Book: Антик с гвоздикой



Антик с гвоздикой

Мельникова Ирина

Антик с гвоздикой

Глава 1

Серые от многодневных дождей поля, поникшие озимые, неряшливые копны прошлогодней соломы, раскисшая дорога, печально обвисшие ветви прибрежных ракит, черные пни на месте старых вырубок, покосившиеся кресты старых погостов, и повсюду – мокрые, недовольные вороны, сидящие на нижних ветках деревьев, камышовых крышах, повалившихся плетнях и провожающие слишком нарядную для подобной глуши карету унылым, полным мрачной безысходности карканьем.

Князь Григорий Панюшев в очередной раз выглянул из окна кареты, вздохнул и откинулся головой на подушки. Жесточайшая скука съедала его на протяжении последних дней, длинных и однообразных, как и весь путь до его нового имения, которое с божьей помощью и за приличную сумму кредитными билетами князь выкупил у наследников княгини Завидовской. Им оно было в тягость из-за обширных размеров, чрезмерной удаленности от города и приличных дорог.

Из Москвы выехали ясным июньским утром, сухим и теплым. Кажется, ничто не предвещало долгого нынешнего ненастья, но на подъездах к Ярославлю их накрыла огромная грозовая туча, исхлестала, словно плетью, градом, обрушилась щедрым ливнем, который к исходу ночи превратился в нудно моросящую непотребу, окончательно испортившую дальнейшее путешествие.

Княжеский обоз из пяти фур с племенными лошадьми и десятка кибиток, в которых ехали повара, официанты, конюхи, берейторы, псари с борзыми и гончими собаками, музыканты, а также два его камердинера, охраняемый вдобавок двумя дюжинами конных егерей, растянулся на полверсты. И вместо обещанных двух-трех дней тащился по раскисшим дорогам уже неделю. Причем князю и его многочисленной челяди не единожды приходилось ночевать в палатках, которые разбивали или прямо в поле, или на лесной поляне. Постоялые дворы в этих местах отстояли друг от друга не меньше, чем на полсотни верст, к тому же отличались такой убогостью и грязью, что князь предпочитал провести ночь на узкой походной кровати, нежели на кишащих блохами и клопами перинах очередного auberge.[1]

– Долго еще? – спросил он недовольно, не поворачивая головы к соседу, старинному своему приятелю, товарищу по забавам ветреной юности, которого он совершенно случайно отыскал в Санкт-Петербурге по возвращении в Россию. Известный всей столице лихой гусар, бретер и повеса, Аркадий Дроздовский славился еще и тем, что, получив внезапно свалившееся на него наследство, исправно пропивал его в компании подобных ему гуляк и бездельников.

Но более всего знаменит он был своей необыкновенной страстью к уличным маскарадам и в первую очередь прославился проказой, о которой долго судачили в Северной столице. Нарядившись нищенкой-чухонкой, он принялся мести тротуары перед домом своего дальнего родственника князя Голицына, а на следующий вечер повторил это занятие уже перед особняком престарелой княгини Рузаковцевой, любившей устраивать шумные празднества с приглашением множества именитых гостей.

В рваном платье, с лицом, измазанным сажей, с растрепанной метлой в руках он сновал между экипажей, норовя задеть или потереться боком о разряженных светских красавиц и их напыщенных, точно павлины, кавалеров. Завидев знакомого или приятеля, он тотчас кидался к нему, требовал милостыни, тряс перед ним грязной метлой, хватал его за отвороты сюртука и как бы ненароком сбивал цилиндр. В случае отказа бранился по-чухонски и очень умело отбивался от дюжих лакеев, которым обиженные хозяева приказывали гнать нищенку с глаз долой. Иногда ему крепко доставалось, но, несмотря на тумаки и шишки, страсти своей Аркадий не утратил и продолжал озорничать и потешать столичную публику своими выходками. И хохотал громче всех, когда его узнавали.

Жертв его розыгрышей с каждым днем становилось все больше, про его проказы рассказывали легенды, и, не желая потерять славу оригинала и выдумщика, он вынужден был прибегать все к новым и новым уловкам и хитростям, чтобы обвести очередных простаков вокруг пальца. Поэтому розыгрыши Дроздовского с каждым разом становились все изощреннее и злее, а пресыщенную его переодеваниями публику уже не так просто было обмануть и тем более рассмешить.

В свете постепенно назревало недовольство, но проказник, казалось, ничего не замечал и продолжал развлекаться как ни в чем не бывало. Однажды к известной своей набожностью и праведной жизнью графине Черноуховой заявились две монашенки и принялись слезно просить подаяние на монастырь. Просили и рыдали так убедительно, что Черноухова самолично отправилась за деньгами, а вернувшись, свалилась в обморок: монашки с неистовством и диким хохотом плясали вприсядку. То был Дроздовский на пару с приятелем. Говорят, Черноухову поразила не сама пляска, а изрядно волосатые ноги монашенок, которыми они выделывали коленца, задрав подолы одеяний чуть ли не до пояса.

