес это тихо, ровным, невыразительным голосом. — Я сейчас расскажу тебе, как все это было Аврелий, а потом мы обо всем забудем, раз и навсегда, и больше никогда к этому разговору не вернемся, договорились? Мне не хочется этого делать, но я вижу, что это необходимо. Ну так вот, Аврелий, когда ты умчался — мы начали бой. Нас атаковали со всех сторон, и мы дрались много часов подряд. Часы за часами, часы за часами… Сначала мы отбивали их у частокола, потом на валу. А потом нам пришлось встать в круг, прижавшись друг к другу, как во времена Ганнибала. Но хотя мы дрались, как бешеные, варвары продолжали бросать в бой все новые и новые силы, они накатывали на нас, как волны, без передышки. Они посылали в нас тучи стрел. А потом, когда они увидели, что бы измождены, залиты кровью, ослабели, — они бросили на нас тяжелую конницу, их лошади были укрыты латами, а всадники размахивали топорами, горя жаждой убивать всех и каждого. И они принялись рубить нас одного за другим… и они старались убивать не сразу, а лишь отрубать руки или ноги… Мы видели, как десятки наших товарищей падают на землю, десятки и сотни, не в силах уже держать оружие. Кое-кто сам бросался на свой меч, чтобы положить конец страданиям. А некоторых заживо рубили на куски, отсекая от тела понемногу… и наши воины падали в лужи крови, без рук, без ног, но все еще продолжая кричать…

— Прекрати! Я не хочу этого слышать! — застонал Аврелий.

Но Ватрен не обратил на это внимания и продолжил:

— И вот тогда-то появился их командир — Мледон, один из лейтенантов Одоакра. Нас оставалось в живых едва ли около сотни, обезоруженных истощенных, залитых кровью, совершенно разбитых. Тебе бы следовало нас увидеть в тот момент, Аврелий, тебе бы следовало… — Голос Ватрена дрогнул. И Руфий Элий Ватрен, закаленный в боях солдат, ветеран сотен сражений, закрыл лицо ладонью и зарыдал, как дитя.

Батиат обнял друга за плечи, слегка похлопал, стараясь успокоить.

Продолжил рассказ Батиат.

— Мледон что-то закричал на своем языке, и резня прекратилась. Глашатай приказал нам бросить оружие — и тогда нам сохранят жизнь. Мы положили мечи на землю; что еще мы могли сделать? Они сковали нас вместе одной цепью и поволокли в свой лагерь, пиная нас и осыпая плевками. Многим из них хотелось замучить нас до смерти… мы ведь положили, по меньшей мере, четыре тысячи их приятелей, а уж сколько ранили… Но у Мледона, должно быть, был приказ сохранить определенное количество человек для продажи в рабство. Нас отвезли в Класис и отправили в разные стороны. Думаю, часть оказалась в Истрии, в каменных карьерах, а другие — в Норикуме, там всегда нужны лесорубы. А вот мы очутились в Мисене, где ты и нашел нас. Вот и все, что тебе следовало знать, Аврелий. А теперь я пойду спать, если я тут не нужен.

Аврелий кивнул.

— Иди, — сказал он. — Иди спать, черный человек. Усни, если сможешь, и ты тоже, Ватрен, друг мой. Я никогда, не сомневался в вас. Я просто надеялся найти вас живыми, клянусь. И я был готов сделать для этого что угодно. Жизнь — это все, что у нас осталось.

Он отошел в сторону от костра и сел на дубовый пень рядом со своим верным Юбой. Ливия сидела не слишком далеко от друзей, и наверняка слышала все, о чем они говорили, — но девушка не произнесла ни слова, и Аврелий тоже молчал. Аврелию хотелось плакать, но он не мог. Его сердце как будто бы превратилось в холодный камень, а мысли в голове извивались и шипели, словно ядовитые змеи в своем гнезде.


На другой стороне лагеря Ромул лежал на своем одеяле, но заснуть не мог. Он чувствовал, что между его товарищами по путешествию происходит что-то ужасное, но не понимал, что именно, и боялся, что причиной их спора является он сам. Ромул вертелся с боку на бок, но никак не мог найти удобного положения для тела.

— Ты не спишь? — спросил Амброзин.

— Не могу.

— Прости меня, это я виноват. Мне не следовало говорить тебе все эти вещи… о Константинополе и прочем. Я просто не подумал… Извини меня.

— Не надо из-за меня беспокоиться. Я и сам мог до этого додуматься. В конце концов, зачем бы им организовывать такую рискованную операцию, если бы тут не была замешана политика? Или деньги, как ты сам сказал, когда ругал Ливию.

— Я просто был вне себя. Тебе незачем обращать внимание на то, что я тогда говорил.

— Но ты был прав. Они все не более чем наемники: и Ливия, и Аврелий, и все остальные, кто присоединился к этим двоим позже.

— Ты неправ. Аврелий пытался освободить тебя в Равенне, хотя никто не обещал ему за это вознаграждения. Он сделал это только потому, что твой отец, умирая, попросил его. Аврелий — тот самый человек, который слышал последние слова твоего отца. Он чем-то похож на Флавия Ореста, это сходство в самом главном.

— Это неправда.

— Думай, что хочешь, но это правда.

Ромул попытался успокоиться и вытянул затекшие руки и ноги. Вдали раздалось уханье совы, похожее на горестный человеческий крик, и мальчик содрогнулся.

— Амброзии…

— Да?

— Ты не хочешь, чтобы они увезли меня в Константинополь?

— Не хочу.

— Но что мы можем сделать, чтобы предотвратить это?

— Очень мало. Собственно, вообще ничего.

— Но ты ведь поедешь со мной, правда?

— Как ты мог в этом усомниться?

— Да я и не сомневался, — смутился Ромул. — Просто… Ну, если бы все зависело от тебя, что бы ты сделал?

— Я бы увез тебя с собой.

— Куда?

— В Британию. На мою родину. Там чудесно, правда! Самые зеленые в мире острова, и прекрасные города, и плодородные поля… и величественные леса с гигантскими дубами, березами и кленами. В это время года они вздымают к небу голые ветви, словно великаны, что-то просящие у звезд… На обширных лугах пасутся стада овец и коров; тут и там можно увидеть грандиозные сооружения — каменные круги или стоячие камни, означающие тайну и загадку, мистерию, в которую посвящены лишь немногие служители наших древних богов — друидов.

— Я знаю, кто это такие. Я читал о них в De Beloo Gallico Юлия Цезаря. Ты поэтому носишь ту веточку омелы на шее, да, Амброзии? Потому что ты друид?

— Я кое-что почерпнул из их древней мудрости, да

— И ты все равно веришь в нашего единого Бога?

— Богов множество, Цезарь. Вот только пути, которыми люди к ним приходят, разные.

— Но в своей тетради ты описываешь Британию как неспокойную землю. Там тоже свирепствуют варвары, разве не так?

— Верно. Великая стена больше не удерживает их.

— Неужели в этом мире вообще нет мира? Неужели нет такого места, где мы могли бы жить спокойно?

— Мир следует завоевывать, поскольку это самая большая драгоценность из всего, чем только может обладать человек. А теперь отдыхай, сынок. Господь вдохновит нас, когда наступит подходящий момент. Я в этом уверен.

Ромул не ответил. Он свернулся клубочком, прислушиваясь к монотонному уханью совы, эхом разносившемуся по горам, — пока на него, наконец, не навалилась такая усталость, что глаза закрылись сами собой.

Звезды неторопливо шествовали по небу, холодный северный ветер очистил воздух. Костер вдруг вспыхнул ослепительным белым пламенем, а потом почти сразу угас. Лишь бледное свечение углей виднелось теперь в густой горной тьме.

В середине ночи Аврелий сменил Деметра, а Ватрен занял место Оросия. Годы армейской жизни настолько приучили их к этому делу, что воины всегда просыпались в нужное время, как будто их умы даже во сне следили за движением звезд по небосклону. На рассвете, после скудного завтрака, отряд снова пустился в путь. Эвстатий позаботился о том, чтобы в седельных сумках оказалось кое-какое количество провизии: хлеб, оливки, сыр и два винных меха. Не пустых, конечно. Амброзин собрал все свои сокровища, которые на ночь разложил на просушку возле костра, и снова уложил в мешок. Ромул свернул и связал свое одеяло с ловкостью и сноровкой настоящего солдата. Ливия как раз в этот момент проходила мимо, ведя в поводу свою лошадь.

— У тебя отлично получается, — заметила она — Где ты этому научился?

— У меня целых два года был военный наставник, один офицер из личной охраны моего отца. Он умер в ту ночь, когда варвары напали на нашу виллу в Пласенте. Ему отрубили голову.

— Хочешь скакать со мной сегодня? — спросила Ливия, поправляя мундштук своей лошадки.

— Нет, это все неважно, — ответил Ромул. — Я не хочу никому мешать.

— Я была бы рада, если бы ты поехал со мной, — продолжала настаивать девушка.

Ромул заколебался на мгновение-другое.

— Ну хорошо, но только если мы не будем говорить о Константинополе и вообще обо всем этом.

— Отлично, — кивнула Ливия. — Никаких Константинополей.

— Но сначала я должен сказать Амброзину. Я не хочу его обижать.

— Я подожду.

Через несколько мгновений Ромул вернулся.

— Амброзин сказал, все в порядке, но только чтобы мы не скакали слишком быстро.

Ливия улыбнулась.

— Давай, запрыгивай, — предложила она, показывая мальчику место впереди себя.

Отряд двинулся к перевалу, издали выглядевшему как седло, застрявшее между двумя снежными вершинами.

— Там, должно быть, холодно, — заметил Ромул. — И мы туда доберемся как раз к вечеру.

— Верно, но потом мы начнем спускаться к Адриатике, моему морю. Мы еще увидим последние стада овец — их сейчас перегоняют на зиму в долины, на нижние пастбища. И там могут быть новорожденные ягнята. Тебе они нравятся?

— Пожалуй, да. И я кое-что знаю о разведении овец. И еще я разбираюсь в земледелии и скрещивании сельскохозяйственных животных. Я читал Клумела, Варрона, Катулла и Плиния. Я на практике учился пчеловодству и знаю разные способы обрезки и прививки фруктовых деревьев и виноградных лоз, и как делать вино из сусла…

— Совсем как римляне прежних времен.

— Да, вот только я напрасно учился всему этому. Не думаю, чтобы мне когда-нибудь пришлось использовать мои знания. Мое будущее от меня не зависит.

Ливия промолчала в ответ на эти слова, и это выглядело почти как упрек. Через некоторое время Ромул заговорил снова:

— Ты — возлюбленная Аврелия?

— Нет.

— А тебе бы хотелось ею стать?

— Думаю, тебя это не касается. А ты знаешь, что это именно я спасла его в ту ночь, когда он пытался освободить тебя в Равенне? У него была ужасная рана в плече

— Я знаю. Я был с ним рядом, когда его ранили. Но ты при всем том не стала его подругой.

— Нет, не стала. Мы просто объединились для выполнения этой миссии.

—А потом что будет?

— Полагаю, каждый из нас отправится своей дорогой.

— О!

— Разочарован?

— Мне казалось, меня это не касается, ведь так?

— Верно, не касается.

Следующие две-три мили они проехали молча. Ромул коротал время, рассматривая окрестности этой почти не населенной земли. Она выглядела прекрасной. Отряд проехал мимо прозрачного озера, в котором отражалось чистое голубое небо. Небольшое стадо диких свиней, рывшихся в земле на опушке леса, умчалось в панике, завидев отряд. Огромный красный олень поднял на мгновение голову, величественно замер на фоне заходящего солнца — и исчез без единого звука.

— А, правда, что ты это делаешь только ради денег? — внезапно спросил Ромул.

— Мы получим вознаграждение, как получает его любой солдат, служащий своей стране, но это не значит, что деньги — единственная наша цель.

— Тогда почему ты?..

— Потому что мы римляне, а ты — наш император.

Ромул замолчал. Ветер усилился, холодный северо-восточный ветер, долетавший с укрытых снегами апеннинских вершин. Ливия почувствовала, как мальчик содрогнулся, и обняла его. Он сначала напрягся, но потом позволил себе прижаться к ее теплому телу. И закрыл глаза, думая, что, наверное, он мог бы снова стать счастливым.

ГЛАВА 8

Еще три дня они ехали по почти безлюдным местам, через леса, стеной стоявшие на склонах гор, выбирая такие дорожки, где им почти наверняка не грозили ненужные встречи. Когда они останавливались на отдых, Аврелий сначала проводил разведку окрестностей — или с одним из мужчин, или с Ливией; он хотел удостовериться, что здесь их не ждет какая-нибудь скрытая опасность. Но они не находили ничего такого, что могло бы их встревожить. Похоже, врагам не удалось определить, в каком направлении скрылись беглецы. И, в общем, ничего неестественного тут не было; вряд ли следы отряда можно было так уж легко обнаружить. К тому же им помогли темнота ночи и пепел вулкана, присыпавший отпечатки конских копыт, а их лодка утонула…

Казалось, все идет совсем неплохо. Продвижение отряда было рассчитано так, чтобы его прибытие на побережье совпало с назначенным днем встречи с кораблем из Византии. Беглецы начали понемногу успокаиваться. Их добродушное подшучивание веселило Ромула, по-прежнему скакавшего вместе с Ливией. Аврелий улыбался мальчику и частенько скакал рядом. Они даже время от времени болтали о разных пустяках, устраиваясь по вечерам у костра, — но, тем не менее, Аврелий все-таки держался на расстоянии. Ромул подумал, что это может быть связано с их скорой разлукой.

— Ты мог бы и поговорить со мной, — сказал он Аврелию как-то вечером, когда они сидели рядом, ужиная. — Это тебя ни к чему не обязывает.

— Разговаривать с тобой, Цезарь, — большое удовольствие и большая честь, — с улыбкой ответил Аврелий, никак не отреагировав на провокацию мальчика — И я был бы рад говорить с тобой почаще, но мы скоро расстанемся, как это ни печально, а дружба, как тебе известно, делает разлуку куда более тяжелой.

— Я не говорил, что хочу стать твоим другом, — возразил Ромул, подавив разочарование. — Я просто сказал, мы могли бы иногда обменяться парой слов, вот и все.

— Мне бы это понравилось, — кивнул Аврелий. — Но о чем мы будем говорить?

— Например, о тебе и твоих друзьях. Что вы все будете делать, когда передадите меня на руки новым опекунам?

— Слово «передадите» кажется мне не слишком правильным.

— Возможно, ты прав, но оно выражает сущность происходящего.

— А что, ты предпочел бы остаться на Капри?

— Ну, нет, в том положении, в каком я там находился, — нет, конечно. Но я ведь не знаю, что судьба заготовила для меня впереди. Похоже, что мне приходится выбирать — если, конечно, это можно назвать выбором, — просто между двумя разными тюрьмами, если я правильно все понимаю. Но если я не имею представления о том, что меня ждет, как я могу сказать, что бы я предпочел? Выбирать могут свободные люди, а я против собственной воли оказался зажат между двумя правителями. Кто знает, может быть, второй заставит меня пожалеть о первом.

Аврелий вполне понял сомнения мальчика, но не видел способа разрешить его сомнения. Он просто сказал:

— Я надеюсь, что не придется. Всем сердцем надеюсь.

— Я тебе верю. Ну, так что же ты будешь делать… после? И твои друзья?

— Я не знаю. Мы почти и не говорили об этом во время пути. Ни у кого из нас нет каких-то определенных намерений. Может быть, все мы немного боимся будущего. Как-то раз, в тот самый день, когда на наш легион напали варвары,

Ватрен говорил, что с него довольно военной жизни, что он решил все это бросить и уехать на какой-нибудь остров, где он мог бы разводить коз, пахать землю. Великие боги… кажется, целый век прошел с тех пор, а ведь на деле всего несколько недель пролетело! Не скажу, чтобы тогда я воспринял его слова всерьез, но теперь, учитывая, что впереди все так туманно, мне это кажется хорошей идеей, хорошей жизнью…

— Разводить коз на острове. А почему бы и нет? Я бы тоже не прочь жить так. Если бы я сам мог выбирать собственное будущее, конечно. Но я не могу.

— В этом никто не виноват.

— Да, разумеется. Тот, кто не предотвратил преступления, становится его соучастником.

— Сенека.

— Не уходи от темы, солдат.

— Вшестером или всемером мы не можем воевать с целым миром, и я совсем не хочу, чтобы жизнь моих друзей снова подвергалась опасности. Они сделали все, что могли; они заслужили вознаграждение, которое обещает им свободу решать, как прожить оставшиеся им годы. Может быть, мы уедем на Сицилию; у Ватрена есть там кусок земли. Или, может быть, все разойдемся в разные стороны. Кто знает? Возможно, однажды мы отправимся на восток, и тогда навестим тебя в новом роскошном дворце. Что ты об этом думаешь? Ты бы нас пригласил тогда на обед?

— О, это было бы просто потрясающе! Я был бы и счастлив, и горд… — Мальчик внезапно умолк, осознав, что сейчас не время и не место для пылких чувств. — Знаешь, я, пожалуй, лягу спать, — сказал он, поднимаясь. — Спасибо за беседу.

— Спасибо тебе, Цезарь, — ответил Аврелий, кивая. И проводил взглядом мальчика, ушедшего к своей постели.

Весь следующий день они ехали по весьма неровной, каменистой земле, и двигались медленно, чтобы лошади ненароком не повредили ноги. Они двигались вдоль маленького горного ручья; этим путем добраться до моря было гораздо труднее, зато, таким образом, они огибали населенные места, где их могли заметить и запомнить. Время от времени перед ними открывались виды на маленькие долины, и путники видели пастухов, пасших овец, или крестьян, собиравших в лесу хворост, чтобы было что бросить в очаг зимой. Все эти люди выглядели грубыми, диковатыми, у всех были длинные бороды и всклокоченные волосы; они носили башмаки из козьей кожи и старую, заплатанную одежду, явно не способную защитить их от холодного северного ветра. Когда они видели приближавшийся отряд, то замирали, бросая свои дела, и молча следили за проезжающими, пока те не скрывались снова в лесу. То ли они ожидали нападения и готовились защищаться, то ли просто выжидали момента, чтобы броситься наутек… но как бы то ни было, в глазах этих людей всегда можно было видеть страх. Однажды Ромул увидел нескольких мальчиков примерно своего возраста, и девочек — еще моложе. Они едва плелись, согнувшись вдвое под тяжестью корзин, наполненных хворостом. Их голые ноги посинели от холода, носы покраснели, а губы потрескались от сухости. Один из них, собрав всю свою храбрость, поставил на землю свой гигантский груз и подошел поближе к отряду, протягивая руку.

Ромул, ехавший на лошади Ливии, спросил:

— Можем мы дать ему что-нибудь?

— Нет, — твердо ответила Ливия. — Если мы это сделаем, внизу у холма нас будет ожидать целая толпа, и мы просто не сможем от них избавиться. Они привлекут к нам внимание, а нам нельзя позволять себе ничего подобного.

Ромул посмотрел на мальчика, на протянутую пустую ладонь, мельком заглянул в глаза, наполнившиеся разочарованием, когда всадники двинулись дальше… И оглянулся, пытаясь взглядом объяснить мальчику, что рад был бы помочь, если бы мог. Но это от него не зависело; от него не зависело ничего. Когда отряд уже снова приблизился к лесу, Ромул махнул рукой, прощаясь с бедняком. Изможденный парнишка печально улыбнулся и тоже прощально помахал, прежде чем наклониться и опять взвалить на спину свой груз и потащиться с ним дальше.

— Мне очень жаль, но по-другому было нельзя, — сказала Ливия, прочитав мысли Ромула. — В жизни нам частенько приходится делать такое, что вызывает у нас отвращение, но выбора просто не остается. Наш мир — груб и безжалостен, и все в нем решает случай.

Ромул не ответил; однако вид подобной нищеты заставил его подумать о том, что с точки зрения тех бедных, голодных детей его жизнь на Капри представлялась воистину райской, для них это было невообразимой роскошью. И что наверняка где-то есть люди, которым живется даже тяжелее, чем здешним крестьянам.

Часы бежали, путь тянулся дальше, ручеек превратился в бурный поток, стремительно несущийся между голыми валунами, образуя воронки и небольшие водопады. Потом он, наконец, слился с другим, — Амброзин сказал, что это река Метар. Воздух становился все мягче, что служило несомненным признаком приближения к морю и конца их рискованного путешествия, — хотя, конечно, ни один из них не мог знать, чем именно оно закончится. По мере приближения к побережью леса начали расступаться, освобождая место для пастбищ и возделанных земель. И теперь уже было все труднее обходить стороной многочисленные маленькие деревушки, рассыпавшиеся по обе стороны от виа Фламиния. В последний день пути отряд подъехал к заброшенному зданию, напротив которого у дороги стоял мильный камень. Вывеска, болтавшаяся над входом, была ржавой, но фонтан все еще действовал, наполняя водой большие лотки, высеченные из апеннинского песчаника. Эти лотки были созданы для лошадей, когда-то содержавшихся на почтовой станции, но теперь они служили поилками для частенько проходивших мимо овечьих стад, — это было ясно по множеству отпечатков острых копыт на земле и по овечьему помету, щедро усыпавшему все вокруг.

Ливия подошла к дому первой, чтобы удостовериться в безопасности этого прибежища; поводья лошади она отдала Ромулу. Девушка сделала вид, что набирает воды из фонтана, на тот случай, если за ней кто-нибудь наблюдал исподтишка, а потом свистом дала остальным знать, что они могут приблизиться. Ромул привязал лошадь к старой коновязи и побежал осматривать дом.

Оштукатуренные стены еще сохранили на себе надписи, оставленные тысячами путников, останавливавшихся тут в течение столетий, и многие из этих надписей были весьма непристойными. Высоко на стене красовалась фреска, изображавшая карту, на которой Ромул узнал очертания Италии. Там были также и острова, Сицилия и Сардиния, и внизу — африканское побережье, а наверху — берег Иллирии. Моря, горы, реки и озера были ярко окрашены. Красные линии обозначали cursuspublicum, сеть общественных дорог, бывших некогда гордостью и славой римской империи, — со всеми их постоялыми дворами и отрезками пути, четко разбитыми на мили. Над картой еще можно было рассмотреть надпись — TABOLA IMPERII ROMANI, полуразрушенную потеками воды. Затем внимание Ромула привлекла надпись CIVITAS RAVENNA, под которой был изображен миниатюрный город с башнями и стенами, — и сердце мальчика вдруг сжалось от страха. Он быстро отвернулся — и тут же встретил взгляд Аврелия; и каждый из них увидел в глазах другого пугающие образы, вызванные в памяти рисунком: плен, неудачная попытка побега, смерть Флавии Серены… Амброзин суетился неподалеку, шаря по всем углам в поисках чего-нибудь полезного; когда он на дне ящика разбитого буфета нашел пару свитков наполовину чистого пергамента, он тут же начал срисовывать одну из дорог, изображенных на настенной карте.

