Book: В погоне за призраком, или Испанское наследство



В погоне за призраком, или Испанское наследство

Питер Марвел

В погоне за призраком, или Испанское наследство

Купить книгу "В погоне за призраком, или Испанское наследство" Марвел Питер

Жану де Габриэлю, хозяину заведения «Таверна Питера Питта», вдохновившему меня своим ромом и побасенками на создание этой книги посвящается.

Питер Марвил

Что жизнь? Мистерия людских страстей,

Любой из нас – печальный лицедей.

У матери в утробе мы украдкой

Рядимся в плоть для этой пьесы краткой.

А Небеса придирчиво следят:

Где ложный жест, где слово невпопад,

Пока могила ждет развязки в драме,

Чтоб опустить свой занавес над нами.

Все в нас актерство – до последних поз!

И только умираем мы всерьез.

Сэр Уолтер Рэли, капитан гвардии Ее Величества королевы Англии Елизаветы I

Все совпадения не случайны.

Питер Марвил

Смеяться разрешается. Вы можете смеяться. Но если вы любите плакать – то плачьте. Потому что если вы не будете плакать и смеяться, то плакали ваши денежки...

Из какой-то пьесы

Глава 1

Начало пути

Плимут. Атлантический океан

Уильям Харт никогда не представлял себе, что его может так тошнить.

Уже полдня он болтался на баке по правому борту, перегнувшись через отполированный руками планшир, и перед глазами его то ухало вниз, то вздымалось вверх маслянистое тело океана. Солнечные блики яростно плясали в слезящихся глазах, в висках ломило от нестерпимой боли, словно некий сапожник с остервенением тыкал туда тупым шилом.

Самое унизительное в его положении было то, что он, всю свою восемнадцатилетнюю жизнь мечтавший о море, совершенно не мог представить себе морской качки. А уж начало путешествия виделось ему совсем по-иному.

– Ну, пока все нутро не вывернет, не успокоится, – услышал он сказанную тоном знатока фразу и понял, что она относится к нему.

Харт хотел повернуть голову и достойно ответить, но новый мучительный приступ скрутил его невыносимой резью, так что он только успел краем глаза отметить коренастую фигуру, увенчанную похожей на котел головой, повязанной красным платком.

– Только зеленые юнцы, в первый раз ступившие на палубу, блюют с наветренной стороны, – отозвался кто-то рядом, и Харт покраснел от унижения, узнав надтреснутое карканье своего капитана.

Ему очень хотелось сказать в ответ что-нибудь из разряда «не вашего ума дело», но вместо этого, настигнутый новыми спазмами, он опять перегнулся через планшир. А когда ему полегчало, оказалось, что он снова остался в одиночестве. Больше всего на свете он желал лечь прямо на палубу, но гордость не позволяла ему пасть так низко в глазах простых матросов. Когда он наконец добрался до своей-каюты, схожей размерами с матросским сундуком, то обессиленно повалился на жесткую крышку рундука[1], покрытую набитым соломой тюфяком. Поскольку закрыть глаза было решительно невозможно из-за приступов головокружения, он повернулся носом к дощатой переборке и, зацепившись взглядом за сучок, предался воспоминаниям...

* * *

– Согласитесь, этот парусник просто великолепен – настоящий красавец! Глядя на него, думаешь о совершенстве, которого способно достичь мастерство человека, не так ли? Глядя на изящные линии бортов, на великолепно украшенную корму, понимаешь, что рукой плотника водила десница Господня... Вы согласны со мной, сэр?

Этот короткий панегирик с большим воодушевлением был произнесен на торговой пристани Плимута господином не первой молодости, но чрезвычайно живым и подвижным для своих лет, одетым в костюм из черного голландского сукна, покрой которого выдавал в нем особу влиятельную, хотя и не благородных кровей. Обращался он при этом к человеку чрезвычайно рослому, завидного телосложения и, несомненно, дворянину, на что указывала большая, отделанная серебром шпага, висевшая на перевязи у бедра этого краснолицего, с военной выправкой мужчины.

Но спутник пожилого господина, похоже, имел свое особое мнение о задранной, как утиная гузка, корме и заваленных внутрь бортах, а также о чересчур узкой для стодвадцатифутового корабля палубе.

– Мне кажется, – просипел он, трубно сморкаясь и отнимая от лица платок со следами табаку, – мастера скорее вдохновил размер пошлин, взимаемых зундской таможней. Разве этот корабль не ходил на север? Он не выглядит жеребцом-шестилеткой перед скачками в Ньюмаркете. Я бы даже сказал, сударь, что Кингс Плэйт[2] этот флейт точно бы не взял, если можно так выразиться.

Пожилой господин метнул острый как дротик взгляд на своего собеседника и тут же прикрыл глаза тяжелыми веками, оставив замечание капитана без ответа.

Капитан[3], а дворянин с военной выправкой был именно капитаном, неторопливо засунул платок в карман темно-синего, украшенного золотым галуном кафтана и с неуловимой насмешкой посмотрел сверху вниз на своего нанимателя.

– Господин Абрабанель, вы зафрахтовали судно для своих целей, не поставив меня в известность заранее, но поскольку интересы Британской короны на данный момент совпадают с вашими, а я должен вести эту лохань и в ней вас через Атлантику, я могу лишь согласиться со всем тем, что вы мне скажете.

Сэр Джон Ивлин, а именно так звали капитана, был подданным Великой Британии. В последнюю войну он весьма успешно сражался против тех самых голландцев, на одного из которых теперь, по воле случая, столь же благополучно работал. Более насчет достоинств и недостатков флейта под названием «Голова Медузы» капитан и его патрон не распространялись, так как капитан умел молчать и не обсуждать приказы, что немало способствует продвижению по служебной лестнице. А потом, Абрабанель платил такие деньги сверху, что они были куда весомее любого мнения.

При этом Джон Ивлин отнюдь не собирался во всем соглашаться с этим парвеню[4] – он был он все-таки истым джентльменом: упрямым, педантичным и очень себе на уме.

Как уже было сказано, флейт имел обычную для этих кораблей длину около ста двадцати футов, ширину около двадцати футов и осадку около двенадцати футов. Созданный как торговое судно, он мог нести до 350-400 тонн груза, а на пушечной палубе и носу корабля недавно установили двадцать восьмифунтовых пушек. Экипаж судна, исключая пассажиров, благодаря усовершенствованиям рангоута и парусов составлял всего шестьдесят человек. Что бы там ни говорил капитан, «Голова Медузы» отличалась неплохими мореходными качествами, делала до 9 узлов и была оборудована штурвалом – новшеством, заменившим румпель и значительно облегчавшим управление рулем.

Что касается ее парусного вооружения, то оно состояло из трех мачт, из которых фок– и грот-мачта несли по три ряда прямых парусов, а бизань-мачта – латинский парус и выше его крюйсель, а на бушприте кроме блинда был установлен еще и бом-блинд.

Сэр Джон Ивлин, насмехаясь над начальником кампании, конечно же, знал, что и непропорционально длинный по отношению к ширине корпус, и увеличение мачт за счет стеньг только повышали ходкость судна и упрощали его ремонт, но уж больно хотелось ему прищучить этого купчишку из Сити.

Давид Малатеста Абрабанель, а так звали хозяина флейта, также неуловимо усмехнулся в ответ.

Он прекрасно уловил ту едва заметную волну презрения, которая исходила от британского подданного, дворянина и морского офицера в сторону ростовщика и ювелира из купеческого сословия. Только его самого собственная родословная нисколько не смущала.

Те времена, когда знатность рода определяла судьбу человека от колыбели до смертного одра, невозвратно уходили в прошлое, и только глупец мог этого не заметить. Гордые аристократы с пышными гербами и раскидистыми генеалогическими кущами могли быть воинами, вельможами, пэрами, джентри[5] и прочая, и прочая, и прочая.

Они могли все, кроме одного – они не были способны составить капитал и приумножить его – они умели только тратить. Давид Малатеста Абрабанель на этом поприще мог дать сто очков вперед любому лорду, хоть в Старом, хоть в Новом Свете. Приумножать богатства он умел и любил. Хвала Создателю, Голландские Генеральные Штаты, с которыми, невзирая на внешнюю политику Англии, у некоторых купцов и ювелиров Лондона были более чем тесные отношения, являлись той страной, где люди, чьи отцы и деды блюли шаббат, могли полностью реализовать свои таланты.

Нидерланды уже несколько столетий не чинясь давали приют еврейским общинам, и там они чувствовали себя как дома. Да, это вам не Англия, где любой захудалый сквайр корчит из себя потомка Ричарда Львиное Сердце и джентльмена, даже если в карманах у него пусто, а кишки жалобно бурчат в ожидании жесткой бараньей отбивной. И отец Давида Абрабанеля был ювелиром и ростовщиком, и дед им был, и, кажется, все предки до седьмого колена имели дело с золотом, но зато теперь он, Давид Малатеста Абрабанель, ювелир из Сити и хоть совсем не официальный, но вполне полномочный коадъютор[6] голландской Вест-Индской компании, мог рассчитывать на безусловное уважение не только собратьев по цеху, но также и многих особ, которые получили свои привилегии благодаря происхождению, то есть безотносительно своих способностей и ума.

После того как Нидерланды обрели независимость, многие мараны или крещеные евреи из Португалии и Испании присоединились к своим собратьям в Амстердаме и Антверпене, где вернулись к вере своих предков – Талмуду и Торе. Они также продолжали поддерживать и укреплять связи с купечеством Гамбурга, превратившегося в оживленный центр еврейской жизни. Их связи способствовали их переселению и в Данию, куда они прибыли по приглашению самого короля.

Еще во времена Елизаветы Тюдор к Амстердаму уже намертво приклеилось прозвище «голландского Иерусалима», ставшего не просто крупным центром европейского еврейства, но и своеобразной столицей ювелиров, купцов и ростовщиков – то есть тех занятий, которыми еще со времен Средневековья ведали евреи.

Кромвель, чей религиозный пыл вошел в поговорки, тем не менее крайне нуждался в средствах, и среди купцов и ювелиров Сити стали появляться представители этого презираемого племени, которые скупали просроченные векселя, открывали неограниченные кредиты, ссужали деньгами знать, организовывали торговые экспедиции в обе Индии. Самое главное – у них были собственные отличные корабли, построенные на голландских верфях – самых лучших в то время.

Представители английского купечества роптали, но поделать ничего не могли.

Сам Абрабанель перебрался в Англию недавно и временно обосновался у своего дальнего родственника, такого же голландского сефарда[7], в Сити, где многие сыны их племени еще со времен Карла Первого держали ювелирные лавки и торговые конторы. Он принялся давать займы и скупать долговые расписки, особенно интересуясь теми заемщиками, у кого есть связи или владения в Вест-Индских колониях. И наконец он нашел то, что ему было нужно.


Впрочем, те двое англичан, которые сопровождали сейчас Абрабанеля, особенно не стремились подчеркивать свое родовое превосходство и внешне держались достаточно уважительно, что было и не мудрено, так как оба они волей случая находились у него в подчинении, хотя и по разным причинам.

Второй англичанин выглядел куда моложе и неопытнее капитана. Был он хорошо сложен, высок и белокур. В умении держать себя и в осанке его с первого взгляда угадывалось врожденное благородство, дополненное воспитанием где-нибудь в Оксфорде или Кембридже.

Одет он был небогато, но с той особой тщательностью, которая свойственна молодости, сознающей свою привлекательность и свое происхождение. Простой без отделки кафтан табачного цвета был более английского, чем французского покроя, а шпага, висевшая сзади на поясной портупее, а не на перевязи, как у капитана, выглядела скорее семейной реликвией, чем боеспособным оружием. Выглядывающий из-под кафтана камзол черной тафты и узкие кюлоты, обтягивающие стройные ноги юноши, еще более подчеркивали изящество его фигуры, придавая его облику некоторую меланхоличность, на деле вовсе ему не свойственную. Казалось, он сам это осознает, и, чтобы хоть как-то придать себе воинственности, он глубоко надвинул на лоб черную шляпу с низкой тульей и загнутыми спереди и с боков полями.

Но и из-под шляпы голубые глаза юноши сияли простодушным восторгом и нетерпением. Вот ему-то совершенно искренне нравился и флейт, на котором в скором времени им всем предстояло отправиться в путешествие, и острова, очертания которых он выучил наизусть по картам, хранящимся в университетской библиотеке, и моряки, суетившиеся в доках и на палубах кораблей, и отвратительная вонь протухшей рыбы и полной нечистот воды, и юркие баркасы, ловко шныряющие между громадами судов, и скрип талей, с помощью которых в трюмы опускались или подымались грузы. В тюках и ящиках ему грезились сокровища, привезенные из-за океана: золотые украшения, серебряные слитки, жемчуга величиной с кулак, редкие пряности и еще много всего, чего юный Уильям Харт даже и представить себе не мог...

* * *

Воспоминания прервал сильный толчок, благодаря которому Харт сначала ткнулся носом в ту самую перегородку, украшенную сучком, а затем шлепнулся прямо на пол. Как называется пол на корабле, Харт не знал, что только усилило его тоску.

Тотчас вслед за падением в каюту, или, вернее, в закуток между каютами, который занимал Харт, постучали, и внутрь вошел Якоб Хансен, которому скорее пристало бы зваться Иаковом. Харт еще в порту поименовал его жидом, и с тех пор внутренняя неприязнь его к старшему клерку[8] и помощнику Абрабанеля только усилилась. На лице Хансена в полной мере отразились все достоинства и недостатки его племени. У него были глубокие черные глаза с поволокой, отливающий синевой мягкий женский подбородок и профиль какого-нибудь Навина, поразившего филистимлян к своему собственному удивлению.

Но в его глубоких глазах, в этом тонком лице, в этих поджатых губах таилось столько хитрости и жизненной силы, что Харту в его присутствии становилось не по себе, как будто он оказался в обществе шулера или фальшивомонетчика. Впрочем, Харт был настолько неискушен в людях, что охотно объяснял свое мнение предвзятостью, свойственной европейцам при общении с этим бездомным народом.

– Хватит валяться, Харт. Иди проветрись на верхнюю палубу. Склянки уже били половину шестого, скоро будет обед.

Харт поднялся с пола и, оправив изрядно помятый камзол, потянулся за своим единственным кафтаном.

– Пожалуй, я попрошу слугу вычистить твою одежду, – Якоб насмешливо оглядел Харта. – Мне кажется, мы с тобой одного роста, так что тебе должно подойти. – Он швырнул на койку одежду.

– Что это?

– Скажи спасибо господину Абрабанелю. Ты обедаешь вместе с нами, и ему не хотелось бы пугать мисс Элейну твоими нарядами. Так что приведи себя в порядок – и милости просим к столу.

Харт слышал издевку в тоне Якоба, но предпочел ее не заметить. «Только низким людям доставляет удовольствие смеяться над несчастьем и неловким положением ближних, – подумал Уильям, – вот я бы ни за что не стал потешаться над человеком, попавшим в затруднительные обстоятельства. Это не по-мужски. Когда я получу деньги за службу, я сумею вернуть долг». Но больше всего Уильяма тяготила его бедность в присутствии дочери Абрабанеля. Она ведь совсем не такая, как... И тут фантазия Харта понеслась галопом, словно возмещая вынужденное бездействие во время носовой качки.

* * *

Вообще Уильям Харт был большой мастер давать волю фантазии. Еще будучи совсем ребенком, Уильям жадно ловил рассказы бывалых людей о морских путешествиях, о далеких райских островах, где круглый год лето и где золото валяется прямо под ногами. Эти рассказы будоражили душу Уильяма и звали его в дорогу. И хотя родители прочили ему поприще священнослужителя, поскольку он был третьим сыном в семье, Уильям в мечтах видел себя морским бродягой, отважным искателем приключений.

Богословствование в сельской глуши представлялось ему чем-то вроде пожизненного тюремного заключения.

Последней каплей, переполнившей чашу нетерпения юного мечтателя, было кратковременное появление на его жизненном пути некоего родственника, троюродного дяди, сэра Роберта Гладстона, который с юных лет связал свою судьбу с морем и плавал офицером на многих судах и под многими флагами. Он гостил в усадьбе Хартов на Рождество не более недели, но рассказанного им за это время хватило бы на две жизни. По некоторым намекам можно было догадаться, что ему доводилось ходить и под «Веселым Роджером» у морского разбойника Моргана, заслужившего, впрочем, офицерский патент у его королевского величества. Эта догадка наполняла душу Уильяма сладким ужасом. Но с особенным жаром дядя прославлял почему-то мореплавательские успехи и корабли голландцев. Может быть, поэтому впоследствии Уильям решился остановить свой выбор именно на голландских судах.

Впрочем, связно объяснить своих желаний Уильям не смог бы даже самому себе. Им овладела страсть, своего рода лихорадка, подчинившая все его действия и желания единственной цели, и в один прекрасный день, написав батюшке с матушкой трогательное письмо с извинениями и обещаниями в скором времени разбогатеть и сделаться знаменитым, Уильям тайно покинул родной дом и с тощим кошельком бесстрашно пустился в первое свое путешествие, оказавшись в итоге в доках Плимута, где так заманчиво пахло морем, дегтем и пряностями.



Несмотря на то что реальная жизнь несколько отличалась от его восторженных фантазий, Уильям даже не успел в них разочароваться. В Плимуте ему повезло повстречаться с милейшим человеком по имени Давид Абрабанель, который принял живейшее участие в судьбе незнакомого ему юноши и был так великодушен, что сразу же взял его на службу, предложив место клерка, приличное жалованье и вояж в британские колонии на Карибах, куда сам Абрабанель отбывал как поверенный Вест-Индской компании.

Нужно ли говорить, что все эти предложения были приняты Уильямом с восторгом и благодарностью? Он опять воспрял духом и предался мечтаниям. Обстоятельства для этого были самые благоприятные. К удивлению Уильяма, его новая должность не накладывала на него пока никаких обязательств, и он был практически совершенно свободен. Целыми днями Уильям слонялся по городу, неизменно оказываясь в порту, где он с замиранием сердца встречал и провожал корабли. Он грезил наяву и представлял самого себя то на капитанском мостике великолепного галеона, то у штурвала грозного фрегата, то, на худой конец, с пистолетом за поясом несущим вахту на шканцах какого-нибудь брига.

Купец на это время как будто забыл о своем работнике. Новые обязанности по-прежнему оставались для Уильяма тайной за семью печатями. Испытывая некоторые угрызения совести, он разыскал Абрабанеля и попытался вызвать того на разговор, но торговец просто отмахнулся от него и предложил юноше развлечься чем-нибудь, ссудив ему на это даже некоторую толику денег. Уильям решил, что Провидение послало ему вместо работодателя настоящего ангела и что о лучшем патроне даже и мечтать невозможно.

По правде говоря, Давид Абрабанель совершенно не заслуживал столь лестной оценки и уж ни в коей мере даже внешне не походил на ангела. Да и как мог быть похож на бестелесного духа коротышка с раздавшейся филейной частью и выдающимся брюшком, коего не могли скрыть никакие ухищрения портного, с лицом, из которого кривым бушпритом торчал хищный нос, а голос был тих и вкрадчив, как шелест ценных бумаг? Только пронзительные глаза, выражение которых ничего не говорило об истинных намерениях их обладателя, выдавали, безо всякого сомнения, незаурядного человека. К своим прочим качествам, Абрабанель, оправдывая свою принадлежность к ювелирам, обладал слабостью к драгоценным камням, и его маленькие, аккуратные, почти женские руки были унизаны множеством перстней искусной работы.

Трудно было представить себе такого человека среди бушующей морской стихии, но Абрабанель уже не первый раз отправлялся в Новый Свет – более того, он был облечен при этом высокой миссией не только компанией, но и Британским казначейством, и Уильяму оставалось только восхищаться его деловитостью.

* * *

Размышляя о своем нанимателе, Харт тем не менее успел переодеться и привести в порядок свои волосы. Парик он не носил по причине скудости средств и наличия собственной густой шевелюры.

Притворив дверь в каюту, Харт легко взбежал по узкому трапу на палубу, где размещались каюты капитана, господина Абрабанеля и его дочери.

Когда он вошел в кают-компанию, как раз подали первую перемену: куриный суп с горошком и огурцами и говяжье жаркое с маринадом.

Принеся извинения за опоздание, Харт занял свое место в конце стола, как раз по диагонали от мисс Элейн, которая одарила его ласковым взглядом. Взгляд этот был ловко перехвачен Хансеном и Абрабанелем, не вызвав восторга ни у одного, ни у другого.

Впрочем, мысли представителя Вест-Индской компании витали сейчас в совсем иных сферах, хотя Давид Малатеста Абрабанель отнюдь не был прекраснодушным мечтателем и увидеть в нем ангела мог только очень предвзятый человек. Уильям Харт был как раз из таких, и посему у дальновидного коадъютора имелись на него кое-какие виды. По складу характера тот терпеть не мог сумасбродов, скитающихся по миру в поисках сомнительных приключений. Уильям Харт в его глазах был одним из таких вертопрахов, не заслуживающих ни малейшего снисхождения, и лишь собственные тайные планы заставляли Абрабанеля разыгрывать перед юношей роль щедрого покровителя.

Это было вполне в его духе – лицемерить, изображая чувства, которых не было и в помине. То же самое действо, призванное скрыть истинные намерения коадъютора, продолжало разыгрываться им теперь и перед капитаном.

Джона Ивлина обмануть было труднее, но это и не было обязательным условием – капитану было достаточно сделать вид, будто он обманут, – это означало бы, что он принимает правила игры. А правила были не совсем обычные и нуждались в уточнениях, которых Абрабанель давать никому не собирался.

– Заранее прошу прощения за скудость наших обедов. Мы в походных условиях, количество провианта ограничено, посему наше меню не будет отличаться особой изысканностью, к которой, безусловно, все присутствующие привыкли в обычное время, – произнося это, Абарабанель по очереди оглядел присутствующих, надеясь, что они по достоинству оценили его юмор.

Но удовольствие ему доставила только физиономия Харта, чьи скулы залил бледный румянец, а желваки напряглись. Еще бы! Уж Харт точно в своей жизни не ел ничего лучше черничного пудинга, бобового супа и жесткой, как ботфорт мушкетера, баранины.

Элейн в ответ на тираду отца посмотрела на него с грустным упреком.

Хансен рассмеялся, обнажив ряд великолепных зубов, и подлил себе еще из супницы.

Джон Ивлин же сидел за обедом по левую руку Абрабанеля. Его лицо по обыкновению было угрюмо, и по нему невозможно было разгадать истинного настроения капитана. Но Джо Ивлин, равнодушно поглощая суп, на самом деле думал о том, что напрасно этот пройдоха радуется, воображая себе, будто провел его. Ему, так же как и капитану, понятно, что пускаться на подобной посудине через океан несколько рискованно, особенно с государственной миссией. Но выбор судна компания оставила за собой, и в итоге мы имеем, что имеем.

Джон Ивлин не счел необходимым проявлять упорство в данном случае. Идти через Атлантику на трехмачтовом флейте, оснащенном двумя десятками легких пушек, было не слишком умно. Правда, сезон ураганов уже кончился и вероятность попасть в бурю была не слишком велика, но вот нарваться на жестокого испанца или на пирата-англичанина, который не слишком обращает внимание на то, что болтается у вас на флагштоке, было вполне реально.

Словно в ответ его мыслям, Абрабанель, отложив ложку и поглядывая то на Харта, то на Ивлина, воскликнул:

– Право, я доволен, очень доволен этим судном. «Голова Медузы» прекрасно идет, ей и носовая качка нипочем. Правда, Харт?

– М-м-да, – ответил Харт, едва проглотив суп. – Мне кажется, она прекрасно держится.

– А что думаете вы, капитан?

– Корабль и в самом деле неплох, сэр, – сдержанно заявил тот, хмуря при этом брови. – Командой я тоже доволен. Даст Бог, доберемся до Барбадоса в срок и без приключений. Но по нынешним временам я бы все-таки предпочел плыть на линейном корабле флота Его Величества. Тогда моя душа была бы перед вами чиста, сэр.

– Не беспокойтесь о своей душе, капитан! – посмеиваясь и потирая руки, Абрабанель сам подлил себе немного вина. – Иногда скромный вид приносит большую выгоду, нежели непобедимая армада. Во всяком случае, внимания он привлекает куда меньше...

– Нет, я решительно уверен, что наше плавание будет благополучным. Страны наши заключили теперь мир, испанцы, кажется, угомонились, и даже ужасный Морган, говорят, перешел на службу к Его Величеству. Чего же нам бояться?

– Не бояться, сэр! – капитан звякнул приборами, приступая к жаркому в маринаде. – Но опасаться на воде необходимо! Только глупцы выходят в море без опаски. Надеюсь, вы понимаете, что я хочу сказать?

Давид Абрабанель опять засмеялся, и его прищуренные глазки остановили свой взгляд на лице Уильяма Харта, лицо которого приняло мечтательное выражение.

– Кажется, наш молодой друг именно таков, капитан! – игриво заметил Абрабанель. – Нет-нет, я отнюдь не хочу назвать вас глупцом, дорогой Уильям! Но ваша жажда приключений написана у вас на лице. Еще недавно вам хотелось поскорее услышать плеск волн, скрип мачт и крики чаек, не правда ли? Сказать «прощай» родимому берегу и пуститься в неизведанное очертя голову и без сожалений – не так ли? О, я вас отлично понимаю! Эта прекрасная пора безрассудных надежд и предвкушений! Увы, ее уже не вернуть! А теперь вы, видно, мечтаете о неизведанных островах... Как я вам завидую, мой юный друг! Ведь у нас, стариков, уже ничего не осталось, кроме забот, и мы смотрим на мир совсем другими глазами.

Уильям невольно вспыхнул под внимательным смеющимся взглядом Абрабанеля. Ему хотелось ответить банкиру с достоинством зрелого, видавшего виды человека, но, как назло, в голову ему ничего достойного не приходило, и он был вынужден промолчать, как бы полностью соглашаясь с характеристикой, которую косвенно выдал ему работодатель.

– Мне кажется, отец, и вам не чужда некая авантюрная жилка, в противном случае вы сами ни за что не пустились бы в столь опасное предприятие, – голос у Элейны был мягкий и бархатистый, совсем не свойственный грубым голландкам.

Уильям горячим взглядом поблагодарил свою неожиданную заступницу.

К счастью, капитан в этот момент перевел разговор в другое русло.

– Простите, сэр! – сказал он, утирая губы салфеткой. – Мне придется немедленно вас покинуть. Я уже похвалил команду, но боюсь, что эти мошенники могут расслабиться на ветерке. Я должен проверить курс.

– Конечно, – кивнул Абрабанель. – Это прекрасный пример того, что я называю верностью своему долгу, дорогой Уильям! И как раз это я подразумевал, когда говорил о заботах, связывающих нас, точно путы на ногах лошади, пасущейся на зеленом лугу! Вокруг нее сочная трава, нежнейшие цветы и вообще благодать божья, но она не может никуда ускакать, потому что стреножена... Гм, однако я также должен вас покинуть. Под приглядом такого ответственного человека, как наш бравый капитан, дела на судне идут как нельзя лучше, а у меня еще бумаги...

– Десерт, господа, – возгласил матрос, выполняющий на судне обязанности стюарда. На серебряном подносе возвышалась горка засахаренных фруктов, чаша веницианского стекла с компотом из жареных персиков, абрикосов и слив и серебряное же блюдо с шоколадным печеньем.

– О, какое искушение! Приятного аппетита, господа. Ешьте десерт без меня – в мои годы сладкое только вредит. – Абрабанель с трудом поднялся с кривоногого креслица, как раз недавно введенного в моду Людовиком XIV.

Как только за патроном закрылась дверь, Хансен с преувеличенной любезностью обернулся к юной мисс Абрабанель.

Но та, откинувшись в кресле, перебирала зеркальце и другие безделушки, висевшие у нее на поясе.

– Скажите, господин Харт, отчего вы нанялись к моему отцу? – вдруг спросила она, подняв на юношу миндалевидные глаза.

– О, сударыня, все очень просто. Как угадал ваш батюшка, мне и вправду с младенчества хотелось посмотреть свет, побывать в тех удивительных краях, из которых нам привозят чудесных птиц, ароматные пряности и необыкновенной красоты драгоценности. Я столько слышал об этом из рассказов, а мой дядюшка даже однажды подарил мне удивительную деревянную маску с далеких берегов Черного континента. Он даже обогнул мыс Горн и рассказывал мне о Летучем Голландце, который уже сто лет не может проплыть это страшное место и вернуться домой.

– Знаете, я тоже упросила батюшку взять меня с собой. Матушка умерла уж года четыре назад, и я больше не хотела оставаться одна в большом доме и ждать отца. Рассказы о красотах Нового Света совсем вскружили мне голову. Отец сначала и слушать не хотел, а потом передумал. Даже странно.

– Мне кажется, он погорячился, хотя благодаря его сговорчивости мы обрели вас, – Хансен попытался поднести руку девушки к губам, но та ловко увернулась и снова взялась за зеркальце.

Харт почувствовал, что ему будет лучше откланяться.

Носовая качка прекратилась, судно больше не металось вверх-вниз, как загарпуненный кит, а ра-номерно покачивалось на зеленоватых волнах океана. Все начало путешествия Уильям провел в каюте, страдая от морской болезни, поэтому он пропустил выход из пролива Ла-Манш и очутился прямо в открытом океане.

Поскольку он еще не курил трубки, он не мог убивать послеобеденное время, предаваясь этому морскому пороку. Посему единственным развлечением для него было наблюдение за океаном и восхищение бескрайним окоемом, раскинувшимся перед ним. Он поднял голову навстречу соленому ветру и снова погрузился в воспоминания...

* * *

– Не забывайте, мой юный друг, завтра – 5 июля, и с рассветом мы отправляемся. Сон молодого человека так сладок – долго ли проспать все на свете... Прикажите, чтобы вас хорошенько будили утром!

Но опасения ростовщика были напрасны. В эту ночь Уильям ни на секунду не сомкнул глаз, несмотря на то что он пробыл в доках до позднего вечера, а отужинал в портовой таверне, за обе щеки уписывая тушеные бобы с жареной камбалой и жадно вслушиваясь в разговоры, которые гудели вокруг него. В таверне пили, ели, играли в кости и драли глотки моряки с разных кораблей со всех концов земли, обветренные, загорелые, покрытые шрамами, видевшие своими глазами морских чудовищ и волны высотой с Тауэр; леса, населенные кровожадными дикарями и диковинными животными и топкие болота, зараженные лихорадкой; рубившиеся врукопашную с пиратами и блуждавшие по непроходимым гилеям в поисках легендарной страны Эльдорадо, где золотые слитки валяются прямо под ногами...

Басра, Магриб, Эдо, Мансур, Картахена, Эспаньола... Названия далеких портов и стран звучали как музыка органа; плавающие в крепком сизом дыму имена кораблей и знаменитых капитанов обретали плоть и жизнь, – Харт буквально пробовал их на вкус, шепотом повторяя за матросами незнакомые слова... За стенами таверны до рассвета шумел и чадил огромный порт, и разве мог Уильям заснуть в эту ночь?!

Проснувшись от воплей хозяйского петуха, умывшись из лохани и кое-как почистив башмаки, совершенно не выспавшийся, но полный надежд, что, явившись на причал ранее прочих, он тем самым выкажет свою пунктуальность и рвение, Уильям побежал в доки.

Едва забрезжил серый рассвет. В тусклом небе легкий ветерок перегонял темные, длинные, как водоросли, тучи. С неба сыпалась изморось, отчего вся одежда юноши моментально пропиталась влагой. Тяжелая, пахнущая рыбой и водорослями вода лениво билась о камни причалов. Поскрипывали снасти, позвякивали якорные цепи, недовольно кричали разбуженные чайки. Звуки тонули и искажались в стоящем низко над водой тумане, таком плотном, что, казалось, его можно было резать ножом.

Несмотря на ранний час, на «Голове Медузы» уже кипела работа. Команда готовилась к отплытию. За приготовлениями, скрестив на груди руки, наблюдал капитай Ивлин, прямой как оглобля, суровый и, по своему обычаю, немногословный.

Что команда не спит, конечно, не было для Уильяма неожиданностью, но вот то, что среди пассажиров он окажется отнюдь не первым, неприятно поразило его. Поднявшись со своим маленьким, обитым свиной кожей сундучком на палубу, он обнаружил на борту корабля своего работодателя в центре небольшого общества.

Банкир во вчерашнем кафтане, украшенном белым воротником голландских кружев, в суконной круглой шляпе с одиноким пером цапли был необыкновенно оживлен и даже весел. Трудно было поверить, но, кажется, этот меркант не меньше Уильяма был возбужден предстоящим путешествием. Вертя по сторонам головой и бурно жестикулируя, он болтал о чем-то со своими спутниками, и даже издалека было заметно, что тема беседы была далека от прибыли и процентов. Серьезные вопросы Абрабанель, судя по всему, перенес на другое время.

Общество, окружавшее банкира, было совсем небольшим, но разнообразным: уверенный широкоплечий мужчина лет тридцати, в светлом парике, который резко контрастировал с его загорелым лицом путешественника, и две леди, одна из которых, молодая брюнетка, держалась скромно и, видимо, присутствовала здесь в качестве компаньонки или прислуги, а другая была юна и очаровательна.

* * *

Харт остановился на шканцах, не зная, удобно ли ему будет нарушить уединение этого почти семейного кружка, так как, скорее всего, эта юная незнакомка была дочерью Абрабанеля, о которой тот вскользь упоминал.

Банкир заметил нерешительность Харта и подозвал его жестом поближе.

– Весьма сожалею, что прежде не выпало такого случая, но лучше поздно, чем никогда! – провозгласил он, добродушно похлопывая Уильяма по спине и при этом из-за незначительности своего роста едва доставая ему до лопаток. – Позвольте вам представить моего славного молодого друга и нашего нового помощника в делах – сэр Уильям Харт, к вашим услугам! Он любезно согласился принять участие в нашем предприятии. Приятно, когда молодой человек не сидит на месте, а ищет возможность употребить свои способности на пользу себе и своим близким... Элейна, этот молодой джентльмен – мой новый помощник, дворянин сэр Уильям Харт. Некоторые обстоятельства заставили его искать счастья за океаном, и я надеюсь что его надежды оправдаются.



Харт наклоном головы поприветствовал девушку, в ответ сделавшую легкий реверанс.

– Сэр Уильям, рад представить вам мою дочь Элейну. Вот моя дочь, моя Элейна, мой нежный цветок, который дарит мне надежду, мой свет в темной ночи, который поддерживает меня на одиноком и опасном пути... Надо сказать, что, несмотря на этот скромный вид, она весьма своенравна.

Абрабанель рассмеялся, и Харт подумал, что свонравность девицы была отцу весьма по сердцу.

– А это наш торговый агент Якоб Хансен. Он ведет дела с Барбадосом и, воспользовавшись случаем, решил осмотреть все сам. Доверяй, но проверяй, так сказать. Рекомендую, Якоб Хансен – замечательный человек, надежный и крепкий, точно кремень! Именно он станет теперь вашим наставником и пастырем, так сказать. Надеюсь, вы подружитесь, тем более что вы почти коллеги...

На вид поверенному в делах было лет тридцать пять-сорок, и он был отнесен Хартом к старшему поколению. Они обменялись легкими полупоклонами, причем Харт отметил, что, судя по манерам, двери высшего общества были для агента если не закрыты, то всего лишь слабо приотворены.

Еще одну девушку, стоящую поодаль и небогато одетую, Харту не представили, из чего он сделал вывод, что его первоначальные предположения относительно ее места в этом кругу были верны. Кэтрин была камеристкой Элейн, и это сразу убивало всю миловидность кареглазой брюнетки со смеющимися глазами и пухлыми губками, приоткрытыми в усмешке. У противоположного борта дремал верхом на дорожных сундуках слуга Абрабанеля.

Когда церемония знакомства завершилась, разговор возобновился, но Уильям предпочел слушать, дабы не показаться нескромным. Украдкой он разглядывал единственный достойный внимания объект – мисс Элейну.

Семнадцатилетняя дочь ростовщика и в самом деле была, что французы называют charmant. Уильяма сразу поразило ее прелестное личико, обрамленное пышными золотистыми волосами, выбивающимися из-под серого капюшона и крупными локонами ниспадающими на шею и плечи. Парика она не носила, но причиной тому были не законы против роскоши – просто было бы сущим преступлением прятать такую красоту. Правильные черты лица, матовая, немного смугловатая на изысканный вкус кожа, печальные темные глаза и задумчивое выражение придавали ей сходство с Мельпоменой.

Изящное платье, выглядывающее из-под распахнутого дорожного плаща, было скроено на французский манер и не скрывало совершенства ее фигуры: расшитый голубым шелком жемчужно-серый заостренный лиф подчеркивал тонкую талию, которую, казалось, можно было обхватить соединенными пальцами рук; такого же цвета роба с намеком на шлейф, открывавшая нижнее платье из голубого шелка, расшитого крупными розовато-серыми цветами, оттеняла хрупкость и невинность девицы, а широкое низкое декольте, отделанное алансонскими кружевами, обнажало безупречные плечи и высокую грудь.

Юная мисс казалась слишком серьезной для своих лет и положения. Даже в шутливом разговоре сквозь ее улыбку сквозила задумчивость, да и за репликами беседующих она следила нехотя, словно недовольная той чепухой, которой те обменивались по обычаю праздных путешественников.

– Ну, и что я говорил! – торжествующе вскричал меркант, замечая Уильяма, одиноко стоящего на палубе. – Так и есть! Наш молодой друг не выспался, не завтракал, бежал сломя голову и теперь совершенно не в духе! Выше голову, юноша! Мы отдаем паруса!

Последнее утверждение не было совсем уж точным, потому что до того момента, как опытный лоцман должен был вывести «Голову Медузы» в открытое море, был поднят лишь блинд на бушприте корабля, но все-таки путешествие начиналось, и этот факт вновь заставил Уильяма оживиться и забыть обо всем на свете. С трепетом в душе он внезапно понял, что они отчалили, покинув сушу, и вскоре должны будут отдаться на волю самой капризной из стихий.

Впрочем, углубиться в душевные переживания ему помешал старший клерк.

– Впервые выходите в море, сэр? – подчеркнуто вежливо, но с едва уловимой насмешкой произнес он.

– Если не считать небольшого плавания через Ла-Манш, сэр, – с вежливой улыбкой ответил Уильям. – Надеюсь, что путешествие на «Голове Медузы» даст мне необходимый опыт.

– Кстати, насчет опыта: давно занимаетесь торговлей? – не умеряя иронии, поинтересовался агент.

В ответ Уильям поднял и задумчиво оглядел свои ухоженные руки с тонкими аристократическими пальцами, чем несколько уязвил Якоба, напомнив ему о разнице в их происхождении:

– До сей поры ни у меня, ни у моих предков не было нужды в этом ремесле, впрочем, как и ни в каком другом, – произнеся это, он улыбнулся и оглядел клерка с таким видом, с каким завзятый петиметр взирает на дурно скроенный кафтан.

Под этим взглядом поверенный Абрабанеля вспыхнул и уже готов был наговорить дерзостей, как Уильям произнес:

– Знаете, в чем кроется разница между нами? Нет, не в происхождении и не в обладании вещами – в воспитании.

О, это таинственное воспитание! Благодаря ему люди одного круга безошибочно узнают друг друга в толпе и благодаря ему двери гостиных захлопываются перед не посвященными в его секреты навсегда. Суть его – в обучении светским приличиям, а объяснить на бумаге, что это такое, – невозможно. Теория заставит вас совершить множество нелепостей; практика же лучше, чем все наставления, в течение нескольких месяцев выучит находить выход из любого положения и научит разбираться, какие отношения царят в том или ином обществе между находящимимся в нем персонами и окружающими их предметами. Иными словами, основная тонкость светского поведения заключается в том, чтобы всегда находиться в нужное время в нужном месте, произнося при этом нужные слова, – это цеховой секрет высшего класса, за обладание которым они будут биться до последнего.

Итак, непринужденная беседа клерка с дворянином грозила перейти в ссору, но Абрабанель поспешил убить ее в зародыше.

– Опыт – дело наживное! – заявил он. – Уильям потому и находится сейчас здесь с нами, потому что стремится приобрести необходимый опыт. Когда-то мы все начинали с пустого места... И вообще, о делах мы еще успеем поговорить. Сначала нужно определить молодого человека на место... Якоб, прошу тебя, покажи нашему помощнику его каюту! Пусть устраивается поудобнее, ведь впереди у нас долгий путь!

Крепкая осанка Хансена, его уверенная манера держаться, его богатое платье лишний раз говорили Уильяму, что наглость – второе счастье. Откровенно говоря, в душе он несколько свысока смотрел на эту человеческую породу, полагая, что знатное происхождение и блестящее образование позволят ему быстро освоиться на новом поприще и даже добиться немалых успехов. Глубоко он об этом не задумывался, потому что приключения были для него важнее успеха и денег – и то и другое, как он полагал, должно было неминуемо прийти ко всякому имеющему смелость и мужество их взять.

В действительности все оказывалось совсем не так, как представлялось в мечтах. Те самые презренные торгаши, которые должны были только обеспечить восхождение Уильяма к славе, выглядели людьми совсем не униженными и даже, более того, посматривали на юношу покровительственно, не торопились делиться с ним своими секретами и постоянно указывали на его молодость и неопытность. Да что там, до сих пор его даже не поставили в известность, в чем заключаются его прямые обязанности! Он не имел ни малейшего представления о целял экспедиции! Наверняка даже последний юнга на корабле был осведомлен об этом лучше, чем Уильям!

Однако все эти неприятные соображения не могли до конца испортить ту радость, что подогревалась в душе Уильяма простой мыслью – они плывут! Пусть пока только в водах Ла-Манша и с черепашьей скоростью, но ведь это только начало долгого пути, который завершится на теплых морях Нового Света!

Этот факт примирил Уильяма с действительностью, и он с большим нетерпением дождался, пока Якоб Хансен покажет ему на корабле его каюту. Вслед за торговым агентом Уильям прошел на корму, нырнул в грот-люк, протопал по узкой и душной галерее и оказался в крошечном помещении, обшитом досками, где не было ничего, кроме деревянного ящика с плоской крышкой. Свет проникал в эту камеру через узкое окошко – даже не окошко, а скорее орудийный порт с поднятой крышкой. Пожалуй, для скромного сундучка в этой мышеловке место еще бы нашлось, но сверх того здесь не поместилась бы даже шкатулка с курительными принадлежностями.

– Итак, отныне эта каюта и есть ваша обитель, друг Уильям! – с легкой улыбкой сказал торговый агент. – Немного похожа на гроб, не правда ли? Не сомневаюсь, что человек вашего происхождения вправе рассчитывать на что-то большее, но ведь вы сами выбрали свое предназначение, как я слышал? Помощник купца из Сити, да к тому же голландца по происхождению? Довольно скромно для юноши из благородной английской семьи, не так ли? Прошу извинить меня за назойливость, но что заставило вас, Уильям, пуститься на край света? Любопытство, извинительное для молодого человека? Или были какие-то особенные причины?

– Полагаю, что ваш вопрос продиктован не одним только праздным любопытством, – спокойно сказал Уильям. – Потому что вмешательства в свои дела не потерплю даже от человека, которому подчинен в силу обстоятельств.

Хансен чуть улыбнулся.

– Ради Бога, не обижайтесь! – добродушно заметил он. – Если даже я немного и любопытен, то это не со зла, уверяю вас! И прошу вас не упоминать больше ни о каком подчинении! Скажу вам по секрету, эта старая лиса Абрабанель время от времени придумывает что-нибудь необычное, а потом смотрит, как воспринимают это окружающие его люди. Он или таким образом шутит, или осуществляет какие-то свои тайные замыслы. Проникнуть в его мысли чрезвычайно трудно.

– Что вы хотите этим сказать? – подозрительно спросил Уильям.

– Ради Бога, не выдавайте меня, а то мне несдобровать! – рассмеялся Хансен. – Дело в том, что до сих пор я великолепно обходился без помощников. Да и сам Абрабанель измыслил эту синекуру, только когда вы попались ему на глаза. Он объяснил мне, что решил таким образом поддержать энергичного и честного молодого человека, дать ему шанс. Вам то есть.

Уильям немного растерялся.

– Вы хотите сказать, что я тут совершенно не нужен?

– Нет-нет, если наш коадъютор что-то решил, то это не пустые слова! – заверил Хансен. – У него непременно на вас какие-то виды. Думаю, когда мы прибудем на Барбадос, работа найдется для всех. Вы не представляете, эти острова – просто рай на земле!

У Харта невольно загорелись глаза.

– Вы имеете в виду таинственную страну Эльдорадо? – воскликнул он. – Там, где золотые слитки валяются под ногами, как простые булыжники?!

Улыбка опять тронула тонкие губы Хансена.

– Признаться, я ни разу не видел этой таинственной страны, – сказал он спокойно. – Даже не знаю, как туда добраться. Полагаю, что это вообще выдумки. Но в тех краях и без Эльдорадо человек с головой может сколотить состояние.

Но мы поговорим об этом позже, а сейчас лучше выбраться на палубу. Не слишком приятно сидеть в деревянном ящике, правда? А через неделю это будет просто невыносимо. Но деваться некуда. У меня тоже скромная каюта, – он постучал кулаком в деревянную стенку. – Там, за переборкой. А с другой стороны – винный погреб нашего капитана. Неплохо, да? Почти Эльдорадо. Хотя для нас столь же недостижима. Выдам вам еще один секрет. С вашим земляком, капитаном Джоном Ивлином, мне довелось встречаться и раньше, и скажу вам, что такого педанта и скрягу еще поискать! В том, что касается дисциплины, он сущее чудовище. Особенно он не любит пьяных на корабле. И еще женщин.

Присутствие очаровательной Элейны на борту для него настоящее испытание. Только золото ее папаши и интересы карьеры заставляют этого достойного мужа нарушить свои же правила. Видите, мы опять с вами заговорили о золоте! Скажите-ка лучше, как вам дочка?

– Мисс Элейна очень красива и получила воспитание, достойное настоящей леди, – сдержанно ответил Уильям.

К разговорчивому потомку Сима он не чувствовал никакой симпатии и вовсе не собирался делиться с ним самым сокровенным.

В ответ старший клерк и торговый агент по совместительству внимательно посмотрел на него и серьезно сказал:

– Вижу, что девушка произвела на вас впечатление! Да, у нее немало достоинств, это правда. Только настоящее чудо – это ее огромное приданое, предназначенное тому везунчику, который станет ее мужем. Но еще большим чудом будет, если старик решится отдать это приданое постороннему человеку. Понимаете меня? Ни вы, ни я претендовать на руку этой леди не сможем, потому что банкир готовит ее для такого же денежного мешка, как и он сам. Увы, так принято в этих кругах, дорогой Уильям! Романтические порывы здесь не в почете. Однако довольно! На воздух! Скорее на воздух!

* * *

Уильяму было над чем поразмышлять, когда, облокотившись о планшир и подставив лицо сырому с терпким запахом ветру, он смотрел на уплывающие в утренний туман верфи Плимута. К тому же он уже слишком заждался этой минуты – минуты, когда перед ним откроется необъятный простор без конца и без края. Ему казалось, что это будет похоже на второе рождение. Но теперь не только это волновало его. Слова Хансена эхом звучали в его ушах.

Значит, судьба очаровательной дочери Абрабанеля давно предопределена и расписана как по нотам, и даже робкие мечтания, смутившие душу Уильяма, оказывались с самого начала бесплодными, как выжженная солнцем земля Аравийской пустыни. Его непоседливый дядя Роберт бывал в тех краях и с большим чувством описывал их суровую красоту – Уильям представлял себе все так ясно, будто видел своими глазами.

Нежное лицо Элейны он мог увидеть еще яснее – стоило только повернуть немного голову. Она также с большим любопытством наблюдала за тем, как растворяются за кормой судна холмистые берега.

Легкую печаль прощания помогал Элейне развеять ее соотечественник. Якоб Хансен тоже был здесь и своими отвлеченными речами скрашивал дочери Абрабанеля разлуку с землей. Уильяму вряд ли удалось бы сделать это так же естественно и убедительно – он и посмотреть-то лишний раз на девушку не решался, хотя все основания для этого у него были. Ни отца красавицы, ни ее служанки рядом не было. Давид Малатеста Абрабанель, давно пресытившийся путешествиями, занимался делами в своей каюте. Служанка также была занята. Уильям уже знал, что семейство банкира располагалось в довольно уютных помещениях, находившихся рядом с каютой капитана, – его пока туда даже не приглашали.

– Ставить паруса!

Повинуясь капитану, засуетились матросы, шкотами притягивая к нокам марсели на фок– и грот-мачтах и один за другим наполняя паруса, которые, ловя ветер, послушно надувались. «Голова Медузы» направилась в открытый океан.

– Круче держать!

Притянув нижние паруса к бортам, матросы брасами разворачивали реи, чтобы судно легло на нужный галс.

И будто нарочно в тот же самый момент из-за горизонта вынырнуло солнце. Пожалуй, еще ни разу в жизни Уильям не был участником столь величественного действа – бескрайнее, играющее золотыми брызгами море, белые чайки, парящие над изумрудной водой, упругие крылья парусов над го-ловойг несущие корабль словно по воздуху вслед за свежим утренним ветром, покачивающаяся под ногами палуба, брызги от врезающихся в корпус волн, и словно ожившая, наводящая трепет резная фигура на носу флейта – Медуза Горгона с развевающимися золочеными змеями вместо волос, со сверкающими на солнце стеклянными глазами.

– Проводите меня в каюту, Якоб! – вдруг негромко сказала Элейна, поднося свои тонкие бледные пальцы к груди. – У меня кружится голова!

– Это с непривычки, – сочувственно заметил Хансен. – Позвольте предложить вам руку, сударыня! Обопритесь о нее и дышите глубже – вам будет легче.

Уильям оторвался от зрелища океана и с тоской проследил, как удаляются на корму его спутники. С этого момента он начал завидовать Хансену черной завистью. Тот, несмотря на собственное предупреждение, кажется, был всерьез настроен играть при девушке роль верного оруженосца, а возможно, и рассчитывал при этом на нечто большее. Уильям, который с каждой минутой все яснее видел в Элейне единственную родственную душу, начинал терзаться муками ревности, без малейшего, впрочем, повода, потому что дочь банкира почти не обращала на него внимания. Уильям терзался этим, но одновременно со свойственным всем влюбленным безрассудством находил удобные для себя объяснения такому поведению. Он вспомнил и про скромность девушки, и про легкое недомогание, которое, безусловно, помешало ей оценить нового знакомого по достоинству.

Между прочим, очень скоро, к своему стыду, Уильям обнаружил, что и сам в большой степени подвержен приступам морской болезни. И по мере того, как они уходили все дальше в открытый океан, а качка делалась все ощутимее, Уильям чувствовал себя все хуже, так что в конце концов, совершенно обессилевший, был вынужден слечь в своей келье. Он был так плох, что даже не укорял себя за тот неверный шаг, который совершил, покинув холмы родного Корнуэлла. Он даже толком не попрощался с берегами Альбиона, когда корабль проплывал мимо них – было не до этого. Уильяму казалось, что «Голова Медузы» влечет его прямиком в царство мертвых, откуда не будет возврата.

* * *

Так прошла первая неделя плавания, и когда Уильям окончательно решил распрощаться с бренным миром, вдруг оказалось, что морская болезнь прошлая он чувствует себя превосходно, как будто заново родился. Он еще чувствовал слабость, но у него появился зверский аппетит, и в нем опять проснулась жажда жизни.

Более того, на почве общего недомогания ему удалось довольно быстро сблизиться с Элейной, и между ними стали завязываться продолжительные беседы, касавшиеся не только головокружения и сердцебиений, но и более приятных тем. Как выяснилось, она тоже никогда не бывала в далеких краях и ждала от путешествия очень многого. Душа у нее была чувствительная и романтическая, но все же кровь многих поколений ростовщиков давала о себе знать. Элейна ждала от путешествия не только ярких впечатлений, но и реальной выгоды. Она рассуждала о торговых операциях и процентах прибыли с убежденностью и азартом знатока.

Уильяму трудно было с ней в этом тягаться, и он обычно старался направить разговор в более сентиментальное русло. Однако купеческая стихия постепенно захватывала и его. Он стал прислушиваться к разговорам, которые вели между собой Абрабанель, капитан и Хансен.

Порой эти разговоры были очень поучительны. Но, по правде сказать, несмотря на все старания и добрые намерения поднабраться олыта, Уильяму быстро наскучивали рассуждения о цене перца и преимуществах крупных торговых экспедиций, и он опять искал общества прекрасной Элейны. С каждым днем их беседы становились все свободнее, ведь очень малой степени надежды на взаимность достаточно, чтобы вызвать любовь.

Прошло две недели. В тот день Уильям, как обычно, присоединился к Абрабанелю и Хансену, которые с важным видом прохаживались вдоль правого фальшборта и о чем-то спорили. Над Атлантикой ослепительно сверкало солнце. Было так жарко, что даже близость огромной массы воды не могла смягчить палящего зноя. Из-под черного парика на лоб Абрабанеля скатывались крупные капли пота. Он не обращал на них никакого внимания и, грозно покачивая пальцем перед носом у Хансена, убеждал его:

– Поверьте мне, дорогой Якоб, я знаю, что говорю! Торговля – дело не сложное, но без должной смекалки не обойтись. И нужен твердый характер. Бели бы не эти два условия, торговать мог бы даже ребенок. Другое дело – капитал. Чтобы приумножить его, одной торговлей не обойтись. В делах важна политика. Вы должны видеть все на пять шагов раньше конкурента. Должны использовать любой, даже самый незначительный шанс, чтобы ослабить соперника и подняться самому!

Это, конечно, талант, Якоб, но многое приходит с возрастом... Увы, мы платим за мудрость самыми недолговечными и приятными вещами – надеждами, мечтами... Но оно того стоит! – убежденно воскликнул он, заметив приближающегося к ним Уильяма. – А вот и наш молодой друг! Кажется, он готов оспорить мои выводы, и черт меня побери, он будет по-своему прав! Как почивали, Уильям? Снилась ли вам прекрасная старая Англия?

Уильям поздоровался и признался, что не помнит своих снов.

– Простите, сэр, – тут же решился задать он давно волновавший его вопрос. – Но вы много раз повторяли, что крупные торговые экспедиции выгоднее одиночного плавания, подобного нашему. Но тогда почему...

– Вы хотите спросить, почему у нас теперь такой скучный рейс, почему мы одиноко болтаемся на этой скорлупке посреди океана и какая нам, черт побери, будет от этого выгода? – живо спросил его патрон. – Действительно, если бы мы снарядили флотилию и отправились к берегам Гвинеи за черными рабами, то это было бы весьма выгодное и поучительное предприятие.

Если бы у меня в распоряжении были хотя бы три быстрые шхуны, оснащенные даже кулевринами, то мы могли бы провести время с большой пользой, занимаясь каперством в тех краях, куда мы сейчас направляемся, и попробовать разжиться испанским серебром. Мы могли бы на обратном пути взять полные трюмы сахара и табака. Все это верно. Но бывают обстоятельства, когда имеет значение не сиюминутная выгода. Я уже говорил об этом нашему капитану и повторю это вам. Сейчас мы направляемся в Новый Свет с особенной миссией. О сути ее вы узнаете позже, потому что так уж устроил наш мир Всевышний – истина открывается нам не сразу, а в результате долгих и упорных трудов... В аптечных дозах, так сказать.

Уильям не успел хорошенько вдуматься в значение туманных изречений своего благодетеля, как вдруг произошло событие, которое вытеснило из его головы все прежние мысли.

Уже более месяца не видели они в океане ни единой живой души, кроме акул, чьи спинные плавники то и дело разрезали воду, и резвящихся на волнах дельфинов. Такое обстоятельство очень не нравилось молодому поколению – Уильяму и Элейне, которым хотелось новых впечатлений, и очень радовало капитана, да и старика-банкира тоже. Джон Ивлин выразился по этому поводу, что будет счастливейшим человеком в мире, если они дойдут до места, не увидев чужой парус на расстоянии ближе пяти миль.

До сих пор его надежды, кажется, сбывались. Но сегодня, около пяти часов пополудни, они были сокрушены хриплым криком марсового с грот-мачты:

– Человек за бортом!!

И сейчас же последовала команда капитана:

– Спустить шлюпку на воду!

Глава 2

Могущество тени

Голландские Генеральные штаты. Амстердам

Несмотря на весну, в Амстердаме было все еще холодно. От каналов Званенбургвал и Ньиве-Херенграхт тянуло сыростью и затхлой вонью.

В квартале Йоденбрестрат[9], недалеко от новой португальской синагоги, где гнили самые большие свалки, на которых плодились самые крупные крысы, где бедные лавчонки соседствовали с домами богатейших пайщиков обеих индских компаний, в одном из неприметных домов под красной черепицей, чьи стены были покрыты белой штукатуркой, а выступающие наружу дубовые фахверки[10] успели потрескаться от ветров и дождей, собралось небольшое, но крайне влиятельное общество.

В доме раввина Соломона Оливейры собрался самый уважаемый миньян[11] амстердамской общины сефардов, перебравшихся сюда подальше от испанской и португальской инквизиции.

Они пришли сюда для того, чтобы после общей молитвы о благе всей общины обсудить самые насущные вопросы, напрямую затрагивающие интересы диаспоры и их братьев в Англии и Франции. Среди этих почтенных людей были и представители цеха алмазных гранильщиков, и купцы-пайщики Вест-Индской компании, и банкиры[12], еще совсем недавно именовавшиеся менялами и ростовщиками и избравшие это самое ненавидимое и презираемое занятие своим ремеслом. И если бы кто-то из этих десяти людей умер, то оставшимся не пришлось бы долго кричать: «Нам нужен десятый для миньяна!», любой среди множества штиблах мечтал войти сюда.

Причиной и неурочной молитвы, и тайного собрания послужил приезд из Лондона их уважаемого собрата, гранильщика алмазов и банкира Давида Малатеста Абрабанеля, который привез важные сведения, коими и собирался поделиться в этом закрытом кружке единомышленников.

В неровном свете оплывающих свечей, словно сойдя с полотен Рембрандта, несколько немолодых мужчин, одетых в коричневые суконные кафтаны с белыми воротниками, склонились над дубовым столом, покрытым тяжелой скатертью темно-фиолетового бархата, расшитого пурпурными цветами. Драгоценные бокалы венецианского стекла с остатками рубиновой влаги были сдвинуты в сторону, на бело-голубой тарелке делфтского фарфора лежали нетронутые персики и апельсины, во мраке тонули мерцающие каплями росы свежие тюльпаны в серебряной вазе. Резкий контраст света и тени причудливо искажал лица собравшихся, превращая слабые морщины в глубокие складки, бороды – в черные пятна, кафтаны – в хитоны и ризы, а их тени на стенах – в призраков давно минувших времен.

Они говорили тихо, ибо не толкуют законов о кровосмешении трем, но толкуют двум; не толкуют рассказа о сотворении мира двум, но толкуют одному, а Колесницу толкуют одному лишь в том случае, если он ученый и понимает по собственному разумению. И сколь странен был их язык – язык, в котором явлены лишь согласные, а гласные скрыты, язык, который берег себя как зеницу ока, превращая в плевелы чужие наречия и кощунствуя над их святынями; язык, на котором шепчутся с тех самых пор, как воскликнули на нем: «Распни Его!»

Их головы покрывали круглые черные шапочки-кипы, их бороды, в этот век босых лиц, ложились на груди, а из-под их камзолов торчали шелковые кисти-цицит, напоминая о заповедях Торы и помогая преодолевать запрещенные страсти.

– Итак, братья, я не могу умолчать о том, что король и консервативно настроенная часть знати сильно обеспокоены усилением нашего капитала и тем влиянием, которое приобретает наша компания в торговле с английскими, испанскими и французскими колониями по ту сторону обоих океанов. Карл Второй, венценосный недоумок, симпатизирующий католикам и живущий на подачки своего французского родственника, вполне способен прислушаться к иезуитам, этим бешеным лисицам Ватикана, и разрушить наши далеко идущие и с таким трудом построенные планы по созданию в Европе торгового и политического сообщества, которое мы бы держали в руках при помощи наших займов, наших министров и нашего книгопечатания.

– Но, брат Давид, ты же помнишь, что войны, которые ведет этот жеребец, нам немножко на руку – ведь все королевские займы на их ведение как со стороны Нидерландов, так и со стороны Британии даем мы, – сказал самый молодой из присутствующих, Йосеф Зюсс по прозванию Оппенгеймер, знаток чисел и математики, чьи волосы еще не посеребрили годы, а глаза глядели живее, чем у других.

– Зачем нам независимая Англия, если ее независимость будет куплена нашими деньгами? – спросил, воздев глаза к шкафу со свитками Торы, великий знаток «Шулхан Арух» Моше Каро, знавший наизусть законы молитвы и праздников, упражнявшийся денно и нощно в законах брака и развода, разбирающийся в еврейском гражданском праве и наставляющий в благотворительности, кашере и трефовом.

– Хуже Франции для нас сегодня ничего нет. В Англии власть короля ограничил Парламент, и сынок, поломавшись, подписал «Хабеас Корпус Акт» на том самом месте, где срубили голову его папаше. Тем более они как никогда нуждаются в нас – их кедешот[13] не на что покупать себе драгоценности. А во Франции есть Кольбер, и пока он жив, пока к нему прислушивается Луи, наши братья не доберутся до него. Там Церковь и иезуиты наложили руки на колониальную торговлю. Франция – вот наш истинный враг.

– В погоне за врагами не стоит терять возможных друзей. Ибо нет человека, у которого не было бы своего часа. Небольшая война была бы нам на руку, но проклятый Карл ни за что не будет воевать с Людовиком. Он скорее нападет на Голландию.

– Тише, тише, прекратите же этот гевалт, – Абрабанель взмахнул ручками и от волнения расстегнул с десяток пуговиц на камзоле. – Я же не успел рассказать вам самое главное.

– Дайте же сказать нашему штадланим[14], знающему нужды наших братьев и предстоящему за нас на острове, – сказал ребе, прикрыв морщинистые, пожелтевшие от размышлений веки и сложив перед собой руки, похожие на корни деревьев.

Собрание с трудом успокоилось и вернулось в свои глубокие кресла.

– Один из ювелиров, у которого заказывает свои драгоценности кедешот короля Нелли Гвин, кое-что услышал об одной тайной экспедиции, которая должна была принести Карлу нужные ему деньги и укрепить позиции Англии в Новом Свете. Возглавил ее некто Рэли...

– О, я помню этого Рэли. Это тот сынок своего папаши...

– Да не, не тот. Тот сидит себе губернатором на Джерси и думает только о разведении свиней. Этот же – внук Уолтера Рэли, этого бродяги, который научил англичан сажать картофель и курить табак. Так вот, я привез из Лондона одну занятную вещицу, которую наша умная девочка Роза позаимствовала из спальни мисс Нелли... – Абрабанель вынул из кармана небольшой пакет и, не спеша развернув кусок телячьей кожи, извлек на свет небольшую книжку размером с ладонь. – Не бойтесь братья, это кашерно.

Ребе осторожно придвинул ее к себе, и, откинув переплетную крышку, прочел вытесненные красным на титуле большие буквы: «Уолтер Рэли, капитан стражи Ее величества. Путешествие в Гвиану».

– Что, мой мальчик, это такая ценная книжка? Или мы теперь будем ее печатать и торговать?

– Да нет. Просто эта книжонка занимает сейчас самые великие умы Старого Света. Жаль только, что в ней не хватает самой малости – карты сокровищ, которую составил сэр Рэли, надеясь купить себе жизнь. Но Яков был редкий дурак, и сокровища остались лежать там и по сей день. Сейчас карта у незаконнорожденного внука капитана – Роджера Рэли, и мы должны найти его любой ценой. Скорее всего, искать придется где-нибудь в Новой Испании...

– Вот и не надо оставлять их там больше! – вскричал Йосеф Зюсс и хлопнул по столу ладонью. – Нужно перехватить этого джентльмена и как следует спросить у него, может он скажет, где лежит золото?

– Нам не нужно их золото, – тихо произнес Соломон Медина[15] и дотронулся до цицит пальцами с очень коротко остриженными ногтями, – золото у нас есть, да и то, которого нет, притечет к нам, ибо подобное притягивает подобное. Нам нужно, чтобы наш добрый гой Вильгельм сидел бы на их троне и подписывал все бумаги, которые будет приносить к нему наш уважаемый штадланим. Кромвель вернул нам эту землю, на которой наших ног не было триста лет, и мы не уйдем с нее больше.

Все посмотрели на ребе, и ребе Оливейра кивнул.

– Значит, мы снарядим корабль, и наш брат Абрабанель поплывет туда. Он встретится с Ван Дер Фельдом, которого мы отправили искать испанское золото и разведывать новые земли. Заодно он передаст для общин Барбадоса, Ямайки и Кюрасао кое-что к будущей Песах и поговорит с тамошним губернатором, который взял у нас немножко чужого.

– Да будет так, – кипы и бороды согласно кивнули.

Ребе поднялся и, дотронувшись рукой до прикрепленной ко лбу черной коробочки-тфилин, произнес:

– Шма исраэль, Ад-най Элокейну, Ад-най эхад.

– Благословен Г-сподь наш Б-г, Царь вселенной, чьим словом все сотворено, – откликнулись остальные, и свечи, прогоревшие почти до основания, были задуты.

Глава 3

Спасение потери превышает...

Атлантический океан

Это чрезвычайное происшествие вызвало на корабле переполох, собрав на палубе и отдыхавших матросов, и праздных пассажиров. Выскочил даже кок с дымящимся черпаком наперевес. Разумеется, прибежала и Элейна со своей камеристкой. В толпе Уильям вдруг оказался совсем близко к ней. Ощутив случайное прикосновение ее груди к своему плечу, он взглянул на нее с любовью и восхищением. Их глаза встретились, и они оба покраснели. Взгляды, это великое оружие добродетльного кокетства, удобны тем, что выразить ими можно даже больше, чем словами, а между тем от взгляда всегда можно отречься – его невозможно ни повторить, ни пересказать.

Корабль тем временем ложился в дрейф. Одни матросы спешно подтягивали паруса, другие бросились к укрытым шлюпкам, готовя их к спуску на воду.

В двух кабельтовых[16] от корабля покачивался на волнах обломок мачты, к которому был привязан человек. Вскоре шестеро матросов, дружно взмахивая веслами, уже приближались к нему на корабельной шлюпке.

От любопытства публика затаила дыхание.

Когда матросы вплотную приблизились к несчастному, один из них нырнул в воду и, взобравшись на мачту, обрезал веревки, держащие тело. Бездыханного человека, с трудом перевалив за борт, уложили в лодку и погребли назад.


Экипаж и пассажиры в нетерпении столпились на носу вокруг бесчувственного тела, которое матросы опустили на палубу.

С первого взгляда невозможно было угадать – жив незнакомец или уже умер. Держаться на воде ему помогал обломок мачты, к которому он был привязан. Однако привязался ли он каким-то образом сам или же кто-то позаботился об этом раньше, оставалось неясно. Из одежды на несчастном была лишь порванная нижняя рубашка и грязные, потерявшие цвет кюлоты – все мокрое и заскорузлое от соли.

Капитан приказал команде расступиться и пропустить вперед судового врача. Тот выступил из толпы и, опустившись на колени рядом со спасенным, попытался нащупать у него пульс, а затем просто приложил ухо к его груди. Потом, после беглого осмотра он извлек из-за пазухи мужчины небольшой кожаный мешочек, туго перевязанный шелковым шнурком. Свою находку доктор с видимым сожалением передал капитану и снова склонился над утопленником.

– Он жив, но слишком слаб.

Доктор несколько раз нажал ему на грудную клетку, затем раскрыл ему рот и сквозь носовой платок принялся вдыхать в легкие воздух. Затем быстро перевернул незнакомца на бок. Из его рта потекла мутная слизь.

– Рому! – приказал доктор.

Волшебное снадобье хранилось в кают-компании, и вскоре в руках эскулапа оказалась небольшая бутыль. Он приложил ее к посиневшим губам спасенного и силою влил в него пару глотков. Мужчина мотнул головой, дернул кадыком и застонал.

– Унесите его в свободную каюту и положите на койку, – скомандовал доктор. Матросы переложили больного на кусок парусины и унесли.

Элейна с испугом проводила их глазами.

– Господин доктор, он будет жить? Он ранен?

– На все воля Божия, – ответил врач и вытер руки платком. По его лицу в мелких бисеринках пота трудно было разобрать, была ли сия воля направлена к жизни пациента или к смерти.

– Но все-таки?

– Мужчина не ранен – всего лишь нахлебался соленой водички и обессилел. Ему нужен отдых, пресная вода и бульон. Надеюсь, я удовлетворил ваше любопытство, мисс? – Доктор вскинул на девицу глаза и посмотрел на нее сквозь очки, с трудом держащиеся на носу.

– Благодарю вас, – ответила Элейна спине эскулапа.

– По моим наблюдениям, доктора в основном философы. – Уильям подошел поближе и, набравшись смелости, предложил ей руку. Девушка после минутного колебания оперлась на нее, и они вернулись к фальшборту. – Лекарям нельзя волноваться, – это вредит пациентам.

Элейна улыбнулась.

Из камбуза тянуло чем-то вкусным, солнце уже клонилось к закату, и неожиданно повеяло прохладой. Уильям вдруг преисполнился ощущением счастья и радости. Безмятежная гладь океана простиралась вокруг, и уже ничего не напоминало о той трагедии, свидетелями последнего акта которой они едва не стали.

– Знаете, Элейна, мне кажется, люди живут именно для таких минут.

Он посмотрел на нее, и взгляды их встретились. Непроизвольно он сжал ее пальцы и ощутил легкое пожатие в ответ. В следующую секунду она высвободила руку и, сославшись на усталость, ушла. Уильям восторженно глядел ей вслед.


Каюта, куда отнесли незнакомца, оказалась как раз напротив каюты Харта. Дверь в нее была распахнута, и прямо на краю койки рядом с больным восседал доктор. Уильям, поколебавшись, протиснулся внутрь и предложил свою помощь. В проеме уже толпились мучимые любопытством матросы.

Неизвестно, удалось ли доктору еще как-то повлиять на самочувствие спасенного, но, видя, что тот никак не придет в себя, он после некоторого раздумья применил к своему пациенту второе простое, но испытанное средство, то есть хорошенько отхлестал его по щекам, приведя тем самым, к удовольствию экипажа, несчастного в чувство.

Оживший утопленник пошевелился, раскрыл мутные глаза и огляделся, встретившись взглядом с Уильямом. Запекшиеся губы дрогнули, и какой-то странный полушепот сорвался с уст мужчины.

– Пить просит! – авторитетно сказал кок, который бросил обед на помощника и отирался у двери.

Но Уильям, находившийся совсем близко, отчетливо слышал, что незнакомец ни слова не сказал о воде. А сказал он совсем другое, и это сказанное было так необычно, что Уильям сначала даже не поверил своим ушам.

– Спасение потери превышает...

К удивлению Харта, мужчина сопроводил свои слова слабой и несколько болезненной усмешкой, как бы подтрунивая сам над собой.

Сомнений не было, едва придя в себя, этот странный человек цитировал Шекспира! Было время, Уильям сильно увлекался сочинениями своего прославленного тезки и видел многие его пьесы. Однако он не умел с такой легкостью вплетать слова поэта в свои рассуждения, и уж вряд ли бы он вспомнил о них, когда бы его, полуживого, извлекли из пучины. Нет, безо всяких сомнений, спасенный был незаурядной личностью!


Оказавшись в каюте, Уильям смог в подробностях рассмотреть нечаянного гостя, посланного им морской стихией, пока тот снова провалился в забытье, откинувшись на тюфяке. Испорченную одежду с него уже сняли, так что он лежал обнаженный, прикрытый лишь по пояс вышитым атласным одеялом, которое наверняка одолжила ему мисс Элейна.