Чашу терпения переполнил случай, который и положил конец мистификациям и шуткам Дроздовского. На одном большом обеде, в то время, когда гости рассаживались по местам, из-под шведского дипломата выдернули стул. Дипломат растянулся на полу, но тотчас вскочил на ноги и дрожащим от гнева голосом произнес: «Надеюсь, что негодяй, который позволил со мной дерзость, объявит свое имя!» Дроздовский не объявил и с этих пор словно умер для столичного бомонда. Обиды и насмешки от него выносили, но трусости не простили.

Накануне встречи с князем Панюшевым Аркадия жестоко избили в подворотне собственного дома. И как он подозревал, люди, нанятые одним из обиженных. С момента своего конфуза Дроздовский пил все дни напролет, а прежние друзья и приятели после падения своего кумира весьма быстро покинули его. К тому же оказалось, что долговых расписок и разных денежных распоряжений и поручений выписано им на сумму гораздо большую, чем тетушкино наследство. Поэтому в уплату долгов ушли не только остатки денег, но и отцовский дом в Петербурге, и небольшое имение на берегу реки Клязьмы...

– Верст десять, – прервав размышления князя, ответил Аркадий, – сейчас вдоль озера с полверсты проедем, потом будет мост через Бедовый овраг, а там уж и твои земли начнутся.

– Что, в озере много рыбы? – спросил князь и зевнул.

– Много, ваша светлость, много, – вздохнул сидящий напротив управляющий имением Кузьма Ильич Бобрыкин. Он встретил обоз накануне в городе. – Только с вашей-то стороны к озеру не подступиться. Топи да болота. А у барыни, говорят, мужики изрядно ловят. В прошлом годе щуку с золотой серьгой поймали. Старики сказывают, ее еще при матушке Екатерине в озеро выпустили. Очень любила императрица у старого графа гостевать. Видно, запала душой на наши места. А когда граф после пожара новый каменный дом выстроил, она вроде сама его и нарекла: «Антик с гвоздикой».[2] До сей поры так имение и называется.

– Что за граф? – Григорий зевнул и вновь выглянул в окно. Дождь прекратился, а в небе сквозь поднявшиеся вверх тучи проявился вдруг тусклый солнечный диск.

– Изместьев, – ответил за Бобрыкина Аркадий. – Сам старик лет тридцать назад помер, но ты должен помнить молодого. Федором его звали. Богат он был безмерно, но балы почти не посещал, в карты по-крупному не играл. И женился как-то тихо, без огласки. Говорят, матушка ему сама невесту подыскала. А лет восемь назад он себе шею свернул. Лошадь понесла и сбросила его в овраг. Как раз в тот самый, что сейчас переезжать будем. В Бедовый.

– Что ж, потому его так и называют Бедовым? – Григорий посмотрел на управляющего.

– Да нет, – махнул рукой Бобрыкин, – тут у нас самые разбойные места были. Старики рассказывают, чуть подале, в Страшном овраге, сам Иван Лихутьев со своей шайкой станом стоял. Грабили и убивали всех без разбору. Раньше за двадцать верст уезжаешь, а бабы ревмя ревут, будто на верную гибель провожают. Сам-то Ванька-разбойник силы был немереной и хитрован, каких поискать. Один ходил на сотню обозных подвод. А в холмах, – Кузьма указал рукой в сторону проглядывающего сквозь густые заросли озера, – на старой дороге у Грехового обрыва он как-то одного помещика ограбил. Наскочил с дюжиной своих разбойников на обоз поболе нашего, одних слуг да свиты было человек сто, и взял все подчистую. Оставил только по расчету, сколько нужно было на проезд, на молебен и на свечу к чудотворной иконе. А на Зарайской горе спускал купцов кубарями и даже отправлял кое-кого за рыбными процентами на дно озера.

– Про этого Лихутьева здесь чистые сказки рассказывают, – усмехнулся Аркадий. – Якобы окружит его военная команда, а он выпьет заветный ковш вина и исчезнет в том же ковше. В другой раз его совсем уж было схватили и связали, но вдруг вся изба занялась дымом и пламенем, словно пороху кто подкинул.

– Что ж, поймали его? – Григорий почувствовал, что скука окончательно оставила его.

– Про то неизвестно, – вздохнул управляющий и виновато развел руками, словно это по его упущению хитрый и дерзкий разбойник не был схвачен и посажен в острог. Но тут же, прищурившись, с ухмылкой произнес: – Давненько это было, еще при матушке Екатерине, так что, может, и врут люди-то.

– Выходит, императрица не боялась разбойников, если часто гостила в этих местах?