Остальные тоже вошли внутрь и принялись расстилать свои одеяла. Деметр заметил на склоне позади здания старые конюшни, рядом с которыми кое-где валялись кучи соломы, и отправился туда, чтобы принести несколько охапок для устройства постелей.

Верхний слой соломы был серым и раскисшим, но в глубине куч сухие стебли были светлыми и чистыми. Они должны были помочь путникам не замерзнуть ночью. Вдоль ближайшего поля стояли в ряд клены, под которыми разрослась ежевика, а дальше виднелись сплошные заросли низкого кустарника, тянувшиеся почти до самого песчаного берега моря. Слева римляне видели устье Метара, реки, вдоль которой они шли в последние дни. А позади остались леса, протянувшиеся на север и на запад. Ватрен сел на коня и проехался по опушкам, заглянув и вглубь, в лесную чащу, чтобы исключить даже малейшую возможность какой-либо опасности. Неподалеку от края возделанного поля он обнаружил большую груду дубовых и сосновых бревен, по обе стороны от которых были вбиты в землю колья, чтобы бревна не раскатились. Видимо, здесь складывали результаты своего труда местные дровосеки, продававшие древесину жителям побережья. Море отчетливо виднелось вдали, его поверхность слегка морщилась от дыхания Борея, — но волны были совсем небольшими, и вообще погода стояла достаточно хорошая для того, чтобы корабль мог подойти к берегу без особых затруднений.

Амброзину очень хотелось выразить благодарность людям, рисковавшим жизнью ради Ромула и его самого, и потому, когда подошел час, он приготовил для всех особый ужин, приправив еду травами и корешками, собранными по пути. Старый наставник умудрился даже украсить обед фруктами: это были несколько поздних яблок с одичавшей яблони, найденной им в запущенном саду, явно принадлежавшем некогда почтовой станции. Он разжег огонь в старом очаге, и хотя широкие дыры в потолке позволяли путникам без труда видеть звезды над их головами, все же потрескивание пламени и мягкий свет придали их обеду особое настроение веселья и дружеской близости, что слегка смягчило грусть неизбежного расставания.

Никто ни словом не упомянул о том, что Ромулу предстоит уехать на следующий день… и что они, скорее всего, никогда больше его не увидят, и что юный император отправится навстречу неведомой судьбе в другой конец света, в гигантский город, ко двору другого императора, что там его ждут интриги и опасности… Но ясно было, что каждый из них ни о чем другом и не думает, судя по тем осторожным взглядам, которые все бросали на мальчика, и по тем сердечным словам, что сами собой вырывались у них, и по нежной заботе, проявляемой к Ромулу…

Аврелий выбрал для себя первую стражу. Он ушел к каменным поилкам и сел там, глядя на море, постепенно менявшее цвет от синего к свинцово-серому. Ливия не спеша приблизилась к римлянину.

— Бедный мальчик, — сказала она. — Все это время он пытался подружиться со всеми, особенно с тобой и со мной, но мы ему этого так и не позволили.

— Ему от этого стало бы только хуже, — ответил Аврелий, не повернув головы.

Над ними в темнеющем небе пролетела журавлиная стая; птицы кричали, словно изгнанные из рая души.

— Корабль должен прийти перед рассветом. Они заберут мальчика и отдадут нам вознаграждение. Это очень большие деньги; ты и твои друзья сможете начать новую жизнь, купить землю, слуг, домашний скот… и вы это заслужили.

Аврелий промолчал.

— О чем ты думаешь? — немного погодя спросила Ливия.

— Корабль может и не прийти вовремя. Он может запоздать на несколько дней.

— Что я слышу в твоем голосе — опасение или надежду?

Аврелий, казалось, внимательно прислушивался к заунывным крикам журавлей, все еще звучавшим вдали. Наконец он вздохнул.

— Знаешь, со мной такое впервые в жизни, — когда у меня появилось нечто вроде семьи… но завтра все это кончится. Ромул отправится навстречу неведомому, а ты…

— И я тоже, — решительно произнесла Ливия. — Нынче тяжелые времена. Мы вынуждены наблюдать за тем, как умирает наш мир, и мы бессильны сделать хоть что-то, чтобы спасти его. Каждый из нас нуждается в некоей цели, в причине достаточно сильной, чтобы выжить среди всех этих руин.

— Ты действительно хочешь вернуться в ту лагуну? А может, ты бы…

— Что?

— Поехала с нами… со мной.

— Но куда? Я же говорила тебе, в той лагуне зарождаются новые надежды. Венеция — моя родина, как бы странно это ни звучало для тебя. Конечно, с виду это кажется просто столпотворением хижин, построенных теми, кто сбежал из разрушенных городов… но, по сути, это нечто гораздо, гораздо большее. — Аврелий невольно поморщился при этих словах, но Ливия продолжила: — Я уверена, скоро там вырастет настоящий город. Вот потому-то мне и нужны те деньги, которые я должна получить завтра: чтобы усилить нашу защиту, чтобы построить наши первые корабли, и новые дома для новых беженцев. Ты мог бы тоже остаться с нами, и ты, и твои товарищи. Нам нужны мужчины вроде вас. Наши города снесены до основания, это верно, но их дух живет в Венеции… дух таких городов, как Альтинум, Конкордия, Аквелия! Это твой город, Аврелий! Аквелия.

— Зачем ты продолжаешь мучить меня всем этим? — огрызнулся легионер. — Неужели так трудно оставить меня в покое?

Ливия опустилась рядом с ним на колени, глаза девушки сверкали.

— Потому что, возможно, я могу вернуть тебе то прошлое, что стерлось из твоей памяти. Я поняла это сразу, как только увидела тебя. Я видела это по тому, как ты смотрел вот на это, хотя ты и продолжаешь все отрицать.

Девушка подняла медальон, висевший на ее шее, и держала его теперь прямо перед лицом Аврелия, как некую святую реликвию, которая должна была излечить легионера от его загадочной болезни. Глаза Ливии сверкали страстью и слезами. Аврелия внезапно переполнили мощные чувства, им овладело желание, которое душило его так долго. Он чувствовал, как губы Ливии придвигаются к его губам, как ее дыхание смешивается с его дыханием… и вот он ощутил горячий, страстный поцелуй, о котором мечтал, но на который никогда не надеялся. Аврелий обнял девушку и поцеловал ее так, как не целовал ни одной женщины в своей жизни, — с бесконечной нежностью и со всей той силой страсти, что переполняла его сердце. Ливия обхватила руками его шею и каждая частичка ее тела трепетала, прижимаясь к телу легионера… он ощущал и полные груди, и плоский живот, и длинные ноги… И тогда римлянин осторожно опустил девушку на свой плащ, расстеленный на земле, среди сухой травы, и аромат почвы смешался с ароматом волос Ливии. И их слияние, казалось, не имело конца. А потом Аврелий закутал Ливию в плащ и крепко обнял, восхищаясь теплом ее тела и нежным запахом ее кожи.

Наконец Ливия поцеловала его, собираясь уйти.

— Аврелий, — сказала она, — мне бы хотелось, чтобы у нас с тобой было какое-то будущее… но я уверена, что скоро придет корабль. Когда поднимется солнце, все может показаться совсем другим: сложным, запутанным, непонятным… Ты можешь отправиться со своими друзьями, убегая от призраков воспоминаний, а я вернусь в свою лагуну. Но мы все равно навсегда запомним эти дни, и минутку любви, украденную у судьбы этой ночью, и будем помнить все наше невероятное и рискованное приключение, и этого доброго и несчастного мальчика, которого мы так полюбили… хотя и не набрались храбрости, чтобы сказать ему об этом. И может быть, когда-нибудь ты решишь навестить меня, и я буду рада тебя видеть… если, конечно, не окажется слишком поздно. Или, возможно, я больше никогда тебя не увижу, потому что безжалостная жизнь может развести нас в разные концы света. Прощай Аврелий, и пусть тебя хранят твои боги.

Ливия направилась к старому полуразвалившемуся зданию. А Аврелий остался один под черным небом, и слушал голос ветра и крики журавлей, летевших куда-то в темноте.

ГЛАВА 9

Уханье совы снова и снова доносилось из зарослей ив у реки, потом на мосту, повисшем над рекой, замигал свет. Ливия, сразу проснувшись, прильнула к щели в стене, глядя наружу. Звуки проникли в ее сонное сознание, встревожив девушку; она встала и бесшумно скользнула через комнату. Аврелий, уже сдавший дежурство, спал у дальней стены, с головой завернувшись в одеяло. Снаружи сейчас находился Деметр. Он положил на землю свой щит и уселся на него. Ливия решила, что грек всматривается в морской горизонт, надеясь вот-вот увидеть приближающийся корабль. Девушка обогнула южный угол здания и дошла до загона за домом, где были привязаны их лошади. Она погладила свою лошадь и отвязала ее. Юба, стоявший рядом, не обратил на девушку ни малейшего внимания; ее запах был слишком хорошо ему знаком.

Ливия, ведя за собой лошадь, спустилась по западному склону к подножию холма. Когда она очутилась в долине реки, и ее никто уже не мог заметить сверху, она вскочила на спину лошади и повернула направо, через рощу, к мосту и морю.

Амброзин, так и не заснувший ни на минуту, хотя и лежавший совершенно неподвижно, не упустил ни единого движения Ливии, когда девушка прокрадывалась мимо спящих воинов. Решение старого наставника созрело уже давно. Он подкрался к Ромулу и принялся легонько трясти мальчика. Ромул открыл глаза.

— Тише! — сразу же шепнул ему на ухо Амброзин.

— Что случилось? — шепотом спросил Ромул.

— Мы уходим. Прямо сейчас Ливия только что вышла; должно быть, корабль приближается.

Ромул порывисто обнял своего старого наставника, и в этом движении выразилась вся благодарность мальчика за неожиданное избавление от тяжкого будущего; Амброзии, видимо, почувствовал страстное желание Ромула стать свободным, сбежать от этого жестокого, грубого мира. Старик прошептал:

— Поосторожнее, не шелести соломой, когда будешь вставать. Мы должны двигаться, как тени. — Он показал мальчику на дверь, что выходила в маленький садик за домом.

Ромул огляделся, подождал, пока громовое храпение Батиата не достигло пика, а потом на цыпочках последовал за своим наставником к выходу. Лошади слева от них нервно затоптались. Юба встряхнул гордой головой и громко фыркнул. Амброзин подал мальчику знак остановиться, а сам прижался к стене.

— Дадим им успокоиться, — тихо сказал он. — А потом пойдем к лесу. Мы найдем надежное местечко и спрячемся там, пока тут все не уляжется. А потом отправимся в новое путешествие, ты и я, вдвоем.

— Но если я сбегу, Аврелий и его друзья не получат денег! Они так трудились и так рисковали жизнями… и выходит, что даром?

— Тише! — настойчиво повторил Амброзин. — Сейчас не время для сомнений. Они с этим справятся.

Лошади почему-то и не думали успокаиваться, наоборот, их волнение все возрастало, и Юба наконец поднялся на дыбы и принялся колотить в стену передними копытами, сопровождая грохот высоким нервным ржанием.

— Бежим отсюда, скорей! — решил Амброзин, хватая мальчика за руку. — Эти животные всех разбудят!

Он уже сделал первый шаг, когда вдруг на его плечо опустилась железная рука, приковав старика к месту.

— Стой!

— Аврелий! — взмолился Амброзин, сразу узнав легионера, несмотря на полную тьму. — Отпусти нас, прошу тебя! Верни мальчику свободу, если тебя хоть сколько-то тревожит его судьба. Он так много страдал… дай ему уйти.

Но Аврелий, не ослабляя хватки, смотрел в сторону.

— Ты просто не понимаешь, о чем говоришь, — сказал он, наконец. — Вон туда посмотри, за те деревья.

Амброзин всмотрелся в указанном направлении… и заметил угрожающее шевеление теней под деревьями, и почувствовал, как его сердце куда-то падает…

— Ох, Господь всемилостивый… — пробормотал старый наставник.


Ливия тем временем добралась до моста и отыскала таящуюся за кустом тамариска темную фигуру; человек держал в руке прикрытый фонарь. Девушка, узнав его, соскочила с седла.

— Стефан!

— Ливия! — прозвучало в ответ.

— Нам пришлось пробираться трудной дорогой, лесами, но, как видишь, мы сумели добраться вовремя. Все идет нормально. Мальчик и его учитель в безопасности, а наши люди прекрасно справились с делом. Но где корабль? Скоро рассветает, а ему следовало прийти еще вечером. Переправлять мальчика на борт при свете дня будет слишком рискованно…

Стефан внезапно перебил ее.

— Корабль вообще не придет.

— Что ты сказал?!

— Ты прекрасно меня расслышала, к сожалению. Корабль не придет.

— Что случилось? На него напали? Он утонул?

— Нет, никто его не топил. Просто… просто кое-что изменилось.

— Послушай, мне это не нравится. Я рисковала жизнью ради этого дела, и мои люди тоже…

— Успокойся, прошу тебя. Это не наша вина. В Константинополе Зенон вернул себе трон, узурпированный Василиском, но ему нужен мир, чтобы упрочить свою силу. Он не может сейчас портить отношения с Одоакром, и к тому же тебе хорошо известно, что его кандидатом на западный трон всегда был Юлий Непос.

Ливия внезапно осознала всю опасность, заключавшуюся в словах Стефана, — опасность для всех них.

— А Антемий об этом знал? — спросила она. — У Антемия не оставалось выбора.

— Проклятие! Но это же означает смерть мальчика!

— Не обязательно. И именно потому я здесь. У меня есть лодка, немного к северу отсюда, возле устья реки. Мы можем отправиться на мою виллу в Римини, там вы все будете в безопасности, но мы должны спешить; тут мы уж слишком на виду.

Ливия мгновенно вскочила в седло.

— Я должна рассказать всем, что случилось.

— Нет, погоди! — крикнул Стефан. — Смотри туда! Ливия глянула на верхнюю часть склона — и увидела группу верховых варваров, обходивших здание с юга; из зарослей кустов выскочило еще несколько вражеских воинов. Стефан попытался удержать девушку:

— Стой, они же убьют тебя!

Он споткнулся, и его фонарь упал на землю, разбившись вдребезги и расплескав масло, тут же вспыхнувшее. Ливия бросила взгляд на сжатое поле, на кучи соломы — и не заколебалась ни на мгновение. Она схватила свой лук, висевший в петле на седле, сунула наконечник одной из стрел в огонь — и пустила эту стрелу вверх, по высокой дуге, так, что та упала в соломенную кучу… а за ней последовала вторая, третья, — пока все огромные кучи не начали испускать густые клубы дыма.

— Ты сумасшедшая! — кричал Стефан, пытаясь остановить девушку. — У тебя все равно ничего не получится!

— Ну так заткнись, — огрызнулась Ливия.

— Послушай, я не могу здесь больше задерживаться, я должен вернуться! — сказал, наконец, Стефан, откровенно перепуганный тем, как повернули события. — Я буду ждать тебя в Римини. Спасайся, ради бога!

Ливия едва заметила его уход. Она вскочила в седло и пустила лошадь во весь опор — к холму, на котором стоял дом.


Варвары окружили старую почтовую станцию так бесшумно, что поначалу их никто не заметил. Они оставили своих лошадей внизу и подкрались к зданию пешком, держа мечи наготове, ожидая сигнала от своего командира, Вульфилы.

Все вокруг погрузилось в почти неестественную тишину; природа словно замерла. Голоса ночных птиц и зверей уже смолкли, а те, кто просыпался с рассветом, еще не решались начать свое приветствие солнцу… это был тот последний момент, который отделяет ночную тьму от первых лучей дня. Лишь ржавая вывеска, висевшая над входом в заброшенную почтовую станцию, негромко поскрипывала, когда ее касались первые дуновения утреннего ветерка.

Вульфила подал знак к наступлению, резко опустив левую руку, которую очень долго держал поднятой над головой. Варвары бурей ворвались в дом, размахивая мечами, и принялись тыкать остриями в неподвижные тела, все еще погруженные в сон. Но в следующее мгновение яростные вопли и ругательства, донесшиеся изнутри, дали понять Вульфиле, что их здорово провели. Под одеялами лежали толстые связки соломы. Гости почты исчезли.

— Найти их! — бешено взвыл Вульфила. — Они где-то здесь, неподалеку! Найдите их следы, они же на лошадях!

Варвары бросились врассыпную, но нашли только языки огня, ползущие по жнивью и постепенно набиравшие силу под утренним ветром. Варварам это показалось весьма зловещим событием, — они ведь не видели девушку, все еще скрывавшуюся в речной долине.

— Какого дьявола тут происходит? — рычал Вульфила, не находивший объяснений случившемуся. Он не понимал, почему так тщательно разработанный план сорвался. — Они должны быть здесь, будьте вы все прокляты! Найти их! Они где-то совсем близко!

Его солдаты повиновались и принялись обшаривать все вокруг, внимательно рассматривать землю, — и вот, наконец, один из них обнаружил следы людей и лошадей, ведущие к лесу.

— Сюда! — закричал он. — Они ушли в ту сторону!

Варвары пустились было в погоню, но Ливия, понявшая, что случилось, выскочила на открытое место, чтобы привлечь к себе внимание врагов. Еще одна огненная стрела промчалась в воздухе, обозначив место нахождения девушки; следующая стрела поразила одного из варваров. Ливия закричала:

— Сюда, ублюдки! А ну, поймайте меня!

И она пустила свою лошадь зигзагом по склону холма, то, исчезая в клубах дыма, то, снова появляясь и выпуская очередной смертоносный снаряд.

По знаку Вульфилы трое из его солдат отделились от отряда и поспешили к Ливии; а огонь, раздуваемый ветром все сильнее, уже превратил все поле в ревущие волны огня. Преследователи догнали Ливию, но она пронзила одного стрелой, увернулась от второго и бросилась на третьего с мечом в руке. Варвар бросился на девушку, визжа, как сумасшедший, — но она лишила его равновесия ложным выпадом. И, пустив свою лошадь на его коня, выбила варвара из седла — прямо в огонь.

Вопли солдата, превратившегося в живой факел, быстро заглохли; лишь огонь загудел громче. Ливия галопом умчалась из огненного ада и унеслась к лесу. Через несколько секунд она возникла перед своими товарищами — с мечом в руке, с волосами, развевающимися на ветру… как древняя богиня войны.

— Надо скорее уходить! — крикнула она. — Нас предали! За мной, быстро! Они будут здесь через минуту!

— Ну нет, сначала мы им оставим кое-что на память, — возразил Аврелий и показал в сторону своих товарищей, стоявших за огромной горой бревен, которые Ватрен обнаружил накануне вечером.

По сигналу Аврелия воины с помощью мечей и топоров подрубили опоры, державшие бревна на месте, а потом Батиат одним мощным толчком раскатил всю груду. Толстые бревна покатились вниз по склону, быстро набирая скорость, подпрыгивая на кочках и сея панику и смерть в рядах всадников Вульфилы, поднимавшихся вверх, к лесу. Несколько бревен налетели на пылающие кучи соломы, расшвыряв во все стороны огненные шары, которые ветер с готовностью превратил в целые тучи огня.

Аврелий протянул руку Ромулу, помогая мальчику вскочить в седло Юбы, и все помчались следом за Ливией через лес; девушка, похоже, знала, куда им надо двигаться. Отряд без передышки скакал до самого рассвета, и, наконец, добрался до какой-то тропы, вившейся сквозь густые заросли — и приведшей их к старому ответвлению дороги виа Попилия; теперь она превратилась в едва заметный проход среди ежевики и молодых дубков. Ливия остановила лошадь, спрыгнула на землю и показала на еще одну тропу, уводившую в лес, вверх по склону от того места, где они находились.

— Спешивайтесь все, ведите лошадей в поводу, — приказала девушка — Последний должен уничтожать наши следы.

На это дело вызвался Оросий; он срубил несколько пышных веток, связал их вместе и держался в конце процессии, тщательно заметая каждый след, оставленный отрядом. Ливия пошла напрямик через густые заросли, пока не добралась до подножия холма, сплошь укрытого плющом и другими вьющимися растениями. Девушка сунула меч в листву, погрузив его в зелень по самую рукоятку.

— Здесь! — сказала она. — Я его нашла.

Она раздвинула плети — и все увидели проход, вырубленный в песчанике; туннель вел в глубь холма.

Товарищи один за другим нырнули вслед за Ливией в эту нору. Оросий задержался, чтобы поправить плети и снова полностью скрыть вход в подземелье. Когда же он повернулся к остальным — то увидел, что все замерли, вытаращив глаза от изумления.

Слабый дневной свет, просачиваясь сквозь листву, позволял увидеть внутренность пещеры…

— Это древнее святилище бога Митры, его уже много столетий не использовали, — пояснила Ливия. — За этим святилищем некогда присматривали моряки с востока, те, которые становились у причалов Фанума. Я уже однажды пряталась тут. Просто чудо, что я сумела снова его найти. Должно быть, Бог на нашей стороне, раз он показал мне путь к такому убежищу.

— Если твой Бог стоит на нашей стороне, он это очень странно показывает, — заметил Ватрен. — И если хочешь, чтобы я высказался честно, — то я, пожалуй, предпочел бы, чтобы впредь он забыл о нас и позаботился о ком-нибудь другом.

— Отведите-ка лучше лошадей в самый темный угол, да постарайтесь, чтобы они вели себя тихо. Наши преследователи будут здесь с минуты на минуту, и если они снова нас обнаружат — нам конец.

Ливия еще не успела договорить, как на тропе послышался топот копыт. Ливия подкралась к выходу и выглянула наружу. Да, это был Вульфила во главе своего отряда, они неслись во весь опор. Ливия облегченно вздохнула и хотела было уже дать знать остальным, что худшее позади, — но тут же замерла на месте. Стук копыт внезапно прекратился. Теперь девушка слышала, как кони топчутся на месте, как будто поворачивая назад. Ливия подала знак товарищам, требуя, чтобы те хранили полное молчание, и снова подкралась к выходу. Аврелий, передав поводья Юбы Ватрену, присоединился к девушке.

Вульфила был не более чем в двадцати шагах от входа в пещеру; его широкая грудь и плечи поднимались над верхушками густых кустов, давно скрывших первоначальное направление дороги. Выглядел Вульфила ужасно: его лицо почернело от сажи, глаза налились кровью, шрам, пересекший лицо, распух; варвар принюхивался к воздуху, словно лесной волк, почуявший добычу. Солдаты Вульфилы веером рассыпались по лесу, изучая каждую ветку и куст, пытаясь отыскать хоть какой-нибудь след на земле. Все в пещере затаили дыхание, ощущая близкую опасность, и мужчины взялись за мечи, готовые драться насмерть — просто драться, независимо от причины… Но вот варвары прекратили поиски. Вульфиле пришлось признать поражение, и он дал приказ возвращаться. Варвары отправились назад.


Наконец-то Ливия получила возможность объяснить всем, что именно произошло.