На вид мужчине можно было дать лет тридцать, он был худощавого телосложения, но с хорошо развитой мускулатурой. На лице его, покрытом бронзовым загаром, выделялся крупный нос с горбинкой, отчего в профиль он напоминал хищную птицу. Был он черноволос, и мокрые волосы его были туго стянуты на затылке в косичку. С удивлением Харт отметил, что мочка его правого уха была проткнута, как если бы незнакомец носил серьгу. Широкие сильные плечи и безупречный рельеф груди выдавали в нем опытного фехтовальщика, тело украшало несколько глубоких шрамов. На шее его, на шнуре, сплетенном из черных волос, болтался оловянный крестик с дюйм величиной, необычной квадратной формы, с лучами, расширявшимися от центра. Уильям уже видел такие кресты раньше, на кладбище в Корнуэлле. Они были выточены из камня и почти раскрошились под действием мха и непогоды.

Вскоре Уильям услышал брань капитана, ругающего матросов за безделье. Он обнаружил, что доктор незаметно исчез, а он в одиночестве остался рядом с тяжело дышавшим мужчиной. На висках и лбу его выступил пот, грудь тяжело вздымалась, из горла рвался хрип.

Уильям сходил к себе, взял подушку, платок и флягу с водой и вернулся обратно. До самого обеда он просидел рядом с незнакомцем, вытирая ему пот и освежая губы и лицо водой.

Вдруг мужчина громко застонал, почти закричал, замотал головой, словно отгоняя от себя какое-то страшное видение.

– Ведьма, белая ведьма, – прохрипел он.

Харт приподнял ему голову, ощутив, каким жаром от нее веет, и влил ему в рот немного воды. Мужчина с жадностью выпил ее и открыл глаза.

– Это она во всем виновата, – произнес он. – Эта проклятая ведьма. Она стала морской ведьмой, понимаешь?

– Конечно, конечно, понимаю, – пробормотал в ответ Харт и аккуратно подправил свою подушку под головой незнакомца. – Вам надо спать. Я вскоре загляну еще, а пока спите. Вы здесь в безопасности.

За обедом Харт ни словом не обмолвился о бреде незнакомца и вообще не стал поддерживать разговор на эту тему, хотя его так и распирало любопытство.

Ближе к ночи незнакомец пришел в себя и попытался подняться. Харт услышал грохот и, поспешив в соседнюю каюту, застал незнакомца лежащим на полу – точь-в-точь как и он сам в начале плавания. Харт помог ему подняться и уложил обратно на койку, заботливо прикрыв одеялом.

– Поскольку нас некому представить, позвольте мне назвать себя самому, – вдруг просипел незнакомец и закашлялся. – Меня зовут Фрэнсис, сэр Фрэнсис Кроуфорд. Я должен поблагодарить вас за ваше участие.

– Уильям Харт, эсквайр, сэр. Я рад, что мне удалось хоть в чем-то помочь вам. Слава богу, что наш корабль не лег на другой галс и нам удалось спасти вас.

– Путяки, – просипел сэр Фрэнсис и зашелся в новом приступе кашля. – Похоже, моя глотка здорово пересохла. Нет ли у вас чего-нибудь пользительного для нее, например рома или виски...

Харт улыбнулся.

– У меня есть немного джина, я везу его аж из Англии. Сейчас принесу.

Харт был искренне рад, что сэр Фрэнсис пришел в себя. Ему отчего-то сразу понравился этот странный человек с черными глазами, в которых таились искры безумия. Было в нем что-то авантюрное, то самое, ради чего Уильям сбежал из дома. И в нем совсем не была заметна торговая жилка, от которой Уильям уже малость подустал, общаясь со своими спутниками.

Уильям вытащил из своего сундучка серебряный стаканчик и небольшую бутыль, тщательно обернутую в тряпицу, затем быстро вернулся в каюту сэра Фрэнсиса и плотно запер за собой дверь.

– Видите ли, сэр Фрэнсис, несмотря на то что по уставу наш капитан должен выдавать матросам каждый день полпинты рома на человека, сэр Джон Ивлин совсем не выносит пьющих людей. И у меня всего один стакан.

– А кто любит пьющих, когда сам не пьет? – Кроуфорд поскреб подбородок с отросшей щетиной. – Но стакан – это здорово, я не брезглив. И можете звать меня просто Фрэнсис, тем более мы с вами уже пьем из одной посудины.

Они по очереди выпили и с интересом уставились друг на друга. Уильям Харт, не будучи матросом, пил джин, кажется, второй раз в своей жизни. Первый раз был не совсем удачен.

Кроуфорд же опрокинул в себя огненную влагу с легкостью пьяницы, и лишь в глазах его заплескалось еще больше странных огней.

В общем, бутылку они прикончили за час, громким шепотом обсудили свинячью голландскую лохань, которая еле тащилась по соленой луже, и так же шепотом со слов сэра Фрэнсиса затянули пиратскую песню:

Никнут вражьи вымпела,

Ставьте парус, ставьте парус!

Нас с купцами смерть свела.

В пасть акулам их тела!

Ставьте парус!

– Знаете, Фрэнсис, я всегда мечтал найти сокровища!

– Как, и вы тоже? Какое совпадение... Жаль, что я утерял свой кошелек, а то бы я добавил...

Уильям не очень понял сэра Фрэнсиса и продолжал:

– Именно для этого я и отправился в плавание! Ведь если человек пожелает чего-нибудь по-настоящему, он этого непременно достигнет!

Фрэнсис поднял на юношу покрасневшие глаза, в которых промелькнуло какое-то странное выражение.

– Вопрос в том, юноша, что мы решительно не знаем, чего желает наше сердце на самом деле. А Провидение отвечает только на истинный зов. Иногда думаешь, что хочешь счастья, а оказывается, что руки у тебя по локти в крови.

– Но что дурного в том, что ты хочешь разбогатеть? Разве плохо мечтать о богатстве? Разве невозможно найти сокровища индейцев, зарытые пиратами?

Кроуфорд пристально взглянул Харту в глаза, словно пытаясь разглядеть, нет ли в словах юноши какого-то второго смысла. Но, ничего не увидев в них, кроме горячего вопроса, прошептал:

– А вам не приходило в голову, мой пылкий друг, что праведного богатства не бывает? Что все золото под небесами принадлежит дьяволу и он вряд ли поделится им с теми, кто не послужит ему хоть немного?

– А вы верите в дьявола?

– Я видел, как он ловит людей!

Горячась, Кроуфорд возвысил голос:

– Я видел десятки погибших кораблей и тысячи утонувших людей, которых с жадностью пожирали акулы. Я видел разбросанные по морскому дну золотые слитки и распахнутые сундуки с золотом и бесценными камнями, я видел, как люди, будучи не в силах вырвать у океана его добычу, сходили с ума и тонули, сжимая в руках золото, я видел... О, Уильям, Фортуна никогда ничего не делает даром.

Кроуфорд откинулся на подушку и закрыл, глаза. Его загорелая кожа посерела, на висках снова выступил пот.

– Сэр, вам плохо?

– Прости, мой друг, пожалуй, на сегодня мне хватит. Жаль, что со мной нет моего кошелька, – снова повторил он.

– Если вы о том кожаном мешочке, который нашли на вас, то он у капитана.

– Да? – внезапно оживился Кроуфорд. – Так это прекрасно. Вы поистине приносите с собой удачу, Уильям. Ну, идите, идите, вам тоже надо лечь. Кажется, мы оба перебрали сегодня.

Пошатываясь, Харт добрался до своей койки и рухнул на нее, не снимая камзола и башмаков. В голове его призывно распахнутые пасти сундуков превращались в акульи, мертвецы сжимали в костлявых пальцах жемчужные ожерелья, и над всем этим властвовал хриплый шепот Кроуфорда:

– Ставьте парус, ставьте парус!


На третий день, благодаря то ли пощечинам доктора, то ли рому Харта, то ли улыбкам зачастившей к больному камеристки, незнакомец вполне оправился, поднялся с койки и, будучи переодет в столь же любезно предоставленное тем же Хансеном платье, явился перед обществом весьма интересным мужчиной с прекрасными манерами и даже с намеками на несомненный аристократизм.

– Да, дорогой Якоб, если бы человек мог предвидеть свое будущее, вы, несомненно, захватили бы с пяток лишних костюмов, – заметил Абрабанель вполголоса, впервые увидев незнакомца на палубе после того, как его вытащили из воды.

Кроуфорд, как и Харт, щеголял по палубе, демонстрируя свои собственные тронутые кое-где сединой волосы, но эта деталь почему-то лишь подчеркивала великолепную манеру держаться и необычайную уверенность, сквозившую в жестах и словах этого странного человека.

Толком ничего не зная о Кроуфорде, Уильям уже восхищался им, хотя к восхищению примешивалась и толика ревности при виде внимания, которого тот удостоился у прекрасной Элейны. Ее женская натура не могла не ощущать тех чар, которые исходили от мужественного, да вдобавок столь великолепно воспитанного аристократа. Любая его поза сделала бы честь гостиной м-ль де Монпасье, а речь – литературному салону мадам де Лафайет.

Элейн, никогда не бывавшая при дворе и не принятая в аристократических домах, как губка впитывала его болтовню, а его остроты не раз заставляли ее восхищаться его знанием человеческой природы и ее пороков.

Сэр Фрэнсис Кроуфорд к тому же оказался превосходным биографом. Свою печальную историю он поведал на общем обеде, который устроил господин Абрабанель в честь счастливого избавления Кроуфорда от неминуемой гибели.

Оказалось, что знатный англичанин стал жертвой пиратов. Рассказ его был полон драматизма и звучал как предупреждение.

– Мы вышли на «Утренней звезде» с Ямайки и следовали в Кадикс, – поведал он за общим столом. – До Барбадоса нас провожали два военных линейных корабля. Но потом, по не зависящим от нас причинам, нам пришлось расстаться и продолжать путь в одиночестве на свой страх и риск. Это было не совсем разумное решение, но, по-видимому, наш капитан был большой фаталист. Он решил во всем положиться на судьбу, забыв, что «судьба с злодеями в союзе». Одним словом, когда Наветренные острова растаяли у нас за кормой, на горизонте объявился парус. По прошествии некоторого времени стало ясно, что неизвестный корабль идет нам наперерез, и идет, как говорится, на всех парусах. Наш капитан, предчувствуя недоброе, лег в дрейф, желая пропустить подозрительное судно мимо. Но оно направлялось прямо к нам! Й уже совсем скоро все мы с ужасом увидели на его фок-мачте пиратский флаг! Разумеется, у нас на борту находились мужчины, которые были готовы сражаться. Но наш капитан оказался не только неблагоразумен, но еще и трусоват. Он решил положиться на милость морских разбойников и сдать судно. Наверное, по-своему он был прав. «Утренняя звезда» была перегружена и плохо слушалась руля, команда тоже оставляла желать лучшего, а храбрецов, которые носили с собой оружие, вообще набралось не более десятка. Вероятно, мы в любом случае не могли бы оказать достойного сопротивления Черному Биллу, но, по крайней мере, мы бы могли встретить смерть, не позоря своей чести, как и полагается мужчинам!

В этих словах Харту, ближе всех знакомому с сэром Фрэнсисом и богатством его интонаций, послышалась легкая ирония, но Элейна, не сводившая глаз с Кроуфорда, невольно ахнула, а капитан, нахмурившись, тревожно переспросил:

– Вы имели несчастье встретить Черного Билла?! Что и говорить, не повезло! Ходят слухи, что от этого негодяя немногие уходили живыми. Но вы-то, похоже, родились под счастливой звездой, сэр!

Кроуфорд посмотрел на него, потом обвел взглядом всех присутствующих и произнес:

– Не в звездах, нет, а в нас самих ищи причину, что ничтожны мы и слабы!..

Однако, заметив недоуменные мины, с которыми отреагировали на Шекспира капитан, торговый агент и Абрабанель, он тут же легко рассмеялся и махнул рукой.

– Полагаю, что звезды сделали свое дело! – согласился он. – Но мне бы хотелось поблагодарить вас, господа! Если бы не ваш корабль и не зоркие глаза вашего марсового...

– Э-э, да что там говорить! – тоном старого брюзги проговорил капитан. – Мы сделали то, что должны были сделать, сэр! Однако не могли бы вы точно назвать место, где на вас напал проклятый пират? Не хотелось бы повторить ошибку вашего капитана. Кстати, что с ним сталось?

– Увы! Он уже давно беседует с ангелами! – с неуловимой усмешкой в голосе ответил Кроуфорд. – Черный Билл был в тот день особенно не в духе. Дело в том, что «Утренняя звезда» шла с грузом сандала и какао, и более ничего ценного на ней не было. Черный Билл не любитель возиться со сбытом добычи. Он пришел в неистовство и приказал затопить наш корабль. Но предварительно, по своему обыкновению, он повесил всех офицеров и заставил всех женщин прогуляться по доске. Да-да, это чудовище не пощадило ни одной! Знаете, его credo можно выразить достопримечательными словами из морского устава норвежского короля: «Для женщин и свиней доступ на корабль запрещен; если же они будут обнаружены на корабле, незамедлительно следует выбросить оных за борт». Он и на этот раз не отступил от своих правил... Прошу прощения, что не пощадил ваших чувств, милая мадемуазель Элейна, но таковы здешние законы. Отправляясь сюда, вы должны были знать, на какой риск себя обрекаете!

«О, она для него уже милая! – с отчаяньем подумал Уильям. – И шпарит Шекспира как по писаному! Чертов щеголь! И как она на него смотрит... Плохи мои дела, а я самый несчастный человек на земле. Конечно, что ей за дело до меня – я ведь всего лишь малозаметная фигура в деловой свите ее влиятельного батюшки. Вот если бы нам пришлось встретиться с этим Черным Биллом, и тогда я...»

Рука Уильяма невольно потянулась к рукоятке шпаги, но тут же замерла, потому что он вспомнил, что оставил оружие в каюте. Он вспыхнул и быстро посмотрел вокруг, не заметил ли кто-нибудь его замешательства. Но всеобщее внимание было обращено по-прежнему на Кроуфорда, который продолжал свой рассказ.

– Вы спрашиваете меня, где это произошло, – обратился он к капитану. – Увы! Я не силен в навигации. Откровенно говоря, я вообще лишен каких-либо талантов, а имеющиеся так глубоко зарыты, что и... За что только я не принимался в жизни, и все кончалось полным фиаско! К счастью, я располагаю солидным состоянием, которое позволяет мне как-то примиряться со своей жалкой участью. А в море меня потянула непоседливость моей натуры. В какой-то момент мне показалось, что в далеких краях мне улыбнется удача. Отчасти так и произошло, поскольку я не стал пищей для рыб, а, наоборот, сам вкушаю дары моря, пью великолепное вино и наслаждаюсь столь изысканным обществом. Должен сказать, что, глядя на красоту и изящество м-ль Элейны, я даже начинаю испытывать благодарность к своему чумазому мучителю. Если бы не он, я не имел бы возможности выразить своего восхищения перед ее умом и грацией... – Эти слова были сопровождены изящным полупоклоном в сторону девушки, отчего та слегка зарделась и смущенно опустила глаза, а ее отец закашлялся и нетерпеливо сказал:

– Э-э-э, все это прекрасно, сэр, но в ваши годы человек уже должен крепко стоять на ногах и думать о своем предназначении, а не о пустяках, о которых простительно думать зеленому юнцу. Вы простите мне мой тон, сэр, но мы, старики, лучше разбираемся в таких вещах. И когда я вижу, что способный и сильный мужчина плывет по воле волн, вместо того чтобы взять в руки свою судьбу... Не откажите в маленькой услуге – загляните ко мне в каюту после обеда. У меня найдется бутылочка славного портвейна. Мы выпьем по стаканчику и поговорим о том, что может сделать в этих краях человек с головой и средствами...

Уильям видел, как Хансен слегка улыбнулся, опустив голову над тарелкой. Его явно забавляло желание Абрабанеля, отчаянно скучавшего без дел во время длительного плавания, немедленно втянуть в круг своих коммерческих операций свежего и не слишком искушенного в таких делах человека. Замечание Кроуфорда об имеющемся у него состоянии подстегнуло банкира.

Кроуфорд не возражал против беседы. Он почтительно наклонил голову, а потом встал.

– Прошу меня извинить, но мне хотелось бы как можно скорее переговорить с доктором. Кажется, он был первым, кто осматривал мое бренное тело? Со мной была некая вещица, сопровождающая меня во всех странствиях. Было бы весьма прискорбно, если бы она потерялась.

Капитан невозмутимо оторвался от супа из акульих плавников и утер губы салфеткой.

– Ваш кошель у меня, – сказал он и встал тоже, поклонившись в сторону Элейны. – С ним ничего не случилось. По крайней мере, внешних повреждений на нем не было. Внутрь я, разумеется, не заглядывал.

– Что это, неужели талисман?! – оживилась Элейна. – Это так интересно!

– В тех краях, куда мы теперь с вами плывем, мисс Абрабанель, человеческая жизнь зачастую зависит от магов и жрецов, которые отчего-то выбирают для поклонения самых кровожадных и омерзительных идолов. Из этого я делаю вывод, что человек по природе в свободных обстоятельствах гораздо более склонен к жестокости, чем полагает даже ваш бедный Спиноза. Не просвещенный христианством дикарь, как и утративший христианство европеец, одинаковы в своей звериной жестокости и страстях.

– Нет, но... – попытался возразить отчего-то задетый за живое Якоб.

– Вспомните недавнее дело колдуньи Вуазьен и госпожи де Монтеспан, которое наделало так много шума в свете. Фортуна забросила эту своенравную женщину на самый верх придворного Олимпа, и как легко она в погоне за милостями короля скатилась на отвратительное дно убийства и неприкрытого служения сатане.

– Вы говорите о черных мессах? Ходят слухи, что она приносила в жертву младенцев, чтобы продлить молодость и сохранить красоту!

– Мадумуазель, это не только слухи... – Кроуфорд грустно улыбнулся. – Ну так вот, амулеты и заговоры очень в ходу у нас на островах.

Уильям невольно отметил это «у нас», несколько противное тому впечатлению легкомысленного аристократа, которое пытался произвести на слушателей их новый знакомый.

– Индейцы, не принявшие христианства, да черные рабы, завезенные с Африканского континента, пребывают во мраке язычества, предпочитая общаться с падшими духами и справлять свои кровавые ритуалы. Но мое скромное имущество не имеет ничего общего с этими темными верованиями. Это всего лишь лекарственные порошки да колода карт, с которой Бог весть отчего я не могу расстаться.

– Вы игрок? – банкир метнул на Кроуфорда быстрый взгляд.

– В игре я невезуч. О нет, я нарушаю совсем иную заповедь Иеговы, – рассмеялся Кроуфорд и посмотрел на Абрабанеля с издевкой. – Я, знаете ли, скорее гадатель.

Хансен вздрогнул и незаметно окинул фигуру Кроуфорда таким взглядом, словно увидел его в первый раз.

Несмотря на весьма практичный ум, а, может быть, и благодаря ему, Абрабанель был весьма склонен к суевериям, ведь чем больше душа человека отходит от искренней веры в Бога, тем больше она подпадает под власть страхов и суеверий. Абрабанель верил колдунам, астрологам, чародеям и прочим представителем халдейской мудрости, к которой со времен вавилонского пленения так или иначе тяготели души избранного народа. Якоб знал о склонности своего хозяина и опасался, что тот подпадет под очарование очередного шарлатана. И, вправду, глаза коадъютора зажглись любопытством. Он уже было собрался что-то сказать, как его перебила собственная дочь.

– Наша вера велит нам не общаться с гадателями, – произнесла Элейна и улыбнулась.

– Ваша? – еще раз с иронией переспросил Кроуфорд, несколько переступая границы дозволенного.

– Да, моя, лютеранская вера, – с нажимом ответила Элейна и уже без всякого смеха посмотрела ему в глаза.

– О, простите, мадемуазель, я не хотел оскорбить ничьих религиозных чувств. Просто я сам – католик, и мне хотелось лишь внести ясность, кого благодарить за свое спасение.

– Вы – католик? – удивился в свою очередь Харт. – Я, представьте себе, тоже, невзирая на то, что англикане захватили духовную власть в нашем Отечестве. Я, знаете ли, не был готов поменять десять заповедей на «Тридцать девять статей»[17].

– Как я вас понимаю! Шутка ли – сократить список разрешенных шалостей еще на 29 пунктов! Да еще лишиться причастия! Решительно не понимаю, для чего у англикан Христос приходил на землю?!

– Видимо, чтобы прочесть нам мораль в духе «Законов против роскоши»! – рассмеялся Харт и посмотрел на Элеину. Но та опустила голову, и лишь по легкой складке между бровями было видно, что разговор этот наводит ее на мучительные раздумья.

– Я надеюсь, что наши взгляды не помешают нашей дружбе, – осторожно заметил Абрабанель.

– О нет, конечно. Сегодня религиозные взгляды вообще почти никому не мешают, особенно в делах, – невинно заметил Кроуфорд, и на его лице просияла улыбка порядочного человека. – Если только не брать в расчет проблемы гугенотов и колониальную политику.

– Но все же, как вы, католик, можете увлекаться гаданием? – Элейна снова повернула разговор в интересующее ее русло.

– Да, тем более вы нам сами ранее сказали, что глупо надеяться на звезды! – заметил банкир, поднимаясь из-за стола. – В каком же случае вы покривили душой, сэр?

– Боюсь, что я и сам этого не знаю! – небрежно обронил Кроуфорд. – Душа человека что бездна. Только Творцу под силу разобраться в том, что Он там натворил. Пожалуй, когда меня взвесят и найдут слишком легким...

– Ну, уж это чересчур мудрено! – усмехнулся Абрабанель. – Эти софизмы оставьте для модных салонов, а у меня к вам деловой разговор, не забудьте!

– Я не буду испытывать ваше терпение, – с видом полнейшей серьезности ответил Кроуфорд. – Вот только заберу кошелек. Он придаст мне весу, когда вы возьмете меня в оборот.

Более уже к этому разговору не возвращались. За десертом Кроуфорд развлекал их милой болтовней и сплетнями о нравах обитателей Нового Света.

Уильям вернулся к себе в каюту в смятенных чувствах. Его неудержимо влекло к Кроуфорду со всеми его странностями и противоречиями. Он знал этого человека всего три дня, но если бы тот позвал его за собой, Харт не стал бы долго раздумывать. И он чувствовал, что тот сам испытывает к Харту что-то вроде симпатии.

Сам Харт, имея двух старших братьев, никогда не испытывал к ним ничего подобного. Только дядя моряк, да и один мальчик, с которым они делили соседние кровати в дортуаре, вызывали в нем подобные чувства. С тем мальчиком они даже дружили, вместе совершая набеги на фермерские огороды и убегая из спальни по ночам. Но друг погиб жестокой и нелепой смертью – упав с лошади, он зацепился ногой за стремя, и лошадь раздробила ему голову о камни на пустоши. Тогда Уильям впервые увидел кровь, и, лежа ночами, он все вспоминал то их совместные проделки, то забрызганный кровью вереск рядом с бездыханным телом его друга.

Теперь Уильям увидел в Кроуфорде воплощение своих представлений о настоящем джентльмене. Хотя, на первый взгляд, ничем особенным он себя не проявил, а, наоборот, постоянно оказывался перед публикой в роли жертвы – жертвы судьбы, пиратов, океана. Но и эту неблагодарную роль он играл с таким блеском, будто сам являлся и драматургом всех своих невзгод, и их исполнителем. Даже обычный кожаный кошелек, снятый с его пояса, и тот хранил в себе какую-то тайну. Давид Абрабанель сразу понял, что перед ним человек незаурядный, и отнесся к нему с большим вниманием и уважением. И Якоб Хансен, которого нельзя было назвать зеленым юнцом, и тот насторожился, как пес, почуявший волка.

Уильям осознавал, что невольно завидует Кроуфорду и к зависти этой примешивается и некоторая толика ревности. В глубине души ему хотелось немедленно сделать что-нибудь выдающееся, из-за чего всеобщее внимание обратится на его, Уильяма, персону. Но что он может совершить, Уильям не представлял. Разве что его тезка Черный Билл решит атаковать «Голову Медузы», и вот тут уж Уильяму будет где развернуться!

Представляя себе схватку, Уильям даже схватился за свою шпагу, которую до сих пор ему ни разу в жизни не приходилось пускать в ход, но тесное пространство каюты не позволило ему изобразить великолепное туше, которому его обучил учитель фехтования, нищий французский шевалье, живший в усадьбе Хартов на правах дальнего родственника. Француз по имени де Фуа утверждал, что у себя в Гаскони являлся фехтовальщиком далеко не из худших, и обучал Уильяма своему искусству с торжественной серьезностью, уверяя его, что непременно сделает из Уильяма виртуоза шпаги, опасного и неуязвимого. Уильяму очень хотелось в это верить, но до сих пор ему ни разу не приходилось, проверять свои способности в деле. Он даже шпагу из ножен не вынимал с тех пор, как покинул университетский зал для фехтования. Тем более было бессмысленно махать ею в тесной каюте. Охладив свой пыл, Уильям спрятал оружие и окончательно впал в уныние. Он боялся признаться в этом самому себе, но в глубине души он здорово побаивался нападения пиратов. Судьба «Утренней звезды» слишком красноречиво свидетельствовала о том, чем кончаются подобные авантюры.

Когда желтое, похожее на диск для метания, солнце повисло над самым краем океана, пронизав золотым светом воздух и превратив бесконечную водную гладь в струящуюся огненную лаву, тускло вспыхивающую багряными сполохами, сэр Френсис Кроуфорд постучался в каюту Уильяма и в весьма учтивых выражениях пригласил того поучаствовать в небольшой пирушке, которую он устраивает in favorem для своих новых друзей.

Здесь выяснилась приятная подробность – оказывается, в заветном мешочке у Кроуфорда, кроме поэтических лечебных порошков и карт, хранилось несколько вполне прозаических золотых монет. И этими монетами Кроуфорд заплатил за портвейн, которым намеревался отблагодарить Харта за недавнюю жертву. Скуповатый и не слишком расположенный к кутежам капитан не моргнув глазом взял у Кроуфорда деньги и расщедрился на несколько пыльных бутылок, которые и намеревался распить со своим юным другом спасенный английский дворянин.

Расположиться они решили на юте, куда по просьбе Кроуфорда вынесли из кают-компании карточный столик и несколько кресел.

Правда, ни банкир Абрабанель, ни его дочь не собирались любоваться закатом вместе с ними, а капитан лишь пригубил стаканчик и сразу же удалился на мостик, сославшись на неотложные дела. Было ясно, что особой симпатии к своему соотечественнику Джон Ивлин не испытывает. Было ли тому виной их разное вероисповедание или легкомысленная болтовня Кроуфорда – кто знает. Все это шепотом поведал Уильяму Хансен, улучив момент, когда Кроуфорда не было поблизости. Все это было изложено тоном, который не оставлял сомнений в том, что торговый агент также испытывает уколы самолюбия по отношению к англичанину. Уильям без труда уловил зависть, звучавшую в словах Хансена: легко опознать симптомы болезни, от которой страдаешь сам. Похоже, помощник Абрабанеля сообразил, что с вторжением в их общество Кроуфорда персона Хансена сильно потускнела, несмотря на то что Кроуфорд блистал в его костюмах. Антипатия торгового агента выразилась в том, что он также не стал засиживаться за столом и, принеся всевозможные извинения, довольно скоро откланялся.

Таким образом, Уильям остался с Кроуфордом «tete а tete».

Несмотря на почти случайную близость, возникшую между ними в прошедшие дни, Харт чувствовал себя не в своей тарелке, поскольку решительно не знал, в какой манере ему следует общаться с Кроуфордом, который, подобно хамелеону, менял настроение и тон.

Сам Кроуфорд, вероятно, догадался о затруднениях юноши, посему и обратился к нему с необыкновенной простотой.

– Скажите, Харт, – начал он, глядя сквозь бокал зеленоватого стекла на последние лучи заходящего солнца, – вы верите в дружбу между двумя совершенно разными людьми?

Уильям пожал плечами и также устремил взгляд в бокал.

– Как вам сказать, сэр Фрэнсис? Если говорить абстракциями, то дружба обычно является плодом общих дел и устремлений. Ведь дружат лишь те, кто мечтает об одном и том же. А в жизни, насколько я могу судить, дружбой обычно называют разделяемые с кем-то пристрастья, причем не высокого пошиба.

– Ого, юноша, да вы циник! Впрочем, Уильям, давайте условимся, что вы будете звать меня просто Фрэнсис. Хотя я и немного старше вас, мы с вами по сути занимаем одну ступень на общественной лестнице – мы оба дворяне, оба без чинов, оба не состоим при дворе и даже оба католики, что вообще меня радует – протестанты не чувствуют вкуса ни одной вещи. Пьют кислое пиво, едят чертову брюкву и фасоль, от которой по ночам снятся кошмары, а одеваются как писцы в прокурорской конторе...

Сэр Фрэнсис сделал смачный глоток.

– На мой взгляд, человечество вообще маловнимания уделяет своей печени, – вдруг сказал он. – Вы знаете, что в половине случаев ваша хандра и раздражительность объясняются тем, что вы перегрузили свою печень. Как толкует Ибн-Сина и вторит ему Кабуснаме, в печени обретается животная душа человека, хотя мне кажется, что для многих она заменила и сердце. Так что не хандрите, Уильям. Увы, мою печень давно уже не тревожат прекрасные девицы. – Кроуфорд рассмеялся и хлопнул Уильяма по плечу. – Кстати, позвольте полюбопытствовать, вы тори или виг?

Уильям смешался, поскольку его политические взгляды были весьма неопределенны.

Надо сказать, что со времен парламентских выборов 1679 года в Англии оформились две первые политические партии: тори и виги. К тори относили себя сторонники прав короля, симпатизировавшие католикам, то есть те, кого обычно называли роялистами. По-другому их еще называли консерваторами. Виги же отстаивали интересы буржуазии, которая предпочитала протестантскую веру и исповедовала крайний национализм, будучи либералами на деле.

– Скорее всего, я тори, как, мне кажется, и вы, – неуверенно ответил Харт.

– Браво, Уильям! Вы – консерватор! А я-то предполагал, что вам не чужд либерализм, – вы ведь любите деньги и якшаетесь с жидовским толстосумом! Впрочем, вы угадали – еще одно сходство между нами. Следуя вашей теории, мы должны стать друзьями! В конце концов, мы гораздо более похожи на ирландских разбойников-«папистов», собирающих дань с протестантских кошельков, чем на этих угрюмых стяжателей, чьи бледные щеки и гнусавые голоса способны отбить охоту к жизни... Отчего вы не пьете?

В ответ Харт до дна осушил бокал и почувствовал, как мир обрел краски.

Но сам Кроуфорд вдруг отставил бокал в сторону и извлек из кармана миниатюрную шкатулку. Нажав на какую-то секретную пружину, он осторожно открыл ее и ногтем мизинца зачерпнул из нее немного белого порошка. Поднеся его к одной ноздре, он глубоко вздохнул и на несколько секунд поднял голову кверху. Затем он проделал ту же операцию и со второй ноздрей, после чего откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза.

– Это ваше таинственное лекарство?

– О да, и я не советую вам употреблять его. Помните лотофагов? «Лишь только поели его мои спутники, как забыли свою родину и не пожелали возвращаться на родную Итаку...» Страшитесь всего, что подчиняет вас, Харт! Слава, карты, женщины – мы полагаем, что все в мире создано для нашего удовольствия. Но кто кому служит, Харт, тот тому и раб.

Он шумно втянул носом воздух и продолжил:

– Вот вы, юный, свободный, храбрый – ради чего вы здесь?^ – Смуглое лицо Кроуфорда вдруг обрело еще большую резкость и выразительность, глаза вспыхнули памятным черным огнем. – Вы раб своих мифических сокровищ, Харт. Вы могли бы послужить своему Отечеству, избрав любое благородное поприще, ведь вы – дворянин! А вместо этого вы плывете с парой негодяев в колонии, откуда бегут даже каторжники. Какой червь подточил вашу душу? Что вам надо? Денег? Славы? Женщин?

Уильям несколько опешил от такого наскока, но Кроуфорду он не мог не ответить.

– Мне уготовили участь сельского пастора, но я не мог с ней смириться. С ранних лет я мечтал своими глазами увидеть другой мир, вдохнуть его запахи, ступить на его землю. Да, я молод, и я не хочу умереть в кровати от несварения желудка. Я хочу жить, Фрэнсис, жить, а не прозябать! Почему я должен отказаться от своей мечты? Я или свершу все, что задумал, или умру – но я буду жить, как я хочу!

Кроуфорд слушал юношу, опустив голову. На лицо ему упали волосы, отчего Уильям не мог разобрать его выражения. В руке его снова был полный бокал, который он не торопился осушать.

– Вы дурак, сэр Уильям Харт.

Слова эти были так неожиданны, что Харт опешил и даже не нашелся как ответить.

– Впрочем, я не оскорбляю вас, и вы можете забыть, что я сказал. Господи! – Кроуфорд вдруг поднял голову к небу, на котором медленно проступали звезды. – Господи, зачем?

Уильяму вдруг стало смешно.

Он услышал, как капитан отдает с мостика приказания, как хриплыми голосами перекликаются вахтенные, как волны с глухим плеском ударяют в борта корабля.

Ровный ветерок наполнял паруса над его головой, тихо поскрипывали уставшие за день снасти. Пахло водой и чем-то непередаваемым, что раз услышав, уже никогда невозможно ни забыть, ни спутать, хоть сто лет просиди на берегу.

– Этот порошок индейские жрецы добывают из листьев одного растения, – вдруг сказал Кроуфорд. – Они говорят, что ой помогает им «видеть». Вот именно! Я тоже не сразу понял, что это означает. Понять это можно, только попробовав это проклятое зелье. Пожалуй, добрый христианин отшатнется от такого угощения, как черт от ладана, но мы-то ведь с вами другого поля ягода, не правда ли, Уильям?

Кроуфорд впервые за вечер посмотрел Харту в глаза.

– Ведь мы с вами ищем чего-то такого, чему нет названия, верно? Как будто бы в моем ничто есть нечто и буду им я скоро обладать. Я знаю лишь, что ждет меня страданье, хотя не знаю для него названья... – голос его стал мягок и глубок, и Харт подумал, что будь он женщиной, он бы не смог устоять перед подобными декламациями.

Солнце село – будто провалилось. Небо сделалось бархатно-синего цвета, и на нем высыпали звезды, огромные и сверкающие, как бриллианты самой чистой воды. Поверхность моря покрылась мерцающей серебристой пылью. Внезапный порыв ветра настиг флейт, и на бизань-мачте с громким шлепком расправился треугольный парус.

– Итак, вы покинули родимый дом, дорогой Уильям! – словно продолжая прерванный разговор, произнес Кроуфорд. – Презрели и устремились, так сказать.

Уильям был рад тому, что ночная тьма не позволяет рассмотреть выражения его лица. Может быть, еще и поэтому он вдруг заговорил – заговорил сбивчиво и откровенно, поведав коротенькую историю своей недолгой жизни, поведав о своих смутных надеждах и мечтах, которые ему самому были еще не очень понятны.

На этот раз Кроуфорд выслушал его не перебивая.

– Наверное, в ваши годы и я испытывал что-то подобное, не помню, – он усмехнулся, но Харт уловил в этой усмешке неожиданную горечь. – Когда-то я тоже плыл на корабле, ветер надувал паруса, и душа моя была полна ярости и надежд...

Кроуфорд говорил сбивчиво, перескакивая с темы на тему, но Уильям уже достаточно набрался портвейна, чтобы это не замечать. Они подошли к фальшборту и, взявшись за планшир, уставились вниз, где в непроницаемом мраке слышался плеск волн. Корабль уверенно шел к намеченной цели.

– Океан полон таинственной, неведомой нам жизни, а там, в черной воде, ниже ватерлинии, в чудовищной толще вод, кто знает, что творится там, Харт! Ни один не вернулся обратно, ни один, кто там побывал, потому что они все мертвы!

Голос его сорвался, а у Уильяма мороз прошел по коже.

– Хотя нет, мертвецы возвращаются, – теперь Кроуфорд говорил ровным глухим голосом, словно обращаясь самому себе. – Возвращаются, чтобы сказать нам о беде, которую все равно нельзя отвести... Так послушайте, что на самом деле случилось в тот день, когда на нас напал Черный Пастор. Он мастер читать проповеди, этот мерзавец! Перед тем как убить своих жертв, он еще кощунствует над их верой. Я видел это, и это было так же ужасно, как...

Его голос опять сорвался, словно он перестал владеть собой. Это было так странно, что Уильям, напрягая зрение, попытался рассмотреть в полутьме его лицо. Ему показалось, что фигура Кроуфорда излучает едва заметное красноватое сияние, точно тлеющий фитиль. Уильям тряхнул головой, и наваждение исчезло.

– Незадолго перед тем, как Черный Билл возник у нас на траверсе, – вполголоса продолжил Кроуфорд, – я стоял на полубаке и смотрел на море. Сверкало солнце. Ветер раздувал паруса. Вдруг перед самым носом корабля, прямо на воде я увидел женщину...

– Женщину?!

– Она стояла прямо на воде, – повторил Кроуфорд, – одетая в белое платье. Ее черные волосы развевались по ветру. Казалось, еще мгновение, и ее смяло бы водорезом. Будь я проклят, если я не видел ее так же ясно, как вас. Она подняла руку и погрозила мне и в ту же секунду исчезла, а большая волна яростно ударила в форштевень, окатив меня с ног до головы.

Уильям потрясенно смотрел на Кроуфорда. В его словах слышался такой неподдельный ужас, что не поверить ему было невозможно. Да, пожалуй, у Харта сейчас и мысли не возникло усомниться в правдивости его рассказа. Он был настолько поражен, что мог лишь прошептать:

– Что это было?

– Это была морская ведьма.

– ?!

– Эти существа не умерли и не живут. Дьявол дал им власть над водами морей и теми, кто, покинув сушу, вверяет себя этим водам. Подобно призракам, не зная покоя, они скитаются по морям, ища случая потопить корабль, вызвать бурю или накликать на людей несчастье. Говорят, их рождает сам океан в ответ на людские злодеяния. И они могут принимать вид любого человека... – Уильям Харт услышал, как сэр Фрэнсис сглотнул слюну и перевел дыхание. – В детстве мне рассказывали, что Фрэнсис Дрейк продал душу дьяволу, чтобы стать великим моряком, и тогда дьявол приставил к нему морских ведьм. Они-то и помогли ему потопить Непобедимую Армаду и найти сокро... – внезапно Кроуфорд умолк и отбросил с лица спутанную прядь волос.

– Что же дальше, рассказывайте!

– Дальше был абордаж и страшная смерть многих достойных людей, – мрачно ответил Кроуфорд. – Понимаете, что я хочу вам сказать, Харт? Человек – сам причина своих несчастий, а океан – лишь зеркало, отражающее кошмары, царящие в наших душах.

Вместо ответа Уильям подумал, что Кроуфорд сам не менее Черного Пастора склонен к проповедничеству. Может быть, напутствие, которое дал ему на прощание Билл, прежде чем пустить в плавание на обломке мачты, так сильно подействовало на него, что он как бы повредился в уме?

Чтобы нарушить тягостное молчание, возникшее после рассказа Кроуфорда, Уильям в продолжение беседы поведал о том, что слышал в Плимуте, когда в ожидании отплытия слонялся по портовым тавернам. Тогда его поразила история, услышанная от одного пьяненького боцмана. Он рассказывал собутыльникам о злополучной гибели сорокапушечного линейного корабля «Месть», направлявшегося в колонии. По его словам, случай этот произошел лет пять тому назад. На борту корабля находились, помимо прочих, несколько высокопоставленных лиц, среди которых был лорд Томас Бертрам, член парламента, и его супруга, прославленная красавица леди Бертрам. В Карибском море на судно напали пираты и после ожесточенного сражения захватили его. Гибель команды и пассажиров была ужасной – их всех выбросили за борт или перерезали. А один из пиратов, вроде бы квартирмейстер самого Черного Билла, одноглазый негодяй по кличке Красавчик Роджер, лично повесил на рее сэра Бертрама, а его молодую жену посадил в шлюпку и отправил по воле волн на верную гибель.

– Он дал ей только бутыль с водой! – в величайшем негодовании закончил Уильям. – Вы совершенно правы, когда говорите про то, что причина самых великих зол в мире – человек, а не бездушные стихии! Неудивительно, если, как вы и говорили, демоны насылают на людей призраков в ответ на их злодеяния.

Там, где стоял Кроуфорд, в темноте что-то отчетливо звякнуло. Уильяму показалось, что разбилось стекло. Это Кроуфорд, с неожиданной жадностью осушив полный бокал, швырнул его за борт и, слегка покачнувшись, отпустил планшир, на который только что опирался.

– Пожалуй, пойду-ка я спать! – заявил он. – Надеюсь, вы не будете на меня в обиде, Уильям? Все эти морские байки немного меня утомили. И вам я тоже советую хорошенько выспаться. Этот чертов индейский порошок действует каждый раз по-другому. То он навевает сладкие грезы, то, наоборот, принуждает вас нести всякую чушь и лихорадочно метаться от одного дела к другому. Но, пожалуй, о его свойствах мы побеседуем в другой раз, а сейчас покойной ночи, Уильям! Приятных вам сновидений!

Каблуки его башмаков громко простучали по дощатой палубе и умолкли где-то внизу. Уильям, разгоряченный винными парами и разговорами, еще раз заглянул за борт. Он оглядел океанскую пустыню, словно опасаясь увидеть какой-нибудь призрак, но лишь кильватерная струя белела и растворялась в темноте за кормой. Уильям вздохнул и отправился спать.

Глава 4

Праздники на Барбадосе

Карибское море

Наконец настал тот долгожданный день, о котором мечтали все, кто плыл на «Голове Медузы»: ранним погожим утром 18 сентября 1682 года флейт, минуя розовые коралловые рифы, вошел в отличную природную бухту, на берегах которой раскинулся главный город острова Барбадоса Бриджтаун.

Кстати сказать, честь открытия этого острова принадлежит вовсе не англичанам, а португальцам, которые и дали острову столь странное название. Англичане немного исковеркали португальское слово, впрочем, не отстали и другие просвещенные народы, отчего остров называли и Барнадос, и Барбудос, и даже Сан-Бернардо, что, верно сильно удивило бы того простоватого португальца, который, по пути в Бразилию, увидал с корабля раскидистые кроны фиговых пальм, склонившихся прямо над морем, и воскликнул: «О, лос Барбадос!», что в переводе означает всего лишь «бородатый».

Уильям заранее занял удобное место на палубе, откуда можно было в подробностях рассмотреть сию землю обетованную.

Светло-бирюзовые воды бухты сверкали под лучами солнца. Над ними с криками носились чайки, невдалеке на рейде высились стройные мачты двух военных кораблей, а у самой пристани толпились на воде десятки фелюг и барок, принадлежащих, скорее всего, местным жителям. От пристани вверх по холму поднимались улочки небольшого городка, выглядевшего вполне современным и уютным. Белые каменные дома с красными крышами, высокий шпиль собора на центральной площади, обилие зелени, черные дула пушек, торчащие из бойниц форта у входа в бухту, – все это с жадностью отмечал взгляд Уильяма. Так вот она, английская Вест-Индия!

Издалека остров производил впечатление вполне обжитого уголка, которых достаточно на берегах Испании и Португалии. Уильям был даже немного разочарован. Он готовился увидеть непроходимые джунгли, толпы раскрашенных дикарей и диковинных животных. Но ничего этого пока не было.

Уильям уже знал, что на Барбадосе множество сахарных и табачных плантаций, где работают рабы, вывезенные из Африки, и европейцы – осужденные на каторжные работы преступники, которым вместо тюрьмы Фортуна подсунула этот зеленый остров. Коренных жителей – индейцев, когда-то во множестве населявших этот живописнейший остров, практически не осталось – они были уничтожены в ходе колонизации острова еще испанцами и португальцами.

Большая часть Барбадоса была покрыта пышной растительностью, еще не вытесненной земледельцами. На открытых местах и вдоль берега в изобилии произрастали кокосовые и банановые пальмы, хлебное дерево, папайя, манго, ананасы, за ними простирались хлопковые и тростниковые плантации, которые возделывали многочисленные рабы. Собственно, таких гигантских тропических лесов, как в долине Амазонки, здесь не было, хотя островки сумрачной гилей с огромными стофутовыми деревьями, обвитыми лианами и папоротниками, кое-где встречались.

По мере того как «Голова Медузы» приближалась к городу, все яснее можно было разглядеть столпившихся на пристани зевак. Судя по всему, прибытие корабля было здесь чем-то вроде всеобщего праздника. Несмотря на некоторые сомнения, на душе Уильяма вдруг сделалось тепло и радостно.

На мгновение ему даже показалось, что встречают сейчас не только корабль – встречают и его самого. Душа его уже рвалась на берег в поисках новых впечатлений. На минуту он даже забыл о предмете своих робких воздыханий. Прекрасная Элейна тоже вышла на палубу, но находилась на другой стороне корабля в компании своего отца и служанки. В честь прибытия или по причине жары девушка выбрала белое шелковое платье с фижмами, отделанное по лифу и рукавам кружевами, и широкополую шляпку, украшенную цветами и лентами. Камеристка держала над ней зонт, которым она пыталась защитить свою кожу от жаркого тропического солнца, поскольку загар был презираем в обществе как отличительная черта простолюдинов. Якоб Хансен, облаченный в светлый парик и костюм палевых тонов, тоже был рядом с ней. Почтительно наклонившись, он что-то вполголоса объяснял девушке – возможно, рассказывал про местные обычаи. Когда Уильям решил присоединиться к их обществу, к нему неожиданно подошел Кроуфорд.

– Барбадос! – сказал он, всматриваясь в приближающийся берег. – Гнусная дыра, населенная в большинстве своем отпетыми негодяями! Хотя, надо сказать, возможностей набить мошну здесь хоть отбавляй. Плантации и торговля всем, чем пожелаете! Вы спрашивали про Эльдорадо, Уильям, – здесь у каждого свое маленькое Эльдорадо. Боюсь только, что карты вам никто не покажет! – он засмеялся.

Уильяму стало неприятно, что Кроуфорд так отзывается о людях, населяющих этот остров. Он столько надежд связывал с этими краями, столько заманчивых предположений строил, глядя на звезды бессонными ночами! Мнение Кроуфорда показалось ему слишком циничным. Однако, взглянув на горбоносый, словно отчеканенный на монете профиль своего нового друга, Уильям потерял охоту спорить. Ему подумалось, что многое испытав и побывав на краю гибели, Кроуфорд имеет право на столь горькое мнение о человеческой природе. При воспоминании о мрачных рассказах Кроуфорда и обстоятельствах их знакомства у него на миг защемило в груди. Вот и подошло к концу его первое приключение!

Перепады в настроении вообще характерны для молодых людей, особенно путешествующих по морю без парика и средств к существованию, а тут на Уильяма навалилось сразу столько впечатлений... И еще он, не до конца сознавая этого, испытывал благодарность к Фрэнсису за то, что тот больше не пытался пустить в ход свое обаяние и не смущал наивный покой Элейны.

Следует заметить, что Кроуфорд еще несколько дней назад совершенно потерял интерес к девушке. Он вообще ушел в себя и преимущественно проводил время в одиночестве, иногда вступая в философские беседы с Уильямом, к которому, несомненно, благоволил. К вопросу о пиратах он больше ни разу не возвращался и пресекал все попытки Уильяма завести разговор на эту тему. Вот и сейчас, увидев прелестную фигурку девушки в белом платье, Кроуфорд на мгновение скривился, как от зубной боли, впрочем тут же сменив выражение лица на самое приветливое.

Уильяму и самому не хотелось вспоминать о неприятном. Будущее раскидывалось перед ним бескрайним океанским простором. Прекрасная Элейна все чаще улыбалась ему и охотно болтала о пустяках, когда им удавалось остаться на палубе вдвоем. Случалось это не слишком часто, но все-таки случалось, и Уильям был благодарен Провидению за эти моменты блаженства. Он начинал подумывать, что не все так уж безнадежно, ведь и старый банкир стал с ним гораздо ласковее, звал его «мой мальчик» и время от времени зазывал к себе в каюту, где угощал стаканчиком терпкого итальянского вина с пряностями и беседовал о жизни, нахваливая Уильяма за его решение начать самостоятельную жизнь.

– Ты и сам не заметишь, как ухватишь Фортуну за волосы, мой мальчик! – убежденно говорил он. – Эти острова – сущий рог изобилия для делового человека! Ты не будешь успевать ловить дублоны, которые будут сыпаться тебе прямо в руки! Только держись меня! – строго добавлял он, поднимая вверх толстый указательный палец, украшенный массивным золотым перстнем с печатью. – Не доверяй никому и помни, кто твой благодетель!

Уильям старательно пытался выяснить, с чего он должен начать свою службу, но тут речи Абрабанеля становились несколько расплывчатыми и он просил Уильяма еще немного потерпеть.

Уильям испытывал некоторую растерянность от такой неопределенности и однажды поинтересовался, что думает об Абрабанеле сэр Кроуфорд. Фрэнсис выслушал юношу, внимательно посмотрел на него и высказался весьма фамильярно:

– Твоему Абрабанелю палец в рот не клади. Он себе на уме, эта старая жидовская торба. Он не из тех, что зарывают в землю свои таланты, его смоковница плодоносит как заведенная. Пожалуй, он смог бы выкупить собственную душу у дьявола, если бы имел в ней хоть какую-то надобность! Я снимаю перед ним шляпу, Уильям!

Уильям был удивлен как столь странной для джентльмена манерой изъясняться, так и весьма двусмысленной аттестацией персоны банкира. Но после некоторого раздумья он признал ее удовлетворительной, отнеся некоторую цветистость образов на счет присущего Кроуфорду оригинального мышления. Он тоже считал Абрабанеля весьма ловким человеком и помнил, что только благодаря банкиру перед ним открывается огромный мир, полный самых разных возможностей.

Абрабанель не оставлял Уильяма своим вниманием ни на минуту, особенно после того, как однажды Уильям задал ему невзначай вопрос о том, что он думает о спасенном от гибели человеке. Уильям чувствовал, что между банкиром и Кроуфордом отношения становятся все более натянутыми. Ему было неприятно это осознавать, хотя было ясно, что причинами неприязни были и принадлежность к разным сословиям, и разное вероисповедание, и противоположные представления о целях жизни и способах их достижения.

В своих суждениях о Кроуфорде банкир был гораздо осторожнее.

– Чужая душа потемки, мой мальчик! – признался он, осторожно поглаживая пухлой ладонью свои гладко выбритые щеки. – Сэр Кроуфорд, несомненно, достойный джентльмен, но молодому человеку не стоит брать с него пример. Всяк сверчок знай свой шесток, как говорится. Я не большой моралист, но мне показалось, что этот человек не всегда следует заповедям Господним. Кажется, он вообще большой грешник. Во всяком случае, мне так показалось. Скажу тебе честно, сердце мое трепещет от радости, когда я думаю, что скоро мы избавимся от общества этого англичанина.

После этого Уильям окончательно запутался, хотя Якоб Хансен со своей стороны все-таки попытался внести некоторую ясность:

– Старик попытался уговорить этого треклятого Кроуфорда вложить деньги в экспедицию на африканское побережье в Сан-Луи или Порт-Джеймс за черными рабами, но тот заявил, что его вообще не интересуют ни рабы, ни долговременные коммерческие операции. Но зато он высказался на тот счет, что будто готов купить у Абрабанеля «Голову Медузы». По-моему, он просто хотел перевести разговор в другое русло. Но Абрабанель принял это всерьез, предложил свои условия, начался торг, который ничем так и не закончился... Одним словом, они расстались крайне недовольные друг другом. Но мне этот Кроуфорд, признаться, тоже не нравится. Ведет он себя странно, а порой и откровенно вызывающе. Иногда его весьма трудно понять.

В последнем пункте Уильям был согласен с Хансеном, но все же его по-прежнему терзали сомнения. Он стремился видеть в людях их лучшие стороны, хотя с грустью допускал, что большинство людей предпочитает в своих действиях опираться именно на дурные наклонности себе подобных. Недоверие, которое постепенно начинали испытывать его спутники к человеку, ими же спасенному, было ему неприятно.

Однако прислушиваться ему приходилось прежде всего к словам Абрабанеля. Об этом Уильям вспоминал в последние дни особенно часто. Прибытие на остров означало новую веху в его жизни, которая должна была уже целиком протекать под руководством патрона.

Измученный бездельем и неопределенностью, Уильям нетерпеливо ждал, когда сойдет на берег.

– Боцман на бак! Приготовить оба якоря к отдаче!

– Якоря к отдаче готовы!

С капитанского мостика раздались долгожданные команды, вскоре за которыми последовал и грохот якорных цепей, приведший пассажиров в радостное возбуждение.

– Приспустить якорь!

– Приспустить до воды!

– Правый якорь приспущен!

– Левый якорь приспущен!

Якоря с плеском ушли в воду, подняв со дна песок и миллионы воздушных пузырей.

Приказ Абрабанеля о том, чтобы Харт садился в шлюпку вместе с ним, прозвучали для него самой распрекрасной музыкой.

«Голова Медузы» бросила якорь, а первая же шлюпка доставила на берег Абрабанеля и его спутников, включая сэра Фрэнсиса Кроуфорда.

К изумлению Уильяма, на пристани их встречал сам губернатор Барбадоса сэр Эдуард Сэссил лорд Джексон с украшенной лентами тросточкой в одной руке и со своей супругой леди Мэри Джексон, занявшей локоть другой. Милорд оказался столь любезен, что тут же пригласил господина Давида Абрабанеля погостить у него вместе со своими спутниками.

Губернаторский дом поразил Уильяма своими размерами и комфортабельностью. Он и не предполагал, что жизнь в колониях может почти ничем не отличаться от жизни в просвещенных европейских столицах. Правда, речь шла о знатном вельможе, но до сих пор Уильям полагал, что даже наместники английского короля живут на рубежах империи в условиях куда более скромных, так сказать, более соответствующих их полувоенному статусу.

В глубине души он ожидал увидеть губернатора в кирасе, окруженного чиновниками и офицерами, склонившегося над картой острова в кабинете, чьи стены увешаны старинным оружием, гравюрами и планом фортификационных сооружений.

Однако губернатор Барбадоса лорд Джексон оказался субтильным, почти крошечным человеком, чрезвычайно склонным к щегольству. Особое пристрастие он питал ко всякого рода кружевам и лентам, посему в них буквально утопали и его маленькие белые ручки, и остренький, чисто выбритый подбородок. Даже тупоносые туфли его на высоких каблучках были отделаны особого рода лентами с золотыми пайетками. При всем при том манеры этого маленького тщеславного человечка отличались удивительной властностью и даже в какие-то моменты вздорностью. Уильям заметил, что лица, сопровождавшие губернатора, поглядывали на него с некоторой опаской и не вступали с ним даже в незначительные пререкания.

– О, «Галантный Меркурий»[18] наведывается и к нашему попугайчику, – прошептал да ухо Харту сэр Фрэнсис.

К гостям губернатор отнесся с преувеличенным радушием, сердечно приветствовал господина Абрабанеля, о котором был явно наслышан, осыпал комплиментами прекрасную мисс Элейну, выразил сочувствие чудесным образом спасшемуся сэру Кроуфорду и даже нашёл несколько милостивых слов в адрес совершенно захлебнувшегося в этом словесном водопаде Уильяма.

Встретив гостей, он тут же распорядился, чтобы их всех устроили самым наилучшим образом и накормили ланчем.

– В вашу честь мы непременно дадим обед, господин Абрабанель! – с жаром объявил губернатор. – Я сейчас же прикажу начать приготовления. А на ближайшие дни назначим бал. Вы сможете убедиться в том, что мы живем здесь не как неотесанные дикари, как это может показаться на первый взгляд. У нас здесь тоже есть общество, и все мы стараемся беречь традиции той земли, откуда мы родом.

Благодаря некоторой напыщенности и вышеупомянутой чрезмерной склонности к нарядам губернатор произвел на Уильяма не очень приятное впечатление. Поэтому его сильно удивила столь не вяжущаяся с обликом этого человека заботливость, которую он спешил проявить по отношению к незнакомым людям. О своем наблюдении Уильям не преминул сообщить Хансену, чья комната в губернаторском доме совершенно случайно оказалась рядом с комнатой Уильяма. Тот как-то странно посмотрел на юношу, буркнул в ответ что-то неопределенное и, наскоро извинившись, исчез за дверью.

Уильям было задумался, но тут его отвлекли. Вышколенный слуга-негр принес ему кувшин воды и тазик для умывания, а затем, когда Уильям ополоснул лицо и руки, подал ему ланч, который помимо поджаренного цыпленка и свежевыпеченного хлеба включал в себя также финики, гроздь бананов и кокосовые орехи, коих Уильям ни разу в жизни не пробовал, хотя видел в Лондоне, на торговых задах Сити. К завтраку прилагалась также небольшая фаянсовая фляга с местным фруктовым вином. Других напитков, о которых столь наслышался Харт у себя дома, ему пока не предложили. Уставший от упростившегося к концу путешествия судового меню, Уильям мгновенно расправился с угощением, едва пригубив означенную бутылку, и, приободрившись, решил, немедля ни секунды, предпринять вылазку в город. Он нацепил портупею, поправил шпагу и, никого не предупредив, отправился на прогулку.

Резиденция губернатора располагалась на некотором отдалении от цетра города, который представлял собой площадь напротив собора. К ней вела мощенная обтесанным камнем дорога, по краям которой росли деревья с большими мясистыми, будто кожаными листьями. Повсюду радовали глаз причудливые цветы самых ярких и разнообразных оттенков. С самым живым любопытством Уильям разглядывал диковинные растения, а когда вдоль дороги потянулись колючие заросли съедобных бромелий, чьи покрытые шипами узкие листья веером расходились от мясистых стволов, он невольно замедлил шаг, чтобы рассмотреть их повнимательнее. На языке индейцев плоды этого полукустарника назывались ананасами, что в переводе означает «изысканный вкус». Когда Колумб впервые ступил на землю Нового Света, местные жители приподнесли ему в знак уважения плод ананаса. Гонсало Фернандес де Овьедо, самый известный бытописатель Новой Индии и моря-океана, писал о нем так: «Ананас самый красивый фрукт из виденных мною, путешествуя по миру. Ласкает взор, с мягким ароматом, наивкуснейший среди известных мне фруктов. Этот плод пробуждает аппетит, но, к сожалению, после него не ощущается вкус вина».

От них в горячем воздухе распространялся тонкий, щекотавший ноздри аромат. Уильям с живейшим любопытством вертел по сторонам головой. С холма была великолепно видна бухта, на лазурной поверхности которой покачивались стоящие на якорях суда. За входом в бухту раскинулся бескрайний, сверкающий золотом океан. Сейчас он был пуст – ни единого паруса не виднелось на горизонте. Уильям подумал о том, какое огромное расстояние отделяет его сейчас от порога родимого дома, и ему стало слегка жутковато. Он вспомнил матушку. Привыкшая гордо встречать удары судьбы, она была внешне суровой женщиной, но в глубине души без памяти любила всех своих сыновей, а Уильяма, как младшего, особенно. Покинув без благословения родной дом, он, несомненно, разбил ее сердце, и мысли об этом время от времени терзали душу Уильяма. Чтобы заслужить прощение, он должен был добиться в жизни очень многого и проявить себя с наилучшей стороны, иначе ему нечем будет оправдаться перед той, которая подарила ему эту жизнь.

До города было совсем недалеко, и Уильям даже не заметил, как оказался на извилистых чистеньких улицах Бриджтауна. Прохожих было немного – похоже, местные жители в жаркое время суток предпочитали сидеть дома. Действительно, высокая влажность делала жарутруднопереносимой. Над каменными мостовыми струилось раскаленное марево. Даже небо, голубое с утра, словно вылиняло и посерело. От ярких цветов, росших в аккуратных двориках, рябило в глазах.

Уильям шел, с любопытством разглядывая окружавшие его постройки, многие из которых несли на себе отпечаток испанского стиля, вдыхал незнакомы запахи и с тревогой подумывал о том, как будет выглядеть на будущем балу у губернатора.

Лучшего повода, чтобы сблизиться с Элейной, и выдумать было нельзя. Все-таки общение на борту корабля, в суровой обстановке, в присутствии грубых матросов и бдительного отца, – это было не то, о чем хотелось мечтать. Другое дело – прекрасное общество, танцы, светская болтовня... Одно только смущало Уильяма – ему ни разу в жизни не доводилось танцевать на настоящем балу, да и парадного платья у него не было, а явиться на бал в своем видавшем виды костюме и сбитых башмаках было решительно невозможно.

Вспомнив о своем скудном гардеробе, Уильям разом упал духом: бал был для него недосягаем. Тут же с невольной завистью Харт вспомнил и своего нового друга – Кроуфорд наверняка чувствует себя на балах как рыба в воде. Он бывает груб и дерзок, но манеры светского человека проглядывают и сквозь эту маску – он действительно прекрасно воспитан. У него есть все данные настоящего кавалера, чтобы завоевать сердце прекрасной Элейны, и никакое неудовольствие Абрабанеля не сможет ему помешать.

В тот самый момент, когда Уильям пришел к такому неутешительному выводу, он оказался на перекрестке двух улиц, одна из которых сбегала вниз к порту, а другая, постепенно поворачивая направо, вела куда-то за угол, в лабиринты города. Уильям остановился на секунду, решая, куда двинуться дальше, и вдруг увидел, как в ярдах сорока от него из какого-то дома вышел человек и тут же, нырнув под каменную арку, увитую лианами, пропал.

Ничего особенного в этом не было, но только этот человек показался Уильяму необыкновенно знакомым. Не раздумывая, он бросился вдогонку. Что может здесь делать Кроуфорд? Значит, он раньше его ушел в город? Но зачем? Наверняка он здесь неоднократно бывал и бродит здесь не из праздного любопытства. Может быть, у него есть на острове какие-то связи? Но он так нелестно отзывался о здешнем обществе... Теряясь в догадках, Уильям быстро вбежал под каменную арку и огляделся. Перед ним открылась небольшая площадь с фонтаном посредине. Подобно лучам, от площади разбегались в разные стороны несколько улочек. Вокруг не было ни души, если не считать одетого в какие-то обноски негра, сидящего прямо на земле в тени дома.

Уильям еще немного поискал Кроуфорда, но быстро понял, что потерял его. В некотором смущении он отправился обратно. Мысли его вернулись к Элейне, и ему вдруг захотелось увидеть девушку, услышать ее голос, убедиться, что чувства, которые, как он надеялся, пробудились в ней во время их долгого путешествия, еще не остыли.

Обратный путь показался ему гораздо короче. Он торопился, но, как оказалось, напрасно. Явившись в дом губернатора, Уильям узнал, что Элейна не может принять его – она готовится к балу. Это было веским поводом для уныния, и, вздохнув, Уильям отправился искать Кроуфорда. Однако найти его не удалось, как, впрочем, не удалось найти ни Хансена, ни Абрабацеля. Кто-то из лакеев любезно сообщил Уильяму, что гости заперлись с патроном дома в его кабинете и уже давно о чем-то разговаривают. Разумеется, Кроуфорда среди них не было с самого начала.

Куда пропал его новый знакомый? – этот вопрос все больше мучил Уильяма.

В раздумьях и сомнениях встретил Уильям свой первый вечер на Барбадосе. За ужином нашелся и Кроуфорд, который, пребывая в отличном расположении духа, весело шутил, сплетничал о незнакомых Харту местных жителях и передавал слухи, которых он, по его выражению, «набрался» в городе. Губернатор отчего-то пребывал в крайней рассеянности, Элейна подавленно молчала, уставившись в тарелку и кромсая пальцами ни в чем не повинную булку, Хансен молча посверкивал то глазами, то зубами, не отводя взгляда от губернатора, и лишь Абрабанель весело посмеивался, иногда отпуская острое словцо.

После ужина сэр Фрэнсис как ни в чем не бывало подхватил Харта под руку и потащил в сад, прямо в объятия Зефира, лениво овевавшего деревья и кустарники, подстриженные во французском стиле, повсюду главенствующем в этом доме. Так они прошли до искусственного грота, возле которого бил фонтанчик, устроенный в виде пучеглазой раскрашенной рыбы.

– Послушайте, Харт, – он взял юношу за оловянную пуговицу и задумчиво покрутил ее. – Не хотите ли вы, пока не поздно, попробовать себя на каком-нибудь ином поприще, сменить покровителя, так сказать?

Вы не перестаете удивлять меня, Фрэнсис! Харт осторожно убрал руку Кроуфорда от своей груди. – Это решительно невозможно. Господин Абрабанель за свой счет привез меня сюда, доверился моей порядочности, вперед выплатив мне жалованье, причитающееся за три месяца. Если я покину его, как я буду выглядеть в его глазах?

– М-да, в его хорошеньких, похожих на спелые вишенки глазках, которые так трогательно смотрят на вас из-под кружевной вуали...

– Это не ваше дело, Фрэнсис, – мягко, но твердо сказал Уильям.

– Конечно, не мое! – вдруг взвился Кроуфорд. – Какое мне дело до зеленого, как неспелое яблочко, дурачка, который готов из-за прекрасных глазок хорошенькой жидовки сломать себе жизнь!

Он снова схватил Харта за пуговицу и снова притянул его к себе.

– Фрэнсис, прекратите, я не хочу с вами ссориться. Я вижу, что вы по-своему желаете мне только добра. Но я не позволю, чтобы в моем присутствии вы оскорбляли мисс Элейну и ее отца, – и Харт еще раз аккуратно освободил злосчастную пуговицу.

– Что ж, поступай как знаешь.

Кроуфорд со странным выражением оглядел юношу, резко отвернулся и зашагал прочь, на ходу обломав роскошный пурпурный цветок, свесившийся с перголы над выложенной цветным камнем дорожкой сада. Вслед ему раздался рассерженный вопль «А-ра, а-ра» большого попугая, получившего за этот крик свое название.

Тягостные сомнения охватили Уильяма. Он сердцем чувствовал, что Кроуфорд действительно хотел позаботиться о нем, но как ему оставить человека, который рассчитывает на него? С другой стороны, Харт, как ни старался, не мог найти действительной необходимости в своем присутствии возле банкира, и это наводило его на неясные подозрения. Но, опять же, только находясь возле Абрабанеля, он имеет возможность видеться с Элейной, хотя и эти встречи не давали ему право надеяться на нечто большее. Окончательно измучившись противоречивыми доводами, Уильям не заметил, как обошел весь сад и очутился прямо перед мраморной лестницей, ведущей в дом. Солнце село, от фонтанов потянуло сыростью, в некоторых окнах зажегся свет. Харт еще раз окинул невидящим взглядом причудливый декор губернаторского сада и направился в свою спальню.

Но, даже приготовившись ко сну, он по-настоящему не мог думать ни о чем другом, как о странном разговоре с Фрэнсисом. В сердцах он отшвырнул одеяло, влез в башмаки и, накинув вест[19] поверх нижней рубашки, отправился к Фрэнсису. Слуга, который принес ему свечу, сказал, что сэр Фрэнсис также лег спать. Но Харт решил все-таки разбудить своего загадочного друга и потребовать объяснений. Он постучался в отделанную богатой резьбой дверь, затем подергал дверную ручку. Дверь неожиданно распахнулась, и глазам Харта предстала пустая смятая постель. Он шагнул внутрь, и в ту же секунду порыв ветра откинул кисейную занавеску, за которой зияло распахнутое настежь окно. Сэра Кроуфорда в спальне не оказалось.


Второй день пребывания Харта на острове прошел в изучении местных нравов, и лишь к вечеру третьего дня его начал по-настоящему волновать другой вопрос. Он опять задумался, подобно Сандрильоне из детской сказки, в каком виде предстанет на балу перед девушкой, о которой мечтал теперь и день и ночь. Впору было превращать кафтан из суконного в тафтяной и грезить не то чтобы о хрустальных туфельках, но о новых башмаках точно. Посему, подобно несчастной дочери лесника, ему оставалось лишь мечтать о доброй фее, мечтать безнадежно, уповая на некую счастливую случайность, которая поможет ему преодолеть пропасть, разделяющую его и дочь богатого ростовщика. Юность хороша тем, что мечты ее сбываются гораздо чаще, чем мечты стариков.

И Фортуна улыбнулась Уильяму. Явилась эта своенравная богиня в виде одетого в ливрею черного как сажа негра, который принес к нему в комнату полный парадный костюм, который вполне соответствовал и предстоящему празднеству и положению Уильяма в обществе.

– Вас покорнейше просят принять, – произнес лакей, совершенно безбожно коверкая английские слова и улыбаясь в тридцать два безупречных зуба. – Вам помочь одеться, сэр?

– О нет, я справлюсь. – Едва сие живое воплощение удачи удалилось, Уильям вдохновенно принялся одеваться. Он отнес этот подарок на счет губернатора и в душе был несказанно благодарен ему, этому коротышке, который, оказывается, замечал каждую мелочь и не оставлял без внимания ни одного своего гостя. Уильям помыслил, что правитель, обладающий такой чуткостью, мог бы составить счастие своего народа, если бы распространил это прекрасное качество не только на гардеробы своих подданных. Сам он в любом случае решил сегодня же высказать господину Джексону самую горячую признательность.

Никогда в жизни Уильям столько раз не переодевался в не принадлежащую ему одежду, хотя в детстве ему частенько приходилось донашивать штанишки и курточки своих старших братьев. В отличие от них, подаренный наряд оказался ему совершенно впору. И кафтан, и верхняя рубашка из тончайшего белого полотна, и синий камзол, отделанный серебряным шитьем, и кюлоты, и даже новые туфли на щегольском каблуке – все сидело на нем так, словно было изготовлено искуснейшими мастерами после целого ряда примерок. Уильям мысленно снова пропел «Cloria» маленькому губернатору, не подозревая, что платье на нем смотрится столь выгодным образом еще по одной причине – он обладал прекрасным телосложением, впечатление от которого было трудно испортить какой бы то ни было одеждой.

Так или иначе, но один из неразрешимых вопросов был все-таки разрешен, и этот добрый знак обнадежил Уильяма. Облаченный в новый костюм, он принялся расхаживать по комнате, предаваясь мечтам о том, что должно произойти сегодня на балу у губернатора – первом настоящем балу в его жизни.


К восьми часам пополудни губернаторский дом и сад осветились разноцветными китайскими фонариками. У широко распахнутых ворот горели факелы, а вдоль выложенных разноцветным песком дорожек и у широких ступеней перед ротондой были устроены необыкновенные светильники из полых внутри огромных тыкв. Зрелище было самое фантастическое. Но еще больше поразился Уильям, когда начал съезжаться приглашенный губернатором цвет местного общества.

Двор быстро наполнялся носилками, разубранными дорогими тканями и коврами, но экипажей, как отметил Харт, было всего два, а карет не было вовсе. Как правило мужчины являлись верхом, а дамы и девушки – в похожих на восточные паланкины портшезах, которые несли чернокожие рабы.

Среди приглашенных преобладали владельцы тростниковых плантаций, которые приезжали с разодетыми по парижским модам женами и дочерьми, косо посматривающими друг на друга с ревнивым тщеславием. Оглядев их наряды, Уильям подумал, что, может быть, Британия по-прежнему и является владычицей морей, но умы и вкусы ее граждан, увы, ей больше не принадлежат.

Среди приглашенных изредка попадались и чиновники с женами, и морские офицеры, которых выделяли из толпы по особенному повязанные шарфы и характерная походка. Они-то и находились в центре всеобщего внимания, потому что считались выгодными женихами. С последним предметом на острове, судя по всему, было также не совсем благополучно, в чем Уильям скоро убедился, обнаружив, что местные богатеи почему-то производят на свет в основном дочерей. Поэтому-то плантаторши с такой надеждой и посматривали на офицеров королевского флота, которые могли составить мало-мальски приличную партию для их девиц.

Уже совсем стемнело, когда наконец все приглашенные собрались и праздник в честь прибывших из Европы важных гостей начался. Уильям погадал, каждый ли новый корабль встречается здесь с такой роскошью, и пришел к выводу, что они все-таки стали исключением.

Большая зала, предназначенная для танцев, была наполнена разодетой публикой. Сотни свечей горели в шандалах и жирандолях, роняя на наборный паркет капли пахучего воска. Возлених дежурили одетые в парадные ливреи чернокожие лакеи, держа в руках специальные трости для свечей. На балконе, по периметру окружавшем помещение, за роскошной балюстрадой, оркестр настраивал инструменты. Музыканты в пудреных париках листали табулатуры[20] и грозно взмахивали смычками. Тихий гул возбужденных голосов, похожий на гудение потревоженного улья, заполнил зал.

Однако, стоило появиться мажордому, как все стихло. Гости расступились, образовав круг. Величественный дворецкий, осанке которого мог бы позавидовать и король, стукнул позолоченным жезлом о паркет и объявил выход губернатора. Грянули тарелки и прогудела труба, отчего явление губернатора стало походить на оперное шествие сатрапа в окружении верных янычар. Лорд Джексон, гордо откинув голову, увенчанную взбитым, как сливки, париком «аллонж», процокал на высоченных красных каблуках мимо изумленного Уильяма и, изящно взмахнув увитой лентами тростью, объявил вечер открытым.

Глядя на семенящего с приподнятыми руками губернатора, Харту представилось, что тот весьма смахивает на остриженного подо льва пуделя, которого хозяйка на потеху гостям украшает лентами и водит на задних лапах. Еще Уильяму показалось, что его сиятельство Эдуард Сэссил лорд Джексон выглядит усталым, может быть даже не вполне здоровым. Лицо его, похожее из-за слоя пудры и румян на пасхальное яичко, еще более осунулось, а подбородок совсем заострился. Маленький пуделиный губернатор то и дело украдкой доставал батистовый платочек и промакивал им лоб, покрытый белилами.

Однако на самом деле губернатор Уильяма мало интересовал. Он выискивал в зале совсем другую персону. При этом он не замечал тех палающих любопытством взглядов, которые украдкой бросали на него местные девицы на выданье. Высокий стройный юноша, несомненно дворянин, в элегантном платье, украшенном модными кружевами и серебряным шитьем, против воли привлекал к себе внимание. В нем так и хотелось видеть не просто благородного незнакомца, а наследника огромного состояния. Уильям не подозревал, что уже попал на язычок маменькам, которые живо перемывали ему кости, выдвигая самые смелые предположения о его родне и капитале.

Но местные красавицы Уильяма ничуть не привлекали. Насколько он успел заметить за время своих продолжительных экскурсий по городу, жизнь состоятельных островитянок отличалась набожностью, сладостным бездельем и страстью к нарядам. Обсудив свои наблюдения с Хансеном, он пришел к выводу, что им свойственна только одна похвальная черта – слепая любовь к своему потомству, с которой тесно связаны тщеславные мечты и хлопоты о воспитании последних. Необременительный дневной труд островной леди обыкновенно начинался так: вначале церковь и проповедь местного англиканского или католического священника, затем – grand toilette. Утром она принимает ванну, большей частью в домашней купальне, затем следует завтрак и постепенное одевание. Нередко во время вылазок Уильям видел на террасах домов женщин, прогуливающихся с распущенными, мокрыми после купания волосами. Они предоставляли солнечным лучам высушить это естественное украшение, при этом в душе предаваясь, если Натура позволяла, удовольствию похвастаться им перед праздношатающейся публикой и друг перед другом. После двенадцати часов, как это было заведено, следовал второй завтрак, и затем все время до вечера было занято визитами, приемами и посещениями модных лавок. Как понял Харт, умственные развлечения этим леди знакомы не были. Из всех книг они, пожалуй, держали в руках только тисненые золотом молитвенники, да чудом дошедшие на этот край света французские модные журналы, к которым пристрастила их губернаторша. Посему, после нескольких минут беседы с ними, становилось ясно, что эти нежные полные любезности создания столь невежественны, что ничего подобного не сыщешь ни в одном высшем обществе во всем земном шаре. Самое большее, если сии прелестные грации знают, что существуют Англия, Лондон и Сити, которые известны им из разговоров мужчин. Париж в их представлении – некое царство портных и помады, откуда к ним попадают чудесные безделушки, шелковые платья и лавандовая вода. Остальной же мир со всем, что в нем происходит, был скрыт от барабадосских дев непроницаемой пеленой.

Итак, не обращая никакого внимания на множество представленных на этом празднике юных прелестниц, Уильям искал Элейну и нигде ее не находил. Вроде бы все были в зале – и Давид Абрабанель в темно-красном кафтане, держащийся чрезвычайно скромно, и его поверенный Хансен, наоборот, разодевшийся по случаю бала в пух и прах, и даже капитан Ивлин, чья рослая фигура, облаченная в оливковый, отделанный золотыми пуговицами кафтан, бросалась в глаза издалека, оказывается, был здесь. Не было только Элейны. Уильям с нарастающей тревогой озирался по сторонам, пытаясь разглядеть среди изящных женских фигур ту, которой было отдано его сердце. От увитых атласными лентами высоких причесок, затянутых в корсеты талий, огромных фижм, сверкающих золотом и бриллиантами шелковых юбок у него рябило в глазах, а в носу щекотало от резких ароматов фиалковой воды, пачулей и розового масла.

Пока Уильям в беспокойстве бродил по залу и яростно вздыхал, мажордом объявил первый танец – им оказался, конечно же, менуэт. Грянул оркестр, игравший на удивление слаженно, и зазвучала волнующая музыка, во время которой танцующие занимали свои места. На девятом такте первая пара обменялась глубокими реверансами, и церемонный танец начался. Уильям, не успевший найти себе пару, очутился в дальнем углу залы, зажатый с двух сторон двумя пузатыми джентльменами в темно-синих кафтанах с золотыми позументами. Оба они были похожи друг на друга как две капли воды, фамильярно хлопали друг друга по плечам и говорили исключительно об урожае тростника и гвоздичного перца, о ценах на сахар в будущем году и о том, как лучше хранить созревшие стручки капсикумов для продажи.

Уильям, несмотря на то что готовился стать негоциантом, отчаянно заскучал, выбрался из своего душного плена и попытался пробраться поближе к банкиру, чтобы выяснить судьбу девушки, а также, при возможности, отблагодарить губернатора за присланный костюм.

Банкира он нигде не увидел, потому что тот уже куда-то исчез. Вместе с ним испарился и губернатор. Уильям еще не успел расстроиться из-за новой неудачи, как застыл на месте, зачарованный увиденным.

Всего в каких-нибудь трех ярдах от него танцевали. Прямо перед Уильямом джентльмен в летах и роскошной перевязи держал за руку супругу губернатора, раззолоченную, как церковный колокол. Вслед за ними выступала изящнейшая пара: она – в великолепном, цвета лаванды платье с высоким фонтанжем, убранным лентами; и он – в кафтане и кюлотах цвета запекшейся крови и в черном, расшитом серебром камзоле. Голову мужчины украшал великолепный темный парик, придавая его облику еще большую дерзость и courage[21].

Танцующие переходили к третьей фигуре. Девушка, не отрывая взгляда от лица партнера, присела в низком реверансе, отчего в глубоком вырезе лифа маняще сверкнула бриллиантовая вставка, а мужчина, сняв треугольную шляпу, в ответ склонился в глубоком поклоне, почти касаясь паркета длинными завитыми локонами.

Уильяма бросило в жар – он вдруг осознал, что видит перед собой Элейну. Элейну, одетую по последней французской моде, убранную бриллиантами, напудренную, возбужденную танцем и потому незнакомую. Вся ее фигура выражала грациозное кокетство и призыв, легкую полуулыбку, игравшую на полуоткрытых губах, умело оттеняла мушка, приклеенная почти у самого рта, а глаза, ее вечно полуопущенные глаза светились совсем незнакомым Харту выражением!

Элейна его не замечала. Она не отрывала глаз от партнера. Кажется, они даже обменивались во время танца какими-то только им понятными знаками. Сердце Уильяма болезненно сжалось. Худшее, чего он так боялся, все-таки случилось. Он узнал мужчину в кровавом платье.

Конечно, эта был Кроуфорд. Кто еще с такой воистину французской элегантностью мог сделать поклон или подать руку даме, кто еще, презрев моду, мог одеть на себя костюм столь вызывающего цвета, кто еще мог вызвать на губах женщины, девушки, черт возьми, такую улыбку?

Уильям застонал, непроизвольно потянувшись к шпаге. Но шпаги на балу были запрещены этикетом. Уильям стиснул зубы, не в силах оторвать от них взгляда. С мрачным видом, скрестив на груди руки, он остановился у стены и принялся угрюмо смотреть на танцующих. Среди пар он вдруг заметил еще одну. Улыбающийся, беззаботный Хансен протягивал руку миниатюрной брюнетке в платье из розового газа, украшенного виноградными гроздьями из серебряной нити. Брюнетка, которая, видимо, истосковалась по мужскому вниманию, смотрела на Хансена с обожанием. Уильям искренне за него порадовался. Ему подумалось, что если бы на него так смотрела женщина, то он был бы счастливейшим из смертных.

Но как уже говорилось, половина юных особ в зале именно так и посматривала на Уильяма, и кабы он дал себе труд быть чуть-чуть повнимательнее, то совершил бы немало удивительных открытий. Однако им завладела одна-единственная мысль мысль о счастливом сопернике.

Близился финал. Танцующие уже двигались по кругу, возвращаясь к своему первоначальному положению. Кроуфорд, улыбаясь, вел Элейну, та отвечала ему взглядом и сияющей улыбкой. Ручка ее покоилась в руке Фрэнсиса, и Уильям просто физически ощущал, как тот слегка пожимает ее.

«Черт, черт, черт», – только и мог шептать Уильям, обрывая ни в чем не повинные кружева на манжетах.

Прозвучал финальный аккорд. Но Кроуфорд, вместо того чтобы отвести Элейну на ее место, увлек девушку в сад. Не помня себя от гнева и ревности, Уильям бросился следом. Но двери находились на противоположном конце залы, и пока Уильям, толкая окружающих и рассыпая извинения, добрался до выхода, их уже нигде не было.

Освещенный фонарями сад предстал пред ним во всей таинственной красе. Одуряюще пахло цветами, журчание фонтанов перекрывало шум, доносившийся из залы, оглушительно стрекотали цикады, кричали какие-то ночные птицы. Поняв, что потерял их, Уильям в отчаянии прислонился к какой-то статуе и задумался. Больше всего сейчас он хотел оскорбить Кроуфорда, вызвать его на дуэль, унизить так, как тот только что унизил его.

Неожиданно до него донесся приглушенный смех и звук поцелуя. Кровь бросилась ему в голову, и он с яростью тигра ринулся в увитую цветами беседку, оказавшуюся прямо у него за спиной. В темноте он успел заметить, как мужчина, обняв за талию девушку в светлом платье, склоняется к ее губам.

– Остановитесь! – в бешенстве закричал он.

Девушка, вскрикнув, отпрянула, а мужчина сделал шаг вперед, потянувшись к бедру, на котором, кстати сказать, тоже ничего не висело.

При этом движении неровный свет упал на его лицо, и, холодея от ужаса, Харт обнаружил, что видит этого человека в первый раз.

– Что вам угодно, сударь? – надменно спросил незнакомец.

– Харт, что вы здесь делаете? – весело поинтересовались сзади.

– О, сэр Уильям, а я вас искала, – нежно прозвучало сбоку.

– Так что вам угодно? – с угрозой нетерпеливо повторил незнакомец.

– Тысяча извинений, мой друг обознался, – услышал Харт знакомые интонации.

– О, простите его, – умоляюще проговорил женский голос сквозь смех.

Харт побледнел и закусил губу.

Незнакомец, оглядев Харта и стоявшую рядом с ним парочку, рассмеялся и вернулся в беседку.

Тяжелая рука похлопала Уильяма по плечу и развернула на девяносто градусов.

Невесомая легкая ручка взяла его за локоть, и Харт оказался лицом к лицу с улыбающейся Элейной.

Харт хотел было потребовать объяснений у Кроуфорда, но тот уже испарился, оставив Уильяма наедине с предметом его воздыханий.

– Я чувствую себя последним идиотом, – произнес Харт и поднес руку Элейны к губам.

«Дьявол, будем как Фрэнсис», – подумал он про себя и улыбнулся девушке.

– Из-за вас я потерял голову, мисс Элейна. Когда вы танцевали с Кроуфордом, мое сердце разрывалось.

– Не преувеличивайте, Уильям, – мягко ответила девушка, не отнимая руки от губ Харта.

Харт еще раз с горячностью прижал маленькую белую ручку к губам. При этом сам он был как во сне и не вполне отдавал себе отчета в своих действиях.

Не выпуская ее руки, он увлек девушку за собой, в глубину сада.

– Уильям, уж не вздумали ли вы похитить меня и заточить в какой-нибудь из этих пещер? – спросила Элейна, снизу вверх заглядывая в лицо Харта. Луна светила прямо ей в лицо, отчего голубоватые тени придавали ее лицу таинственное очарование.

– Если бы я был уверен в ваших чувствах так же, как уверен в своих, я похитил бы вас. Но я не был бы так жесток, Элейна. Я сделал бы для вас все, только бы вы были счастливы, только бы вы улыбнулись мне так, как сегодня улыбались Кроуфорду.

– Какой вы глупый, Уильям. Разве я не с вами здесь? Разве те улыбки, которые я дарю вам чуть ли не с первого дня нашей встречи, для вас не годятся?

– Но вы танцевали с ним...

– Так захотел мой отец, а вас не было рядом. Тем более я заметила, как вы смотрели на ту хорошенькую брюнетку, с которой танцевал Хансен.

– Какая чепуха! Я думал о том, что отдал бы полжизни в обмен на то, чтобы вы подарили мне один взгляд, подобный тому, что эта женщина дарила Якобу.

Харт говорил и не узнавал сам себя. «Будь что будет», – решил он и, собравшись с духом, нежно взял Элейну за плечи, ощутив их тепло сквозь тонкую шелковую ткань.

– Я люблю вас, Элейна, – тихо произнес он.

В ответ она опустила глаза, но не пыталась высвободиться.

– Я полюбил вас с самого первого взгляда, еще там, в Плимуте, когда увидел вас. Я помню каждый ваш жест, каждое слово. Я помню все ваши платья, я могу сосчитать, сколько раз вы улыбнулись мне и сколько раз посмотрели на меня. Элейна, вы можете подарить мне несказанное блаженство и можете низвергнуть в ад неразделенной любви.

Она молчала, бледная в свете луны, только драгоценные камни искрились на ее груди, казавшейся мраморной в обманном призрачном свете.

Тогда Харт, призвав на помощь Провидение, дьявола и еще Бог знает кого, наклонился к ней и коснулся губами ее губгтэщутив ее дыхание.

В ту же секунду неподалеку раздался громкий смех. Молодые люди испуганно отпрянули друг от друга. Из-за зарослей померозы на подстриженную лужайку вышел Кроуфорд, галантно держа под руку жену губернатора.

– Вы не представляете себе, как я был удивлен, когда сэр Сэссил не моргнув глазом познакомился со мной второй раз. Вот они, государственные дела, подумал я. Разве просто узнать человека, которого ты видишь в кафтане и парике у себя в кабинете, увидев его в буквальном смысле в платье с чужого плеча и, простите, с немытой головой? Но вы бы узнали меня сразу, леди Джексон. Ведь вы, признайтесь, именно вы, подобно богине мудрости Афине, вдохновляете вашего супруга в его неустанных попечениях о колонии, не так ли? Наверняка вам прекрасно известно все о каждом из ваших подданных, как не укрылась от вас и цель столь неожиданного визита господина Абрабанеля? Ну, разве я не прав, ответьте мне, умнейшая и прекраснейшая из женщин?

В ответ губернаторша томно рассмеялась. Кроуфорд склонился над ее рукой, одарив ее звонким поцелуем чуть повыше запястья.

Губернаторша кокетливо шлепнула его веером по плечу и тут только заметила растерянную парочку.

– О, сэр Фрэнсис, – разочарованно воскликнула она, – мы здесь не одни.

Сэр Фрэнсис шагнул вперед, смело топча рабатку с оранжевыми тагетесами.

– Ба, да это вы, мой добрый друг! – с деланым удивлением вскричал он, изящно хлопнув себя по лбу, как будто эта встреча несказанно его поразила.

– Я убью вас, Фрэнсис, – тихо и убежденно сказал Уильям.

– Простите, мне надо найти батюшку, – прошептала Элейна и, высвободив руку из ладони Уильяма, бросилась к дому.

– Не убивайте меня, о, прекрасный юноша, я вам еще пригожусь, – жалобно пробормотал Кроуфорд и рассмеялся. В этот миг луна осветила своим бледным пламенем его лицо, выхватив из мрака орлиный профиль и сумасшедший глаз.

– Идите к черту, Кроуфорд, – устало вздохнул Уильям и зашагал прочь.

– Я возвращаюсь к вам, прекрасная нимфа, – услышал он за спиной медоточивый голос.

Шагая по саду, не разбирая дороги, Уильям перебирал в памяти драгоценные мгновения, все еще ощущая в своих руках ее маленькую ладошку, а на своих губах ее дыхание. О, он никогда не забудет эти мгновения. Он уверен, Элейна любит его!

Словно в ответ на его мысли, небо с треском лопнуло и рассыпалось на тысячу огней. Ветерок принес с собой запах пороха и горелой бумаги. Начался долгожданный фейерверк.

В то же самое время на втором этаже губернаторского дома, а именно в кабинете, продолжались нелегкие переговоры Давида Малатесты Абрабанеля с его сиятельством Сэссилом Эдуардом Джексоном. Переговоры эти шли второй день и чуть не довели их обоих до нервной горячки.

Особенно скверно чувствовал себя губернатор. Абрабанель, подобно свирепому Борею, задул розы на его щечках, помешав его сиятельству насладиться танцами.

А все дело было в том, что уже в течение нескольких лет господин губернатор позволял себе неоправданные вольности по отношению к той самой Вест-Индской компании, интересы которой представлял Абрабанель. Месяц за месяцем корабли, принадлежавшие компании, доставляли из колоний в Европу сахар, табак, пряности, серебро и золото, а взамен везли оружие, вино, рабов, предметы роскоши и утварь. Поскольку все это происходило под непосредственным контролем губернатора, он находил возможным придерживать некоторые суммы, полученные от многочисленных сделок, в свою пользу. Он не имел в виду ничего плохого, просто приличествующий губернатору образ жизни треббвал значительных средств, которых всегда не хватало. Поначалу он уверял себя, что возвратит позаимствованные деньги, как только его собственные дела пойдут в гору. Однако постепенно он входил во вкус, оседавшие в его карманах капиталы росли, а претензий к нему никто не предъявлял. В один прекрасный день он осознал, что сделанного уже не поправишь и те деньги, которые он присвоил, с некоторых пор составляют такую колоссальную сумму, собрать которую он будет не в состоянии, даже если продаст дьяволу свою безропотную душу. Но корабли приходили и уходили по-прежнему, и по-прежнему никто не беспокоил его. Немного успокоившись, Джексон решил, что, возможно, из такой дали, в какой находилась от него Европа, его грехи если и видятся, то кажутся настолько мелкими и незначительными, что и говорить не о чем.

Как это ни удивительно, но, присваивая чужие деньги, люди, подобные губернатору, глубоко убеждены в том, что присваивают их по праву – ведь, как им кажется, было бы сущей несправедливостью лишить себя тех благ, которые просто созданы для того, чтобы ими наслаждаться. Мысль о том, что не все желания в этом мире необходимо немедленно удовлетворять, просто не приходит им в голову, а неминуемая кара кажется им чем-то необязательным и путяковым. Грех этот, еще простительный для юноши в семнадцать лет, как ни странно, чаще всего поражает именно зрелых мужчин, которые на пороге сорокалетия вдруг решают наверстать упущенные годы.

И вот, как и следовало ожидать, в самый неожиданный момент в его дом ступил человек, который только и говорит что об этих проклятых деньгах. Более того, он не только говорил, но и показывал Джексону бумаги, контракты, выписки из расчетных книг. Он был вежлив, но настойчив и даже в своей настойчивости безжалостен, как какой-нибудь маклер ордена святого Доминика, не к ночи будь помянутого, и да пребудет с ним благословение Господне.

Поначалу Джексон вспылил и наговорил Абрабанелю дерзостей, но тот был терпелив. К тому же при нем неотлучно находились двое помощников, крепких мужчин, один из которых носил шпагу и был подданным Его Величества. По его виду было совершенно ясно, что он готов выполнить любой приказ своего патрона. Тут Джексон вовремя сообразил, что история на одном Абрабанеле не заканчивается. Он прибыл на остров со своей свитой, как полномочный представитель Британского казначейства, которое как раз передало свои кредитные векселя Вест-Индской компании, чтобы та сама взыскала долги с нерадивых заимщиков, и, значит, нужно договариваться, пытаясь избежать крупных неприятностей.

Как раз к началу бала был достигнут некоторый компромисс. Стороны взяли, как говорят в залах для фехтования, тайм-аут (как раз в эту непродолжительную паузу и видел губернатора Уильям), а затем снова удалились в кабинет – на этот раз уже без свидетелей, чтобы продолжить деловую беседу.

Вечерней порой кабинет Джексона выглядел мрачновато. Обитый тонким шелком синего цвета и обставленный массивной резной мебелью, он производил гнетущее впечатление. Восковые свечи в бронзовых канделябрах не могли рассеять темноты, притаившейся в углах большой малообжитой комнаты. Создавалось впечатление, что губернатор весьма неохотно проводил в ней время. Вдоль стен в громоздких шкафах томились книги в тисненых кожаных переплетах. Тут были ни разу не открытые своды английских законов «in piano», неизвестно как попавшие сюда творения отцов церкви на латыни «in polio» и маленькие изящные томики фривольных романов «in diodesimo», до которых Джексон был прежде большой охотник.

Губернатор и банкир уселись в старинные дубовые кресла, такие же огромные и неудобные, как епископская кафедра, и посмотрели друг на друга с плохо скрываемой ненавистью. Милорд был взволнован и без надобности то и дело теребил свои кружевные манжеты, кусал губы и хмурился. Ростовщик, наоборот, выглядел абсолютно спокойным и даже удовлетворенным, хотя долгие препирательства вымотали и его. Однако он чувствовал, что противник его уже готов сдаться на милость победителя, и намеревался воспользоваться своим преимуществом. Однако начинать разговор он не торопился. Обменявшись взглядами с губернатором, Абрабанель неторопливо раскрыл принесенную с собой шкатулку и опять принялся перебирать бумаги, время от времени многозначительно похмыкивая. Сэр Джексон наконец потерял терпение и почти умоляюще воскликнул:

– Однако же давайте окончим наш разговор, уважаемый Малатеста! Я к вашим услугам и внимательно вас слушаю!

Банкир немного покашлял, а потом в упор взглянул на Джексона холодными бесстрастными глазами, в глубине которых плескалась некая толика иронии.

– Итак, сэр, надеюсь, что мне удалось убедить вас в том, что коммерческая сторона вашей деятельности на острове не обошлась, так сказать, без злоупотреблений?

– Допустим-допустим! – раздраженно сказал Джексон. – Сколько можно повторять одно и то же? Нужно приходить к какому-то решению, а не толочь воду в ступе!

– Просто поначалу, милорд, вы пытались мне возражать, – спокойно заметил Абрабанель, – и мне показалось, что ваше сиятельство не совсем понимает размеры того несчастья, которое...

– Ну, хорошо-хорошо! – махнул ладошкой губернатор. – Вы меня убедили. Да, у меня тут образовались кое-какие долги...

– По грубым подсчетам, – перебил его банкир, – вы задолжали нашей компании не менее трехсот тысяч фунтов.

Лицо Джексона вспыхнуло. Он сверкнул глазами и стиснул подлокотники кресла.

– Триста тысяч! – воскликнул он. – Не может быть, чтобы так много!

– Это лишь приблизительные подсчеты, – мягко пояснил Малатеста. – При более тщательном расследовании, боюсь, может вскрыться кое-что еще...

Сэр Джексон выглядел так, словно эти деньги застряли у него в глотке. Он смотрел на Абрабанеля с таким выражением лица, будто опасался, что банкир в следующую минуту вытащит из своей шкатулки заряженный мушкет и выстрелит ему прямо в сердце. Однако ничего подобного не произошло. Абрабанель, наоборот, шкатулку закрыл и положил унизанные перстнями руки перед собой на стол.

– Ну-у, я обязательно что-нибудь придумаю, – неуверенно начал губернатор. – Я соберу эти деньги. Просто мне нужно время.

– Боюсь, что у вас нет времени, – покачал головой банкир. – У вас, милорд, есть только два выхода.

– Какие? Что вы имеете в виду? – переспросил Джексон, подавшись вперед.

– Во-первых, мы можем возбудить от имени наших пайщиков иск против вас, – предложил Малатеста. – Учитывая, что в наши предприятия вкладывали деньги очень влиятельные лица, боюсь, исход такого иска будет для вас крайне неутешителен. Полагаю, что заключение в крепость, которое оказалось столь губительно для попавшего в подобное положение господина Фуке, вас не вдохновляет?

– А второй выход? – хмурясь, спросил сэр Джексон.

– У меня есть некоторые идеи, – ответил Малатеста. – Порядочные люди всегда могут договориться. Просто в таких случаях необходимо полное доверие, понимаете меня?

– Признаться, пока не совсем, – нервно заметил сэр Джексон.

– Все очень просто, – объяснил господин Абрабанель. – Я должен составить докладную записку на имя Совета. В ней будут реальные цифры. Но вы полностью рассчитаетесь с компанией.

– Каким образом? – облизывая пересохшие губы, спросил губернатор.

Малатеста оглянулся на запертую дверь, посмотрел на Джексона и негромко сказал:

– Вы готовы довериться мне, ваше сиятельство? Вы ведь не собираетесь совершить еще одной ошибки?

– Да-да! Я готов на все! – вскричал Джексон. – Не тяните же, излагайте ваш план!


Пока Абрабанель и губернатор занимались делами, празднество шло своим чередом, и веселье было в самом разгаре. Островитяне, обрадованные нечаянным развлечением, старались не упустить ни малейшей возможности из числа тех, которые выпадают на подобных празднествах. Лишь немногие удивлялись тому обстоятельству, что самого губернатора не было видно ни на танцах, ни в саду, ни за ужином, но, сказать по чести, это обстоятельство не сильно повлияло на их настроение.

Уильяма, как и губернатора, также не волновали ни танцы, ни ужин. Погруженный в сладостные грезы, Уильям не заметил, как удалился на довольно значительное расстояние от дома губернатора. По бездумной прихоти он решил направиться не в сторону города, а взял правее и по извилистой пологой тропе двинулся через пустошь, густо поросшую бамбуком и высокими, увешанными лианами деревьями. Вскоре резиденция губернатора осталась далеко за его спиной. Луна стояла прямо над ним, заливая простиравшуюся перед ним долину ярким голубоватым светом. Кругом стрекотали цикады и еще какие-то насекомые, в зарослях что-то шуршало и потрескивало, то и дело какие-то ночные птицы или летучие мыши пролетали прямо над его головой. Уильям невольно остановился. Откуда-то потянуло затхлой сыростью, и он понял, что где-то поблизости от него находится болото или какой-то водоем. Ему стало жутковато, и он зябко передернул плечами, пожалев о том, что сейчас при нем нет никакого оружия.

Прислушавшись, он вдруг осознал, что уже давно слышит какой-то непонятный ритмичный гул, похожий то ли на стук дождя по глиняной черепице, то ли на грохот множества телег, следующих по мостовой. Гул этот шел из-за плотной стены чернеющих впереди зарослей агавы, таких же, какими был покрыт склон холма. Страсть к приключениям победила, и Харт, осторожно ступая по еле приметной тропинке, пошел на звук. Не прошел он и полусотни ярдов, как почувствовал запах дыма и увидел пробивающийся сквозь листву свет. Близость тайны заставила сердце Уильяма забиться быстрее. Охваченный любопытством, он пошел вниз по тропе, держа курс на неровно мерцающие огоньки.

Луна теперь светила ему в лицо, и, может быть, от этого неровный звук действовал на его нервы еще сильнее. Гул усилился и вдруг рассыпался на яростный дробный перестук отдельных барабанов. Казалось, он идет со всех сторон, подступает спереди и окружает сзади. Харт вспомнил рассказы о черных африканских колдунах, которых много в здешних колониях, и у него мороз пробежал по спине, впрочем, он скорее бы умер, чем повернул назад. Ведь именно ради таких приключений он и отправился в Новый Свет! Он должен увидеть все своими глазами.

Неожиданно он вышел к невысокой изгороди, сплетенной из сухих стеблей тростника. За ней простирались плантации табака – огромные, залитые лунным серебром квадраты, перерезанные вдоль и поперек утоптанными дорожками. В воздухе над самой его головой бесшумно проскользнула какая-то тварь, обдав Уильяма волной теплого воздуха. Кто это был – птица, летучая мышь? Барабаны стучали уже где-то совсем рядом. Нужно было только пересечь поле.

Уильям не колебался. Он только еще раз пожалел, что впопыхах не захватил с собой шпагу, – все-таки разгуливать ночью по незнакомому острову, где полно беглых каторжников, рабов и индейцев, было не вполне безопасно.

Чтобы придать себе уверенности, он подобрал с земли длинную крепкую палку. Используя ее как трость, он двинулся дальше.

В зарослях табака, побеги которого возвышались вокруг Уильяма, было невыносимо душно, какие-то насекомые с противным щелканьем сыпались за шиворот и кусали руки. Гром барабанов отдавался в груди тревожным эхом.

Уильям упрямо шел вперед, помахивая дубинкой. Он был готов встретить любую опасность лицом к лицу, как и полагается мужчине. Правда, человеку его происхождения не полагалось идти в бой с дубинкой, как какому-нибудь простолюдину. Однако обстоятельства, в которых он находился, были совершенно необычными, и свидетелей рядом не было. Мысль об этом почему-то слегка смешила Уильяма. Он испытывал тревогу, пробираясь через пронизанные лунным светом заросли, но на лице его бродила рассеянная усмешка. Он представлял себе, что сейчас могли сказать в его адрес братья, которые оба были офицерами и в совершенстве владели военным ремеслом. Немало бы они повеселились, увидев сейчас Уильяма, бесстрашно идущего в разведку с огромной палкой в руках!

Неожиданно плантация кончилась. Уильям вышел на открытое место и остановился как вкопанный. Грохот барабанов был здесь почти нестерпимым. Совсем рядом, за неглубоким овражком, поросшим по обе стороны колючей агавой, разыгрывалось чрезвычайно странное действо.

Уильям увидел большую толпу негров, обступивших кольцом утоптанную площадку, в центре которой горел огромный костер, испускающий желтоватые клубы вонючего дыма. У многих в руках были горящие ветки свечного дерева, осыпавшие окружающих снопами искр. Самих барабанов и тех, кто издавал эти чудовищные звуки, Уильям не мог разглядеть за спинами чернокожих рабов. Сквозь барабанный бой Харт слышал еще отвратительные вопли, то и дело прерывавшие заунывное пение под мерное хлопанье десятков ладошей. Дикари пританцовывали в такт этой адской музыке и потрясали какими-то палками с пучками сухой травы на концах. Уильям покрепче сжал палку и осторожно подкрался еще ближе, не в силах оторвать глаз от такого необыкновенного зрелища.

Наконец барабаны стали бить тише и медленнее, и на середину вышел огромный негр, весь разрисованный белыми пятнами и разводами. На голову и плечи его была наброшена шкура ягуара, передние лапы которой оканчивались огромными железными когтями. Следом выступили еще два жреца. Они держали под локти какого-то связанного по рукам и ногам человека, сплошь разрисованного разноцветной глиной. В неровном свете пламени Харт даже не мог определить, к какой расе принадлежит несчастный.

Главный жрец или колдун, Харт не очень в этом разбирался, затянул низким голосом какой-то гимн. Постепенно голос его поднялся почти до крика, и по толпе пробежала какая-то дрожь. Внезапно главный жрец резко взмахнул рукой, сверкнули железные когти, и из распоротой груди жертвы хлынула кровь, которую он принялся собирать в глиняный горшок. Голова и туловище жертвы задергались, она захрипела, но два жреца не давали ей сдвинуться с места, пока колдун не закончит собирать кровь.

Оцепенев от ужаса, Харт, почти терял сознание, не в силах ни отвернуться, ни закрыть глаз.

Барабаны били мерно, не умолкая, в каком-то жестком сатанинском ритме. Отточенным жестом колдун вырвал сердце из груди истекшего кровью человека и с ликующим воплем поднял его вверх. Жрецы швырнули бездыханное тело на землю и, взяв в руки горшок с кровью, по очереди глотнули из него, а затем передали его остальным. Негры стали друг за другом прикладываться к нему, и по мере того, как они поглощали напиток, ритм барабана становился все быстрее.

Неожиданно откуда-то из зарослей раздалось захлебывающееся злобой ворчание какого-то хищного зверя. Харт дернулся и, оступившись, чуть не упал, еле успев схватиться за какую-то лиану. Ворчание превратилось в громкий рык, который, казалось, несся со всех сторон. Именно этот звук заставляет терять рассудок бедных дикарей и ночующих под открытым небом путешественников; слыша его, порой они от ужаса бросаются прямо в пасть хищника.

В ответ жрец испустил душераздирающий вопль, переходящий в кашляющее подвывание. В ужасе Харт увидел, как из-за спины жреца, прямо на границе света и тьмы вдруг отчетливо проявилась чья-то непроницаемая тень. Уильям даже вздрогнуть не успел, как из мрака вылупился чудовищный ягуар. Бешено мотая хвостом, он прыгнул на середину поляны и лязгнул зубами. Еще два зверя внезапно оказались позади брошенной на землю жертвы. Их пятнистые шкуры в свете костра казались красными, от тяжелого дыхания выступали на лоснящихся боках ребра, а в яростных желтых глазах пламенели багровые сполохи. Тихо рыча, твари медленно прошли через утоптанную площадку и скрылись во мраке. Уильям готов был поклясться, что из пасти одного из них торчала окровавленная человеческая рука.

Колдун торжествующе завопил и пустился в пляс, по-прежнему сжимая в поднятой руке сердце несчастного. Безумные прыжки и кружение все ускорялись, и вот колдун завел песню, похожую на заклинание. В ответ толпа дружно принялась подвывать, и юноша мог отчетливо различать вопли женщин и хрипение мужчин.

Вскоре в круг начали выскакивать другие негры. Они рычали, выли, визжали и бросались друг на друга, пока в конце концов не опустились на четвереньки и не стали обнюхивать друг друга как собаки. Тогда что-то черное огромным мячом влетело в их круг, и Харт увидел тень, очертаниями схожую с ягуаром. Призрак метался между танцующими, как будто купаясь в извивающейся плоти, но никто, казалось, не замечал его. Внезапно жрец схватил стоящую на четвереньках какую-то женщину и полез на нее...

В ту же секунду что-то твердое с силой ударило Уильяма по затылку, и он без чувств рухнул на землю.

Еще через несколько минут молнии прорезали небо, луна скрылась за клубящимися тучами, и ливень хлынул на землю, смывая следы страшного пиршества и превращая недавние лужайки в болота.

Глава 5

Лед и пламень

Франция, Версаль. Атлантический океан

В апреле 1682 года, за несколько месяцев до описываемых событий, Король-Солнце Людовик XIV, превратил в столицу Франции Версаль, перенеся в него официальную резиденцию двора, несмотря на то что Южное крыло было едва закончено, а строительство Северного еще даже не начиналось. Пусть еще ведутся работы в конюшнях, только приступили к закладке главных служб, а Зеркальная галерея полна пыли и загромождена лесами. Людовик не любит Лувр, обветшавший к тому времени и слишком тесный для него, устал он и от Сен-Жермена-о-Лэ и от Тюильри – все эти дворцы кажутся ему недостойными ни его персоны, ни его представлений о величии монархии и Франции.

К этому времени Версаль представлял собой уже целый город, в котором, соревнуясь друг с другом за близость к дворцовому ансамблю, обитали вельможи и сановники, фаворитки и придворные, прислуга и ремесленники. Население этого странного города, воюющее между собой за место подле Короля-Солнца, доходило уже до 30000 человек, из которых 2000 обслуживали дворец и лично Его Величество.

Если же взглянуть на Версаль с высоты птичьего полета, становилось ясно, что он являл собой материальное воплощение главной идеи царствования Людовика – божественности монарха, который венчает собой пирамиду людского общества, как бы животворя и созидая его своей властью и неограниченным могуществом. Версаль – место явления королевской славы, как Фавор – гора славы Господней. Говорят, что все дороги ведут в Рим, но Людовик решил, что Франция станет исключением из этого правила. Все дороги в ней поведут к Королю. Отсюда и план трех шоссе, в виде лучей трезубца расходящихся от центрального дворца. Они должны были соединить Версаль с главными центрами политической и светской жизни Франции, напоминая дворянам и простолюдинам, что жизнь и счастье исходят отныне из нового Олимпа.

Трехкилометровый парк, куда выходили арочные окна Зеркальной галереи, благодаря умело выстриженной зелени деревьев и кустарников, создавали впечатление бесконечного пространства, в котором взгляд свободно скользит к горизонту по безупречным плоскостям водной глади, травяного ковра и усыпанных цветным песком дорожек. Теряющиеся в дали ряды статуй вызывали ощущение бескрайности, словно играя с главной мечтой короля о Франции, простирающейся от моря до моря, чьими границами должны были стать только препоны самой Природы, но не жалкие претензии соседних государств.

Верховный сюзерен Франции хорошо знал цену своей резиденции и собственноручно составил руководство для ее гостей. Король советовал, выходя из дворца на Мраморный двор и террасу, задержаться не верхних ступенях лестницы, окинуть взглядом партер, бассейны и фонтаны, потом двигаться к окруженной радужными брызгами мраморной Латоне, полюбоваться статуями, пройти Королевской аллеей к фонтану Апполона и каналу, обязательно оглянувшись оттуда назад на дворец.

Ныне вряд ли удастся вообразить себе зрелище, которое представляло это восьмое чудо света во времена королей. Времена, когда в зеленых версальских театрах, украшенных цветочными гирляндами и апельсиновыми деревьями в золотых кадках, в пламени фейерверков и громе оркестров разносились дивные трели оперных певцов, по аллеям торжественно двигались пышные кортежи разодетых придворных во главе с самим королем, предстающим перед восхищенными взорами то в виде Марса, то Апполона, а вслед за ними ехали убранные букетами и драгоценными тканями колесницы с актерами, изображающими знаки Зодиака, рыцарей и богов, нимф и богинь... Времена, когда в тенистых аллеях дрались на шпагах и целовались, играли в серсо и мяч, плакали и смеялись, блистали остроумием и потрясали ничтожеством, декламировали стихи и играли на флейтах, интриговали и шпионили, любили и умирали... Ныне парк застыл, как будто жизнь навсегда покинула его, и никогда больше во Франции не наступят столь блистательные времена.

Итак, в одно жаркое июльское утро в Версале, в приемных покоях генерального контролера финансов Его Величества, находилось всего два посетителя – молодая дама, одетая для визитов, и господин лет пятидесяти, с очень приятными манерами и замечательным, полным жизнелюбия лицом. Оба они томились под дверьми министра достаточно долго, для того, чтобы вдосталь налюбоваться на многочисленные эмблемы, украшающие стены, гобелены и расписанные потолки этого великолепного дворца.

Пресловутые эмблемы, то ли благодаря которым Людовика прозвали Солнцем, то ли которые лишь заключали в себе это прозвище, были замечательны тем, что представляли собой человеческий лик в обрамлении солнечных лучей, освещающих земной шар. Лик этот, исполненный в лучших традициях классицизма, принадлежал, конечно же, Людовику XIV, милостью Божьей королю Франции и Наварры. Таким образом, каждый посетитель Версаля мог быть уверенным в том, что и его коснулся свет, исходящий от Короля-Солнца – «подателя, всех благ, неустанного труженика и источника справедливости», – как изъяснял сей символ сам Людовик Бурбон.

Но даже солнце может надоесть, посему господин и решился первым нарушить тягостное молчание.

– Сударыня, позвольте нарушить всевозможные условности и представиться вам. Судя по всему, наш Юпитер не в духе, и меня пугает мысль провести еще час под этими сводами в полном молчании, особенно в присутствии столь изящной дамы.

– О, какие только жертвы не принудит нас принести скука, – ответила дама с холодными глазами, на безупречно красивом лице которой не отражалось никаких чувств, и улыбнулась.

– Так позвольте же представиться – председатель Французской академии Шарль Перро. – Господин снял шляпу и галантно раскланялся.

– Леди Лукреция графиня Бертрам, вдова лорда Бертрам.

– О, надеюсь, ваша утрата...

– Пустяки, сударь. Мой муж геройски погиб больше пяти лет назад, и рана в моем сердце постепенно затянулась. Тем более он был старше меня на двадцать лет.

– Прошу прощения, миледи. А как вы находите Версаль?

– Я живу во Франции уже несколько лет и не перестаю восхищаться великолепием двора и чудесами версальской жизни.

– О, как вы правы – в нашей жизни столько чудес... – Месье Шарль воздел глаза к небу и снова улыбнулся.

– Ах, сударь, я только что поняла, кто вы. Ведь это вам почтеннейшая публика должна быть благодарна за доступ в сад Тюильри и за ту удивительную скорость, с которой был выстроен Версаль... Я вспомнила, именно вы курировали строительные работы... Не могу не выразить вам своего восхищения, – молодая женщина одарила секретаря Академии восторженным взглядом и благосклонной улыбкой, в глубине которой мелькнуло нечто, что заставило господина Перро повнимательней всмотреться в необычайно привлекательное лицо своей случайной знакомой.

– Вы преувеличиваете мои заслуги, миледи. Признаться, я всегда мечтал прославиться не как ученый и строитель, а как литератор.

– Мне кажется, – тут леди Бертрам сделала очаровательную гримаску, – литераторов в Париже и так достаточно, а вот умных и деятельных людей, способствующих прогрессу, весьма не хватает...

Миледи сумела польстить секретарю, и он благодарно поклонился ей.

– Ну если под прогрессом понимать чересчур оживленное движение карет по парижским улицам и увеличившуюся возможность постоянно менять белье, избавляющую цвет нашего общества от «несносной» необходимости то и дело мыться... Впрочем, я всегда ратовал за прогресс.

Миледи рассмеялась.

– О, не будьте слишком строги к нашим привычкам. Хотя мысль о посещении бани приводит и меня в содрогание. Я предпочитаю принимать ванны.

– А разве вы не знаете? Наши медики доказали, что вода является источником всех болезней!

– Мне кажется, что в Париже источником всех болезней является любовь.

– Теперь пришла очередь рассмеяться месье Перро.

– Должен вам признаться, что я ведь собираю сказки. Вы любите чудесные истории?

– О, конечно. Жаль, что слушать их мне случалось лишь в детстве. А сейчас мне приходится развлекаться сплетнями – но в них слишком мало поучительного и совсем нет волшебства.

– Как, разве страшные слухи о черных мессах и принесенных в жертву младенцах, которые потрясли двор, не достаточно интересны для вас? Представляете, во дворе колдуньи Вуазьен нашли останки двух с половиной тысяч младенцев и человеческих эмбрионов!

Молодая женщина не успела ответить, как дверь в кабинет открылась, и из нее вышел высокий, изысканно одетый мужчина лет сорока с умным, несколько хищным лицом.

– Это Ла Рейни, – шепнул месье Перро, наклонившись к леди Бертрам и почти касаясь ее кудрями великолепного придворного парика. – Начальник полиции и, кстати, следователь по делу отравителей.

Ла Рейни заметил молодую женщину и хотел было ее поприветствовать, но, натолкнувшись на ее предупреждающий взгляд, сделал вид, что они незнакомы, и равнодушно прошел дальше.

– Да? Неужели? Остается только выразить восхищение тем, с каким умом и грацией он провел дело, в котором были, как говорят, замешаны сам герцог Люксембургский, сестра короля и сама госпожа... – графиня не договорила и лукаво взглянула на Перро. – Говорят они тоже были колдунами и участвовали в оргиях и черной мессе.

– О, молчите, молчите, сударыня, об этом не говорят в приемной ее друга, – в притворном испуге воскликнул Перро и театрально взмахнул рукой. – Хотя я сам полагаю, о чем и писал, и неоднократно говорил монсеньору, что право на создание в этом мире принадлежит только Богу. Лишь право производить было передано второстепенным агентам, второстепенным причинам и всему тому, что обычно называется Природой. Посему нужно презирать демонов, как презирают палачей, и лишь перед Богом надо трепетать. Отсюда следует, что настоящие колдуны так же редки, как распространены выдуманные.

– А я полагаю, что во всем следует полагаться только на себя – по-моему, ни тех, ни других просто не существует!

Господин Перро с сожалением посмотрел на свою собеседницу.

– О, если бы вы знали, миледи, как глубоко вы заблуждаетесь, – произнес он, и в голосе его мелькнули нотки сострадания.


– Господин министр ожидает вас, миледи! – произнес сухощавый секретарь в простом кафтане полосатого дрогета и коротком пудреном парике, склоняя голову в полупоклоне. – Прошу вас!

Лакей распахнул высокие позолоченные двери и впустил в кабинет высокую даму в элегантном наряде цвета весенней травы.

Она уже не в первый раз была в этом кабинете, чьи стены украшали планы отстроенных крепостей, карты проложенных шоссейных дорог, соединивших Париж с отдаленными провинциями, чертежи новых ткацких станков и гравюры, изображавшие виды Версаля. В простенке между двух высоких венецианских окон в резной позолоченной раме висел портрет Его Величества короля Франции Людовика XIV, представляющий собой список недавно созданного, но уже прославленного полотна кисти Риго, на котором Людовик XIV был изображен в полный рост в военном костюме. Широкий воздушный шарф опоясывал бедра короля, трепеща на ветру и вызывая почти физически ощутимый контраст с холодным металлом доспехов и создавая у зрителей иллюзию живой энергичности, исходящей от монарха. Невольно чудилось, что тот самый ветер, который играл шелковой тканью, сейчас ворвется в кабинет и сметет с министерского стола кипы бумаг и чертежей. В целом казалось, что Его Величество сам присутствует в кабинете своего министра, отчего слова и деяния Кольбера обретали дополнительный смысл.

Леди Лукреция Бертрам приблизилась к столу из темного резного дуба, за которым, слегка сутулясь, восседал мужчина лет шестидесяти, в длинных волнистых волосах которого явственно проблескивала седина, и сделала перед ним легкий реверанс.

– Надеюсь, я не опоздала, монсеньор? – спросила она мелодичным голосом.

– О, миледи, даме не стоит так низко приседать перед мужчиной. Тем более такой прекрасной даме, как вы, – ответил министр, и улыбка мелькнула на его губах, бледность которых подчеркивала тоненькая полоска усов, сохраненных вопреки придворной моде.

– Что ж, великий Рамо говорил: «Даже если вы не умеете хорошо танцевать, вам будет поставлено в заслугу умение хорошо сделать реверанс».

– Жаль, что я не могу танцевать с вами, я бы вернул вам поклон. Вы можете сесть, – монсеньор снял очки и потер переносицу, сверкнув огромным бриллиантом в скромной оправе.

– Благодарю вас, монсеньор. Так я не опоздала? – спросила миледи, присев на краешек обитого красной кожей кресла и распрямив юбки.

– Нет, миледи, вы, как всегда, вовремя, – с едва уловимым одобрением сказал морской министр и генеральный контролер финансов, вглядываясь в свою тостью так пристально, будто опасаясь найти в ее внешности признаки какого-то внутреннего неблагополучия. – Хотя не встречались мы уже давно и я начал опасаться, не забыли ли вы меня, мой друг!

Улыбка снова тронула губы Кольбера, но его взгляд из-под густых черных бровей оставался столь же холоден и жесток.

– Я никогда ничего не забываю, ваше сиятельство! – с неподражаемыми интонациями произнесла леди Лукреция Бертрам. – Но я сочла невежливым лишний раз отнимать у вас драгоценное время. Я ничуть не сомневалась – когда будет нужно, вы обязательно вспомните обо мне сами.

– Вы правы, и такая нужда возникла.

Кольбер отодвинул от себя бумаги, которые перед этим читал.

– И должен сказать, что на этот раз, к нашему обоюдному удовольствию, интересы наши совпали.

– Вы сумели заинтриговать меня, ваше сиятельство! – изображая удивление, леди Бертрам немного приподняла безупречные темные брови. – Как могут совпасть скромные интересы бедной графини и могущественного Кольбера, министра великого Короля-Солнце?

– Я могу ответить вам одним словом – политика! Я ведь тоже ничего не забываю, и все услуги, которые вы оказывали Франции и королю, я благодарно храню в своей памяти... Но когда я говорил о наших общих интересах, то имел в виду некоторые прискорбные обстоятельства вашей жизни. Я вспоминал одну историю, о которой я случайно узнал...

В зеленых глазах женщины промелькнула давняя усталость.

– Как бы мне хотелось, чтобы и вы и я навсегда забыли эту историю, – с легкой досадой сказала она.

Министр взмахнул рукой, прерывая ее слова.

– Я решился напомнить вам о ней не для того, чтобы доставить вам неудовольствие. Просто в этот раз все действительно так странно совпало! Дело в том, что мне чрезвычайно необходимо ваше присутствие на Карибских островах. Мне всего лишь показалось или вы действительно мечтали попасть туда еще раз? – Про себя же этот великий манипулятор подумал: «Не нужно заставлять людей работать, нужно помогать им делать то, что они хотят».

Словно подслушав его мысли, леди Бертрам вскинула голову, и сардоническая усмешка мелькнула на ее прекрасном лице.

– Я слышала, что англичане ловко переиначили меркантилизм в кольбертизм, – невинно произнесла она. – Так что вас можно поздравить: помимо Академии вы основали новую философскую школу.

– Что ж, вы царапаетесь – значит, я угадал.

– И?..

– Только не убеждайте меня в том, что вы действительно готовы забыть ваше прошлое. Мне кажется, вы помните его даже слишком живо. Ну что же, для нашего дела это даже неплохо. Иногда крючок памяти может извлечь из губин души полезные вещи, не так ли?

Молодая женщина опустила глаза, чтобы министр не мог прочесть их истинного выражения.

– Впрочем, вернемся к нашим баранам.

Услышав про баранов, миледи не могла сдержать усмешки и прикусила губу. Дело в том, что, как это часто бывает, у этого великого человека имелась своя ахиллесова пята. Великий финансист и делец, Жан-Батист Кольбер был не менее великим снобом. Подобно мольеровскому Журдену, он стыдился своего происхождения из купеческого сословия. Поэтому, став влиятельнейшим человеком при дворе, он не знал покоя, пока не придумал, как ему облагородить свою кровь. Выбирая себе более достойных предков, Кольбер остановился на нортумберийском святом Катбере. Господин д'Озье, королевский генеалог, составил для него документы, из которых следовало, что Кольбер – потомок святого и его шотландской жены Марии де Линдсей из Каслхилл. Генеалогия Кольбера была зарегистрирована, он заменил на могильной плите в Реймсе роковое слово «шерсть», коей торговал его отец, на более приличествующую надпись, но курьез заключался в том, что Кольберу так и не удалось до конца избавиться от злополучной торговли шерстью, потому что святой Катбер оказался сыном пастуха. Анекдот этот позабавил весь двор.

Заметив, как Лукреция кусает губы, чтобы не рассмеяться, министрслегка покраснели нахмурился. Бараны словно сговорились преследовать его до конца дней. Даже став вторым человеком в государстве после короля, получив титул и став дворянином мантии, Жан-Батист Кольбер в глубине души так и не научился чувствовать себя ровней дворянам шпаги. В присутствии короля и его знати он был не в своей тарелке, хотя слова «l' etat c'est moi» по справедливости стоило отнести именно к Кольберу. А король... Сам любезный король, слушая жалобы придворных на своего контролера финансов, отвечал им с галантной улыбкой: «Нужно заплатить, сударь!»

Это он, Кольбер, проложил дороги, создал промышленность, укрепил торговый флот и ввел стройную налоговую систему. Это он заложил основы могущества Франции, сделав ее третьей морской державой после Англии и Голландии. И все это не имело никакого значения в глазах тех, чьи родословные начинались в эпоху Крестовых походов.


– Так вот, – сказал Кольбер, убедившись в том, что миледи вполне овладела собой. – Та миссия, которая будет на вас возложена, потребует от вас исключительного хладнокровия и выдержки. Вашими противниками будут люди хитрые и, что там греха таить, могущественные. Чтобы проникнуть в их планы, вам придется пустить в ход все те таланты, которыми вас так щедро наградила природа. В средствах вы не будете испытывать недостатка, s но я очень жду результатов.

– Вы меня пугаете, сир, – сказала Лукреция совершенно успокоившись. – Кто помешал вашим замыслам на этот раз?

– Я получил известие, что совет голландской Вест-Индской компании отправил на Испанские острова своего коадъютора. Помимо прочего, на него возложена миссия собрать все возможные сведения о местонахождении испанских сокровищ. Тех самых, что припрятали на островах конкистадоры и, по слухам, нашел безалаберный сэр Уолтер Рэли, этот океанский пастушок королевы-девственницы.

– Но разве эти сокровища существуют?! – с непонятной горячностью воскликнула леди Лукреция. – Разве это не легенда?!

Кольбер нахмурился.

– Вам известно, что герцогиня Портсмутская – наш верный, пусть и не очень бескорыстный друг. Мадемуазель Луиза пишет нам из Лондона, что до нее дошли слухи о большом недовольстве внешней и внутренней политикой Карла II среди ювелиров Сити и партии вигов. Им, видите ли, не нравится любовь Карла к Франции к католикам, которую возбуждает в Карле мадемуазель, и его нелюбовь к Голландии. Судя по всему, эти интриги вовсю раздувают в Амстердаме, не жалея на них денег и сил. Готовится переворот, ведь у Карла нет наследников, а Яков – католик. Посему у Вильгельма Оранского есть все шансы стать королем Англии. Франции не нужна ни сильная Англия, ни тем паче новый проголландский парламент с королем-марионеткой в руках торговых компаний. Тогда снова под угрозой окажутся наши с таким трудом завоеванные колонии в Новом Свете, наш флот и наша торговля.

– И каким же образом мы можем сорвать их планы?

– Нужно опять столкнуть лбами Англию и Голландские Штаты, и удобнее сделать это в Новом Свете.

– Я вижу, монсеньор, что у вас есть какие-то идеи.

– Из писем м-ль де Керуаль мне также стало известно, что среди самых близких друзей Карла II ведутся разговоры о неких сокровищах, которые могут оказать большую помощь партии короля.

Тут Кольбер умолк и извлек из-под бумаг небольшую книжку в потертом кожаном переплете, похожую на дамский молитвенник.

При виде ее леди Бертрам вздрогнула и изменилась в лице. Впрочем, ей удалось справиться с собой быстрее, чем это заметил министр.

– Знаете ли вы, что это такое?

– О нет, откуда, монсеньор?

– Это книга сэра Уолтера Рэли «Открытие Гвианы», 1596 года выпуска. Мне ее тоже прислали из Лондона. Самое интересное заключается в том, что во всех известных широкой публике изданиях Рэли намеренно опустил некоторые географические подробности, не поместив в них и карты, собственноручно им составленные. Это издание, предназначенное Рэли в дар королеве-девственнице, хранилось в архиве королевской библиотеки в Виндзоре, и по тексту оно несколько отличается от тех, которые мы с вами могли бы прочитать. Были в нем и карты – только они аккуратно кем-то вырезаны. Так вот – ваша задача найти недостающие листы. Я полагаю, мне не надо объяснять, у кого искать.

– Я в совершенном недоумении.

– Тогда я буду вынужден изъясняться прозрачнее. Настоящий текст книги и карты могут быть только у одного человека – у Роджера Рэли, внука капитана стражи Ее Величества королевы Елизаветы Тюдор.

– Нет!

– Да, миледи, да. Наши шпионы обшарили дом сына Уолтера Рэли, губернатора острова Джерси сэра Кэрью Рэли, и по достоверным сведениям, купленным у одного из слуг, стало известно, что сэр Кэрью подарил эту семейную реликвию своему первенцу, незаконнорожденному сыну Роджеру, которого признал и которому дал свою фамилию, горько сожалея, что не может передать ему и титул, и другие законные права.

– Но я...

– Не перебивайте меня, миледи! Поверьте, все очень серьезно. Голландцы или те, кто за ними прячется, отнюдь не легковерные простаки и не гоняются за пустыми химерами. Речь идет ни много, ни мало – о судьбе французской метрополии и нашем приоритете в колониях, то есть во всей Европе. Мы создадим флот, равного которому не будет в мире, но... – увлекшись, он сжал кулак и легонько пристукнул им о поверхность стола. – Деньги – вот что мне сейчас нужно! Огромные деньги! Король и его двор не любят экономить. Вот и этот переезд в Версаль...

Кольбер оборвал себя на полуслове и невидяще посмотрел на миледи. «Тщеславный безумец, великолепная посредственность... – с горечью подумал он. – Сколько раз я пытался объяснить королю, что этот дворец послужит больше его удовольствиям, нежели его славе. Его слава!.. Она заботит Луи более, чем дела Государства. Однако, если он пожелает обнаружить в Версале (на который уже потрачено, только помыслите! двадцать миллионов экю) следы этой славы, он, несомненно, огорчится, ибо их там не обнаружится! Разумеется, о величии духа сильных мира сего ничто не свидетельствует лучше, чем военные победы и строительство; и потомки наши мерят это величие по оставшимся после нас зданиям и триумфам. Посему, какая жалость, что Людовика и меня будут оценивать только по мерке Версаля... О-о, пустой век, легкомысленные сердца. Что ж! Король все борется с фрондой среди придворных, не желая понимать, что источник любого бунта заключается в нем самом. Он не терпит тех, кто рассчитывает на собственные силы и имеет независимый ум...»

Министр молчал, и миледи обнаружила, что складки разочарования у его рта стали еще глубже.

– Теперь вы понимаете, какое будущее я перед вами открываю? Если все получится, вы сможете рассчитывать на благодарность Его Величества и на место при французском дворе, со всеми вытекающими отсюда привилегиями! – Наконец-то Кольбер прервал изрядно затянувшееся молчание.

– Благодарность короля – это самая почетная привилегия, – заметила леди Лукреция.

– Я всегда знал, что ваш ум не уступает вашей красоте, миледи! – с удовлетворением произнес Кольбер. – Я бы предрек вам блестящее будущее, если бы вы не вспоминали с такой страстью прошлое. Быть может, вам нужна моя помощь?

– Мне нужен только случай! Случай и подписанные вами бумаги.

– Ну, так я даю вам их!

– Что я должна делать?

– Как можно скорее вы должны отправиться в Брест. Там вас будет ждать корабль, фрегат «Черная стрела». Мой секретарь передаст вам конверт, в котором будут более подробные инструкции. На «Черной стреле» вы отправитесь прямо на Мартинику. Капитан судна – мое доверенное лицо, можете положиться на него во всем... Или почти во всем. Его имя – шевалье Франсуа Ришери. Вы получите также рекомендательные письма к губернатору острова и достаточное количество денег в золоте и бумагах, которые вы сможете использовать на Мартинике. В колониях вы будете выступать под именем Аделаиды Ванбъерскен – соответствующие документы уже готовы. Ваше присутствие возможно на островах, которые принадлежат англичанам и испанцам. Вас могут узнать, поэтому вы должны быть осторожны. Никто и никогда не должен связать между собой имя Кольбера и ваше. Ищите банкира Давида Малатесту Абрабанеля, Он отбыл туда около двух недель назад на флейте «Голова Медузы». К сожалению, я узнал об этом слишком поздно. Разыщите его и узнайте, о чем пронюхала там эта старая лиса. Мы должны первыми добраться до сокровищ! Надеюсь, будучи англичанкой, вы не страдаете излишним патриотизмом?

– Как англичанка, я потеряла все, что получила, родившись англичанкой. Стало быть, я и Англия – квиты.

– Я возлагаю на вас большие надежды.

Миледи кивнула и поправила выбившийся из прически локон слегка тронутых металлической пудрой черных волос. Министр невольно отметил безупречные линии ее руки, искусно подчеркнутые тончайшими кружевами из золотых нитей.

– Итак, прошу вас – здесь все, что понадобится вам в ваших странствиях. Вот бумаги на имя Аделаиды Ванбъерскен. Ваш муж – купец, скончавшийся недавно в Ла Рошели. Вам по наследству досталось немалое состояние и склонность к путешествиям. Вы хотели бы приумножить свои богатства, но не знаете как. Одно высокопоставленное лицо посоветовало вам обратиться к известному в определенных кругах человеку – Абрабанелю. Эта милая сказка может его заинтересовать. Он человек осторожный, но не пропускает ни единой возможности наполнить свои сундуки. Если понадобится послать мне весточку – передадите ее Ришери, он найдет возможность переправить письмо по адресу. Можете доверять ему. Он предан мне лично... И наконец, – Кольбер взглянул Лукреции в глаза, – презренный металл...

Он положил руку на ларец темного дерева, стоящий на краю стола.

– Я прикажу, чтобы это отнесли в вашу карету. На первое время денег вам должно хватить.

– Я буду само благоразумие и предусмотрительность, – пообещала Лукреция. – Однако миссия, которой вы облекаете меня, предполагает всякие неожиданности.

– Что вы имеете в виду?

– Мне нужен Lettres de cacliet[22], за подписью короля. Вы ведь можете его получить, не так ли?

Кольбер услышал ударение на слове «можете», которое сделала графиня, и подумал, что даже она уже ставит под сомнение его влияние на короля.

– Не слишком ли многого вы хотите? У вас будут рекомендательные письма ко всем влиятельным лицам в колониях. С вашим талантом нравиться вы всегда сумеете найти выход.

– Но...

– Хорошо. Но за последствия вы ответите головой. На этом все. Мы и так уже упустили слишком много времени. Удачи, сударыня, и да поможет вам Бог!

Леди Бертрам склонилась в прощальном реверансе, но вдруг подняла голову и посмотрела в глаза министра долгим оценивающим взглядом, словно прикидывая на вес его душу. Кольбер сделал вид, что не заметил нарушения этикета, и еще раз кивнул ей на прощание. Прошелестев платьем, она вышла, и лакей прикрыл за ней дверь.

Министр несколько секунд смотрел ей вслед, а потом тихо пробормотал себе под нос:

– Впрочем, если вам поможет дьявол, сударыня, то меня устроит и это. Говорят, что там, куда вы отправляетесь, дьявол у себя дома.

Он поднял руку и дернул за шелковый шнур, висевший рядом со столом. Вошел секретарь. Кольбер кивнул на тяжелый ларец.

– Отнесите это в карету леди Бертрам, – распорядился он. – И поторопитесь, Буало, а то придется вам мчаться до самого Бреста! Графиня очень решительная женщина и может вас не дождаться.

Секретарь принял из рук вельможи ларец и, неслышно ступая в подбитых войлоком туфлях по натертому воском паркету, скользнул в приемную.

Оставшись один, министр финансов обхватил голову руками и задумался. С годами он все чаще вспоминал ту блестящую интригу, с которой началось его восхождение к могуществу. Тень сюринтенданта незримо присутствовала в его мыслях с тех самых пор, как Никола Фуке скончался в крепости Пинероло почти три года назад. Кольбер прожил долгую, жизнь, и теперь, в зените славы, он, подобно Соломону, открыл для себя неотвратимые законы Провидения. Услышав о страшной и безвестной кончине своего старого врага, он вдруг осознал, что его собственный финансовый трон столь же шаток, как и его предшественника, а правила игры, возносящей людей вверх и сбрасывающей вниз, столь же применимы к нему, как и ко всем остальным, чья судьба зависела лишь от прихоти короля и капризов Политики – этой безжалостной богини современности. О, как он почувствовал это, когда открылось это отвратительное дело об отравителях. Он строил свою вселенную как рачительный архитектор, работая по шестнадцать часов в сутки, и вот она заколебалась под страшными ударами судьбы. Какая нелепость, какой кошмарный бред! Сами устои общества пошатнулись, когда следствие открыло, каким именно образом многие знатные дамы и господа получали наследства, избавлялись от соперников, соперниц или опостылевших супругов. И почему среди клиентов отравительницы Вуазьен оказалось подозрительно много друзей Кольбера, в том числе и сама мадам де Монтеспан, теперь уже бывшая фаворитка короля?! Боже, какой удар по репутации! Ах, Франсуаза, Франсуаза... Все тебе было мало! Жажда всемогущества и поклонения иссушила твое сердце. Нет пропасти глубже, чем душа человека – падать в нее можно всю жизнь. А его личный'враг, военный министр, безумец Лавуа, который, сам не ведая того, последовательно уничтожал то, что с таким трудом собирал Кольбер, не упустит столь прекрасной возможности. Такой же беспородный выскочка, он любил только войну, которая воплощала в себе все то, что Кольбер ненавидел и с чем боролся всю жизнь: хаос, разорение, смерть, анархию и нищету.

Вот она, тень свергнутого вельможи, вот он – конец карьеры. Да Бог с ней, с карьерой. Это конец Франции.

Что это – воля Провидения или цепь роковых случайностей?

А вдруг схватка еще не проиграна? А что, если этой женщине удастся найти клад? Тогда Кольбер и Франция получат передышку, а король, удовлетворив запросы двора, снова не будет мешать ему в его нелегком труде по созиданию великого государства.

Словно отгоняя тяжкие думы, Кольбер помотал головой и отнял холодные руки от изборожденного глубокими морщинами лба. Перед ним по-прежнему лежал раскрытый бювар с бумагами, и, вздохнув, он вернулся к работе – своему единственному утешению.


Леди Лукреция Бертрам, разумеется, дождалась секретаря, который принес ее деньги и бумаги, но уж потом она действительно гнала во весь опор. На постоялых дворах ей без разговоров меняли лошадей. Денег Лукреция не считала, с легкостью раздавая их всем, кто мог ускорить ее путешествие. В Брест она прибыла на следующие сутки, к полуночи. Крепость встретила ее непроницаемым мраком, потоками дождя и порывистым ветром. Закутавшись от дождя в дорожный плащ с капюшоном, леди Бертрам сразу отправилась к коменданту форта, занимавшему одну из башен.

Комендант, высокий седой мужчина с сабельным шрамом на щеке, прочел письмо всесильного министра, предъявленное ему Лукрецией, и почтительно наклонил голову:

– Я к вашим услугам, сударыня! «Черная стрела» стоит на рейде и ждет только команды отправляться. Прикажете переправить вас на судно прямо сейчас или подождете до утра? В такую погоду вам будет непросто подняться на корабль...

– Вздор! – резко ответила леди Лукреция. – Мне приходилось это делать в любую погоду. Распорядитесь, чтобы готовили шлюпку! Только проследите, чтобы мой багаж был доставлен на борт в целости и сохранности! А теперь велите подать мне ужин и пришлите служанку, чтобы помогла мне переодеться.

– Все будет сделано, как вы прикажете, сударыня! – не стал спорить комендант.

Через четверть часа Лукреция в компании десяти крепких матросов и помощника коменданта плыла в шлюпке по направлению к фрегату, силуэт которого грозно вырисовывался впереди в просветах рваных туч. В заливе ветер был еще сильнее, море катило пенные валы прямо навстречу лодке, которая шла прямо на свет фонаря, рискуя зачерпнуть носом воду. Дождь усиливался, и даже кожаный плащ уже не спасал от влаги. Помощник коменданта выказал опасение, что при таком волнении пассажирка не сумеет подняться на борт. Но Лукреция ответила на это довольно резко:

– С некоторых пор я привыкла сама о себе заботиться, мсье! А вы лучше потрудитесь поднять наверх мой багаж. И если из него пропадет хоть одна пуговица, вас будут судить военным судом!

Больше никто не решался давать ей никаких советов. Надо сказать, что бывалые моряки не без восхищения наблюдали за отчаянной женщиной, чью изящную фигуру только подчеркивало надетое на нее мужское платье и высокие ботфорты. Она без видимого труда поднялась по штормтрапу на борт корабля. Она словно не замечала ни холодного ветра, ни дождя, ни качки. На последних ступенях веревочной лестницы Лукрецию подхватили чьи-то сильные руки, и кто-то бережно поставил ее на палубу. Когда она оказалась наверху, из шлюпки донеслись возгласы одобрения.

– Добро пожаловать на борт «Черной стрелы», сударыня! Если не ошибаюсь, вы – мадам Аделаида Ванбъерскен. Я счастлив принимать у себя столь прекрасную гостью. И поверьте, я безмерно восхищен как вашей несравненной внешностью, так и вашим мужеством! Вы удивительная женщина!

В неверном свете фонарей, которые держали матросы, окружавшие Лукрецию, она смогла рассмотреть человека, отпускавшего ей комплименты. Это оказался мужчина лет тридцати пяти с удлиненным породистым лицом, на котором явственно выделялись скулы. Он был закутан в плащ. С полей его шляпы стекала вода. Из-под плаща торчал кончик шпаги.

– Капитан Ришери, если я не ошибаюсь? – отрывисто произнесла Лукреция и, получив утвердительный ответ, попросила: – Давайте не будем обмениваться сейчас любезностями, шевалье! Я чертовски устала! Проводите меня в мою каюту. И отдайте приказ сниматься с якоря – мы идем на Мартинику!

– Я восхищаюсь вами все больше и больше! – заявил Ришери, почти насильно завладев ее рукой и пытаясь поцеловать мокрую перчатку. – Для вас приготовлена самая лучшая каюта, какая только может быть на военном корабле. Я приложу все старания, чтобы, пока вы отдыхаете, вас не беспокоили, сударыня.

– Да уж, приложите, будьте столь любезны, – кивнула Лукреция, при этом краем глаз наблюдая за тем, как поднимают ее багаж. – И скорее в путь! Промедление для нас подобно смерти!

– Для вас все, что угодно! – с жаром сказал Ришери, смело глядя ей прямо в глаза.

Лукреция усмехнулась.

– Не так пылко, шевалье! – предупредила она. – Я не та крепость, которую можно взять наскоком.

– Я готов к долгой осаде, – тут же заверил ее Ришери. – Однако ливень усиливается! Скорее в каюту! Обопритесь о мою руку, сударыня!

Они почти бегом кинулись по скользкой палубе к кормовым надстройкам, где располагались помещения для офицеров и капитана. Там же была приготовлена удобная каюта для загадочной пассажирки, о которой заботился сам Кольбер.

– Идите же, командуйте! – немедленно распорядилась Лукреция, чтобы предупредить очередной фейерверк комплиментов, который собирался выдать Ришери, проводив даму в отведенную ей каюту. – Я хочу, чтобы мы больше не задерживались здесь ни минуты!

Слегка разочарованный ее холодной решительностью, Ришери, заметив, что она сняла перчатки, наконец поцеловал ее руку и, решив удовлетвориться на сегодня этим, поклонился и вышел. Вскоре матросы, грохоча башмаками, внесли багаж. А еще через некоторое время с палубы донесся скрежет шпиля – «Черная стрела» снималась с якоря.

Наконец-то Лукреция осталась одна. Поддавшись усталости, она, прямо в кафтане и ботфортах, повалилась на неразобранную постель. От пережитого напряжения болезненно стучала в висках кровь, глаза закрывались сами собой. Вздрагивающее на волнах судно казалось ей огромным морским животным, в чрево которого ее забросил случай. Ей до черта хотелось спать, но она пересилила себя и при колеблющемся свете фонаря проверила содержимое своего сундучка. Все было на месте, она ничего не забыла. Только тогда, облегченно вздохнув, она привычными движениями сняла с себя мужской костюм и прямо в нижней рубашке забралась под одеяло и задула свечу.

Разбудил ее вежливый стук в дверь. Она открыла глаза и первым делом посмотрела в иллюминатор, защищенный от непогоды куском стекла.

Вскочив с кровати, она откинула щеколду и снова нырнула под одеяло. Стюард, одетый в ливрею, внес завтрак: холодную дичь, фрукты, бокал с водой и крохотную чашечку горячего шоколада. Лукреция сразу же почувствовала, как голодна, но прежде, оценив заботу капитана, с удовольствием выпила густой горький напиток, к которому приг страстилась во Франции. Только покончив с ним, она с жадностью набросилась на еду.

Насытившись, она задумалась о том, как опрометчиво она поступила, не захватив с собой камеристку.

Неожиданно в дверь постучали, и на пороге возник Ришери.