— Я перед рассветом встретилась со Стефаном, — сказала она. — И он мне сказал, что Антемий нас предал. Я не смогу заплатить вам обещанные деньги, по крайней мере, сейчас.

Амброзин сделал шаг к девушке.

— Но я… я не понимаю.

— Все очень просто, — пожала плечами Ливия. — На востоке снова правит император Зенон, свергший с трона Василиска. А Зенон желает сохранять с Одоакром хорошие отношения. Должно быть, Зенон узнал о заговоре Антемия, и не оставил старику выбора… в связи с новой политической ситуацией Антемию просто пришлось предать Ромула

— И что теперь будет с мальчиком? — спросил Ватрен.

— Мы можем взять его с собой, — предложил Аврелий.

— Погоди-ка… — Ливия пыталась заставить мужчин выслушать ее до конца. Но…

— Взять, но куда? — возразил Деметр, не обратив внимания на попытку девушки. — Одоакр отправит в погоню за нами всех своих людей, до единого! У нас просто нет никаких шансов. И незачем дурачить самих себя и думать, что они ушли и оставили нас в покое. Они вернутся, можете не сомневаться, да еще тогда, когда мы и ожидать того не будем, и они заставят нас заплатить за все. Так что незачем прятаться от правды.

— Ну и что? Даже если и так, что, по-твоему, нам делать? — ответил вопросом Аврелий. — Потребовать денег и отдать мальчика варварам?

— Эй! Я хочу понять, что за чертовщина вообще тут происходит? — возмутился Батиат. — Может кто-нибудь объяснить…

— Если бы вы дали мне сказать несколько слов… — вставила Ливия.

Ромул, смущенный и растерянный, слушал их спор, резкие фразу, которыми обменивались товарищи, и чувствовал себя так, словно был где-то вдали от всего этого… снова его судьба очутилась в чужих руках… но теперь уже в эти руки не могло упасть достойное вознаграждение, Ромул стал просто обузой, причиной раздражения…

Аврелий понял состояние мальчика, понял, что Ромул чувствует себя брошенным и униженным, — и попытался исправить положение.

— Послушайте, они не…

Но тут все голоса перекрыл громкий голос Амброзина, прозвучавший так гневно и негодующе, как никогда прежде.

— Довольно! — воскликнул старый наставник. — Теперь послушайте меня! Все вы! Я приехал в эту страну много лет назад, из Британии, вместе с делегацией, присланной для переговоров с императором. Мы просили его о помощи — от имени всего народа нашего острова, страдавшего от жестокой тирании и измученного непрерывными набегами варваров, убивавших и грабивших. Во время путешествия я потерял всех своих друзей — их убили холод, болезни и разбойники, нападавшие на нас из засад. Я добрался до цели в одиночку, но тогдашний император так и не принял меня. Он был всего лишь куклой-марионеткой в руках других варваров; он просто не мог меня выслушать. Никогда в жизни я не чувствовал себя таким несчастным… но мне пришлось жить с этим долгие годы. И я жил — благодаря своим медицины и алхимии, пока не стал воспитателем и наставником вот этого мальчика. Я был рядом с ним и в радостные моменты, и в дни горя и отчаяния, в дни унижения и тюрьмы, и я могу вам сказать вот что: он куда храбрее, сострадательнее и благороднее любого из вас! И любого, кого мне вообще доводилось встречать в жизни!

Все молчали, подавленные голосом новоявленного оратора. А старик положил руку на плечо Ромула и заставил мальчика выйти в центр круга, образованного беглецами, словно предлагая всем сосредоточить свое внимание на юном императоре. И продолжил чуть тише, но куда более торжественно:

— И теперь я прошу его услышать призыв его подданных в Британии, на многие годы предоставленных собственной судьбе, и прийти им на помощь в их бедах. Я прошу его встать лицом к лицу с большими трудностями и опасностями… с вашей помощью или без нее.

Все до единого в полном ошеломлении уставились на Амброзина, а потом обменялись взглядами с таким видом, словно не в силах были поверить собственным ушам.

— Я знаю, о чем вы сейчас думаете, — кивнул Амброзии. — Это легко прочесть в ваших глазах. Вы думаете, что я выжил из ума, но вы ошибаетесь. Теперь, когда вы лишились возможности получить вознаграждение, вам остаются два варианта. Вы можете отдать Ромула Августа в руки его врагов — и, возможно, заработать на этом даже больше… да, вы можете предать своего императора и навсегда запятнать себя этим бесчестным поступком. Но я уверен, ни один из вас даже не помышлял о таком. Я успел достаточно хорошо узнать вас за то недолгое время, что мы провели вместе, и я вижу, что в вас до сих пор живо нечто такое, что я считал давно умершим: храбрость, доблесть и преданность истинных римских солдат. Выбор за вами: вы можете присоединиться к императору, а можете просто позволить нам уйти, как свободным людям. — Взгляд старого наставника упал на рукоятку меча, висевшего на поясе Аврелия. — Этот меч будет нашим талисманом, и нас поведет вперед древнее пророчество, известное лишь нам двоим.

Мертвая тишина стояла в просторном подземном святилище. Воины были до глубины души потрясены и словами старика, и достоинством и храбростью маленького правителя, не имевшего ни царства, ни армии.

Первым заговорил Ромул.

— Я иду с тобой, Амброзии. Куда бы ты меня ни повел, с этим мечом или без него, Господь поможет нам.

Он взял своего наставника за руку, и они пошли к выходу из пещеры.

Но Аврелий преградил им путь.

— Могу я спросить — как вы намерены выбраться отсюда?

— Пешком, — коротко ответил Амброзин.

— Пешком, — повторил Аврелий тоном человека, который не понял, что это он такое услышал.

— Именно так.

— А когда вы доберетесь туда, — произнес Ватрен с легким оттенком язвительности в голосе, — если вы туда доберетесь… как вы намерены бороться с этими кровожадными тиранами и ужасными варварами, о которых вы тут рассказывали? Вас всего двое, старик и

— Ребенок, — закончил за него Ромул. — Я ведь просто мальчик, правда? Ну, а разве Юл, сын героя Энея, не был всего лишь мальчиком, когда покинул охваченную огнем Трою и отправился в Италию? И, тем не менее, он стал прародителем величайшего народа всех времен… Мне нечего вам предложить. У меня нет земель, нет денег, чтобы выплатить мой долг. Я могу лишь поблагодарить вас за то, что вы сделали для меня. Я могу только сказать, что никогда вас не забуду, что вы всегда будете занимать важное место в моем сердце, проживи я хоть сотню лет. — Голос Ромула слегка дрогнул от переполнивших мальчика чувств. — Ты, Аврелий, и вы Ватрен, Деметр, Батиат, Оросий… и ты тоже, Ливия, — не забывайте меня. Прощайте! — Он повернулся к своему наставнику. — Идем, Амброзии. Нам пора.

Они дошли до выхода из святилища Митры, отодвинули плющ и выбрались на тропу. Аврелий взял поводья Юбы, посмотрел на своих товарищей и сказал так, словно это было чем-то самим собой разумеющимся:

— Я сними.

Ватрен встряхнул головой, словно желая проснуться.

— Ты это не всерьез, — сказал он. — Да подожди же, чтоб тебя разорвало!

И бросился следом за римлянином.

Ливия улыбнулась так, будто ничего другого и не ожидала, и тоже направилась к выходу, ведя за собой лошадь.

Батиат почесал затылок.

— А что, эта Британия далеко отсюда? — спросил он, обращаясь к двум оставшимся товарищам.

— Думаю, да, — ответил Оросий. — Боюсь, эта самая дальняя из известных земель, ну, по крайней мере, судя по тому, что я слышал.

— Тогда нам лучше поспешить, — пришел к окончательному выводу Батиат, свистом подзывая своего коня и протискиваясь сквозь плющ на солнечный свет.

Амброзин и Ромул уже ушли далеко по едва видимой тропе; конечно, они слышали, как позади затрещали ветки кустов и затопали конские копыта, но продолжали решительно шагать вперед.

Потом, окончательно убедившись, что маленький отряд движется вслед за ними, Ромул потянул Амброзина за руку, вынудив остановиться и обернуться. Шестеро воинов встали перед ними, как вкопанные.

— И куда это вы направляетесь? — спросил Ромул, глянув на каждого по очереди.

Аврелий шагнул вперед.

— Неужели ты действительно думал, что мы тебя бросим? — сказал он. — Отныне и навсегда — мы с тобой, ты можешь рассчитывать на нас, как на свою армию… небольшую, но доблестную и преданную. Виват, Цезарь!

Аврелий извлек из ножен свой меч и протянул его Ромулу. В это самое мгновение солнечный луч вырвался из-за облаков и проник сквозь ветви сосен и горных дубов, осветив мальчика и его чудесный меч волшебным, нереальным светом.

Ромул с улыбкой вернул меч Аврелию.

— Ты с ним лучше управишься, — сказал император.


Аврелий помог Ромулу подняться в седло и сесть перед собой. Кто-то привел Амброзину его мула.

— У нас впереди долгий и опасный путь, — сказал Аврелий. — Через два-три дня мы доберемся до долины реки По; там открытая местность, и нам нелегко будет остаться незамеченными. Так что мы должны придумать какой-то способ, чтобы на нас не обращали внимания.

— Туман будет нашим союзником, — сказал Амброзин.

— Возможно, Стефан еще может сделать для нас что-нибудь, — предположила Ливия. — Когда он пришел, чтобы предостеречь нас, он сказал, что у него есть лодка, и предложил доставить всех в безопасное место. Может быть, он даст нам часть тех денег, что были обещаны, или хотя бы сколько-то провизии. Долина По велика, а дни сейчас короткие и туманные; в общем, не так-то легко будет нас заметить.

— Согласен, — кивнул Аврелий. — Но потом нам придется переходить Альпы, да еще и в середине зимы.

ГЛАВА 10

Стефан видел, как отряд Вульфилы выстроился на опушке леса; варваров осталось всего полдюжины. Он подошел к ним, изо всех сил стараясь выглядеть как можно более естественно.

— А где остальные? — спросил он.

— Мы разделились на группы и часть отправилась на поиски. Уверен, мы найдем их где-то тут, в окрестностях. Они не могли уйти далеко со стариком и мальчишкой.

— Да, но погода меняется к худшему, и это вряд ли поможет в поисках, — заметил Стефан.

И действительно, широкий фронт темных облаков надвигался со стороны моря, начался дождь пополам со снежной крупой.

Огонь уже сожрал жнивье и солому и угас, оставив после себя огромное черное пространство, над которым еще поднимались клубы дыма. Бревна, отпущенные на свободу, раскатились по всему склону, а некоторые даже добрались до реки и бухнулись в нее.

У Стефана от холода стучали зубы, он весь дрожал, как лист на ветру, но, тем не менее, нашел в себе силы заговорить.

— Одоакру это не понравится, и посланникам Зенона тоже. Мне бы не хотелось оказаться на твоем месте, когда ты будешь обо всем этом докладывать… и не рассчитывай, что я стану прикрывать твою неудачу и рисковать собственным положением. Ты снова упустил старика и мальчишку, позволил им сбежать прямо из-под твоего носа… у тебя было семьдесят человек! В это просто невозможно поверить. Кое-кому может прийти в голову, что ты позволил себя подкупить.

— Заткнись! — проревел Вульфила. — Если бы ты дал мне знать раньше, я бы схватил их всех!

— Ты прекрасно знаешь, что это было невозможно. Люди Антемия в Неаполе так хорошо организовали побег, что я и сам потерял след. И что я мог сказать тебе? Единственное известное мне место встречи — здесь, где им предстояло ждать корабля. Больше я ничего не мог тебе сообщить.

— Я не знаю, на чьей стороне ты стоишь на самом деле, но тебе следует быть поосторожней! Если я узнаю, что ты меня надул, ты пожалеешь о том, что вообще родился на свет!

Стефан настолько устал, что ему уже было наплевать и на подозрения, и на обвинения.

— Дай мне лучше что-нибудь, чтобы накрыться, — сказал он. — Ты что, не видишь, что я замерз до полусмерти?

Вульфила окинул Стефана взглядом — с головы до ног — и презрительно фыркнул. Потом все же достал из своей седельной сумки попону и швырнул на землю. Стефан поднял ее и закутался с головой.

— Ну, и что ты предполагаешь делать теперь? — спросил он Вульфилу, когда почувствовал, наконец, что может нормально дышать.

— Ловить их. Любой ценой. Куда бы они ни отправились.

— Да, но кто знает, сколько времени тебе на это понадобится… Если ты не сумел схватить их, когда они были под рукой, почему ты думаешь, что тебе это удастся теперь? Время на их стороне, а слухи пока что начнут просачиваться с Капри. Вот тогда-то у тебя и начнутся настоящие трудности.

— Что ты хочешь этим сказать? — резко бросил Вульфила, решительно спрыгивая из седла на землю.

Стефан слегка повернул голову; да, шея уже отогрелась и двигалась более или менее нормально.

— Все очень просто. Если по стране разлетится весть о побеге императора, кому-нибудь может прийти в голову воспользоваться этим… со всеми вытекающими отсюда последствиями. — Вульфила вздрогнул. — Одоакр очень, очень хотел, чтобы мальчик провел всю свою жизнь на том острове, — продолжил Стефан. — И его не следует разочаровывать. Никто не должен знать, что мальчишка исчез.

— Ну, и как я могу это сделать?

— Пошли на Капри какого-нибудь очень надежного человека. Пусть Ромула Августа заменят двойником, каким-нибудь мальчиком такого же возраста, в такой же одежде. И сделай так, чтобы никто не видел его вблизи, по крайней мере, в ближайшие месяцы, пока ты не сменишь там весь персонал, включая и его личных телохранителей. И тогда для властей — да и для простых людей, живущих вокруг, — все будет выглядеть так, словно мальчик никогда не покидал виллу. Они будут думать, что он так и живет на острове. Я хорошо все объяснил?

Вульфила кивнул.

— А потом ты доложишь обо всем Одоакру, — закончил Стефан. — И только лично.

Вульфила снова кивнул, стараясь сдержать ярость. Ему была отвратительна подобная интрига, однако он прекрасно понимал, что подразумевала эта сопливая и дрожащая пародия на человека, завернутая в конскую попону… и что положение Стефана куда более надежно и устойчиво, нежели его собственное.

Он знаком показал Стефану, чтобы тот следовал за ним, и они отправились к старому зданию, которое, благодаря своему положению, оказалось не затронуто огнем. Там они стали ожидать возвращения малых отрядов, отправленных на поиски.

Стефан, припомнив один эпизод, поманил Вульфилу, чтобы тот придвинулся поближе.

— У Антемия есть свои шпионы на Капри, — заговорил он. — И даже на тех кораблях, что были отправлены в погоню за беглецами. И один из них рассказал мне странную историю… — Вульфила глянул на Стефана с нескрываемым подозрением. — Похоже на то, что у одного из похитителей имеется некое смертоносное оружие, меч, какого никто никогда не видывал, невероятной крепости и силы. Ты случайно сам не видел чего-то такого?

Вульфила смущенно отвел глаза и ответил, не слишком скрывая того, что он лжет:

— Не понимаю, о чем это ты говоришь.

— Странно. Мне бы хотелось думать, что ты лично участвовал в схватке, пытаясь остановить ту жалкую кучку похитителей императора

— Ну, при чем тут это… Люди могут болтать всякое. Я ничего такого не знаю. Когда ты сражаешься, ты смотришь в глаза противнику, тут уж не до того, чтобы рассматривать его меч. Но ты мне напомнил о том, что я всегда просил тебя сообщать мне как можно больше, а ты ни словом не обмолвился о шпионах. Да, кстати, у кого якобы имеется такой меч?

— А, у того легионера. Но мне удалось узнать о нем совсем немного. Он из того отряда, который Мледон разбил под Детроной, и его имя — Аврелий.

— Аврелий? Ты сказал — Аврелий?

— Да, а что?

Вульфила надолго погрузился в молчание, о чем-то размышляя, потом, наконец, сказал:

— Я уверен, я его где-то видел прежде. Очень давно. Я помню его лицо. Ну, ладно, теперь это уже не имеет значения. Тот человек сгинул в море в ту самую ночь, его давно уже съели рыбы.

— Ну, на твоем месте я бы не был в этом так уверен. Мои собственные шпионы говорили мне, что он, похоже, остался в живых… и меч по-прежнему при нем.


Первая группа людей Вульфилы явилась довольно скоро, — варвары были измучены, их кони все в мыле. По выражению лиц солдат нетрудно было понять, что их поиски успехом не увенчались. Вульфила набросился на них, вне себя от ярости.

— Только не говорите мне, что вы их не нашли! Толпа людей вместе с лошадьми не могла просто раствориться в воздухе! Чтоб вам пропасть!

— Мы везде искали, — возразил один из варваров. — Должно быть, им тут известно какое-то тайное местечко. Они ведь всегда жили в этих краях, они тут все знают лучше, чем мы. А может быть, их спрятал кто-то из местных.

— Обыскать все дома! Заставить крестьян говорить! Вы знаете, как это делается, не правда ли?

— Мы уже это сделали, но большинство вообще нас не понимает.

— Они нас просто дурачат! — взревел Вульфила.

Стефан наблюдал за варваром с абсолютно бесстрастным видом, но в глубине души злорадствовал, видя, как эту здоровенную волосатую тварь охватывает глубокая паника.

К полудню вернулись уже все отряды.

— Может, повезет тем, кто отправился дальше на север, — сказал один из всадников. — Мы договорились встретиться в Пизаруме. Тот, кто прибудет туда первым, должен подождать остальных. А ты что прикажешь?

— Продолжить охоту, — коротко ответил Вульфила. — Немедленно.

Стефан решил, что и ему тоже пора отправляться восвояси.

— Встретимся в Равенне, насколько я понимаю, — сказал он Вульфиле. — Я здесь еще немного подожду, за мной должна прийти лодка. — Потом он снова дал Вульфиле знак приблизиться. — А правда ли, что у того меча — золоченая рукоятка в форме орлиной головы?

— Ничего об этом не знаю. Не понимаю, о чем ты говоришь, — ответил Вульфила.

— Может быть, может быть… Но если тот меч когда-нибудь попадет в твои руки, помни, что есть на свете кое-кто, готовый отвалить тебе за него столько золота, чтобы укрыть тебя с головой, в буквальном смысле. Понял? И не натвори каких-нибудь глупостей, если добудешь его. Просто дай мне знать, и я все устрою. Всю оставшуюся жизнь ты проведешь в роскоши.

Вульфила промолчал, лишь бросил на Стефана короткий недоверчивый взгляд. Потом отдал приказ своим солдатам, и они рассыпались веером и галопом помчались в разные стороны. Сам Вульфила возглавил небольшую группу, направившуюся на север. И несколько дней подряд варвары обшаривали окрестности, хотя и безуспешно, — пока, наконец, не встретились у ворот Пизарума с опередившей их группой. Погода становилась все хуже, и непрерывно моросящий дождь превратил дороги в потоки грязи, а по полям и вовсе невозможно было уже проехать на лошади. Кое-где склоны холмов уже начали покрываться снегом. Гонец, обогнавший отряд, уже сообщил во все гарнизоны, мимо которых продвигались варвары Вульфилы, что они ищут пятерых мужчин, путешествующих вместе с женщиной, стариком и ребенком. Рано или поздно кто-то должен был их заметить. А сам Вульфила мчался во весь опор в Равенну, почти без остановок; там его ожидало самое трудное — встреча лицом к лицу с Одоакром


Magistermпlitium принял Вульфилу в одной из комнат в апартаментах императора, в которых он давно уже расположился. Взгляд Одоакра сразу дал варвару понять, что любое сказанное им слово может только ухудшить положение, и ничего более того. И Одоакр позволил своему начальственному гневу выплеснуться сразу, как только Вульфила предстал пред его очи.

— Лучший из моих людей! — рявкнул Одоакр. — Мой заместитель, моя правая рука позволила одурачить себя этим бесхребетным римлянам! Да как же это случилось?!

— Они вовсе не были бесхребетными, — вырвалось у Вульфилы.

— Это и без слов ясно. В данном случае бесхребетным оказался ты.

— Поосторожнее, Одоакр, даже ты не можешь разговаривать со мной вот так!

— Ты что, угрожаешь мне? После того, как ты постыдно провалил дело, после того, как опозорился, — ты смеешь мне угрожать? Сейчас ты мне расскажешь во всех подробностях, что там произошло, и не пропустишь ни единой мелочи. Я должен знать, какие люди меня окружают; я должен знать, не стал ли ты таким же изнеженным и неумелым, как все те римляне, которых мы поработили и подчинили себе!

— Они застали нас врасплох. В ту ночь был сильный шторм, и, тем не менее, они как-то умудрились подняться по скале с севера, — но там вертикальный голый утес, и мы всегда полагали, что по нему подняться к вилле просто невозможно. А сбежали они через тайный подземный ход, выводящий в море. Два мои судна постоянно патрулировали возле острова, на всякий случай, — однако все в ту ночь было против нас: когда шторм начал слегка утихать, извергся вулкан, и их лодка скрылась в облаках сажи. Но их главарь утонул… это был тот самый человек, который уже пытался освободить мальчишку здесь, в Равенне. Я видел, как он ушел под воду, но погоню не остановил.

— Ты уверен? — перебил его удивленный Одоакр. — Ты уверен, что это был тот самый человек? Почему ты в этом уверен, если было так темно, как ты утверждаешь?

— Я видел его так близко, как вижу сейчас тебя. Я уверен, это был он. Ну, надо сказать, меня это даже не слишком удивило: тот, кто однажды совершил попытку и потерпел неудачу, наверняка попробует повторить все снова. Хотя, конечно, я был потрясен в первое мгновение, столкнувшись с ним нос к носу.

— Продолжай, — приказал Одоакр, желая поскорее узнать до конца всю эту странную историю.

— Я мог бы предположить, что в итоге они потерпели крушение, — снова заговорил Вульфила, — Это было бы вполне логично — если бы они разбились о подводные камни, учитывая все обстоятельства. И, тем не менее, я пересек Апеннины, чтобы добраться до того места, где им была назначена встреча. Я прибыл туда точно в тот день, когда они предполагали прибытие корабля. Но, дьявол их забери, они уже были там, хотя как они могли добраться… впрочем, кто-то из них наверняка хорошо знает тамошние места. Они уже были почти в моих руках — и снова ускользнули. Исчезли без следа. Мы обшарили все вокруг на несколько дней пути в разные стороны, но не нашли ничего. То есть совершенно очевидно, что римляне знали, где именно содержат мальчика. Они знали, что северная стена не защищена, и они знали путь отступления, о котором я даже не подозревал. Кто-то явно снабжал их самыми подробными сведениями.

— Кто? — резко спросил Одоакр.