– Простите, мадам, что я беспокою вас в такой час, но у меня есть оправдание. Я захватил с собой женщину, которая сможет прислуживать вам в путешествии. Она бретонка, привыкла к морю и умеет держать язык за зубами.

– О, как вы предусмотрительны, шевалье! – с неподдельной радостью воскликнула Лукреция и приподнялась с подушек.

Прежде чем деликатно отвернуться, капитан успел разглядеть под тонкой батистовой рубашкой безупречные формы ее гибкой фигуры.

– Кстати, сударыня, – шевалье испустил легкий вздох, – заранее прошу прощения за своего кока! К сожалению, господин министр в своих неусыпных заботах о флоте Его Величества, издав массу полезных индиктов и ордонансов, не посчитал важным подумать и о поварах. Я получил это несчастье в придачу к целой команде и... Впрочем, не буду вам мешать. Вашу служанку зовут Берта. – Шевалье поклонился и, еще раз окинув взглядом полуодетую женщину, вышел из каюты.

Совершив утренний туалет при помощи нечаянной камеристки, миледи отослала ее, пожелав остаться в одиночестве.

Она извлекла из дорожного сундука небольшой ларчик из розового дерева и, поставив его на стол, откинула крышку, превратив его в некое подобие переносного бюро, состоящего из зеркала и множества выдвижных ящичков. Одна только эта вещица, сделанная на заказ, могла многое порассказать о графине и ее привычках, выдавая в ней опытную путешественницу и предусмотрительную женщину, не полагавшуюся на случай и способную о себе позаботиться. В этом замечательном ларце хранились различные духи, пудры, помады, ароматические эссенции, свинцовые карандаши, коробочки с сурьмой, баночки с кремом, флаконы с различными бальзамами и настойками, золотые щипчики и ножницы, беличьи кисточки и лебяжьи пуховки – то есть те сотни предметов, которые превращают скромную женщину в светскую львицу, зачастую полностью занимая ее сердце и ум. К тому же в потайных ящичках, закрывавшихся на ключ, всегда находившийся при ней, она хранила драгоценности и бумаги.

Итак, откинув крышку ларца, Лукреция приступила к своему ежедневному ритуалу, возведенному в некое священнодействие, единственное, которое она соглашалась признать.

Лукреция занялась своей внешностью – безупречным, не знающим поражений и ни разу не подведшим ее в сражении оружием, которое досталось этой женщине от рождения и которое она совершенствовала как могла. Она тщательно омыла руки винным спиртом и обтерла лицо венериным платком – кусочком ткани, вымоченным в течение многих дней в различных ароматических составах. Затем она зачерпнула из золотой коробочки немного крема, составленного из китового жира и травяных экстрактов, и кончиками пальцев нанесла его на лоб, щеки, подбородок и шею. После тщательного осмотра ногтей она покрыла руки кремом из другой, серебряной, коробочки. После этого она подправила золотыми щипчиками брови, отработанными движениями помассировала глаза и решила, что на корабле ей не понадобятся ни помада, ни румяна, ни сурьма для ресниц и бровей, зато совершенно необходима пудра, защищающая лицо от ветра и солнечных лучей.

Напудрившись, она поудобнее устроилась в кресле и принялась внимательно изучать свое лицо, к которому она относилась с тем же пиететом, с каким ювелир относится к своей лупе, а хирург – к ланцету.

Лицо стало для нее безупречным инструментом по удовлетворению снедающих ее страстей, и она владела им в совершенстве. Как опытный фехтовальщик, разминаясь перед схваткой, проверяет рапиру и делает несколько пробных выпадов, так и Лукреция попеременно изобразила удивление, печаль, восхищение и мольбу, умело управляя мимикой своего такого безмятежного с виду лица, на котором не было ни одной морщинки, способной выдать ее тайны. Затем она наклонилась прямо к зеркалу и вперила в него неподвижный взгляд, словно стараясь разглядеть в нем собственную душу.

Но из стекла, вышедшего из умелых рук самого Дюнойе, на нее смотрела зеленоглазая молодая женщина лет двадцати пяти – двадцати семи, с неубранными вьющимися волосами, падающими на распахнутую на груди мужскую рубашку из белого батиста, ворот которой был отделан кружевами. Но графиня уже не видела себя, ее мысли витали далеко в прошлом...


...На Рождество он принес ей омелу. Выпал снег, и она могла из окна спальни видеть его одинокие следы, ведущие прямо к крыльцу дома. Она привыкла видеть их под своими окнами каждую зиму, с тех пор как ее родители арендовали этот дом.

– Красиво, правда? – Роджер возник на пороге, одетый в длинный плащ, подбитый мехом, на его волосах и щеках быстро таяли крупные снежинки.

Он грустно улыбнулся и приложил ветку к ее черным как вороново крыло волосам. Она тут же подбежала к небольшому зеркалу, стоявшему на столике возле ее кровати.

– С нею ты выглядишь как ирландская богиня Морриган, прекрасной и дикой...

Опаловые ягоды и кожистые зеленые листья как нельзя лучше оттенили ее изумрудные глаза и белоснежную кожу, и вправду придав ее облику что-то волшебное.

Хотя она и не видела Роджера в зеркало, но знала, что он в эти минуты восхищенно следит за ней.

– Знаешь, чтобы выжить, омеле необходимо пить соки деревьев – сама себя она прокормить не может. Вместо корней у нее есть маленькие присоски – ими припадает она к стволам деревьев и высасывает из них жизнь. Могучие лесные великаны сохнут и умирают, а она перекидывается на новые, разрастаясь все пышнее, наливаясь силой и красотой...

Лукреция, слушала Роджера вполуха, откровенно любуясь собой в зеркале.

Роджер подошел сзади и поцеловал ее в щеку, положив руки ей на плечи. Она прислонилась к нему, ощущая холод, который он принес с улицы. Вдруг он вырвал у нее ветку и швырнул на пол.

– О, Роджер, что ты делаешь?

Нахмурив брови, он наступил ногой на омелу, из ягод ее брызнул сок, густой как кровь.

– Она мне разонравилась. Лучше я подарю тебе настоящие рубины и изумруды.

– Глупый, откуда ты их возьмешь, ведь ты нищий!

– Могла бы не напоминать мне об этом, Лукреция, – вполне достаточно, что я сам не забываю об этом ни на секунду. – Он отошел к окну и принялся барабанить пальцами по деревянной раме.


Графиня Бертрам поймала себя на том, что безотчетно постукивает кончиками лальцев по краю стола. Ее отражение теперь не было столь молодо и прекрасно, – оно было искажено страданием и ненавистью.

Лукреция отшатнулась от зеркала и в гневе захлопнула ларец, словно страшась, что он раскроет ее тайну. Затем она встала и до тех пор прохаживалась по каюте, пока на лице ее снова не заиграла спокойная улыбка светской женщины. Чтобы окончательно прийти в себя, она извлекла из ларца хрустальный флакон, отвинтила тщательно, притертую воском пробку и с наслаждением вдохнула ароматическую эссенцию, также сбрызнув ею свою одежду. В каюте повеяло чарующим ароматом нероли с легкой примесью лаванды и едва различимыми розой и бергамотом. Этот запах, который она сама составила, немного изменив рецепт любимых духов Генриха III, всегда оказывал на нее самое благотворное действие.

Надо сказать, что в это время духам отводилась огромная роль.

Считалось, что запах заключает в себе суть и принцип, то есть основу устройства и действия любого вещества. Из этого ученые того времени выводили, что запах – это не просто некое свойство предмета, а воплощенная в материальные качества его душа. Именно поэтому каждая вещь отмечена своим особым запахом – это характеристика ее внутренней, скрытой от глаз, непритворной и истинной сущности. Запах несет в себе квинтэссенцию предмета или вещи – в нем зашифрована ее истинная суть. Кто овладеет секретом – тот овладеет не просто вещью, а ее душой. Кто присвоит себе запах той или иной вещи – тот использует ее способности влиять на окружающий мир посредством запаха, тот станет обладателем этих свойств или испытает на себе их благотворное или вредоносное действие.

Прогресс внес в теорию запахов лишь одно кардинальное изменение: говоря об ароматах и энергиях, мы заменили слово «быть» на «казаться».

В любом случае, пользуясь духами женщина и мужчина хотят вызвать определенные чувства, которые в обычном состоянии никак с ними не соотносятся.

Графиня была большим знатоком химии и парфюмерии и, как многие знатные люди того времени, увлекалась составлением различных духов и притираний, тщательно скрывая от окружающих свое знание о других, менее безобидных составов.

Внеся аромат нероли как немаловажный штрих в создание своего облика, она накинула на себя камзол и надела шляпу, тщательно спрятав под нее волосы. Теперь можно было и прогуляться.

* * *

– Скажите, где мы сейчас? – спросила леди, Лукреция капитана к концу третьей недели плавания.

– Мы сейчас в самом сердце Атлантического океана – пересекаем тропик Рака. Это круг, придуманный астрономами; он лежит, словно пограничная черта, на пути солнца на север на 23°27'. В честь пересечения здешних широт новички в команде будут подвергнуты обряду крещения. Это старая морская традиция. Советую посмотреть, это покажется вам забавным.

– Крещение? Но почему?

– Так повелось, сударыня, – пожал плечами Ришери.

– Уж не собираетесь ли вы окрестить и меня, капитан? – с улыбкой спросила Лукреция.

– Об этом не может'быть и речи! – взволнованно сказал Ришери. – Обычай совершенно варварский. Однако приходится его исполнять. Флот держится на традициях, даже если они и нелепы.

– Что ж, пожалуй, я не откажусь взглянуть на это представление, – согласилась Лукреция. – Путь долгий – так почему бы его не скрасить немного. А в грубых народных обычаях есть своя прелесть.

– Позвольте проводить вас на палубу, сударыня! – с надеждой в голосе сказал Ришери. – Вот моя рука!

Лукреция вышла на верхнюю палубу, когда действо было в самом разгаре.

– Мы много раз проходили этим курсом, – пояснил капитан не без самодовольства. – И сегодня у нас только десяток новичков, не нюхавших этих широт! Ну уж и достанется им! – он рассмеялся.

Лукреция огляделась. На небе не было ни облачка. Узкая полоска облаков висела в западной части небосклона. Туда же, в западном направлении дул жесткий порывистый ветер, насколько можно было судить по направлению флюгера и развевающихся флагов на носу и корме. Неожиданно, меньше чем в одном кабельтове от борта, из воды выпрыгнула стайка серебристых рыб и, пролетев над водой около двадцати футов, поднимая брызги, вновь ушла под воду.

– Смотрите, мадам, это летучие рыбы. Мы часто встречаем их в этих широтах, – они лишний раз подтверждают, что мы не сбились с курса и пересекаем тропик Рака. Севернее их никто не видел.

– У них что, есть крылья?

– О нет, крыльев у них, конечно, нет, но их нагрудные плавники расположены необыкновенно высоко и столь длинны и широки, что рыба может парить на них над водой. Так они спасаются от хищных рыб, что охотятся за ними. Случается, что, напуганные акулами, они так высоко выпрыгивают из воды, что падают прямо на палубу корабля.

А на палубе тем временем творилось что-то невообразимое. Лукреции не впервые приходилось выходить в море, и она хорошо представляла себе, каков должен быть порядок на корабле, тем более военном. Но, судя по всему, сегодняшний день был исключением из правил, которым обязаны следовать все мореплаватели. Обусловленные суевериями и верой в стихийных духов, эти диковинные обряды позволяли морякам немного отдохнуть от тяжелой физической работы и скудного однообразного рациона, как правило состоящего из солонины, сухарей и литра несвежей воды в день на человека.

Матросы «Черной стрелы», суровые, закаленные испытаниями мужчины, веселились как дети. Они столпились на носу, образовав полукруг, в центре которого восседал вершитель церемонии – боцман, разряженный, точно на карнавале.

Этот огромный, шести футов ростом человек был одет в какой-то невиданный балахон, волочившийся за ним, точно мантия. На голове его красовалась шляпа с огромными полями, загнутыми под каким-то невероятным углом. В правой руке боцман держал деревянный меч, в левой – горшок с колесной мазью, а на его широкой груди висело ожерелье из деревянных корабельных гвоздей. Глаза на старательно вымазанном сажей лице страшно сверкали. С двух сторон боцмана окружали помощники с большими ведрами в руках.

Вращая глазами для пущего драматического эффекта, боцман взмахнул своим оружием и проревел:

– Кто?! Кто еще посмел войти сюда некрещеным?! Дайте его мне! Где он?!

В толпе матросов произошла давка, а потом под дружный гогот и ободряющие крики на середину был вытолкнут худосочный юноша с простоватым симпатичным лицом, но по-деревенски неповоротливый. Он озирался вокруг с таким испугом, будто в следующую секунду его должны были вздернуть на грот-рее.

– Жак Анно?! – заорал боцман. – Это ты посмел потревожить владыку морей Нептуна? На колени, ничтожество!

Парень бухнулся на колени перед вошедшим во вкус боцманом. Тот зачерпнул вонючей смазки из горшка и перемазанными пальцами смачно перекрестил лоб новичку. Затем он взмахнул деревянным мечом и довольно крепко огрел им парня по шее. Звук удара потонул в одобрительном хохоте команды. Помощники, сделав страшные физиономии, разом окатили крещенного забортной водой из огромных ведер. Когда ошеломленный Жак наконец поднялся, вода стекала с него ручьем.

– Теперь плати выкуп, и ты свободен! – снова проревел боцман.

Парень сгорбился и, переваливаясь на полусогнутых ногах, побежал куда-то, но почти сразу же вернулся, бережно прижимая к мокрой груди оплетенную бутыль.

– Каждый новичок должен оставить у подножия грот-мачты выкуп – бутыль вина, – объяснил Лукреции Ришери. – Если же корабль впервые пересекает эти широты, такая участь ждет всех, включая и капитана.

Лукреция пригляделась – возле грот-мачты лежало три бутылки. Значит, нужно было запастись терпением еще на семь крещений.

– Марсель Роберт!! – с азартом завопил боцман. – Где Марсель Роберт?! Он посмел войти в мои владения непосвященным? Дайте мне его! Немедленно!

Матросы засуетились и вышвырнули под ноги боцману еще одного несчастного. Боцман удовлетворенно захохотал. Лукреция сжала пальцами перила галереи. У нее на мгновение перехватило дыхание. Луч солнца ослепил ее. Закружилась голова.

Голос боцмана чем-то напомнил ей другой – голос, подобный звериному воплю, тот, который она так хотела забыть. Хотя, пожалуй, нет. Она никогда его не забудет...

* * *

Это был великолепный линейный корабль. Вышколенная команда, сорок пушек, не считая носовых бомбард, опытный капитан. Только на флагштоках грот– и бизань-мачт развевались красно-белые стяги и вымпелы Англии, а на борту все было устроено куда строже и разумнее. «Месть» принадлежала лорду Бертраму: прекрасное трехпалубное судно длиной по верхней палубе около 150 футов, с экипажем в двести человек. Оно шло через Атлантику в одну из английских колоний, где муж Лукреции сэр Томас Бертрам собирался прикупить табачную плантацию. Кто-то подсказал ему, что Новый Свет – будущее нации, и он, не привыкший верить никому на слово, отправился в путешествие, чтобы составить свое собственное мнение об этом предмете.

Сказать по правде, этот напыщенный аристократ мог бы придумать что-то более приличествующее красавице-жене. Но этот человек не привык считаться ни с чьим мнением и ни с чьими чувствами. Если бы юная леди Лукреция вздумала сказать, что ее не интересует поездка к дикарям, лорд Бертрам несказанно удивился бы и, наверное, ее не понял. Да она и не спешила навязывать ему свои мнения. Человеку, который владеет домом в Лондоне, поместьем в Корнуэлле, крупными земельными угодьями в Ирландии и является членом Парламента, можно простить многое. Можно простить его занудство, черствость, его пятьдесят лет, вечно красную физиономию с выпученными, будто стеклянными глазами, даже то, что этот человек не способен сделать счастливой ни одну женщину. В конце концов, у всех есть свой скелет в шкафу. Всего на свете не получишь, но деньги могут заменить многое.

Ради денег Лукреция отказалась от своей любви. Хотя теперь она и сама не знала, была ли то любовь. Все это было так мучительно, так больно и сладостно одновременно. Она знала этого человека с детства, и ее влекло к нему, как муху к сахарной голове. Он не был богат и знатен, хотя и носил одну из знаменитых фамилий Англии. Они были уже больше чем помолвлены, перешагнув через опасную грань целомудрия. Да, конечно, она любила его, иначе бы никогда не решилась принадлежать ему... Но потом на ее жизненном пути возник лорд Бертрам.

Это была случайная встреча в одном доме, но сэр Бертрам тогда ее заметил и стал оказывать знаки внимания. По-своему, конечно, со свойственным ему самодовольством и почти солдатской прямотой, но тогда Лукрецию это не могло смутить. Положение ее к тому времени сделалось отчаянным, а Роджер исчез... Но она не виновата – он сам бросил ее, и у нее не было другого выхода. Ждать и терпеть она не умела никогда. И она решилась разорвать помолвку и принять предложение сэра Бертрама. Это был отчаянный шаг, но, пробираясь через грязь, нужно смириться с тем, что она забрызгает твое платье. В конце концов, Роджер сам был виноват. Лукреция никогда не могла рассчитывать на его благоразумие. Рыцарь Роджер не был надежным мужчиной. У него слишком часто менялось настроение, он слишком часто уезжал, и уезжал надолго, он бывал порою невыносимо груб, и у него почти никогда не было денег. Жизнь с ним можно было просчитать до самого последнего шиллинга. Это была бы жизнь, полная невзгод и разбитых иллюзий, и никакие его мужские достоинства, никакое очарование не могли бы этого исправить. Тому свидетель его прадед, который прожил такую же нелепую и бессмысленную жизнь, сам подрубив корни своего могущества и благополучия.

Когда Роджер в очередной раз возвратился после полугодовой отлучки, то получил свое кольцо и письма обратно вместе с короткой эпистолой, где она уведомила его о недавнем замужестве, отказав ему даже в короткой встрече. Конечно, она боялась, что он снова толкнет ее на какое-нибудь безумство, а ведь ее положение...

Тогда была поздняя осень, и сквозь плотно задвинутые портьеры в спальне она видела, как он простоял целый день под проливным дождем, держа в одной руке шляпу, а в другой трензеля беспокойно переступавшей лошади. Наконец сэр Бертрам не выдержал и велел слугам «прогнать этого наглеца». Больше они не встречались – Роджер бесследно исчез, а управление полуразоренным поместьем взял на себя его отчим.

Она надеялась, что жизнь больше никогда не поставит Роджера на ее пути. Ах, если бы она дога» далась... Она бы на коленях вымолила у мужа позволение остаться дома, она бы переехала в Ирландию, оставив веселый двор «первого жеребца королевства» Карла II, но она была глупа и легкомысленна. Муж, вопреки моде, вовсе не хотел, чтобы его величали рогоносцем, и по его решению она отплыла вместе с ним. О, ее не снедали даже дурные предчувствия. Она мучилась совсем от другого: от палящего солнца, от качки, от невкусной пищи и теплой воды, от вечного присутствия мужа, наконец решившего заняться укрощением ее нрава и абсолютно невозмутимого при виде женских истерик, обмороков и недомоганий; от скуки и невозможности блистать, чего требовали ее гордость и красота. Она даже пожалела, что прогнала Роджера, ведь можно было сделать его любовником, как это делали все леди при дворе. Она привыкла руководствоваться своими страстями и страдала от невозможности удовлетворить их, но она не знала, что судьба готовит ей испытания более страшные, чем скверный характер супруга.

В одно прекрасное утро капитан объявил тревогу, и на юте засвистел боцманский свисток. Лукреция, выйдя на палубу прогуляться, увидела карабкающихся по вантам матросов, озабоченных офицеров, капитана на мостике, беспрестанно подносящего к глазу подзорную трубу, и всеобщее беспокойство передалось ей. Она спросила у мужа, что случилось. Он был, пожалуй, единственным человеком на корабле, который сохранял полнейшее спокойствие.

– Наш капитан немного беспокоится, дорогая, – объяснил сэр Бертрам. – Он утверждает, что прямо на нас идут пираты. Но мне кажется, волноваться не стоит. Ни один пират не рискнет ввязаться в бой с «Местью». Ее орудия отпугнут любого негодяя. К тому же здесь совсем близко земля. В любую минуту может появиться английский военный корабль. Нет, я убежден, что это человеческое отребье не осмелится на нас напасть. Мне приходилось общаться с бывалыми людьми – они рассказывали, что морские разбойники по сути своей трусы.

Лукреция не была в этом уверена. Она видела, как встревожены капитан, офицеры и матросы. На корабле подняли все паруса и попытались сменить галсг чтобы поймать ветер и уйти. До голландской колонии острова Сен-Мартен оставалось около сорока морских миль.

Гонка продолжалась около часа, но потом что-то переменилось. Неожиданно к супругам, придерживая рукой шпагу, подошел молодой лейтенант – он был бледен и необычайно серьезен – и настойчиво предложил:

– Сударыня, вы должны немедленно покинуть палубу! Сейчас здесь будет чересчур жарко. Пираты у нас в кильватере, и намерения их не оставляют сомнений – они будут атаковать. Все мужчины, способные носить оружие...

– Довольно, сэр! – сэр Бертрам властно остановил лейтинанта. – Дорогая, позволь проводить тебя в каюту, а потом я вернусь сюда, чтобы помочь нашим храбрым офицерам...

Лукреция не спорила. Она была на грани обморока. Ей показалось, что небо наказывает ее за грехи, за расторгнутую помолвку, за брак по расчету, за... за все то, чему нет конца и чего она даже не может сейчас вспомнить.

Схватка началась через полчаса. «Месть» меняла галс, чтобы повернуться к пиратам пушками. Впервые Лукреция услышала, как палят корабельные орудия. Первый залп двадцати пушек «Мести» с правого борта был такой силы, что Лукреции показалось, будто взорвался пороховой погреб. Она оглохла и окончательно потеряла самообладание. В отчаянии металась она по каюте, пытаясь молиться» но молитвы вылетели у нее из головы, а сосредоточиться мешала канонада. Опять грянули пушки – но откуда-то со стороны, а на корабле послышался треск лопающегося дерева, крики раненых и громкие команды офицеров.

Расстояние между судами сократилось до полутора кабельтовых, и теперь пиратская шхуна шла почти параллельно, но несколько поотстав. «Месть», перезарядившись, снова дала залп из пушек.

На этот раз ее ядра попали в цель. Пробив фок и грот, они срезали фок-рею, взорвавшись на палубе. Ветер донес крики раненых, на несколько секунд скрыв шхуну за клубами дыма.

С квартердека запоздало ударила бомбарда, с грохотом разнеся кормовой фальшборт и разбив кормовую палубу.

Тут же в ответ со шхуны просвистели ядра, повредив ванты, они взорвались прямо на шканцах, убив и ранив несколько десятков матросов.

– Брасопить справа! Взять штурвал на себя! Из бортовых пушек – огонь!

Тогда еще не изобрели винтовую нарезку орудийных стволов, и лишенные вращения снаряды не могли с такой точностью попадать в цель, да и скорость полета их была гораздо ниже. Именно это и делало абордаж столь эффективным, невзирая на обстрел.

Судя по всему, целью пиратов являлся не только груз, но и само судно, что и определяло их тактику ведения боя: создавалось ощущение, что они старались произвести на атакуемом корабле как можно меньше разрушений, не считаясь с огромными потерями среди своих.

Шхуна, на палубе которой уже можно было разглядеть готовящихся к абордажу пиратов, стремительно приближалась. Теперь «Месть» шла на фордевинд[23], что снижало ее скорость, так как паруса на бизань-мачте загораживали собой фок, фок-брамсель и грот-марсель, снижая их наполняемость ветром.

Капитан приказал идти на бакштаг[24], что дало бы кораблю возможность увеличить скорость и расстояние между ним и пиратами.

Но в этот самый момент более легкая и маневренная шхуна, которая уже вырвалась вперед на полтора корпуса, словно разгадав замысел капитана, совершила поворот оверштаг и, оказавшись на траверзе у «Мести», обстреливала ее бортовыми пушками, идя прямо вперед, не снижая скорости.

«Месть» попыталась, снизив скорость, пропустить шхуну прямо перед своим носом, для чего матросы спешно кинулись крепить паруса. Но в последний момент шхуна неожиданно рыскнула[25], повернув носом к ветру, и, пройдя в каких-то пятнадцати ярдах по левому борту судна, приблизилась к нему почти вплотную.

Ядра засыпали пиратское судно, пробивали борта, взрывались в трюме, залетали на орудийную палубу, нанося шхуне непоправимый урон. На ее палубе бушевало пламя. Но шквальный огонь пиратских мушкетов и кремневых ружей безжалостно сметал с палубы англичан все живое, – среди нападавших было полно буканьеров – метких охотников за быками, и выстрелы их были в первую очередь направлены на офицеров и канониров. Пираты забрасывали пушечные порты и палубу зажигательными шарами, наполненными смесью пороха и мелкой дроби. Вдруг шальное ядро из пушки на верхней палубе «Мести», со страшным свистом пролетев над шхуной, ударило прямо в фок-мачту пиратского судна. Раздался треск лопнувшего дерева, и, увлекая за собой всю массу парусов и канатов, фок-мачта рухнула, запутавшись в парусах англичан. Оба корабля оказались намертво сцеплены перепутавшимися снастями.

– На абордаж! – донесся страшный вопль с горящей шхуны, и вслед за гранатами на «Месть» полетели абордажные кошки. Послышались крики: «За береговое братство!», «За морскую вольницу!», и на палубу, потрясая пистолетами и абордажными саблями, хлынула толпа негодяев. Пушки на полубаке «Мести» спешно разворачивали, превращая нос корабля в неприступную крепость. Уцелевшие матросы и офицеры вступили в бой. «Месть», под командованием лорда Бертрама и его верного капитана, готовилась умереть, но не сдаться.


«Месть» дрейфовала. Сквозь щели в каюту просачивался жирный, с запахом перца дым. У Лукреции начали слезиться глаза и запершило в горле. Что происходит наверху, она не знала. О том, чтобы выйти и оглядеться, не могло быть и речи. Ее охватило тупое оцепенение. Сколько времени она провела, забившись в угол кровати и обхватив от ужаса голову руками, она не знала.

Она слышала, как содрогался от киля до клотика огромный корабль, как страшно трещали и лопались снасти, как с грохотом и свистом носились ядра, как загремели мушкетные выстрелы, которые сменилась зверскими воплями сотен глоток и неистовым звоном клинков.

Лукреция сидела ни жива ни мертва и ждала. Чего – она и сама не знала.

Сражение на борту «Мести» продолжалось недолго – рукопашная схватка скоротечна. В один прекрасный момент все стихло. Слышалось только тихое поскрипывание мачт, одиночные хлопки выстрелов и тяжелые шаги по палубе.

Потом шаги застучали совсем близко. От резкого рывка дверь распахнулась, и в каюту ввалился полуголый, черный от порохового дыма и мокрый от пота человек. Он был ужасен, как посланец ада. Мокрые длинные волосы спадали ему на лицо, которое пересекала черная повязка, а уцелевший глаз горел поистине дьявольским огнем. Рот его был оскален в приступе безумного смеха. В руках человек держал дымящийся еще мушкет и окровавленную абордажную саблю. Кровью были забрызганы его кюлоты, мушкетная перевязь и короткая куртка, надетая прямо на голое тело. Лукреции стало совсем дурно, и она уже собиралась упасть в обморок, как вдруг слова пирата привели ее в чувство.

– Ага, ты все-таки здесь, моя любимая! – вскричал ужасный человек. – А я еще сомневался, что Провидение услышит мои молитвы, но оно вняло мольбам скитальца, и вот я здесь, снова рядом с тобой! Ты не узнаешь меня, любимая? Я черен, вот причина!

Лукреция, не отрывая глаз от пирата, медленно поднялась с кровати, бессознательно поправляя платье и волосы.

А одноглазый скривился в издевательской усмешке и продекламировал:

– Прости меня... ведь я, дурак, не верил, что вдруг однажды в стае воронья тебя я встречу, ласточка моя! Ха-ха-ха-ха!.. Ты, кажется, тоже никак не можешь поверить в нашу встречу? Это же я, твой Роджер, твой любовник, твой жених, которому ты клялась в верности и с кем хотела быть в горе и в радости!

Лукреция застыла в безмолвном ужасе, пожирая глазами окровавленную фигуру и в страхе узнавая знакомые черты. А Роджер все говорил и говорил.

– Кто этот краснорожий индюк? Эта надутая обезьяна – твой почтенный супруг? Это на него ты меня променяла? Тебя соблазнили его выпученные глаза или его золото? Я хочу знать цену твоей любви!

– Роджер, опомнись!

– Теперь я богат и могу перекупить тебя. Что ты об этом думаешь? Пойдем, ты представишь меня своему избраннику, и мы все вместе повеселимся! О, ужас брачной жизни! Как мы можем считать своими эти существа, когда желанья их не в нашей воле?

Он грубо схватил Лукрецию за руку и поволок ее вон из каюты. Она вскрикнула от боли, но Роджер был неумолим. Через минуту они оказались на палубе, которая была полна таких же оборванных и отвратительных людей. Нет, людьми их назвать было просто невозможно! Это было какое-то скопище человеческих отбросов – с искаженными пороком лицами, со спутавшимися волосами, голые по пояс, с окровавленными саблями в руках. Скаля зубы, с безумным блеском в глазах, они расхаживали по скользкой от крови палубе, то и дело наклоняясь над трупами, беззастенчиво обыскивая их и стягивая с них одежду.

Жестокое сражение между флибустьерами и англичанами принесло огромные потери обеим сторонам. Около двухсот трупов лежали там, где застигла их смерть, – на палубе, полубаке и полуюте взятого на абордаж корабля. Тут были и изрубленные в рукопашной, и разорванные ядрами и гранатами, и убитые из ружей и пистолетов. Среди залитых кровью мертвецов то и дело попадались раненые, но пираты приканчивали их ударами сабель, не различая ни своих, ни чужих. Англичане потеряли около ста пятидесяти человек, пираты – около полусотни.

Капитан «Мести» был убит выстрелом из мушкета в лицо. Лукреция увидела его бездыханное тело с раздробленной головой, лежащее в луже крови всего в десяти шагах от нее, а над мертвецом, торжествуя, стоял сам дьявол. Во всяком случае, Лукреции так показалось.

Дьявол был огромен, голова его была повязана засаленным куском когда-то драгоценной парчи, из-под которой торчали куски фитилей. Рожа его заросла черной бородой, причудливо заплетенной в косички и обернутой вокруг ушей и шеи; дополняли портрет пылающие злобой глаза и громовой голос, который Лукреция и вспомнила теперь, услышав ор французского боцмана. Но голос пирата был куда страшнее.

– Я Черный Пастор! – ревел он, обращаясь к пленным, из которых многие были ранены, под пинками и ударами пиратов выстраивающимися у левого борта. – Я послан Небом, чтобы покарать вас за грех, который вы совершили, когда вышли в море, потому что такие недоноски, как вы, недостойны плавать по морям, держать в руках оружие и пить ром! Вы должны сидеть на суше, собирать козье дерьмо и крепко держаться за бабью юбку! За то, что вы нарушили определенный Богом порядок вещей, я намерен покарать вас, отправив прямиком в ад! Кстати, Дик, ты бы проследил, чтобы ребята побыстрее отцепили от левого борта нашу бедную шхуну, – вдруг прервав сам себя скомандовал он как ни в чем не бывало. – Рубите канаты к чертовой матери – надо отваливать[26], а не то запалим кораблик.

Дик оглянулся и, отшвырнув Лукрецию, заорал в сторону пленных:

– Эй, вы! Плотник, канониры, кок и судовой врач могут выйти вперед и заключить контракт с капитаном! Остальные – как им будет угодно!

Нестройные ряды экипажа «Мести» дрогнули, и вперед нехотя выступили дюжины две человек, среди которых Лукреция узнала обедавшего с ними в кают-компании доктора.

– А ты, Гарри, вели снять пушки и другое добро с нашей шхуны! Пусть оставшиеся в живых валят на нее, если предпочитают сгореть, а не утонуть!

Тем временем Черный Билл снова воздел к небу свои мосластые нечистые, руки и заорал еще громче, закатывая глаза:

– И увидел я, как отдало море мертвых, бывших в нем, и смерть и ад отдали мертвых, которые были в них, и судим был каждый по делам своим! Но прежде чем отдать – нужно взять, а потому привяжите-ка этих грешников к балласту и сбросьте в море. Когда явится всадник на коне бледном вершить свое правосудие, у него будет из кого выбирать!

Черный Пастор захохотал. Пираты дружно подхватили его смех и с видимой радостью бросились исполнять приказание. В мгновение ока один из офицеров «Мести» был связан и с ядром на ногах сброшен за борт под одобрительные крики шайки.

Дик яростно тряхнул головой и, подозвав своего боцмана, что-то тихо приказал ему. Тот двинулся в сторону пленных, которые не пожелали перейти на сторону разбойников, и принялся что-то объяснять окружившим его пиратам.

– Остановись, гнусный негодяй! Ты грязный разбойник и не смеешь всуе поминать святое Имя нашего Господа! Это тебе и твоей банде уготован ад, мерзавец! Но у тебя еще есть время оставить свои злодеяния и покаяться. Прислушайся к голосу совести!

Лукреция не могла поверить своим глазам. Ее муж был жив и, более того, нисколько не потерял присутствия духа, несмотря на свое плачевное положение. Он бесстрашно выступил из толпы пленных и, глядя прямо в глаза ужасному пирату, твердо произнес свою отповедь.

– Что?! Что сказал этот павлин? Он посмел угрожать мне адом? Мне?! Весь испанский Мэйн[27] знает, что ад здесь представляю я, Черный Пастор! Такая дерзость заслуживает особенного наказания. Не знаю пока, что я с тобой сделаю, глупая скотина, но это будет особенная казнь, поверь мне! Ты будешь рассказывать о ней в аду с гордостью, пока черта будут вставлять тебе в зад огромный гандшпуг!

Снова послышался смех, но тут же оборвался. Роджер, окровавленный, одноглазый и страшный, шагнул вперед и сказал громко:

– Послушай, Билл! У меня к тебе одна просьба – отдай его мне! Я хочу прикончить его своими руками.

Бородатый пират изумленно уставился на говорящего.

– Отдать его тебе?! – воскликнул он. – Кто ты такой; Дик? Разве ты вершишь здесь праведный суд и воздаешь всем по грехам его?

– Я твой картирмейстер, если ты забыл! – рявкнул в ответ Дик. – Хотя с утра я вроде бы не сильно изменился. А что касается суда праведного, то он меня не очень интересует, ты знаешь. Но к этому павлину у меня свои счеты. Однажды он кое-что взял у меня без спроса, но теперь настала пора вернуть должок!

Черный Пастор выпучил глаза, переводя взгляд то на своего помощника, то на лорда, который по-прежнему сохранял презрительный и независимый вид. Капитан пиратов не мог не прислушаться к словам квартирмейстера, но ему ужасно не хотелось прекращать начатое представление. Как всякая артистическая натура, он ревниво относился к своим задумками терпеть не мог, когда кто-нибудь мешал их исполнению. Неизвестно, чем бы кончился этот спор, если бы не наступила неожиданная развязка.

Леди Бертрам подскочила к тому, кого пираты называли Диком, и, размахнувшись, влепила ему пощечину, звон от которой в наступившей тишине прокатился от носа до кормы.

– Ты жалкий холуй! – воскликнула она. – Ты всегда был настоящим ублюдком своей матери-потаскушки и носил шпагу как вор! Жалкий неудачник, ты наконец нашел достойное тебя общество! Ха-ха, – в исступлении она расхохоталась. – Как я могла полюбить такое ничтожество, такую дрянь! И ты еще можешь осуждать меня за брак с человеком, у которого ты не достоин быть даже лакеем! Будь ты проклят!

Наверное, если бы в толпе пиратов внезапно разорвалось пушечное ядро, то и это не произвело бы такого оглушительного эффекта, как эта сумасшедшая выходка обезумевшей женщины. Закоренелые бандиты оторопели. На их глазах сам квартирмейстер Черного Пастора получил пощечину, и от кого – от захваченной в плен бабенки, которой следовало бы в ногах валяться, выпрашивая пощады, чтобы ее не пустили по кругу! Они недоуменно молчали.

Черный Билл оказался куда сообразительнее.

– Ага! Вон оно что! – заорал он. – Вы с джентльменом не поделили эту маленькую шлюшку, Дик! И ты остался на бобах! Но разве я не учил вас, что все зло на земле происходит от баб и это паскудное племя нужно сразу выбрасывать за борт? Разве я не говорил этого? Говорил, но ты не слушал! И теперь пожинаешь плоды! Тебе придется сильно постараться, чтобы убедить нас всех, что ты по-прежнему достоин быть нашим квартирмейстером! Верно, джентльмены?

Пираты грозно загудели. Предложение капитана им понравилось. Может быть, мысленно кто-то из них уже примерял на себя почетную должность хранителя общей добычи. Момент был очень щекотливый, но Дик вышел из него с блеском.

Он медленно повернулся к молодой женщине и, глядя ей в глаза, сказал с непонятной улыбкой – так тихо, чтобы никто на палубе не слышал этих слов:

– Ты воистину мой злой гений, Лукреция! Из-за тебя я разорил мать, опозорил свое имя и лишился родины, из-за тебя я превратился в подонка и скитаюсь по морям. Но ты нашла меня и здесь. Я хотел спасти тебя, но ты сама все испортила. Исправить уже ничего невозможно, ты станешь такой же общей добычей, как и все на этом корабле. У меня есть только один выход. И я буду молиться за тебя – это все, что я могу теперь для тебя сделать.

Но Лукреция, будто не слыша его, смотрела в этот момент в другую сторону – туда, где, несокрушимой скалой стоял лорд Уильям Бертрам.

– Ты должен спасти этого человека! – вдруг сказала Лукреция. – Роджер, ты же не настолько низко пал, чтобы убить его!

– О, дорогая, ты научилась состраданию! – злобно огрызнулся Роджер в ответ. – Он кончит свою жизнь на рее! Но у тебя еще будет время для покаяния – это я обещаю.

Он повернулся и зашагал в ту сторону, где стоял Черный Пастор. Они тихо обменялись несколькими фразами. Кажется, на этот раз капитан был удовлетворен. Он тряхнул своей страшной головой и прорычал:

– Спокойно, ребята! Наш Красавчик Дик остается с нами! Он говорит, что мы его не так поняли, и просит позволить ему стать орудием Провидения! Он придумал для нас славное и поучительное зрелище! Шлюпку на воду, ребята! Слушай команду нашего Дика Шутника! Нашего Веселого Роджера!

Порыв справедливого негодования иссяк у Лукреции так же внезапно, как и возник. На нее снова нашло оцепенение, сквозь которое она слышала когда-то любимый голос, повторяющий ненавистные строки ненавистного гения:

– Таков мой долг. Стереть ее с земли! Я крови проливать ее не стану и кожи не коснусь белей чем снег...

Лукреция почти равнодушно смотрела, как взмывает на грот-рею тело ее мужа, как оно корчится и бьется в конвульсиях.

– Нет больше у меня жены на свете. Какой доселе небывалый час! Как будто в мире страшное затменье, луны и солнца нет, земля во тьме и все колеблется от потрясенья...

Если бы она могла в тот момент полностью осознать весь ужас происходящего, то, вероятней всего, ее рассудок навсегда помутился бы. Но Господь сжалился над ней, накинув на него спасительную пелену отчуждения.

– Смертельная тоска, нельзя глядеть. Не стало правды, пусть и все уходит...

Вот и ее саму хватают чьи-то грубые руки и швыряют в лодку, вот она уже болтается на зеленых волнах, без весел, без еды, без надежды.

– Все пройдено, я у конечной цели. Зачем вы в страхе пятитесь назад?

Корабль ложился на другой галс, и черная израненная громада медленно удалялась от брошенной шлюпки. На грот-мачте больше не развевался английский стяг, не было вымпела и на бизань-мачте.

А она, глядя невидящими глазами на человека, оставшегося на палубе в таком же одиночестве, прошептала ему в ответ:

– Когда-нибудь, когда нас в день расплаты введут на суд, один лишь этот взгляд меня низринет с неба в дым и пламя...

Женщина обхватила голову руками и дико расхохоталась. Потом она поднялась, с трудом удерживаясь прямо в раскачивающейся шлюпке, и, откинув со лба спутанные волосы, закричала:

– Я вернусь, Роджер, слышишь, я вернусь за тобой!

Неподалеку догорала брошенная пиратами шхуна.


– Вы не слушаете меня, мадам Аделаида! – донесся до нее приятный голос капитана Ришери.

Он уже несколько минут с любопытством посматривал на нее. Кажется, она слишком увлеклась воспоминаниями. Нужно быть осторожнее. Мужчины не должны видеть ее слабостей, пока она сама этого не захочет. Лукреция улыбнулась.

– Действительно забавный обычай! – сказала она, кивая в сторону развлекающихся моряков. – Однако не слишком ли крепко он колотит их своим деревянным мечом?

– Им это только на пользу! – посмеиваясь, сказал Ришери. – Трудно быть неофитом!

– А вам никогда не приходило в голову, капитан, что мы все в этом мире неофиты? – спросила Лукреция насмешливо. – И в этом качестве проходим всю жизнь, принимая от Фортуны крещение за крещением?

Ришери засмеялся.

– Вы необыкновенно умная женщина! – произнес он. – Я вами восхищаюсь.


Однажды поутру Лукрецию отвлек от ее утреннего ритуала боцманский свисток. Она дернула за шелковый шнурок, и вскоре из соседней каюты, которую в неравных частях делили багаж миледи и ее служанка, появилась Берта.

– Узнай, что там происходит, и доложи мне, да поживей!

Берта кивнула и, оправив фартук, не спеша удалилась.

Не прошло и получаса, как степенная матрона спустилась вниз по трапу и доложила:

– Там одного матроса давеча поймали на воровстве у своих же товарищей. Капитан вчера после ужина приговорил его к порке. Боцман сзывает всю команду на верхнюю палубу.

– Ну что ж, я столько об этом слышала, но ни разу не видела. Должно быть, это поучительное зрелище, благотворно действующее на дисциплину этой банды. – Лукреция откинула с плеч волосы и отвернулась от зеркала. – Подай мне вон тот шелковый плащ с капюшоном и полумаску. Я выйду.

Когда графиня вышла на палубу, на ней уже собралась вся команда, выстроенная офицерами в шеренгу вдоль бортов.

На шканцах установили деревянную скамью, на которую двое старших матросов укладывали провинившегося – обнаженного по пояс парня лет двадцати пяти, у которого были крепко связаны запястья и лодыжки.

– Сударыня, вы уверены, что хотите присутствовать при этом зрелище? Поверьте, муки этого несчастного будут ужасны, – Ришери подошел сзади и коснулся плеча графини.

– Ну, вы же сами обрекли его на них, шевалье! – миледи обернулась и посмотрела ему в глаза сквозь прорези полумаски.

– Увы, мой долг – поддерживать дисциплину на судне, а воровство – это преступление, которое в любом случае не может остаться безнаказанным. Если приговор не вынесу я, беднягу ждет самосуд. По морским законам воровство – одно из самых тяжелых преступлений.

– Это когда воруют понемногу, капитан. – Лукреция рассмеялась, обнажив краешки жемчужных зубов. – Укради он миллион, и вы бы первый подружились с ним, невзирая на правосудие.

– Вы действительно так думаете, миледи?

– Я знаю.

Капитан Ришери вспыхнул, и какая-то резкость едва не сорвалась с его губ, но тут к нему подошел один из офицеров.

– Капитан, все ждут вашей команды.

Ришери отошел от графини, намеренно не поклонившись. Его негодование вызвало у нее новую усмешку.

В это время капитан о чем-то посовещался с офицерами и выступил на шаг вперед.

– Вчера матрос Шарль Клеман украл у своего товарища Жюля Мишле два ливра[28] табака, за что приговаривается к двум дюжинам ударов кошкой с девятью хвостами. Приговор будет приведен в исполнение боцманом Николя Мерсье.

После объявления приговора матросы глухо зашумели, на что боцман свистнул в свой серебряный свисток, призывая к порядку.

Обвиняемый повернул голову и крикнул:

– Простите меня, не надо!

В ответ на это один матрос сел ему на ноги, другой крепко схватил его руки.

Боцман скинул куртку и, засучив рукава, принял от одного из офицеров страшное орудие наказания.

Лукреция даже сделала шаг вперед, стараясь разглядеть пресловутую плеть, представляющую собой деревянную рукоять, к которой было привязано девять концов веревки диаметром около четверти дюйма и длиной около двух футов. На каждом из «хвостов» было заранее сделано по три узла. Боцман подержал плеть, словно прикидывая ее на вес, и сказал:

– Господин капитан, на кошке мало узлов. Когда мы порем вора, мы завязываем их четыре, а то и пять.

– Он слишком мало украл, – ответил Ришери. – Для него достаточно.

Боцман еще раз с сомнением оглядел кошку и сделал пробный удар в воздухе.

– Начинайте, – скомандовал капитан. Старший офицер взмахнул платком, матросы затаили дыхание, а Лукреция подалась вперед.

Тишину прорезал свист рассекаемого воздуха и страшный крик матроса.

– Раз, два... – мерно считал стоящий рядом лейтенант.

Лукреция тоже шепотом считала удары, как и многие другие сейчас, стоящие на этой палубе.

От каждого удара несчастный издавал глухой крик и стоны, спина его покрывалась глубокими, набухающими кровью рубцами, постепенно обнажая мясо под рассеченной кожей.

Лукреция не отрываясь смотрела на осужденного, не замечая, что за ней столь же пристально наблюдает Ришери. Конечно, она предусмотрительно скрыла лицо за куском бархата, но по ее рту, оскаленному в хищной усмешке, по ее выразительно очерченным, раздувающимся от волнения ноздрям было видно, что это зрелище возбуждает в ней не только ужас и отвращение.

За эти минуты шевалье узнал об этой женщине гораздо больше, чем иные ее знакомые за целые годы.

В конце первой дюжины несчастный мог лишь тихо стонать, только усиливая вызванную поркой нестерпимую боль в легких. Казнь продолжалась.

– Одиннадцать, двенадцать, – лейтенант методично отсчитывал уже вторую дюжину.

Наконец боцман опустил плеть и утер со лба пот и брызги крови, которыми были обагрены и скамья, и палуба вокруг, и сами ужасные хвосты.

Находившегося без сознания беднягу отвязали, и доктор протянул одному из матросов кусок полотна, смоченный в прованском масле и роме.

– Покройте ему спину, – приказал он.

Бездыханного вора отвязали и, взяв под мышки, поволокли вниз по трапу в кубрик.

Лукреция поправила капюшон и только теперь заметила устремленный на нее взгляд капитана. Она по-дружески кивнула ему, и когда Ришери приблизился к ней, она была столь же невозмутима, как и до казни.

– Вы все еще дуетесь на меня? – спросила она, беря Ришери под руку.

– О нет, мадам, я теперь понял, что, скорее всего, вы правы, – с оттенком горькой иронии произнес шевалье и посмотрел на нее не то со страхом, не то с удивлением.

Глава 6

Пред слепым не клади претыкания

Карибское море. Барбадос

Уильяма каждую ночь мучили кошмары. Ему то и дело снились окровавленные столбы с магическими знаками, разукрашенные узорами свирепые лица, отвратительные пляски под грозный барабанный рокот. Он просыпался в поту и, в ужасе приподнимаясь с подушек, сбрасывал с себя саржевое одеяло. Сиделка-негритянка хлопотала вокруг него, то и дело поднося к его губам горькие отвары из незнакомых трав. Но черное лицо, склоняющееся над ним при слабом свете свечи, пугало его. Оно напоминало ему лицо африканской ведьмы, что подобрала его там, на утоптанной босыми ногами поляне, где он едва не лишился жизни после удара дубинкой по голове.

Уильям так и не понял, случайно ли она там появилась или ее послали те же колдуны. Когда он очнулся, вокруг не было ни единой души. Он лежал лицом вниз у самого пепелища. Угли прогоревшего костра едва тлели, и в их слабом мерцающем свете Уильям заметил, что земля вокруг него обильно посыпана пеплом и пепел этот испещрен непонятными знаками. Проведя рукой по лицу, он почувствовал что-то липкое и, поднеся ладонь к глазам, обнаружил, что она измазана кровью, пятна которой чернели в пыли вокруг него повсюду. На ум ему пришла мысль, что это не только его кровь, но и кровь несчастной жертвы, и Уильям содрогнулся от отвращения. В любом случае нужно было как можно скорее покинуть это жуткое место. Он попытался подняться, сначала встав на четвереньки, а потом на колени, но как только он попытался принять вертикальное положение, голова у него закружилась, и он со стоном опять рухнул на землю. Сознание покинуло его.

В следующий раз он пришел в себя от того, что его с силой трясли чьи-то руки. Словно сквозь мутную пелену он увидел сплющенное черное лицо и застонал. Ему вдруг показалось, что им пытаются овладеть злые духи, обитающие в здешних лесах.

– Тс-с-с, тихо! Тихо, молодая мастер! – зашептал на ломаном английском языке «дух». – Моя не делать зла. Моя помогать.

Голос был скорее женский, и в нем явственно слышались заботливые интонации. Толстые черные пальцы с удивительной сноровкой ощупали Уильяма, страх которого отчего-то пропал. Пелена рассеялась, и теперь он ясно видел, что перед ним негритянка – с наголо выбритой головой, в каких-то немыслимых обносках, с выкаченными белками огромных глаз, подернутыми нездоровой желтизной. Ее огромные груди угрожающе колыхались перед самым его носом.

– Где я? – с трудом разлепляя губы, проговорил Уильям. – Что со мной?

– Злые духи входить в тебя и мутить разум, – серьезно заявила негритянка. – Твоя ходить, куда не ходить белый господин. Смерть!

– Я просто хотел посмотреть, – пробормотал Уильям. – Это был какой-то обряд?

Негритянка, будто не слыша его, сдавила ему ладонями виски и принялась монотонно бормотать какой-то заговор на незнакомом языке. Уильям почувствовал, как по телу его пробежал легкий озноб, а из головы уходит пронзительная боль.

– Что это было? – пытаясь сесть, снова спросил Уильям. Теперь он чувствовал себя немного бодрее. – Я видел множество твоих соплеменников и ягуаров. Куда они все делись? Чья это кровь?

– Мастер много спрашивать, – недовольно сказала негритянка, толкая его обратно на землю. – Слушать! Много слов. Слишком много.

Она закатила глаза и принялась вытворять над лежащим Уильямом загадочные пассы. Потом она полезла куда-то за пазуху и извлекла оттуда небольшой мешочек. Пока Уильям пытался понять, что это такое, в руках у негритянки откуда ни возьмись появилась небольшая выдолбленная тыква.

Чернокожая колдунья – а Уильям отчего-то нисколько не сомневался, что его новая знакомая является колдуньей, – высыпала содержимое мешочка в этот импровизированный сосуд и поднесла его к губам Уильяма. Он протестующее замотал головой, но колдунья с неожиданной силой ухватила его за волосы и буквально влила ему в рот обжигающую жидкость.

Уильям задохнулся. Он впервые в жизни пробовал столь отвратительное пойло, и этот напиток пробрал его с головы до пят. Что это было не обычное вино с травами, Уильям понял довольно скоро, когда одутловатое лицо колдуньи начало расплываться, подобно чернилам по воде, а окружающий мир исчез, рассыпавшись на кусочки, которые вдруг принялись кружиться над ним, как стая ночных бабочек. И сам Уильям будто превратился в бабочку, потеряв, правда, способность двигаться и говорить. Он мог только слушать, как того и желала колдунья. Но то, что Уильям в ту ночь услышал, было столь невероятно, что он так и не понял – слышал ли он это на самом деле или все ему пригрезилось после чудовищного пойла, которым отравила его негритянка. Он даже не был уверен, что слова исходили из ее уст, – может, это звездная ночь нашептывала ему страшные пророчества.

Так и не узнав ничего о произошедшем, он, вовсе того не желая, узнал о будущем, которое сулило ему предательство, странствия и богатство.

Составить верного впечатления о случившемся с ним происшествии Уильям так и не смог, потому что, выслушав туманное предсказание, в очередной раз потерял сознание и очнулся только в собственной постели, в той самой комнате, которую ему любезно предоставил губернатор в своем большом доме.

Когда он чуть-чуть оправился, ему объяснили, что его, бесчувственного, в грязной окровавленной рубахе, нашли слуги у самых ворот, но как он туда попал и что с ним произошло, никто сказать не мог. Сам Уильям тоже помалкивал – отчасти из осторожности, а отчасти вследствие своей болезни. С той самой ночи он провалялся в горячке почти две недели.

Лучший местный врач, приглашенный самим губернатором, ежедневно осматривал больного, пускал ему кровь и, пожимая плечами, обещал скорое выздоровление. Через десять дней, несмотря на его старания, Уильяму действительно стало лучше, и он смог садиться в постели и принимать другую пищу, кроме прописанных ему целебных декоктов. Но по-настоящему он пошел на поправку, когда проведать его явилась Элейна.

Элейна первой справилась со смущением и, разыгрывая роль заботливой сиделки, как ни в чем не бывало принялась выспрашивать Уильяма о его самочувствии. Он отвечал – сначала неловко, но потом, ободренный вниманием девушки, осмелел, почувствовал себя свободнее, и вскоре они уже мило болтали, перескакивая с темы на тему.

Глядя на девушку, Уильям то и дело вспоминал тот неожиданный поцелуй, которым они едва успели обменяться под плеск фонтанов и крики разбуженных праздником попугаев. Судя по тому, что Элейна то и дело бросала на него испытующие взгляды, она думала о том же. Женщин привязывают к мужчине их же собственные милости, и чем снисходительнее девушка позволит себе быть в любви, тем горячее она будет искать повод для этой снисходительности. Больше всего Уильяму хотелось вернуться к тем речам, что вели они той ночью, но ни у одного из них не хватало на это духу.

Вместо того чтобы говорить о владеющих ими чувствах, они заговорили о том, что интересовало их менее всего, – о новостях минувших дней.

– Мой отец был крайне взволнован несчастным случаем, приключившимся с вами в ту ночь. Дело в том, что батюшка, как только вы оправитесь, собирается дать вам какое-то важное поручение. Наш маленький губернатор очень рассердился на рабов с плантаций, потому что подозревает, что это они навели на вас порчу, – они молятся по ночам своим злобным богам, и после их сборищ на острове обязательно случается какая-нибудь беда.

– Я полагаю, что гораздо более порчи, наведенной на меня, нашего милорда волнует возможная порча его рабов, которые, как мне показалось, вовсе не готовы смириться с той участью, которую им уготовили плантаторы. Их вера – это тоже способ протеста, это то немногое, что им удалось сохранить от своих предков и от своей родины, и они так просто от нее не отступятся.

– Не буду скрывать Уильям, тем более сэр Кроуфорд, как мне кажется, сделал вам достаточно намеков по этому поводу, что мое происхождение с вашей точки зрения тоже весьма сомнительно, как и верования моих предков, – произнеся это, Элейна посмотрела Уильяму прямо в глаза.

На мгновение он смутился, но потом, дотронувшись до руки Элейны, произнес:

– Разве вы не веруете во Христа?

– Верую, в отличие от моего отца и его друзей. Именно поэтому мне столь тягостно думать, что батюшка готовит меня в жены человеку, чья религия и чьи убеждения будут столь далеки от моих.

Элейна осторожно высвободила руку и отошла к окну, повернувшись к Уильяму спиной. Тот невольно залюбовался ее фигурой на фоне окна, словно нарисованной фламандским живописцем.

– Не знаю, будет ли вам интересно, но Хансен по поручению отца плавал куда-то на «Голове Медузы». Впрочем, он уже вернулся, и теперь трюмы флейта потихоньку набивают грузом, который нужно будет спешно доставить в Европу, – произнесла она не оборачиваясь. – Батюшка постоянно занят и с утра до вечера принимает в портовой таверне каких-то посетителей.

Уильям понял, что ей захотелось сменить тему.

– А что, сэр Фрэнсис Кроуфорд опять где-то пропадает?

– Да, мы редко его видим, но, появляясь в обществе, он неизменно поражает нас роскошью своих туалетов. Оказывается, он давний знакомый губернатора, но даже тот затрудняется определить род его занятий. «Богатый бездельник», – неизменно отвечает он и из зависти надувает губы. Ваш Кроуфорд сорит деньгами и, по его словам, жаждет вернуться на родину.

Таковы были новости, которые, несомненно, представляли весьма большой интерес, но для Уильяма важнее всего были ласковые взгляды Элейны, который она неизменно дарила ему при каждом посещении.

Эта идиллия продолжалась до тех пор, пока Уильяма не навестил сам господин Абрабанель.

Он заявился как раз в то самое время, в которое Уильям привык видеть его дочь. Обнаружив у себя в спальне не прекрасную Элейну, а ее коротышку-отца, Уильям несколько разочаровался. Он почувствовал, что этот визит сыграет в его жизни значительную роль. Так оно и случилось.

Среди всех перипетий Уильям как-то позабыл, с какой целью он на самом деле прибыл на Барбадос, и как-то совершенно запамятовал, что нанялся маклером к банкиру, а не пажом к его дочери.

Банкир ласково поприветствовал больного, затем присел на стул возле кровати и, хмуря брови, несколько секунд разглядывал Уильяма.

– Ты хорошо себя чувствуешь, мой мальчик? – спросил он наконец. – Выглядишь ты, кажется, неплохо, но мне ли не знать, как может быть обманчива внешность! Говорят, тебя околдовали какие-то местные знахари? В этих краях нужно быть очень внимательным, чтобы не нажить неприятностей. Впрочем, совсем скоро ты получишь передышку. Поднимайся, тебя ждут большие дела! Я хочу поручить тебе «Голову Медузы». Ты отправишься в Европу с очень ценным грузом. Все это ты доставишь в Англию. Миссия очень ответственная, но ты справишься. Я вижу человека насквозь. В тебе есть коммерческая жилка, мой мальчик! А уж упорства и старательности тебе не занимать!

Хотя Уильяму было очень приятно слышать такие слова, но столь резкий переход от полной беззаботности к огромной ответственности смутил его, тем более он лучше кого бы то ни было знал свои способности к торговым предприятиям.

– Но я всего лишь ваш второй помощник, – рассеянно пробормотал он. – Я готов учиться, но...

– Учиться ничего не делая – занятие достаточно бесполезное! – фыркнул Абрабанель. – Больше делай, чем учись, да преобладает у тебя дело над мудростью, как сказано в... впрочем, неважно где. Ты отправишься в путь учеником, а пересечешь океан готовым маклером и командиром судна. Мы все еще будем тобой гордиться!

Уильям не знал, что на это ответить. Абрабанель похлопал его по руке и посоветовал:

– Бросай эти декокты и завтра же вставай с постели! Съешь хороший кусок мяса, запей его добрым глотком вина, и будешь как новенький! И главное, держись подальше от докторов – они существуют на этом свете для того, чтобы выколачивать из нас деньги.

Он ушел, а Уильям вдруг ясно ощутил, что теперь ему придется расстаться с Элейной – расстаться надолго, а возможно, и навсегда. Это потрясло его. Ему вдруг совсем расхотелось странствовать в поиске приключений. Уильям, вопреки всему, что видел и слышал вокруг себя, осознал, что в тихой семейной жизни может быть неизъяснимая прелесть, что можно быть счастливым, не только бросаясь в авантюры, но и в присутствии горячо любимой жены и любящих тебя домочадцев. Идиллическая картина, представшая пред его мысленным взором, своей недостижимостью невольно повергла его в печаль. Конечно, Уильям в свои восемнадцать лет отнюдь не был лишен тщеславия, и неожиданное решение патрона доверить ему доставку в Европу ценного груза чрезвычайно льстило его самолюбию. Правда, он не вполне представлял себе, каким образом он будет всем распоряжаться, но весьма надеялся, что Абрабанель успеет дать ему все необходимые наставления.

Но все же Уильяму хотелось как можно дальше оттянуть отплытие, и он решил, что будет продолжать валяться в постели на правах больного до полного изнеможения.

Эта небольшая хитрость успеха не имела, потому что патрон разгадал ее раньше, чем она родилась в голове Уильяма. Он принял некоторые меры, и Уильям вместо ожидавшегося визита Элейны получил от нее через негритянку пространное письмо, где она сообщала, что отец категорически запретил ей входить в комнату к Уильяму. Из него также следовало, что она все знает о миссии, которая была возложена на Уильяма, и готова ждать его хоть целую вечность, и рассуждения об этом занимали целых полтора листа.

Уильям спрятал у себя на груди свое первое письмо от возлюбленной и приготовился действовать, поскольку валяться в постели больше не было никакого смысла. Но прежде, чем Уильям успел выполнить свое намерение, его навестил еще один человек.

Это был сэр Фрэнсис Кроуфорд.

Он появился в самый неожиданный момент, когда Уильям, набираясь сил после болезни, лакомился сладкими спелыми бананами. Он был так по-детски захвачен этим занятием, что Кроуфорд, некоторое время оставаясь незамеченным и наблюдая за ним, невольно улыбнулся. Уильям, заметив стоящего в дверях гостя, смутился.

– Приветствую вас, мой друг! – звучно произнес Кроуфорд, павлиньим шагом выходя на середину комнаты и замирая в картинной позе. – Я вижу, вы поправляетесь? Весьма тому рад. До меня дошли слухи, что вы едва ли не при смерти. Как сказал ваш тезка из «Глобуса»: «...И ранним утром жизни, по росе, особенно прилипчивы болезни, пока наш нрав не искушен и юн...» Зачем вы сунули нос в тайную жизнь черномазых? Мне рассказали, что в ту ночь на острове были жертвенные приношения богам, которых эти дикари привезли со своей далекой родины. Вас тоже могли принести в жертву. – Произнеся эту тираду, сэр Фрэнсис ловко подцепил банан кончиком шпаги и, поднеся его к своему орлиному носу, принялся с какой-то фанатичной тщательностью разглядывать сей фрукт, словно опасаясь найти в нем какой-то роковой изъян.

С удивлением Уильям обнаружил, что Кроуфорд был нынче одет по-походному: ноги его облекали высокие ботфорты, грудь была спрятана под колетом из буйволиной кожи, а на боку болтались украшенные тиснением кожаные ножны. Он опять был без парика, волосы туго стянуты на затылке, глаза горят холодным алмазным огнем. Уильям признал, что в целом его приятель был великолепен и напоминал лихого кондотьера со старинной гравюры. Ему бы очень хотелось научиться так же уверенно держаться, так же естественно носить шпагу и, что греха таить, так же легко декламировать хоть того же Расина, как будто все эти строки ты сам от нечего делать и написал.

Уильям вспомнил о предсказании, которое получил от толстой старухи-негритянки, и только стал обдумывать, стоит ли рассказать об этом Кроуфорду, как тот, наконец разделавшись с бананом, спросил:

– Послушайте, Уильям! Что за чертовщина тут происходит? Мне сказали, что вы повезете в Европу ценный груз на «Голове Медузы»? Это правда?

– Да, это так. А что вас смущает? Таково было решение господина Абрабанеля. Признаться, я немного волнуюсь, но дело есть дело. Да, я готов опять выйти в море.

Кроуфорд вытер шпагу о штаны и, приподняв правую бровь, рассмеялся.

– Похвальное рвение! – сказал он. – Вы определенно делаете успехи. Не удивлюсь, если через год-другой вы войдете если не полноправным членом в содружество дельцов Сити, то в совет Вест-Индской компании точно!

– Да ну вас, – вздохнул Уильям, отворачиваясь. – Да и не об этом я мечтаю!..

– Вот как? А о чем же? Впрочем, понимаю, секрет! Хотя о чем может мечтать молодой мужчина? Конечно, о прелестной даме неполных восемнадцати лет, блондинке, с темными глазами... – тон его был по обыкновению насмешлив, но дружелюбен.

– И не начинайте сначала, Фрэнсис. А то я все-таки вас убью.

Иронический огонек в глазах Кроуфорда потух. Он с преувеличенной вежливостью раскланялся.

– Прошу меня простить. Я не имел намерений оскорбить вас, Уильям. Если вам неприятны эти разговоры, я немедленно их прекращаю, тем более бананы еще остались. Но скажите, вам известно, какой груз вы должны доставить в Европу?

– Пока нет. Но, по всей видимости, скоро я это узнаю.

– Ага. Вот, значит, как! – непонятно сказал Кроуфорд. – А вы еще не забыли наш давний разговор? Ну тот, когда я предложил вам сменить покровителя?

– Мое мнение не изменилось.

– А вам известно, куда именно плавал на «Голове Медузы» Хансен, пока вы валялись тут в припадках? Нет? Я так и думал. Ну что же, желаю вам как можно скорее встать на ноги. Признаться, я в этом прямо заинтересован. Ведь я сейчас мечтаю только об одном – как можно скорее отбыть в родные края.

– Ага, вы собираетесь вернуться в Англию? – обрадовался Уильям.

– Конечно, мне нужна небольшая передышка после всех этих несчастий. И к тому же в Англии мне нужно сделать кое-какие распоряжения относительно моего состояния. Я намерен возместить убытки, которые причинили мне пираты. Так что хотите вы того или нет, но я составлю вам компанию...

– Разумеется! – воскликнул Уильям. – Я буду только рад. Знакомство с вами – для меня большая честь, тем более вы мне очень нравитесь. Надеюсь, что смогу получить от вас дельный совет, если что-то пойдет не так?

– Можете рассчитывать на меня, Уильям! – улыбнулся Кроуфорд. – Вместе нам море по колено!

– А вы еще собираетесь вернуться сюда, в колонии? – спросил Уильям.

– Что-то мне подсказывает, что мое возвращение обязательно состоится, – кивнул Кроуфорд. – Даже независимо от моих желаний.

– Я тоже вернусь сюда! Обязательно вернусь. Пожалуй, я буду с нетерпением ждать того дня, когда я сюда вернусь!

– Сначала нужно отсюда выбраться.


Отплыли они с Барбадоса гораздо раньше, чем оба ожидали. Уже на следующий день Уильям, посвежевший и бодрый, ходил вместе с Абрабанелем и Джоном Ивлином по кораблю и знакомился со своими обязанностями. Трюм был забит прочными джутовыми мешками и крепко сколоченными ящиками. Весь груз уже надежно закрепили, чтобы увеличить остойчивость судна и избежать его смещения во время качки. Абрабанель передал своему помощнику груза и попросил Уильяма тщательно все проверить.

– Бесконечно доверяю тебе, мой мальчик, но законы торговли одинаковы для всех, – заявил он под конец. – Ты убедился, что все товары на месте. Теперь осталось только поставить свою подпись на этой бумаге, и можно отправляться в путь. Думаю, как только рассветет, «Голова Медузы» снимется с якоря и пойдет в Плимут. Доставишь груз по назначению, явишься с докладом к господину Ван Ноорту, в его контору в Сити, и можешь возвращаться назад. Я буду ждать тебя с нетерпением.

Последний день на Барбадосе прошел как-то совсем буднично. Уильям, рассчитывавший провести остаток времени в обществе Элейны, так и не смог провести с ней наедине хотя бы минуту. Заботливый отец под разными благовидными предлогами мешал их встрече, и увиделись они только вечером, за общим ужином, который устроил губернатор по поводу скорого выхода «Головы Медузы» в море. Уильяму даже не удалось поговорить с Элейной, и они оба перешли за ужином на язык печальных и страстных взглядов, которыми обменивались, впрочем, с большой осторожностью, чтобы не вызвать недоумения присутствующих.

Присутствующим, однако, было не до них. Губернатор Джексон выглядел неестественно возбужденным, то и дело с непонятной тревогой косился в сторону невозмутимого Абрабанеля и обещал вывести на острове проклятую заразу – еретические сборища, на которых рабы поклоняются кровожадным богам.

Купец с благочестивым видом рассуждал о вещах всем известных – о пользе молитвы, о бережливости и о почтении к старшим. Ни тот и ни другой даже не заикались о драгоценном грузе, который предстояло переправить через океан на флейте. А Уильяму очень хотелось услышать их соображения по этому поводу, тем более что когда он подписывал бумаги, у него от волнения задрожали руки: трюмы корабля были забиты серебряными слитками, драгоценной ванилью, белым перцем и бобами какао – грузом, общей стоимостью как раз на триста тысяч фунтов стерлингов.

Вдруг Уильям вспомнил, что так и не успел поблагодарить губернатора за любезно предоставленный ему перед балом костюм. Он укорил себя за забывчивость и решил воспользоваться случаем.

– Сэр Джексон, мне бы не хотелось прослыть неблагодарным, поэтому хочу выразить вам свою запоздалую, но от этого вовсе не померкнувшую благодарность за вашу заботу о моей персоне, которую вы столь изящно проявили, прислав мне к балу восхитительный костюм.

Губернатор вздрогнул и с нескрываемым удивлением воззрился на Уильяма.

– Помилуйте, сэр Уильям, я вовсе не присылал вам никакого костюма!

– Как? – в свою очередь поразился Уильям. – А кто же тогда...

– Да кто бы ни прислал, он сделал это вовремя, – как всегда довольно бесцеремонно, вмешался сэр Фрэнсис. – Предлагаю выпить за успех нашего путешествия!

Он высоко поднял стеклянный бокал, и окружающим ничего не оставалось, как последовать его примеру.

«Кажется, наш мальчик заговаривается», – подумал банкир, оглядывая Харта, который и вправду выглядел несколько взволнованным.

Ужин продолжился.

Леди Мэри Джексон то и дела бросала на сэра Фрэнсиса убийственные взоры, испуская при этом такие могучие вздохи, словно у нее вместо легких были кузнечные мехи, а сэр Фрэнсис, орудуя вилкой как клинком, улыбался столь коварно и обольстительно, что щеки бедной супруги губернатора под конец ужина стали багровыми, как предзакатное небо.

Ни Абрабанель, ни губернатор так и не высказали никаких комментариев относительно драгоценного груза и предстоящего плавания, словно их вообще не волновало ни то ни другое. Уильяму показалось это немного странным, но долго думать об этом он не мог и не хотел – его мыслями все больше завладевала предстоящая разлука. Ему сделалось настолько грустно, что он едва не разрыдался за столом.

Печаль не оставляла его и на следующее утро, когда его разбудили по поручению Абрабанеля и отвезли в порт. В последнюю минуту, выезжая за ворота губернаторской резиденции, Уильям обернулся и увидел в окне хрупкую девичью фигурку – Элейна махала ему вслед платком. Уильям вскочил в безотчетном порыве, но тут повозка дернулась, кони понеслись вскачь, Уильям упал на сиденье, едва не прикусив язык, и на этом прощание закончилось. Давид Абрабанель сделал вид, будто ничего не заметил.

В порту их дожидался одетый по-дорожному Кроуфорд. Жил он давно не в доме губернатора, а где-то в городе. Уильям подозревал, что его новый друг имеет здесь квартиру[29] или любовницу, но провожать Кроуфорда никто не пришел.

Абрабанель и Кроуфорд раскланялись – вежливо, но сухо. Лодка с гребцами уже была наготове. Торговец на секунду привлек к себе юношу и приобнял его за плечи. Уильяму пришлось для этого согнуться, но Абрабанель тут же отстранился и, отступив на шаг, махнул рукой, сверкнув бриллиантом.

– Ну, да поможет тебе Всевышний! – сказал он, насупившись. – Все, что нужно, я тебе передал, с капитаном все обговорил, осталось только доставить товар до места. Счастливого пути! Ступай!

И он снова махнул рукой, будто сердясь на Уильяма. Тот вздохнул и полез в лодку, где его, расположившись на банке[30] со своим дорожным сундуком, уже дожидался Кроуфорд. Гребцы взмахнули веслами.

На полпути к стоящему на рейде судну Уильям обернулся – повозка с Абрабанелем уже скрылась в толпе. Свежий бриз подул Уильяму в лицо. Он невольно улыбнулся. Ему еще было грустно, но новое путешествие не могло оставить его совсем равнодушным. Ему только восемнадцать, а он уже второй раз пересекает Атлантику, и уже не в качестве простого пассажира, а самого настоящего поверенного самой Вест-Индской компании!