— Кто-то изнутри, с острова. Это мог быть кто угодно: любой из слуг, или рабочий, или булочник, или кузнец, или кто-то из поваров, маркитантов… да хоть проститутка. Кто знает? Но за ними должен в то же время стоять некто куда более значительный; иначе, откуда бы им узнать о подземном коридоре? Я, насколько мог, ограничил контакты между виллой и населением острова, но полная изоляция невозможна.

— Если ты подозреваешь кого-то конкретного, говори.

— Возможно, это Антемий. Он может хорошо знать виллу на Капри. Говорят также, что у него много знакомых в Неаполе. Да даже и сам Стефан…

— Стефан — человек умный и сообразительный; к тому же он практичен по натуре и весьма полезен нам в переговорах с Зеноном, — заметил Одоакр, но видно было, что слова Вульфилы его поразили и насторожили.

И в самом деле, римляне, осуществившие операцию по освобождению юного императора, были невероятно храбры и удивительно умны. Он ведь прекрасно осознавал, насколько это трудно (или вообще невозможно): пересечь страну, наводненную солдатами, тем более солдатами иностранными, жестокими и грубыми… одним словом, варварами. Одоакр давно уже понимал, что ум куда важнее для него, нежели мечи; что знание нужнее силы. Здесь, в этом огромном дворце, окруженный сотнями стражей, Одоакр чувствовал себя куда более уязвимым, нежели в разгар отчаянной битвы… и на мгновение он испугался, оценив, какая угроза для него таится в тринадцатилетнем мальчишке… свободном теперь, надежно охраняемом и исчезнувшем без следа. И еще он вспомнил обещание мальчика отомстить за смерть матери… да, юнец произнес эту клятву в тот день, когда его мать должны были похоронить.

— Ну, и что теперь делать? — раздраженно бросил он.

— Я уже принял кое-какие меры, — сказал Вульфила. — Я заменил мальчишку двойником, такого же возраста и сложения, в такой же одежде… он будет жить на вилле, но приблизиться к нему смогут лишь особо доверенные лица. Новая охрана ничего не знает, они уверены, что это и есть настоящий Ромул Август.

— Хитроумный план. Мне бы и в голову не пришло, что ты на такое способен. Ну, я теперь мне бы хотелось знать твои планы относительно другого. Как ты намерен поймать мальчишку и тех людей, что увезли его?

— Дай мне декрет полновластия, и возможность хорошо заплатить за его голову. Они не смогут уйти слишком далеко. Это такая компания, которую чересчур легко заметить. Рано или поздно им придется выбраться из своего укрытия; им понадобится еда, они начнут искать какое-то место, чтобы жить. В такое время года невозможно сидеть где-нибудь в лесу.

— Но мы не знаем даже, в какую сторону они отправились!

— Я бы сказал, это север; на восток им никак не пробраться. Куда же еще? Они должны попытаться покинуть Италию, но никакого корабля им не найти, сезон навигации закончился.

Одоакр молча обдумал слова своего подчиненного. Вульфила наблюдал за ним так внимательно, как никогда прежде. Прошло несколько месяцев с тех пор, как они виделись в последний раз, и человек, сидевший перед огромным варваром, сильно изменился… поразительно изменился. Его волосы были подстрижены и уложены в аккуратную прическу; он недавно побрился, на нем была льняная далматинская рубаха с длинными рукавами, спереди украшенная широкими полосами вышивки — серебро и золото… Башмаки из телячьей кожи, с красной шнуровкой, расшиты красными и желтыми шерстяными нитками. На шее висел серебряный медальон с золотым крестом, на поясе — серебряная пряжка… На пальце левой руки — перстень с изумительной камеей. И, в общем, он ничем не отличался от важных римских сановников, кроме цвета волос, светлых с рыжинкой, да веснушек, усыпавших его лицо и руки.

Одоакр заметил, что Вульфила изучает его, и решил пресечь это смутившее его исследование.

— Император Зенон даровал мне звание римского патриция, — сказал он. — Теперь я вправе добавлять к своему имени «Флавий» и обладаю полной властью в этой стране и прилегающих к ней областях. Я дам тебе декрет, который ты требуешь. Поскольку жизнь мальчика не имеет больше политической ценности, по крайней мере, в том, что касается наших отношений с восточным императором, и в то же время он создает риск возникновения новых волнений, — я приказываю тебе найти его и убить. Принеси мне его голову; остальное сожги, а пепел развей по ветру. Единственным Ромулом Августом — или «августенышем», как его в насмешку называли за глаза его же придворные, — останется тот, что живет на острове Капри. Единственным — для всех и на все времена. Что же касается самого тебя, Вульфила, — не смей возвращаться, пока не выполнишь все мои приказы. Если понадобится, отправляйся за ним хоть на край света. Если вернешься без его головы, поплатишься своей собственной. Ты знаешь, я это сделаю.

Вульфила не соизволил как-то отреагировать на угрозу.

— Готовь свои приказы, — сказал он. — Я отправлюсь в путь, как только получу их. — Но прежде чем выйти из комнаты, он задержался на пороге и спросил: — А что вообще случилось с Антемием?

— В каком смысле?

— Я пытаюсь сообразить, как это Стефан сумел приобрести такой вес.

— Стефан сделал все возможное для того, чтобы восстановить отношения между Востоком и Западом, — пояснил Одоакр, — Он стал инструментом для укрепления моего положения здесь, в Равенне… а это была задача сложная и деликатная, настолько, что тебе этого просто не понять. Что же касается Антемия — он получил то, что заслужил. Он пообещал Василиску построить военную базу для его солдат здесь, в лагуне, — в обмен на защиту Ромула. Более того, он организовал покушение на мою жизнь. Его задушили.

— Понятно, — бросил Вульфила и покинул императорские апартаменты.


Именно в этот момент Вульфила понял, что должен знать все о каждом шаге и вздохе Стефана. Он уже отчасти разобрался в этом человеке. Мысль о загадочном мече преследовала его, точно так же, как и самого Вульфилу. Правда, Вульфила не понимал причин интереса Стефана, но тут явно были замешаны власть и деньги, раз уж Стефан готов был выложить за меч целое состояние. Более того, Стефан наверняка завладел той сетью шпионов, которую в свое время создал Антемий, и сумел устранить старика с дороги, сам при этом ничуть не замаравшись. А значит, этот молодой человек был самым расчетливым и опасным из всех тех людей, с какими Вульфиле приходилось иметь дело в своей жизни. Пытаться обыграть его означало рисковать понапрасну, Вульфила наверняка бы потерпел неудачу. Так что наилучшей стратегией было, конечно, ожидание: что-нибудь могло увести Стефана из Равенны. И у огромного варвара даже возникло нечто вроде предчувствия, что такое может случиться очень скоро. А уж тогда он, как тень, пустится за Стефаном, и тот приведет Вульфилу туда, куда надо. А пока Вульфила разослал во все стороны посыльных — на поиски группы из шести или семи человек, с женщиной, стариком и ребенком.


Маленький отряд Аврелия ушел от варваров Вульфилы через скрытую в горах узкую долину маленькой реки. Потом беглецы поднялись на склон какой-то горы, чтобы осмотреть все вокруг и убедиться в отсутствии преследования. После этого они разделились на три неравные группы и двинулись дальше, сохраняя между собой расстояние в милю. Батиат шел пешком, закутавшись в длинный плащ с глубоким капюшоном, полностью скрывавший цвет его кожи. Он шел один, чтобы его рост не так бросался в глаза и чтобы его не связывали с другими путешественниками.

Ромул ехал с Ливией и Аврелием, и они выглядели как семья, отправившаяся куда-то со скромными пожитками. Остальные держались вместе. Оружие они прятали под плащами, кроме щитов, которые были слишком громоздкими, — их пришлось погрузить на спину одного из мулов и прикрыть одеялом. Весь этот план маскировки предложил Амброзин; а Ливия разработала маршрут передвижения, снова проявив себя как испытанный ветеран. Снег уже лежал почти повсеместно, однако он был не настолько глубок, чтобы затруднять передвижение, да и холод не был слишком суровым, поскольку небо постоянно затягивали облака. В первую ночь они соорудили шалаш из еловых веток, и ветки же послужили им постелью; в общем, от ветра они более или менее были защищены. Когда же они убедились, что враги не наступают им на пятки, они даже решились разжечь в глубине леса костер, выбрав полянку, со всех сторон окруженную густым кустарником.

На следующий день небо очистилось, температура воздуха в отдаленных от моря районах резко упала. Зато к нижней части склонов Апеннин продолжал течь более теплый воздух с моря, и в результате внизу возникла плотная пелена тумана, благодаря которой никто не мог бы увидеть, что происходит наверху. Когда к вечеру второго дня путники приблизились к равнине, им пришлось решать: то ли спуститься и пересечь ее, то ли продолжать как можно дольше двигаться к западу по склонам Апеннин. Пожалуй, идти горами было более безопасно, однако это означало, что им придется далее шагать по Лигурийскому побережью к Галлии, а там их почти наверняка обнаружат гарнизоны Одоакра, уже предупрежденные о возможном появлении беглецов. Вульфила мог даже послать на каждый из перевалов кого-нибудь, способного узнать мальчика и его наставника; ведь несколько десятков его воинов, сопровождавших императора на Капри и охранявших его там, прекрасно помнили лицо Ромула. Карта, которую Амброзин столь предусмотрительно срисовал со стены старой почтовой станции в Фануме, оказалась воистину бесценной, когда отряд начал совещание — с наступлением ночи, у маленького костра. Им надо было разработать дальнейший маршрут и стратегию действий.

— Я бы пока воздержался от спуска на равнину, — сказал Амброзин. — Мы пока что слишком близко от Равенны, и шпионы Одоакра будут высматривать нас во все глаза. Я бы предложил оставаться пока в горах и двигаться на запад по средней части склонов, пока не поравняемся с Пласентой. А там уже мы должны будем решить, то ли продолжать двигаться вперед до Постумии, чтобы оттуда повернуть к Галлии, либо резко повернуть на север, к озеру Вербано. Мы тогда уже будем недалеко от перевала, что связывает долину реки По с западной Ретией, а там сейчас все в руках бургундцев.

Амброзин упомянул также и о том, что во время путешествия в Италию он обнаружил некую тропу неподалеку от перевала, — не слишком уж непроходимую, — которая вела через Мезинскую область к одной ретийской деревушке, расположенной практически на побережье.

— Если хотите послушать моего совета, — закончил старый наставник, — я бы отказался от первого маршрута, потому что здесь слишком населенные места, мы будем подвергаться ежеминутной опасности. Северное направление куда более выгодно и безопаснее по многим причинам.

Аврелий согласился с этим, Батиат и Ватрен — тоже. Амброзин невольно подумал, что все трое друзей весьма охотно отказались от западного маршрута: они ведь знали, что тогда им придется пересечь Дертону, где поля до сих пор усеяны незахороненными костями их павших товарищей…

ГЛАВА 11

— Этот путь намного дольше, — заметила Ливия, нарушив молчание, внезапно упавшее на их маленький лагерь. — Нам понадобятся деньги, а у нас нет ни гроша

— Это верно, — согласился Амброзин. — Придется покупать еду, платить за проезд по мостам и за переправы на паромах, да еще фураж для лошадей высоко в горах, да еще ночлег для нас самих, когда станет слишком холодно, чтобы спать на открытом воздухе…

— Тогда у нас только один выход, — заявила Ливия. — Стефан уже должен был к этому времени вернуться в Римини, в свою приморскую виллу. Он нам кое-что должен за работу. И даже если он не может расплатиться сполна, не думаю, чтобы он отказался нам помочь. Я знаю, где эта вилла, я с ним там встречалась однажды. Так что мне не составит труда до нее добраться.

— Но можем ли мы доверять ему? — спросил Аврелий.

— Но ведь это именно он явился в Фанум, чтобы предостеречь нас и предложить путь побега. Стефану пришлось сделать все, чтобы выжить, как и многим другим; ему пришлось приспособиться к переменам власти, но Антемий ему доверял, и, должно быть, у него были к тому основания.

— Вот это меня и тревожит. Антемий нас предал.

— Я тоже сначала так подумала, но потом поняла, что смена власти в Константинополе, должно быть, поставила его в безвыходное положение. Может быть, его пытали… в общем, мы все равно не можем представить, что там произошло. Да в любом случае, всем рисковать незачем. Я отправлюсь одна.

— Нет, я поеду с тобой, — настойчиво произнес Аврелий.

— Лучше тебе этого не делать, — возразила Ливия. — Ты нужнее здесь, рядом с Ромулом. Мне надо будет выехать до рассвета, и если все пойдет хорошо, я вернусь через день к вечеру. Если нет — отправляйтесь дальше без меня. Уж как-нибудь вы сумеете выжить, даже если не получите денег Стефана. Бывало и хуже.

— Но уверена ли ты, что сумеешь обернуться за такое короткое время? — спросил Амброзин.

— Конечно. Если не случится ничего непредвиденного, я к вечеру доберусь до виллы Стефана. На следующий день еще до рассвета пущусь в обратную дорогу — и ночь проведу уже с вами.

Ее друзья переглянулись, несколько смущенные.

— Да чего вы боитесь? — спросила Ливия утешающим тоном — Как будто раньше вы не обходились без меня, до нашей встречи! И вы прекрасно знаете, что я умею постоять за себя; вы ведь это видели, не так ли?

Амброзин оторвал взгляд от карты.

— Послушай-ка меня, Ливия, — сказал он. — Сейчас для нас разделиться — значит создать лишние трудности. Если ожидание продлится хоть немного дольше обещанного — те, кто останутся здесь, начнут строить самые невероятные предположения, рассчитывая каждый шаг отсутствующей персоны, вычисляя и прикидывая, сколько еще времени может потребоваться для возвращения, а заодно выдумывать разнообразные причины задержки, скорее всего, не имеющие отношения к тому, что произошло в действительности. С другой стороны эта задержка может вызвать особые чувства; запаздывающая персона подумает, что если бы встреча была назначена на более поздний срок, никому не пришлось бы волноваться… В общем, Ливия, лучше сразу назначить дополнительное время. Например, если ты не явишься через два дня вечером, мы задержимся тут на ночь, по меньшей мере, и до рассвета следующего дня не тронемся с места. Если мы и тогда не увидим тебя, мы будем знать, что между тобой и нами встало некое непреодолимое препятствие. Давай-ка я покажу тебе, где мы будем переходить Альпы. Смотри, вот тут — Месинский перевал, — сказал он, показывая нужную точку. — Ты можешь в случае чего направиться прямиком туда, я тебе расскажу маршрут. Я все его подробности знаю наизусть. Ты доберешься до перевала — и там мы встретимся, если ты сочтешь это необходимым и возможным.

— Блестящее решение, — одобрила Ливия. — Пойду готовиться к отъезду.

Она взяла упряжь и пошла к своей лошади, пасшейся неподалеку.

Аврелий отправился следом за ней.

— Римини, — сказал он. — Это совсем рядом с твоим домом. Всего несколько часов на веслах — и ты очутишься в своем городе в лагуне. И что ты будешь делать?

— Я вернусь, — ответила Ливия. — Как обещала

— Мы все отправляемся неведомо куда, — настойчивым тоном продолжил Аврелий. — Мы гонимся за мечтой старого человека, мы сопровождаем мальчика-императора, которого преследуют безжалостные враги. Не думаю, что с твоей стороны было бы уж очень разумно продолжать это путешествие. Твой город на воде ждет тебя. Твои друзья наверняка тревожатся о тебе, ничего не зная о тебе так долго. Ведь там остались люди, которых ты любишь, не правда ли?

Ливия уставилась вдаль, по другую сторону долины, через море тумана, над которым поднимались лишь верхушки самых высоких деревьев, — на маленький городок, пристроившийся на вершине холма. Тонкие струйки дыма тянулись из труб, словно вечерние молитвы, медленно плывущие к звездному небу… заливистый лай собак казался глухим в холодной туманной атмосфере, в тяжелом воздухе долины. С того дня, как отряд покинул старую почту в Фануме, Ливия и Аврелий ни разу не оставались наедине, и оба вели себя так, словно боялись даже самого легкого намека на близость, боялись, что у них никогда больше не будет случая и повода очутиться в объятиях друг друга, как при прощании в Фануме. Это было похоже на то, как если бы они наблюдали за солнцем, опускающимся за туманный горизонт, и думали, что оно уже не взойдет никогда.

— Тебе когда-нибудь приходило в голову, что наша затея может кончиться именно так? — снова заговорил Аврелий.

— Нет, — ответила девушка. — Но теперь это не имеет особого значения.

— А что имеет особое значение?

— Почему мы делаем то, что делаем. Почему мы идем с этими двоими дальше? Почему ты решил последовать за ними?

— Потому что я беспокоюсь о мальчике. У него никого нет в целом свете, его некому защитить. Наоборот, половина мира желает ему смерти, а другая половина не станет возражать, если он умрет. На плечах этого мальчика лежит такой груз, какой может раздавить любого. А может быть, причина куда проще: я просто не знаю, куда еще можно пойти, чем еще заняться.

— Но почему ты думаешь, что его плечи достаточно крепки, чтобы выдержать этот груз? Он ведь не Геркулес, что взялся подержать небо вместо Атласа.

— Ты шутишь, а это нечестно, — сказал Аврелий, отворачиваясь.

— Аврелий, прости меня, — поспешила сказать Ливия. — Извини. Я просто злюсь на самое себя; злюсь, что позволила втянуть себя во все это, и что вас всех вовлекла в безумную авантюру, да еще и не имея возможности как-то вознаградить каждого… и подвергла тебя и твоих друзей смертельной опасности.

— И еще потому, что утратила командный пост. Ты больше не руководишь другими, а просто идешь, как все, не зная, куда мы направляемся, и что нас ждет впереди.

— Пожалуй, ты прав, — признала Ливия. — Я привыкла сама строить планы и выполнять их. Меня выбило из седла то, что все повернуло в неожиданную сторону.

— Так ты поэтому избегаешь меня?

— Ну, это ты от меня прячешься, — огрызнулась девушка

— Мы, похоже… ну, просто боимся своих чувств.

— Чувства!.. Да ты просто не знаешь, о чем говоришь, солдат, — неожиданно взорвалась Ливия. — Скольких друзей ты потерял на полях сражений? Сколько видел городов и деревень, сожженных дотла? Сколько видел изнасилованных женщин? Да как можно вообще думать, что в мире, подобном этому, может остаться еще место для каких-то чувств?

— Ну, ты не всегда бываешь преисполнена такой ярости; когда ты рассказывала мне о своем городе, ты была совсем другой… и когда укрывала Ромула своим плащом и прижимала его к себе, сидя в седле…

— Это совсем другое. Я тогда была уверена, что дело почти закончено, что мальчик скоро отправится туда, где с ним будут обращаться уважительно и заботливо, и что все мы получим хорошие деньги. А это обещало всем нам надежное будущее.

— Не могу поверить, что это единственная причина.

— Ну, хорошо. И еще я думала, что вроде бы нашла того самого человека, которого искала много лет.

— А тот человек не позволил, чтобы его нашли, так?

— Да, не позволил. То ли из страха, то ли от трусости… откуда мне знать?

— Думай, как тебе больше нравится. Я не собираюсь изображать из себя то, чем я не являюсь. Я не тот герой, которого ты ищешь, и не настолько хороший актер, чтобы притворяться героем. Я мог бы сказать, что я просто хороший воин, и стараюсь быть честным человеком в такие-то дни… И ничего больше. Ты хочешь найти кого-то или что-то, что ты потеряла в ту ночь, когда вы бежали из горящего города. Тебе нужен тот молодой человек, который уступил твоей матери и тебе свое место в лодке, — он для тебя нечто вроде пуповины, соединяющей с родными местами, с землей, на которой ты выросла. Что-то умерло в тебе в ту ночь, что-то, чего тебе так и не удалось оживить. А потом вдруг ты видишь незнакомца, некоего легионера, несущегося через болота у Равенны, и за ним гонится толпа варваров… и тут тебе кажется, что ты нашла свой призрак. Просто случилась похожая ситуация, вот и все. А твой ум был поражен сходством: легионер, варвары, лодка, лагуна… Это было что-то вроде сна, Ливия, понимаешь? Все это было как во сне.

Он заглянул в глаза девушки, влажные от слез. Ливия яростно попыталась сморгнуть влагу и стиснула зубы. Аврелий продолжил:

— Чего ты ждала? Что я последую за тобой в твой город на воде? И что я помогу возродить Аквелию, потерянную навсегда? Ты знаешь, пожалуй, такое даже было возможно… все в этом мире возможно — и ничто невозможно для такого человека, как я, человека, потерявшего все, даже свои воспоминания. Но кое-что у меня все-таки осталось. Одно единственное: слово римлянина. Я понимаю, это звучит старомодно; как будто ты читаешь историческую книгу. Но это для таких, как я, нечто вроде надежного якоря, точка отсчета, если хочешь, а я дал слово умирающему человеку. Я обещал спасти его сына. Я старался убедить себя, что первая неудавшаяся попытка как бы освобождает меня от обещания, что я сделал все, что мог, и ничего у меня не вышло, но все мои старания ни к чему не привели. Я все так же слышу его голос, в ушах у меня звучат его слова, и я не могу от них убежать. Потому-то я и отправился с тобой в Мисен, потому и остаюсь с мальчиком — и останусь до тех пор, пока не буду знать наверняка, что ему уже ничто не угрожает, пусть то будет в Британии или где-нибудь на другом краю света. Понятно?

— А как насчет меня? — спросила Ливия. — Я что-то значу для тебя?

— Еще и как, — ответил Аврелий. — Ты значишь все, чего я не могу иметь.

Во взгляде девушки на мгновение вспыхнули оскорбленная страсть и разочарование — но она промолчала. Просто отошла в сторону и продолжила сборы.

Чуть позже к ним подошел Амброзин, державший в руке небольшой свиток пергамента; старый наставник начертил для девушки наилучший маршрут.

— Вот твоя карта, — сказал он. — Надеюсь, она тебе не понадобится, и мы встретимся здесь, через два дня.

— Я тоже на это надеюсь, — ответила Ливия.

— Может, тебе и нет надобности отправляться туда…

— Тут нечего обсуждать, — перебила старика девушка. — Представь просто, что одна из наших лошадей охромела, или кто-то из нас заболел, или что нам пришлось искать лодку… Если бы у нас были деньги, мы бы продвигались вперед куда быстрее и без особых хлопот. А так… Случись что-то непредвиденное — и нам придется обращаться за помощью, а это значит, что нас сразу заметят. Не бойся, Амброзин. Я вернусь.

— Я в этом уверен, но пока ты будешь отсутствовать — мы все будем тревожиться. В особенности Аврелий. Ливия молча отвела взгляд и опустила голову.

— Постарайся отдохнуть перед дорогой, — сказал Амброзин и ушел.


Ливия проснулась до рассвета, взяла упряжь, одеяло и оружие.

— Будь поосторожнее, прошу тебя, — прозвучал за ее спиной голос Аврелия.

— Буду осторожна, — пообещала Ливия. — Но вообще-то я давно привыкла сама о себе заботиться.