Молодость всегда найдет чем утешиться.

На корабле тоже все пошло как нельзя лучше. Капитан Ивлин был с Уильямом подчеркнуто почтителен и, кажется, признавал в нем если не равного себе, то, по крайней мере, человека, заслуживающего всяческого уважения. И каюту Уильям получил замечательную – никак не сравнить с той клетушкой, в которой он проделал путь из Европы. Из юношеского эгоизма Уильям не поинтересовался, как устроился Кроуфорд, – а может быть, он был уверен, что такой человек, как Кроуфорд, всегда сумеет устроиться наилучшим образом. В первые часы плавания Уильяма больше волновали отношения с капитаном, с которым он намеревался сблизиться. Уильям полагал, что отныне будет часто выходить в море и просто обязан водить дружбу с капитанами.

Однако Ивлин охладил его надежды, предельно корректно, но непреклонно отвергнув самую возможность дружбы между ним и юношей без сложившейся репутации. Этот разговор произошел на видном месте подле нактоуза и заставил Уильяма пережить несколько весьма неприятных мгновений.

– Убедительно прошу вас, сэр, не так часто появляться около капитанского мостика и возле компаса! Признаться, до посторонних разговоров я не большой охотник. Не в обиду будь сказано, но между командиром корабля и тем, кто этот корабль ведет, то есть капитаном, то есть мной, – есть небольшая разница. Мое дело – вести судно нужным курсом и отвечать за экипаж, ваше – отвечать за торговую кампанию и иметь хоть какое-то представление о том, куда и зачем вы плывете. В старое время капитан отвечал за все – и за судно, и за груз, и за команду. Теперь все по-другому – ну и пусть, значит, будет так!

Уильям был вынужден проглотить замечание, и перестал докучать капитану. Нетрудно было догадаться, что опытный мореплаватель оскорблен тем, что столь ценный груз доверили не ему, а мальчишке, который и мачты по названию-то с трудом различал.

Ну что же, по крайней мере, первый урок Уильям получил – в серьезных делах дружбы быть не может, а каждый ищет своей собственной корысти, пускай даже она будет такой эфемерной, как капитанская гордость за старые времена.

Уильям ретировался в каюту и, выхватив из небольшой стопки книг первую попавшуюся, принялся ее перелистывать. Это оказалось сочинение его великого соотечественника Мильтона. Уильям зевнул и решил погадать на Кроуфорда, поскольку гадать на любимую девушку по столь мрачному произведению ему вовсе не хотелось. Он открыл задуманную страничку и прочел:

Взад-вперед

Над Летой перебрасывают их,

Удвоив пытку тщетной маетой,

Стремлением – хоть каплю зачерпнуть

Желанной влаги, что могла бы дать

Забвенье Адских мук. Они к воде

Припасть готовы, но преградой – Рок;

Ужасная Медуза, из Горгон –

Опаснейшая, охраняет брод...

Харту стало понятно, что ему вообще ничего не понятно, и он с досадой захлопнул пухлый томик. «Медуза, Медуза», – бормотал он себе под нос, соображая, что именно так называется вверенный ему корабль. В конце концов, спасаясь от скуки и терзаясь неутолимым зудом общения, который столь легко воспаляется от безделья, Харт отправился на палубу.

Солнце уже перевалило зенит и теперь медленно катилось туда, где за кормой флейта остался остров Барбадос. Земля уже скрылась за горизонтом, и вокруг расстилался спокойный, сверкающий океан. Легкий ветер надувал паруса и уносил «Голову Медузы» все дальше и дальше от маленького клочка суши, на котором осталась самая прекрасная на земле девушка с печальными глазами.

Сердце Уильяма наполнилось тоской. Он подумал, что ему так и не удалось по-настоящему побеседовать с Элейной, а все слова, которые он успел произнести, отдавали жалкой пошлостью фривольного романа. В задумчивости обходя различные снасти, Уильям добрел от юта до бака.

Свободные от вахты матросы сидели на баке в тени парусов и негромко переговаривались между собой. Некоторые из них штопали одежду, другие зашивали паруса, а один, скорее всего шотландец, даже вязал себе носок, благо занятие это считалось достойным мужчины и даже сам французский король не брезговал вышивкой. От нечего делать Уильям остановился неподалеку и, держась одной рукой за ванты, прислушался к разговору. Чернявый высокий матрос с медной серьгой в ухе, делая страшные глаза, вещал загробным голосом притихшей команде:

– Самому мне, слава Богу, встречать его не доводилось, а вот ребята, с которыми я плавал на «Белой Голубице», видели Черного Пастора своими глазами. Вот как я ваши рожи наблюдаю, так и они, значит, его видели. Нос к носу. Но, скажу вам, лучше в девятибалльный шторм попасть, чем под горячую руку Черному Биллу! Страшнее его, говорят, на всем Мэйне нет человека... Да и не человек он вовсе, – добавил чернявый, немного подумав.

– Во как! Сильно сказано, Лейтон! – воскликнул кто-то из слушателей. – Если не человек, то кто же? Дьявол, что ли? Или зверь морской?

Матросы уважительно засмеялись.

– И не зверь, и не дьявол, но, можно сказать, дьяволу сродни, – авторитетно заявил Лейтон, усаживаясь поудобнее. – Потому что тут вот какая история... С давних времен морской дьявол привык развлекаться на свой манер. Сидит он себе до поры в пучинах, в ус не дует. И в это время наверху красота Божья да благорастворение воздухов – вот как сейчас у нас... Зато как наскучит ему под водой сидеть, собирает он всяких придонных тварей, ведьм и чертей и всплывает на поверхность. А при нем – раковина длиной в бушприт, в которую он начинает дудеть, и делается на море буря. И так эта дьявольская раковина гудит и воет, что кто ее услышит из простых смертных, тот от ужаса лишается рассудка. И тогда всякий человек, какой бы он ни был храбрец и силач, сам бросается в морские волны на верную погибель. А иному удается самого дьявола увидеть. Только радости от этого мало, потому что такому человеку морской дьявол выбор предлагает – или поступать к нему на службу, или насаживает строптивца на свой трезубец – такая у него охота, значит.

– В общем, один конец! – вздохнул пожилой матрос с добродушным круглым лицом, одетый в короткие штаны и потрепанную куртку. – Дело ясное, кто с дьяволом свяжется, тому уж добра не видать!

– Не скажи, Гордон! – возразил ему молодой рыжий моряк, говоривший с явным ирландским акцентом. – Слышал я, что Джин Ричардс побывал в лапах морского дьявола, а между тем ушел от него целый и невредимый и потом еще семь лет плавал по морям, пока не умер от желтой лихорадки на бразильском побережье.

– А ты и уши развесил, О'Брайен! – презрительно сказал Лейтон. – Да я за такие байки ломаного гроша не дам! Не родился еще человек, который дьявола провести мог.

– На то он и дьявол! – назидательно заметил пожилой моряк.

– Так оно и есть! – убежденно сказал Лейтон. – Один только Черный Билл вздумал тягаться с дьяволом, и вот однажды, когда тот вышел очередной раз на охоту и затрубил в свой рог, Билл схитрил и заткнул уши пенькой. Только так и сумел он подплыть на своей шхуне под самый нос дьяволу. Тот, понятное дело, удивился, кто посмел так непочтительно с ним обойтись и пойти ему наперекор. Выплыл он к Биллу верхом на огромной рыбине и говорит: хочешь, я сделаю тебя самым известным и богатым пиратом на всем испанском Мэйне? А Черному Биллу только того и надо. Заложил он дьяволу в обмен за славу и богатство свою душу, и подписали они договор. Только в подтверждение этого договора обязался Черный Билл каждый год отправлять не какую-нибудь, а что ни на есть христианскую душу дьяволу в подарок. Так с тех пор и повелось. Каждый год кто-то из людей Билла отправляется прямиком в ад. А самому Биллу дьявол вместо печати на шее когтем поставил свою отметину. И чтобы ее спрятать, отрастил Билл свою знаменитую бороду и вокруг шеи ее теперь всегда обворачивает...

– Да, ты все верно рассказал, Лейтон! – удовлетворенно заметил кто-то из матросов. – Я и сам этот рассказ слышал – слово в слово. Значит, так все и было.

Моряки одобрительно закивали головами. Уильям, который не очень верил в морского дьявола, историю выслушал тоже не без интереса, потому что, в отличие от дьявола, персона злодея, прозванного Черным Биллом, или Черным Пастором, интриговала его куда больше. Уильям понимал, что жестокая слава этого человека заработана отнюдь не службой у морского дьявола – это были всего лиши матросские побасенки, – а вполне материальными грабежами и убийствами, но сама слава существовала, и деяния Черного Билла в самом деле весьма смахивали на дьявольщину. Достаточно вспомнить, как он поступил с сэром Кроуфордом или с той супружеской парой, которую обрек на мучительную смерть.

Кроуфорд был легок на помине, и стоило Уильяму вспомнить о нем, как он тут же и объявился, выйдя из-за фок-мачты. Посмеиваясь, он взял Уильяма под локоть.

– Я заметил, с каким увлечением вы слушали эти байки! – сказал он, отведя Уильяма к самому борту. – Моряки большие мастера на всякие истории. Однообразие плавания располагает к подобным бесхитростным развлечениям, тем более и карты и кости строго запрещены. Однако рассказам этим не хватает блеска. Что поделаешь, матросы – народ грубый и излишне прямой. Трудно ожидать от них изящества в изложении. Впрочем, сей стиль тоже может потрясать души. Признайтесь, история вас задела!

– Меня больше интересует, каким образом люди становятся пиратами, – сказал Уильям. – Понятно, что морской дьявол тут ни при чем. Но что-то их толкает на этот гибельный путь!

– Без дьявола тут все равно не обошлось, – усмехнулся Кроуфорд. – Как и без проданной души... А зло, что же... Зло влечет нас, Уильям, как влекло и наших прародителей. Мнимые вседозволенность и безнаказанность поначалу сулят нам невиданные наслажденья, власть и могущество... Разве не о том мечтает каждый из нас? Просто в один прекрасный момент выбор между добром и злом может сузиться настолько, что уподобится пресловутому игольному ушку, в которое трудно просунуть даже нить Ариадны... Впрочем, объяснить словами это так же трудно, как показать на пальцах синеву небосвода. Возможно, однажды ты сам все поймешь. Но стоит ли тратить драгоценное время на столь метафизические предметы? Почему бы нам с тобой не посидеть за бутылочкой хорошей малаги, снятой с какого-нибудь испанца теми же самыми каперами? Если у тебя нет дел поважнее, то приглашаю тебя к себе в каюту. Пройдоха-капитан дал мне лучшую, но содрал втридорога – дружба с голландцами да жидами даром не проходит.

Вот так и получилось, что Уильям снова оказался втянут Кроуфордом в очередную попойку, которая затянулась до позднего вечера. Большого удовольствия от выпивки Уильям никогда не испытывал, но отказывать Кроуфорду было неудобно, тем более что Уильяму ужасно хотелось вызнать у него, где это он обретался на Барбадосе да что там у него за друзья, – эти вопросы не давали ему покоя, и он полагал, что за стаканом вина язык у Кроуфорда по обыкновению развяжется.

Получилось, однако, все наоборот – ничего он у Кроуфорда не выспросил, зато его странный приятель к заходу солнца уже знал все, что хотел, и даже немного больше о чувствах Уильяма к дочке Абрабанеля, о его сомнениях и надеждах. Надо отдать должное – Кроуфорд не стал иронизировать над доверившимся ему юношей.

Когда стемнело, они выбрались на бак, пребывая в той приятной стадии опьянения, когда расположение друг к другу увеличивается, а настроение улучшается. Вино сгладило разницу в возрасте и мировоззрении, тем более что оба они принадлежали к одному сословию, оба получили классическое образование и поговорить им, стало быть, было о чем.

– Послушайте, Фрэнсис, а вам никогда не приходило в голову, что когда люди из народа быстро обогащаются, они тратят все свои богатства на роскошь?

– Милый друг, это все оттого, что нынче людей ценят только по обедам и пышности их экипажей. Кстати, это вы о ком?

– Да нет, это я просто вспомнил про публику на Барбадосе. Колонии, как я погляжу, отличный способ стать первым в провинции, будучи последним в Риме.

– Колонии – это ступенька, Харт. Выжимая из плантаций натуральный продукт и сырье, их владельцы меняют их на положение в обществе. Таким образом, табак и сахар превращаются в титулы. И им нет никакого дела, что зависящее от колоний и сырьевых вливаний государство нищает, а его могущество зиждется на обмене товаров, каждый из которых ни на что не пригоден, если он выйдет из моды. Тщеславие – вот истинный двигатель торговли сегодня, Уильям.

– Что ж, значит, роскошь терзает богатых, как нужда терзает бедняков.

Они стояли у борта, опершись на планшир, и, глядя на волны, слушали шум ветра в парусах. Вдруг Кроуфорд издал какой-то нечленораздельный звук и вытянул руку вперед, указывая на что-то. Уильям обернулся и оцепенел – посреди бегущих навстречу кораблю волн, словно исторгнутая из морских глубин, стояла женщина в белом платье с развевающимися на ветру черными волосами. Она гневно погрозила им рукой, а потом исчезла, растворясь в ночном воздухе, подобно облачку дыма после мушкетного выстрела.

– Это она! – прошептал Кроуфорд. – Проклятие!

Фрэнсис выглядел так скверно, что Уильям не решился задать ему ни одного вопроса. Глядя перед собой пустыми глазами, Кроуфорд ушел к себе, начисто позабыв о собеседнике. В полном смятении, испытывая небывалый трепет в душе, Уильям также покинул палубу и заперся в каюте. Была уже поздняя ночь, но сон никак не шел к нему. Уильям лежал в полной темноте и слушал, как скрипит деревянный остов корабля, как бьются в его ребра соленые волны, как взволнованно стучит его собственное сердце. Перед глазами у него стояла женщина в белом платье, а ее немые угрозы вызывали в нем целую бурю неясных предчувствий. Ощущение какой-то непоправимой беды завладело его душой.

В конце концов Уильям незаметно для себя уснул, так и не раздевшись, а лишь сняв с себя перевязь и шпагу. Покачивающийся на волнах корабль убаюкал его, как младенца в колыбели.

Пробудился он от зычного крика. Кто и что кричал, Уильям спросонок не разобрал, но шум от беготни сотен ног по палубе насторожил его. Схватив шпагу, Уильям выскочил из каюты и почти сразу же столкнулся с Кроуфордом. Тот крепко стиснул его плечо.

– Вчерашнее предостережение было не случайным! – быстро сказал он, заглядывая Уильяму в глаза. – Кажется, совсем скоро нас возьмут на абордаж. Сразу хочу предупредить вас и удержать от необдуманных поступков. Не размахивайте оружием и не козыряйте своей должностью – вас просто утопят. Поверьте, это очень неприятно – тонуть в соленой воде.

– Что?! – воскликнул Уильям. – Нас атакуют пираты?!

– Вот именно, и атакуют превосходящими силами. Как старший товарищ, заклинаю вас не делать глупостей. Я, например, делать их не намерен – видите, при мне нет даже шпаги.

Уильям убедился, что его друг действительно был безоружен. Это несколько обескуражило Уильяма. Он не ожидал от Кроуфорда такого малодушия. Может быть, первая встреча с пиратами сыграла свою роковую роль и он израсходовал на нее весь свой запас мужества? Но даже если это так, то грош цена его советам, подумал Уильям. Прислушаться к ним – значит покрыть себя позором. Наверняка капитан Ивлин не пожелает сдасться, и он сам будет защищать доверенный ему груз до последнего дыхания. В этом никаких сомнений быть не может. Уильям решительно схватился за рукоять шпаги и гордо выпрямился.

– Так я и думал, – со вздохом сказал Кроуфорд и тут же быстро добавил, удивленно округляя глаза: – Однако что это у вас за спиной?

Уильям быстро обернулся, рассчитывая увидеть по меньшей мере одного флибустьера. Но за спиной у него никого не оказалось, зато Кроуфорд, заставший его врасплох, без помехи огрел его по голове своим чугунным кулаком – во всяком случае, Уильяму показалось, что на макушку ему обрушился судовой колокол.

В глазах у него помутилось, колени подкосились, и Уильям упал без чувств прямо на руки Кроуфорду, который ловко подхватил его под мышки, помешав растянуться прямо на палубе.

На это маленькое происшествие никто из команды не обратил внимания. Все были увлечены совсем другими делами. На траверзе по курсу зюйд-ост на всех парусах шел большой черный корабль. Пушечные порты его были открыты, и оттуда грозно торчали тяжелые жерла бронзовых пушек. На грот-мачте развевался «Веселый Роджер».

Капитан Джон Ивлин страшным голосом выкрикивал в рупор команды, заставляя матросов ставить дополнительные паруса. Те, как обезьяны, карабкались по вантам, плясали на пертах, парусные полотнища надувались как огромные щеки, но все было напрасно – ночью, затушив сигнальные огни, пиратский корабль успел подобраться слишком близко и теперь неумолимо настигал «Голову Медузы». Весь вопрос был только во времени.

– Ну что же, времени ровно столько, сколько нужно, чтобы сделать то, что ты должен сделать! – сказал самому себе Кроуфорд, рассматривая беспомощное тело юноши, лежащее у его ног. – Простите, сэр Уильям, но все это делается только для вашего блага! Негоже в столь юные лета отправляться на корм рыбам. Пожалуй, поиграем-ка мы с вами в прятки!

Невзирая на нависшую над ними опасность, Кроуфорд вовсе не проявлял ни малейших признаков малодушия, в чем его недавно упрекал Уильям. Наоборот, угроза смерти словно вдохнула в него новую жизнь, и теперь в его энергичной фигуре было не узнать вчерашнего расслабленного щеголя и болтуна. Некая идея овладела его существом, и все его действия были направлены на ее скорейшее исполнение. В эти мгновения на корабле никто не обращал внимания на бесполезных пассажиров, и Кроуфорду удалось без помех осуществить свой замысел.

Подхватив бесчувственного Уильяма под мышки и оставаясь равнодушным к тем неудобствам, которые, возможно, испытывал Уильям, когда его тащили вниз по ступенькам трапа, он отволок его на среднюю палубу.

– Проклятие, весит-то он поболее барашка, – пробормотал сэр Фрэнсис, утирая рукавом рубашки пот со лба. Затащив бесчувственного Харта в парусную камеру, люк в которую сейчас был открыт настежь, он оставил его лежать среди свернутых парусов. Но прежде чем удалиться, он стащил с головы юноши парик, снял с него шпагу, а потом, подумав, измазал его бледное лицо грязью вперемешку с крысиным пометом, горсть которой он зачерпнул прямо с палубного настила. Оглядев Харта с видом живописца, проверяющего точность мазков, и оставшись полностью удовлетворенным результатами своей работы, Кроуфорд сунул вещи Харта под сложенные паруса и легко взбежал по трапу на верхнюю палубу.

Можно сказать, вернулся он вовремя. Как раз в этот момент в них выстрелили носовые пушки пиратов. Большое дымящееся ядро, издавая холодящий душу свист, промчалось над водой, продырявило грот-марсель и, проломив фальшборт по левому борту, с шумом шлепнулось в воду.

Капитан Джон Ивлин, который даже не отдавал приказа своим канонирам спуститься на пушечную палубу, решил не испытывать судьбу и приказал выбросить белый флаг.

Пожалуй, Уильям Харт немало бы удивился такому решению, но знать о нем он никак не мог, потому что как раз в это время начинал приходить в себя, испытывая страшную тошноту и головную боль и безнадежно пытаясь понять, в какой зловонной дыре он оказался. Вокруг было темно, по его ногам, попискивая, бегали крысы, а лицо закрывали какие-то вонючие тряпки. К тому же он потерял шпагу. Нет, Уильяму определенно было сейчас не до капитана.

Что же касается Джона Ивлина, то решение сдаться без боя далось ему без труда. Будучи человеком с большим опытом, он прекрасно отдавал себе отчет, чем должен был закончиться такой бой. Двадцать легких кулеврин против сорока пушек и бомбард и шестьдесят не Бог весть как вооруженных матросов против двух сотен отчаянных головорезов – это был абсолютно проигрышный расклад. При том что главная цель – спасти груз – не была бы достигнута ни при каких, даже самых благоприятных обстоятельствах. Джон Ивлин был не только мореходом, он был еще в некотором роде и философом.

– Не будем дразнить гусей! – пробурчал он себе под нос, прежде чем отдать приказ убрать паруса. – Пока мы еще недалеко ушли от островов, кое-какие шансы остаются. Призовые мы, конечно, не получим, но можем сохранить жизнь, а что может быть лучше? У мертвых шансов не бывает.

«Голова Медузы» постепенно замедляла ход, ложась в дрейф. На носу у нее уже болтался белый флаг, но на пиратском корабле будто не обращали на это внимание. Огромный линейный корабль приблизился к флейту вплотную и не столько причалил, сколько врезался в его борт. В ход пошли абордажные крючья, и через несколько мгновений стая оголтелых вооруженных до зубов разбойников посыпалась на палубу флейта.

Однако не встретив совершенно никакого сопротивления, пираты как будто успокоились. Абордажная группа частью разбрелась по кораблю и занялась грабежом, а частью сгоняла не оказывающую сопротивления команду на бак. Один из пиратов вернулся на свое судно, чтобы доложить капитану о результатах абордажа.

Все это время Кроуфорд сидел в своей каюте. В его планы не входило встречаться с капитаном флибустьеров, однако никаких других мер предосторожности он пока не предпринимал, спокойно дожидаясь, когда рыщущие по кораблю разбойники сами на него не наткнутся.

Чутье не подвело Кроуфорда. Капитан пиратов, а это был не кто иной, как сам Черный Билл, не пожелал подняться на захваченный корабль. С утра он был не в духе, хандрил и тянул ром у себя в каюте. Добыча, которую ему, можно сказать, любезно подарили, не вызывала у него большого восторга. Черный Билл чувствовал какой-то подвох. И малодушное поведение команды флейта вызвало у него не только презрение, но и настороженность. Перетрясти захваченное судно он поручил своему боцману по прозвищу Грязный Гарри.

– Проверьте там все до последнего закутка! – приказал Черный Билл. – Команду – в трюм. Если там что-то не так – утопим эту посудину вместе со всеми несусветными грешниками, которые вздумали плавать по морям, вместо того чтобы благочестиво сидеть у жен под юбкой и прилежно молиться!

Абордажная команда проверила корабль и быстро добралась до трофеев. Однако ревизия добротных мешков и ящиков, которыми был забит трюм, привела пиратов в изумление. На захваченном судне не было ничего ценнее рваного тряпья и камней, не годных даже на то, чтобы замостить дорогу! Единственным грузом, который мог скрасить такое страшное разочарование, оказались запасы ямайского рома, сухарей и солонины.

О столь странных обстоятельствах было немедленно доложено капитану. Все ожидали от него обычного взрыва ярости и жестокой расправы с пленными, но Черный Билл повел себя совсем иначе. Убедившись, что его подручные говорят правду и вместо ценного груза на захваченном корабле находится барахло, которое можно использовать разве что в качестве балласта, Черный Билл впал в мрачную задумчивость. После долгих размышлений он наконец вызвал боцмана к себе и сказал:

– Обшарьте судно еще раз! Все ценное снять, особенно пушки. И еще до полудня отправим всех на корм рыбам!

– Но, капитан, если у нас сейчас нет квартирмейстера, который защищал бы наши интересы, это не значит, что вы можете нарушать кодекс береговых братьев. По обычаю, команда имеет право забрать себе все, что находится выше верхней палубы, и барахло матросов и пассажиров тоже. Так что, если мы так скоро затопим судно, ребята будут недовольны! – возразил Грязный Гарри.

– Никогда я не слыхал, чтобы ты так долго молол своим языком! Этак ты сам захочешь быть квартирмейстером! Ну ладно, проваливай и делай как знаешь, – пробурчал Черный Билл и снова припал к полупустой бутылке.

Глава 7

Ad maiorem Dei gloriam[31]

Франция. Париж

В полдень, объявляя большую перемену и обед, ударил колокол, и воспитанники королевского коллежа[32] Людовика Великого с радостными криками и смехом высыпали на выложенный каменными плитами внутренний дворик, где немедленно принялись прыгать друг другу на спины и мутузить товарищей. Роберт Амбулен, напротив, заходил внутрь, и ему пришлось крепко держаться за деревянные, отполированные сотнями детских ладоней перила, чтобы его не сшиб ненароком какой-нибудь буйный школяр в испачканном чернилами кафтанчике.

В Париже отцветала весна, и розоватые свечи каштанов роняли лепестки, которые подхватывал теплый ветер и разносил по всему городу.

Расположенный на улице Сен-Жак, в самом сердце Латинского квартала, неподалеку от выстроенного на холме аббатства Святой Женевьевы, основанный Людовиком XIV и руководимый иезуитами, этот коллеж по праву считался одним из самых знаменитых учебных заведений своего времени. Отцы-иезуиты блястяще преподавали латынь, греческий и риторику. Было у них и еще одно пристрастие, которое, несомненно, откладывало неизгладимый отпечаток на выпускников этого заведения. Воспитывая прежде всего людей светских, достойные монахи приобщали своих питомцев к различным искусствам, среди которых театр играл видную роль. Скорее всего, на этот факт повлияли вкусы патрона сего учебного заведения – самого короля, который, как известно, почитая театр квинтэссенцией всех искусств, до последних дней своей жизни питал к нему вполне объяснимую слабость. Что и говорить, Людовик-Апполон, Людовик-Марс и Людовик-Юпитер сам играл на своем Олимпе; и что такое его Версаль, как не грандиозная декорация к трехактовой пьесе его жизни?

Поднимаясь по каменным ступеням alma mater[33], Амбулен с наслаждением вдыхал родные запахи, вглядывался в знакомые до прожилок стены, на которых, как и прежде, то и дело выцарапывались строки из Петрония да цитаты из Апулея. Вот и сейчас, прямо над лестничной площадкой какой-то любитель древностей из старших классов нацарапал по-латыни: «На чужом поле всегда жатва обильнее, у соседской коровы больше вымя», снабдив цитату соответствующим рисунком, изображающим отнюдь не рогатую тварь с копытами. Обозрев сие доказательство неугасимой славы «Науки любви»[34], Амбулен усмехнулся и легко взбежал по оставшимся ступеням. Он спешил на прием к ректору, который третьего дня вызвал его к себе.

Роберт привык к тому, что время от времени ему доверяли некоторые деликатные поручения, и предполагал, что и на этот раз его ждет нечто подобное. Небось, опять требовалось его участие в тайных родах, или ему придется снова толочь порошки и составлять тинктуры для каких-нибудь далеко идущих планов отцов ордена. Иногда, правда, ему приходилось немного шпионить среди дворян шпаги, потому как по заданию наставника он стяжал себе славу бесшабашного игрока и лихого дуэлянта. Амбулен улыбнулся, и его красивое лицо осветила ласковая улыбка. Все дело в том, что иезуиты доверяли ему немного больше, чем он доверял им. О, да, поначалу учение дона Игнатия захватило его с головой, а военная стройность и мощь выстроенной им безграничной империи потрясла его полудетское воображение. Ему хотелось стать частью ордена, чьи цели казались столь благородными, а вера – пламенной. Но через два года новиций Роберт начал догадываться куда попал. Он терпеливо сносил послушания по уборке отхожих мест, дежурства на кухне и скотном дворе, ночные бдения и непрерывные штудии. Его перевели в схоластики – и пути назад были отрезаны. Отныне он мог покинуть орден только в качестве кадавра.

Сколь юн и наивен он был десять лет тому назад, когда мечтал о великих свершениях под этими тяжелыми непроницаемыми сводами... Каждый камушек, каждая выбоина в полу и щербинка на дверях были до боли знакомы ему. Как не был плох этот дом, но это был его дом. Как бы ни были коварны отцы-иезуиты, но они стали его семьей, а другой у него никогда и не было. Запахи тушеной брюквы из трапезной и скисшего вина из подвалов витали в узких мрачноватых коридорах, но все здесь для Роберта было озарено невидимым глазу светом – светом его детства, его молитв, его радостей и обид. Вот и сейчас, пройдя мимо распорядка дня для воспитанников, вывешенного неподалеку от комнаты наставников, молодой человек невольно замедлил шаг, пытаясь справиться с нахлынувшими на него воспоминаниями.


Утро. 5.30. Подъем.

6.00. Молитва.

6.15. Урок Священного Писания.

7.45. Завтрак и перемена.

8.15. Урок и работа в классе.

10.30. Месса.

11.00. Урок.

Полдень. Обед и перемена.

День. 1.15. Урок и работа в классе.

4.30. Полдник и перемена.

5.00. Урок и работа в классе.

7.15. Ужин и перемена.

8.45. Молитва.

9.00. Отход ко сну.


Вот оно, расписание, которое вошло в привычку, и хотя он покинул коллеж около десяти лет назад, многие привитые ему навыки так и остались неизменными.

По сравнению с другими учебными заведениями, распорядок здесь не был слишком суров. Молитва и богослужения разумно чередовались с занятиями и отдыхом, ибо иезуиты менее всего стремились привить отвращение к религии маленьким господам, доверенным их попечению. Единственная строгость – наказание розгами, которое среди дворян считалось вполне благородным, в отличие, например, от пощечин. «Лучше отрубить дворянину голову, чем ударить его по лицу», – говаривали во Франции, и простая пощечина могла быть смыта только кровью. Ягодицы же вполне могли стерпеть знакомство с ферулой[35], ибо этот орган у первого сословия был столь же терпелив к наказанию, как и у горожан и крестьян.

Из похвального чувства такта воспитатели никогда не наказывали детей собственноручно, дабы не внушить к себе с их стороны протеста и гнева. Для этого в коллеже существовал специально приставленный к этому делу мирянин, который и доносил до озорников сей ultima ratio partum[36].

Попав в коллеж десятилетним сиротой без средств к существованию благодаря лишь протекции дяди-аббата, Роберт, вопреки своим страхам, обрел здесь настоящий дом и семью. Наставники быстро выделили из толпы знатных отпрысков мечтательного и талантливого подростка, и он ни разу не подвел возлагавшихся на него надежд.

С охотой он изучал мертвые языки, со страстью штудировал химию и, рано обнаружив в себе склонности к науке, он при поддержке своего духовного наставника отца Жозефа поступил в Сорбонну на факультет медицины. Отец Жозеф испросил позволения для Роберта по-прежнему жить в коллеже, и, хотя это было против правил, совет сделал для него исключение и выделил ему небольшую келью, в которой Роберт и жил до самого окончания своего студенчества. Успешно завершив образование, Амбулен ныне являлся одним из преданнейших членов ордена св. Игнатия Лойолы, и, хотя он не принял сана, ему, как короткополому[37], зачастую доверяли самые деликатнейшие поручения.

Главным недостатком Роберта являлась его склонность размышлять не о том, что могло послужить вящей славе ордена, а том, что напрямую касалось его самого. Пути и цели в его душе настолько разошлись друг с другом, что это грозило ему раздвоением личности. Он не страдал папаманией и, невзирая на долгие годы послушничества и духовных упражнений по методе святого Игнатия, все же не научился любить понтифика больше самого себя. Так же не стяжал он похвальной способности слышать голоса, беседовать с Пресвятой Девой и созерцать страсти Христовы. Зато он научился так ловко скрывать свои мысли и озвучивать чужие, что мечтательное выражение его удивительных голубых глаз могло вызвать доверие даже у Торквемады. Но самое страшное, то, что следовало скрывать более всего другого, заключалось в том, что он умудрился сохранить в своем сердце живую и искреннюю веру в Бога. А это было такое непозволительное преступление, что за подобный деликатес его могли запросто упрятать в бедлам.

Дойдя до нужных келий, шевалье Амбулен остановился перед ни чем не примечательной дверью и вздохнул. Прежде чем войти, следовало не только оправить одежду, но и пригладить свои буйные мысли. Иногда ему казалось, что отцы-иезуиты научились читать в людских головах и физиономиях почище бесов и медикусов вместе взятых, а ему вовсе не хотелось, чтобы в его помыслах копались чьи-то не в меру любопытные умы. Затратив полминуты на мимическую гимнастику, он привычным движением опустил очи долу и еще раз испустил глубокий вздох.

Постучашись и произнеся молитву, Роберт дождался ответа и вошел в кабинет. К его удивлению, отец-ректор был не один, а с незнакомым священником в простой черной сутане, на груди которого мерцало серебряное распятие, украшенное кабошонами. Голову его венчала четырехугольная черная шапочка. Все это Роберт успел заметить, не поворачивая слегка склоненной головы и не поднимая глаз.

– Благословите, святой отец, – произнес он, преклоняя голову.

Иезуит осенил его крестным знамением и протянул для поцелуя маленькую в коричневых пятнышках морщинистую руку, от которой сладко пахло ладаном.

– Садитесь, сын мой, – ласково сказал он и указал Роберту на свободное кресло. – Вам, конечно, известно, что в ноябре прошлого года мы лишились генерала нашего Общества, мессира Джованни. Вот уж полгода это место пустует, но мы надеемся, что вскоре его займет достойнеший из нас, наш брат отец Шарль, – почтительным кивком ректор указал Амбулену на второго священника.

От удивления Роберт на мгновение растерялся и, забывшись, посмотрел прямо в глаза отцу Шарлю. Впрочем, в следующую секунду он уже преклонял голову перед невысоким худым человеком, на впалых щеках которого едва заметно проступил румянец. Целуя руку отца Шарля, Роберт невольно отметил, что на ней пока нет генеральского перстня, символизирующего верховную власть в ордене.

– Что ж, Роберт, твое присутствие здесь сегодня свидетельствует о том доверии, которое оказывает тебе Общество Иисуса. Ты знаешь, что, давая детям дворян светское образование, мы ставим перед собой задачу распространения истинной веры в Господа нашего и всеми силами способствуем раскрытию заложенных в них Господом талантов. Вот ты, например, получил от Господа дар врачевания, и мы помогли тебе раскрыть и преумножить его. Теперь, когда ты стал профессом[38], Общество готово доверить тебе миссию огромной важности, от результатов которой будут зависеть политические судьбы стран-метрополий.

– Простите, что прерываю вас, достопочтенный отец Николя, – неожиданно тихим, но проникающим в самое сердце голосом произнес отец Шарль. – Я хочу лишь подчеркнуть, что мы, члены Общества Иисуса и верные слуги Папы, не занимаемся практической политикой, – он улыбнулся, и в уголках его выразительных, запавших от ночных бдений глаз появились морщинки. – Политика интересует нас лишь в метафизическом смысле, ведь наша задача – изменить идеи и умы людей. А уж министры и полководцы согласно нашим идеям составляют свои законы и ведут армии в бой.

– Да, конечно, – смиренно согласился Роберт, по уставу не смея поднять глаз выше рта собеседника. – Я помню, что сам святой Игнатий, основатель нашего ордена, создал и записал для нас методу образования Razio Studiorum, которой мы и следуем до сих пор. С ее помощью наше Общество просвещает и образовывает всех тех, кто своим происхождением или дарованиями призван править своим народом.

– Вот видишь, Роберт, сколько человеческих душ было бы закрыто для Бога и людей, если бы мы, как рачительные садовники, не пестовали каждого нашего ученика. Помнишь, как ты в отчаянии принес отцу Жозефу сочинения Альберта Великого, Гиппократа и Парацельса и, бросив их на пол его кельи, воскликнул: «Святой отец, я ничему не могу научиться, потому что одно в этой науке противоречит другому!». Что ответил тебе твой духовник?

– Отец Жозеф сказал мне, что если мне нужно постичь какую-то науку, надо взять не только книгу, в которой она описана. Нужно взять три, пять книг и понять точки зрения пятерых различных людей. Нужно сложить мысли авторов, – при этих словах Роберт представил себе своего духовника и бессознательно сложил пальцы обеих рук так, как сделал это когда-то наставник. – Выпиши и суммируй, – сказал он, – их мысли. И тогда ты поймешь, что истина никогда не принадлежит одному. Истина всегда где-то посередине.

– Да, так только и может расти ум и душа человека, – сказал отец Шарль и снова улыбнулся. – Ведь наша цель – не заставлять бедных учеников заучивать наизусть чужие тексты. Наша цель – растить их ум. Разве не знакомо тебе, сын мой, ощущение невыносимой тоски, когда разум твой сжимается в тисках бессилия, а стоящее перед тобой препятствие вырастает до небес? Так бывает каждый раз перед новой ступенью ввысь, и только преодолев себя, сделав над собой усилие, человек может подняться к уготованному ему Небу. Запомни, сын мой, каждый человек стоит на той ступени развития, на которую поставил себя сам. И жалкий нищий со Двора Чудес, и могущественный вельможа – кажому из них Господь отсыпает в той мере, которой он в состоянии воспользоваться. Не более и не менее. Разве не за динарий нанимался каждый из нас?[39]

– С вашего позволения, я перейду к основному предмету нашей встречи, – отец Николя посмотрел на отца Шарля, и тот согласно кивнул. – Сын мой, я много раз испытывал твою преданность, и ты никогда не огорчал меня. Как я уже говорил сегодня, я хочу поручить тебе дело, от которого зависит процветание нашего ордена как в Старом, так и в Новом Свете.

Роберт с удивлением посмотрел на ректора и хотел было что-то сказать, но тот жестом остановил его.

– Мой мальчик, дела Общества и интересы всего католического мира требуют, чтобы ты немедленно отправился в Вест-Индию, в наши колонии на Карибских островах. Ты будешь искать человека по имени Роджер Рэли, незаконнорожденного сына сэра Кэрью Рэли и дочери корнуэльского эсквайра Кэтрин Литтон. Отец безрассудно подарил ему вещь колоссальной ценности – дневник его деда сэра Уолтера Рэли, фаворита королевы Елизаветы I. В нем зашифровано место, куда сэр Уолтер Рэли спрятал легендарные сокровища индейского касика. Скорее всего, он будет выступать под фальшивым именем или попытается еще каким-то образом запутать следы. Подробные инструкции и все необходимые сведения ты найдешь в этом письме. Ты отправишься на Мартинику из порта Ла Рошель на торговом судне «Морская дева», которое снимется с якоря утром 17 июля. У отца Пьера ты получишь все необходимые бумаги, почту для нашей коллегии на острове и деньги.

– Ноя...

– Сын мой, ты представишься судовым лекарем. Остальное в руках Божьих и в этих бумагах. Скорейшим образом доставь письма по назначению, в них – все необходимое для жизни наших новициатов и резиденций[40] в Новом Свете.

Воспитанный в строжайшей дисциплине «реrinde ас cadaver»[41], Роберт не осмелился более возражать, хотя он потрясенно взирал на то, как под ударами нескольких слов рушатся все его надежды на будущее.

– Ты воспитан нами как настоящий дворянин, и я думаю, ты сможешь действовать в любых обстоятельствах. Я заранее отпускаю тебе все грехи, коль они будут совершены к вящей славе Божией. В Вест-Индии ты не будешь одинок, там есть наши братья, и ты смело можешь прибегнуть к их помощи. Я дам тебе перстень провинциала, который ты вернешь по возвращении или уничтожишь в том случае, если обстоятельства сложатся против тебя. И запомни знак, по которому ты сможешь узнать братьев по ордену.

Ректор начертил в воздухе знак, который Роберт повторял до тех пор, пока не научился выполнять его механически.

Отец Николя позвонил, и в кабинет вошел адмонитор в длинной черной рясе с пелериной, держа на серебряном подносе посыпанную песком бумагу. Приняв ее в руки, Ле Блан тщательно отряхнул ее от песка и подал Роберту перо.

– Прочтите и поставьте здесь свою подпись.

Дрожащей рукой Роберт принял бумагу и подписал ее.

– Теперь, сын мой, опуститесь на колени и повторяйте за мной клятву, – произнес будущий генерал Общества Иисуса.

Роберт Амбулен опустился на колени и, бледнея от волнения, срывающимся голосом повторил за высокопочтенным отцом Шарлем де Нойелем слова присяги:

– Я, Роберт Амбулен, клянусь добровольно, в присутствии достопочтенного отца-провинциала Николя Ле Блана, что в точности исполню данное мне поручение и возвращусь в Общество, как скоро исполню его, или получу неопровержимые доказательства, что исполнить его невозможно, или получу на то приказание от достопочтенного отца Жана Ла Валлета, генерал-визитатора и префекта Антильских островов, прокуратора обители в Сен-Пьере, прихода Карбе, острова Мартиника, к которому в распоряжение я поступлю, как только прибуду на этот остров, и который будет для меня все время пребывания там духовником и советчиком. Я обязуюсь строго повиноваться полученным мною инструкциям и немедленно предоставить в распоряжение ордена искомое или сведения об оном в исполнение данной мной клятвы.


С ранней юности Роберт привык нести свои трудности и печали к святой Женевьеве, покровительнице Парижа. Вот и нынче, выйдя за ограду коллежа, он направил свои стопы вверх по улице к Мон-Сент-Женевьев, где высился храм, некогда построенный по просьбе самой Женевьевы королем Хлодвигом в честь апостолов Петра и Павла. В Средние века вокруг храма выросли жилые кварталы, известные ныне как предместье Св. Женевьевы, густо заселенное горожанами Как известно, деньги в Париже имеются только на строительство, и громаднейшие здания вырастают в нем точно по волшебству, а новые кварталы состоят исключительно из великолепных частных особняков. Увлечение постройками все же немного предпочтительнее увлечения картами или особами легкого поведения, так как, в тличие от первых двух, оно придает городу величие и благородство.

Но строительная мания пока еще не коснулась выросшего из предместья Св. Женевьевы знаменитого Латинского квартала – этого шумного убежища парижских школяров и бродяг. Столетиями не менялись его закоулки, дома и лавки, храня в себе аромат веков. Казалось, время замерло на этих улицах, и даже мода была бессильна что-либо здесь изменить.

И вот теперь, не обращая внимания на шумные компании учеников Сорбонны в мантиях, преподавателей с брыжами вокруг шеи, толпы студиозусов-медиков и студиозусов-юристов, толпившиеся возле книжных лавок и кофеен, Амбулен с опущенной долу головой шел испросить у святой защитницы Парижа благословения на предстоящее ему трудное путешествие.

Кованые ворота аббатства были гостеприимно распахнуты навстречу прихожанам, на высокой готической колокольне трубно ворковали голуби, а по двору, позвякивая четками и ключами, деловито сновали монахи в рясах.

Роберт осенил себя крестным знамением и вошел в притвор через высокий, украшенный резьбой портал, сводчатые двери которого были окованы листовой медью. Опустив кружку для пожертвований несколько монет, он омочил кончики пальцев святой водой из чаши и еще раз перекрестился. Только после этого он ступил под высокие своды церкви, прошел мимо рядов скамеек, над которыми в недосягаемой вышине парил расписанный фресками купол, и, не доходя до пресвитерия, свернул к боковому приделу, где находилась серебряная рака с мощами. Вокруг нее на каменных полках и серебряных свещницах теплились зажженные свечи. В нише за кованой алтарной перегородкой возвышалась статуя святой Женевьевы, перед которой так часто в невзгодах и радости коленопреклоненно молилось все парижское духовенство. Месса давно закончилась, время вечерни еще не пришло. Служки наполняли маслом огромные лампады на витых золотых цепях, мели каменный пол и собирали в специальные ящички свечные огарки.

Упав на колени, Роберт приник головой к прохладному серебру и горячо зашептал молитву.

Глава 8

Кавалеры Фортуны

Карибское море. Мартиника

Уильям шагал вдоль кривой немощеной улочки, держа курс на таверну, возле дверей которой непрестанно толпился народ. Сложенная из камня, кое-где неаккуратно обмазанного глиной, и крытая сухими стеблями тростника, она еще за пару сотен шагов бросалась в глаза своей незабываемой вывеской, на которой неким умельцем весьма натуралистично и со знанием дела был намалеван бородатый мужик с багровым носом, облаченный в некое подобие темно-синего кафтана, держащий в одной руке стакан, а в другой – перевернутую бутылку, из которой ничего не лилось. На бутылке для пущей ясности было большими буквами написано: «RUM». О принадлежности его к морской профессии ярко свидетельствовали широкие штаны ниже колена, грязные босые ноги и шикарно заткнутые за выписанный киноварью кушак огромный пистолет и абордажная сабля, красноречиво заляпанная той же красной краской. Над всей этой роскошью красовалось выведенное английскими двухфутовыми буквами название таверны: «AN EMPTU BOTTLE»[42]. Это странное уподобление бутылок морякам делалось понятным сразу же, стоило лишь войти внутрь этого заведения, где на полу, на столах и на скамьях в самых живописных позах валялось множество как первых, так и вторых. Кроме мертвецки пьяных людей у грубо срубленных столов и пустых бутылок под столами, это достойное заведение украшали две огромные дубовые бочки, стоявшие на козлах прямо возле входа, и развешанные по стенам оловянные и медные горшки и кастрюльки, от одного вида которых у голодного Уильяма засосало под ложечкой.

Уильям заприметил это опозиционное заведение еще несколько дней назад, когда бродил по острову, поглощенный нерадостными мыслями о той скверной шутке, которую выкинула с ним Фортуна. Каким ветром занесло английского патриота на французский остров, и почему он так вызывающе поименовал сей приют для пустых желудков и пересохших глоток осталось неведомым, но от этой надписи на Уильяма повеяло ароматом далекого отечества, а скулы свело от нечаянных воспоминаний вкуса синеватого можжевелового пойла. Видимо, страшась подобных ассоциаций, хозяин и велел начертать слово «ром» на своей вывеске. Так или иначе, но, поддавшись ностальгии, Уильям избрал этот кабак своим штабом.

Здесь обитала самая пестрая публика – моряки с французских торговых судов, члены берегового братства, вольнонаемные работники с плантаций, мелкие фермеры, прибывшие на городской рынок, негры, индейцы, солдаты и буканьеры. Разношерстное племя этих бродяг, членом которого Уильям так неожиданно оказался, жило по своим, весьма своеобразным законам, и нужно было приспосабливаться к ним как можно скорее, потому что, лишенный корабля, груза, родины и надежд на будущее, он отныне был таким же бродягой, как и они. Впрочем, единственное, что у него осталось, – старая шпага и дворянское звание, – он не променял бы ни на что. Несколько ливров, которые он обнаружил в кармане камзола, пока еще кормили его, но они таяли гораздо скорее, чем снег под лучами весеннего солнца. Через два-три дня он должен был остаться без единого денье, без шляпы, без парика, без друзей, один в чужом краю, неважно изъясняющийся на французском, и, вдобавок с разбитой головой, которая не прекращала болеть с того самого момента, как его хватил по ней вероломный Кроуфорд.

Вспоминая события последних дней, Уильям сделал для себя неутешительный вывод – он совершенно не знает людей и по этой причине постоянно попадает впросак. Ничего удивительного, если теперь он станет предметом насмешек всего побережья. Уильям Харт, новоиспеченный поверенный, защищая груз серебра, вступил было в схватку с пиратами, но, не успев обнажить шпагу, пал от хорошего тумака, который ему отпустил его не слишком храбрый приятель! Ничего себе слава!

Низко опустив голову и не глядя по сторонам, Уильям быстро прошел сквозь зал и сел лицом ко входу в самом дальнем углу. Ему казалось, что все вокруг знают его печальную историю и втайне посмеиваются над ним.

Зато чертов Кроуфорд придерживался совсем другого мнения об их приключении. Уильям вспомнил, как тот отыскал его в парусной камере, когда «Голова Медузы» была уже в руках пиратов. Его двуличного приятеля было не узнать – он вырядился в кафтан с позументами, напялил на голову парик Уильяма и разговаривал с каким-то диким акцентом, словно английский был для него чужим языком.

Как ни был зол на него Уильям, он все-таки не сдержал любопытства и поинтересовался причинами столь удивительного превращения.

– Вас не узнать! – сказал он язвительно. – Помнится, вы очень красиво рассказывали о настоящих мужчинах, которые в нужный момент берутся за шпагу. Где же ваша доблесть, сэр? Вы посмели даже мне помешать вступить в схватку с мерзавцами! Не сочтите за грубость, но я желаю с вами драться! Вы позволили себе унизить меня, и это вам с рук не сойдет!

– Ваша горячность делает вам, честь, Уильям! – странно улыбаясь, сказал на это Кроуфорд. – Не скрою, поступил я с вами не слишком красиво, но зато по-братски. Мне стало жаль вашей юной, нерасцветшей жизни, и я решил не наступать дважды на одни и те же грабли. Ведь я понимал, что вы обязательно броситесь со своей шпажонкой крушить толпу злодеев... Но чудес не бывает. Вас бы покрошили мелко-мелко, как повар шинкует мясо для ирландского рагу. Не знаю, как вам, а мне было за вас обидно. А самолюбие ваше ничуть не пострадало, потому что уклонились от боя вы не по своей вине. Так что хотите – обижайтесь на меня, хотите – благодарите, а я ни в чем не раскаиваюсь. Шпагу я вам верну, как только мы разделаемся с главной проблемой, а вот парик – извините. Мне он еще пригодится.

Уильям был обескуражен таким простодушием. Не то чтобы он смирился с оскорблением, но притязания свои в отношении дуэли пока оставил – без шпаги разбираться с Кроуфордом он считал бессмысленным, помня чугунную тяжесть его кулака. К тому же сам он чувствовал себя неважно – болела голова, а все тело было вялым и непослушным, точно сделанным из ваты.

Кроуфорд не стал докучать Уильяму и вскоре исчез. Пробыв порядочное время в одиночестве, Уильям заскучал и выполз из своего убежища, чтобы найти кого-нибудь из команды. В трюме он нашел не просто кого-нибудь, а всю команду. Моряки находились в самом скверном расположении духа, и разговаривать с Уильямом никто не захотел. Ему только объяснили сквозь зубы, что корабль давно захвачен пиратами, всех заперли в трюме и теперь осталось только ждать решения Черного Билла. Жизнь и смерть команды находится в его руках.

– Вы что же, проспали потеху, сэр? – спросил кто-то из матросов насмешливо. – Хорошо, когда сон крепкий, – так и в преисподнюю отправишься, сам того не заметив.

Впрочем, шутника никто не поддержал, смеяться никому не хотелось. Все мрачно ждали, как разрешится их участь.

Время тянулось невыносимо медленно. Качаясь на волнах, флейт куда-то двигался. В трюме стояли невыносимая духота и зловоние. Моряки ничего не видели, кроме нескольких лучиков солнца, падавших вниз через световой люк. Однако когда начало темнеть, наверху сжалились и открыли трюм. Всем, кроме офицеров, приказали выходить. Уильям не знал, к какой категории отнести себя, и, пока он размышлял над этим, матросы успели выбраться на палубу. Капитан и три его помощника с напряженными лицами сидели, отвернувшись друг от друга, и прислушивались к тому, что происходит на корабле, пытаясь угадать, что намерены делать дальше пираты. Люки уже захлопнулись, и Уильям остался в компании офицеров. Он тоже был полон ужасных предчувствий, но никаких звуков расправы с палубы так и не донеслось.

Напротив, немного погодя в трюм спустился матрос по имени Джереми, который принес корзину с водой и пищей для офицеров. Он сообщил, что наверху происходит нечто непонятное и «Голова Медузы», которая до сих пор следовала за пиратским кораблем, в какой-то момент резко сменила курс, оторвалась от него и пошла на юго-запад; что командует сейчас на «Медузе» какой-то одноглазый пират и что его подручные настроены миролюбиво и даже предложили освободить команду флейта, чтобы легче было управляться с парусами.

– Они и вас освободят, сэр! – заявил Джереми капитану Ивлину. – Верьте слову! Только прежде они собираются до земли добраться.

Джереми мог радоваться – ему уже ничто не угрожало, кроме разве что контракта, который с ним могли пожелать заключить пираты. Судьба офицеров, видимо, еще обдумывалась.

Уильям совсем приуныл. Все происходящее он объяснил себе таким образом: пираты добрались до богатого груза и на радостях решили пощадить команду. Теперь их всех доставят в безопасное место, где предложат на выбор либо идти на службу к Черному Биллу, либо отправляться в пекло. Это был неплохой повод для того, чтобы проявить свое благородство и напоследок продемонстрировать всем образец мужества. Однако эта гордая мысль почему-то не вызвала сейчас у Харта восторга. Какой-то предательский голос нашептывал ему, что глупо рисковать жизнью после того, как ушел живым от Черного Пастора, и это действительно было похоже на правду. Уильям подумал, что принять решение он еще успеет, когда прибудет на место.

На место они прибыли поздно ночью. «Голова Медузы» бросила якорь в виду какого-то острова, а наутро все, кто пожелал, смогли сойти на берег. Пираты отпустили даже офицеров, забрав у них лишь оружие. Никаких предложений и условий они не делали. Это было невероятно, но они все ушли из лап Черного Билла целыми и невредимыми!

Вдохновленный таким исходом, Уильям сошел на берег острова одним из первых. Бог весть, что он ожидал там увидеть, но очень скоро ему стало ясно, что из одной беды он попал в другую, возможно еще более худшую, чем первая.

Как выяснилось, флейт находился во французских владениях, на острове Мартиника, гористом клочке земли, защищенном с восточной стороны полосой опасных подводных рифов и непроходимыми лесами. Жизнь здесь кипела в основном на западном побережье, где были удобные бухты и где стоял хорошо оснащенный форт, под прикрытием которого вели свои дела мореплаватели, торговцы и плантаторы. Жизнь на Мартинике, однако, протекала довольно своеобразно. Власть принадлежала французскому губернатору, который с большой охотой занимался тем, что торговал каперскими патентами. Из разговоров Уильям понял, что приобрести такой патент мог любой, кто владел кораблем и желал потрошить в открытом море испанские галеоны. Другими словами, морской разбой здесь поощрялся довольно открыто. Правда, удивительного в этом было немного – подобной деятельностью занимались и губернаторы английских колоний.

Выращивали на острове неизменные табак и сахарный тростник на продажу. Рабочие руки требовались постоянно, но сами работники с плантаций называли свою жизнь адом. Таким образом, Уильям оказался перед нелегким выбором. Ему нужно было на что-то решаться. Оставаться рабочим на плантациях – об этом не могло быть и речи. Уильям был намерен как можно скорее выбраться с острова. Но оказалось, что без денег на корабль его никто не хотел брать, а в его посулы расплатиться позже никто не верил. Капитаны предлагали Харту наняться к ним, но перспектива сделаться пороховой обезьяной в лапах у какого-нибудь капера его пугала. Это был выбор не для благородного человека, но Уильям с ужасом понял, что когда у него закончатся деньги, то о благородстве придется забыть.

С такими мыслями он в очередной раз явился в «Пустые бутылки», где уже несколько дней дожидался у моря погоды. Растягивая свои средства, Уильям ел один раз в сутки, и такая манера отнюдь не прибавляла ему бодрости.

Глотая слюни от запаха жареного мяса, несущегося из боковой пристройки, в которой размещалась кухня, Уильям мучительно прикидывал, ограничиться ли ему сегодня только небольшим куском черепахи или пропустить для бодрости стаканчик рома. Это был нелегкий выбор, и пока Уильям ломал над ним голову, кто-то опустился рядом с ним на деревянную скамью. Уильям повернул голову и, к своему удивлению, увидел рядом матроса с «Медузы», того самого Джереми, что приносил еду офицерам. До сих пор Уильям ни с кем из старых знакомых не сталкивался, все они как будто сквозь землю провалились.

– Добрый день, сэр! – учтиво приветствовал его Джереми. – Увидел, что вы сидите здесь совсем один, и решил составить компанию. Надеюсь, не будете в обиде?

– Конечно, не буду, – ответил Уильям, который и правда был рад видеть знакомое лицо. – А я уж решил, что тут никого с «Медузы» не осталось. Думал, все нанялись... м-м... на другие суда.

Джереми внимательно посмотрел на Уильяма и сказал осторожно:

– Что же, у моряка жизнь такая – на суше он вроде как не в своей тарелке. И то сказать, ничего тут на острове хорошего нет, сэр. Вам-то здесь, должно быть, совсем туго приходится, потому что вы – человек благородный. Но позвольте дать совет, сэр. Я подольше вас живу на свете и скажу прямо – иногда нужно и против совести поступить. Вы про свое благородство забудьте и нанимайтесь на какой-нибудь корабль! Выйдете в море, а там уж присмотритесь, что вам делать. А тут вы пропадете, сэр, помяните мое слово!

– Спасибо тебе за заботу, Джереми, – кисло ответил Уильям. – Только мне теперь надеяться не на что. Впору здесь и оставаться. Я должен был ценный груз доставить. А где он теперь, груз этот? Пираты его в кабаках пропивают!

Джереми загадочно хмыкнул и смущенно почесал нос.

– Простите, сэр, но вы совсем молодой человек! И душа у вас, можно сказать, невинная. И я так полагаю, нашлись люди, которые воспользовались вашей неопытностью...

Уильям после этих слов густо покраснел и нарочито грубым тоном буркнул:

– Что ты мелешь? Чепуха какая-то! Что это ты имеешь в виду?

– Так ведь, сэр, вот тут какая штука! – развел руками моряк. – Вы-то полагаете, что у нас в трюме ценный груз находился, а на самом деле не было его там...

– Как не было?! – ошеломленно воскликнул Уильям, подавшись вперед и едва не схватив моряка за грудки. – Как не было?! Что ты выдумываешь?

– Да ничего я не выдумываю! – Джереми даже сплюнул в сердцах. – Все правда, до последнего слова! Хоть кого спросите. Пираты все мешки и ящики на корабле выпотрошили, а в них, кроме разного хлама, – ничегошеньки! Тряпье всякое, камни, песок... Совсем ничего!

Нчего не понимая, Уильям хлопал глазами. Он долго и недоверчиво смотрел на матроса, но выражение лица Джереми все-таки убедило его, что все сказанное – истинная правда.

– Вот дьявол! – воскликнул он наконец с почти детской обидой. – Я вез в Европу песок! Но как это могло случиться? Куда исчезло серебро?

– Позвольте вас угостить, сэр? – любезно произнес Джереми. – Стаканчик рома вам сейчас не повредит. И прошу вас, не говорите так громко – на серебро и золото тут каждая собака откликается.

Уильям посмотрел по сторонам. Действительно, головорезы за соседними столиками как будто бы начинали проявлять интерес к их разговору.

– Да что толку! – сказал он с отчаянием. – Все равно никакого серебра нет. Но куда же оно делось?!

– А никуда, сэр, – хладнокровно отозвался Джереми. – Я так думаю, что его никогда и не было.

Давая Уильяму возможность переварить эту новость, матрос отвернулся и махнул рукой хозяину таверны, толстому краснолицему человеку, заросшему до самых глаз рыжей курчавой бородой. Тот принес две глиняные кружки рома. Джереми поднял свою и кивнул Уильяму.

– Ваше здоровье, сэр! А насчет груза не сомневайтесь. Нарочно нам этот хлам сплавили. И Черный Билл у нас на траверзе неспроста оказался. Такие дела здесь случаются. Выпьем!

Следуя примеру Джереми, Уильям опрокинул в рот стакан. Тростниковый самогон обжег ему горло и пищевод так, что перехватило дыхание. Уильям помотал головой и поставил кружку на стол.

– А знаете что, сэр! – вдруг сказал Джереми. – Позвольте вам еще один совет дать. Бросайте вы эти раздумья и пойдемте со мной – есть один человек, который как раз команду набирает. По правде говоря, многие из наших к нему пошли. Это тот самый пират, что «Голову Медузы» сюда привел. Черт одноглазый. Он теперь бросил якорь в соседней деревне. Там поблизости укромная бухта есть – говорят, он туда нашу посудину и увел. Я вот тоже поискал-поискал, а теперь, пожалуй, все-таки к нему подамся.

– Одноглазый? – рассеянно переспросил Уильям. – Откуда же он взялся? Выходит, он тоже из шайки Черного Билла?

– Ходят слухи, что решил он от него отколоться! – шепотом сообщил Джереми, наклоняясь поближе к собеседнику. – А на Мартинику пошел, чтобы следы запутать. Но след следом, а медлить нельзя. Вот подлатает он немного флейт и поднимет паруса... Так что и нам с вами поторапливаться надо!

– И зачем же вам так спешить, джентльмены?! – вдруг раздался за спиной Уильяма довольно неприятный вкрадчивый голос. – Этот кабачок самое приятное место на всем побережье, особенно для тех, кто так бойко щебечет по-английски. Здесь и выпивка что надо, и обращение душевное. Может быть, вы думаете, что джентльмену здесь не с кем перекинуться в кости? Это не так, можете мне поверить...

Джереми и Уильям вздрогнули и разом уставились на говорящего. Господин, неслышно подошедший к их столу, выглядел как настоящий флибустьер – в коричневом засаленном кафтане, в грязной шляпе, надвинутой глубоко на лоб, с испитым скуластым лицом и крупными костлявыми руками. За спиной у него, едва не задевая земляной пол, болталась тяжелая абордажная сабля в когда-то богато отделанных серебром ножнах, а за пояс были заткнуты два пистолета. И что хуже всего, незнакомец был не один – его сопровождали еще двое вооруженных людей, один из которых чертами и невозмутимостью лица был похож на местного индейца-аравака, а у другого, курчавого мулата, обнаженные руки были сплошь покрыты шрамами, точно его некоторое время держали в мешке с дикими кошками. Вся эта троица была настроена очень решительно, а тон джентльмена с саблей был даже несколько вызывающ.

– Почему вы, господа, решили, что мы собираемся играть? – спросил Джереми. – Мы с джентльменом находимся сейчас на мели, и наше бедственное положение не располагает к азартным играм. Извините, но вы ошиблись, мы не собирались играть в кости.

– Э, да ты ловкач, парень! – вскричал человек в черном. – Разом сбросил весь балласт! Но мы с товарищами старые морские волки, которых нелегко провести. Мы своими ушами слышали, как вы говорили тут про серебро. А где серебро, там и веселье, разве не так? Если вы собираетесь проиграть свой капиталец в каком-нибудь дрянном кабаке, то вы совершаете большую ошибку, джентльмены! Даю вам слово, что лучшего места, чем здесь, нет на всей Мартинике! А мое слово, слово Длинного Мака, чего-то да стоит!

На лбу Джереми выступили мелкие капли пота. Он был безоружен и вообще не желал драться. Ему очень хотелось, чтобы недоразумение кончилось миром. Поэтому он попытался еще раз все растолковать.

– Мы не сомневаемся в слове Длинного Мака, – сказал он. – И когда заведутся денежки, мы обязательно с вами сыграем. Но сейчас у нас наберется разве что еще на один стаканчик рома. А того серебра, про которое мы тут вспоминали, никогда и не было, господа! Это была... м-м... шутка!

– Шутка?! – зловеще повторил Длинный Мак. – Разрази меня гром! Я похож на человека, над которым можно шутить?

Уильям, который до того только и думал что о своей печальной судьбе и об одноглазом пирате, предъявившем права на «Голову Медузы», растерялся. Этот разговор о серебре, которого никогда и не было, и об игре в кости не укладывался у него в голове. Но он ясно понимал, что в претензиях незнакомца заключена агрессия и просто так от него не отделаться.

Посетители таверны начали проявлять интерес к зарождающемуся конфликту. Со всех сторон на Уильяма направились любопытствующие взгляды. Сочувствия в них не было. Битые жизнь бродяги и матросы чувствовали в Уильяме человека иного сорта и не возражали бы, если бы кто-то хорошенько вздул этого благородного щенка. А волшебное слово «серебро», которое многие тоже слышали, только подогревало интерес к происходящему. Хотя переговоры пока что вел один Джереми, на него не обращали внимания. Каким-то шестым чувством все угадывали главное действующее лицо в Уильяме, и именно на нем в эту минуту сосредоточили оценивающие взгляды.

Уильям понял, что далее молчать невозможно. Еще минута, и его репутация будет безнадежно испорчена и здесь. А он усвоил, что в этих краях репутация для человека гораздо важнее, чем в закрытом лондонском клубе. Плохая репутации вела здесь прямиком на кладбище.

Справедливости ради нужно сказать, что Уильяму не пришлось совершать над собой какого-то сверхъестественного усилия. Вспыльчивый, воспитанный в истинно дворянском духе, он легко воспламенялся, когда речь шла о чести, тем более что все происходило при многочисленных свидетелях.

– Так в чем дело, ты, плесневелый сухарь?! – поиздержавшийся скандалист повысил тон. – Я хочу знать, почему ты посмел избрать меня мишенью своих шуток?

– Но я не шутил с вами, – уклончиво сказал Джереми, косясь на пистолеты за поясом Длинного Мака. – Мы разговаривали о своих делах.

– Нет, вы послушайте эту сухопутную курицу! – воскликнул Длинный Мак и заржал. – Он увиливает от ответа! То он шутил, то не шутил... Ты меня за дурака, что ли, принимаешь?

– А за кого ж еще! – неожиданно сказал Уильям. – За кого же еще можно принимать человека, до которого с таким трудом доходят самые простые слова?

– И ты сказал это Длинному Маку? – с какой-то даже печалью произнес нервный господин. – Ну что же, сдается мне, что сегодня портовым собакам будет знатная пожива! Потому что я собираюсь заколоть тебя сейчас, как свинью, сопляк!

Последние слова он прорычал с такой яростью, что по спинам окружающих пробежали мурашки. Но Харта и самого уже охватил азарт начинающейся драки. Он вскочил, ухватился за край тяжелого деревянного стола и опрокинул его на Длинного Мака. Тот едва успел отскочить и тут же принялся осыпать Харта ругательствами. В следующее мгновение он выдернул из ножен свою абордажную саблю и с торжествующим ревом бросился на Уильяма. Его диковатые приятели разом схватились за дубинки и ножи. Уильям едва успел выхватить шпагу, как клинок соперника со свистом рассек воздух перед самым его носом.

Но тут Джереми – намеренно или невольно – внес и свою лепту. Он свалился вместе со скамьей прямо под ноги Длинному Маку и его приятелям.

В то же мгновение из-за соседнего стола вдруг вскочил какой-то мужчина и, выхватив саблю, нанес рубящий удар индейцу, в руке которого сверкнул остро отточенный нож. Индеец, который уже начинал обходить Уильяма сзади, страшно вскрикнул и, схватившись за изувеченную руку, попятился было назад, но споткнулся о валявшуюся бутылку и шлепнулся на землю. Тем временем Джереми потянулся и ловко лягнул мулата прямо между ног. При этом тот изрыгнул какоето проклятие и отскочил, инстинктивно закрыв руками столь ценные для каждого мужчины органы.

– Получай! – в ярости крикнул, размахнувшись саблей над головой, Длинный Мак.

В ответ Уильям, без труда увернувшись от сабли, почти бессознательно сделал свое коронное туше и нанес быстрый как молния укол. Шпага вошла Длинному Маку точно между ребер и по меньшей мере на целую ладонь погрузилась в его долговязое тело.

Длинный Мак вскрикнул от боли и схватился рукой за торчащий в его груди клинок.

– Попал! – радостно закричал Джереми.

Секунду они смотрели друг другу в глаза – раненый и Уильям. В таверне воцарилась тишина. Все взоры были обращены на Уильяма, но теперь в глазах завсегдатаев появилось какоето новое выражение.

– Оо, дьявол! – наконец выдохнул Длинный Мак. – Ты меня убил!

Уильям слегка растерялся. Он впервые нанес человеку тяжелую, а возможно, и смертельную рану и теперь не знал, что ему делать. Они застыли, глядя друг на друга, как некая живая картина дуэли: Уильям со шпагой в вытянутой руке и Длинный Мак, пронзенный этим самым клинком. Его пальцы, которыми он схватился за ребра клинка, были испачканы кровью.

Неизвестно, как долго продолжалась бы эта немая сцена и чем бы она закончилась, если бы положение не спас Джереми.

– Бежим, сэр! – заорал он и, подняв тяжелую деревянную скамью, обрушил ее на голову мулата, дружка Длинного Мака.

Раздался треск, как будто раскололся орех. Мулат пошатнулся, выронил из рук мачете, с которым собирался броситься на Харта, и повалился к ногам Джереми. Тот еще раз взмахнул скамьей, как будто отбиваясь от окружающих его врагов, но поскольку никто не собирался на него нападать, Джереми швырнул ее в поднимающегося на ноги индейца. Потом он схватил Уильяма за руку и потащил к дверям.

Уильям опомнился, выдернул окровавленное лезвие из груди Длинного Мака и ринулся за матросом, так и не успев поблагодарить неожиданного помощника.

– Ходу, сэр! – выкрикнул Джереми, вовсю работая локтями. – Эти лягушатники горазды махать кулаками, когда их десять на одного! Держитесь за мной, сэр, и не отставайте!

Уильям с обнаженной шпагой в руках помчался что есть духу вслед за матросом. Ему было совсем не по душе такое беспорядочное отступление, тем более когда бросал на произвол судьбы незнакомца, который так неожиданно пришел ему на помощь. Но он не мог не признать, что в той характеристике, которую Джереми дал французам, есть доля истины, и поэтому несся следом не замедляя хода. По большей части завсегдатаи таверны были представлены сынами этой легкомысленной нации, и теперь, озверев от вида пролившейся крови, все, кто мог держаться на ногах, устремились в погоню за двумя дерзкими англичанами, которые обнаглели настолько, что не просто осмелились обнажить оружие на французской земле, но, по слухам, имели отношение к такой интернациональной вещи, как серебро. Было бы весьма странно, если бы на таких удивительных людей здесь не обратили никакого внимания. В то же время Уильям зря волновался о своем неожиданном спасителе – о нем попросту забыли.

Говорят, что матросы не большие мастаки бегать, но Джереми опроверг эти ложные слухи, продемонстрировав завидную скорость. Уильям тоже не отставал, хотя душа его противилась этому позорному, по его мнению, бегству и требовала вступить в схватку лицом к лицу. Единственное, что его останавливало, – это нежелание терять своего нечаянного соратника из виду. Сам Джереми вряд ли предавался подобным размышлениям. Вместо этого он бежал что есть духу по кривым запутанным улочкам, перепрыгивая через изгороди и топча огороды, которые вначале сменились каменными добротными домами, а затем вновь перешли в жалкие хижины, коекак слепленные из глины и тростника. На прогретых полуденным солнцем улицах не было ни души – только тощие собаки валялись на мостовой, изнывая от жары и косясь на бегущих бельмастыми глазами.

В какой-то момент Уильям сообразил, что крики и топот преследователей стихли, и остановился. Джереми по инерции пробежал еще несколько шагов, но, обернувшись, тоже встал и, привалившись спиной к мохнатому стволу кстати оказавшейся поблизости пальмы, принялся жадно глотать горячий воздух.

– Вы бы, сэр... спрятали шпагу... а то... мы с вами на виду... а слухи тут мигом... – отрывисто проговорил он, озираясь по сторонам.

Сквозь какое-то тряпье, служившее в ближайшей хижине чем-то вроде двери, на беглецов с большим любопытством таращились чумазые детские физиономии. Уильям сообразил, что с окровавленным клинком в руке он действительно выглядит необычно, и поспешно спрятал оружие в ножны.

– Хоть я и англиканин, – сообщил Джереми, – но обязательно поставлю свечу Святой Деве Марии за наше с вами счастливое избавление, потому что, как мне кажется, без чуда тут не обошлось. Признаюсь вам, что там, в таверне, я уже попрощался со своей грешной жизнью. Эти французы...

– Наверное, мы должны поблагодарить Бога за наше спасение, – согласился Уильям. – Но, честно говоря, если бы не ваша расторопность, Джереми...

– Пустяки! – ухмыльнулся моряк. – Обычное дело. А вот вы, сэр, ловко накололи этого наглеца. Умеете обращаться со шпагой, ничего не скажешь!

Уильям, который не думал, что заслуживает похвал, слегка зарделся. Но Джереми тут же озабоченно добавил:

– Только теперь вам около форта появляться не стоит! Считайте, что вас тут теперь каждая собака знает. Этот Длинный Мак, я слышал, на всех французских каперах плавал, везде свой человек. И еще он англичан ненавидит. Он потому к нам и привязался, потому что увидел – англичане. Хорошо, мы с вами ноги унесли, а то бы...

– Ну, мы хотя бы ноги унесли, – не совсем уверенно произнес Уильям. – А кое-кто эти самые ноги протянул. Это похуже будет.

– Ага, – согласился Джереми. – Только попомните мое слово – нужно вам поскорее убираться с этого острова, сэр! Внешность у вас приметная. Можете в следующий раз в переделку и похуже попасть.

– Черт подери! Куда же мне убираться? – с великой досадой вскричал Уильям. – Проклятый капер, из-за него мы теперь как в ловушке!

– Да просто нужно к тому самому пирату наняться, – рассудительно заявил Джереми. – Право слово! Давайте я вас в ту деревню сведу, где этот одноглазый пришвартовался. Там и кабак имеется – он туда обязательно заглянет. А это и недалеко уже. Вон, если через тот лесок к заливу спуститься...

Он махнул рукой в сторону пальмовой рощи, раскинувшейся неподалеку на склоне, и сразу же зашагал в ту сторону, считая разговор законченным. Уильям рассудил, что его спутник прав и лучше унести ноги подальше, пока у них еще есть возможность это сделать.

Они прошли через рощу, которая оказалась гораздо протяженнее, чем выглядела со стороны, и выбрались на побережье. Каменистый и довольно крутой спуск вел к песчаному пляжу, белый песок которого казался девственно чист, словно на него никогда не ступала нога человека. Посередине небольшой бухточки стоял на якоре корабль, в котором Уильям сразу же узнал «Голову Медузы». По другую сторону бухты виднелись крыши небольшого селения. Маленькие домики лепились друг к другу среди скал, как пчелиные соты.

Джереми нашел некое подобие тропинки среди камней, и они осторожно спустились к самой воде. Лишь когда сапоги Харта утонули в песке, Уильям окончательно почувствовал себя в безопасности. Он обернулся. Пальмы, нависающие над этим природным убежищем, лениво колыхали зеленые кроны, и среди них не было видно ни единого человека. Кажется, они действительно скрылись от возможной погони. Уильям еще раз посмотрел в сторону бухты и увидел, что из тени корабля вышла шлюпка. Ритмичные взмахи весел медленно, но неуклонно гнали ее к берегу.

Уильям и Джереми, прошедшие уже половину пустынного пляжа, находились куда ближе к селению, чем шлюпка, и поэтому первыми оказались в деревенской таверне, где под навесом в очаге, сложенном из камней, горел огонь, над которым медленно поджаривалось мясо, нанизанное на вертел. Уильям, которому так и не удалось пообедать, при виде такого великолепия мрачно проглотил слюну.

Спутник его чувствовал, наверное, то же самое – это было видно по его голодным глазам. Они уселись за грубо сколоченный стол, и Уильям бросил на него серебряную монету, звон которой привлек внимание кабатчика, неприметного, средних лет мужчины, голову которого покрывал завязанный на морской манер синий платок. Джереми, который, похоже, знал местные обычаи получше Уильяма, произнес что-то на ломаном французском языке. Кабатчик неторопливо приблизился, попробовал монету на зуб, и, спрятав ее себе за пазуху, так же неторопливо удалился к очагу. В руках его словно из воздуха возник огромный нож. Ловко отрезав от свиной туши два аппетитных куска мяса, кабатчик поместил их на не слишком чистую оловянную тарелку и невозмутимо подал это нехитрое угощение гостям. Потом он извлек две кружки и наполнил их прямо из бочки светлым пенящимся напитком. Джереми быстро схватил одну из них обеими руками и, запрокинув голову, с видимым удовольствием осушил ее.

– Пальмовое вино! После всяких передряг самое лучшее средство, – похвалил он, вытирая губы. – Попробуйте, сэр! На первый взгляд, ничего особенного, но продирает до самых кишок! Чувствуешь себя, как будто только что на свет народился. Местные переняли этот рецепт у индейцев. Индейцев на острове, по правде говоря, теперь не найдешь, но зато вино после них осталось отменное. Настоящая радость моряка!

Уильяму не хотелось ронять себя в глазах спутника, и он решился на пробацию[43]. Не успел он выпить и трети, как у него зашумело в голове. Ноги и руки его сделались как ватные, отказываясь подчиняться своему хозяину. Уильям с тоской подумал о неминуемом опьянении и его последствиях, и, чтобы хоть как-то спасти положение, схватился за мясо и принялся, орудуя одним ножом, молча поглощать его, не глядя по сторонам.

Внезапно Уильям поднял голову и невольный стон вырвался из его груди. В пяти шагах от него стояли пираты. Он с тоской подумал о недоеденном обеде и приготовился к новой драке.

Впереди, облаченный в видавший виды камзол с оборванными пуговицами и драную рубаху, стоял одноглазый пират с черной повязкой поперек смуглого от загара лица. Его голову покрывала шляпа с помятой тульей, которую украшало одинокое перо из хвоста индюка, а на поясе болталась шпага с гардой, покрытой великолепной чеканкой. Штаны его были столь же дрянными, как и камзол, и, похоже, были сняты с огородного пугала. Но из-под них выглядывали превосходные ботфорты из мягкой юфти[44]. Некие завершающие штрихи оригинальному облику одноглазого придавали иссиня-черная щетина, обрамлявшая его щеки, и свалявшийся, с застрявшими в нем колючками брюнетистый парик, из-за которого загорелое лицо пирата казалось еще более мрачным. Единственный глаз насмешливо сверкал из-под полей шляпы, пока пират разглядывал сидящих за столом Харта и Джереми.

Позади одноглазого толпилось еще с дюжину береговых братьев, большинство из которых были босы, а некоторые, особенно удачливые, были обуты в грубые башмаки из свиной кожи и держали в руках огромные мушкеты.

«Буканьеры, – сообразил Уильям, который уже немного разбирался в сложной береговой иерархии, – подонки с акульими ртами и свиными ушами».

Одетые пестро и не слишком тщательно в традиционные куртки, широкие штаны и грязные полотняные рубахи, все они были по мере своих возможностей обвешаны самым разнообразным холодным и огнестрельным оружием и выглядели угрожающе. Грубые обветренные рожи, отмеченные печатями самых разнообразных пороков, могли смутить даже отъявленного храбреца. Уильяму при взгляде на них стало немного не по себе, даже несмотря на выпитое пальмовое зелье. Однако он напомнил себе, что те же самые пираты отпустили команду «Медузы» на все четыре стороны. «Значит, им нет до меня никакого дела, – решил про себя Уильям. – И не следует ничего бояться».

Новоявленный циклоп высмотрел наконец своим глазом все, что ему было нужно, и решительно двинулся к столу, но не к тому, на котором кабатчик поспешно расставлял глиняную и оловянную посуду, а прямиком туда, где сидели Уильям и Джереми. Спутники циклопа двинулись было следом за ним, но он жестом указал им в другую сторону, и они резко сменили курс, шумно рассевшись за накрытый для них стол.

Циклоп же подошел вплотную к Уильяму и церемонно снял шляпу.

– Пгиветствую вас, господа! – произнес он, отчаянно коверкая английскую речь. – Надеюсь, я вам не помешаю?

Джереми едва не поперхнулся и, вытаращив глаза, уставился на одноглазого, будто ожидая, что тот немедленно прикажет выпустить ему кишки, а Уильям поднялся и поклонился в ответ.

– Прошу вас, – сказал он с достоинством. – Правда, пройдоха-трактирщик уже покинул нас ради новых источников прибыли и нам нечем угостить такого уважаемого гостя...

Циклоп пренебрежительно махнул рукой.

– Не гасстгаивайтесь, пгошу вас! – ужасно картавя, сказал он. – Гасположение этого пгохвоста мы с вами сейчас вегнем. – Пират обернулся и зычно крикнул: – Эй, там, на камбузе! Тащи сюда гому и мяса, а это пгокисшее винцо можешь слить себе в глотку! Да поживее, а не то мои гебята живо подгумянят тебя на твоем же вегтеле! А на какое-то особенное уважение я, сэг, не пгетендую, – продолжил одноглазый, снова оборотившись к Уильяму. – Я, знаете ли, пигат, вольный ветег, так сказать. Шатаюсь по могям и потгошу зазевавшихся купцов и тогговцев. Одним словом, я из тех, для кого всегда найдется лишний пеньковый галстук.

Он ухмыльнулся, по-видимому чрезвычайно довольный произведенным эффектом. В его шутовском говоре Харт без труда разгадал замаскированный вызов. Выбрав столь панибратский тон, он как будто испытывал Уильяма: какой тон найдет дворянин по отношению к бандиту и бродяге? Харту подумалось, что, пожалуй, правильнее всего будет остановиться на уважительно-нейтральном. Ясно, что сей Полифем имел самое непосредственное отношение к захвату «Головы Медузы», но ведь, как оказалось, грабить там было просто нечего, и, по сути, вся предпринятая кампания заведомо была лишена всякого смысла. Можно сказать, что, когда пираты решили напасть на корабль, их, на счастье Харта, вело само Провидение. К тому же главная роль в этом нападении отводилась Черному Биллу. И вообще, как ни крути, Уильяму самому ничего не оставалось, как записаться в пираты. Судьба словно играла с ним в чет и нечет, и пока Харт явно проигрывал. Подумав об этом, Уильям решил и впредь разговаривать с треклятым детищем Нептуна, как с достойным человеком.

Вслух же он ответил нечто в том смысле, что виселицы гораздо чаще заслуживают многие из тех, кто обладает репутацей порядочных джентльменов. Почему-то в этот момент у него перед глазами стояла ханжески-слащавая физиономия Абрабанеля.

Неизвестно, какие ассоциации возникли у одноглазого, но в ответ на слова Уильяма он ухмыльнулся и дружески хлопнул его по плечу.

– Отлично сказано, мой юный дгуг! – заявил он. – Как говориться, ни убавить, ни пгибавить. То же самое мне самому постоянно приходит в голову. И газ уж наши мысли так совпали, то я хотел бы предложить джентльменам вегнуться на богг «Головы Медузы» – ведь они с этого когабля, не так ли?

Уильям подтвердил, что именно так дело и обстоит и что они сами подумывали об этом.

– Вот и чудненько! – Полифем хлопнул ладонью по столу и снова заорал: – Эй!

Кабатчик уже все понял и бежал, прижимая к груди пыльную бутылку.

Пират обвел стол приглашающим жестом.

– Угощайтесь, господа! Выпьем за новую команду «Головы Медузы», которая выйдет в моге с капитаном Веселым Диком – это меня так называют в этой части Мэйна, а значит, я и есть капитан! – довольный своей незамысловатой шуткой, он захохотал, приглашая всех остальных тоже присоединиться к веселью.

Уильям, наблюдая за циклопом и отмечая его цепкий и внимательный взгляд, пришел к выводу, что единственное око его нового знакомого куда умнее, чем его речи. Уильяму вдруг пришло в голову, что он уже где-то видел этого человека. Но как он ни напрягал память, та нипочем не хотела ему услужить, впрочем, может быть, все дело было в пальмовом вине и роме, от которого в мозгах Уильяма произошла настоящая сумятица. А тут еще пришлось добавить по кружке за знакомство с Веселым Диком и его морской братией.

Уильям еще некоторое время слышал, как плавно журчит причудливая речь Веселого Дика, прерываемая взрывами грубого смеха его команды, но потом и сын Нептуна, и береговые братья, и Джереми вдруг поплыли перед его глазами в причудливом хороводе, а в отяжелевших ногах разлилась томительная слабость, Уильям пару раз клюнул носом и, несмотря на все отчаянные попытки держаться на равных с Диком, рухнул в конце концов под дружный гогот береговых братьев на земляной пол вместе с табуретом. Правда, смеха он уже не услышал.

Очнулся Уильям на свежем воздухе и обнаружил, что сидит на земле, прислонившись спиной к пальме. Рядом в пыли валялась его шляпа, а над его головой вились мясистые мухи, от укусов которых кожа на лице зудела и кровоточила. Вечернее солнце, багровеющее как расплавленный металл, балансировало над линией моря. Воды бухты были словно охвачены пламенем, и золотисто-алые сполохи заката переливались в волнах, лениво набегающих на потемневший песок. Мачты и ванты корабля, стоявшего невдалеке на якоре с убранными парусами, казалось, тоже были охвачены огнем.

Картина была отчасти фантасмагорическая, и ощущения, которые Уильям в этот момент испытывал, тоже было трудно с чем-то сравнить.

– Проклятие, – произнес Уильям, дотрагиваясь до затылка. – Такое ощущение, что Фортуне из всех моих органов более всех приглянулась голова и теперь она, подобно суденту-медикусу, ставит над ней различные испытания. Всем подавай мою голову, и негры, и джентльмены – все прикладывают к ней свою руку.

Уильям издал глухой стон и попытался сесть поудобнее. Ветер переменился и теперь дул с берега, приятно овевая его несчастные, разбитые от драки и беготни члены.

– Интересно, кто это дотащил меня почти до самой воды? Неужели пираты были столь любезны, что позаботились о моем бесчувственном теле? Но отчего они бросили меня на берегу, вместо того чтобы поднять на борт? – Уильям прекрасно знал, что с помощью крепких напитков многие капитаны набирали себе матросов, а короли – солдат. – Так почему же я так и не попал на корабль? – задумался Уильям, ощущая, как во рту с трудом ворочается пересохший язык. – Воды бы попить, а не этого проклятого рома. – Страшно сказать, но такой компании неповешенных мошенников, какими являются эти веселые джентльмены, достаточно, чтобы привести в изумление берегового человека.

Вдруг он услышал, как совсем рядом под чьими-то шагами заскрипел песок. Уильям с трудом повернул голову, надеясь увидеть Джереми, который, должно быть, терпеливо дожидался, когда очухается его загулявший товарищ.

Но вместо Джереми он увидел незнакомого мужчину, который не спеша приблизился к нему и остановился всего в паре шагов. Встретившись взглядом с Уильямом, он снял шляпу и вежливо поклонился.

– Миль пардон, шевалье Роберт Амбулен к вашим услугам! – произнес он с легким французским акцентом. – Прошу извинить меня за мою дерзость, но я лишь хочу засвидетельствовать свое восхищение той отвагой, которую вы и ваш товарищ проявили на моих глазах, смело вступив в схватку с этими грязными скотами.

Несколько секунд Уильям находился в замешательстве, но потом в голове у него прояснилось, и до него дошло, что перед ним тот самый незнакомец, который спас его днем от ножа индейца.

– Так это были вы, сударь? Мне очень жаль, но...

– Вы нанесли великолепный удар! – перебил Уильяма господин Амбулен. – Позвольте узнать, где вы научились подобному туше, сэр?..

– Сэр Уильям Харт, эсквайр, – поспешил представиться Уильям, только теперь разглядев как следует своего спасителя. На вид ему было лет двадцать пять, лицо его, с правильными чертами лица, имело несколько мечтательное выражение, а голубые глаза смотрели на удивление открыто и простодушно. – Я ваш должник, сударь, и, Бог тому свидетель, я вам крайне признателен. Несмотря на то что я чистокровный англичанин, приему, что так вас поразил, меня научил ваш соотечественник, шевалье де Фуа. Он давал мне уроки фехтования, – со всей возможной учтивостью продолжил Уильям, пытаясь подняться и водрузить на голову пыльную шляпу, на которой явственно виднелся отпечаток чей-то ноги.

– Пожалуй, если вы не возражаете, я присяду с вами, – заявил шевалье, прерывая тщетные попытки Харта принять вертикальное положение и усаживаясь прямо на песок. – Однако вы оказались способным учеником! Я получил истинное наслаждение и очень рад, что смог быть вам полезным.

– Простите, господин Амбулен, но позвольте в свою очередь поинтересоваться, почему вы вступились за меня? Ведь вы меня даже не знали, к тому же я – англичанин.

– Настоящий дворянин всегда поспешит на помощь другому, особенно когда тот в одиночку бьется против простолюдинов! – возразил Амбулен. – Эти мерзавцы могли растерзать вас. Я не мог допустить, чтобы взбесившаяся чернь взяла верх над дворянином.

– Вы благородный человек, шевалье! С благодарностью снимаю перед вами шляпу! – вскричал Уильям. Шляпа его снова валялась под пальмой на песке, но это нисколько не охладило его восторга. – У вас случайно нет при себе воды?

– Конечно, конечно. – Роберт отцепил от пояса небольшую серебряную фляжку и протянул ее Харту.

С наслаждением напившись и получив столь прекрасный пример чужого благородства, Уильям даже почувствовал прилив сил и снова попытался привести в порядок головной убор и отряхнуть пыль с одежды.

– Однако мне показалось, что нам удалось удрать, – простодушно заметил он. – Как же вы меня нашли?

– Правда, – согласился Амбулен. – Негодяи, которые бросились по вашим следам, быстро устали и угомонились. Но я не спеша двигался вдоль побережья и, миновав рощу, набрел на трактир. Вы были там не один, и я не стал вам докучать. Но теперь, когда ваши друзья уплыли...

– Уплыли? Друзья? Вы хотите сказать...

– Ну да, все, с кем вы пировали в корчме, – неуверенно сказал Амбулен. – По-моему, они все уплыли на тот корабль, что стоит в бухте. Я не знал, почему вас оставили здесь, поэтому решил дождаться, пока вы проснетесь, чтобы узнать, не требуется ли вам помощь.

– Вы видели этого одноглазого? – живо спросил Уильям. – Знаете, это пират...

– Да, я знаю, – просто сказал Амбулен. – Его здесь многие знают. Это Веселый Дик. Он был квартирмейстером у Черного Билла. Но говорят, что между ними с некоторых пор словно кошка пробежала. Ходили слухи, что Веселого Дика то ли повесили, то ли высадили на необитаемый остров. Но раз он все-таки здесь...

– Вот как? – Уильям был озадачен. – Его повесили? Так говорят? И когда это произошло?

– Да уж два-три месяца минуло, – сообщил Амбулен. – А вы разве не знали?

– Откуда мне знать? Ведь я не пират, – сказал Уильям.

– А я выбрался в Новый Свет, чтобы поплавать под черным флагом! Если попасть к верному капитану, то и самому можно словить удачу. Просто я никак не выберу, куда мне наняться. Скажу вам честно, все каперы, которые приходили сюда в порт, как-то не пришлись мне по душе. Может быть, мне просто не везет?

– Вы хотите стать пиратом? – искренне удивился Уильям. – По собственной воле? Наняться на корабль?

– Да, я с детства мечтал о том, чтобы поплавать по морям! – сказал Амбулен, и лицо его снова приняло мечтательное выражение. – Судовой врач Амбулен – неплохо звучит, как вам кажется?

– Звучит неплохо, – согласился Уильям. – Но ведь вы почему-то так и не нанялись ни на один корабль.

– Пока нет, – с легкостью согласился Амбулен. – Но здесь очень много перспектив для деятельного человека. Думаю, если как следует озаботиться... А у вас какие планы, сударь?

Уильям вздохнул и обернулся. Солнце уже зашло. На фоне алеющей кромки заката силуэт флейта был виден столь отчетливо, словно был нарисован тушью на стекле фонаря.

– Как это ни странно, – сказал он без восторга, – но я тоже собираюсь наняться на пиратский корабль.

Глава 9

Следы на воде

Карибское море. Мартиника. Барбадос

Когда Лукреция увидела, как летит в воду большой якорь «Черной стрелы» и проваливается в зеленоватую пучину, обдав сверкающими брызгами крашенный в черно-белые цвета борт корабля, то у нее возникло странное ощущение, будто она своими глазами видит, как с ее души падает камень, невыносимым бременем давящий на нее долгие месяцы путешествия. Длительное плавание изматывало ее, и чем ближе были воды Карибского моря, тем сильнее натягивались ее нервы, заставляя ее метаться по каюте, как тигрицу в клетке.

Однообразные дни, попутный ветер, незамысловатая пища – все вызывало у Лукреции яростное раздражение. Порой ей хотелось, чтобы разразилась буря, чтобы ураганный ветер переломал мачты и волны смыли за борт половину команды. Или чтобы из синей дали вдруг вынырнул черный корабль с размалеванной тряпкой вместо флага и вступил с ними в жаркую схватку – чтобы грохотали пушки, трещали борта, с хрустом ломались и рвали канаты мачты, чтобы ручьями текла кровь – все равно, своя или чужая. Иссушившие ее сердце желание мести и неудовлетворенное тщеславие искали выхода, а ее тяга к разрушению себе подобных не находила выхода.

Иногда, забившись в угол кровати и обхватив руками колени, она часами сидела так, уставившись в иллюминатор, и пыталась беспристрастно разобраться в своей кипящей страстями душе. Уже давно она не испытывала никакой радости ни от любви мужчин, ни от зависти женщин. Ее сердце снедала неутолимая жажда власти, все люди были для нее лишь игрушками, которые она привыкла ломать в бесконечных попытках понять, как они устроены. Временами жизнь представлялась ей длинной шахматной партией, в которой пешки выходили в ферзи, короли не могли переступить через клетку, а ладьи и офицеры бессмысленно гибли в угоду тому, кто переставляет фигуры. Она не хотела быть фигурой, она хотела быть игроком! Бессильная злоба на жизнь, в которой она давно не видела ни малейшего смысла и о которой когда-то так жарко молила, прискучила ей, и, заглядывая в себя, она с ужасом понимала, что давно уже умерла. Умерла в тот самый момент, когда сделала свой самый первый шаг к богатству и могуществу, предав свои наивные мечты и простодушную любовь.

А ныне, ныне все золото мира не могло отбить привкуса той грязи, которой ей пришлось нахлебаться, прежде чем стать тем, кто она теперь. А кто она теперь?

В бешенстве она только крепче сжимала кулаки, отчего ногти оставляли на ее ладонях глубокие кровоподтеки. И куда бы она ни поворачивала голову, взгляд ее то и дело натыкался на проклятую книжку, которую она и без Кольбера уже давно знала наизусть.

В общем, два месяца плавания стоили ей двух лет жизни, и она жаждала только одного – наконец-то начать действовать.

От нечего делать она было принялась опробовать свои чары на капитане, но вскоре и он начал ее безмерно раздражать. И хотя он непрерывно ухаживал за ней, отпускал комплименты и как мог старался скрасить ей тяготы долгого пути, Лукреция в конце концов начала при виде его испытывать приступы глубокой мизантропии.

Но она была не настолько глупа, чтобы ссориться с человеком, который должен был служить ей опорой на ближайшие месяцы. И хотя под конец путешествия ей редко удавалось сдерживать вспышки гнева и вовремя прикусывать свой не в меру острый язык, она умела повернуть дело так, что в итоге шевалье все ей прощал и даже, против воли, вновь и вновь подпадал под действие ее обаяния.

Когда «Черная стрела» встала наконец на рейде вблизи острова Мартиника, капитан Ришери первым делом предложил Лукреции нанести визит местному губернатору. Он предполагал, что в честь гостьи с рекомендательными письмами от Кольбера может быть устроен даже небольшой прием, который ее хоть как-то развлечет.

– Вы недопонимаете, капитан, той миссии, с которой мы сюда прибыли, – возразила ему Лукреция. – Забудьте о том, кто меня послал. У вас на борту – вдова гугенота из Ла Рошели, которая зафрахтовала это судно для небольшой торговой кампании и переезда в колонии. Я не испытываю доверия к здешнему губернатору и полагаю, что любая тайна, которую знают двое, – знают все. Без особой нужды не стоит привлекать внимания к моей особе. Поэтому вы поступите сейчас следующим образом: отправляйтесь на берег и подыщите мне достойное жилье – с прислугой и ванной. Пока я буду отдыхать и приводить себя в порядок, вы нанесете визит губернатору и окрестным трактирщикам, где и соберете все сплетни, которые только есть на этом клочке земли. Особенно обращайте внимание на слухи о человеке по имени Давид Малатеста Абрабанель. Не пропускайте ни одного сведения о последних проделках пиратов, особенно Черного Билла. О себе говорите уклончиво. Никто не должен знать, что мы на самом деле ищем. Вечером я жду вас с новостями.

Ришери выполнил задание с блеском и присущей ему обстоятельностью. Уже через пару часов спустя за Лукрецией вернулась шлюпка, и второй помощник доставил ее в Фор-де-Франс, где Ришери уже нашел для нее приличную квартиру с прислугой и ванной, как она и просила. Красивый дом в итальянском стиле с небольшим внутренним двориком, заросшим причудливыми растениями, пришелся мадам Аделаиде – а пока мы будем звать ее так, как она хочет, – по вкусу. Из окон, предусмотрительно снабженных жалюзи, открывался живописный вид на лазурные воды залива, над которыми парили белоснежные чайки. По европейским понятиям стоило это жилище вполне сносно, и неизвестно, что принесло Лукреции большее удовлетворение – удобные комнаты или выгодная цена. Деньги она любила тратить только на себя.

Вечером, отдохнув и посвежев, она устроилась в кресле прямо в саду и, достав из резной шкатулки трубку и кисет, велела принести угля. Наконец-то оно затянулась ароматным дымом с чувством глубокого удовлетворения. Да, как ни удивительно, но леди Бертрам пристрастилась к этому модному пороку еще при дворе Карла II, или Старины Роули, как иногда называли его придворные в честь одного из лучших жеребцов королевской конюшни; и теперь она спешила удовлетворить свое пристрастие, которое, впрочем, держала в секрете. Лукреция никогда не любила, чтобы о ней знали больше, чем она хочет, и теперь, с наслаждением вдыхая дым, она думала, что, возможно, половина ее раздражения на капитана была вызвана именно желанием покурить. Впрочем, то, что могла позволить себе леди Бертрам, не могла допустить мадам Аделаида Ванбъерскен, и посему она постаралась до прихода капитана тщательно уничтожить следы своего развлечения.

Шевалье Ришери явился с началом сумерек и за ужином кратко поведал обо всем, что ему удалось узнать от местного общества. Перед тем как усесться за накрытый стол, он не упустил возможности преподнести Лукреции дежурный комплимент, сопровождаемый поцелуем руки и проникновенным взглядом. Лукреция, примиренная с жизнью ванной и выкуренной трубкой, приняла эти знаки внимания более благосклонно, чем обычно, мимолетно подумав, а не привязать ли к себе этого мужественного шевалье узами более приятными, чем служебные. И, хотя она предпочитала держать в отдалении людей, с которыми ей приходилось сотрудничать, она полагала, что любовная интрижка вовсе не повод для близости, посему окинула шевалье весьма недвусмысленным взглядом и улыбнулась.

Заметив выражение ее лица, шевалье несколько удивился и, галантно улыбнувшись в ответ, спросил:

– Что-то изменилось, мадам?

– Мне кажется, сегодня прекрасный вечер и было бы глупо потратить его напрасно...

Шевалье придвинул свое кресло поближе и, завладев ее рукой, нежно поднес ее к губам.

Мадам руки не отняла и снова улыбнулась.

– Итак, что-нибудь слышно о купце?

– Только о нем все и говорят, сударыня! Пронесся слух, что Абрабанель отправил в Европу корабль с грузом серебра и пряностей для Вест-Индской компании и буквально на следующие сутки он стал легкой добычей Черного Билла.

– Черного Билла?! – взволнованно повторила Лукреция, отнимая у шевалье свою руку. – Расскажите мне об этом подробнее!

– Подробностей никто не знает, – покачал головой Ришери. – Но история темная. Говорят, будто «Голова Медузы» – так называлось это судно – появлялось и здесь, на Мартинике. И будто бы капитаном на ней был некий Веселый Дик...

– Веселый Дик... Кажется, я однажды слышала это имя, но я не уверена... – Поборов волнение, Лукреция медленно отпила вина. – Ничего, продолжайте, продолжайте, капитан! Я внимательно вас слушаю.

– Так вот, «Голова Медузы» появилась здесь почти сразу же после того, как на нее было совершено нападение. Заметьте, никаких признаков Черного Билла! Да он бы и не рискнул появиться на Мартинике. Веселый Дик – другое дело. Он никогда напрямую не конфликтовал с французами и к тому же...

– Ну что? Что к тому же? – от нетерпения Лукреция пристукнула ладонью по ручке кресла.

– К тому же все были уверены, что Черный Билл давно покончил с Веселым Диком.

– Как покончил?!

– Не знаю, насколько можно верить молве, но, говорят, Черный Билл в один прекрасный день выбросил своего квартирмейстера за борт. В общем, пауки перегрызлись, как это часто бывает. То ли Веселый Дик задумал сместить капитана, то ли не так разделил добычу, но в любом случае мерзавец приговорил его к смерти. Однако добрая половина команды настояла, чтобы какой-то шанс Дику дали. Говорят, Черный Билл выполнил это пожелание – он не просто выбросил квартирмейстера на корм акулам, а оставил его привязанным к мачте затопленного им судна. Вообще-то это означало верную смерть – только еще более мучительную... Но вот видите, Веселый Дик неожиданно воскресает на том самом флейте, который взял на абордаж его злейший враг Билл. Не знаю, как вы, а я не могу разгадать эту загадку.

– Что сталось с ним дальше? Где теперь эта «Голова Медузы»?

Ришери пожал плечами.

– Карибское море большое, – сказал он. – Они починили здесь такелаж, подлатали паруса и снялись с якоря. Кажется, с тех пор больше их никто не видел. Черный Билл тоже не давал о себе знать. Возможно, и тот и другой отдыхают сейчас на Тортуге. Нас будет интересовать их судьба?

– Обязательно! Нас будет интересовать каждая мелочь, которая как-то связана с именем Абрабанеля.

Ришери слегка наклонился к ней и многозначительно сказал:

– Тогда вот вам самая великолепная мелочь, которая связана с этим именем, сударыня! Ходит слух, будто бы на «Голове Медузы» не было ни унции серебра! Вообще ничего, кроме бесполезного балласта. Об этом говорил какой-то моряк, который остался здесь, на Мартинике. Должен вам сказать, что Веселый Дик освободил всю команду трофейного судна. Всех до одного.

– Всех до одного? – изумленно произнесла Лукреция, прижимая пальцы к вискам. – С захваченного судна, на котором не было ни унции серебра? Но на котором откуда-то взялся Веселый Дик, этот чертов висельник... Я ничего не понимаю! А впрочем...

Она вдруг вскочила и порывисто прошлась по усыпанной галькой дорожке мимо пышно цветущих клумб. Ее зеленые глаза метали молнии. Капитан Ришери, который прежде никогда не видел свою спутницу в таком волнении, невольно залюбовался ею. Но при этом он еще испытывал смешанное с разочарованием беспокойство, так как эта женщина вновь ускользала от него. При этом он чувствовал себя так, словно оказался в лодке без весел, к тому же влекомый сильным подводным течением. Он даже явственно услышал, как ревут буруны вокруг рифов, о которые вот-вот разобьется его утлый челн.

– Капитан, мы снимаемся с якоря! – резкий голос Лукреции развеял наваждение. – Послезавтра мы отплываем на Барбадос! Вам хватит суток, чтобы пополнить запасы воды и пищи?

– Но, сударыня... – Ришери был растерян. – Половина команды на берегу. Вы сами говорили, что смертельно устали от плавания... Я не говорю о том, какое удивление вызовет наше отплытие у губернатора. Я предупредил его, что мы пробудем здесь не меньше недели...

– Вас никто не уполномочивал делать заявления, капитан! – жестко заявила Лукреция. – И впредь будьте добры советоваться по этому поводу со мной! – Но, заметив огорченное лицо Ришери, она добавила уже более мягким тоном: – Вы человек военный, действуете по приказу самого министра Кольбера, чего вам бояться? Вы вольны поступать, как вам вздумается, без оглядки на любого губернатора, не так ли? А команду, я полагаю, можно вернуть на корабль. Для этого у вас существуют всякие боцманы, или как их там... Я не права?

– Разумеется, сударыня. Но мне казалось, что небольшой отдых пойдет вам на пользу...

Лукреции показалось, что, говоря о ней, он гораздо больше беспокоится о команде. Эта рассудительность взбесила ее.

– Я уже отдохнула! – оборвала его Лукреция. – Не говорите вздора! Кстати, этот дом можно будет оставить за мной? Справьтесь об этом – я намерена сюда возвращаться. Разумеется, я готова платить за аренду, но на время нашего отсутствия она уменьшается втрое. Об этом можете сообщить владельцу. Что еще?

– Барбадос – английская колония, – напомнил Ришери. – Появление французского военного корабля неизбежно привлечет внимание и не всем понравится.

– Вы правы, – кусая губы, согласилась Лукреция. – Но мы что-нибудь придумаем. В конце концов, мы же не воюем!..

– Чему я очень рад, – мрачно добавил Ришери, поднимаясь. – Однако, поскольку мы послезавтра снимаемся, позвольте мне приступить к выполнению своих обязанностей!

Лукреция подумала, что она, кажется, перегнула палку. Тем более ей самой не хотелось лишать себя маленьких радостей и так бездарно проводить остаток ночи. Поэтому она вплотную приблизилась к Ришери и, улыбаясь, произнесла:

– Впрочем, капитан, я по-прежнему намерена приятно провести этот дивный вечер.

Ришери остановился, и на лице его мелькнуло удивление.

– Не бросите же вы даму на произвол судьбы? – лукаво продолжила она и метнула на Ришери обжигающий взгляд.

Шевалье был не дурак, и, взглянув в изумрудные призывающие глаза, он коснулся ее холодных как мрамор губ.


Капитан Ришери покинул спальню графини уже на рассвете.

Закутавшись в мантилью, она вышла его проводить. Он долго целовал ее на прощание, пока наконец ей это не надоело и она не подтолкнула его к выходу. Сбежав с крыльца, он обернулся и, сняв шляпу, отвесил ей изящный поклон.

– Аделаида, звезда моя, вы прекрасны! – воскликнул он. Во взгляде его она прочла восхищение и, сдерживая неуместную зевоту, послала ему на прощание воздушный поцелуй. Шевалье, окрыленный и счастливый, поспешил выполнять ее указания, а Лукреция, проводив взглядом его статную фигуру, покачала головой.

– Ах, если бы военные были хоть чуточку умнее! – пробормотала она себе под нос. – Нет, впрочем, это лишнее! Будь они умнее, управляться с ними не было бы никакой возможности! Пусть все идет как идет. Однако как понять эту загадку? «Голова Медузы» с грузом несуществующего серебра... Или это пустая болтовня?

Она вернулась в дом, задумчиво обрывая драгоценные кружева.

В голове ее одна за другой вертелись самые различные комбинации, самые оригинальные предположения. Остановиться на одном из них она не могла, потому что слишком мало знала, – увы, слухи зачастую так и остаются слухами, не больше. Чтобы составить себе более ясное представление о случившемся, было необходимо попасть туда, откуда все началось. В одном Лукреция была уверена – большой добычи пираты на «Голове Медузы» точно не взяли. Будь там богатый груз – молва об этом уже облетела бы половину колоний. Было и кому разносить их по островам: пираты, команда «Медузы»... Одни бы трезвонили об этом из бахвальства, другие из сожаления, а возможно, и злорадства. Нет, серебра на «Голове Медузы» определенно не было. Но зато на ней был... Веселый Дик! И это так же верно, как то, что флейт с Барбадоса оказался пустышкой. Возможно, именно эта новость и есть то самое важное, из-за чего она пересекала океан и терпела общество неуклюжих грязных матросов. Веселый Дик...

Однако как быть с тем, что рассказал Ришери? Ссора между квартирмейстером и капитаном – это серьезно. Ссора из-за денег вдвойне серьезнее. Черный Билл пустил по волнам своего квартирмейстера, в этом сомневаться не приходится. И уж во всяком случае, обратно к себе он его не взял бы. И тем не менее Веселый Дик оказывается на захваченном Биллом корабле. Что это может означать? Две загадки, ключ к которым наверняка лежит на Барбадосе. Нет, она совершенно права – она должна как можно скорее увидеть Давида Абрабанеля. Не поняв, что произошло с «Головой Медузы», она не сможет действовать дальше.

Предаваясь размышлениям, миледи подумала, что все равно не уснет, и решила выпить кофе.

Оборвав шнурок и еле разбудив меланхоличную Берту, она велела подать огня и завтрак в постель, а затем принялась набивать трубку.


Ришери выполнил все как надо. К вечеру явились матросы с «Черной стрелы» и забрали дорожные сундуки. Лукреция же, которую снова навестил шевалье, осталась дома до утра.

Отплытие назначили на пять часов пополуночи.

Поднятые паруса отливали молочной белизной, в призрачном свете угасающих звезд атласные воды залива лениво колыхал прохладный ветерок. Фрегат медленно двинулся к выходу из бухты, а над островом не спеша разгоралась заря нового дня.

Лукреция в одиночестве стояла на квартердеке и смотрела вдаль за пустой горизонт. Где-то там скитался человек, чье существование придавало ее жизни единственный смысл. Иногда Лукреция думала, что Господь Бог, если, конечно, Он существует, спас ее и сохранил его только для того, чтобы они еще раз встретились. Потом она вспомнила полные страсти ласки капитана, и губы ее исказила презрительная усмешка. Каждый раз, отдаваясь мужчине, она представляла себе, какую боль причиняет Роджеру, и мысли об этом доставляли ей мстительное наслаждение. Важно было другое – навсегда забыть о том, что она сама испытывала в объятиях Роджера. Отгоняя мучительные воспоминания, она забавлялась тем, что воображала себе, что бы он сделал с теми, кто наставляет ему рога.

Помечтав немного подобным образом, Лукреция прощальным взглядом окинула оставшийся позади остров и отправилась в свою каюту, чтобы безмятежно проспать в ней до самого обеда.

«Черная стрела» бросила якорь в Карлайлской бухте. Спустя некоторое время на борт фрегата поднялся помощник губернатора. Капитан Ришери церемонно приветствовал его и обратился с нижайшей просьбой позволить его кораблю остаться под защитой форта на неопределенное время, сославшись на необходимость произвести на судне ремонт и пополнить запасы продовольствия.

Обходительность француза, щедро приправленная увесистым кошельком, произвела на помощника губернатора самое выгодное впечатление. А еще большее впечатление произвели на него зеленые глаза обворожительной пассажирки, которую он увидел на борту. Конечно, он не мог отказать столь прекрасной леди в гостеприимстве. Красавица приняла приглашение с благодарностью.

Таким образом, Лукреции удалось совершенно естественно и безболезненно ступить на английский берег. Конечно, назовись она своим именем, к ее услугам был бы сам губернатор, но ее настоящее имя было последним, что бы она произнесла даже под пыткой.

Помощник губернатора, совершенно очарованный неожиданной гостьей, сразу же представил ее господину Джексону как несчастную гугенотку, чье положение после смерти мужа-голландца невыносимо ухудшилось, и она была вынуждена покинуть Ла Рошель и перебраться сюда, в колонии, чтобы здесь спокойно доживать свои дни в трудах и молитве. Поскольку гостья оказалась вдовой подданного Голландских Штатов, поприветствовать ее явился и сам господин Давид Малатеста Абрабанель с дочерью.

Найти общий язык с «земляками» не составило для Лукреции, или госпожи Аделаиды Ванбъерскен, большого труда. И хотя купец оказался твердым орешком, его юная дочь Элейна своей искренностью и прямотой заронила в душу Аделаиды немалые надежды. Из некоторых замечаний Элейны можно было понять, что девушка знает нечто интересное. Лукреция решила, что глупо упускать лишнюю возможность почерпнуть новые сведения, и принялась очаровывать Элейну, рассчитывая быстро завести с ней дружбу.

После обеда, который из дипломатическиз соображений дал в честь гостей губернатор, Лукреция попросила Элейну сопровождать ее в прогулке по саду.

– Простите, я так долго была в обществе простых матросов, – с виноватым видом призналась она, – что теперь мне просто хочется побыть наедине с женщиной, чье воспитание безупречно, а положение уважаемо. Я оставила во Франции близкую подругу, и мысль о том, что мне не с кем разделить теперь свои тревоги и надежды, приводит меня в отчаяние. Знаете, я сейчас подобна умирающему от жажды человеку, который видит перед собой источник чистой воды. Мне так хочется просто поговорить о предметах, которые близки и понятны женской душе, а может быть, и просто помолчать, глядя на эти прекрасные цветы... Знаете, там, где мы жили с мужем, тоже было много цветов! Когда я смотрю на этот сад, слезы застилают мне глаза. Я сразу вспоминаю свой дом, свою покойную мать... Вы поймете меня, моя милая!

Результатом этого трогательного монолога были нежные объятья, в которые Элейна простодушно заключила свою новую подругу.

Они углубились в сад и с задумчивым видом побрели вдоль клумбы. В тени пальм было прохладно и спокойно. Мужчины предпочли устроиться возле дома на террасе с трубками и бутылками хорошего вина, которое шевалье предусмотрительно захватил с собой.

Метнув полный зависти взгляд на поднимающийся с террасы дымок, Лукреция приготовилась ко второму акту своей пьесы.

Она не стала задавать никаких вопросов. С грустным видом, склонив голову, она медленно брела по дорожке, как будто полностью погрузившись в воспоминания. Элейна тоже не выглядела веселой. Она сочувственно поглядывала на гостью, вздыхала, а потом неожиданно сказала:

– Дорогая Аделаида, я понимаю, что вы безутешны в своем горе, но, поверьте, ваша скорбь принесет вам однажды облегчение. Господь благословит вас и вознаградит за страдания. Я уверена, что это случится очень скоро. Вы еще так молоды и так прекрасны...

– Увы, молодость быстротечна, и есть утраты, которые невосполнимы, – Лукреция подняла глаза к небу, и по щеке ее скатилась одинокая слеза.

Вконец расстроенная Элейна попыталась ее успокоить.

– Наверное, я скажу сейчас глупость, – виновато произнесла она, – но мне хотелось бы, чтобы вы поняли, как я вам сочувствую. Я ведь тоже испытала недавно горе. Может быть, не такое безнадежное, как ваше, Аделаида, но я тоже потеряла любимого человека. Правда, мой отец утверждает, что все это блажь и у меня даже не было времени влюбиться. Но ведь любовь – это как удар молнии! Достаточно одного мгновения, чтобы... А мы были рядом довольно долго и...

– Расскажите! – с жаром воскликнула Лукреция, беря ее за руки. – Разделенное горе – это половина горя. Может быть, я найду чем вас утешить и смогу дать вам какой-нибудь совет. Я ведь тоже когда-то любила! – при этих словах в глазах ее мелькнула дьявольская насмешка, но Элейна ничего не заметила. – А если я не найду слов, я поплачу вместе с вами, ведь каждой из нас найдется кого оплакать в этой юдоли!

Элейна, так долго вынужденная молчать, смогла наконец излить душу женщине, которая, как ей казалось, понимает ее. Она поведала Аделаиде о том, как встретилась с прекрасным юношей Уильямом Хартом, как глубоко и искренне полюбила его и как злая судьба разлучила их.

– ...И вот Уильям уплыл по поручению моего батюшки, а уже на следующий день на корабль напали пираты и захватили его, – грустно закончила Элейна. – С тех пор об Уильяме нет никаких известий. Неужели он мог погибнуть? Пираты так жестоки!

Лукреция сразу поняла, что напала на бесценный кладезь, и пустила в ход все свои способности к обольщению, чтобы выудить у девушки интересующие ее сведения. Она жалела и утешала Элейну, но попутно очень ловко задавала ей вопрос за вопросом.

– Пираты и вправду не знают границ в своей звериной жестокости. Но молю вас не отчаиваться, милая Элейна! Возможно, ваш возлюбленный жив и пираты отпустили его. Так тоже бывает, особенно когда они удовлетворены богатой добычей. На «Голове Медузы» были ценности?

– Очень много! Когда отец узнал, что случилось, он рвал на себе волосы и кричал, что трюм был набит серебряными слитками!

– Ваш отец столь несдержан в своих чувствах? Он всегда так сильно переживает неудачи? – сочувственным тоном поинтересовалась Лукреция.

– Мой отец редко что теряет, – со сдержанной гордостью ответила Элейна. – Он очень расчетливый человек. Тем большим был для него этот удар. Горе затмило ему глаза, и теперь он уверен, что Уильям был заодно с пиратами! Это ужасно несправедливо, но я не могу его переубедить!

– Да, это прискорбно. То, что вы рассказали об Уильяме, скорее свидетельствует о противоположных качествах его натуры. Не думаю, что столь юный и простодушный человек был способен на предательство. Ваш батюшка наверняка заблуждается. Думаю, что его компаньоны не разделяют этого мнения.

С помощью этой нехитрой уловки Лукреция выведала все подробности о том, при каких обстоятельствах был снаряжен флейт и что происходило на острове до и после его отправки. Особенно насторожил ее тот факт, что в промежутке между прибытием «Головы Медузы» на Барбадос и её отплытием она совершала еще один рейс.

– Видимо, выгодная негоция? – предположила Лукреция, всматриваясь в печальное лицо Элейны. – Ваш Уильям тоже принимал в ней участие?

– Нет, – ответил дочь банкира. – С Уильямом здесь случилось несчастье. Он отправился гулять ночью по острову и попал к черным колдунам. Он едва не погиб. Он долго лежал в горячке и никак не мог прийти в себя. Я очень тогда переживала за Уильяма и не обращала ни на что внимания, но, мне кажется, Хансен не привез с собой никаких товаров. Я даже не знаю, куда он плавал.

– Хансен – это такой приятный мужчина, который сопровождал вашего батюшку? Он его поверенный? Он был в прошлом военным?

– Да, кажется. В свое время он воевал за французов, за шведов, за голландцев, сражался на суше и на море, – рассеянно ответила Элейна. – Папа очень дорожит Хансеном. Он очень полезен, потому что все умеет. Он прекрасно владеет оружием, отлично знает здешние острова, говорит на всех языках и ничего не боится.

– Редкое сочетание стольких достоинств! – восхитилась Лукреция. – Странно, что не он сопровождал столь ценный груз в Европу.

– Я тоже сначала этому удивлялась, – робко сказала Элейна. – Но папа утверждает, что хотел дать Уильяму шанс – отличный шанс проявить себя.

– Уильям, на мой взгляд, слишком неопытен, чтобы сопровождать такие ценности, – заметила Лукреция. – Впрочем, если на судне был хорошо вооруженный экипаж...

– В том-то и дело, – печально сказала Элейна, – что корабль был почти беззащитен. Двадцать кулеврин и только один человек, у которого был опыт морских сражений, – капитан Джон Ивлин. Он с самого начала ворчал, что не следует идти в Карибское море на флейте в одиночку, что это огромный риск. А когда отец приказал ему отправляться с грузом в Европу, Ивлин вообще сделался мрачнее тучи.

– Он не сумел убедить вашего отца? Похоже, его трудно в чем-либо убедить, верно?

– Да, отец всегда поступает по-своему, – подтвердила Элейна. – Но так нерасчетливо он поступил впервые в жизни.

– Со всеми случается, – сказала Лукреция. – Но, однако же, странно, что, заключив столь выгодную сделку, ваш отец не вернулся в Европу сам. Да и вы здесь прозябаете. Я долго жила с мужем в колониях и знаю, как скучна и однообразна там жизнь.

Элейна на это ничего не сказала. Она вдруг остановилась и, отвернувшись, стала смотреть куда-то в сторону поверх пышных изумрудно-зеленых пальмовых крон. Лукреция нежно взяла девушку за плечи и заглянула ей в лицо. Глаза Элейны были полны слез.

– Что с вами, милая?! – ласково спросила Лукреция. – Я вас чем-то обидела? Простите!

– Ну что вы! – тихо сказала Элейна. – Вы так добры. Я вам так благодарна. Нет, мне просто грустно, потому что, боюсь, вскоре мне придется выполнить волю отца. Он дожидается здесь своего старого друга, господина Ван Дер Фельда. Отец хочет, чтобы я вышла за него замуж.

– Вот как! – отступая на шаг, воскликнула Лукреция. – И вы не открылись отцу? Не сказали ему о своих чувствах к Уильяму Харту?

– Он даже слышать об этом не хочет! Считает блажью, – с горечью сказала Элейна. – И, кроме того, Уильям для него теперь предатель. Как и все, кто уплыл на «Голове Медузы». Он так сердит, что называет предателем и капитана Ивлина, и Фрэнсиса Кроуфорда...

– А это еще кто? – с удивлением спросила Лукреция.

– Это тот английский дворянин, которого мы спасли по пути сюда. Видимо, он родился под несчастливой звездой – второй раз попасть в руки к пиратам! Такому не позавидуешь.

– Да, это ужасно, – согласилась Лукреция. – Я уже слышала где-то это имя, или мне показалось, что... Хотя... Нет, наверное, показалось... Однако становится слишком жарко. Вернемся в дом, дорогая. У лорда Джексона замечательный дом, вы не находите?

– Да, здесь очень хорошо, – печально подтвердила Элейна. – Но я чувствую себя здесь как в тюрьме.

– Я вас понимаю, – кивнула Лукреция. – Если бы только я могла вам чем-нибудь помочь!

– Вы и так мне помогли, Аделаида. До вашего появления я ни с кем не могла даже побеседовать, – улыбнулась Элейна. – Но мне так неловко! Ведь у вас у самой большое несчастье.

– Это ничего, мы будем держаться вместе, – заверила ее Лукреция, – и вдвоем мы сумеем выдержать все удары судьбы.

– А вы здесь надолго? – с надеждой спросила Элейна.

– Теперь я вольная птица, – вздохнула Лукреция. – Вест-Индию я выбрала для того, чтобы полностью порвать с прошлым. Те края, где я жила прежде, слишком напоминают мне о счастливых днях, которых уже не вернуть. Мне здесь пока нравится. Возможно, я задержусь на Барбадосе подольше. Мы будем встречаться с вами и говорить обо всем.

– Это чудесно! – воскликнула Элейна. – Об этом я даже не могла и мечтать. Понимаете, местные дамы, они такие напыщенные и вместе с тем такие смешные... Ни в одной нет ни искренности, ни ума. Вы на них совсем не похожи!

– Разумеется, ведь я не светская дама, – с усмешкой сказала Лукреция. – Скорее уж купеческая вдова. Но теперь все будет по-другому. Я хочу посмотреть мир и помогать тем, кто нуждается в помощи.

Элейна крепко пожала ей руку. Они вышли к террасе. Пузатый низенький Малатеста скатился по ступенькам вниз и, распахнув объятья, бросился к дочери.

– Дорогая, как ты себя чувствуешь? – с неподдельной заботой воскликнул он. – По-моему, ты чересчур бледна! Тебе не следует столько бывать на жаре, тебе следует больше кушать!

Он приобнял дочь за плечи и с упреком посмотрел на Лукрецию.

– Вероятно, вы легче переносите местный климат и не замечаете жары, но Элейна – мой хрупкий цветочек, мой тюльпан из далекой Голландии. Ей лучше поменьше бывать на солнце в такую жару. Поди к себе в комнату, доченька! – он ласково, но настойчиво повел Элейну вверх по ступеням.

Лукреция, слегка нахмурив брови, посмотрела ему вслед. Краем глаза она заметила, что сидевшие на террасе мужчины как по команде встают и с медовыми улыбками направляются к ней: маленький, разряженный как придворный сэр Джексон, его помощник Стаффорд и капитан Ришери, как всегда изящный в любой одежде.

Предупреждая готовый обрушиться на нее шквал комплиментов, Лукреция скроила постную мину и печально улыбнулась мужчинам.

– Кажется, на меня тоже подействовал здешний климат, – томно вздохнула она. – У меня кружится голова. Прошу меня извинить, господа, но я вынуждена вас покинуть. Я нуждаюсь в отдыхе. Капитан Ришери, будьте добры, проводите меня на наш корабль, пока я не нашла себе здесь квартиру!

– Сударыня! – воскликнул миниатюрный губернатор. – Я знаю, что такое корабль! И ни за что вас не отпущу. Лучшие покои моего дома к вашим услугам!

– Вы восхитительны, господин губернатор! – прошептала Лукреция и восторженно посмотрела на него. – И дом ваш – просто настоящий Версаль! Но я не могу так легко принять ваше предложение. И хотя траур по моему драгоценному супругу уже закончился, но мое состояние требует простоты и уединения. Суровая обстановка на корабле как нельзя лучше соответствует этим условиям. По-моему, корабль чем-то схож с монастырем, вы не находите?

– Боюсь, мадам, это все-таки мужской монастырь! – сказал губернатор, целуя ей руку. – Женщине там не место.

– Для скорбящей души нет различия между мужчиной и женщиной, – назидательно сказала Лукреция. – Позвольте нам с капитаном уехать. Но я готова завтра же воспользоваться вашим гостеприимством, если вы не передумаете.

– Будьте моей гостьей в любое время! – с жаром подхватил Джексон. – Я буду жить надеждой на скорую встречу. И не беспокойтесь, я сейчас же распоряжусь, чтобы вам дали лучший экипаж.

Через пять минут Лукреция в сопровождении Ришери уже катила по дороге к порту. Губернатор махал ей вслед надушенным платком.

– Все-таки вы поразительная женщина! – с восхищением сказал Ришери. – Слушая вас, даже я в какой-то момент поверил, что вы и в самом деле протестантская вдовушка.

– Что ж, Франсуа, – хмуро отозвалась Лукреция. – Если хотите знать, то я и в самом деле безутешная вдова. И не имеет значения, о каком человеке идет сейчас речь. Смерть есть смерть.

– Да, это верно, – наклонил голову Ришери. – Прошу меня простить. Но мне показалось, что та девушка, с которой вы проводили время, тоже чем-то расстроена. И ее отец – он тоже вел себя как-то странно. Вам не кажется, что он о чем-то догадывается?

– Очень даже кажется! – с досадой сказала Лукреция. – Эта старая крыса мигом сообразила, что дело нечисто. Видели, как он просто вырвал девочку из моих рук? А жаль, дочка, в отличие от своего папаши, удивительно искренняя и невинная. Боюсь только, что теперь мне уже не удастся поговорить с ней с глазу на глаз – слишком уж она послушна. Ну что же, мне и так удалось узнать очень интересные вещи.

– Про груз серебра? – спросил Ришери. – Про него они мне тут все уши прожужжали. Губернатор, его люди, купец... Они будто трагедию передо мной разыгрывали. Античные хоры! Слушая их причитания, я окончательно уверился, что никакого серебра не было и в помине. Вся эта компания что-то затеяла...

– Хотела бы я знать, что именно! – сквозь зубы пробормотала Лукреция. – Вы не разговаривали с господином Хансеном, Ришери?

– Он очень неразговорчив, Аделаида. Мы всего лишь раскланялись и обменялись положенными в таких случаях любезностями. А сразу после обеда он куда-то ушел.

– Есть одна интересная деталь, Ришери, – задумчиво сказала Лукреция. – Перед тем как отправить «Голову Медузы» в Европу с грузом «серебра», владелец судна куда-то посылал на нем Хансена. Тот отсутствовал две недели. Я очень хотела бы знать, где он был, понимаете, Франсуа?

– Понимаю. Нужно будет поспрашивать в порту. Не бывает так, чтобы ни один человек ни словом не обмолвился о том, куда он плавал. Моряки не самые осторожные люди. Кто-то все равно что-нибудь сболтнет в портовом кабачке. К завтрашнему дню я постараюсь все выяснить.

– Абрабанель говорил при вас о некоем Фрэнсисе Кроуфорде?

– Да, и достаточно неприязненно, – улыбнулся Ришери. – Кажется, они спасли этого человека, выловив его из моря милях в ста от Наветренных островов. Бедняга пострадал от пиратов. Теперь уже дважды! Но симпатии ему это не прибавило – я имею в виду в глазах этого пройдохи. Если я правильно догадался, спасенный ответил спасителю черной неблагодарностью. Не захотел вкладывать деньги в его предприятие.

– А что, этот Кроуфорд богат?

– Абрабанель утверждает, что он просто пускает пыль в глаза, но говорит это с такой досадой, что поневоле начинаешь Кроуфорду завидовать. А вас интересует этот человек? Он ведь находился на борту «Головы Медузы», и о его судьбе до сих пор ничего неизвестно.

– Да уж. Но этот человек может оказаться для нас полезен. Вы что-нибудь еще о нем слышали?

– Ничего лестного, – снова улыбнулся Ришери. – Абрабанель обрушил на него весь запас праведного гнева. Он ведь очень богобоязненный человек, этот Абрабанель! О Кроуфорде он высказался примерно так: прожигатель жизни, хлыщ и пустозвон. Звучало очень категорично.

– Как же он все это в нем разглядел? По моему разумению, Кроуфорд вынужден был вести здесь жизнь весьма скромную. Или он спасся вместе с набитым луидорами сундуком?

– Золота при нем точно не было, но Абарабанель с большой досадой говорил о том, что Кроуфорд сразу же отказался от гостеприимства губернатора и переселился куда-то в город. Судя по всему, у него здесь квартира, а возможно, и любовница. Абрабанель, по-моему, страшно по этому поводу нервничает – он не привык чего-то не знать, а про знакомства Кроуфорда на Барбадосе он так ничего и не выяснил.

Лукреция нахмурилась и зачем-то обернулась назад, будто Абрабанель мог ее сейчас слышать. Но прекрасный белый дом губернатора давно скрылся за холмом.

– Послушайте, Ришери, – сказала Лукреция. – Я тоже хочу знать все о людях, которые меня интересуют. То, что у Кроуфорда мог быть здесь дом, – самая важная новость, которую вы мне преподнесли. Но это только половина дела. Коли это так, то мы должны найти этот дом, и как можно скорее. Я тоже не привыкла чего-то не знать.

Лукреция провела еще одну ночь на корабле. Она лежала без сна на груде подушек и размышляла о том, что узнала на Барбадосе. Вдруг она услышала слабый стук в дверь. Она улыбнулась и пару секунд размышляла – впустить или послать ко всем святым своего неуемного капитана. Но желание еще раз обсудить услышанное пересилило, и она, как была в одной рубашке и босиком, добежала до дверей и откинула щеколду.

– Заходите, капитан, – прошептала она и вернулась в кровать.

Ришери бесшумно скользнул внутрь.

– Так вы и будете надоедать мне по ночам?

– Аделаида, звезда моя, я думаю о вас каждую минуту, вы совсем вскружили мне голову. Черт, я влюблен в вас, как мальчишка!

– Садитесь и слушайте. Мне пришла охота поболтать. Сегодня вечером я говорила вам, что вы сообщили мне одну важную новость. Я должна была хорошенько обдумать, что мне с ней делать, и кажется, я поняла. Для полноты картины мне не хватает одной маленькой детали...

– Может быть, той, что касается господина Хансена? – любезным тоном поинтересовался Ришери, пересаживаясь с кресла на край кровати. – Если бы я знал, что вас это так заинтересует, сударыня, я еще до полуночи принес бы вам этот кусочек мозаики...

– В самом деле?! – вскричала Лукреция. – Вы уже что-то узнали, Ришери?

– Да, как я и думал, в одном портовом кабаке нашлись люди, которые знают, куда ходила «Голова Медузы», пока ее пассажиры наслаждались гостеприимством губернатора.

– Скорее же, Ришери! – простонала Лукреция, сжимая руки от нетерпения.

– Флейт побывал на Тортуге, сударыня! – торжествующе объявил Ришери и, воспользовавшись моментом, придвинулся еще ближе. – Довольно необычно для торгового голландского судна. Мои соотечественники очень ревниво относятся к присутствию голландцев на этом острове. Смею предположить, что господин Хансен был там по какому-то весьма неординарному делу...

– Ни слова более, Ришери! – вскричала Лукреция, порывисто вскакивая. – Завтра с утра вы доставите меня на берег! Мы должны навестить губернатора. Ваш камешек оказался как нельзя кстати. Мозаика сложена! Теперь попробую поведать о ней пройдохе-банкиру – возможно, его заинтересует узор.

– Неужели вы оставите меня без награды? – Шевалье вскочил следом и заключил женщину в объятия.

– Какой же вы ненасытный, шевалье!


К утру у Лукреции уже созрел план, который она посчитала недурным для плана, который родился и вызрел всего за одну ночь. Разумеется, он мог не сработать, и это сильно бы осложнило ее дальнейшие действия. Однако интуиция подсказывала Лукреции, что ее ждет удача.

Она поднялась рано утром и уже собиралась просить Ришери отправить ее на берег, как он явился сам, как всегда собранный и галантный. Он церемонно поцеловал ей руку и поинтересовался, как ей спалось.

– Бросьте, Франсуа! – поморщилась Лукреция. – А то вы не знаете. Готовьте шлюпку!

Ришери с удовольствием повиновался, и через три четверти часа они вместе поднимались на причал бриджтаунского порта. А еще через полчаса нанятый ими экипаж остановился у ворот губернаторского дома. Пока капитан Ришери приносил свои благодарности губернатору за проявленное гостеприимство и помощь, Лукреция разыскала комнаты, где обретался Абрабанель, и без излишних церемоний вошла в незапертую дверь. Дочь банкира еще спала, и это было ей только на руку – она настроилась на очень серьезный разговор с этой голландской крысой.

Судя по всему, Абрабанель только что поднялся с постели. Облаченный в стеганый, на турецкий манер, шлафрок[45], он сидел за большим столом и что-то писал, с его плешивой головы свисал ночной колпак, а гусиное перо скрипело и брызгалось чернилами. То и дело Абрабанель недовольно морщил мясистый нос и покачивал головой, отчего кисточка на его колпаке вздрагивала и кивала в такт.

– Доброе утро, господин Абрабанель! – пропела Лукреция, неслышно возникая за спиной банкира.

Старик подскочил, словно за шелковый ворот шлафрока ему плеснули воды. Его лицо побагровело, а брови поползли вверх. Стопка бумаг рассыпалась, и они стайкой перепуганных птиц разлетелись по сторонам. Абрабанель негодующе обернулся и схватился рукой за сердце.

– Это вы?! – воскликнул он. – Содом и Гоморра! Меня едва не хватил удар! Но что вы здесь делаете, сударыня?! И как вы сюда попали?

Его маленькие глазки с подозрением ощупывали Лукрецию, но в этом взгляде не было и тени похоти – мысли банкира были заняты иными заботами, как и его руки, которые, не теряя времени, сгребали рассыпавшиеся бумаги.

– Неужели вы, такой сильный и влиятельный мужчина, могли испугаться слабой женщины? – проворковала Лукреция, наслаждаясь его замешательством. – Простите меня, я совсем не хотела произвести на вас столь сильное впечатление. Кажется, я просто заблудилась. У губернатора такой огромный дом...

– Не морочьте мне голову, сударыня! – сердито сказал Абрабанель, который уже пришел в себя. – Впервые вижу человека, который бы заблудился в приличном доме. Такое может случиться только с тем, кто сам ищет случая потеряться. Что-то не очень вы смахиваете на почтенную вдову! Мне еще вчера стало ясно, что вы не та, за кого себя выдаете. Но я в чужие дела не лезу! Бог с вами! Только оставьте в покое мою дочь и меня заодно! Здесь вам ничего не перепадет, и не надейтесь!

С каждым словом голос его креп и становился все более властным. Однако Лукрецию это не смутило. Презрительно приподняв брови, она холодно поинтересовалась:

– Не перепадет? О чем это вы?

Абрабанель погрозил ей пальцем.

– Я знаю женщин! Знаю, что им нужно! Вы только и высматриваете, где можно поживиться. Где поймать безутешного вдовца с приличным капиталом. Чтобы потом обольстить его и ощипать как гуся! Не на такого напали, сударыня! Я человек благочестивый...

Не удержавшись, Лукреция звонко рассмеялась. Банкир запнулся и посмотрел на нее с изумлением.

– С чего это вы так веселитесь, позвольте узнать?

Ему наконец удалось собрать бумаги и ловко свернуть их в трубку. Но и в таком положении он старался держать их так, чтобы женщина не могла их рассмотреть.

– О вашем целомудрии, господин Абрабанель, ходят легенды. Мне бы, пожалуй, никогда не пришло в голову вас соблазнять. У меня и в мыслях не было брать вас в мужья. Тем более что моя скорбь по первому супругу еще так свежа...

Последние слова, произнесенные с насмешкой, опять было насторожили Абрабанеля, но он все же заметно успокоился.

– Ну, и слава Всевышнему! – ворчливо сказал он. – Если на уме у вас другие глупости, это уже легче. Но все равно я вам не доверяю. Говорю это прямо, как на исповеди. По моему разумению, вы, сударыня, не та, за кого себя выдаете. Меня не проведешь. Вы нисколько не похожи на честную вдову голландского подданного.

– А, да что вы заладили – честный да благочестивый!.. – махнула рукой Лукреция, вдруг сделавшись вульгарной, как базарная торговка. – Какой же вы порядочный, когда на верную гибель целый корабль отправили, с людьми, с капитаном и даже с помощником, который вам безгранично доверял и в которого влюблена ваша собственная дочь!

– Моя дочь молода и глупа! А от вашей любви одни неприятности. Послушание и бережливость – вот все, что требуется от хорошей жены. Любовь – это все выдумки вертопрахов и дураков, что топчут паркет в Версале... А с чего вы взяли вот это... про корабль?

Сказано это было как бы между прочим, даже чуть-чуть застенчиво и сопровождалось быстрым взглядом исподлобья.

– Должна вас немного разочаровать, милейший господин Абрабанель! – с улыбкой сказала она. – Послушание и бережливость не входят в число моих достоинств. Досадно, конечно, ведь вы их так цените! Но зато у меня есть ум. И если вы дадите себе труд оценить его...

– Все вздор, вздор! – торопливо сказал банкир и, отвернувшись, побросал бумаги в ящик стола, который тщательно запер на ключ. – У женщин весь ум в известном месте, и это – святая правда! Врываетесь к мужчине в спальню, дурите ему голову глупыми баснями... Все, что вы сказали про корабль, – все вздор! Пираты...

– Кстати, о пиратах я тоже слышала, – грубо перебила его Лукреция, усаживаясь в стоящее поблизости кресло с той особой наглостью, которая столь презираема при дворе и столь незаменима в доме свиданий. – Вы-то, хитрец, рассчитывали, что Черный Пастор, обнаружив пустые трюмы, по своему обыкновению впадет в бешенство и утопит всю команду. А вышло по-другому! Команда «Головы Медузы» живехонька. Сколько там – человек шестьдесят? Шестьдесят свидетелей, чьи показания могут привести вас на английскую виселицу, – это серьезно! Да и в Амстердаме вам этого не простят. Что там у вас полагается за предательство интересов общины? Херем?

Абрабанель поднял голову и посмотрел на Лукрецию долгим пронзительным взглядом. На мгновение идиотская маска суетливого торговца упала с него, и она увидела как будто выступивший из толщи веков лик самого народа израильского, в глазах которого томилась тысячелетняя усталая ненависть.

– Ты – гоя, – выдохнул он одними губами. – А я обязан удалять тернии из своего виноградника... – едва произнес он это, как лицо его снова сделалось обыкновенным, а сам он сорвал с головы колпак и швырнул его под кровать.

Лукреция, пораженная этой страшной силой, излившейся из глаз банкира, невольно отшатнулась от него, но, впрочем, с той же быстротой снова пришла в себя.

– Если бы мы были сейчас дома, я знал бы, что делать! – уже вопил банкир. – Но и здесь есть закон и люди, облеченные властью. Я сразу понял, что вы появились здесь неспроста. Но Абрабанель вам не ребенок! Так и передайте это тем, кто вас послал! В Сити Гю знают мою репутацию! И показания предателей, которые вошли в сговор с пиратами, будут объявлены ничтожными!

– Предатель, вошедший в сговор с пиратами, – это вы, – заметила Лукреция. – И чувствуете вы себя уверенно до тех пор, пока думаете, что Галифакс защитит вас. Но маркиз Галифакс любит власть, а не евреев, и ему начхать на вас, особенно если тори узнают, кому теперь присягают наместники в английских колониях. А ведь и в Лондоне найдется человек, который попытается сложить в одно целое все картинки этой шарады. А что касается Барбадоса, то этот человек уже нашелся. Я недолго билась над ней и решила посмеяться вначале вместе с вами, прежде чем смеяться начнут без нас.

– Да вы просто казнь египетская! Чего вы хотите?

– Я хочу с вами дружить.

– На кой черт мне ваша дружба, сударыня! – воскликнул банкир и утер лицо рукавом. – Я спрашиваю прямо, что вам нужно?

– То же самое, что и вам, – спокойно ответила Лукреция. – Ведь вы ищете сокровища Уолтера Рэли?

Маленький и круглый Абрабанель подпрыгнул, точно мячик из застывшего сока гевеи, и что есть силы замахал руками. От бриллиантов на его руках во все стороны брызнули радужные лучи.

– Тише! Замолчите вы, наконец! – свистящим шепотом запричитал банкир. – Вы разве в своем уме? Что вы так кричите?

Он подбежал к высокой резной двери и быстро выглянул в коридор. Убедившись, что их никто не подслушивает, он тут же захлопнул ее и запер на ключ.

– А теперь выкладывайте, что вам известно! Иначе я позову губернатора, и вы будете арестована как французская шпионка!

– Вы правильно заметили – на Барбадосе чудовищно жарко! – заметила Лукреция и обмахнулась веером, который до этого момента спокойно лежал у нее на коленях. – От этой духоты вы совсем потеряли голову. Давайте поговорим, как деловые люди. Я знаю вашу тайну, а вы мою нет. Я знаю, что вы отправили в море нагруженный мусором корабль, предварительно сообщив о нем пиратам, как о судне, набитом ценностями. Переговоры с пиратами вел на Тортуте ваш помощник Хансен. Поскольку вы продолжаете здесь сидеть, да еще и обрели приют у губернатора, можно предположить, что Джексон с вами в сговоре. Скорее всего, таким образом вы покрываете какие-то его грешки. И в Виндзоре, и в Сити с большим интересом узнают об этих милых штучках, как вы полагаете? Но я не собираюсь вас шантажировать, Абрабанель, я предлагаю вам сотрудничество.

– Сокровища Рэли – это миф! – хмуро проворчал Абрабанель.

– Я тоже так думала, – кивнула Лукреция. – Но теперь мое мнение изменилось.

– Вздор! Мне нет дела ни до каких сокровищ!

– А до флейта «Голова Медузы» вам дело есть? – спросила Лукреция. – Пока что он еще бороздит испанское море, вы не забыли об этом? Если вы поможете мне, эту проблему можно будет попробовать решить. «Голова Медузы» теперь пиратский корабль, и потопить его – небольшой грех.

Банкир пристально посмотрел на Лукрецию, взъерошил остатки волос на голове и семенящим шагом прошел куда-то в угол комнаты. Там он отпер окованный медью ларец и вынул оттуда хрустальный флакон и серебряный стаканчик. Шевеля губами, Абрабанель отсчитал шестьдесят капель темно-коричневой жидкости, разбавил ее водой и, поморщившись, выпил. В воздухе разлился сильный запах камфоры и валерианы.

– А вы действительно умны! – вдруг произнес он совсем другим тоном. – В самом деле! Пиратские корабли нужно пускать ко дну. Это трезвая мысль. Мне не нравится, когда правительства поощряют разбой. Ни к чему хорошему такой обычай не ведет.

– Значит, по рукам? – спросила Лукреция.

Абрабанель быстро взглянул на нее.

– Прекрасно-прекрасно! – пробормотал он. – Похоже, мы с вами сговоримся. Впервые вижу такую рассудительную женщину. Никаких этих штучек... Все просто и разумно. А некоторым вашим выводам определенно не откажешь в остроумии. Может быть, чересчур богатая фантазия...

– Да оставьте вы мою фантазию! Лучше скажите, какого дьявола вы все еще торчите на Барбадосе? Сокровища где-то рядом?

– Уверяю вас, нет никаких сокровищ! Есть только легенды и слухи... А здесь я, как вам угодно было выразиться, торчу, потому что дожидаюсь своего компаньона – он вот-вот должен вернуться из Венесуэлы. Вот беспокойный человек! Проехался вдоль всего побережья, поднялся вверх по Ориноко, встречался с индейцами, охотниками, миссионерами, разбойниками, потомками испанских конкистадоров...

– Значит, искал следы пропавших сокровищ, – заключила Лукреция. – Вы ждете, какие вести он вам принесет.

– Жду его с нетерпением, – подтвердил Абрабанель. – Но совсем по другому поводу. Мой добрый друг Ван Дер Фельд просил у меня руки моей единственной, горячо любимой дочери и получил согласие. По его прибытии должна состояться помолвка.

– Как трогательно! – фыркнула Лукреция. – Жаль бедную девочку. Но, в конце концов, это ваше семейное дело. А меня интересует, с чем явится к вам этот чертов голландец.