Аврелий привлек ее к себе и поцеловал. Ливия на несколько мгновений прильнула к нему всем телом, а потом вскочила в седло.

— Ты тоже будь поосторожнее, — сказала она.

И, дав лошади шпоры, пустила ее в галоп. Она скакала через лес, пока не добралась до долины реки Аримин, и потом еще несколько часов ехала уже хотя и не так быстро, но все же решительно направляясь к своей цели. Небо снова потемнело; огромные черные тучи несло ветром со стороны моря, вскоре пошел дождь. Ливия, как могла, укуталась в плащ, спускаясь по пустынной дороге; лишь несколько крестьян да слуг, застигнутых в пути непогодой, попались ей на пути, но они спешили добраться до своих домов и не обратили никакого внимания на всадницу.

Во второй половине дня девушка добралась до окрестностей Римини и повернула на юг, оставив город слева от себя. Она видела вдали городские стены и верхнюю часть разрушенного амфитеатра. Потом пересекла виа Фламиния, базальтовые плиты которой отливали под дождем металлом; а там уже показалась и вилла Стефана.

Впрочем, эта вилла куда больше походила на настоящую крепость; две сторожевые башни красовались по обе стороны ворот, а по верху стены шла караульная дорожка. И вход, и стену охраняли вооруженные люди, и Ливия заколебалась; ей вовсе не хотелось быть замеченной. Она направила лошадь вокруг строения, и вот, наконец, увидела, как какой-то слуга выходит через служебную калитку рядом с конюшнями. Девушка подъехала к нему.

— Твой хозяин, Стефан, дома?

— На что он тебе нужен? — весьма нелюбезно огрызнулся слуга. — Иди к главному входу и сообщи о себе.

— Если он дома, пойди и передай его, что здесь его друг, с которым он встречался пару дней назад в Фануме, и что этому другу нужно с ним поговорить. — Девушка достала одну из немногих оставшихся у нее монет и сунула в руку слуги.

Мужчина посмотрел на монету, потом на Ливию, насквозь промокшую под дождем.

— Подожди здесь, — сказал он и вернулся в дом. Вскоре он вернулся — весьма поспешно — и сказал коротко:

— Скорее, входи.

Он привязал лошадь Ливии к железному кольцу, укрепленному в стене, и пошел вперед, показывая девушке дорогу. Они прошли через вестибюль к закрытой двери, и тут слуга оставил Ливию одну.

Она постучала в дверь легонько, костяшками пальцев, — и тут же внутри щелкнула задвижка, навстречу ей вышел Стефан.

— Наконец-то! Я уж потерял всякую надежду. Я так беспокоился все это время, не зная, что с тобой случилось. Входи, прошу, обсушись, ты вся мокрая.

Ливия очутилась в большой комнате, в центре которой горел самый чудесный в мире огонь; девушка, как завороженная, подошла к нему, привлеченная теплом. Стефан уже вызвал двух рабынь.

— Быстро, приготовьте ванну и сухую одежду для моей гостьи. Вообще позаботьтесь о ней, — приказал он.

Ливия попыталась остановить его.

— Я не могу задерживаться, мне нужно немедленно отправляться обратно.

— Да что ты такое говоришь! Ты посмотри, в каком ты виде! Сейчас не может быть ничего более срочного, кроме как горячая ванна и потом — хороший ужин. И мы, само собой, должны поговорить. Ты мне расскажешь обо всем, что произошло за это время, и как я могу тебе помочь.

Тепло огня коснулось лица и рук Ливии, и все тревоги и трудности последних дней вдруг навалились на ее плечи невыносимой тяжестью.

Ванна и горячая еда показались девушке самыми желанными вещами в мире, и она кивнула

— Ладно, я искупаюсь и что-нибудь съем, — сказала Ливия. — Но потом мне придется уехать.

Стефан улыбнулся.

— Вот такого лучше! Иди за этими девушками, они сделают из тебя новую женщину!

Ливию отвели в небольшую комнату, украшенную древней мозаикой и благоухающую редкостными благовониями, — ароматы исходили из большой мраморной ванны в центре помещения. Ванна была до краев наполнена горячей водой. Ливия разделась и скользнула в воду, оставив на самом краю ванны оружие — пару острых, как бритвы, кинжалов; девушки-рабыни не смогли скрыть изумления при виде столь странных для женщины предметов. Ливия вытянулась в воде, расслабив все тело, и с наслаждением вдыхала ароматы. Ей ни разу в жизни не доводилось испробовать подобную роскошь, ее никто и никогда не нежил и не баловал. Одна из рабынь принялась тереть губкой спину и плечи Ливии, а другая вымыла ей волосы. Ливия чувствовала себя так, словно вот-вот растворится в воде; она закрыла глаза, отдаваясь ощущениям тела. Когда она вышла из ванны, девушки одели ее в элегантную шерстяную тунику, украшенную изысканной вышивкой, и в мягкие туфли; грязные кожаные штаны и жилет были отправлены в прачечную.

Стефан ждал ее в столовой. Он встал навстречу Ливии и просиял улыбкой.

— Невероятно! — воскликнул Стефан. — Сколь ошеломляющая метаморфоза! Да ты самая прекрасная женщина из всех, что я видел в жизни!

Смущенная новизной ситуации, Ливия ответила довольно резко:

— Я приехала сюда не за комплиментами. Я пришла за тем, что ты обещал мне. Не моя вина, что дело повернулось не так, как мы ожидали. Я свою работу выполнила и я должна заплатить своим людям.

Стефан сразу заговорил другим тоном, куда более отстраненным.

— Все это верно, — заметил он. — К сожалению, те деньги, что были тебе обещаны, должны были прийти из Константинополя. Но, поскольку там все так резко изменилось, ты, безусловно, понимаешь… Но прошу тебя, сядь, поешь хоть немного.

Он махнул рукой рабу, и тот положил на тарелку Ливии жареной рыбы, наполнил ее бокал вином.

— Мне нужны деньги, — продолжала настаивать Ливия. — Пусть не вся та сумма, о которой мы договаривались, но хотя бы столько, сколько ты сможешь мне дать. Те люди рисковали своей жизнью, и я дала им слово. Я не могу просто заявить: «Спасибо, все было очень мило, можете отправляться куда хотите».

— Тебе вообще незачем говорить им хоть что-то. Ты можешь просто остаться здесь, на любое время. Для меня это было бы огромной радостью… и никто не станет искать тебя тут.

Ливия проглотила здоровенный кусок рыбы, отпила вина — а потом сказала:

— Думаешь, не будут? Ты, похоже, забыл, что те мужчины вскарабкались по северному склону утеса на Капри, убили пятнадцать стражей, выкрали императора и пересекли половину Италии… и никто из шпионов Вульфилы не сумел их заметить! Они ведь могут ждать меня неподалеку, в лесу, пока я тут с тобой разговариваю.

Стефан слегка побледнел.

— Ну, я совсем не имел в виду… я просто… Никто не мог предвидеть того, что случилось, правда? А что ты решила сделать с мальчиком?

— Спрятать его в надежном месте.

— В твоем городе?

— Не могу сказать. Нас может кто-то услышать.

Стефан кивнул.

— Ты абсолютно права. Лучше вести себя поосторожнее. В наши дни даже стены имеют уши.

— Ну, так что ты ответишь? Я не могу задержаться дольше, чем до рассвета.

— А сколько тебе нужно?

— Двух сотен золотых солидов будет вполне достаточно. Это всего лишь малая часть того, о чем шла речь прежде.

— И, тем не менее, это большая сумма. У меня здесь нет таких денег. Но я могу за ними послать. — Стефан подозвал одного из рабов и что-то шепнул ему на ухо; раб поспешно вышел из столовой. — Если все пойдет хорошо, ты получишь деньги утром, так что сегодня я намерен наслаждаться твоим обществом. Ты уверена, что не можешь задержаться дольше?

— Я же сказала тебе. Утро — последний срок.

Стефан вроде бы уступил и, не настаивая больше, принялся за ужин. Немного позже он налил себе вина и наклонился к Ливии.

— Знаешь, — заговорил он доверительным тоном, — ты могла бы заработать ту сумму, о которой мы говорили. Или даже больше, намного больше.

— О чем это ты? — спросила Ливия.

— Я слышал, у одного из твоих людей был некий меч; особенный меч. Его рукоятка выкована в форме орлиной головы, а эфес — раскрытые крылья. Ты ведь знаешь, о чем я говорю, правда?

Нетрудно было понять, что Стефану все это известно наверняка, так что опровергать его не было смысла. Ливия кивнула.

Стефан продолжил:

— Есть один человек, который готов заплатить невообразимые деньги, лишь бы завладеть этим мечом. Это бы здорово облегчило твою жизнь, а? Все стало бы куда проще!

— Боюсь, меч потерялся во время схватки, — солгала девушка.

Стефан наклонил голову, явно разочарованный.

— А что случилось с Антемием? — спросила Ливия, чтобы сменить тему разговора.

— Это именно он послал меня, чтобы предупредить твой отряд. Его план раскрыли, и он хотел спасти твою жизнь. К несчастью, я прибыл слишком поздно, но вы, по крайней мере, смогли сбежать. Я больше не видел Антемия, и боюсь, для него уже ничего не сделать. Если он вообще жив до сих пор, конечно.

— Да, понимаю… — проронила Ливия.

Стефан встал, подошел к ней, положил руку на плечо девушки.

— Ты действительно уверена, что тебе хочется вернуться в лес? Чтобы за тобой охотились, как за диким зверем? Послушай меня. Ты уже сделала все, что было в твоих силах. Ты совсем не обязана продолжать рисковать жизнью ради этого ребенка, оставайся здесь, умоляю тебя… Я всегда восхищался тобой, я…

Ливия твердо посмотрела ему в глаза.

— Стефан, это невозможно. Я никогда не смогу жить в подобном месте, среди такой вот роскоши, — после того, как видела столько страданий и нищеты.

— Ну, и куда вы отправитесь? — продолжал настаивать Стефан. — Может, я сумел бы помочь вам, в конце концов.

— Мы еще не решили. А пока — извини меня, я бы хотела немного отдохнуть. Я не спала по-настоящему много ночей.

— Как пожелаешь, — ответил Стефан и вызвал рабынь, чтобы те отвели Ливию в спальню.


Ливия разделась, а рабыни убрали глиняную жаровню с горячими углями, согревавшую постель.

Девушка легла на простыни, благоухающие лавандой, но уснуть не смогла. Снаружи разыгралась настоящая буря; дождь колотил по крыше и террасам, отсветы молний мелькали в трещинах ставней, бросая блики на потолок… гром взрывался оглушительно, так что Ливия, в конце концов, накрылась одеялом с головой.

Она думала о своих товарищах, ожидавших ее где-то в лесу, в темноте, возле дымного костра, и ей захотелось плакать. Она должна была отправиться в путь сразу, как только получит деньги.

Стефан, погруженный в собственные мысли, задержался у огня в комнате нижнего этажа. Он сидел, машинально поглаживая молосскую гончую, лежавшую рядом с ним на ковре.

Красота Ливии встревожила молодого человека. То восхищение и желание, которые он всегда испытывал по отношению к ней, с момента их первой встречи в лагуне, теперь превратились в нечто вроде мании.

И когда он думал о том, что сейчас Ливия находится в его доме, лежит в спальне, одетая лишь в тонкую сорочку, он просто сходил с ума. Но как он мог надеяться укротить столь дикое существо? Роскошь и комфорт, предложенные ей, не произвели, похоже, ни малейшего впечатления… как и его обещание больших денег. Стефан был уверен: Ливия солгала, сказав, что меч пропал.

Тот меч… Стефан бы отдал что угодно, лишь бы увидеть его, прикоснуться к нему собственной рукой. Меч был символом власти, и Стефан стремился к нему всей душой… в мече заключалась сила, которой Стефан жаждал, но которой никогда не имел.

В комнату вошла одна из рабынь, державшая что-то в руке.

— Я нашла это в одежде твоей гостьи, — сказала женщина, подавая Стефану маленький обрывок пергамента. — Я его вынула, чтобы он не размок.

— Ты правильно сделала, что принесла это мне, — кивнул Стефан и прибавил огонь фонаре, стоявшем рядом.

Внимательно рассмотрев линии, он понял, что перед ним карта… и понял, куда направляется отряд. Фантастический меч был теперь почти что в его руках, а возможно, и сама Ливия тоже…

Стефан окликнул женщину, уже собравшуюся уйти.

— Погоди-ка, — сказал он, протягивая ей карту. — Когда одежда гостьи высохнет, положи это обратно.

Женщина кивнула и вышла из комнаты.

Стефан откинулся на спинку кресла, чтобы немного отдохнуть. В комнате было тихо, лишь капли дождя стучали снаружи, да завывал ветер… и его гул был похож на рев моря, набегающего на пустынный и каменистый берег.

ГЛАВА 12

Проснувшись на рассвете, Ливия увидела свою одежду — все лежало на ковре, сухое и чистое. Девушка даже ощутила тепло, одеваясь: должно быть, ее вещи всю ночь держали возле огня. Ливия сунула кинжалы за пояс, под кожаные латы, надела башмаки и спустилась на первый этаж. Стефан все так же полулежал в кресле; это была античная вещь, времен императора Антониана. Должно быть, оно досталось Стефану вместе с первоначальной обстановкой виллы.

Услышав легкие шаги Ливии, спускавшейся по лестнице, Стефан встал навстречу девушке. Видно было, что он так и не ложился в постель.

— Ты, похоже, спал не слишком хорошо, — заметила девушка.

— Я немного подремал тут, перед очагом. Все равно я бы не заснул под такую бурю. Ты ведь слышала? И до сих пор дождь льет.

— Конечно, слышала, — слегка обеспокоенным тоном откликнулась Ливия.

Рабыня подала ей чашу теплого молока с медом.

— Ты не можешь уехать в такую погоду, — сказал Стефан. — Ты только выгляни наружу! Как будто разверзлись хляби небесные. Если бы ты привела с собой товарищей, как я тебе предлагал прежде, вы бы все были сейчас в тепле и безопасности.

— Ты знаешь, что это неправда, — возразила Ливия. — Ты не смог бы скрыть наше присутствие здесь. Я уверена, тут полным-полно шпионов. Одоакр скоро узнает, что я приезжала, и Вульфила тоже.

— Ну, здесь твоим друзьям грозило бы не больше опасностей, чем там, где они сейчас находятся, где бы они ни были. Даже самый преданный шпион не захотел бы выйти из дома в такую погоду, чтобы донести о моих гостях. Ливия, если ты передумаешь, я могу многое для тебя сделать. Я мог бы обеспечить независимость твоему городку в лагуне, я мог бы добиться, чтобы его признали и восток, и запад. Разве не это было всегда твоей мечтой?

— Эту мечту мы защищали с оружием в руках, и мы верим в будущее, — ответила Ливия.

Стефан вздохнул.

— Неужели мне нечем убедить тебя бросить это рискованное приключение? Как ни противно мне признавать это, я вынужден: ты наверняка влюбилась в того солдата.

— Я бы предпочла поговорить об обещанных тобой деньгах. Где они?

— А как ты думаешь? При таком-то дожде наверняка все дороги превратились в реки, до самой Равенны. Мой посланец может и до вечера задержаться, а то и до завтрашнего дня.

— Я не могу ждать так долго, — резко бросила Ливия.

— Подожди, подумай хорошенько! Какой смысл отправляться в непогоду? Твои люди вполне могут тебя подождать.

Ливия покачала головой.

— Нет, не могут. Не дольше, чем мы договорились. Им незачем рисковать понапрасну, и я уверена, ты это понимаешь.

Стефан кивнул, но все же попросил снова:

— Останься, прошу тебя. Они прекрасно справятся со всем сами. Ты уже и без того слишком много для них сделала; ты рисковала собственной жизнью! Тот солдат ничего не сможет тебе дать, а я готов разделить с тобой все, что имею: мечты, власть, богатство. Подумай над этим, пока еще есть время.

— У меня уже было время все обдумать, — усмехнулась Ливия. — Этой ночью, лежа в твоей надушенной постели, я как раз и думала о том, что они спят где-то в лесу, под самодельной крышей, и я чувствовала себя просто ужасно. Мое место — рядом с ними, Стефан. И если денег не будет сегодня утром, я уеду без них. А теперь извини меня, мне надо проверить, как там моя лошадь. Да и вообще — мне пора.

Ливия пересекла вестибюль, порог которого перешагнула накануне, — и побежала под проливным дождем через открытую площадку, отделявшую дом от конюшен. Лошадка безмятежно ждала свою хозяйку. Она была вычищена и накормлена и готова пуститься в тяжкий путь. Ливия положила на спину верной подруги седло, подсунув под него попону, взнуздала лошадь, подтянула подпруги. Стефан, в сопровождении двух рабов, державших над ним полотнище, защищавшее хозяина от дождя, вошел в конюшню, когда Ливия уже заканчивала дело.

— Скажи, что я могу для тебя сделать? — спросил Стефан. — Ну, раз уж я не могу убедить тебя остаться?

— Ты можешь дать мне денег, хоть сколько-нибудь, и я буду тебе очень благодарна. Тебе отлично известно, что для себя самой мне ничего ни нужно.

Стефан протянул ей кошелек.

— Вот все, что у меня есть сейчас, — сказал он. — Всего двадцать или тридцать солидов, да и то в серебряных силиквосах.

— Ничего, не страшно, — ответила Ливия. — Спасибо тебе.

Она взяла деньги и приготовилась отправляться.

— И ты не хочешь даже попрощаться со мной? — спросил Стефан.

Он попытался поцеловать девушку, но Ливия увернулась, и вместо губ протянула Стефану руку.

— Рукопожатие — это куда больше подходит старым товарищам по оружию, Стефан.

Он попытался хотя бы задержать ненадолго ее пальцы, но Ливия была слишком сильной и подвижной для него.

— Мне пора, — повторила она. — Уже день.

Стефан приказал рабам принесли девушке плащ из промасленной ткани и мешок с провизией. Ливия снова поблагодарила его, вскочила в седло — и через мгновение уже исчезла за пеленой дождя.

Стефан вернулся в дом, где для него уже накрыли в библиотеке завтрак. На большом дубовом столе в центре комнаты лежали свитки пергамента с бесценными иллюстрациями, — это была «География» Страбона, открытая на описании Римского Форума. На одном из рисунков изображался храм Мстительного Марса с алтарем. На другом рисунке можно было увидеть внутреннюю часть храма — с величественной статуей Цезаря, высеченной из разноцветного мрамора, в сверкающих доспехах. У ног Цезаря лежал меч: на рисунке он выглядел совсем крошечным, но его истинный размер нетрудно было определить по сравнению со статуей. Рукоятка, изображающая орлиную голову, раскрытые крылья птицы… Стефан несколько мгновений зачарованно смотрел на рисунок, а потом свернул пергамент и убрал на полку.


А Ливия уже скакала в сторону города, рассчитав, что только мост на виа Амелия позволит ей сейчас перебраться через реку Аримин, — но вскоре девушка обнаружила, что дорога полностью залита водой. Вдали она едва различала опоры моста, почти скрывшегося под яростно бурлящей водой разбухшей реки. Девушка растерялась; похоже, к вечеру ей ни за что не добраться до друзей… и что тогда? Станут ли они ждать ее на том же месте, или буйство стихий вынудит их перебраться куда-то еще? Потоки дождя так переполнили реку, что она вышла из берегов, затопив все низкие места. А дальше могло стать еще хуже…

Ливия собралась с духом и направилась вдоль реки, чтобы отыскать подходящее место для переправы, — но ее путешествие вскоре стало походить на ночной кошмар. Вспышки молний слепили лошадь, она пятилась и вставала на дыбы, испуганная, и пыталась сбросить всадницу; Ливия из последних сил справлялась с обезумевшим животным. Они вместе съехали вниз по скользкому склону почти к самой воде, потом принялись карабкаться наверх, шаг за шагом… Тропа, по которой ехала Ливия, превратилась в бурный ручей, кипевший на острых камнях, а река внизу бурлила, ее илистые воды неслись с оглушительным ревом. К полудню Ливия одолела едва ли три мили, и поняла, что ночь, скорее всего, застанет ее на открытом склоне горы, без малейшей надежды найти хоть какое-то укрытие. Вершины гор над ней белели снегом, и девушка понимала, что просто рискует жизнью понапрасну.

Она подавила готовую вспыхнуть панику; ее напугала мысль о том, что она может умереть одна, в пустынном месте… Ее тело унесет грязной водой, потащит по острым камням речного дня… Ливия встряхнулась, приводя мысли в порядок. Нужно было добраться до той деревни на склоне, которую она двумя днями раньше видела сквозь туман. Деревню Ливия увидела лишь тогда, когда уже почти стемнело. Становилось все холоднее, к дождю добавилась снежная крупа, резавшая лицо девушки, как осколки стекла. Но она все равно продолжала двигаться вперед, на едва заметные огни домиков, редко разбросанных возле выгона на краю леса. Потом дорогу Ливии пересек ручей; через него был перекинут хилый мостик, сооруженный из бревен и веток, — он висел над взбудораженной водой, по которой неслись клочья желтой пены. Мост выглядел уж слишком ненадежным, но иного способа попасть на другую сторону не было. Лошадь шарахнулась в сторону, не желая идти по шаткому настилу, и Ливии пришлось закрыть животному глаза и вести его за собой, осторожно, не торопясь… Мост зловеще раскачивался под ними.

Когда девушка добралась, наконец, до окраины деревни, было уже совсем темно. Ливия пробиралась наугад между домами и сараями, лишь усилием воли заставляя себя передвигать ноги, — но наконец упала на колени прямо в грязь, окончательно лишившись сил. Она еще услышала лай собаки, потом голоса, а потом кто-то поднял девушку и внес ее в дом. Тепло, свет… и ничего больше.


Аврелий и все остальные ждали, сколько могли, но, наконец, решили покинуть убежище, сооруженное ими для защиты от безумств погоды.

Они прикинули, с какими препятствиями могла встретиться Ливия на обратном пути, и задержались не только на день, но еще и на ночь, прежде чем пришли к выводу: пора.

— Если мы не двинемся с места, нас убьет холод, — сказал Амброзин. — У нас просто нет выбора. — И он посмотрел на Ромула, закутанного в одеяло, бледного от усталости и голода.

— Согласен, — кивнул Ватрен. — Мы должны уходить, пока мы еще можем это сделать, к тому же и лошадям уже совсем нечего тут есть. В конце концов, мы не можем исключить и того, что Ливии не удалось до нас добраться, и она вернулась в свой город.

— И это было бы вполне понятно, — задумчиво признал Амброзин. — Теперь это уже не ее дело, не ее путь. — Он бросил взгляд на Аврелия, как будто пытаясь прочесть мысли легионера. — Я знаю, что всем нам будет ее не хватать. Она — необычная женщина, она достойна занять место в ряду великих героев прошлого.

— Да уж, в этом сомневаться не приходится, — согласился Ватрен. — И кому-то из нас будет ее не хватать больше, чем другим. Почему ты не поехал с ней, Аврелий, в тот ее город в лагуне? Впрочем, еще и теперь не поздно. Она именно этого хочет, уж поверь мне. Наверное, она поняла, что только так может заставить тебя сделать окончательный выбор, иначе ты так и будешь колебаться. А нас тут достаточно, чтобы защитить мальчика, и однажды мы снова встретимся с тобой. Не так уж много существует городов, стоящих прямо в воде. По крайней мере, я слыхал только об одном. Мы тебя найдем — и уж тогда как следует отпразднуем нашу встречу. Ну, а если не встретимся — будем рассказывать о наших приключениях всю оставшуюся жизнь. Все равно ведь нам не забыть лет, проведенных вместе.

— Не болтайте ерунды, — сердито сказал Аврелий. — Именно я втянул вас в это дело, и я не намерен сам бросить его, не закончив. Давайте-ка двигаться. У нас впереди долгий путь, и мы должны его одолеть. Зима все ближе, переход через Альпы с каждым днем будет становиться все труднее.

Больше он ничего не сказал, потому что сердце его разрывалось на части при одной только мысли о том, что он может никогда больше не увидеть женщину, которую полюбил с такой силой… Ромула посадили в седло, укутали как можно лучше, а все остальные пошли пешком, осторожно шагая по опасной тропе, по диким и безлюдным местам, под снегопадом, начавшимся так некстати…


Лишь много часов спустя Ливия открыла глаза — и обнаружила, что находится в маленькой хижине, едва освещенной масляной лампой и огнем, мерцающим в очаге. На нее внимательно смотрели двое — мужчина и женщина неопределенного возраста.

Женщина зачерпнула из котелка, висевшего над очагом, половник горячего супа, налила его в миску — и вместе с куском черствого хлеба протянула Ливии. Хлеб был твердым, как камень. А суп сварен из одной только репы. Но Ливия преисполнилась благодарности, увидев пар, поднимавшийся над миской. Она обмакнула хлеб в миску и принялась жадно есть.

— Кто ты такая? — немного погодя спросил мужчина — Что ты тут делала в такую погоду? Никто и никогда не приходил к нам этим путем

— Я путешествовала вместе с семьей, и нас застала буря, — ответила девушка. — Но они будут меня ждать на поляне у перевала. Ты можешь проводить меня туда, когда я немного отдохну? Я тебе заплачу.

— Перевал? — повторил мужчина. — Перевала нет, его засыпало оползнем, да и снег идет, ты разве не видишь?

— А ты уверен, что нет другого пути наверх? Я должна их догнать! Они же просто с ума сойдут, будут думать, что я погибла! Прошу тебя, помоги мне!

— Да мы бы с радостью, — сказала женщина. — Мы ведь христиане, мы должны помогать ближнему, но ты просишь невозможного. Два наших сына ушли, чтобы увести наш скот вниз, в долину, на зиму, — и, должно быть, теперь не могут вернуться из-за разлива реки. Мы тревожимся за них, но сделать ничего не можем. Только ждать.

— Ну, тогда я пойду одна, — решила Ливия. — Я их все равно найду.

— Почему бы тебе не подождать, пока кончится снегопад? — сказал мужчина. — Можешь остаться у нас еще на день, если хочешь. Мы люди бедные, но всегда рады гостям.

— Спасибо вам большое, — ответила Ливия. — Но я должна найти людей, которых люблю. Надеюсь, Господь вознаградит вас за то, что приютили меня и накормили. Вы, пожалуй, спасли мне жизнь. А теперь — прощайтесь, и помолитесь за меня.

Она накинула на голову капюшон и вышла из хижины.

По крутому склону она медленно и осторожно спустилась в долину, зачастую покидая седло и сама разведывая путь, — девушка очень боялась, как бы ее лошадь не повредила ноги. Когда они, наконец, добрались до долины, Ливия снова села верхом и поехала вдоль виа Амелия по достаточно высоким местам, объезжая залитые разгулявшейся рекой низины. Понемногу продвигаясь вперед, девушка пыталась вообразить, что думают по поводу ее отсутствия товарищи; и что подумал Аврелий, когда она не вернулась вовремя? Поняли ли они, что ей пришлось столкнуться с непреодолимыми препятствиями, или они решили, что она их попросту бросила? И как они предполагают продолжать путь без денег и почти без пищи?

В следующие три дня она ехала почти без передышки, лишь ненадолго останавливаясь, чтобы подремать в стогу сена или в одной из тех хижин, что крестьяне строили на лето, чтобы сторожить урожай. Ливия думала, что единственная для нее возможность воссоединиться с друзьями — добраться до назначенного места встречи раньше них. Она нашла эту точку на карте Амброзина; это был некий то ли мост, то ли паромная переправа через реку Треббию, — точка была помечена, как будто именно здесь отряд намеревался пересечь реку. Ливия снова и снова рассчитывала время, и, в конце концов, убедила себя, что должна найти их там, на реке; она ведь доберется туда уже к вечеру этого дня, после заката. Ливия так боялась опоздать, что, наконец, пустила лошадь в галоп, — но тут же услышала, как тяжело и поверхностно дышит животное, и перестала его подгонять.

Девушка продолжала медленно ехать во тьме долгой зимней ночи, через поля, затянутые туманом, через оголенные перелески, прислушиваясь к заунывному вою бродячих собак. Она не могла остановиться, хотя и боялась, что может просто свалиться с лошади от усталости. Но вот она увидела огонек — одинокий огонек, словно заблудившийся между землей и небом, — и устремилась к нему, как мошка к свече. Когда Ливия приблизилась к свету, яростно залаяла какая-то собака, но девушка не обратила на это внимания. Она устала, она умирала от голода. Холод и сырость довели ее до полного онемения, каждое движение вызывало во всем теле острую боль. Свет, который она видела, оказался фонарем, висевшим над входом в жалкий домишко, и этот фонарь освещал вывеску постоялого двора: «AdpontemTrebiae».

Никакого моста, судя по всему, поблизости не было, но Ливия подумала, что, может быть, через Треббию ходит паром, переправляющий людей с одного берега на другой. Впрочем, рев реки давал понять, что продвинуться на север будет не так-то просто. Ливия вошла внутрь — и едва не задохнулась во влажном, душном воздухе. Очаг, в котором тлели сырые тополиные ветки, давал куда больше дыма, чем тепла. Несколько путешественников сидели у стола, сколоченного из покоробившихся досок. Они ели из одной миски — просяной суп с черными бобами и репой. Хозяин постоялого двора сидел рядом с очагом, обдирая шкурки с лягушек.

Худенькая девочка в поношенном платье подавала ему лягушек, лежавших в корзине рядом с ней, — предварительно отсекая каждой голову и вынимая внутренности. Потом лягушки оказывались на железном противне, в который было налито растопленное свиное сало.

Ливия села у стола с самого края. Когда хозяин подошел к ней и спросил, что она будет есть, девушка попросила хлеба.

— У нас есть только ржаной, — сообщил хозяин. Ливия кивнула.

— Хорошо. И немного сена и крышу для моей лошади.

— Ничего, кроме соломы. Вы обе можете ночевать в конюшне.

— Подходит. А пока, пожалуйста, накройте ее той попоной, что под седлом.

Хозяин что-то сказал девочке, и та отправилась за хлебом. А мужчина, недовольно ворча, вышел, чтобы заняться лошадью. Хотя ему и показалось, что вновь прибывший гость выглядит не слишком богато, все же он должен иметь деньги, раз у него есть лошадь и он требует, чтобы о ней позаботились. К тому же он носит кожаные башмаки…

Едва очутившись за дверью, хозяин с удивлением увидел целую группу всадников, выходивших на берег с канатного парома. Они спускались осторожно, по одному, ведя коней в поводу и освещая себе путь факелами. Потом вновь прибывшие повернули прямиком к хозяину гостиницы и потребовали, чтобы он немедленно принес им еды.

— Мяса! — кричали они, вваливаясь в помещение. Хозяин кликнул конюха.

— Убей собаку, — приказал он, — и зажарь ее. Больше все равно ничего нет, а они не разберутся. Они сами как животные. Но если мы не дадим им того, чего они хотят, они тут все разнесут вдребезги.

Ливия искоса глянула на шумных мужчин. Варвары-наемники, возможно, на императорской службе. Она почувствовала себя весьма неуютно, но ей не хотелось навлекать на себя подозрения, — а это обязательно бы случилось, если бы она вдруг встала и ушла. Поэтому девушка жевала черствый хлеб и выпила несколько глотков поданного ей вина, которое куда больше походило на уксус. Но когда она уже решила подняться с места, она вдруг обнаружила, что один из варваров стоит прямо перед ней, рассматривая ее с головы до ног. Ливия инстинктивно потянулась одной рукой к кинжалу, спрятанному под кожаным жилетом, — а другая ее рука спокойно налила в кружку еще вина. Девушка неторопливо сделала несколько глотков, потом глубоко вздохнула и отодвинулась от стола. Варвар отошел, не сказав ни слова, и отправился на кухню, потребовать еще спиртного. Ливия заплатила за обед и вышла, чтобы поискать уголок рядом со своей лошадью в конюшне и немного отдохнуть. Она не заметила, что варвар оглянулся и еще раз посмотрел на нее, когда она выходила, а потом обменялся взглядом со своим командиром, как бы спрашивая: «Это она?» Второй кивнул и тут же закричал:

— Эй, хозяин! Неси-ка поскорей вина да мяса, а то тебе достанется!

— Немножко терпения, господин, — возразил хозяин постоялого двора — Мы жарим для вас козленка, которого только что зарезали, но на это нужно еще чуть-чуть времени.

Прошел еще час, пока собака зажарилась и была разрезана на куски и подана варварам с зеленым салатом. Салат варвары отбросили в сторону и вгрызлись в мясо, пожирая его под довольным взглядом хозяина. Он лишь на мгновение перепугался, когда командир варваров приказал:

— Принеси мне голову! Глаза — это самое вкусное! Но хозяин не растерялся.

— Голову, господин? Ох… мне ужасно жаль, простите меня… но я не могу это сделать. Видите ли, я выбросил голову на задний двор… собакам.


Ливия, встревоженная столкновением с варварами, не спала. Она прислушивалась к шуму, доносившемуся из трапезной, готовая в любой момент вскочить в седло и умчаться прочь. Но ничего не происходило, и, наконец, девушка услышала, как варвары покидают постоялый двор и удаляются на юг. Она облегченно вздохнула и легла, надеясь отдохнуть, — но ее ум был слишком переполнен мыслями и чувствами. Ей не хватало Аврелия, его голоса, его близости, и она терзалась, не зная, где теперь Ромул, и как он себя чувствует, и что думает. Ей не хватало даже старого Амброзина, ею мудрой, безмятежной готовности ответить на любой вопрос… она думала о бережном внимании старика к Ромулу, о его слепой вере в то, что мальчика ждет блестящее будущее, несмотря на то, что реальность подсказывала совсем другие выводы. Ей не хватало всех товарищей: Ватрена, Батиата, Оросия и Деметра, неразлучных, как Диоскуры… ей хотелось ощутить их храбрость, их непритязательность, невероятную силу их душ. Ну как она могла оставить их просто из-за того, чтобы поискать какие-то паршивые деньги?

И даже воспоминания о любимом городе в лагуне померкли в ее уме. Она поняла, что у нее остались только друзья, и ничего больше. Этот ужасный мир и его чудовищная нищета отняли у Ливии бодрость духа, и ей хотелось лишь одного: снова увидеть товарищей. Острое, болезненное чувство одиночества переполнило девушку, и она вдруг поняла, что найти отряд будет неимоверно трудно… Ей нужно было на что-то решиться. Пожалуй, можно было подождать здесь еще пару дней, в надежде, что они рано или поздно появятся… а если нет, тогда напрасное ожидание лишь увеличит расстояние между ними, она зря потеряет время и уже никогда их не догонит. Ливия подумала, что единственным разумным планом был, пожалуй, как раз тот, который предложил Амброзин: ей следовало добраться до перевала раньше других, и там уже подождать, пока придет весь отряд. А потом — да будет на все Божья воля.

Ливия дождалась первых проблесков рассвета, оседлала лошадь и осторожно выскользнула из конюшни. Она направилась на север, по той самой дороге, по которой должны были двигаться ее друзья, будь они хоть впереди девушки, хоть позади.

Но она ведь была одна, и потому могла делать более длинные переходы… так что, пожалуй, у нее и вправду был шанс достигнуть Месинского перевала первой. Потом Ливии пришло в голову, что друзья могли и изменить маршрут, столкнувшись, например, с какими-нибудь непредвиденными обстоятельствами.

И если это действительно случится, она уже никогда не увидит никого из них. Девушка подавила готовую вспыхнуть панику, вспомнив, что Амброзин всегда принимал самые мудрые из всех возможных решения, и всегда выполнял их, любой ценой.


Тем же самым вечером Стефану сообщили, что особа, подходящая под описание Ливии, была замечена на постоялом дворе у паромной переправы рядом с Требией. Он решил отправиться в погоню сам, с некоторым сопровождением, конечно, — и держаться на приличном расстоянии от девушки, чтобы не привлечь к себе ее внимания. Стефан был уверен, что если он перехватит Ливию на дороге в Ретию, то, в конце концов, убедит вернуться с ним… а заодно раздобудет и меч, который наверняка по-прежнему у одного из ее друзей.

Он упомянул об этом чудесном оружии в разговоре с эмиссаром императора Зенона, и у него не было сомнений в том, что восточный Цезарь предложит любую сумму, а заодно и множество привилегий, тому, кто сумеет преподнести ему этот драгоценный предмет. Обладание главным символом сласти римских императоров дорого обойдется Зенону, решил Стефан. И выехал с виллы, как только буря утихла, а река вернулась в свое русло, — придумав весьма благопристойный предлог. Одоакр дал ему группу наемников для сопровождения.

Вульфила отправился в путь вскоре после Стефана; он был уверен, что только у Стефана могут быть правильные сведения о местонахождении беглецов. Огромный варвар уже посылал шпионов во всех направлениях, но никто так ничего и не услышал о нескольких мужчинах, путешествующих с женщиной, стариком и ребенком.

Ничего.

Но когда Вульфила узнал, что Стефан готовится к срочному отъезду, и что он умудрился получить у Одоакра военное сопровождение, якобы для дипломатического визита к управляющим Альпийского региона, — варвар почуял след.

Он взял с собой отряд — шестьдесят воинов, готовых ворваться хоть в сам ад, — и последовал за Стефаном. Он был уверен, что его и Стефана цели совпадают целиком и полностью. Но если он ошибся, если он сделал ложный ход в этой запутанной игре, — обратного пути для него не будет. Ему придется тогда исчезнуть, раствориться во внутренних областях этого обширного континента; исчезнуть без следа, потому что Одоакр никогда не простит ему второго поражения, к тому же так быстро после первого.

И даже представить невозможно, что именно он предпримет… Но Вульфила был убежден, что на этот раз он не ошибся. Стефан должен был привести варвара к беглецам, так что путь проклятой команды скоро закончится. Да, он снесет мальчишке голову тем самым устрашающим мечом, а римлянину, изуродовавшему его, рассечет пополам физиономию». И еще — он узнает, кто таков этот человек… а уж потом вовсе сметет его с лица земли.

Ливия продолжала поиски своих друзей. И ей даже в голову прийти не могло, что злейший из их врагов несется по мокрым долинам Инсубрии, чтобы снова начать охоту за ней и ее друзьями, — чтобы загнать их в ловушку, как диких зверей…

ГЛАВА 13

Сначала Ливия надеялась, что второй шанс встретиться с остальными выпадет ей у переправы через реку По. В конце концов, там было не так уж много паромных переправ, вроде той, что имелась на реке Требии, — то есть переправ, которые продолжали действовать в эти дни. Понтонные мосты, которых некогда было множество на этой великой реке, предоставляли надежную возможность перебраться на другой берег в любое время, — например, мосты дорог виа Постумия и виа Амелия… но за долгие месяцы беспорядка от этих мостов просто ничего не осталось, их разнесли вдребезги. После недавних волнений, последовавших за смертью Флавия Ореста, все, что осталось от мостов, было украдено людьми, жившими вдоль речных берегов. Они использовали понтоны для того, чтобы самим переправляться на другую сторону, или для рыбной ловли.

Но не одни только мосты подверглись разграблению. То же самое касалось и всех провинций империи, из конца в конец; было разрушено все, что прежде объединяло в одно целое города, население, деревенские и горные общины. Все было запущено, заброшено, разворовано. Общественные здания и сооружения, вроде почт на консульских дорогах, термальных бань, форумов и базилик, акведуков — все было разрушено, разбито, продано или использовалось не по назначению. Украдены были даже плиты, которыми римляне мостили дороги. Нищета и распад вынуждали людей грабить собственные земли, родные края, — лишь бы хоть как-то выжить в одиночку, поскольку выжить общиной было теперь невозможно, не говоря уж о том, чтобы как-то налаживать и улучшать жизнь. Древние монументы и бронзовые статуи в память великих предков и героев, перед которыми в прошлом устраивались праздники почитания, теперь переплавили, чтобы изготовить из них монеты и всякие предметы, необходимые в повседневной жизни. И благородный металл, некогда изображавший лица и фигуры Сципиона и Траяна, Августа и Марка Аврелия, превратился в горшки, в которых повара варили мясо для своих новых хозяев, или в монетки, которыми платили наемникам, продолжавшим разорять эту несчастную, ни в чем не повинную землю.

Даже привычный язык, латынь, некогда объединявший людей, использовался ныне только чиновниками, ораторами да священниками, если говорить о его действительно чистой, благородной форме.

А что касалось простых людей, то в их среде латынь быстро превращалась в местные диалекты, и в языке народа слышалось теперь множество разнообразных акцентов, — люди в Италии возвращались к тем наречиям, на которых они говорили еще до римского завоевания. Особенно это было заметно в горных районах.

Но хотя разные части страны становились все более изолированными одна от другой, во многих городах все же сумели создать собственные магистратуры, и кое-где местные власти даже возвели вокруг своих населенных пунктов стены, ради защиты — хотя бы от вооруженных банд, бродивших по всей стране в поисках подходящей жертвы.

Храмы древней веры также стояли в запустении, разгромленные и разрушенные, и все говорили, что в руинах теперь живет множество демонов и злых духов. Иной раз разумные люди вывозили из развалин колонны или драгоценные мраморные плиты, чтобы использовать их при строительстве храмов, посвященных богу христиан, — и таким образом они становились частью новой и не менее величественной архитектуры, продолжая радовать и вдохновлять людей своей красотой и духовностью.

Но в итоге все перемены лишь усиливали и увеличивали все то, что разделяло людей, — а то, что предназначалось для их объединения, терялось безвозвратно. Мир рассыпался на мелкие кусочки, разлетался в щепки, уносимые вдаль потоком истории. Лишь одна-единственная сила еще могла кое-как удержать людей вместе: религия, которая обещала им бессмертие и счастье в другой жизни. Но и это объединение было весьма поверхностным. Множество еретических сект возникло в эти дни, и они то и дело ввязывались в кровавые конфликты друг с другом. Проклятия и взаимные оскорбления произносились от имени того самого единого Бога, которому надлежало быть отцом всего человечества. Жизнь для большинства людей стала настолько ужасной, что ее трудно было выносить, — и они не смогли бы все это терпеть, если бы не ожидание бесконечного счастья после смерти… смерти, приходившей зачастую уж слишком рано.


Все эти мысли бродили в уме Ливии, пока она пробиралась по Великой северной равнине, прекрасно понимая, что рискует сверх всякой меры, путешествуя в одиночестве на великолепной лошади, стоившей целого состояния… ведь ее можно было пустить на мясо или продать военным. И потому Ливия использовала все те приемы безопасности, которым научилась за годы сражений, постоянно сталкиваясь в бандами наемников либо с разбойниками, устраивавшими засады в кустах. Девушка и вообразить не могла, что ее жизнь стала ставкой в большой игре, что за каждым ее движением следят невидимые глаза, что за ней день и ночь следуют провожатые… О любой перемене в маршруте Ливии тут же докладывали Стефану, который ехал на весьма приличном расстоянии позади, опасаясь даже случайно попасться девушке на глаза. До нужного момента.

Он предусмотрел все. Кроме того, что за ним, в свою очередь, наблюдают и следуют провожатые куда более опасные, чем его собственные наемники.

Ливия решила двигаться вдоль берегов реки По, немного возвышавшимися над окружающими равнинами; это давало ей возможность лучше видеть окрестности. Река к тому же была куда более надежным проводником, чем любая из нынешних дорог.

Но постепенно Ливия поняла, что если бы ее товарищи решили переправляться через По на пароме, это было бы весьма неблагоразумно и опасно; ее собственное недавнее столкновение с варварами в придорожной гостинице служило тому доказательством. С другой стороны, как еще им переправить лошадей, если не на пароме? Да еще не привлекая к себе ненужного внимания? Но, может быть, лошадей они продадут, а на другом берегу купят новых… вот только согласится ли Аврелий расстаться с Юбой?

Ливия постаралась выбросить из головы все это и думать только о себе и о настоящем моменте. Она, наконец, нашла способ переправиться через реку без особых проблем; в полумиле впереди девушка увидела большую баржу, которая собиралась вот-вот отчалить, чтобы перевезти с одного берега на другой песок и гравий. И Ливия действительно вскоре очутилась на палубе вместе с лошадью. Девушка уже начала надеяться, что все самое худшее позади, и что если она поспешит, то почти наверняка обгонит остальных, почти наверняка доберется до перевала, по меньшей мере, дня за два до товарищей. Если, конечно, не случится ничего непредвиденного.

Ливия направилась в сторону Тицинума, но постаралась держаться от города на приличном расстоянии, поскольку боялась, что там может стоять гарнизон армии Одоакра. Потом она повернула к озеру Вербано, где сумела присоединиться к каравану мулов, направлявшемуся к Месинскому перевалу; мулы были нагружены пшеницей, а заодно влекли целых три воза сена. Провизия предназначалась для крестьян, живших высоко в горах, где коров и овец на зиму приходилось загонять в хлева. Девушке объяснили, что крестьяне боятся теперь оставлять животных в нижних долинах, потому что их могут просто зарезать.

Чем выше поднимался караван, тем заметнее становился акцент в речи местных жителей, да и сама местность менялась на глазах. Огромные голубовато-зеленые озера остались позади, утонув в глубоких долинах, скрытые вершинами лесистых холмов, виноградниками и неизменными оливковыми рощами. Караван шел все вверх и вверх по крутым склонам, через березовые и дубовые леса — к лесам, состоявшим из пушистых елей и голых лиственниц.