– Меня это тоже интересует, – язвительно заметил банкир. – Будем надеяться, что он напал на след сокровищ. Иначе наше сотрудничество теряет смысл, вам не кажется?

– Нет, не кажется! – отрезала Лукреция. – И вообще, любые вопросы нашего сотрудничества решать буду я!

– Но по какому праву?

– По праву сильного, – решительно заявила Лукреция. – А я сейчас сильнее вас.

– Ну, хорошо, – вздохнул Абрабанель. – Будь по-вашему. Но теперь, когда мы обо всем договорились, вы наконец позволите мне переодеться и позавтракать?

– Мы еще не обо всем договорились. Вы должны разрешить дочери беспрепятственно общаться со мной.

– Вы собьете девочку с пути истинного! – в сердцах сказал Абрабанель.

– Не этого вы боитесь, Абрабанель! – покачала головой Лукреция. – Боитесь, что Элейна выдаст ваши коммерческие тайны. Но все, что мне нужно, я уже про вас узнала. А ваша дочь мне нужна, чтобы узнать все про того молодого человека, которого вы спасли по пути на Барбадос. Молодой человек был образован, хорош собой, он не мог не привлечь внимания вашей дочери. Возможно, они разговаривали между собой, возможно, он звал ее в гости... Ведь вы тоже хотели бы узнать, где жил этот человек на Барбадосе?

– Это верно! – согласился Абрабанель. – Эта история с самого начала не дает мне покоя. Этот хлыщ никогда не говорил, что знает кого-то на Барбадосе. А он знал! А почему вы им интересуетесь?

– Мне кажется, что я встречала этого человека раньше, – ответила Лукреция. – Но мне он тоже не говорил, что знает кого-то на Барбадосе.

Глава 10

Два в одном

Карибское море. Мартиника. Барбадос

По прошествии месяца Уильям снова увидел гористый силуэт Мартиники. Стоя на полубаке, он с некоторой грустью смотрел на эти поросшие акомой[46] и хлопчатыми деревьями[47] горы, каменные башни форта и голубые воды залива. Это была земля, где он начал свою вторую жизнь – жизнь пирата.

И хотя до сих пор он сам не лишил никого жизни, укоры совести, запятнанной соучастием в грабеже и разбое, не давали ему покоя ни на минуту.

Мысли оставить корабль не раз приходили ему в голову, но каждый раз его останавливал один и тот же вопрос: куда ему было бежать? Еще в самом начале Веселый Дик объявил, что на землях, принадлежащих Британской метрополии, весь экипаж «Медузы» была объявлен вне закона. Даже упрямый Джон Ивлин был раздавлен этой вестью.

Теперь он был у Веселого Дика за первого помощника, или, как говорят голландцы, штурмана[48]. Посему, как это водится у береговых братьев, в его обязанности, кроме вождения корабля, входило заменять капитана в его отсутствие и при захвате вражеского судна. Надо сказать, что Джон Ивлин и у пиратов выполнял свои обязанности безукоризненно, хотя как бы механически, замкнувшись в себе и коротая время в полном одиночестве в каюте или на капитанском мостике, хотя Веселый Дик частенько предпочитал прокладывать курс «Медузы» самостоятельно.

Уильяма Веселый Дик по иронии судьбы назначил своим вторым помощником, хотя по владению морским ремеслом, сказать по справедливости, Уильям больше смахивал на пороховую обезьяну[49]. Квартирмейстером на корабле стал беглый каторжник Джек Дэвис по прозванию «Потрошитель», ибо более всех занятий он предпочитал потрошить трюмы и сундуки, не входя в размышления ни о вере, ни о национальности их хозяев. Единственной его добродетелью была безрассудная преданность Дику, ибо тот некогда выкупил его у одного плантатора, тем самым избавив от верной смерти под плетьми. Потрошитель, надравшись, охотно рассказывал историю своих злоключений, при этом на глазах у него неизменно возникали слезы, так что Уильям вскоре имел случай выслушать это поучительное повествование.

Оказывается, Джек происходил из обеспеченной семьи: на Тортугу его привела жажда приключений и скука в родном Девоншире. Веселая жизнь привела его на галеры, и вместе с другими осужденными преступниками он отправился в далекую Вест-Индию. Однажды галера, на которой махал веслами Джек, подверглась нападению пиратов, и Джек охотно присоединился к ним, благодаря жестокости и уму вскоре сделавшись равноправным членом шайки.

После одного удачного грабежа нелегкая занесла его на Тортугу, где, быстро спустив свою долю, Джек проиграл одному плантатору в кости около тридцати шиллингов, сумму, может быть, и не ахти какую, но вполне достаточную для того, чтобы быть проданным в рабство от шести месяцев до года по местным законам. Хозяин его оказался сущим зверем и развлекался тем, что всячески издевался над Джеком и несколькими другими юношами из порядочных семей, роковым образом подпавшими под его власть. Впрочем, такое положение белых рабов считалось на Тортуте в порядке вещей, ибо даже негры ценились там дороже. «Негр работает всю жизнь, а европеец – год или два», – говаривали владельцы табачных плантаций. Белых рабов иногда даже не кормили, и им, терпя всяческие унижения, чтобы не умереть от голода, приходилось выпрашивать у негров куски касавы. Один из товарищей Джека по несчастью решил убежать в лес и позвал его с собой. Их травили собаками, как диких свиней, и в конце концов поймали. Плантатор привязал несчастых к деревьям и, решив начать с приятеля, бил его до тех пор, пока спина у него не обагрилась кровью. Тогда этот мерзавец намазал ему раны смесью из лимонного сока, сала и испанского перца и оставил привязанным на целые сутки.

– Мне повезло, – говаривал Потрошитель, зачерпывая из кисета табак и отправляя его в рот. – Я сушился рядышком, слушая крики и стоны товарища, и молил Бога, чтобы мне сдохнуть еще до того, как эта скотина возьмется за меня. На следующее утро наш хозяин возвратился и принялся снова избивать моего приятеля палкой, пока бедняга не умер у меня на глазах.

Прежде чем потерять сознание, мой товарищ повернул залитое потом и кровью лицо и проклял этого зверя. «Дай Бог, чтобы дьявол истерзал тебя так же, как ты терзал меня», – сказал он и закрыл глаза. В это время, на мое счастье, откуда-то появился Веселый Дик со своими ребятами, который по обыкновению шатался по Тортуте и славил Бахуса. Конечно, он не барышня и повидал всякое, но от такого зрелища хмель выветрился из его башки, и он в ярости набросился на плантатора. Дружки еле уговорили его кончить дело миром, не желая навлекать на себя гнев губернатора. Швырнув к ногам моего мучителя мешочек с золотым песком, Дик прихватил меня с собой. Спустя пару недель после моего чудесного избавления мне рассказали, что этого скота и взаправду стали преследовать злые духи и через несколько дней после убийства моего приятеля он умер. Говорят, когда слуги обнаружили его мертвым в собственной спальне, тело его было так избито и истерзано, что трудно было признать в нем человека. Клянусь святой Библией, тут вмешался сам Бог и покарал убийцу за все те жестокости, которые он совершил, – заключал обыкновенно Потрошитель и, воздевая глаза к небу, осенял себя крестным знамением.

Услышав эту историю, Уильям мысленно возблагодарил Провидение за спасение от страшной участи раба и искренне пожелал, чтобы Оно избавило его и от пролития невинной крови.

Впрочем, несмотря на столь чувствительные рассуждения, команда боялась Потрошителя до дрожи, ибо он справедливо распределял между ними не только добычу, но и удары кошкой.

* * *

Около недели назад «Голова Медузы» неожиданно снялась с якоря и покинула Тортугу, куда перебралась сразу же, как только была набрана команда. Взяв курс ост, Веселый Дик решил пересечь Наветренный пролив, разделяющий Эспаньолу и Кубу. Свое название этот морской рукав шириной около двадцати лье получил благодаря устойчивому осту – западному ветру, который держится здесь почти весть год. И для «Медузы» владыка морей Нептун не сделал исключения, отчего Уильям вновь припомнил, что такое морская болезнь. Как только судно вошло в пролив, море сразу же изменило цвет с лазурно-голубого на грязновато-зеленый, навстречу кораблю заспешили крутые волны, увенчанные пенными гребнями, и их начало сносить поперечным течением. Чтобы сохранить курс, судну пришлось лавировать, продвигаясь против ветра переменными галсами. Пираты тянули брасы, разворачивая реи, и корабль упорно продвигался вперед зигзагами: так плывет морская змея. Флейт то и дело бросало из стороны в сторону, словно взбесившегося коня. Паруса надувались, переходя с галса на галс, казалось, реи из последних сил удерживают их, а мачты громко стонали от натуги. Время от времени нос врезался в волну, и тогда тучи легких брызг взлетали над фальшбортом, а палубу захлестывали волны.

– Ост крепчает! – прокричал Потрошитель, незаметно подойдя к Уильяму, крепко державшемуся за ванты. – Клянусь громом, на этой лохани не палуба, а полуприливная скала.

– Что?

– Заливает палубу, говорю! – заорал Джек, закашлявшись, и, посмотрев на Харта как на блаженного, отправился к баку, перехватывая концы, что бы не упасть.

Уильям вздохнул, и в ту же минуту высокая волна окатила его с головой.

Преодолев Наветренный пролив, они оказались в спокойном океане, и флейт принялся крейсировать в виду побережья Кубы. Как впоследствии понял Уильям, Веселый Дик получил от кого-то верные сведения, и на исходе дня они увидели на горизонте несколько кораблей. Последний в этом караване значительно отстал от остальных.

– Корабль по левому борту! – послышалось с марсовой площадки.

Дик вышел на полубак, достал из кармана деревянную подзорную трубу в латунной оправе и приложил ее к единственному глазу. Сердце пирата забилось от радости – все шло так, как было задумано.

– Эй, Джек, – заорал он, – посмотри-ка, ведь это вооруженные галеоны, везущие золото из Веракрус. Глянь, последний из них едва поспевает за остальными. Разве это не славный приз для веселых парней, готовых на все?

Потрошитель, выйдя на бак, с удивлением посмотрел на своего капитана.

– Вы шутите, сэр, – недоверчиво произнес он и сплюнул за борт пережеванным табаком. – Ни один пират еще не нападал на испанский флот[50] в одиночку!

– Ну, так я буду первым! Уже полгода мы не слыхали, как бряцает золотишко в карманах. Терять нам, кроме собственных душ, нечего, а их мы и так давно заложили дьяволу! Так пусть он и выручает нас теперь! Созывай людей, Джек!

Через несколько секунд послышался свист, и Фил, однорукий боцман, собрал всю шайку на носу.

Веселый Дик задвинул за щеку табачную жвачку и, весело оглядывая своих ребят, обратился к ним с речью примерно следующего содержания:

– Фортуна, эта шлюха, давно уже не улыбается нам! Да и с чего ей улыбаться, ребята, если бабы, как известно, любят тех, у кого водятся денежки и кто не боится показать им свой кураж! Я знаю, вы все храбрые парни, а дерзость часто вершит чудеса! Вы бывали в разных передрягах, вы покрыты шрамами и славой! На том галеоне может быть более сотни матросов. Стало быть, на каждого из нас придется по четыре испанца, причем тоже крепких ребят! Но все не так безнадежно! Мы попробуем перехитрить испанцев. Им и в голову не придет, что какая-то голландская посудина решила покуситься на них, так как никто еще не грабил в одиночку военный корабль, идущий в караване! Я даю вам полчаса на размышление. – И Веселый Дик ткнул пальцем в сторону корабельной склянки[51]. – Слышите? Ударил колокол! Время пошло!

Веселый Дик повернулся спиной к команде и, подойдя к фальшборту, вновь принялся обозревать испанский флот в подзорную трубу, что-то тихо напевая себе под нос.

Пираты сгрудились возле фок-мачты, яростно споря по поводу предложения капитана.

– Что ж, – квартирмейстер Джек положил руку на рукоять широкого, зазубренного с одного конца ножа, торчащего у него из-за пояса. – Мне и вправду терять нечего. Я вышел в море, чтобы разбогатеть и повеселиться, лопни моя селезенка, а Дик предлагает славную охоту.

– Не скажи, Джек, – возразил ему Однорукий. – Мне еще не пришла охота отправиться на корм рыбам или плясать на мачте.

– Не мели чепухи, Фил, – оборвал его Джек. – Я пока еще ваш квартирмейстер и не советую вам, ребята, упускать этот шанс. Если мы возьмем галеон, мы будем купаться в золоте остаток своих дней.

– Ну да, – вдруг, к удивлению Уильяма, тоже присутствующего на этом совещании, вмешался Джереми. – По мне так лучше сдохнуть, чем без толку болтаться в море, не имея ни лишнего куска хлеба, ни глотка воды.

– Ты хочешь сказать, что в кубрике и так тесновато? – хрипло рассмеялся Потрошитель и ткнул Джереми кулаком в бок. – Что ж, мы можем освободить пару коек, – и он, щурясь от лучей предзакатного солнца, падавших ему прямо на лицо, обвел пиратов насмешливым взглядом.

– Потрошитель дело говорит, – отозвался незнакомый Уильяму бородатый пират в офицерском шарфе, повязанном прямо на голуюй шею. – Если этот приз достанется нам, мы сможем завязать и вернуться домой, а кому неохота – славно погуляют на берегу!

– Я голосую «за»! – прохрипел Джек и поднял вверх большой палец руки.

Пираты снова зашумели, и следом вперед неуверенно потянулась пара рук с также поднятыми вверх большими пальцами.

– Я тоже «за»! – вдруг раздался позади Уильяма звучный голос, и Амбулен, выполняющий на корабле роль судового лекаря, уверенно протянул ухоженную руку с поднятым пальцем.

Потрошитель расхохотался.

– Даже докторишка, и тот дает вам фору! – воскликнул он, и в бесцветных глазах его сверкнул злобный огонек.

Пираты заволновались и, бормоча проклятия, смешанные с божбой, протянули руки вперед.

– Смотри обожжешься, Джек, – проговорил боцман, последним принимая участие в голосовании.

– Не каркай, Фил, лучше побереги последнюю руку! – рявкнул Потрошитель, обнажая в плотоядной усмешке ряд крепких, желтых от табака зубов.

Продолжая ухмыляться, он отделился от пиратов и подошел к Веселому Дику, безмятежно прогуливающемуся по баку.

– Капитан, сходка постановила единогласно – мы идем добывать испанца! – проговорил он и подмигнул.

– Что ж, скоро зайдет солнце, – громко сказал Дик. – Но к его восходу мы можем стать богачами!


Пару часов спустя, когда безлунная тропическая ночь накрыла море, «Голова Медузы» с потушенными огнями и приспущенными парусами тихо догнала галеон и легла в дрейф на расстоянии двух кабельтовых. Шлюпки спустили на воду, и, набитые головорезами, они вплотную приблизились к галеону. Обмотанные тряпками весла бесшумно входили в воду, и вскоре пираты с обезьяньей ловкостью карабкались на его борт, зажав в зубах ножи и тщательно закрепив на себе сабли и пистолеты.

Потрошитель взял на себя вахтенного. Бесшумно ступая босыми ногами по палубе, он тенью подкрался к нему со спины, и, схватив за волосы, мгновенно запрокинул тому голову и перерезал горло. Матрос не успел даже пикнуть, только густая струя крови ударила из раны, заливая доски. Потрошитель тихо опустил его на палубу и двинулся дальше. Тем временем другие пираты кончили с рулевым и ночующим на баке, прямо на груде канатов, впередсмотрящим. Царила мертвая тишина, нарушаемая только плеском волн и едва уловимыми шагами босых ног.

Веселый Дик, который, поставив на карту все, решил сам возглавить нападение, осторожно подкрался к иллюминатору офицерской каюты и заглянул внутрь. Капитан и трое офицеров сидели за большим, накрытым скатертью овальным столом и при свете трех свечей играли в карты.

– Ну, теперь моя сдача[52], – прошептал Дик и кивнул замершим в трех шагах от него пиратам. – Слушай, Джек, возьми дюжину ребят и давай быстро вниз, в кубрик. Режьте этих собак, пока они дрыхнут, а тех, кто вздумает сопротивляться, проснувшись, – убивайте. Это придаст остальным сообразительности: захотят жить – сдадутся!

Джек кивнул и растворился в темноте. Следом за ним исчезли и выбранные им пираты.

– Со мной пойдут Том, Боб, Амбулен и Харт!

Услышав свое имя, Уильям невольно вздрогнул. Сбывались самые худшие его опасения, и хотя ему всей душой полагалось ненавидеть испанцев и жаждать победы, где-то в глубине души он считал подобный исход не вполне справедливым. У него не было никаких личных причин ненавидеть совершенно незнакомых ему людей, которые к тому же честно исполняли свой долг. Обещанные команде барыши с этой бойни отчего-то не столь сильно грели его сердце. Но он сделал свой выбор, и теперь наступило время за это платить.

– Остальные – занять все орудийные палубы и обыскать каждую щель! – продолжал отдавать приказания Веселый Дик.

– Эй, Джон, – из толпы разбойников сейчас же выступил молодой мужчина, лицо которого от подбородка до левого уха пересекал страшный сабельный рубец, – если выстрелит хоть одна пушка, ответишь головой. Врочем, – капитан тихо усмехнулся, – это и так ясно!

Джон махнул остальным пиратам рукой, и они растворились во мраке.

Уильям зажал в руках шпагу и оглянулся на остальных. Каждому пирату полагалось только то оружие, которое он сумел захватить в бою. Поэтому у капитана, Боба и Тома были взведенные пистолеты, а у Роберта и Харта только шпаги, по сути бесполезные в этот момент.

Одноглазый словно прочел его мысли и прошептал:

– Что ж, ребята! У вас есть прекрасный шанс вооружиться получше – у испанцев весь арсенал хранится в офицерской каюте! – и он растянул губы в беззвучной усмешке.

Уильям вздохнул и, собравшись с духом, мысленно вознес какую-то мрачную, но пламенную молитву.

– Что ж, на абордаж! – шепотом воскликнул Дик и осторожно ощупал ручку дверей: Убедившись, что она не заперта, он с размаху ударил в нее, и пираты ворвались внутрь, нацелив пистолеты и шпаги на испанцев.

От изумления и испуга офицеры замерли в своих креслах, и только с уст самого старшего, по-видимому капитана, сорвался не то возглас, не то молитва.

– О Санта Мария! – прошептал он, и рука его потянулась к бедру.

– Сдавайтесь, или я убью вас! – вскричал Дик, а Амбулен подошел вплотную к пожилому испанцу и приставил к его горлу клинок.

Вдруг откуда-то снизу прогрохотало несколько одиночных пистолетных выстрелов. Это в кубрике и на олтер-деке завязалась драка.

– Внизу-то горячо! – воскликнул Том и оскалился.

В ту же секундну двое испанцев, опомнившись, вскочили и, схватив лежащее перед ними оружие, бросились на пиратов.

Амбулен еще крепче прижал острие шпаги к пошевелившемуся было капитану и произнес по-испански:

– Не двигайтесь, ваша милость, или я проткну вас.

Капитан побагровел от бешенства, но послушался.

В следующее мгновение испанцы замертво упали под выстрелами Дика и его товарищей.

Главное сражение разворачивалось на нижних палубах, где ночевал экипаж.

Сняв с верхней палубы переносную вертлюжную кулеврину[53], пираты на руках подтащили ее к грот-люку, где установили прямо над кубриком.

– Эй, сдавайтесь, – проорал Джон и поднес к полке огонь, – или, дьявол меня возьми, я стреляю! Раздался оглушительный грохот, и ядро, ломая переборки, влетело в кубрик. Через секнуду раздался оглушительный взрыв, и десятки человек страшно закричали от боли и ужаса.

– Пороховой погреб наш! – страшно проорал кто-то снизу.

– Эй, – раздался голос Веселого Дика. – Слышите! – он с трудом подбирал испанские слова. – Если вы прекратите сопротивление – я подарю вам жизнь и корабль! Если нет – взорву все к дьяволу! Выбирайте!

Услышав крик пирата и поняв, что шансов на благополучный исход у них нет, многие испанцы побросали оружие и нехотя подняли руки вверх.

Пираты ответили на это торжествующим ревом и посыпались вниз по трапу.

Вскоре из трюма донеслись ликующие вопли.

Квартирмейстер взбежал на верхнюю палубу и ринулся к юту[54].

– Эй, капитан! – красная, в пороховой саже рожа Потрошителя сияла, он уже успел напялить на себя сорванный с кого-то новый кафтан. – Капитан, вы были правы! – От волнения голос головореза срывался, он то и дело вытирал руки в засохшей крови прямо о рубаху. – В трюме – пять полных ящиков золота и драгоценные камни. Теперь мы богаты, капитан!

– Я рад за вас, Джек, – меланхолично ответил Веселый Дик, с видом знатока рассматривая снятый с капитана драгоценный трапезундский пистолет с кремневым замком, вся поверхность которого была покрыта тонкой басмой[55] золоченого серебра, инкрустированной кораллами. Рядом с ним на столе лежали выполненные в том же стиле кожаный пояс с патронташем на шесть патронов, пороховницы – натруска[56] и лядунка[57], и коробочка для оружейных принадлежностей.

– Ты, Джек, присмотри за ребятами, – помолчав, добавил одноглазый капитан. – А то обмелеют ящики-то! – и он, шутя, нацелился на Джека своим трофеем.

– У меня не обмелеют, – оскалился квартирмейстер. – Они чтят кодекс. Они знают, что, если любой из команды проявит трусость, попытается утаить от других часть общей добычи или попытается убежать, команда высадит виновного на необитаемый остров с бутылкой пороха, бутылкой рома, бутылкой пресной воды и заряженным одним патроном пистолетом.

– Ну да, ну да, ты-то у нас деловой человек и знаешь назубок наши обычаи, – рассеянно пробормотал Дик, примеряя на себя кожаный пояс. – Высадим, как же, если вся команда рассует золотишко по карманам. Как бы они нас не высадили.

– А вы-то, сэр, не были столь любезны, когда чуть ли не нагишом пустили плавать ту женщину куда за меньший грешок, – ни с того ни с сего вдруг предался воспоминаниям Потрошитель. – Ни тебе пороха, ни тебе рома. Ребята тогда славно развлеклись. Когда это было-то? А кажется, будто вчера... Вас ведь с тех пор и кличут Весельчаком, – хохотнул Джек, с преданным обожанием глядя на своего главаря.

– Убирайся к дьяволу, Джек! – вдруг заорал Дик и шваркнул поясом по столу.

– Ладно, пойду гляну за ребятами от греха подальше, – пробормотал квартирмейстер и вышел из каюты.

– Давай, грузи все на шлюпки и переправляй на «Медузу»! – гаркнул ему вслед капитан.

После того как большинство пленников загнали в опустошенные трюмы, Веселый Дик по обычаю приказал выстроить на палубе уцелевших испанских офицеров во главе со связанным капитаном.

При свете факелов главарь пиратов вышел на квартердек.

– Эй, есть здесь Хуан Эстебано, судовой врач? – заорал он.

Из толпы ободранных и ограбленных пленников вышел высокий стройный мужчина.

– Смотрите, братья по оружию, – вот человек, которому мы обязаны успехом! Это он предупредил меня о дне отплытия каравана, это он повредил компас, и галеон начал сбиваться с курса! Ура нашему верному товарищу! Его ждет двойная награда!

На жестоком лице предателя сверкнуло торжество.

– Ура! – заорали воодушевленные победой пираты.

– Эй, вы, джентльмены удачи! Вы сегодня славно потрудились! Слава нашим павшим товарищам! Компенсацию в четыреста фунтов каждому, кто потерял в сражении руку или ногу или был тяжело ранен!

– Слава капитану! – заревели пираты, потрясая оружием. Раздалось несколько выстрелов в воздух.

– Господа кавалеры Фортуны, рыцари пистолета и сабли! Теперь вы богаты. Дьявол или Бог, не знаю, но кто-то подкинул вам отличный случай, чтобы порвать с жизнью, полной невзгод и опасностей, на которую толкнула вас нужда. Советую вам покинуть эти края и отравиться по домам! Конечно, есть и такие, кому начхать на все это, и это ваше личное дело. Сегодня погибло десять из сорока наших товарищей, завтра пуля, пеньковый галстук или акулы могут дождаться каждого из нас. Те, кому кровь и золото еще не окончательно свернули мозги набок, могут забрать свою долю и на первой же стоянке убираться к черту. Те, кто хочет отправиться в Европу, пусть сойдут на Мартинике, а кто не хочет – можете и дальше бороздить море, пока Нептун не насадит вас на свои вилы! Фортуна нынче улыбнулась нам, и каждый может сделать свой выбор!

Разбойники согласно заревели и затопали.

– Тихо! Я еще не закончил! А теперь вы, – сказал на ломаном ипанском Веселый Дик, оборачиваясь в сторону пленных. – Я обещал сохранить вам жизнь, и я дарю ее вам. Вы будете свободны, как только мы покинем галеон с нашей добычей. Я оставляю вам воду и пищу. Уходя, мы срубим грот-мачту и испортим те пушки, которые не сможем унести с собой. Вы сможете добраться до Кубы, где вам помогут ваши соплеменники.

– Мы еще встретимся, и, клянусь честью, я найду способ, как отомстить, – сказал дон Мигель Диос, капитан захваченного корабля.

– Много тут вас таких, – пробормотал одноглазый и, нахлобучив на голову свою треугольную шляпу, сплюнул сквозь зубы. – Боюсь, на всех желающих меня не хватит. Свяжите, их, Джек! – снова возвышая голос, велел Веселый Дик, спускаясь на палубу с капитанского мостика.

– Это ты предал нас, грязный пес! – вдруг с презрением воскликнул, вырвавшись из рук пиратов и бросаясь к Эстебано, дон Мигель. – Как мог ты предать своих братьев по вере, своих соотечественников их вековечным врагам, этим английским свиньям?

На скуластом лице судового врача промелькнула издевательская усмешка. Он сделал шаг вперед и, оглядев обступивших его людей горящими черными глазами, произнес:

– Я не испанец! Я – караиб[58], – и с силой рванул на себе рубаху, обнажая грудь.

Вздох изумления пронесся среди испанцев, подхваченный пиратами, невольно сделавшими шаг вперед. На груди бывшего лекаря был вытатуирован огромный пернатый змей.

– Вы, испанцы, преследуете мое племя, и я поклялся преследовать вас до последнего вздоха! – произнес индеец на безукоризненном испанском языке.

Уильям вместе со всеми с удивлением рассматривал языческую отметину, пока взгляд его не упал на Амбулена, который со странным выражением лица вдруг приблизился к предателю и быстро сделал непонятный жест пальцами. Лицо фальшивого испанца озарилось радостью, и он едва заметно кивнул Амбулену в ответ, после чего физиономия его снова сделалась надменно-равнодушной, а Роберт, словно налюбовавшись на татуировку, отступил назад и смешался с пиратами.

Уильям задумался было о том, что бы это значило, как вдруг кто-то дотронулся до его плеча. Харт быстро обернулся и увидел Веселого Дика, который, отступив, назад, задумчиво скреб заросший щетиной подбородок. Он показал глазами на индейца и спросил:

– Вы что-нибудь понимаете, Харт?

Уильям недоуменно пожал плечами в ответ, вовсе не стремясь подвести своего приятеля, однажды спасшего ему жизнь.

– И я не... – задумчиво выругался Дик и отвернулся.

Ни испанцы, ни пираты никак не могли взять в толк, как дикарь мог оказаться в роли лекаря на испанском галеоне, при этом великолепно владея языком и повадками белого человека.

– Индеец пойдет с нами на «Медузу»! – приказал Веселый Дик.

Как только все ценное было снято с галеона и переправлено на флейт, а его мачта спилена, «Медуза» сменила курс и под всеми парусами поспешила отойти от Кубы в открытое море.

Прямо на палубе стояли открытые бочки и бутылки с трофейным ромом, найденные на испанском корабле, прозывавшемся «Странствующий монах».

Пираты, возбужденные пролитой кровью и добытым золотом, ударились в разгул, и вскоре десятки глоток затянули когда-то слышанную Хартом песню:

Никнут вражьи вымпела,

Ставьте парус, ставьте парус!

Нас с купцами смерть свела.

В пасть акулам их тела!

Ставьте парус!

Пьяные пираты, хохоча и стреляя в воздух, слонялись по палубе, то и дело спотыкаясь о свернутые канаты, брошенные в беспорядке пушки и о тела напившихся до бесчувствия товарищей. Множество пустых бутылок под действием качки, звеня, перекатывались из угла в угол.

Веселого Дика нигде не было видно. Харт заприметил пьяного в стельку Джереми и, схватив его за отворот куртки, спросил:

– Ты не знаешь, где наш капитан?

Джереми по-идиотски рассмеялся и ткнул пальцем куда-то в сторону квартердека.

– Он заперся у себя с этим пройдохой Эстебаном, тьфу на него. До чего ж у него мерзкая рожа, сэр, вы не находите? Ах, сэр Уильям, до чего ж я вас уважаю! – тут Джереми сделал попытку обнять Уильяма, но тот отстранился. – Сэр, вам просто необходимо выпить. Вы очень плохо выглядите! – заявил Джереми и попытался сунуть в нос Харту бутылку с отбитым горлышком. – Ром – это наше все!

– Нет, нет, спасибо, друг, – ответил Харт и поспешил скрыться бегством от матроса, вовсе не желая участвовать в ночной оргии. Сейчас его занимал только один вопрос, и, мучимый любопытством, он поспешил найти Амбулена среди пьяных бандитов и отозвал его в сторону. – Возможно, Роберт, мой вопрос прозвучит нескромно, но все-таки ответьте мне, что за таинственный знак вы сделали этому индейцу? Признаюсь, у него физиономия негодяя, и я удивлен, что вы нашли с ним общий язык.

Амбулен непринужденно рассмеялся.

– Что вы, Харт, какие тут тайны? Просто на Мартинике я подсмотрел у местных индейцев некий жест, которым они обмениваются, приветствуя друг друга. Мне стало любопытно, ведом ли этому дикарю подобный обычай.

– Ну и что?

– Мне показалось, что ведом, – простодушно отвечал француз. – А вам?

Уильям снова пожал плечами. Ему подумалось, что его товарищ что-то недоговаривает, но после треволнений сегодняшней ночи ему не хотелось ни о чем размышлять. Он хлопнул Амбулена по плечу.

– Пойду-ка я спать, дружище. Все это уж больно смахивает на «Вифлеемский бедлам»[59], – зевая сказал он и направился в свою каюту.

* * *

Чтобы как можно выгоднее сбыть трофеи и пополнить запасы воды и продовольствия, они бросили якорь у берегов Мартиники. Уильяму предстояло решить, сойдет ли он на берег или останется на корабле. Его новая жизнь совсем ему не нравилась, потому и этот остров не вызывал у него ни малейшей приязни. Наоборот, он очень хорошо помнил, как едва не стал здесь человекоубийцей и превратился в морского разбойника. Изо всех, кто плавал с ним на «Голове Медузы», он сносил общество только четверых – капитана Ивлина, матроса Джереми, шевалье Роберта Амбулена, настойчивости которого и красноречию Уильям был в большой степени обязан своим теперешним положением, да, разумеется, одноглазого Дика, поскольку отвязаться от него не было никакой возможности. Но и с ними Харт держался несколько отстраненно, не вмешиваясь в их дела и не делясь с ними своими заботами.

Таким образом, Уильям почти всегда пребывал в одиночестве, постепенно поддаваясь снедавшему его унынию. Уильям тосковал по прекрасной и, увы, недоступной теперь для него Элейне, он разуверился в своей любви к приключениям, а вспоминая недавний захват судна, он вообще начинал полагать себя конченым человеком. Причитающегося ему золота, возможно, и хватило бы на возвращение домой и приобретение какого-нибудь дела, но беда была в том, что он теперь был преступником, да и никакого ремесла, кроме пиратского, он не знал. Иногда желание поделиться с кем-нибудь своими печалями охватывало его с удручающей силой, но капитан Ивлин управлял судном и хранил обет молчания, Джереми, простой моряк, совсем отдалился от него и как бы слился с командой, а Роберт Амбулен своей истинно французской беспечностью порой приводил Харта в ужас, хотя он-то как раз сам искал общества Уильяма.

Итак, глядя на приближающуюся землю, Уильям пребывал в раздумье, стоит ли ему сходить на этот роковой остров, когда Веселый Дик объявил, что высадка будет непродолжительной – после того как опорожнят трюмы и доставят провизию, судно немедленно снимется с якоря и отправится килеваться на Тортуту, а опоздавшие пусть пеняют на себя; впрочем, предложение покинуть шайку тем, кто готов удовольствоваться взятой добычей, остается в силе.

После такого предупреждения Уильям из чувства противоречия тут же принял решение сойти на берег, причем в этот момент он еще не знал точно – вернется на корабль или нет.

Однако на берегу его ждало одно совершенно невероятное событие, которое еще раз круто изменило все его планы.

На берегу «Голову Медузы» встречали многочисленные зеваки, торговцы и моряки, желающие наняться на корабль. Весь этот сброд в беспорядке толпился на пристани и встречал каждую шлюпку, которую выносил к берегу прибой.

Уильям сразу же постарался избавиться от докучливого внимания французских аборигенов. Ни на кого не глядя, он стал пробиваться сквозь толпу и уже почти выбрался на пустую улочку одноэтажного портового городка, как вдруг его окликнули. Уильям обернулся.

– Не торопитесь так, сэр! – растягивая слова, позвал его один из пиратов по имени Том Харди и имеющий славу остряка и насмешника. – А то убежите вперед своих подметок, ха-ха! Вас тут спрашивают, сэр! Должно быть, хотят предложить хорошую выпивку. Если не осилите, то я всегда готов прийти на помощь, сэр, ха-ха-ха!

Услышав, что кто-то интересуется им на Мартинике, Уильям невольно схватился за рукоятку шпаги, но в следующую секунду остыл и даже смутился из-за своей горячности. За спиной Тома Харди стоял тощий негр, одетый в немыслимые обноски, левый глаз его был изуродован отвратительным бельмом.

– Мастер Биллем Харт? – радостно спросил негр, старательно растягивая в улыбке большой рот. – Правда, мастер? У Слима для мастера письмо – от очень красивой мисс. Очень красивой!

Сердце Уильяма забилось, точно в лихорадке. Он порывисто шагнул вперед и схватил негра за плечо.

– Что?! Какое письмо? Откуда оно у тебя? Дай сюда!

– Мастер получит письмо! – подмигивая, сказал негр. – Оно издалека! Очень издалека! Слим спал в своей хижине. А негритянская почта его разбудила. Дала конверт и сказала: придет «Голова Медузы» – отдай письмо мастеру Биллему Харту... Слим долго ждал, смотрел «Медузу», ни одного дня не пропускал...

Уильям вытащил из кармана испанский реал и сунул его негру. Тот, сверкая бельмом, попробовал монету на зуб и, удовлетворившись результатом, полез за пазуху. Покопавшись, он извлек оттуда сложенный вчетверо засаленный лист бумаги, запечатанный сургучом. Уильям выхватил его и в нетерпении сломал печать.

Том Харди захохотал.

– Ждал бы и я письма от своей милой, да вот беда, ни она писать не умеет, ни я грамоте не обучен! Ха-ха-ха!

Уильям никогда прежде не видел почерка Элейны, но о том, что письмо от нее, догадался сразу. Прежде чем приступить к чтению, Уильям оглянулся по сторонам, но вокруг уже никого не было. Том Харди, весело насвистывая, шагал куда-то вдоль маленьких домиков сложенных из камня, а негр с бельмом бесследно растворился в толпе.

Уильям жадно впился в аккуратные строки.


«Мисс Элейна Абрабанель – мистеру Уильяму Харту

Бриджтаун, 5 ноября 1682 года от Р.Х.


Мой дорогой Уильям!

Если вы все-таки получите это письмо, то знайте, что я единственная, кто не поверил лживым слухам и клевете, которую распространяют о вас ваши недоброжелатели, и я по-прежнему уверена в вашем благородстве и душевной чистоте. Я каждый день молюсь за вас и прошу Господа избавить вас от незаслуженных страданий. Никто не знает, что с вами случилось и где вы сейчас, но я верю, что судьба будет милостива к нам обоим и не даст вам утонуть в морской пучине или погибнуть от рук злодеев. Говорят, будто «Голову Медузы» видели на острове Мартиника, поэтому я передала это письмо своей новой служанке. Моя камеристка, которую я привезла с собой, как мне кажется, более предана Хансену, чем мне, и я не могу ей вполне доверять. Но Салли, негритянка, которую любезно уступил мне губернатор, уверила меня, что ее сородичи смогут найти вас где угодно и доставят вам мое письмо. Оказывается, у них есть своя «почта», которая позволяет им обмениваться новостями на расстоянии в тысячи миль! Салли знает всех черных колдунов на острове, верит в переселение душ и вообще язычница, но я изо всех сил буду стараться спасти ее бедную душу, обратив ее ко Христу.

Господи, я только что перечитала эти строки и поняла, что пишу полную чепуху. Простите, Уильям, мне столько нужно было вам сказать, что я даже не знаю, с чего начать.

Если вы получили это письмо, знайте – мой отец ждет приезда своего друга Ван Дер Фельда, чтобы выдать меня за него замуж. Один наш корабль, следуя из Виллемстада в Антверпен, остановился здесь, чтобы загрузиться ромом и сахаром (который у англичан дешевле), и капитан передал моему отцу весточку от Ван Дер Фельда, который, к нашему несчастию (Господи, прости!), все же выбрался из венесуэльских дебрей. Как только его небольшая флотилия прибудет на Барбадос, должна состояться наша помолвка. Я осмелилась уведомить батюшку, что не желаю выходить замуж за нелюбимого и совершенно чужого мне человека, но отец сначала необычайно разгневался на меня, а затем назвал мои речи чепухой и заказал мне новое платье к предстоящей церемонии.

Недавно на остров прибыла вдова нашего соотечественника, очень красивая женщина лет двадцати восьми, госпожа Аделаида Ванбъерскен. Кажется, она намерена обосноваться здесь и поэтому очень интересуется здешними нравами и обычаями. По секрету она рассказала мне, что она и ее покойный муж много вытерпели за свою веру от французских католиков и даже сюда ее привез, как какую-то преступницу, военный корабль. Мисс Аделаида полагает, что французам жаль расставаться с ее деньгами, и поэтому она мечтает прибегнуть к покровительству англичан. Она очень красивая, у нее удивительные зеленые глаза и белоснежная кожа, которую так чудно подчеркивают черные волосы. У нее самые лучшие манеры и платья на острове, несмотря на то что они, по выражению губернаторши, не вполне «в духе времени», а стало быть, не утопают в лентах и кружевах, не так усыпаны драгоценностями и не столь увесисты , как туалеты бриджтаунских леди. Глядя на миссис Аделаиду, я невольно проникаюсь завистью, оттого что я лишена такого изящества, что я не умею быть столь элегантной и остроумной, как она. Миссис Аделаида очень добра и старается улучшить мой французский выговор, развлекая меня новостями из Франции, которая ныне стала столицей всего того, что ваши, Уильям, соотечественники-англичане назвали бы «glamour» и «glance». Мы с ней очень сблизились и поверяем друг другу наши тайны. Как и я, она очень несчастлива, и мы находим утешение в беседах друг с другом.

Когда я рассказала госпоже Аделаиде о нашем путешествии, та была потрясена чудесным спасением сэра Фрэнсиса. Кстати, совершенно случайно мы узнали, что у него действительно есть свой дом на другом конце города, – однажды, сгорая от любопытства, я велела рабам проследить за ним, и, несмотря на все уловки и предосторожности сэра Фрэнсиса, мне это удалось! Кстати, хотелось бы знать, зачем этому англичанину такая таинственность, – дом у него самый обычный, хоть и расположен по другую сторону знаменитого бамбукового моста, построенного еще индейцами и давшего название этой местной Пальмире.

Милый Уильям! Я готова бесконечно повторять ваше имя, ведь, когда я шепчу его, мне кажется, что незримая нить соединяет мое сердце с вашим. Жаль только, что бумага, которой я в спешке доверяю себя, весьма ограниченна, что не позволяет мне делиться с вами всеми моими мыслями и чувствами. Итак, если в вашем сердце еще есть хоть капля любви к несчастной Элейне – возвращайтесь скорее. Умоляю вас, Уильям, придумайте что-нибудь и спасите меня от брака с нелюбимым мной человеком. Молю Бога, чтобы письмо попало к вам в руки, и верю, что Он не оставит нас Своей милостью.

Вечно ваша Элейна».


Конечно, сия эпистола, возможно, и не была начертана с соблюдением всех правил хорошего тона, но она оказала на молодого человека то самое действие, ради которого и писалась. Уильям впал в исступление и был готов немедленно бежать куда-то и любой ценой спасать свое счастье и любовь. Рассудительность, и без того мало ему свойственная, в этот момент окончательно покинула его. Мысль о том, что где-то за сотни миль отсюда решалась его судьба, а он бездействует, повергла его в отчаянье. Спрятав на груди драгоценное письмо, он, перепрыгивая через разложенные прямо на земле фрукты, опрокидывая стоящие на его путь корзины и расталкивая загораживающих ему дорогу людей, помчался обратно на пристань в полной уверенности, что «Голова Медузы» тут же поставит паруса и возьмет курс на Барбадос. Ему повезло: когда он, задыхаясь от быстрого бега, оказался на причале, одна из шлюпок с «Медузы», тяжело груженная бочками с соленым мясом черепах, как раз отваливала от берега, едва не черпая воду бортом. Пристроиться на нее не было уже никакой возможности, но один из матросов, видя, как торопится второй помощник капитана попасть на борт, выпрыгнул с банки прямо в воду, уступив ему свое место. Так Уильям отправился на корабль, а сей добрый самаритянин с великим удовольствием причалил к ближайшей таверне, где и вознаградил себя сполна за этот добрый поступок.

Едва только шлюпка ткнулась носом в борт, как Уильям, лихорадочно вскарабкавшись на палубу по веревочной лестнице, тут же бросился искать капитана. Он даже в точности не представлял себе, что он ему скажет и как объяснит ему необходимость плыть на явную смерть.

– Капитан у себя, – сообщил боцман, которого в этот момент больше интересовала погрузка бочонков с ромом, которые прибыли с предыдущей партией. – Только не надо бы вам его тревожить, сэр! – крикнул он вслед Харту. – Наш Дик сегодня совсем не весел!

Уильям, пропустив предупреждение мимо ушей, ринулся к кормовым надстройкам и, без стука распахнув дверь в каюту капитана, застыл на пороге. Веселый Дик, развалившись в кресле и взгромоздив ноги в грязных ботфортах прямо на заваленный картами стол, мрачно глазел в открытые люмы[61], поигрывая захваченным на «Странствующем монахе» пистолетом.

Вид у Харта, наверное, был довольно забавный, потому что капитан, резко обернувшись и приготовившись обрушить на голову побеспокоившего его наглеца потоки брани, вдруг удержал готовые сорваться с языка ругательства и как-то странно ухмыльнулся.

– Капитан! – с отчаянной решимостью воскликнул Уильям. – Я никогда ничего не просил у вас!

Мысли беспорядочно теснились в его голове, не желая уступать друг другу пальму первенства, посему Харт, так и не решив, с какой именно ему начать, замолчал.

– О чем это вы, сэг? – насмешливо поинтересовался Веселый Дик. – Хотите попгосить свою долю добычи и сойти на бегег? Так обгатитесь к квагтигмейстегу Джеку, он нынче газдавал команде их долю, чтобы гебята могли как следует повеселиться.

– Нет, я просто хотел предложить вам новое выгодное дело, – вдруг, к собственному удивлению, заявил Уильям. – Барбадос! Если мы нападем на него, то можем взять много ценностей... В конце концов, если в трюмах Медузы не было груза, значит, он на острове! И еще я узнал, что в Карлайлскую бухту должна прийти флотилия из Венесуэлы, там-то уж мы точно найдем чем поживиться. По-моему, это хорошее предложение...

– Во всяком случае, оно, бесспогно, огйгинально... – задумчиво протянул пират. – Свенон, король Норвежский, просит мира. Мы не дали ему зарыть убитых, пока он нам на острове Сент-Кольме не выдал десять тысяч серебром... – произнес головорез на чистейшем английском языке. – Так, кажется, говогил ваш багд по сходному поводу?

– О Боже! – вскричал Уильям.

Но прежде чем он успел сообразить все до конца, Веселый Дик стянул с головы черную повязку и свалявшийся парик, швырнул все это на стол и захохотал.

За столом, где возле лоции Карибского моря, притулился человеческий череп, а заляпанный воском подсвечник подпирал пистолет, где между секстантом и астролябией тускло посверкивали колбы песочных часов, а поверх заляпанных жиром книг беспорядочно рассыпалась колода карт, восседал пропавший без вести сэр Фрэнсис Кроуфорд, в ухе которого болталась крупная жемчужина, а на устах сияла великолепная улыбка.

Да, это был он! Уильям, в голове которого никак не укладывалось столь чудесное превращение, медленно поднял руку и, ткнув в него указательным пальцем, вскричал:

– А-а-а, какой же я болван! У вас оба глаза?! Что же я говорю – конечно, оба! Но почему?

– Потому что! У вас что – их три? Ну, ладно, не волнуйтиесь так, дорогой Уильям! – смеясь, проговорил Кроуфорд, в одну секунду исцелившись от картавости. – Никак не мог удержаться. Да и положение обязывает! Согласитесь, одноглазый головорез – это действует на воображение! Мои проказливые друзья привыкли к своему одноглазому Дику. Не уверен также, что капитан Ивлин пошел бы служить к своему бывшему пассажиру, а мы бы лишились отличного навигатора, которого пришлось бы утопить по убедительной просьбе команды. Все очень просто, Уильям! О ловушке я начал догадываться уже на Барбадосе. Старый жид затеял грязное дельце, в котором вам отводилась довольно скверная роль. На вас свалили всю ответственность за груз серебра, которого никогда не было на этом корабле. Думаю, этот благородный металл вовсе и не существовал или его давно растратил этот попугай Джексон. Голландцы сильно сдали свои позиции в Карибском море, дорогой Харт. Французы и англичане, не говоря уж об испанцах, не дают им здесь ни свободно торговать, ни вольготно грабить Я полагаю, в Амстердаме придумали кое-что получше, чем открытая война. Раз у них нет сил самим завоевать земли, они купят тех, кто правит завоеванным. Это много дешевле и выгодней, не так ли? Скорее всего, Хансен предупредил о нашем выходе Черного Билла – больше ничем не могу объяснить такое странное пересечение курсов «Мести» и «Медузы». Ребята тоже говорят, что Черный Билл знал все заранее...

– Сэр Фрэнсис Кроуфорд, я прошу вас, я даже настаиваю, чтобы вы ответили мне определенно – вы пират? – в величайшем волнении спросил Уильям, чья совесть жаждала оправданий.

– Странный вопрос! – пожал плечами Кроуфорд. – Вы же видели каперский патент, который выдал нам губернатор как законный наместник короля, вы даже участвовали в нападении на испанский галеон. Некоторые ханжи и сутяги норовят подчеркнуть разницу между разбоем и королевской службой, но я не столь щепетилен... Тем более – война за испанское наследство неминуема... – произнеся эту туманную сентенцию, сэр Фрэнсис жестоко ухмыльнулся, – так что надо поспеть к дележу!

– Я не об этом спрашиваю! Когда вас выловили из моря... тогда вы уже были пиратом?! Вы...

– Не горячитесь, мой юный друг! Да, я был квартирмейстером у Черного Билла. Потом мы с ним повздорили – не сошлись в цифрах и методах, и эта скотина решила избавиться от меня более изощренным способом, чем прогулка по доске или пеньковый галстук. Как говорится, что посеешь, то и пожнешь... Как там? Мера за меру? Что, если я, судья его, свершу такое преступленье, пусть тогда мой приговор послужит образцом: меня приговорите к той же смерти!.. Да, в общем, Билли, несмотря на свою набожность, не слишком верит в Провидение, но Оно послало мне ваш корабль...

Но вам-то, Уильям, грех жаловаться! В некотором роде я подсобил вашему Ангелу Хранителю. Подозреваю, что Черный Билли отправил бы «Голову Медузы» прямиком к морскому дьяволу, если бы я не встретил на ее борту своего Потрошителя и не договорился с ребятами, которых нерадивый Билли послал на флейт вместе с ним. Часть шайки давно была недовольна Пастором и его бессмысленной жестокостью, лишающей их доброй половины нехитрых удовольствий, и эти ребята с удовольствием перебежали от него ко мне. Собственно, маскарад этот – необходимая предосторожность, ведь только в таком обличье я известен на островах. Вот почему все вы теперь живы и даже здоровы, а Уильям Харт достиг весьма необременительной, но почетной должности – второго помощника у Веселого Дика.

– Но я не желаю быть пиратом! – возразил Уильям. – Я не желаю служить французскому королю!

– Вот как? Но, кажется, вы только что предлагали мне план нападения на Барбадос и на голландскую флотилию одновременно! И вы всерьез надеялись, что губернатор Джексон выдаст вам триста тысяч серебром, а я расстреляю из наших двадцати с небольшим орудий целую голландскую армаду? Или я ослышался?

Его справедливые упреки смугили Уильяма.

– Я... Я имел в виду совсем другое. Просто мне нужно было заинтересовать вас. Мне нужно, чтобы вы отправили меня на Барбадос.

– Скажите, вы не сошли с ума, Уильям? – любезно поинтересовался Веселый Дик – Кроуфорд. – На Барбадосе нас всех ждет виселица. По крайней мере, до тех пор, пока здравствует консорт[62] Абрабанеля и губернатора Джексона. И с тактической точки зрения ваше предложение совершенно бессмысленно. Флейт – не слишком грозное оружие против форта и его гарнизона. Но вы, кажется, сказали, что добыча вас не интересует... Для чего же вам Барбадос? Предупреждаю, Абрабанель не станет слушать никаких ваших оправданий по одной причине – вы не нужны ему живым.

– Да, мое положение безвыходно, но я не могу обречь девушку, которую я ценю превыше всего на свете, на брак с нелюбимым стариком! – горячо сказал Уильям.

На лице Кроуфорда отразилась неясная борьба. Он пристально взглянул на юношу.

– А вы уверены, что этот богатый старик столь нелюбим?

– Тысячу раз да!

На губах Кроуфорда заиграла язвительная усмешка, и он посмотрел на Уильяма не то с завистью, не то с сожалением.

– Положение в обществе, титул и жизнь в роскоши способны вызвать в любой женщине весьма пламенную страсть. Да и вы, разбогатев, сможете сполна насладиться любовью как невинных мисс, так и замужних дам.

– Я слишком уважаю вас, Кроуфорд, чтобы поверить, будто вы можете так думать на самом деле. Разве уважение к женщине – не главная черта истинного рыцаря и дворянина? Если бы вы любили так, как я, разве вы не бросились бы на спасение той, что стала для вас смыслом существования?

Улыбка сошла с лица Кроуфорда. Он с грустью посмотрел на Уильяма.

– Друг мой, вы напоминаете мне об истинах, что я когда-то чтил, но как-то с годами позабыл. Мы все о них позабыли, и это привело нас к самой бездне... Наверное, мы тяжело больны, Уильям. С нами приключилось э-э... – сэр Фрэнсис прищелкнул пальцами, – некое... некая парафора, так сказать, маленькое помешательство, вследствие чего наши представления о чести и достоинствах человека несколько исказились.

Он приблизился к Харту и почти ласково коснулся его плеча.

– Ну-ну, не смотрите на меня с таким укором, Уильям! У меня и в мыслях не было упрекать вашу Элейну в склонностях к пожилым толстосумам. Просто любовь – это странное занятие – не чета иному ремеслу. Чем более в ней упражняешься, тем менее оказываешься способен ее испытывать. А с чего вы взяли, что эта самая, гм... особа так же мечтает о встрече с вами, как и вы с ней?

– Только что на берегу я совершенно чудесным образом получил от нее письмо. Этот негодный меркант[63] Абрабанель, не щадя ее невинности, сосватал ее за какого-то голландца. Она умоляет спасти ее от этого гнусного брака.

– Воочию, коль небо не пошлет нам духов, чтоб остановить злодейства, настанет час, что люди пожирать друг друга станут, как чудища морские! – со вздохом продекламировал Кроуфорд. – Быть девушкой нелегко во все времена!

Уильям метнул на сэра Фрэнсиса укоризненный взгляд.

– Поверьте мне, Уильям, я всей душой хотел бы помочь вашему горю, но, боюсь, это не в моей власти. Действительно, нам остается лишь надеяться на духов, которых пошлет Небо. Правда, оно с этим иногда запаздывает почему-то... Но, полагаю, это тоже направлено к нашему благу.

– Не хотите вести корабль на Барбадос – так помогите мне устроиться на корабль, который туда идет!

Кроуфорд пожал плечами.

– Уильям, нам сейчас следует держаться подальше от кораблей, которые идут на Барбадос! Слышал я, что история эта дошла уже до нашей старой доброй Англии и произвела там очень невыгодное впечатление на тех, кто стоит на страже интересов купеческой братии. Не забывайте, что вы украли не только товары, в которые вложены деньги торговцев из Сити, вы украли серебро, принадлежащее метрополии, которое добыли рабы, а Джексон отправлял лорду-казначею. Все это значит, что встреча с соотечественниками может закончиться для вас очень печально. Послушайте меня, положитесь на волю Провидения. Пусть Небо решает, что будет с вашей избранницей. Поверьте, это самый разумный выход.

– Это самый неразумный выход! – воскликнул Уильям. – Вы забыли о помолвке!

– Все можно исправить, Уильям, – сказал Кроуфорд, – особенно такой непрочный договор, как помолвку. Разве вы забыли, сколько стоит развод в Англии? Двадцать шиллингов и ни пенсом больше! Конечно, при этом ваша любимая лишится состояния, которое, скорее всего, по условиям брачного контракта, останется у мужа, но, насколько я понимаю, ее деньги вам и так не грозят! Их папенька только что не удавятся, как Иуда, но ни за что не отдадут своих сребреников в нечестивые руки акума[64]! Так что все можно будет исправить, Уильям, все, кроме сломанных шейных позвонков! Я много чего видел в жизни, но ни разу не видел, чтобы после того, как мужчине повяжут пеньковый галстук, у него появлялись свежие шансы на женитьбу. Поэтому не гневайтесь на меня – на Барбадос я вас не пущу!

Уильям посмотрел на него с отчаянием.

– Бог с вами! – сказал он. – Я не стану спорить с вами, потому что не вправе подвергать риску вашу жизнь, коль вы спасли уже один раз мою.

Он замолчал и отвернулся, собираясь было уходить, но вдруг вспомнил про письмо Элейны. Он достал его и протянул Кроуфорду.

– Читайте! В нем написано и про вас!

– Про меня?! – Кроуфорд был искренне удивлен.

Он взял письмо и принялся читать. Вдруг Уильям увидел, как по лицу его словно пробежала тень, а губы дрогнули и что-то беззвучно прошептали. Но он дочитал письмо до конца и, вернув его Харту, снова стал против света, так, чтобы Уильям не мог как следует разглядеть его физиономии.

– Это просто невозможно... к сожалению, невозможно... – Кроуфорд посмотрел на море, кусочек которого виднелся в люме, и тихо произнес:

Мой гений роковой,

Когда б твое лицо

И вправду твою душу отражало

Как зеркало, то мир бы ужаснулся,

Узрев под маской девы лик звериный!

– Вы это о чем? Вы это сами сочинили? – в свою очередь удивился Уильям, глядя на барабанящего пальцами по столу капитана. – Вас так взволновала красота вдовы или ее состояние? – Уильям не мог удержаться от того, чтобы не отплатить своему капитану той же монетой.

Кроуфорд поднял на него глаза. Взгляд его был устал и серьезен:

– Я сам не знаю, о чем я. И я не верю в совпадения.

Он приблизился к столу и принялся тщательно прилаживать обратно глазную повязку. Затем он водрузил на голову парик, оправил его, и только завершив обратное превращение, Веселый Дик вновь повернулся к Уильяму.

– Не знаю, что вы сейчас обо мне подумаете, – сказал он, – но я принял решение. Мы идем на Барбадос!

– Я поражен, – искренне сказал Уильям. – Я уже не надеялся. Но я благодарен вам. Я снова ваш должник, и я клянусь вам...

– Не клянитесь вовсе, потому что!..[65] – рявкнул в ответ Кроуфорд. – Особенно когда не знаете, что на уме у человека, которому вы так основательно собираетесь быть благодарным. Я принял решение, но сделал это вовсе не потому, что меня смущает, когда старики женятся на молоденьких. Тем более я подозреваю, что этот жених вовсе не так уж стар. Но дело, повторюсь, не в этом.

– А в чем же? Неужели вы хотите так увидеть эту женщину?

– Возможно, однажды, Уильям, когда звезды на небе будут благоприятны к вам, я скажу вам, чего я хочу, – ответил Кроуфорд. – Но это будет не сегодня. И вообще, забудьте пока про Барбадос. Прежде чем туда попасть, мы должны сделать одну важную вещь.

– Какую же?

– Придумать занятие для моей шайки!


На следующее утро, покинув Мартинику, они обогнули ее с юго-запада и направились на юго-восток. Ночь Уильям провел без сна, раз за разом перечитывая строки драгоценного письма. В его воображении картины блаженства, которое ожидало его в будущем, сменялись апокалипсическими видениями, где посланцы ада похищали невинных девственниц, и тогда его сердце разрывалось от горя. А более всего убивало его то, что не было никакой возможности преодолеть ту водяную пустыню, которая пролегла между ним и его возлюбленной. Стоило Уильяму выйти на палубу и увидеть равнодушное, мерно колышущееся, как студень, море, которому не было ни конца, ни края, как душу его охватывала такая безысходная тоска, что впору было броситься в это море вниз головой.

Около семи часов вечера, когда над морской гладью начали сгущаться недолгие южные сумерки, «Голова Медузы» легла в дрейф в виду земли у западного побережья, в нескольких милях от входа в Карлайлскую бухту. Подходить ближе было опасно как из-за окружающих остров коралловых рифов, так и из-за возможного нападения с берега. Для сэра Фрэнсиса было важно самому попасть на берег, но эту процедуру он собирался проделать как можно незаметнее.

Джону Ивлину было велено не зажигать сигнальные огни, на всякий случай поднять британский флаг и ждать их возвращения на рассвете.

Спустив на воду шлюпку и захватив с собой запас пищи и рома для команды, Веселый Дик посадил гребцами на весла дюжину пиратов и велел держать курс на Бриджтаун.

Пристать Кроуфорд приказал в стороне от порта на диком песчаном пляже, отделенном от берега полосой мангровых зарослей, чьи ходульные корни напоминали подпорки. В пору прилива ветви этих кустов затапливаются, а купы – будто бы плавают по воде. Покинув шлюпку, Веселый Дик строго-настрого приказал бандитам никуда не отлучаться и дожидаться его возвращения, не набираясь крепко привезенным ромом.

– Сидите тихо и не вздумайте жечь огонь. Никто не знает, как все обегнется. Мы тут как в мышеловке. Если извегнемся, то счастье наше, а нет, так вегевок у них на всех хватит. Будем сушиться на солнышке, как акульи гебга. Если не вегнемся до полудня – снимайтесь с якогя и гъебите к «Медузе». Потгошитель Джек будет вашим капитаном, он знает, что делать, – прокартавил Кроуфорд и с ироничным смешком взглянул на Уильяма.

Головорезы согласно загудели и принялись извлекать из лодки оружие и провизию, собираясь заночевать прямо на прибрежном песке.

Веселый Дик последний раз окинул грозным взором своих молодчиков и пошел вдоль берега, держа курс на огоньки. Уильям поспешил за ним следом. Хотя оба были при шпагах, а Веселый Дик еще нес при себе два заряженных пистолета, одеты они были как обычные горожане. Только отойдя на четверть мили и убедившись, что пираты его не видят, Веселый Дик стянул с глаза повязку и засунул ее в карман, снова превратившись в сэра Фрэнсиса.

Одно у него естественно переходило в другое. Уильяма так и подмывало поинтересоваться, как случилось, что Кроуфорд, человек, несомненно, благородного происхождения и образованный, вдруг оказался капитаном шайки отъявленных злодеев и мерзавцев. Удерживала его от этого простая осторожность. Между лицедейством сэра Фрэнсиса и кровавым промыслом Веселого Дика все же существовала тесная связь. Пусть резня на «Странствующем монахе» была не самой жестокой, но тем не менее она была. И Черный Билл, пустивший связанного квартирмейстера ко дну вместе с ограбленной «Утренней звездой», обрек его на самую настоящую гибель за вполне натуральную попытку бунта. И как бы сэр Фрэнсис и Веселый Дик ни оценивали свою жизнь, чужая стоила для них еще дешевле. Поэтому Уильям и не спешил со своими вопросами.

Он кстати, не совсем понимал, для чего они с Кроуфордом сошли на берег. Когда Амбулен мимоходом поинтересовался, куда это их несет, Уильям даже сразу и не нашелся что ответить. Роберт, чья натура не могла оставаться спокойной при виде новых приключений, немедленно попросился с ними, но Веселый Дик был непреклонен. Судовой лекарь был сильно разочарован, а Харт еще более заинтригован. Разумеется, будь его воля, он бы немедленно помчался к жилищу губернатора и нашел бы способ увидеть там обожаемую Элейну, но Кроуфорд решительно пресек эти мечты.

– Если не выбросите эту блажь из головы, то клянусь Небом, я свяжу вас, как поросенка, и прикажу бросить в трюм под замок! Я испытываю к вам почти отеческие чувства, Уильям, посему, заботясь о вашем благополучии, и подвергну вас домашнему аресту не моргув глазом. Нас ждут великие дела! А вы хотите выбыть из игры, даже не начав партии. Вспоминайте о ждущем вас сюрпризе каждый раз, когда вздумаете делать глупости!

Что имел в виду Кроуфорд, говоря о глупостях, Уильям догадывался. Но что он подразумевал под великими делами и сюрпризами – оставалось загадкой. Было ясно одно – это не было следствием ни каперства, ни вообще пиратства. Шестым чувством Уильям догадывался, что речь идет о чем-то действительно грандиозном, пред чем бледнеют и меркнут простые пиратские подвиги, в основном состоящие из грабежей да кутежей. И еще все это было как-то связано с письмом Элейны. После этого письма Кроуфорда как будто подменили. Ему до зарезу понадобилось попасть в Бриджтаун к себе домой. Теперь-то сэр Фрэнсис не скрывал от Уильяма существование этого дома. Он даже попытался объясниться.

– Поймите, Уильям, когда мы с вами встретились впервые, обстоятельства этой встречи были столь драматичны, а вы так искренне переживали за мою судьбу, что я не мог не проникнуться к вам ответной симпатией. Но вдаваться во все нюансы своей биографии я не имею желания даже сейчас. На кое-что я вам усиленно намекал, кое о чем вы могли догадаться и сами, но про дом рассказать я вам не мог и не хотел по многим причинам. Теперь вы о нем узнали от других, и тайна перестала быть тайной.

Моя оплошность: я как-то забыл, что женское любопытство – это страшная сила. За этими неграми уследить невозможно! Они все на одно лицо. Мое убежище раскрыто, и один Бог ведает, чем это может обернуться для нас в будущем. Благодарю вас, что не стали утаивать от меня сей эпистолы. Если бы не она, я бы до сих пор пребывал в неведении... Теперь мы должны забрать из моего дома кое-что очень важное...

Судя по всему, сэр Кроуфорд был не на шутку встревожен раскрытием своего секрета. Он очень спешил, и теперь, быстро шагая по берегу, он хмурил брови, озабоченно поглядывая в сторону города, словно опасаясь каких-то неприятностей оттуда. Уильям был не менее расстроен, но совсем по другому поводу. Элейна, беззащитная и несчастная, была так близко, а он ничего не мог поделать! Она просила у него помощи, она взывала к его любви, а он струсил и предал ее, подчинившись капитану шайки пиратов, человеку безбожному и конченому, пусть даже сочиняющему сонеты и свободно цитирующему Шекспира.

Но странное дело, поднять мятеж против своего двуликого покровителя Уильям не мог. Он ощущал, что прочная нить связала их судьбы, и Харт не желал рвать ее. Может быть, потому, что в этом человеке крылась какая-то тайна, которую Уильям жаждал раскрыть, может быть, потому, что Кроуфорд завораживал его, как завораживает гадателя стеклянный шар, а может быть, и потому, что он жаждал верить в то, что их с Кроу фордом действительно ждет славное будущее. Эти неясные соображения примиряли его с самоуправством сэра Фрэнсиса и заставляли покорно шагать за своим поводырем. Но все равно по Элейне он тосковал ужасно. Торопясь вслед за Кроуфордом, Уильям все время возвращался мыслями к единственному вопросу, который собирался задать после того, как они достигнут цели и проникнут в дом: «Но теперь-то я могу навестить Элейну?»

Не дойдя до рыночной площади, Кроуфорд вдруг свернул налево и, протиснувшись между двумя хибарами, притулившимися у самого берега, двинулся вверх по узкой улочке, выложенной булыжником. За их спиной остались огни портовой таверны, где веселились моряки. Были слышны крики и нестройное пение, доносившееся из-под шаткого навеса из тростника. Но чем дальше продвигались Кроуфорд и Уильям в глубь города, тем приглушеннее звучал шум пьяного веселья. Вокруг было тихо и темно. Каменные дома, сменившие прибрежные хибары, были погружены во тьму, только кое-где горели подвешанные над дверями масляные светильники. Из внутренних двориков сладко пахло ночными орхидеями да заливисто лаяли почуявшие чужаков собаки.

Уильям вертел головой, тщетно пытаясь сообразить, в какой части города они с Кроуфордом находятся. Он не успел изучить Бриджтаун так же хорошо, как его спутник. Кроуфорд прекрасно ориентировался в тесных улочках, и без него Уильям несомненно заблудился бы.

Наконец они, кажется, добрались до места. Кроуфорд вдруг замер и внимательно осмотрелся по сторонам. Прямо перед ними был сложенный из камня забор высотой чуть больше человеческого роста, за которым смутно белел одноэтажный домик, полностью погруженный во тьму. Кроуфорд вытащил из-за пазухи ключ и, обернувшись, вложил его в замок. Окованная железом калитка беззвучно поддалась, и двое мужчин быстро скользнули внутрь.

Уильям очутился в небольшом, выложенном глиняными плитами дворике, где их встречал появившийся из ниоткуда огромный негр. Он выглядел как бес из чистилища: его уродливое плосконосое лицо было испещрено страшными белесыми шрамами, черная кожа блестела как антрацит, а толстые вывороченные губы обнажали в улыбке крупные кривые зубы. Уильям невольно содрогнулся, увидев вблизи такую жутковатую рожу.

– Это мой верный Петроний! – усмехаясь, сказал Кроуфорд, указывая на негра. – Он присматривает за моим гнездом. Однако времени у нас в обрез – идем в дом.

Прихватив у негра светильник, он провел Уильяма во внутренние покои. Уильям увидел, что они находятся в небольшой овальной зале с высокими окнами, одно из которых, узковатое для того, чтобы в него мог влезть взрослый человек, выходило во внутренний дворик. Пол в комнате был выложен розовой узорчатой плиткой. Кроуфорд опустился на колени и несколько мгновений рассматривал узор на полу. Затем он извлек из-за пояса кинжал и острием подцепил одну из плиток. Плитка звякнула и отскочила в сторону, а за ней еще одна, и еще. Под ними обнаружилась деревянная крышка, которую Кроуфорд без труда извлек наружу, сразу же запустив руку в тайник, для чего ему пришлось лечь на пол. Уильям с интересом наблюдал за всеми манипуляциями, держа лампу над головой. Пошарив в образовавшейся дыре, сэр Фрэнсис с радостным восклицанием извлек оттуда перевязанный пакет из просмоленной парусины и показал его Уильяму.

– Знаете, что это такое, Уильям? – осклабившись, спросил он, не вставая с пола. – Это патент. Только не каперский, не пугайтесь. Это патент на могущество. Это патент на то, чтобы владеть миром, – ну, может быть, не всем миром, а только тем, что в нем покупается и продается. Правда, что бы патент вступил в силу, нам необходимо выполнить одно несложное, но необходимое условие...

Кроуфорд вдруг оборвал свою речь и прислушался, явно чем-то встревоженный. Уильям тоже обратился в слух и явственно услышал, как стучат по мостовой подковы лошадей и грохочут обитые железом колеса.

«Кого принесло сюда в экипаже в столь поздний час? – подумал Уильям. – В такую-то дыру?» Тревога охватила его, и сейчас же шум экипажа затих. Он остановился прямо напротив дома. А через несколько секунд чьи-то кулаки грубо застучали в калитку.

– Откройте! Именем короля, откройте немедленно!

– Ага! Губернатор уже здесь! – пробормотал Кроуфорд, вскакивая на ноги. – Признаться, я надеялся, что он будет медлительней. Что же, нам все равно повезло. Мы успели сделать все, что нужно.

Он сунул пакет за пазуху и, подскочив к окну, ударил ногой в стекло. Со звоном посыпались осколки.

– Вперед, Уильям! – воскликнул Кроуфорд. – Мы должны как можно скорее вернуться на корабль. Вылезай во двор, а там через забор и налево. Беги за мной и не отставай ни на шаг!

– Мы ломаем двери! Немедленно открывайте! – крики неслись с улицы вперемежку с ударами.

Кроуфорд нырнул в окно, протиснулся в узкий проем и исчез в темноте. Уильям бросился за ним.

Глава 11

Сокровища существуют!

Карибское море. Барбадос

А двумя днями раньше, в четыре часа пополудни в Карлайлскую бухту прибыла та самая голландская флотилия, о которой сообщала Элейна. Путешествие было таким долгим и настолько нелегким, что из пяти кораблей, вышедших два года назад из Амстердамской гавани, на Барбадос прибыли только три, да и те были изрядно потрепаны штормами и непогодой, а днища их обросли толстым слоем ракушек и водорослей.

Однако адмирал флотилии, отважный Йозеф Ван Дер Фельд, меркатор[66], путешественник и старый друг банкира Абрабанеля, вернулся из путешествия цел и невредим. Его невозмутимое лицо, обожженное солнцем и продубленное ветрами, выражало несгибаемую волю и стремление идти только вперед, хотя вместе со своей командой он уже и так обошел едва ли не полсвета и повидал много такого, о чем в Европе даже не слыхивали.

Он привез с собой множество диковинок, а также пленников-индейцев из самых диких племен, которые он обнаружил в гилеях Венесуэлы и Амазонки. Ему удалось набрести в своих странствиях на месторождение смарагдов[67] и прихватить с собой целый мешочек этих прозрачных, окрашенных в густой травянисто-зеленый цвет камней. Но даже это Ван Дер Фельд не считал своей самой большой удачей. О самой большой удаче он до поры помалкивал, посасывая свою видавшую виды трубку и принимая поздравления встречавших его людей.

А встречать его вышли все значительные люди острова. Новость о прибытии отважного и знатного путешественника мигом распространилась по всему побережью. Заинтригованные необычайным событием и влекомые любопытством, в порт отправились все местные плантаторы, все чиновники, моряки и простые горожане, не считая всякого сброда, который и так торчал в порту безвылазно. Разумеется, среди публики были и Абрабанель с Элейной, и губернатор с супругой, и гарнизонные офицеры. Мадам Аделаида с капитаном Ришери тоже были здесь. Будучи на положении непрошенных гостей, они скромно держались в сторонке, но за встречей наблюдали чрезвычайно внимательно, иногда обмениваясь негромкими замечаниями. Триумфальный вид сошедшей на берег экспедиции произвел на обоих неизгладимое впечатление.

– Полагаю, этот Ван Дер Фельд человек с характером! – одобрительно заметил шевалье Ришери. – Глядя на отчаянных молодцов, которые его окружают, об этом можно говорить, не боясь ошибиться. К тому же два года странствий кое-чего стоят. Такие походы всегда чреваты мятежами, сударыня. Голову даю на отсечение, этому голландцу приходилось спать с открытыми глазами, не спуская их с экипажа двадцать четыре часа в сутки. Но он, похоже, своей цели добился!