На четвертый день пути Ливия рассталась со своими случайными попутчиками и, следуя указаниям карты Амброзина, направилась по уже покрытой снегом тропе, уводившей к перевалу. Дальше к северу находилась старая почтовая станция, до сих пор действовавшая, — возле деревни, называвшейся Тарусседум. Девушка уже издали заметила вившийся над трубой дым, и ей захотелось как можно скорее укрыться от пробиравшего до костей холода, — однако перед зданием почты она увидела множество военных коней, укрытых толстыми попонами; они стояли у коновязи под большим навесом. Ливия стала искать какое-нибудь более уединенное прибежище, к тому же расположенное достаточно высоко, чтобы из него можно было наблюдать за дорогой. К востоку от перевала Ливия обнаружила два бревенчатых домика; из их труб шел дым. Похоже, эти хижины принадлежали дровосекам, потому что вокруг них лежало множество бревен, и с некоторых из них уже была содрана кора, а кое-какие даже распилены и разрублены. Ливия подошла к одной из дверей и несколько раз стукнула в нее. Наконец вышла какая-то старуха. На ней было грубое, толстое шерстяное платье и войлочные туфли. Волосы старой женщины были заплетены в косы и заколоты на затылке деревянными шпильками.

— Ты кто такая? — грубо спросила старуха — Чего тебе надо?

Ливия сбросила капюшон и улыбнулась.

— Меня зовут Ирена, — сказала она. — Я ехала с братьями в Ретию, но вчера мы потеряли друг друга из-за снежной бури, но мы заранее договорились, что в таком случае встретимся где-нибудь здесь, возле перевала. Но в почтовой станции полным-полно солдат, а я девушка, да к тому же одна… Уверена, вы это понимаете.

— Я не могу предложить тебе ни ночлега, ни еды, — ответила женщина уже чуть менее суровым тоном.

— Я была бы счастлива переночевать в конюшне, у меня есть с собой одеяло… и я заплатила бы вам за любой обед или ужин, какой только у вас найдется. Отец и братья не останутся перед вами в долгу, когда приедут сюда

— А если не приедут?

Ливия содрогнулась при этих словах, подумав, что ее товарищи могли и в самом деле выбрать, в конце концов, другой путь, или просто заблудиться где-то… и, может быть, она их уже не увидит. Женщина явно поняла мысли Ливии и пожалела девушку.

— Ну, впрочем, — сказала она вполне добродушно, — если ты добралась сюда, то почему же и им не добраться? И ты права, одинокой девушке не дело ночевать в гостинице рядом со всеми этими варварами. Ты что же, девственница?

Ливия кивнула, робко улыбнувшись.

— Ну, в твоем-то возрасте это уже и лишнее. Я хочу сказать, тебе бы следовало давно выйти замуж и нарожать детишек. Ты совсем не уродина. Хотя, конечно, замужество — не такое уж веселое дело, ты и сама понимаешь. Ладно, входи, нечего стоять на пороге. Отведи лошадь в конюшню и заходи внутрь.

Устроив лошадь, Ливия вошла в дом и встала перед очагом, чтобы отогреть замерзшие руки.

— Я могу отправить мужа ночевать в конюшню, а ты можешь спать со мной, в моей постели, — сказала женщина. Ее неприязнь быстро растаяла, когда она рассмотрела безобидную внешность девушки. — От него все равно проку мало… я имею в виду, в постели.

— Спасибо, — ответила Ливия. — Но я не хочу причинять вам лишних хлопот. Конюшня мне вполне подходит. Мне там будет хорошо… да ведь я тут и ненадолго.

— Ладно, уговорила. Я подстелю соломы у той стены, что примыкает к дому, тут как раз очаг, видишь? Тебе будет тепло ночью. У нас ведь с наступлением темноты очень холодает, да ты, наверное, и сама знаешь.

Муж старухи вернулся домой с наступлением сумерек. Это был настоящий лесной человек: с топором на плече и с мешком железных клиньев в руках. Сопровождавшая его собака была на диво хороша — с шерстью мягкой и светлой, как овечье руно; она беспрекословно повиновалась каждому жесту хозяина и постоянно держалась рядом с ним. Мужчина, похоже, обрадовался гостье, и, пока они все ели, принялся расспрашивать девушку о том, что происходит в Тицинуме, Милане и при дворе в Равенне. Очевидно, благодаря тому, что его дом стоял у столь важной дороги, старик был неплохо осведомлен обо всем, что случалось в стране, или, по крайней мере, на большой равнине.

Старики, Урсин и Агата, не имели детей. Они жили в своей хижине с тех пор, как поженились, то есть лет сорок, по меньшей мере, прикинула Ливия. Урсин стал настаивать, чтобы девушка осталась на ночь в доме, с его женой, но Ливия вежливо отказалась.

— Моя лошадь может испугаться, если увидит чужого, и тогда уже всю ночь не даст вам спать. А если она убежит с испуга и ее украдут? Я тогда просто помру! Без лошади мне что делать?

В итоге девушка устроилась в конюшне, с животными. Она прижалась спиной к задней стенке очага, излучавшей такое приятное тепло… а Агата принесла ей еще одно одеяло. Ночь выпала такая ясная и звездная, какой Ливия никогда прежде не видела; и Млечный путь протянулся через небо, словно серебряная диадема на голове самого Господа. Ливия сразу заснула, не в силах уже сопротивляться усталости, но ее настороженный ум продолжал и во сне прислушиваться к звукам, доносившимся со стороны перевала. Девушка несколько раз просыпалась и выглядывала наружу. А вдруг ее друзья пройдут через перевал, пока она спит? Тогда все ее старания окажутся напрасными. Ей просто необходимо придумать какой-то способ, не позволяющим им разминуться…

Наутро, когда Ливия вместе с хозяевами домика пила теплое молоко, девушка заговорила с Урсином.

— Я ужасно боюсь, как бы мои братья не ушли за перевал… я ведь могу их и не заметить. Просто не знаю, что мне делать. Я же не могу ждать их все ночи напролет, не сомкнув глаз!

— Да ты не беспокойся, — ответил Урсин. — Скорее всего, они пойдут к перевалу днем. Ночью там уж слишком опасно.

— Ну, дело же не в этом… Видишь ли, моя семья потеряла и дом, и все имущество, потому что их забрали варвары, так что теперь у нас осталась лишь надежда добраться до родственников в Ретии, они могут нам помочь. Потому-то я и думаю, что братья и отец попробуют как раз ночью миновать перевал, — чтобы не сталкиваться с варварами, которые тут стоят.

Урсин молча уставился на девушку; он явно не поверил этой странной истории. Ливия заговорила снова, надеясь убедить старика помочь ей.

— Мы самые настоящие беженцы, жертвы преследования, за нами охотятся солдаты Одоакра… они хотят нашей смерти, но мы не сделали ничего плохого, просто отказались склониться перед его тиранией и продолжали жить по собственному разумению, по своим убеждениям.

— И что у вас за убеждения? — спросил Урсин, и в его глазах мелькнуло что-то непонятное.

— Вера в традиции наших отцов. Вера в будущее Рима

Урсин вздохнул, потом неторопливо ответил:

— Не знаю, правду ты говоришь о своих приключениях или нет, девочка, но я понимаю, что ты должна быть осторожна даже с теми, кто дал тебе приют. И все-таки… позволь, я тебе покажу кое-что такое, что, может быть, убедит тебя довериться мне.

Ливия попыталась было возразить, но Урсин коротким жестом заставил ее умолкнуть. Он встал, взял с комода маленькую бронзовую табличку и положил ее на стол перед девушкой. Honesta missio, знак почетного выхода в отставку, врученный Урсину, сыну Сергия, старшему командиру императорской армии во время Валентиана Третьего.

— Как видишь, девочка, — сказал старик, — я был солдатом. Я много лет назад сражался с Аттилой на полях Каталонии. Нашим командиром был Атий, и в тот день мы нанесли варварам самое сокрушительное поражение, какое только известно в истории… и в тот день мы надеялись, что спасли нашу цивилизацию.

— Извини, — сказала Ливия. — Мне такое и в голову не пришло…

— А теперь ты скажешь мне правду. Ты действительно ждешь своих братьев?

— Нет. Они мои друзья и… и товарищи по оружию. Мы пытаемся покинуть эту страну и спасти от смерти одного ни в чем не повинного мальчика.

— Кто таков этот мальчик?

Ливия посмотрела в глаза старого солдата; она встретила ясный взгляд честного человека. И ответила:

— Мое настоящее имя — Ливия Приска Я руководила группой римских солдат, пытавшихся освободить из тюрьмы императора Ромула Августа… и нам это удалось. Мы должны были переправить его людям, которым доверяли, но нас предали. Нам пришлось бежать. За нами охотятся, как за дикими зверями, по всей этой стране. У нас осталась одна надежда — пересечь границу и добраться до Ретии, а потом до Галлии, где у Одоакра уже нет власти.

— Господь всемилостивый! — воскликнул Урсин. — Но почему ты одна? Почему ты рассталась со своими товарищами?

— Нас разделил разлив реки, и с тех пор я не могу их найти.

— Но откуда ты знаешь, что они пойдут именно здесь?

— Мы так условились.

— И это все? Пойми, это важно, ты должна мне точно пересказать все.

— С нами едет один пожилой человек, он наставник мальчика; в Италию он приехал много лет назад издалека, из Британии. Он и объяснил мне, что есть некий перевал через горы, и возле него — старая почта. Вот, посмотри, — добавила она, доставая и разворачивая карту Амброзина.

— Так, кажется, я понял. Но… нельзя терять ни мгновения. Насколько ты могла их опередить?

— Я не знаю. Может, на день, а может, и на два-три дня, трудно рассчитать. Мало ли что могло случиться. В конце концов, они могли даже изменить маршрут.

— Нет, не думаю, — возразил Урсин. — Они ведь договорились встретиться с тобой именно здесь. Значит, сюда и придут. Скажи-ка, сколько у вас всего человек и как они выглядят. Я тогда смогу их узнать.

— В этом нет необходимости. Я пойду с тобой.

— Ты все еще мне не доверяешь, да? Ты должна остаться здесь, на тот случай, если они все-таки попытаются подняться к перевалу. Но та тропа, о которой ты говоришь, уже завалена снегом, ее не так-то легко будет отыскать. Поняла?

Ливия кивнула

— Шестеро мужчин. Один из них — огромный чернокожий, его невозможно не заметить. Другой в приличном возрасте, около шестидесяти. Он почти лысый и с бородой. Он носит тунику и обычно ходит с длинным посохом, как паломник. И — мальчик тринадцати лет. Это император. У них лошади, они все вооружены.

— Теперь слушай внимательно. Я пойду наверх. Если я их увижу, я пришлю сюда свою собаку, ясно? Если она будет лаять — иди за ней… она тебя приведет прямиком ко мне. Если ты их увидишь первой, постарайся остановить их и спрятать в лесу. Я помогу им найти дорогу, когда стемнеет. Твой сигнал для меня — белый дым из трубы. Агата бросит в огонь несколько сырых веток.

— Но ты не продержишься наверху. Слишком холодно.

— Не беспокойся; У меня там есть маленькая бревенчатая хижина, она вполне защищает от ветра. Я справлюсь; не забывай, я привык к холоду.

Старик направился к выходу, и собака поспешила за ним, весело виляя хвостом.

Ливия окликнула дровосека

— Урсин!

— Да?

— Спасибо тебе за все, что ты для меня сделал.

Урсин улыбнулся.

— Я это делаю и для себя тоже, девочка. Я как будто вновь вернулся на императорскую службу. Опять стал молодым, а?

Он вышел прежде, чем Ливия успела что-либо сказать, и немного позже девушка увидела, как он поднимается по заснеженному склону к нижней вершине. А еще несколько часов спустя Ливия увидела нечто такое, что показалось ей очень странным: по тропе, ведущей к перевалу, засновали вверх-вниз вооруженные верховые солдаты, что в такое время года выглядело непонятно. Но вскоре варвары успокоились, и лишь двое стражей патрулировали дорогу. Но Ливию вновь охватили сомнения. Как она вообще могла надеяться повстречать здесь крошечный отряд, блуждающий где-то на необъятной равнине, среди лесов, оврагов и лощин, в лабиринте узких горных долинок? Погрузившись в грустные размышления, Ливия подпрыгнула от неожиданности, когда неподалеку внезапно залаяла собака, совершенно незаметная на фоне белого снега Девушка посмотрела наверх — и увидела, что Урсин машет ей рукой. Милостивый Господь! Неужели он ответил на молитвы Ливии? Неужели подобное чудо и впрямь могло произойти?

Девушка поспешно накинула на голову капюшон плаща и пошла за собакой, сначала вниз в лощину, потом вверх по склону, туда, где ожидал ее Урсин; с дороги, ведущей к перевалу, девушку невозможно было заметить. Ливию охватило волнение, но она все еще не могла поверить, что все это правда, что она может снова увидеть своих друзей… Возможно, Урсин просто ошибся, а может, собака решила поиграть с гостьей… Сильные и противоречивые чувства разрывали Ливию на части. Но вот, наконец, она схватила за руку старого солдата; однако он даже не обернулся, поскольку пристально всматривался в нечто, двигавшееся далеко-далеко… и не по главной дороге, а по одному из боковых ее ответвлений, петлявшему между холмами.

— Как ты думаешь, это не могут быть они? — спросил дровосек. — Всмотрись-ка получше, мои глаза уже не так остры, как прежде.

Ливия прищурилась, вглядываясь, — и ее сердце подпрыгнуло; конечно, отряд был еще слишком далеко, фигурки людей казались совсем крошечными, однако их было семеро, у них были лошади, и один выглядел явно крупнее всех остальных, а один — много меньше… Шли они пешком, медленно, ведя животных за собой. Ливии хотелось закричать, заплакать, позвать их… но она прикусила язык. Лучше подождать и быть в любую минуту готовой ко всему, к любой опасности… хотя, что могло бы случиться? Она снова нашла их, а все остальное в мире не имеет значения.

Девушка крепко обняла Урсина.

— Это они, друг мой! Конечно же, это они, я уверена!

— Ну, вот видишь? Я же говорил тебе, что незачем беспокоиться.

— Пойду взнуздаю лошадь, — решила Ливия. — Подожди здесь, я вернусь.

— Спешить некуда, девочка, — возразил старый солдат. — Они еще не скоро сюда доберутся. Расстояния в горах всегда выглядят очень обманчиво, да к тому же, — добавил он, посмотрев на облака, сгущавшиеся в небе, — погода меняется, и явно не в лучшую сторону.

Ливия снова посмотрела на маленький отряд, пробивавшийся сквозь снег, и пошла вниз по склону. Она зашла в дом, чтобы попрощаться.

— Агата! Я уезжаю; мои братья уже недалеко, и я…

Но Агата, бледная и испуганная, молча уставилась на девушку.

— Какая хорошая новость! — произнес за спиной Ливии знакомый голос… Стефан! — Как видишь, эта бедная женщина не в настроении, потому что один из моих людей держит у ее затылка копье. Ну, а теперь, моя дорогая, позволь взглянуть на тебя! Как давно мы не виделись! Целую вечность!

— Ах ты, проклятый ублюдок! — взорвалась Ливия, стремительно оборачиваясь. — Мне следовало ожидать чего-то в этом роде!

— Значит, теперь ты расплачиваешься за собственную ошибку, — ответил Стефан, ничуть вроде бы не задетый. — Но, к счастью, все еще можно исправить. Нам просто нужно заключить некое соглашение.

Ливии ужасно хотелось пригвоздить кинжалом к стене этого мерзавца, ее пальцы сжались… но Стефан прочитал ее мысли.

— Не поддавайся чувствам, дорогая. Чувства — плохой советчик.

— Как ты меня нашел? — процедила девушка сквозь стиснутые зубы.

— Ох, вот уж правда — женщина есть само любопытство! — насмешливо произнес Стефан. — Что ж, позволь тебе все объяснить, это ведь ничего не будет мне стоить. Моя рабыня нашла в твоей одежде карту. Ты же разделась, прежде чем искупаться, помнишь? Поэтому я и знал в точности, куда именно ты направилась. За тобой следили. Медальон, который ты носишь на шее, выдает тебя. — Ливия инстинктивно сжала в руке медальон, словно пытаясь уберечь его от посторонних взглядов, хотя и с большим запозданием. — Да, вещица не особо ценная в смысле денежном, но, безусловно, редкая. И один из моих людей заметил его однажды вечером, в таверне… у паромной переправы на Требии. Он, правда, не сразу понял, что ты — женщина, однако мягкие движения и маленькая нога выдали тебя. Ну, а потом он узнал медальон, я ведь описал его достаточно подробно. Но ему было приказано никак тебя не беспокоить, а просто доложить мне, где ты находишься. Что он и сделал.

— Чего ты хочешь? — спросила Ливия, не глядя в лицо Стефану. — Неужели ты сделал еще мало гадостей?

— Тут по всей округе — мои люди. Более того, у перевала сорок готтов ждут моих приказов. Они постоянно настороже. Там твоим друзьям не пройти. Однако я же цивилизованный человек. Я вовсе не жажду их крови. Меня интересует только то, что нужно лично мне. Я хочу получить тот меч… и я хочу тебя. Меч сделает меня настолько богатым, что я не смогу истратить все за целую жизнь, поэтому я хочу разделить эту жизнь с тобой. Вот увидишь, богатство и комфорт совершенно изменят твои взгляды. Так что забудь об этом твоем невоспитанном приятеле. А если ты о нем так беспокоишься, делай, как я говорю.

— Но я уже тебе ответила! Тот меч пропал.

— Не лги мне, или я прикажу немедленно убить эту добрую женщину. — И Стефан поднял руку.

— Нет, подожди! — быстро сказала Ливия. — Оставь ее в покое. Я тебе расскажу все, что знаю. Да, верно, этот меч существовал, но я ведь очень давно не видела своих друзей. Они могли за это время продать его или потерять.

— Ну, это мы очень скоро выясним; ты сама у них спросишь. Ты будешь моим посредником в переговорах. Если я получу меч, я отпущу всех восвояси, даже мальчишку. Ну, разумеется, всех, кроме тебя. Это очень щедрое предложение, заметь. Ты должна знать, что Одоакр хочет видеть всех вас мертвыми. Итак, что ты ответишь?

Ливия кивнула.

— Хорошо, но откуда мне знать, что ты не предашь нас снова? Или уже не предал?

— Ну, прежде всего, я ведь ничего не сказал Вульфиле. Он тоже ищет вашу компанию, и очень удачно вышло, что я очутился здесь первым, или ни у одного из вас просто не осталось бы шансов выжить. Второе: я вовсе не кровожадное чудовище. Я не вижу надобности в резне, когда можно обойтись простым разговором. И третье — у тебя все равно нет выбора.

— Верно, — сказала Ливия. — Ладно, пошли… но помни, если ты мне солгал, я тебя убью, как паршивую собаку, пусть даже это будет стоить мне жизни. А ты, прежде чем умрешь, сто раз пожалеешь о том, что вообще родился.

Стефан никак не отреагировал на это. Он просто сказал:

— Мы идем или нет? Эй, все за мной! — добавил он, поворачиваясь к конюшне, где его ждали стражи, человек двадцать. Стражи пошли следом за Стефаном и Ливией.

— Если ты попытаешься, что-нибудь сделать, мои люди убьют тебя, им дан такой приказ. А заодно поднимут тревогу, так что другая часть отряда, что в лесу, тут же бросится к твоим приятелям… а вместе с ними и гарнизон. Прирежут твоих друзей в одну минуту.

— Тогда разреши мне взять мою лошадь, а своим наемникам прикажи отойти в лес. Там, наверху, меня человек ждет, муж той женщины. Если он заметит что-то подозрительное, он наверняка встревожится.

Стефан приказал своим воинам спрятаться за деревьями леса, поблизости от первой заснеженной поляны. Ливия взяла лошадь за уздечку и медленно пошла вверх по склону.

— Ты тоже держись сзади, — сказала она Стефану. — Я не знаю, как он может поступить.

Стефан замедлил шаг, когда Ливия приблизилась к Урсину. И как раз в этот самый момент из-за большого валуна появились Аврелий, Ватрен и остальные.

— Ливия! — закричал Ромул, увидев девушку.

— Ромул! — ахнула она. И тут же стремительно повернулась к Аврелию: — Аврелий, слушай! — закричала она, но закончить не успела.

Она лишь заметила мгновенную вспышку радости на лице легионера — тут же сменившуюся гримасой гнева. Аврелий выхватил меч с криком:

— Проклятие! Ты предала нас!

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА 1

За спиной Ливии, откуда ни возьмись, появился Вульфила со своими варварами. Рассыпавшись веером, они помчались к Аврелию с верхней части склона.

Ливия, стремительно обернувшись, увидела врагов и все поняла.

— Я не предавала тебя! — закричала она. — Ты должен мне верить! Быстрее, где ваши кони?

— Верно, — крикнул Урсин. — Девочка пыталась помочь вам. Быстрее, давай, сюда!

Аврелий и остальные совершенно не понимали, что произошло, но и Ливия точно так же ничего не понимала; откуда взялись ее самые ненавистные враги? Вслед за Урсином все поднялись на небольшую ровную площадку вблизи от вершины того холма, с которого еще продолжали спускаться варвары Вульфилы, чьи лошади увязали в глубоком снегу. Их было не меньше пятидесяти.

— На перевале их еще больше! — сказал Урсин. — Не пытайтесь и дорогу пересечь!

— Да, на дороге — наемники Стефана, — подтвердила Ливия. — Он за мной следил, а я и не догадывалась.

Стефан, ошеломленный столь зловещим поворотом событий, вернулся к дороге и перестроил свой отряд. Ливия схватила лук, висевший на ее седле, прицелилась — и пустила стрелу прямо ему в спину, с расстояния не более чем в сотню шагов. И тут же перенесла внимание на его наемников. Воины Стефана поспешили найти укрытие за деревьями: они прекрасно видели, что их командир рухнул на землю, а в них самих вдруг полетели стрелы…

Урсин показал на западный склон холма:

— У вас только один путь, чтобы уйти! — пояснил он. — Но он идет мимо пропасти, а снег уже мог покрыться ледяной коркой, так что будьте очень осторожны. Быстрее, быстрее, туда!

Ливия пошла первой. Но Вульфила, прекрасно видевший, что происходит, мгновенно послал в ту же сторону нескольких своих всадников.

— Не забудьте! — проревел он им вслед. — Мне нужна голова мальчишки, и мне нужен меч! Любой ценой! И мне нужен тот солдат, что внизу, тот, с красным поясом!

Ватрен уже повернул вслед за Ливией, а за ним Аврелий, Батиат и остальные. Путь впереди выглядел более или менее ровным, так что они пришпорили лошадей, чтобы поскорее пересечь самый опасный участок; дальше к западу им предстояло пробираться по самому краю бездонного ущелья. Так что склон лучше было миновать с наивысшей возможной скоростью. Амброзин погонял своего мула, не отставая от всадников. Аврелий прекрасно понимал, насколько они все уязвимы на открытом месте, и заставил Юбу подняться выше по склону, чтобы осмотреть, что делается позади. Как раз в это время Вульфила и его варвары вырвались из-за гребня холма, в облаках поднятого копытами снега, размахивая мечами.

Огромный варвар мгновенно очутился рядом с Аврелием; он направил своего жеребца прямо на коня Аврелия, и легионер вылетел из седла. Вульфила прыгнул на него, и оба покатились вниз по склону, вцепившись друг в друга, и каждый молотил противника руками и ногами, цепенея от ненависти и обледеневшего снега, сыпавшегося на них со всех сторон.

И во время этого безумного падения меч Аврелия выпал из ножен и заскользил прямиком к пропасти. Скалистый выступ, торчавший над толстым снежным покровом, в конце концов, остановил врагов. Они крепко держали друг друга за запястья, задыхаясь. Вульфила лежал на Аврелии, бешено таращась в глаза легионера, и в этот момент варвар вдруг понял то, что он так давно хотел понять.

— Я тебя знаю, римлянин! Это было давно, но ты не слишком изменился. Ты открыл мне ворота Аквелии!

Лицо Аврелия исказилось от боли.

— Нет! — закричал он. — Нет! Не-е-ет!

И его крик эхом отразился от обледенелых склонов Альпийских гор, повторяясь снова и снова… Аврелий словно вдруг переполнился силой; он уперся коленями в грудь врага и отшвырнул Вульфилу от себя так, что тот завертелся волчком.

Когда Аврелий перевернулся на бок, чтобы встать на ноги, он увидел Амброзина, скользящего вниз по насту неподалеку от того места, где дрались легионер и варвар. Старый наставник свалился с мула и теперь пытался ухватиться хоть за что-нибудь, чтобы не очутиться в пропасти. Их взгляды встретились лишь на долю мгновения, однако Аврелий понял, что старик все слышал. Потрясенный до глубины души, Аврелий принялся карабкаться наверх, где его товарищи отчаянно сражались с варварами. Он слышал, как рычал Батиат, хватая своего противника и поднимая его над головой… варвары один за другим летели в зев ущелья, а Ватрен отчаянно ругался, дерясь сразу с двоими; он стоял по колено в снегу, и в каждой его руке было по мечу.

Аврелий, наконец, сумел встать на ноги и протянул руку к своему оружию, чтобы вступить в сражение, — и, возможно, найти там смерть… Он не в силах был поверить тому, что в его ножнах ничего нет. И тут через гребень перебрался еще один отряд всадников, — это были те, что охраняли перевал. Они пересекли поляну, затем вдруг сменили направление и повернули, чтобы перерезать склон наискосок, вместо того, чтобы двигаться прямо вниз. Этот резкий маневр сдвинул с места огромную массу снега в верхней части склона, и он заскользил к поляне, быстро набирая скорость. Первыми под его удар попали Ватрен и Батиат, дравшиеся выше других, а потом — и все остальные, включая Ромула.

Деметр и Оросий, подняв щиты, защищали мальчика от дождя вражеских стрел и дротиков. Но удар снежной лавины отшвырнул их назад, прежде чем они успели хоть что-то сделать для Ромула. Даже лошади, как ни тяжелы они были, оказались сметенными с поляны; всех поволокло к пропасти.

Вульфила все еще катился вниз, изо всех сил пытаясь хоть как-то замедлить свое падение; он вонзал в колючий снег руки, ломая ногти и обдирая кожу, и, наконец, сумел зацепиться за какой-то достаточно крупный камень, скрытый под снежной пеленой. И обнаружил, что уже висит над самым провалом. Пальцы у него насколько окоченели, что полностью отказывались повиноваться инстинкту выживания, не желая помочь своему хозяину подняться хоть немного вверх по крутому участку склона, подальше от дыры в земле. И вот тут-то, когда Вульфила готов уже был отказаться от борьбы, он вдруг увидел совсем рядом, в каком-то десятке шагов от себя, волшебный меч, тоже скользивший к ущелью… Меч уже потерял инерцию удара, бросившего его вниз, но еще двигался — все медленнее и медленнее — и вот-вот должен был добраться до края провала. Вот меч свесился над краем обрыва… но неким чудесным образом остановился. Тяжелая золотая рукоятка в последний момент послужила якорем, зацепившимся за что-то, невидимое под снегом.

Эта картина подействовала на Вульфилу как удар хлыста; он выгнулся всем телом, издал дикарский вопль, собрал все свои силы — и полез вверх. Он уперся локтями, подтянул ноги, висевшие над бездной, поставил на обледенелую землю одно колено, другое… Он был спасен. И встал во весь рост. Варвар медленно, осторожно приблизился к мечу, прекрасно понимая, что малейшая вибрация почвы или воздуха может окончательно сбросить драгоценное оружие в бездонный провал. Когда до меча оставалось совсем немного, Вульфила лег на снег, широко раскинув ноги и вбив носки крепких башмаков в наст. А потом плавным движением вытянул руку во всю длину — и вот уже его пальцы победоносно сжали рукоятку меча. Огромный варвар отполз немного назад, встал на ноги — и поднял меч над головой, словно угрожая потемневшему небу, грозовым тучам и обледеневшим пикам гор, — и закричал во все горло, не в силах сдержать дикарский восторг. Его вопль подхватило эхо, и понесло вниз по склонам, к лесистым равнинам…

Вульфила поднялся по склону к своим людям, тем самым, что вызвали сход снежной лавины, и к нему немедленно подвели коня. Погода все ухудшалась, дневной свет быстро мерк.

— Темно становится, — сказал Вульфила своим солдатам — Мы вернемся сюда утром. Они все равно потеряли лошадей, и даже если кто-то из людей выжил — все равно далеко ему не уйти. Завтра мы перекроем все дороги, что ведут в долину, и к северу, и к югу от перевала. Никто от нас не ускользнет. При свете легче будет отыскать тела. Мне нужна голова мальчишки. Тот, кто принесет ее мне, получит хорошее вознаграждение.

И отряд варваров отправился к почтовой станции у перевала.

Повалил снег, колючие снежинки, мчащиеся в потоках ледяного ветра, впивались в лица и руки варваров. Но очень быстро эта бешеная метель сменилась мягким густым снегопадом; белые хлопья налипали на лошадиные морды, и животные пробирались вниз по склону почти вслепую — между мертвыми телами и лужами крови. Вульфила с удивлением обнаружил среди убитых Стефана, насквозь пронзенного стрелой; Стефан явно пытался в последней судороге агонии выдернуть эту стрелу…

— Ну, это как раз то, чего ты заслуживал, — пробормотал Вульфила и поскакал дальше, опустив голову и покрепче завернувшись в плащ, чтобы хоть как-то укрыться от пронизывающего холода и снега. Варвары добрались, наконец, до здания почты. Внутри в большом очаге ярко горел, потрескивая, целый еловый ствол Солдаты развалились на скамьях, а хозяин таверны поспешил принести им куски жареной баранины, хлеб и кувшины пива. Вульфила был вне себя от восторга, несмотря на многочисленные ушибы и ободранную чуть ли не до костей кожу. Меч, не сравнимый ни с чем в мире, висел теперь на его боку, а злейшие враги утонули под снежной волной. Теперь добыть голову мальчишки будет легче, чем сбить сосульку с крыши.

— Вы, — сказал он, обращаясь к группе солдат, сидевших перед ним, — как только начнет светать, отправитесь по дороге в долину, к реке. Перекроете мост; это единственный путь в Ретию. А вы, — он обернулся к другой компании, сидевшей справа от него, — вернетесь назад по вот этой самой дороге, до тропы, что уводит к тому же мосту, только с запада. Таким образом, им нас не миновать. А остальные, — продолжил Вульфила, поворачиваясь к сидящим слева, — пойдете вместе со мной искать тела. Как я вам уже говорил, тот, кто первым найдет труп мальчишки и отрежет ему голову, получит полный кошель серебра. А пока — ешьте, пейте и веселитесь, потому что судьба к нам благосклонна!

Он поднял громадную пивную кружку, и солдаты последовали его примеру. Возбужденные победой, они поглощали пиво, как воду, и радостно колотили кружками по деревянному столу.


Юба с огромным усилием поднялся на ноги, стряхивая с себя снег и выпуская из ноздрей целые облака пара, таявшие в морозном воздухе. Конь фыркнул, взмахнул гривой и громко заржал, призывая своего хозяина, — но на склоне не было видно ни души, а на обширное снежное пространство быстро опускалась темнота. Юба принялся бегать взад-вперед по склону, продолжая ржать, нервно взмахивая хвостом. Потом вдруг остановился и начал копытами разгребать один из снежных холмиков — пока, наконец, не показалась спина его хозяина, а потом и шея. Юба ткнулся в эту шею носом, фыркнул, обдавая горячим дыханием почти лишенного сознания человека. Это теплое, мягкое прикосновение, казалось, влило в Аврелия несколько капель жизни. Он медленно, с трудом приподнялся на локтях, потом встал на колени, а Юба тихонько ржал, словно подбадривая легионера. Наконец Аврелий выпрямился во весь рост и крепко обнял коня.

— Хороший мальчик, умница Юба… я всегда знал, что ты умница, всегда знал. А теперь помоги мне найти остальных, давай-ка поспешим!

Немного позже, словно из пустоты возник вдруг мул Амброзина, и на его боках по-прежнему висели щиты. Аврелий снял один из них и принялся перекапывать им снег, как лопатой, — и вскоре откопал Ватрена, негромко стонавшего.

— Ты как, цел? — спросил Аврелий.

— Был цел, пока ты не долбанул мне в живот этой твоей штуковиной, — проворчал Ватрен.

До их ушей донесся с другой стороны поляны жалобный скулящий звук; это был пес Урсина, сопровождавший своего хозяина. Урсин с явным трудом поднимался к двум римлянам. Подойдя к ним, он сказал:

— Я тот самый человек, который привел сюда Ливию… и я могу вам помочь. Моя собака умеет искать людей, засыпанных снегом. Но времени у нас мало. Когда совсем стемнеет, мы мало что сможем сделать.

— Спасибо, — сказал Аврелий. — Прошу тебя, помоги нам.

Дровосек кивнул и обратился к собаке:

— Давай, Аргус, вперед, мой мальчик, найди нам наших друзей. Его зовут Аргусом, — пояснил старик, поворачиваясь к Аврелию. — Как пса Юлия. Хорошее имя, правда?

— Точно, хорошее, — согласился Ватрен. — Будем надеяться, что сам пес также хорош, как его имя.

Пес уже принюхивался к чему-то, скрытому под сугробом, — и вдруг начал яростно разбрасывать снег всеми четырьмя лапами.

— Копайте там, где он показал, — распорядился Урсин.

Аврелий и Ватрен поспешно взялись за дело — и вытащили Амброзина, живого, хотя и почти насквозь промерзшего.

— Помогите скорее! — раздался чей-то голос справа, от края провала.

Аврелий бросился туда, стараясь не поскользнуться по дороге и не налететь на какой-нибудь острый камень. То, что он увидел, потрясло его: Оросий висел над пропастью, ухватившись за кривую сосну, склонившуюся над обрывом. Деметр на краю бездонной дыры цеплялся за рукоятку собственного кинжала, который он вонзил в лед, а Ливия держалась за пояс грека, причем вытянулась так, что ее ноги опирались на руки Оросия. Все это выглядело так, словно все трое лишь на мгновение задержались перед последним полетом вниз. Аврелий тоже мгновенно вбил в лед кинжал и, держась за него, протянул другую руку Деметру, чтобы поддержать его, пока тот не найдет для своего кинжала более надежную точку опоры. Понемногу, воодушевившись при виде подоспевшей подмоги, все трое выбрались на безопасное место.

— Батиат? — выдохнул Аврелий.

— В последний раз, когда я его видел, он катился вниз по склону, сцепившись сразу с двумя или тремя варварами, — сообщил Деметр. — Он должен быть где-то там.

— Если они его не убили, — заметил Аврелий.

— Если они его не убили, — согласился Деметр. — Но мне почему-то кажется, что им это не удалось.

Но тут они замерли, услышав громкий стон: какой-то солдат-варвар поднялся из снега прямо за спиной Ливии… однако девушка стремительно развернулась и, резко выбросив вперед ногу, сильным ударом послала варвара прямиком в пропасть.

— Где Ромул? — спросила она, оглядываясь по сторонам и не видя мальчика.

В этот момент до них донесся испуганный голос Амброзина:

— Сюда! Скорее, Бога ради, сюда!

И тут же в восточной части склона возникла громадная туша Батиата; эфиоп со всех ног помчался на зов старого наставника.

— Что тут у тебя? — кричал он на ходу.

— Похоже, они нашли мальчика, — сказал Аврелий полным надежды голосом.

Они поспешили к тому месту, где слышно было подвывание пса, — и увидели, как Ватрен поднимает на руки безжизненно обвисшее тело мальчика. Обветренное лицо ветерана окаменело. Ливия прикоснулась к рукам Ромула — и из ее глаз хлынули слезы.

— О, нет! Боже, только не это!

Аврелий подошел ближе и вопросительно посмотрел на Ватрена.

— Он мертв, — сказал Ватрен. — Пульса нет, сердце не бьется.

Ошеломленные, воины переглянулись, не в силах поверить в происшедшее. Лишь Амброзин, похоже, не потерял самообладания, не поддался общей буре чувств.

— Нам надо найти какое-то убежище, быстрее! — сказал он, завладевая вниманием отряда. — Нельзя терять ни мгновения. Если ночь застанет нас тут, мы погибнем.

— За мной, скорее, — сказал Урсин. — Тут недалеко. Держитесь поближе друг к другу; здесь слишком легко заблудиться.

Он зашагал по склону, огибая холм с северной стороны, и через несколько минут привел отряд к большому скальному козырьку, торчавшему из склона горы.

Площадку под козырьком с трех сторон окружал забор из еловых стволов. Старый дровосек проскользнул внутрь ограды, остальные последовали за ним. В дальней части площадки имелся настил из тонких бревен и плотного слоя сухих листьев, а сам палисад был увешан изнутри дублеными козьими шкурами.

— Сюда приводят овец на окот, — пояснил старый дровосек. — Лучшего предложить не могу.

Ватрен положил тело мальчика на настил, а Ливия метнулась в сторону и прижалась лицом к стене, не в силах совладать с горем. Но Амброзин как будто ничего не видел и не слышал. В его памяти промелькнула давняя, почти забытая картина: маленький мальчик, умирающий в шатре посреди горного леса в Апеннинах… так много лет назад… и плачущая женщина, разрывающаяся от горя. Он никогда не предаст ее. Никогда. Амброзин погладил мальчика по голове и начал раздевать его.

— Что ты делаешь? — задохнулся Аврелий. Амброзин положил ладонь на грудь Ромула и прикрыл глаза.

— В нем еще теплится искра жизни, — спокойно ответил он. — Мы должны раздуть ее.

Аврелий недоверчиво покачал головой.

— Он мертв, разве ты не видишь? Он мертв, Амброзин!

— Он не может умереть, — уверенно возразил Амброзин. — Пророчество не может быть ошибочным.

Уже окончательно стемнело, и единственным ответом на слова старого наставника был яростный вой ветра, несшегося вдоль склона горы.

Амброзин раздел мальчика до пояса и уложил его поудобнее на сухую листву. Белую кожу видно было даже в полной тьме. Старик повернулся к Батиату.

— У тебя в теле тепла больше, чем у других, — сказал он, — потому что тебя питало солнце Африки. Обнажи грудь и прижми его к себе покрепче; пусть твое сердце бьется рядом с его сердцем, пока не разбудит его. А я попытаюсь зажечь огонь.

Батиат выполнил просьбу старика; он поднял безжизненного мальчика легко, словно тот ничего не весил, и прижал к себе. Ливия укрыла их обоих одеялами, чтобы ни капли драгоценного тепла не потерялось. Аврелий и Ватрен лишь молча качали головами, не веря в удачу и не понимая, почему старик не сдается.

Амброзин ощупью пробрался вдоль стены, шаря по земле, пока не нашел немного сухого мха, который и сложил в аккуратную кучку, добавив к ней сухих листьев. Потом он достал из своего мешка кремни и начал ударять ими друг о друга, демонстрируя немалый опыт и сноровку. Крупные искры посыпались на мох и листья, и вот уже в их глубине вспыхнула красная точка, поначалу едва различимая. Амброзин встал на колени и принялся дуть на мох. Остальные скептически наблюдали за стариком, не в силах поверить в успех его затеи, — но Амброзин продолжал дуть с такой силой, как будто надеялся именно этим вдохнуть жизнь в своего мальчика. И вдруг небольшой язычок пламени взвился в темноту, — такой тонкий, что его трудно было рассмотреть; но вскоре он окреп, мох охватило огнем, становившимся все ярче. Амброзин все дул и дул, добавляя в крошечный костер новые пучки мха и тонкие веточки, и вот, наконец, в ночи возникли настоящий огонь и свет.

Понемногу костер разогнал тьму случайного прибежища, осветив тела, сгрудившиеся в тесном пространстве, открыв взглядам и напряженное лицо Амброзина, и широко раскрытые глаза черного гиганта.

Батиат таращился в ночь, и по его широким щекам текли слезы. Слезы радости.

— Он дышит! — шепнул гигант.

Лицо Амброзина исказилось — как у человека, разбуженного посреди ночи и еще не забывшего чудовищный кошмар, только что снившийся ему…

Все собрались вокруг Ромула, и каждому хотелось обнять мальчика, каждому хотелось очутиться к нему поближе, хотя Амброзин твердил:

— Осторожнее! Осторожнее! Мальчик еще совсем без сил! Дайте ему как следует восстановить дыхание и прийти в себя!

Урсин ушел за стену, чтобы поискать сухие ветви и подбросить их в костер; потом снова завесил козьими шкурами вход, стараясь удержать холод снаружи. В замкнувшемся пространстве стало немного теплее, и Ромул протянул онемевшие руки к огню.

— Это Батиат вернул тебя к жизни, — сказал Амброзин. Ромул поднял голову, посмотрел на гиганта и прижался к нему покрепче. Батиат обнял мальчика, нежно, осторожно, как будто боялся раздавить хрупкое тело. Аврелий сказал:

— Пойду укрою коня попоной; он у нас один остался, если не считать мула Амброзина, а с мула толку не слишком много. Похоже, ночь будет очень холодной.

Амброзин заметил, что взгляд Аврелия был печальным, в отличие от остальных. Он выждал немного, а потом накинул на плечи плащ:

— Пойду-ка и я, сам присмотрю за своим мулом.

Он нашел Аврелия рядом с Юбой. Легионер стоял неподвижно, завернувшись в плащ. Казалось, он смотрит вниз, в долину, погрузившись в мысли… и он вздрогнул, когда рядом с ним прозвучал голос старого наставника.

— Две истины. Две противоположные версии твоего прошлого: версия Ливии и версия Вульфилы. Кому верить?

Аврелий даже не обернулся. Он лишь плотнее запахнул плащ, как будто холод пробирал его до глубины души.

— Ты знаешь оба варианта. Почему бы не сказать мне, чему веришь ты?

— Да, действительно, я слышал слова варвара, но ты хочешь слишком многого от простого учителя. Из твоего прошлого возникло видение, и оно заставило тебя увидеть некое пятно, о существовании которого ты даже не подозревал. — Аврелий промолчал. — Я знаю, это причиняет боль, — продолжил Амброзин. — Но лучше, когда все выплывает наружу. Тайная болезнь пожирает нас медленно, и от нее не бывает лекарства, и в какой-то момент она прорывается наружу, застав нас врасплох. Но ты теперь, по крайней мере, знаешь о ее существовании.

— Я ничего не знаю.

— Такое невозможно. Ты должен что-то помнить.

Аврелий вздохнул. Ему очень хотелось поговорить, довериться кому-то такому, кто мог бы снять камень, давивший на его сердце.

— Это просто бессвязные обрывки, — пробормотал он. — Да ночные кошмары, что мучают меня.

— Какие именно кошмары? — спросил Амброзин. Голос Аврелия дрогнул.

— Ночь. Два старых человека, висящие на кольях. Они связаны друг с другом за запястья. Их тела чудовищно изуродованы, и потом… — Легионер умолк.

— Продолжай, ты должен продолжить…

— А потом… к ним подходит какой-то варвар с обнаженным мечом, и пронзает их… сначала одного, потом другого. — Аврелий содрогнулся всем телом, как будто последние слова стоили ему невероятных усилий.

— Кто они таковы? — спросил Амброзин. — Возможно, именно в них кроется тайна твоего происхождения.

— Я не знаю, — ответил Аврелий, прикрывая глаза ладонью. — Я просто не знаю.

Амброзин понял страдание, терзавшее душу легионера, и положил руку на плечо солдата

— Не позволяй всему этому так мучить тебя, — сказал он. — Кто бы это ни сделал, теперь все неважно. Существует лишь настоящее, и оно делает тебе честь. Возможно, твое будущее связано с мальчиком. Ты ведь и сам уже понял, что из него не так-то просто вышибить дух

— Я потерял меч, — сказал Аврелий.

— Не думай о нем. Мы его найдем, я уверен. А ты отыщешь свое прошлое, но тебе придется ради него пройти через ад, как уже прошел этот невинный ребенок

ГЛАВА 2

За час до рассвета, когда было еще совершенно темно, Деметр, стоявший последнюю стражу, разбудил товарищей. Все они продрогли насквозь, несмотря на костер, который умудрялись поддерживать горящим всю ночь. Уж очень эта ночь была холодной. Даже конь и мул, оставшиеся, естественно, вне огороженного пространства, подошли вплотную к забору из кольев, стремясь хотя бы отчасти укрыться от ветра.

Отряд, поостыв после бурного восторга, вызванного спасением Ромула, очутился лицом к лицу с суровой и даже жестокой реальностью. Все, что у них осталось, — это одна лошадь и мул на всех; при этом меч Аврелия очутился в руках Вульфилы, и варвар наверняка поспешит проверить чудесную силу этого оружия. Как им продолжать путь? И, что было намного важнее, — могли ли они надеяться сбежать от Вульфилы и его варваров, если те уже знали, что их добыча — здесь, неподалеку? Конечно же, утром враги вернутся на склон, чтобы найти трупы, и сразу же обнаружат очевидные следы бегства римлян; ночной снегопад не слишком хорошо их скрыл.

После краткого совещания все сошлись на том, что нужно как можно скорее уходить отсюда, спуститься в долину и пересечь границу. Урсин торопил товарищей, считая, что они должны перебраться на другой берег реки еще до того, как варвары поймут: отряд сбежал. Старый дровосек попрощался с каждым, с трудом сдерживая чувства.

— Река — прямо перед вами, — добавил он под конец. — Вы там найдете понтонный мост, мимо него невозможно пройти. Если бы я не был так стар, я бы пошел с вами. Для меня было бы великой честью — сражаться за моего императора, но, боюсь, я могу оказаться скорее помехой, чем подмогой, если учесть, что вас ждет впереди. Ну, мне пора пойти проверить, как там моя жена; она, должно быть, перепугана до п