– Хотела бы я знать, чего он добился! – пробормотала Лукреция, жадно рассматривая точно высеченное из скалы лицо Ван Дер Фельда.

– Мне почему-то кажется, что вы сумеете это узнать, сударыня. – Ришери бросил взгляд на сосредоточенное лицо женщины и улыбнулся, беря ее под руку. – Монсеньор не ошибся, посылая именно вас.

– Ах, оставьте, Ришери! – рассердилась Лукреция. – Нам еще рано трубить в фанфары! Несомненно одно, голландский банкир и агент Вест-Индской компании прибыл сюда с тем расчетом, чтобы первым встретить своего друга, возвратившегося из длительной экспедиции. И хотя он часто заводит речь о помолвке, эти разговоры больше для отвода глаз. И маленькая история с грузом серебра – тоже лишь приятный способ убить двух зайцев, с пользой проведя время. На самом деле все помыслы Абрабанеля направлены на одну великую тайну. Ришери, вы слышали что-нибудь про сокровища Рэли?

– Рэли? Никогда. Наверное, нет на свете мореплавателя, который бы не слышал о приключениях Уолтера Рэли, сударыня, – с поклоном ответил шевалье. – Только вот про его сокровища я слышу в первый раз. Впрочем, лучше спросите меня, верю ли я в них.

– Я в них тоже не верю, – убежденно сказала Лукреция. – Но мне хочется знать, что думает об этом Ван Дер Фельд.

– Может быть, спросить его об этом напрямик, сударыня? Ради вас я готов на все.

– Намекаете, что Ван Дер Фельда следует похитить вместе с его тайной? Вряд ли это возможно – пушек вашего фрегата не хватит, чтобы справиться сразу с двумя государствами. Вокруг Ван Дер Фельда теснится толпа народу. А вы сами обратили внимание, что все это отчаянные люди, осторожные и закаленные в походах. Осторожные вдвойне – они на чужой земле и везут тайну. Нет, мы должны действовать по-другому, ударить в спину, не привлекая к себе лишнего внимания.

– Тогда остается только надеться, что Ван Дер Фельд сам все любезно расскажет, – заметил Ришери. – Вы же говорили, что ваши переговоры с Абрабанелем прошли успешно и он заключил с вами сделку.

Эта старая крыса может пообещать что угодно. Но верить ему было бы непростительной глупостью. Впрочем, кое-какой план созрел у меня в голове. Нужно улучить момент, когда Ван Дер Фельд и Абрабанель уединятся для беседы, и подслушать их разговор.

– Что ж, дело за малым: осталось только узнать, где и когда они собираются уединяться... Ах, какие пустяки... И кто выступит в роли провидца?

– Вот вы и выступите, Ришери. Пока все будут безмятежно пировать и слушать хвалебные речи, вы произведете рекогносцировку[68] и выясните, где удобнее спрятаться, чтобы стать свидетелем этой знаменательной встречи. Возможно, вам придется подкупить кого-то из прислуги. Денег не жалейте. Как только будете знать время и место, сразу же сообщите об этом мне, и я вступлю в игру. Если все удастся, Абрабанель окончательно будет в моих руках.

– А если они попытаются расправиться с вами?

– Полагаю, вы будете неподалеку и не дадите им испортить столь прекрасный инструмент, – с улыбкой сказала Лукреция.

– Вы правы! – сверкнув глазами, ответил Ришери. – Если вам будет угрожать опасность, я не остановлюсь ни перед чем!

– Вы очаровательны, Ришери! – Лукреция обмахнуласи веером. – Однако нам пора! Публика уже рассаживается по портшезам и экипажам. И не спускайте глаз с Абрабанеля и его адмирала. Еще раз советую воспользоваться слугами – за пару серебряных монет они и в сундуках у них пороются. Мы должны знать, что затевают эти два веселых голландских гуся!

– Я сделаю все, что могу, – наклонил голову Ришери.

– Вы сделаете все, – поправила его Лукреция. – Даже то, чего вы не можете.

Они поспешили туда, где их ожидал нанятый экипаж.

Офицеры потихоньку устраивались в резиденции губернатора; истосковавшиеся по твердой земле моряки, получив жалованье, набились в портовые таверны; озабоченные слуги и рабы сновали взад-вперед по лестницам и коридорам, а капитан Ришери, покинув свою прекрасную спутницу, исподволь присматривался к личным покоям в доме и прикидывал, кого из слуг при случае можно будет подкупить.

Вскоре он уже знал, какие комнаты были отведены Ван Дер Фельду и как в них можно проникнуть. Фортуна улыбнулась ему, потому что в один прекрасный момент, вовремя скрывшись за шпалерой, он услышал, как коротышка-банкир, приподнявшись на цыпочки, хлопнул своего высокого и широкоплечего соотечественника по спине и сказал на по-голландски:

– Дорогой Йозеф! Я горю нетерпением услышать все это в подробностях! Разумеется, следует соблюсти ритуал и принять участие в ужине. Здешний губернатор страшно любит устраивать приемы и произносить пространные спичи. Придется и тебе попотеть, чтобы сказать что-нибудь трогательное в ответ, хе-хе... Но, как только позволят приличия, мы пройдем в сад, и ты мне все расскажешь.

Ришери вознес пылкую благодарственную молитву своему батюшке за то, что тот послал его учиться морскому делу в Голландию, полагая, что врага нужно знать в лицо.

Ван Дер Фельд что-то ответил, и Абрабанель, понизив голос, тут же пояснил:

– В доме мне бы не хотелось! Губернатор Джексон весьма пронырлив и может сунуть нос куда не следует. А что еще хуже...

Тут он перешел на шепот, и Ришери, догадавшись, что на сей раз речь зашла, скорее всего, о нем и мадам Аделаиде, предусмотрительно отступил за угол и поспешил исчезнуть, пока банкир его не заметил.

Вернувшись в зал, где многочисленные гости терпеливо дожидались ужина, Ришери нашел Лукрецию и отозвал ее в сторону.

– Сударыня, я все узнал, – тихо сказал он по-французски. – У наших голландских друзей намечен весьма серьезный разговор. Они, словно любовники после долгой разлуки, никак не дождутся, когда смогут остаться наедине. Но хитрец Абрабанель выбрал сад. Он опасается, что в доме его могут подслушать, имея в виду нас. И второе, самое неприятное, – между собой они разговаривают по-голландски.

– Предусмотрительный человек. Хорошо, что не по-еврейски, – заметила Лукреция. – А голландский я знаю.

Она быстро оглянулась по сторонам. Никто из гостей не обращал на них внимания. Их появление на острове перестало быть главной новостью, и все взоры теперь были устремлены в сторону вновь прибывших мореплавателей. Те, высоченные, белокурые и загорелые, с довольным видом стояли в окружении разодетых женщин и громко рассказывали о своих приключениях, не забывая жадно разглядывать дам голубыми глазами. Не было среди них только их предводителя Ван Дер Фельда, но вскоре появился и он в сопровождении Абрабанеля.

– У меня пропал аппетит, – с усмешкой сказала Лукреция. – Вы, Ришери, оставайтесь здесь и внимательно следите за ними. Как только увидите, что Абрабанель уводит Ван Дер Фельда, сразу направляйтесь в сад и найдите беседку, что находится слева, в конце дорожки. Там я буду вас ждать. Это самое удобное место в саду, к которому нельзя подобраться незамеченным, и я уверена, что Абрабанель облюбовал именно его.

– Я все понял, сударыня. Но будьте осторожнее. Вы уже напугали Абрабанеля один раз, а напуганный торговец – животное весьма опасное.

– Я умею с ними обращаться, Ришери, – успокоила его Лукреция. – Однако я вас немедленно покидаю. Мне еще нужно сделать кое-какие приготовления.

Она не стала вдаваться в подробности и исчезла. Ришери принял участие в пиршестве, не сводя при этом глаз с двух голландцев.

Абрабанель изо всех сил старался казаться беззаботным, словно ничего, кроме долгожданного свидания со старым другом, его не интересовало. Он необычно много шутил, то и дело возносил здравицы, щипал за щечки свою дочку, которая в отличие от отца печально смотрела в тарелку, и вообще веселился, как мушкетер. Однако Ришери отметил, что Абрабанель за все время едва ли действительно сделал хоть пару глотков. Он и не ел ничего. Видимо, впереди его и в самом деле ждал очень серьезный разговор, и он желал подойти к нему с ясной головой.

Ван Дер Фельд, напротив, совсем никак не демонстрировал своих чувств. Он с большим удовольствием пил вино, пробовал каждую перемену, отдавая дань деликатесам губернаторского стола, и с большим любопытством посматривал на хорошенькую дочку своего друга, которая, видимо, совсем скоро должна была превратиться в его законную половину. Судя по всему, Ван Дер Фельд против такой супруги не возражал.

Особый шарм спектаклю придавал губернатор. С тех пор как в его жизнь проник голландский пройдоха, Джексон заметно изменился. Он был все так же важен и все так же любил наряжаться и по-прежнему продолжал устраивать приемы, но в глазах его появился неприятный лихорадочный блеск, как у человека, который знает, что смертельно болен, но не желает показывать это окружающим. Ришери не нравился этот взгляд. Он хорошо представлял себе, на что способны загнанные в угол люди. Наверняка в глубине души Джексон и днем и ночью размышлял, как ему избавиться от банкира, и хотя сделать это было не так уж просто, Абрабанель все же играл чересчур азартно. По мнению Ришери, иметь врагов, подобных губернатору острова и мадам Аделаиде, было слишком рискованно. Мадам Ванбъерскен как-то намекнула ему, что ей известно, как столкнуть лбами купца и губернатора, и Ришери был уверен, что она не приминет это сделать, как только в этом возникнет нужда.

Скорее всего, Абрабанель тоже учитывал такую возможность, но пока все его помыслы были сосредоточены на предстоящей беседе, хотя он и пытался убедить всех, и мадам Аделаиду в первую очередь, что сегодняшний вечер – вечер торжества и никакие дела не могут его сегодня отвлечь от столь радостного события.

Вскоре ужин подошел к концу. Заметив, что Абрабанель и его друг поднялись со своих мест и пробираются к выходу в сад, Ришери, опередив их, поспешил туда, где ожидала его Аделаида.

Однако, добравшись до беседки, увитой ядовито-желтыми цветами, Ришери не нашел никого, кроме безобразной негритянки. Голову ее украшал немыслимый тюрбан из пестрого тряпья, а огромные груди и выпирающий живот не могло скрыть даже бесформенное старое платье. Рабыня подбирала с земли упавшие плоды апельсиновых деревьев и складывала их в большую круглую корзину. Ее черное как смоль одуловатое лицо не выражало ни единой мысли, движения были ленивыми и неловкими, а при каждом наклоне толстуха громко кряхтела и бормотала что-то заплетающимся языком. Ришери равнодушно скользнул по ней взглядом и отвернулся, оглядываясь по сторонам и пытаясь понять, куда могла запропаститься мадам Аделаида.

Услышав за спиной булькающий смех негритянки, Ришери в досаде обернулся и застыл от удивления. Рабыня, уперев руки в жирные бедра и выпятив живот, в упор смотрела на него и скалилась в наглой ухмылке. Но капитана поразило не это. У негритянки были глаза пронзительного зеленого цвета, и Ришери мог поклясться, что видел эти глаза раньше!

– Ну что вы таращитесь, Франсуа, будто увидели короля без штанов? – не слишком внятно произнесла странная негритянка.

Шевалье промычал что-то нечленораздельное.

– Не видите, что это я жду вас:

Вблизи загадочного грота,

где сладко дышится любви... –

прошепелявила уродина и хихикнула. – Пришлось наложить на лицо смесь жира и сажи, которой мажутся на театре, изображая мавров. Белые хозяева не обращают внимания на рабов. Однако времени на удивление у нас нет. Они идут?

Ришери молча кивнул. Он все еще не мог придти в себя от такого необыкновенного превращения.

– Тогда уходите скорее! – промямлила Лукреция. Во рту у нее перекатывалось что-то круглое. Наверное, она спрятала за щеки пару фиников. – Немедленно! Вон туда!

Она нетерпеливо подтолкнула капитана в спину, и он скрылся в глубине сада. Лукреция убедилась, что шевалье исчез, и вернулась к своему занятию – апельсинов нападало много.

Когда на дорожке появились друзья-голландцы, «негритянка» продолжала лениво складывать в корзину падальцы и даже не обернулась на белых. Зато она полностью обратилась в слух.

– Вот это место, дорогой Ван Дер Фельд! – радушно объявил Абрабанель, потирая руки. – Тут нам никто не помешает. Разве что эта черная образина... Интересно, кто послал ее сюда? Эй, милая, слышишь? Пошла вон отсюда! Ты нам мешаешь! Черт возьми, она или глухая, или не понимает ни слова...

– Брось! – флегматично сказал Ван Дер Фельд, затягиваясь во все легкие, чтобы табак в его трубке как следует занялся. – Бог с ней! Все равно эти несчастные ничего в делах белых не понимают. Они способны только на самые примитивные поступки. Видишь, она собирает плоды, и это ей в радость. Она нам не помешает.

– Ну, так зайдем в беседку! – предложил Абрабанель, пропуская Ван Дер Фельда вперед. – Наверное, ты прав. Так будет даже более естественно. У нас нет тайн, мы просто два старых друга, которые хотят побыть вдвоем... Так говори, чем закончилось твое путешествие? По твоему тону я сразу понял, что тебе есть что сказать, а?

– Говорить можно долго, – кивнул Ван Дер Фельд. – Мы видели много диковинных земель и племен. Сражались с дикарями и боролись со стихиями. Мы забрались в самые глухие уголки Нового Света...

– Слушай, давай сразу к делу! – перебил будущего зятя Абрабанель. – Должен тебя предупредить – здесь сейчас как угорь на сковородке. За мной тут следит одна вдовушка, у которой на уме то же самое, что у нас с тобой. И губернатор точит на меня зубы. Мы должны быть крайне осторожны, понимаешь? В любой момент нас могут выследить, чтобы узнать наши секреты. Мы должны обсудить наши дела прежде, чем наши враги опомнятся.

– Это все так серьезно? – благодушно удивился Ван Дер Фельд, попыхивая трубкой. – Я полагал, что каждый занимается своим делом... – он блаженно улыбался и щурил глаза. Выпитое вино и вкусный ужин приятно согревали ему желудок, даря наслаждения, подзабытые в суровых странствиях.

– Вот именно! – Абрабанель нетерпеливо топнул ногой в шелковом чулке, обутой в парчовую туфлю. – Каждый своим! Мы с тобой заботимся о наших бедных братьях, стараемся приумножить богатства общины, продлить свой род и проводим жизнь в трудах и скорбях, а некоторые... гм, впрочем, мы опять отвлеклись. Я жду рассказа. Скажи мне, ты что-нибудь узнал о сокровищах?

Ван Дер Фельд вложил в рот мундштук и затянулся так, что в трубке полыхнули огоньки, затем он посмотрел на верхушки пальм, которые живописной группой расположились по центру газона, и, помолчав немного, приступил к рассказу:

– В глухом уголке тропического леса, немного севернее русла реки Ориноко, мы набрели на небольшое индейское поселение. Нас было около полусотни. Дюжина моих людей жестоко страдали от болотной лихорадки, один умирал в мучениях от укуса змеи. Как добрые христиане, мы не могли его бросить и по очереди несли умирающего на носилках, сделанных из старого плаща и жердей. Мы выбивались из сил. Тела наши были покрыты язвами от многочисленных царапин и укусов насекомых, мы были голодны, и, что самое страшное, – мы не знали, куда и зачем нам идти дальше...

– Ты зачем мне все это рассказываешь?! – сердито воскликнул Абрабанель. – Я с удовольствием послушаю эту повесть за рюмочкой пряного вина как-нибудь дождливым вечерком у камина... А сейчас говори о главном. Мы должны быстро решить, что делать дальше. Быстро!

Ван Дер Фельд, казалось, ничуть не обиделся. Он улыбнулся, вынул изо рта трубку и ласково посмотрел на Абрабанеля.

– Я вспоминал в тот час о двух вещах, – сказал он. – О нашем Б-ге и о тебе, мой любезный Давид! Я знал, что ни Б-г наш, ни ты не оставят меня своими заботами. Ты всегда был для меня образцом, Давид, ведь это ты учил меня, как вести дела, взяв к себе в лавку, когда от чумы умерли мои несчастные родители.

– Это все прекрасно, – с досадой перебил его Абрабанель. – Но что же было дальше? Ты сказал, посление...

– Да, поселение! – с удовольствием подтвердил Ван Дер Фельд. – Мы были полны решимости, но несчастья продолжали сыпаться на нас градом. Мы обнаружили в селении десятка три тощих индейцев, обитавших в сплетенных из листьев и ветвей хижинах, и белого старика с огромной седой бородой, почти выжившего из ума. И немудрено было лишиться рассудка, прожив с индейцами в глухой гилее около шестидесяти лет! Этот человек даже не мог вспомнить своего имени...

– Так какого черта! – вскричал Абрабанель. – Не трать время на тех, кто ничего не помнит...

– Но он помнил, как шестьдесят лет назад, будучи «пороховой обезьяной» и не вынеся побоев и лишений, он сбежал с флагманского корабля сэра Уолтера Рэли. Наверное, вам о многом говорит это имя, дорогой Давид?

Господин Абрабанель при звуках этого имени чуть не подпрыгнул, но, взяв себя в руки, сварливо проворчал:

– Этот чертов пират Рэли! Ему, кажется, отрубили голову, и правильно сделали. Он еще искал с благословления короля Якова страну сокровищ Эльдорадо, но не нашел ее...

– Да, он не нашел Эльдорадо, – подтвердил Ван Дер Фельд с глубоким удовлетворением. – Хотя прошел вверх по Ориноко почти до ее конца... Он не нашел своей Маноа, и от него начали разбегаться люди. От отчаяния сэр Уолтер Рэли впал в неоправданную жестокость и учинил расправу над некоторыми матросами, которые, по его мнению, были виновны в бунте. Он повесил их прямо на берегу, где приказал соорудить виселицу. Однако два матроса из числа бунтовщиков сумели бежать и укрылись в лесах, а с ними и сбежал наш мальчишка. Они уцелели, но не смогли вернуться обратно к людям. Только этому старику перед самой смертью было суждено увидеть лицо белого человека. Он скончался у нас на руках, и его душа отлетела к праотцам, как только он закончил свой рассказ.

– Жаль, она не отлетела раньше, – проворчал Абрабанель. – Ты бы не тратил время на этого глупца и рассказал то важное, о чем я давно хочу услышать.

– Этот глупец и сказал то, о чем ты давно хочешь услышать, – заявил Ван Дер Фельд самым простодушным тоном. – Уолтер Рэли не нашел Эльдорадо, но он нашел сокровища, награбленные конкистадорами у индейцев! Это необыкновенные сокровища! Кроме золота и драгоценных камней, там есть совершенно удивительные вещи. Простой неотесанный человек, еще мальчишкой попавший к индейцам, он не сумел объяснить все как нужно, но из его слов я понял, Давид, что среди сокровищ Рэли есть магические черепа касика майя!

– Что?! Этого не может быть! – голос Абрабанеля сорвался и перешел в свист. В волнении банкир сорвал с головы парик и принялся мять его в руках. – Значит, сокровища Рэли все-таки существуют... я был прав! Значит, Яков был все-таки дурак, что казнил этого авантюриста... Значит, Рэли не лгал, когда предлагал за свою жизнь колоссальный выкуп...

– Выходит, так и есть, – мягко согласился Ван Дер Фельд.

– Но где, где, где они, черт побери! Твой мертвый матрос сказал это тебе?

– Он сказал, – торжественно объявил Ван Дер Фельд, – что Рэли спрятал эти сокровища где-то на Эспаньоле. Вернуться за ними он не смог, потому что у него оставалось слишком мало людей, а король торопил его. Или не захотел, потому что решил умереть, но не открыть тайны. Ведь принц Генри умер, – а он был единственный из Стюартов, с кем Рэли согласился бы поделиться.

– Зачем, зачем его понесло с золотом на Эспаньолу, там же испанцы... – Абрабанель заскрежетал зубами от отчаяния.

– Зачем? Но кому, как не вам, известно, что вот уже двести лет от наших испанских братьев мы знаем удобный путь...

– Да, о бедная моя голова, конечно да, но молчите, то есть продолжайте...

– Итак, Рэли вернулся, но его казнили. Неизвестно, что сталось с его людьми, возможно, кто-то из них и пытался вернуться за сокровищами, но из этого ничего не вышло. Если бы сокровища были найдены, этот факт не удалось бы скрыть. Но мы ничего не знаем о сокровищах Рэли. Боюсь даже, что молва превратила Рэли в посмешище, а про его книгу ходили слухи, что он написал ее прямо в Виндзоре.

– О, сатана и преисподняя! – с чувством воскликнул Абрабанель, сминая парик в бесформенный ком. – Как бы я хотел, чтобы это было правдой! Твой моряк не мог соврать, а?

– На смертном одре? – укоризненно сказал Ван Дер Фельд. – Ты несправедлив к этому бедняге, Давид!

– Да, в самом деле! – пробормотал Абрабанель. – Он же думал что говорит с... Да, он должен был облегчить напоследок душу. С таким грузом отправляться в шеол... Однако остров Эспаньола чертовски велик! И эти проклятые испанцы...

– Сто лет назад мой прадед по отцу погиб в битве с испанцами! – гордо заметил Ван Дер Фельд. – Это было под Маастрихтом. Но мы все же победили!

– Да, но только не на Эспаньоле, – озабоченно заметил Абрабанель. – Кроме того, на этом проклятом острове живут настоящие каннибалы, там, говорят, оживают мертвецы, и вообще... Не понимаю, чему ты радуешься. Мы не можем в поисках сокровищ бесконечно бродить по лесам и болотам. Твой моряк называл точное место?

– Нет, он его не знал, – меланхолично ответил Ван Дер Фельд. – Но он сказал, что у сэра Уолтера Рэли была точная карта, где все было указано. Очень точная.

Абрабанель в порыве гнева размахнулся и зашвырнул свой парик в окружающие беседку кусты.

– Да плевать на эту карту! – застонал он, порываясь вырвать остатки волос со своей раздетой головы. – Я и без него знаю, что была! Только нам до нее не добраться! Где она? Ее что, вырвали из книжки и сунули в гроб к этому чертовому пирату?! Поместили в красную кожаную сумку?! Отдали вдове вместе с отрубленной головой?! А вдова забальзамировала не только непутевый череп своего муженька, но и карту заодно?! Или спрятала ее ему на грудь?! Голова в Корнуэлле, задница в Ирландии, или где там еще?! Твой матрос ничего тебе про это не сказал?

Никто и никогда еще не видел Абрабанеля в таком бешенстве и отчаянии.

– Этот человек понятия не имел, что сэра Рэли казнили, – спокойно возразил Ван Дер Фельд. – Но я полагаю, что все очень просто и карта досталась кому-то из потомков Рэли. Ведь имущества его никто не лишал, а у него остались младший сын и вдова. Надо поискать, кто сейчас жив из семейства Рэли, войти к нему в доверие и убедить расстаться с бумагами. Если повести дело правильно, то карту можно будет купить за бесценок.

– О-о, проклятье! – застонал Абрабанель и стукнул себя кулаком по лбу. – Я так и знал!.. А ты это видел?!

Не помня себя от страшного разочарования, Абрабанель вытащил из-за пазухи небольшую книгу и почти насильно впихнул ее в руки Ван Дер Фельду, невозмутимо наблюдающему за трясущимся и подпрыгивающим Абрабанелем.

Ван Дер Фельд невозмутимо открыл книгу и прочел: «Уолтер Рэли, капитан стражи Ее Величества. Путешествие в Гвиану».

– Ну, и что это значит?

– Это значит, мой любезный, мой дорогой, мой бесценный Йозеф, что все ваше путешествие было бес-смыс-лен-но!!! Напрасно!!! Еще в Лондоне я знал и про Рэли, и про наследников, и про карту! Только нет ее, нет карты, нет!!! – брызгая слюной, Абрабанель чуть было не схватил голландца за грудки, но вовремя опомнился и, разжав кулаки, без сил рухнул на скамейку.

Йозеф выпустил изо рта еще одно дымное колечко и в задумчивости устремил взгляд на розы, завезенные сюда из-за океана.

– Вначале я думал, как и ты, – хриплым шепотом заговорил банкир. – Как только мне стало известно, что Карл Стюарт замышляет что-то втайне даже от Галифакса, я попросил кое-кого немножко посмотреть за королем и его друзьями. Из разговоров мне стало ясно, что никаких сокровищ Дрейка не существует, зато кто-то очень интресуется сэром Уолтером и его наследниками. Тогда я поплыл на Джерси. Я плыл и думал, что вот он, смех жизни! Один всю жизнь собирает, а другие, вертопрахи-наследники, пускают все по ветру! Я ехал и представлял себе, мой дорогой Ван Дер Фельд, что могло статься с драгоценной картой, коль скоро она попала в руки какого-нибудь петиметра! Да он мог просто использовать ее в качестве подстилки для своего жеребца! Он мог выбросить ее, отдать слугам, прикурить от нее трубку... И не дыми на меня, Йозеф, умоляю!.. Да все, что угодно, он мог с ней сделать!

Абрабанель перевел дыхание, утер потный лоб тыльной стороной ладони и, глубоко вздохнув, продолжил:

– Я немного был нервный, потому что я не знаком ни с одним человеком по фамилии Рэли! Вот ты представлен хоть кому-нибудь из этой достойной фамилии?

– Это совершенно житейское дело, Давид, и ты это прекрасно знаешь, – отозвался Ван Дер Фельд. – Перестань горячиться.

– Я тоже решил, что нет людей, которые не захотят посмотреть ювелирные изделия Абрабанеля! Я приплыл на остров и нашел младшего сына сэра Кэрью Уолтера Рэли. Он лежал на канапе и курил, вот как ты сейчас, Йозеф, и я умоляю тебя снова – не дыми на меня! – с надрывом простонал он.

Ван Дер Фельд с жалостью посмотрел на банкира и своего давнего приятеля.

– Не надо так расстраивать нервы, Давид! Еще немного терпения, и карта найдется!

– Пока мы будем терпеть и выжидать, черт побери, какой-нибудь прощелыга выкопает эти злополучные сокровища! – воскликнул Абрабанель. – Ты меня все время сбиваешь с мысли, и я не сказал тебе самого главного: оказывается, у сэра Кэрью был ублюдок, сыночек, которого он прижил еще в Корнуэлле от одной местной красавицы. Так вот, желая хоть как-то поддержать свое отродье, этот нежный папаша отдал ему... Как ты думаешь, Йозеф, что он ему отдал? Йозеф, не дыми на меня!!! Он отдал ему совсем не высохшую голову дедушки, он отдал ему его рукопись!!! Дневник!!! Путевые записи!!! Он отдал этому прохвосту больше, чем оставил себе, – он отдал ему КАРТУ ОСТРОВА СОКРОВИЩ! И теперь ты дымишь на меня, Йозеф, и хочешь, чтобы я был спокоен? Пока этот папин любимчик копает наше богатство?

– Вот уже полвека, как след сокровищ утерян, – резонно заметил Ван Дер Фельд. – Я уверен, что и бедный югенд[69], получив в подарок связку истрепанных бумаг, даже не подозревает, что в глубине острова Эспаньола лежат груды золота и алмазов. Да и как ему добраться да них, если его подымут на смех в тот самый момент, когда услышат его фамилию?! Врет как Рэли – была такая поговорка, и многие в Англии помнят ее до сих пор. А кроме того, вспомни про магические черепа! Эти колдовские талисманы станут непреодолимой преградой для любого, кто захочет покуситься на индейские сокровища.

– Не подозревает??? Югенд??? – в новом приступе бешенства взревел банкир. – Станут преградой???

– Станут, станут, – подтвердил голландец, продолжая глубокомысленно выпускать дым в сторону банкира.

– То есть как станут преградой? – вдруг всполошился Абрабанель. – Ты не забывай, что это мы с тобой ищем эти сокровища! Меня не надо пугать сказками, я сам тебя напугаю. И они давно не индейские! Эти сокровища награбили испанцы, а испанцы были такие люди, Йозеф, которые не курили трубку, а всегда предусмотрительно резали тех, кого грабили! А теперь, пролежав столько лет, сокровища стали и вовсе ничьи! И я плевать хотел на твои черепа, хотя, я думаю, их тоже надо отвезти в Амстердам и отдать там нашим гранильщикам, чтобы пилили! И ни один череп не помешает мне добраться до сокровищ!

Он принялся озабоченно озираться по сторонам, пока не увидел свой парик, запутавшийся в мясистых, унизанных по краям острыми крючками листьях агавы.

– Как он там оказался? – спросил Абрабанель, сердито глядя на своего соотечественника.

На самом деле он отлично знал, как оказался там его парик, но банкиру не хотелось признаваться в том, что он вышел из себя, как мальчишка. Сопя и хмурясь, он подступил к кустам, окаймлявшим беседку и прилежащую к ней дорожку, образуя непроницаемую живописную изгородь. Привстав на цыпочки, он протянул руку и попытался вырвать свой парик из цепко держащих его колючек так, чтобы в придачу не повредить и атласный кафтан. Но мысли его были уже далеко.

– Завтра же... – проговорил он с натугой. – Завтра мы поднимаем паруса и начинаем искать вашего прощелыгу. Нельзя медлить ни минуты. Вы и ваш корабль останетесь со мной, а остальные поплывут в Амстердам, и пусть ребе сам скажет, что про них думают пайщики.

– Но это невозможно! Людям нужно дать отдых! Кораблям требуется ремонт! У нас была нелегкая экспедиция...

– Чепуха! Все уже отлично отдохнули, – отмахнулся Абрабанель. – Я не хочу потом кусать локти. Нужно как можно скорее разыскать внука этого чертового Рэли, отобрать у него карту и отправиться за сокровищами... На все это нужно время. Пропасть времени!

– Кто спешит, тот никогда не успевает, мой добрый Давид! – назидательно произнес Ван Дер Фельд, покачав указательным пальцем. – Если бы я спешил, то никогда бы в жизни не оказался в лесах, где встретил матроса, плававшего с самим Уолтером Рэли! А если бы я поддался смятению, то никогда не выбрался бы из этого зеленого ада. Но я подумал и решил, что Г-сп-дь не оставит наших товарищей. Мы-то их оставили – тех, кто почти не мог ходить. Надеюсь, они теперь выздоровели и нашли обратную дорогу... В сущности, это совсем несложно – нужно только все время двигаться вдоль русла реки.

– Прекрати, пожалуйста! – Абрабанель с жалостью рассматривал свой парик, пришедший в совершенную негодность после знакомства с колючками. – Ты должен сейчас думать о нас с тобой и о том, где нам отыскать карту Рэли. Забудь про Ориноко и прочие чудеса. Ты теперь почти что дома... Прямо не знаю, что делать, – парик сделался совсем похож на шелудивого пса! Пойдем скорее в дом. Я приведу себя в порядок, и мы...

– Знаешь, – вдруг задумчиво протянул Ван Дер Фельд, набрав полные легкие дыма, – мне не понравилось, как ушла эта негритянка, которая собирала здесь упавшие апельсины.

– А? Негритянка? Она ушла? И что тебе не понравилось? – ничего не понимая, Абрабанель с тревогой уставился на приятеля.

– Она улизнула, – пояснил Ван Дер Фельд. – Мне показалось, что она дослушала наш разговор и украдкой скрылась за деревьями.

– Что?! Ты сам мне сказал, что эта негритянка не понимает ни одного слова! – завопил Абрабанель. – А теперь ты утверждаешь, что нас подслушивали!

– Я не утверждаю, – возразил Ван Дер Фельд. – Я говорю, что мне показалось.

Абарабанель наморщил лоб и несколько секунд невидяще смотрел на друга. Потом он ударил себя кулаком в лоб и в отчаянии завопил:

– Дьявол мне в глотку! Ах, чтоб ее черти взяли! Туфли!

Ван Дер Фельд вопросительно приподнял брови.

– Туфли! – повторил Абрабанель. – На этой негритянке были туфли! Она приподняла на мгновение свою мерзкую юбку, и я увидел на ней эти туфли. Но я не оценил увиденное, потому что слушал тебя. Ты же болтаешь без умолку, Йозеф! Болтаешь и куришь, сбивая мои мысли! Сейчас я все понял – нас выследили! Нас подслушали! Катастрофа!

– Погоди, любезный Давид! – несколько смущенно произнес Ван Дер Фельд. – Но кто мог нас подслушать? От кого мы здесь прячемся?

– Ты ничего не понимаешь! – чуть не плача от досады, махнул рукой Абрабанель. – Здесь есть одна ужасная женщина... Французская шпионка... Прикидывается вдовой, гадюка! Наверняка это была она!

– Она негритянка? – изумился Ван Дер Фельд.

– Не говори чепухи! – рассердился Абрабанель. – Как она может быть негритянкой? Она намазалась какой-то дрянью... Мы должны немедленно ее найти и поговорить с ней.

– Ты хочешь делить с ней сокровища?!

– Я хочу от нее избавиться! – зло сказал Абрабанель. – Но пока у меня нет такой возможности. Эта тварь здесь под защитой французского фрегата. И она кое-что знает... Но, это сейчас не так важно. Просто какое-то время нам придется держать козыри в рукаве. Идем скорее за мной!

Размахивая погубленным париком, он ринулся обратно к дому. Длинноногий Ван Дер Фельд с трудом поспевал за ним, на ходу непонимающе покачивая головой.

В доме, щедро иллюминированном свечами, вовсю пиликали скрипки и гудели волынки – гости веселились, глядя, как отплясывают жигу дочка плантатора и лейтенант-голландец. Гостям было не до интриг, они искренне наслаждались праздником, скорее всего даже запамятовав, по какому поводу он затевался. Пожалуй, только девы, стряляя глазами в статных голландских офицеров, помнили о том, что перед ними завидные женихи, только что вернувшиеся из опасного похода. Не было бы ничего удивительного, если бы и Элейна Абрабанель увлеклась танцами и обратила внимание на какого-нибудь героя. Во всяком случае, Давид Абрабанель простил бы ей такой естественный для девушки интерес. Но Элейны среди гостей не оказалось. Это обстоятельство почему-то встревожило банкира. Не то чтобы ему сильно понадобилась дочка: просто он хотел поинтересоваться, не попадалась ли ей на глаза эта проклятая французская стерва. Но когда дочери не оказалось среди танцующих, в душу Абрабанеля закралось неясное подозрение. Вместе с Ван Дер Фельдом, который следовал за ним по пятам, Абрабанель бросился в покои Элейны.

При виде картины, которая предстала перед его глазами, старика от гнева и досады едва не хватил удар. В будуаре Элейны, забыв о стыде и приличиях, удобно расположась за клавесином, попивала шоколад веселая вдова мадам Аделаида.

На треклятой шпионке было то же самое платье, в котором она выходила к гостям, но только несколько помятое и растрепанное, словно надевала она его наспех, несколько прядей волос выбились из высокой прически и бесстыдно спадали на лоб и виски, а главное, на шее, чуть пониже уха, предательски чернело небольшое полустертое пятно грима, которым эта бессовестная гадина намазалась, чтобы подкрасться к порядочным людям и выведать их сокровенные тайны.

При виде негоцианта мадам Аделаида отставила в сторону маленькую фарфоровую чашечку и, ударив по клавишам слоновой кости, весело пропела куплет, стреляя глазами то на Элейну, то на ее отца:

Наш Рэли оседлал Судьбу,

да не с того конца;

свезет кобылка на горбу

под горку гордеца[70].

– Вы, вы, вы... – застыв на пороге и яростно тыча в мадам Аделаиду пальцем, Абрабанель едва не задохнулся от злости.

– Отец, что с вами? – встревожилась Элейна. – И где ваш парик?

– Вам надо бы пустить кровь, месье Абрабанель! – тоном заботливой сиделки прибавила Лукреция, захлопывая крышку клавесина. – Иначе вы можете умереть без покаяния. Где-то здесь вертелся врач – я могу приказать позвать его... Не хотите? Надеюсь, завещание-то вы составили?

– Замолчите! – просипел Абрабанель. – Подлая коварная женщина! Как вы смели...

– Побойтесь Бога, сударь! – с упреком сказала Лукреция. – Посмотрите, как вы напугали собственную дочь! Бедняжка может подумать, что ее отец дурно воспитан, раз он может оскорблять беззащитную вдову... А беззащитная вдова может подумать, что месье Давид нарушает договор...

– Вы сами нарушили его! – запальчиво выкрикнул Абрабанель и притопнул ногой. – И вам не было стыдно мазаться сажей и нацеплять на себя лохмотья?

– О чем вы? – холодно спросила Лукреция, быстро оглядев совершенно потерявшуюся при виде этой безобразной сцены Элейну. – Я давно заметила, что вина, которые подает к столу губернатор, чрезвычайно крепки...

– Я абсолютно трезв, – твердо сказал Абрабанель, несколько приходя в себя. – Согласен, я немного погорячился. Приношу свои извинения. Не будете ли вы так любезны, сударыня, пройти со мной? – ядовито предложил банкир. – Мне крайне необходимо побеседовать с вами с глазу на глаз.

– Учтите, что я не столь уж беззащитна, как вам хотелось бы! – с угрозой сказала Лукреция.

– Праведный Авраам! – схватился за голову Абрабанель. – Что могут сказать люди? Впрочем, идемте!

Он буквально вытолкал Лукрецию в соседнюю комнату и плотно прикрыл за собой дверь. Потом он подскочил к ней вплотную и, вскинув плешивую голову, зашипел, брызгая слюнями:

– Теперь мы одни! Имейте стыд хотя бы сейчас признаться, что подслушивали!

– Да Бог с вами! Коли вам так будет легче, – пожала плечами Лукреция, слегка отстраняясь и загораживаясь веером от плюющегося старика. – Разумеется, я подслушивала. А что мне оставалось делать? Вы же хотели скрыть от меня важные новости. Напрасно, между прочим!

– Вы чудовище, – сказал Абрабанель. – В вашем роду никогда не было евреев? Догадываюсь, что вы – англичанка, хотя и шпионите почему-то на французов. Ваши рыцари теперь любят жениться на черноглазых дочерях Израиля...

– У меня зеленые глаза, как вы успели заметить. Но речь не о том. Что вы намерены теперь делать, уважаемый месье Абрабанель? Опять будете стенать и лицемерить? Последний раз предлагаю вам честную сделку...

– Какую, к праотцам, сделку, да еще честную! – махнул рукой Абрабанель. – Вы теперь услышали все, что вам нужно. Теперь кто быстрее доберется до ублюдка сэра Кэрью, тот и снимет сливки, разве не так? Не думаю, что в создавшейся ситуации между нами возможна сделка, сударыня. Произношу сие с прискорбием, ибо понимаю, что все преимущества сейчас на вашей стороне.

– Даю вам еще один шанс, и помяните в своих молитвах царя Давида и всю кротость его! – с презрением отвечала Лукреция. – Делаю это отнюдь не из-за любви к вам, а потому, что все гораздо запутанней, чем вам кажется. Пока мне без вас не обойтись.

– Что вы хотите этим сказать?

– Помните человека, которого вы спасли по пути сюда? Он назвался сэром Фрэнсисом Кроуфордом...

– Конечно, я его помню! Он из тех петиметров, что сродни кимвалу, – много звона, мало пользы. Таких, как он, полно в Англии, а во Франции и того больше. Но при чем тут он?

– Фрэнсис Кроуфорд – это не его настоящее имя. Настоящий сэр Фрэнсис Кроуфорд вот уже пятнадцать лет прикован к постели параличом. На самом деле это квартирмейстер самого Черного Билли – Веселый Дик! – Лукреция с легкостью открыла банкиру то, что он все равно, рано или поздно узнал бы без нее, умолчав о том, что было известно только ей одной.

– Что?! – Абрабанель застыл как громом пораженный, выпучил глаза, сжал кулаки и забегал по комнате. – Это невероятно! Но какое отношение он имеет к сокровищам?

– У меня есть достоверные сведения, что карта сэра Уолтера находится в его руках, – хладнокровно сказала Лукреция.

– И позвольте поинтересоваться, откуда такая уверенность?

– Однажды... когда-то однажды я видела ее в руках самого Веселого Дика. Он размахивал ею перед моим носом и уверял меня, что обладает несметным сокровищем, предлагая его мне в обмен на... Ну, вы сами догадываетесь на что. Что я должна была сделать? Разумеется, я ему не поверила, отвергнув его грязные притязания, – при этих словах Лукреция в притворном возмущении возвела очи к небу.

– Сударыня, – вскричал Абрабанель в величайшем волнении, – сударыня, вы... дура! – и крик его перешел в стон.

Лукреция посмотрела на него с иронией.

– Пожалуй, в данном случае вы правы, – сказала она. – Не стану отрицать очевидного. В ту минуту я повела себя именно как дура. Но этот... этот пират всегда казался мне пустым фантазером и неудачником.

– Откуда вы его знаете? – ревниво спросил Абрабанель.

– Вы же не мой духовник, верно? – спокойно ответила Лукреция вопросом на вопрос. – Не будем говорить о прошлом. Кроуфорд сейчас опять, так сказать, на плаву, благодаря вам, между прочим. Он давно уже обосновался здесь, став знаменитым пиратом... Так что вы спасли пирата, Абрабанель!

– Клянусь жезлом Моисея, мне наплевать, кто он! – заявил Абрабанель. – Значит, эта карта сейчас у него?

– Вот этого я пока не знаю, – ответила Лукреция. – Но у меня есть некоторые соображения на этот счет. Необходимо обыскать дом, где он жил на Барбадосе. Ваша дочь уверяла меня, что ее рабыня может нас туда отвести.

– Ах, геенна огненная! Немедленно идем туда! – загорелся банкир.

– Вы сошли с ума! Никто не должен знать, что у нас на уме, а тем более видеть наши лица, когда мы будем входить в дом. Там могут быть преданные ему слуги, и тогда... Вы меня понимаете?

– Да, верно! – опомнился Абрабанель. – Беру свои слова обратно. Вы все-таки разумная женщина. Не скажу, что очарован вами, но начинаю вас уважать. С таким характером вы бы могли заседать в парламенте!

– Из ваших уст это звучит почти как признание в любви, жаль только, что Парламента больше нет, – ядовито заметила Лукреция. – И пожалуй, я бы стала к вам чуточку благосклоннее, если бы вы упомянули меня в своем завещании... Не хотите? Ну, да черт с вами. Слушайте, проникнуть в дом Кроуфорда мы должны сегодня же ночью. Нам нужно несколько солдат и ордер[71] губернатора на арест и обыск по обвинению в каперстве против подданных Его Величества. Вы понимаете меня?

– Ну, тут ничего сложного нет, – буркнул Абрабанель. – Одолжимся у сэра Джексона. Вы захватите своего капитана, а я – кого-нибудь из голландцев. Но что делать, если карты в доме не обнаружится?

– А ее там почти наверняка не обнаружится. Вы хотите, чтобы апельсины падали прямо в корзинку, месье Давид! А так не бывает...

– Ну, вы-то в апельсинах разбираетесь, это я заметил! – сварливо огрызнулся Абрабанель. – Кстати, на вашей лебяжьей шейке осталось немного той дряни, коей вы изукрасились, шпионя за мной. Надеюсь, кожа на вашем лице не покроется такими же язвами, как у ваших соотечественников, питающих излишнюю слабость к свиной солонине? Было бы очень жаль лишиться такой редкой красоты!

– Благодарю вас за вашу заботу, месье Давид! Вы необыкновенно любезны, ведь только зная, как страдают ваши соплеменники от кожных болезней, можно по-настоящему оценить вашу заботу, – сказала Лукреция с усмешкой. – Жаль потерять не красоту, а расположение такого милого господина, как вы. Поэтому я изо всех сил постараюсь сохранить свою свежесть – для вас, конечно.

– Ну, ладно, наговорили колкостей, и будет! – устало отмахнулся Абрабанель. – Что же нас ожидает в доме этого злодея, как вы полагаете? И что нам делать, если карты мы там не обнаружим?

– Хоть какие-то следы мы обнаружим! – возразила Лукреция. – Хоть что-нибудь, что может указать нам путь к разгадке. Так не бывает, чтобы в доме, где долго жил человек, не осталось никаких следов.

– Согласен, – кивнул Абрабанель и пытливо посмотрел на женщину. – А на каких условиях мы будем вести дальнейшие поиски, сударыня? Не забывайте, что мы с моим другом Ван Дер Фельдом имеем куда больше прав на эти сокровища!

– Это отчего же? – насмешливо спросила Лукреция. – Я услышала об этих сокровищах раньше, чем вы впервые рискнули сунуться в Новый Свет, Абрабанель! Я своими глазами видела карту!

– Сударыня! Одно дело смотреть, а другое – видеть! – воскликнул Абрабанель, всплескивая руками. – Вы сами только что признались, что полагали разговоры о сокровищах блажью!

– С тех пор мое мнение о них несколько изменилось, – заявила Лукреция. – И я имею не меньше прав на эти сокровища, Абрабанель! Хочу только заметить, что спор о правах имеет смысл дотоле, доколе он носит теоретический характер. Незачем попусту лицемерить – мы союзники, пока не завладеем кладом. А дальше только Господу Богу известно, кому из нас повезет больше. Кстати, милый Давид, а вы не думали о том, почему Кроуфорд до сих пор не выкопал золото сам?

– Кроуфорд, Кроуфорд! – сварливо передразнил банкир. – Только и твердите о своем Кроуфорде! Не хочу ничего слышать про Кроуфорда! Поскольку он злодей и лжец, он должен болтаться на виселице!

– Возможно, в этом пункте я с вами и согласна... – протянула она задумчиво, и веки ее по-змеиному дрогнули. – Но сейчас я говорю о сокровищах, а не о Кроуфорде. Почему они до сих пор лежат там, где их спрятал сэр Уолтер? Да потому, что до них не добраться, Абрабанель! Эта задача не для одиночки, – ваш Ван Дер Фельд был прав. Здесь нужно много рук и оружия! Поэтому не рассчитывайте на приятный вояж, Абрабанель! Как и на то, что с легкостью отделаетесь от меня на острове.

– На что это вы намекаете? Я не люблю намеков, сударыня!

– Эспаньола принадлежит испанцам и лишь на четверть французам. Клад спрятан, скорее всего, на северо-западной оконечности – самой непроходимой и неосвоенной европейцами. Нас ждут дикие леса, племена каннибалов, ядовитые змеи, горы и лихорадка! Я умалчиваю о беглых рабах и их колдунах – я ничего в этом не понимаю. Но и без того ясно, что ценности упрятаны надежно. Добраться до них – это еще не все. Куда сложнее их оттуда унести. Нужны рабы, вьючные животные, солдаты. Понимаете, куда я клоню? Эти сокровища не могут быть захвачены коадъютором, даже таким ловким, как вы. Они достанутся королю Франции!

– Позвольте возразить вам, сударыня! – хмурясь, сказал Абрабанель. – В таком случае, они принадлежат Вест-Индской компании, интересы которой я, как вы только что вспомнили, имею честь представлять! По всем законам, Божьим и человеческим, наши претензии куда основательнее ваших.

– Вот об этом я и говорю, уважаемый Абрабанель, – со смехом заметила Лукреция. – Мы с вами партнеры только до тех пор, пока не доберемся до сокровищ. Поэтому давайте пользоваться преимуществами нашего консорта, пока это возможно. Не забывайте, у нас есть еще один конкурент, и очень опасный. Пока мы не обезвредим его и не заполучим карту, мы не можем чувствовать себя спокойно.

– А с вами я вообще уже давно перестал чувствовать себя спокойно! – пробурчал Абрабанель. – С вами я чувствую себя многострадальным Иовом, который ложится спать, не зная, увидят ли снова его глаза рассвет. Порой мне даже кажется, что вы все нарочно портите... Ну ладно, оставим это! Мне нравится ваша откровенность. В самом деле, давайте сначала разберемся с этим разбойником... Значит...

– Значит, вы должны взять у губернатора предписание и экипаж на вечер. На козлы пусть сядет верный вам человек. Возьмите с собой двух-трех солдат и парочку голландских храбрецов с оружием. При мне будет шевалье Ришери. Он один стоит двоих. Как только соберетесь, мы сразу же навестим убежище Кроуфорда.

– Я управлюсь в мгновение ока! – заверил Абрабанель. – Надеюсь, все обойдется без сюрпризов...

– Это будет нетрудно проверить.

* * *

Час спустя, когда ночь опустилась на город, со двора губернаторского дома выкатил крытый экипаж. На козлах вместо кучера сидел Якоб Хансен, рядом с которым разместилась рабыня-негритянка, сумевшая выследить жилище Кроуфорда. Внутри под пологом разместились мадам Аделаида, капитан Ришери, господин Абрабанель, Ван Дер Фельд и двое голландцев, Бастен и Схаутен, вооруженные пистолетами.

Повозка прогрохотала через спящий город и по указке чернокожей рабыни остановилась на узкой улочке, круто спускавшейся прямо к рыночной площади. За белым каменным забором возвышались обычные для здешних дворов пальмы, распространяя вокруг себя густой терпкий аромат.

Конспираторы[72] по очереди покинули экипаж и приблизились к наглухо закрытой калитке. Абрабанель в нетерпении лягнул ее и вполголоса выругался. Солдаты молча ожидали приказаний.

– Ну, стучите же...

Один из солдат загрохотал в дверь кулаками, а потом и прикладом аркебузы.

– Именем короля, – завопил Абрабанель во всю мощь своих легких, – откройте, или выломаем двери!

– Да, сделано на совесть, – пробормотал Хансен, оглядывая тем временем крепкие доски. – Такую не сломаешь. Придется перелезть через забор и попытаться отпереть ее изнутри.

– Господа, вы уверены, что мы все делаем правильно? – спросил Ван Дер Фельд, с беспокойством оглядываясь по сторонам.

Солдаты продолжали методично стучать прикладами в непокорную дверь.

– Послушай, предоставь мне решать, как и что нам делать! – с раздражением набросился на него Абрабанель. – С тех пор как казнили сэра Уолтера, прошло более полувека, и просто странно, что никто до сих пор не сумел распорядиться его имуществом. Это очень странно, и мне кажется, нам стоить поспешить! Хансен, лезьте через ограду!

– Подержите-ка саблю, Бастен! – попросил Хансен и, передав оружие, подступил вплотную к забору. – Подсадите меня! – приказал он солдатам.

В одно мгновение он оказался вверху и протянул вниз руку.

– Шпагу!

Ему вернули шпагу, и Хансен спрыгнул во двор. Было слышно, как мягко чавкнули его башмаки, попав на влажную землю. Еще через секунду все услышали непонятный лязг, слабый стон и шорохи. Потом все стихло.

– Хансен! – с тревогой позвала Лукреция. – С вами все в порядке?

Ответа не было. Абрабанель, Ван Дер Фельд, Ришери и Лукреция переглянулись.

– Что же вы стоите?! – вспылила Лукреция. – Там кто-то есть! Там засада!

– В самом деле, господа, – негромко сказал Ришери, извлекая клинок из ножен. – Начнем!

– Быстрее! – прошипела она. – Они там!

– Сколько же их там может быть? – с тоской в голосе спросил Абрабанель. – И кто они такие, великий Боже?

– Ломайте замок! – приказал Ришери. – Берегитесь!

Один из солдат прицелился и выстрелил в замок, следом прогрохотало еще два выстрела. Трое здоровенных мужчин навалились на дверь и после некоторых усилий все же сумели снести ее с петель. Ришери с обнаженной шпагой первым ворвался во двор.

Невдалеке послышался звон разбитого стекла и топот.

– Вот он!..

– Да не бойтесь – это Хансен.

– Он без сознания!

– Оставьте его. Скорее за мной!

Мужчины с пистолетами в руках бросились вслед за шевалье. Лукреция задержалась и наклонилась к лежащему ничком на траве Хансену. Дотронувшись до его головы, она вздрогнула – пальцы ее попали во что-то липкое и горячее.

– Нет уж! – сказала она с отвращением и выпрямилась, вытирая руку о плащ. – Пусть о Хансене позаботится кто-нибудь другой. У меня есть дела поважнее.

Она торопливо взбежала по каменным ступенькам, вошла в распахнутую настежь дверь и остановилась. Отовсюду доносились топот и крики ее спутников, кажется, кроме них, в доме больше никого и не было. Не обращая внимания на этот шум, она скользнула в небольшой проем, прошла вперед по темному коридору и очутилась в небольшой овальной комнате, в центре которой прямо на полу стояла зажженная лампа. Полы рядом с ней были взломаны, и в них зияла глубокая черная дыра. Высокое окно, единственное в комнате, было разбито. Лукреция выглянула наружу – за окном обнаружился еще один внутренний дворик, темный и пустой. Лукреция грязно выругалась и в бешенстве сжала кулаки.

– Они сбежали! – завизжала она, теряя самообладание от душившей ее злобы. – Идиоты! Слышите? Вы упустили их! Они взломали тайник и ушли из-под самого вашего носа!

На ее визг сбежались все. Капитан Ришери понял все без объяснений.

– Господа, они не могли далеко уйти. Я следую за ними. Бастен, вы пойдете со мной! А остальные пусть садятся в карету и следуют за нами. Действуйте, господа!

Ришери отсалютовал шпагой Аделаиде и ринулся к забору. В одно мгновение он перемахнул на другую сторону и помчался по мощеной улице вниз к порту. Бастен последовал за ним. Стук их каблуков отчетливо разносился по пустынной улице, затихая вдали. Остальные опомнились и бросились к выходу. Лукреция едва успела схватить за рукав Ван Дер Фельда и потребовала, чтобы он отдал ей свой пистолет.

– Я останусь здесь, – заявила она.

– Это неразумно, сударыня!

– Дайте пистолет, чертов дурак, и убирайтесь! – заорала она. – Вы приносите одни несчастья!

Оскорбленный Ван Дер Фельд пожал плечами и отдал ей оружие. Громко ступая, он вышел из комнаты и следом за всеми покинул жилище Кроуфорда. Лукреция услышала, как щелкнул кнут и с грохотом рванула с места повозка.

«Интересно, кого они посадили за кучера? – ни с того ни с сего подумалось Лукреции. – Надеюсь, не Абрабанеля?» Ей стало смешно.

Она медленно вышла из дома и ступила на крыльцо. Внизу на дорожке лежало обмякшее тело Хансена. Вдруг она услышала едва уловимый шорох и быстро обернулась, обеими руками сжимая взведенный пистолет. Из-за угла дома появился человек. Еле различимый в ночи, он крался к выходу.

– Дик? – окликнула его Лукреция, уже понимая, что этот человек ей не знаком.

Мужчина молча бросился к ней. В темноте тускло блеснул клинок мачете. Лукреция выстрелила, и незнакомец рухнул как подкошенный.

Глава 12

Волчица и крыса

Карибское море. Барбадос. Тортуга

– Ну что, мадам Ванбъерскен, вы, наверное, совершенно довольны ходом вещей? – ворчливо спросил Абрабанель, бесшумно возникая за спиной Лукреции. Та, предпочитая одиночество, уже около часа тревожно всматривалась с полубака в видневшуюся впереди землю.

Вздымаясь над прозрачно-голубым морем, издалека силуэт Тортуги[73] напоминал гигантскую черепаху, голова которой была повернута на запад, а маленький «хвостик» на восток, – собственно, благодаря своей форме остров и был назван Колумбом Черепахой.

Вид с юга не мог не вызвать восхищения перед удивительным природным богатством и красотой острова: скалы естественными террасами возвышались над лазурными водами, и на них теснили друг друга купы пальм, манценилл, фиговых и банановых деревьев, а позади них возвышались кряжистые артокарпусы, или хлебные деревья. Сам остров имел всего лишь около восьми французских лье[74] в длину и около двух в ширину.

Северный берег Тортуги, состоявший из нагромождения скал, был обращен к открытому морю, а на юге, где берег устилал мягкий песок, через пять-шесть морских миль лежала Эспаньола, Большая Земля, как этот остров называли коренные его жители – индейцы каннибы, или людоеды, некогда заселявшие его. Испанцы столь рьяно приступили к колонизации этого земного Парадиза, что за сорок лет своих неустанных попечений о нем умудрились сократить число индейцев с трехсот тысяч человек всего до трехсот, да и те ныне тщательно скрывались от белого человека. Основное население Большой Земли ныне составляли вывезенные из Африки черные рабы да потомки вышедших из Европы языков.

Соседи нередко играют роковую роль в судьбе друг друга. Вот и Эспаньола вот уже два века оказалась тесно связана с лежащей у ее бока Черепахой.

– Чувствуете себя сэром Фрэнсисом Дрейком перед штурмом Картахены?

– Не мелите вздора, – не оборачиваясь, отмахнулась Лукреция.

Как только Барбадос скрылся за горизонтом, Лукреция сбросила с себя маску безутешной вдовы голландского протестанта, сменив нидерландский наряд на платье, скроенное по последней парижской моде, с удивительным искусством уложив волосы так, что они весьма соблазняюще подчеркивали матовую бледность ее кожи и волнующую зелень глаз. Такие перемены подействовали на шевалье Ришери не хуже шпанских мушек[75], и он принялся оказывать ей знаки внимания с удвоенной силой. Лукреция неизменно воспринимала их как должное, иногда снисходя к его мольбам, но чем сильнее шевалье подпадал под действие ее чар, тем большее презрение она к нему испытывала. Таково, видно, свойство женской любви – презирать тех, кто подчиняется, и унижаться пред теми, кто ими помыкает: в обоих случаях их любовь грозит перейти в ненависть. Роль любовника проще: одна улыбка может осчастливить его, и он ее постоянно добивается. Мужчину долгая осада унижает, а женщину – покрывает славой.

Итак, заручившись доказательствами слепой преданности шевалье, леди Бертрам оставалось лишь подчинить себе коадъютора, и тогда половина дела была бы сделана. Но для голландца женские прелести стоили недорого, и Лукреция мучительно размышляла, какую же наживку скормить этой щуке.

– О, это не совсем вздор, дорогая вдовушка, – продолжал паясничать Абрабанель. – Глядя на ваш мрачный профиль, на ум невольно напрашивается аналогия не то с Горгоной[76], не то с гарпией.

– А не хотите ли сравнить меня с эриниями[77]? Кто вам больше по душе: Мегера, Аллекто или Тисифона? Лично мне нравятся все трое. Мне бы их свойства – тогда бы я с легкостью достигла цели. Отчего бы вам не помолчать, месье? Оглянитесь, каким величеством исполнена Натура, окружающая нас, или вам не до Натуры, господин негоциант? А-а, я, кажется, начинаю догадываться – вы страдаете от того, что вынуждены подчиниться женщине?

– Сдаюсь, сдаюсь, – в притворном страхе Абрабанель махнул ручками. – Пощадите, мадам! Я не силен в мифологии, я лишь бедный ювелир, которого жестокая судьба заборосила на край света! Я тут у вас почти как пленник, и если вы еще и расстройтесь, по примеру вашего божества, что я тогда буду со всеми вами делать... К тому же вы почти что захватили меня в плен!

– Ваше остроумие сродни столовым ножам – такое же тупое из соображений безопасности. Вы не хуже меня знаете, что гостеприимством капитана Ришери вам и вашим соотечественникам пришлось воспользоваться лишь по той только причине, что губернатор Тортуги господин де Пуанси терпеть не может голландцев. И надо сказать, что тут я его понимаю.

– Ну, еще бы! Интересы Бурбонов превыше всего!

– Ах, прекратите! Мне нет никакого дела ни до чьих интересов, кроме своих собственных, и вам это отлично известно. Просто меня воротит от вашего племени, которое подобно крысам норовит забраться в любую щель. Вы отвратительны в своей ненасытной алчбе – вы любите только движимую собственность, которую можно пощупать и спрятать в карман.

– Тем не менее за нами будущее, сударыня! – сменив плаксивый тон на спокойную уверенность, вдруг произнес Абрабанель и посмотрел на женщину, не скрывая злобного торжества. – Если вы не так глупы, как другие назаретяне, вы сами можете это увидеть. Ваши правители обескровили ваш народ, они берут у нас чудовищные займы и тратят их не на создание мануфактур или поддержку фермеров – они меняют их на жалкие предметы роскоши, которые тоже привозим мы на своих кораблях. Вы ведете между собой войны и ненавидите друг друга, хотя в ваших нечестивых собраниях вы говорите только о любви и терпимости. А что касается алчбы... Что ж, накопленные нами деньги научат вас любви и терпимости к нам, сынам Израиля, пока вы будете пожирать друг друга из гуманных соображений!

– Вы – трусливы и жадны одновременно! – взорвалась Лукреция. – Вы ползаете по свалкам и, как мародеры, добиваете ослабевших. Вы грызете наши сердца и высасываете деньги даже из наших камней. Ваша правда, Абрабанель, – мы слишком полны ненависти и равнодушия друг к другу, но мы – свободны! Наши народы не знают стен гетто, выстроенных изнутри, в вечном ужасе перед миром, в котором ваши дети, если вы хоть на секунду забудетесь, могут раствориться без следа. Назаретянин, Тот, с которым я могу спорить, которого я могу ненавидеть, в которого я могу даже не верить. – Он дал нам свободу! Вы же, запирающие двери на сотни засовов, боящиеся дотронуться до плодов земных, страшащиеся собственной тени, – вы давно уже рабы своих жутких фантазий! Вы – христопродавцы, и Господь как паршивых собах выгнал вас из собственной земли, осудив в позоре и страхе скитаться по лицу земли, не зная покоя. На вас и ваших детях – кровавое пятно, и вы никогда не смоете его со своих рук. Мы, акумы и назаретяне, сотворили этот мир, унаследовав его от Рима, и эта земля – наша!

– Вы не способны даже сохранить то, что с оружием в руках потом и кровью добыли ваши предки, – со злобной усмешкой отвечал коадъютор. – Вы забываете свои песни и говорите на каком-то варварском наречии. Ваши моды придумывают шлюхи и распространяют сводники, а ваша религия распалась на тысячу кусков, как разбитая тарелка. Ваши земли топчат завезенные вами рабы, и неужели вы надеетесь, что Всемогущий Творец отдаст мир таким ничтожным народам? Вы выродились, и, как бедных деревенских дурачков, вас могут развлечь только блестящие погремушки. Зачем вам сокровища, мадам? Чтобы Бурбоны или Стюарты потратили их на фейерверки? – язвительно закончил он, и в глазах его засветилась презрительная радость. – Кстати, у вас в предках не было монахов? Говорят, от них рождаются дети со склонностью к обличениям и распутству...

– Еще недавно вы производили меня от евреев, месье. В таком случае я сочетаю в себе лучшие качества тех и других.

– Кстати, мадам, вот вам еще один пример – ваш красавчик Рэли. Где те богатства, которые он мог приумножить, разумно распорядившись ими?

– Наверное, они где-то поблизости, – безмятежно ответила Лукреция и улыбнулась банкиру. – Во всяком случае, вам не меньше меня хочется в это верить. Видите те туманные берега справа? Это и есть Эспаньола.

– Без вас знаю, – огрызнулся Абрабанель. – Но мы-то плывем на Тортугу. Гнусное логово! Я не удивлен, что здесь правят французы. Это развратная нация...

– Ваши парфянские стрелы пропали втуне, Абрабанель, – холодно заметила Лукреция. – Я же не француженка. И вообще, вместо того чтобы язвить и ссориться, лучше бы поделились со мной своими идеями.

– Я? У меня нет никаких идей, сударыня! – раздраженно ответил Абрабанель. – Обстоятельства складываются таким образом, что мне остается только им подчиняться. С тех пор как вы появились на Барбадосе, все идет кувырком...

– Я так не считаю, – перебила его Лукреция. – Все идет как нельзя лучше, а если бы вы, мужчины, не ленились пользоваться своим рассудком, то мы бы давно добились всего, чего хотим. Посудите сами. Ваш друг возвращается из кампании, узнав о кладе на Эспаньоле, и рассказывает об этом вам. Я, в свою очередь, сообщаю вам о том, где и у кого спрятана карта этого клада...

– Хорошенькое дело! Где спрятана! А что это нам дало?! – презрительно воскликнул Абрабанель.

– Жаль, что вы не способны видеть дальше своего носа. Поражаюсь, как с таким ограниченным воображением вы заработали свои капиталы!

– Капиталы, сударыня, создаются трудом, а не воображением! А вот вас ваше воображение гоняет по всему Карибскому морю. И я, старый человек, вынужден скитаться вместе с вами, как бездомный бродяга... А вы ведь даже не можете быть уверены, что найдете на Тортуге своего Кроуфорда...

– Вот как раз в этом я уверена абсолютно, – отрезала Лукреция. – После всего, что случилось, ему больше негде быть. Он наверняка вернулся на остров, чтобы собраться с силами и подготовиться к походу, но если бы не ваше с Ван Дер Фельдом скудоумие и медлительность, мы могли бы перехватить его еще на Барбадосе.

Абрабанель не слонен был терпеть оскорбления, особенно от женщин, но на этот раз он предпочел пропустить их мимо ушей. У него были веские причины подозревать, что мадам Ванбъерскен права.

В ту ночь, когда они совершили налет на жилище сэра Кроуфорда, приключилось множество разнообразных событий, но ни одно из них не могло с убедительностью доказать голландцам, что они напали на верный след. Однако мадам Аделаида была убеждена, что все было сделано правильно и им только чуть-чуть не повезло. «Именно чуть-чуть, – настаивала она. – Испортили все мы сами». Сначала ее никто не желал даже слушать. Абрабанель был зол, как Вельзевул.

Его верный Хансен едва не лишился жизни, первым проникнув во двор. Некто ждал его там и встретил хорошим ударом по голове. Это была всего лишь дубинка, но Хансен до сих пор не мог подняться с постели без посторонней помощи. Врач, осмотревший его, заявил, что, будь такой удар нанесен в висок, старшему клерку уже не помог бы никакой доктор.

Кроме Хансена, пострадали еще Ришери и Бастен. На темной улице они заметили беглецов и бросились за ними вдогонку. Когда они почти уже настигли их, Бастен выстрелил, но промахнулся и оказался безоружен. В тот же миг двое незнакомцев обнажили шпаги и как бешеные набросились на преследователей. Бастен сразу же получил укол в бедро и благоразумно предпочел выбыть из схватки. Ришери остался один против двоих и, несмотря на то что был серьезно ранен в плечо, сражался как лев, пока не свалился от потери крови. Его нашли Абрабанель и Ван Дер Фельд, которые тем времени кружили по соседним улицам, перебудив полквартала своими воплями и грохотом экипажа. Подобрав раненых, они вернулись к дому и обнаружили, что в их отсутствие мадам застрелила человека. Это оказался огромный негр с изуродованным лицом. Отнеся окровавленного Хансена в повозку и забрав Лукрецию, отряд, фигурально выражаясь, на щите[78] возвратился в дом губернатора.

– Вы жалкая авантюристка! – заявил Абрабанель в ярости от потигшей их неудачи. – Из-за ваших фантазий мы напрасно рисковали жизнью!

– Вы? – рассмеялась Лукреция. – Да уж... впрочем, «А la guerre comme a la guerre»[79], – заключила она и отвернулась.


Пересчитав раненых и выслушав полный леденящих душу подробностей и причитаний рассказ Абрабанеля, губернатор пришел в такое возбуждение, что вознамерился поднять на ноги весь гарнизон, от чего, впрочем, легко дал себя отговорить. Слухи о вооруженном нападении на остров пиратов моментально облетели город и стяжали Джексону лавры спасителя отечества. Одним словом, к утру в головах и в делах царила полная неразбериха, а в бессмысленной суете и причитаниях было упущено драгоценное время. Лукреция разъяренно металась по дому, тщетно пытаясь заставить коадъютора и губернатора предпринять хоть какие-то вразумительные действия. Единственный человек, который мог трезво смотреть на вещи, капитан Ришери, был очень слаб, и Лукреция, страшась потерять столь необходимого ей помощника, боялась хоть чем-то потревожить его и поминутно терзала врача расспросами о его самочувствии. Придя в себя через трое суток, шевалье первым делом велел узнать, не покидало ли в ту ночь бухту какое-нибудь судно. Комендант форта доложил, что некое судно накануне бросило якорь у входа в бухту, покинув ее на рассвете следующего дня. Капитан Ришери пожелал уточнить у дежуривших в тот день офицеров, что это было за судно, но из его расспросов мало что получилось:

– Какой-то флейт, судя по мачтам и парусам, сэр. На его флагштоке развевался британский флаг, и мы подумали, что это какой-нибудь капер, караулящий голландцев, сэр. Но нам до них дела нет, не так ли, сэр? – ответил офицер и воззрился на коменданта. В глазах его читалось недоумение от того, что его посмел допрашивать какой-то французишко.

– Клянусь шпагой, что это никакие не английские каперы! Слишком много совпадений. А главное, если те двое были с «Медузы», то они как раз успевали уйти до рассвета. Проклятие, если бы не моя рана, мы бы схватили их.

Лукреция была согласна с шевалье. Корабль, который пожелал быть незамеченным, внушал подозрения, тем более если этот корабль – флейт, а во время его стоянки в доме Кроуфорда вскрыли пол и залезли в тайник. Лукреция понимала, что это не могло быть простым совпадением и Веселый Дик был этой ночью на острове. Раз сокровища на Эспаньоле, а пираты обретаются на Тортуге, которая всего в нескольких милях от нее, то она направится на Тортугу, тем более если предположить, что из тайника была извлечена именно карта. Что ж, все сходится, картина ясна.

Абрабанель, который никак не мог прийти в себя от потрясения, отнесся к соображениям Лукреции с недоверием, однако был готов немедленно плыть вместе с ней – как говорится, свой глазок – смотрок. Заодно он прихватил с собой с десяток голландцев во главе с Ван Дер Фельдом и свою дочь Элейну, которую он менее всего желал бы видеть в заложницах у английского губернатора. К тому же ей не мешало бы попривыкать к своему будущему мужу, раз уж не было никакой возможности обручить их на Барбадосе. А еще в голове почтенного коадъютора неосознанно зрела мысль использовать свою дочь как приманку для Харта, только вслух об этом он и себе бы не признался. Согласия Элейны, разумеется, никто не спрашивал.

Элейна же отправлялась в эту опасную экспедицию, полная воодушевления и самых радужных надежд. Зная, что они плывут на Тортугу, которую называли Пиратской Республикой и родиной Берегового Братства, Элейна питала надежды, что это приключение позволит ей подучить ответ на письмо прямо из уст самого Уильяма, ведь ныне Уильям числился одним из этих подонков. Она усматривала в этом перст судьбы. Несчастная судьба Харта, его скомпрометированная репутация и нынешнее его ненадежное положение не только не отвращали от него сердце Элейны, но, напротив, привлекали ее к Уильяму еще больше. Теперь Уильям казался ей настоящим рыцарем, который отважно противостоит ударам судьбы, отстаивая свою честь и проявляя благородство. На его образ волей случая был наброшен романтический покров, который удивительно подходил к его небесно-голубым, немного печальным глазам и его безупречному профилю. К тому же Элейна не теряла надежды, что ей или удастся переубедить отца, или произойдет какое-нибудь чудо, и упрямый батюшка даст свое согласие на ее брак с любимым человеком. Она уповала на Провидение и гнала от себя уныние.

Что касается Лукреции, то она тоже не хотела выпускать из вида своих конкурентов и предпочла иметь неугомонных голландцев у себя под рукой, чем за спиной, и к тому же она вполне серьезно рассчитывала на их деньги, которые у них были и которые могли понадобиться в любой момент, потому что предприятие, в которое она пустилась, становилось все более непредсказуемым.

Подвоха со стороны Абрабанеля она не боялась. Они находились сейчас на ее территории, или, лучше сказать, на территории, на которой она была временно своей, губернатор Тортуги терпеть не мог голландцев и всячески препятствовал их продвижению в Новом Свете, и главное, на Тортуге, видимо, были оставшиеся в живых члены команды флейта «Голова Медузы», который Абрабанель, образно выражаясь, отдал на откуп дьяволу. Возможно, в Англии и Голландии эти люди были вне закона, но на французской территории к их свидетельствам могли и прислушаться. Для Абрабанеля такой поворот дела был бы совершенно нежелателен. Поэтому Лукреция предполагала, что некоторое время банкир будет совершенно ручным. Он и в са