– Не боялась, ваша светлость, видит бог, не боялась, – перекрестился управляющий. – Да и на то время, когда она здесь пребывала, разбои прекращались. – Кузьма слегка понизил голос и боязливо оглянулся на окно кареты. – Люди поговаривают, что граф Изместьев и Ванька Лихутьев – в одном лице пребывали. Граф, видно, потому и промышлял грабежами да разбоями, что дела у него поначалу худо шли, а потом разбогател как бы ни с того ни с сего. Был даже случай, когда один из купцов, не знаю уж насколько это правда, углядел на графе свой кафтан. Но купец вскорости исчез, как сквозь землю провалился, а с графом связываться боялись. Роста он был высокого и силы необыкновенной. Руками подковы гнул и тройку лошадей за задок саней удерживал. А вот сын подкачал. И ростом не вышел, и голос писклявый, как у девки. После смерти графа имением старая графиня управляла, она-то Федора Гавриловича и оженила. Люди говорят, насильно. Никак молодой граф не хотел жениться. Но потом вроде свыкся, но шибко жену бил. Особенно после смерти матушки-графини свирепствовал, но молодая графиня тоже в долгу не оставалась. Рассказывают, что как-то из окна его вытолкала, после чего граф охромел...

Князь и Дроздовский переглянулись и рассмеялись.

– В соседях у тебя, Григорий, особенная женщина, – не переставая улыбаться, пояснил Аркадий. – Характера невыносимого, со всеми соседями в ссоре. На свои земли никого не пускает. С визитами не ездит. Живет почти отшельницей с сестрой да челядью. Две деревни и село имеет во владении, и, говорят, еще в Орловской да Воронежской губерниях деревни есть. Богата, капризна, своенравна.

– Красива?

– Красива, mon cher, очень красива, но не каждому под силу с такой упрямой и вздорной кобылкой справиться.

– Тебе приходилось с ней встречаться? – с неподдельным интересом спросил князь, и Дроздовский ухмыльнулся про себя, заметив, как заблестели глаза у приятеля.

– Увы, бог миловал от подобного счастья. Графиня из тех, что самолично рекрутам лбы забривает и нагайку в руках с неменьшим искусством держит, чем тот же веер или лорнет.

– Пытались к ней свататься поначалу, – поддержал господскую беседу Кузьма, – только она и сватов и женихов велела батогами гнать аж до самой границы имения и с той поры на всех дорогах кордоны выставила, чтобы никто на ее спокойствие не покушался. Да вон один как раз виднеется. Тут самый короткий путь до усадьбы. А версты через две и сам дом увидим...

Григорий выглянул в окно. Широкая песчаная дорога заворачивала плавно в лес, где на опушке виднелись каменные столбы с навесными тесовыми воротами, возле которых стояли два здоровенных угрюмых мужика с кремневыми ружьями на изготовку.

– Крепкая стража, ничего не скажешь! – усмехнулся князь. – Неужто стрелять будут, если решимся вдову навестить?

– А кто ж их знает? – почесал в затылке Кузьма. – Покамест не стреляли, но никто ведь и не решается сквозь эти ворота проехать.

За разговорами они не заметили, что бескрайние поля сменились низкими пологими холмами, поросшими мрачным еловым лесом. И лишь изредка на месте бывших гарей и вырубок яркой зеленью полыхали молодые березняки или выскакивала вдруг на поляну стайка осин с мелкими, в копейку, листочками.

Дождь совсем прекратился. Песчаные осыпи под первыми, еще робкими лучами солнца казались золотыми доспехами, брошенными уставшим воином на обочину дороги. Напряженный взгляд пристально вглядывался в неприветливые и темные глубины леса, замирал на каждом пригорке: вот-вот мелькнет среди деревьев заманчиво и дразняще фасад барского дома, прячущегося в парке, который разделяет непременная липовая аллея, ведущая к озеру. И, возможно, лишь этот ровный строй лип или белая стена беседки, а то и шпиль колокольни выдадут присутствие усадьбы со странным и интригующим названием «Антик с гвоздикой».

Григорий вздохнул. Сколько можно предаваться подобным романтическим иллюзиям? Разве не ошибался он в этой жизни, позволив чувствам взять верх над разумом? Ошибался, и не единожды, и вот опять размечтался, как слюнявый отрок, только что оторванный от маменькиной юбки.

И красавица-вдова наверняка окажется толстой и курносой, увядшей прежде времени помещицей, с большой грудью и в нарядах, которые вышли из моды лет этак двадцать назад. Самодурство в крови русских барынь, особенно тех, что обрекли себя на проживание в подобных, богом забытых местах, где модные парижские журналы отродясь в руках не держали, и вся забава что с мухами воевать да девок по щекам хлестать или с собственным конюхом прелюбодействовать.

Но напряжение в нем продолжало расти, непонятное раздражающее его напряжение, переходящее в дрожь, и, чтобы ее унять, ему пришлось стиснуть зубы и сцепить пальцы – подрагиванием они могли выказать его неожиданное и столь же нелепое волнение.

Чтобы не выдать своего ничем не оправданного интереса к окрестностям, Григорий смотрел в окно кареты вполоборота, словно нехотя, надеясь, что его взгляд по-прежнему скучающе-ленив и никоим образом не отражает истинного настроения хозяина.

Слева над холмами и темной стеной елового леса показалась высокая колокольня, четко выделяющаяся на фоне посветлевшего неба. Дорога взлетела на увал, и с него открылась панорама городка, разлегшегося на высоком противоположном берегу реки, бесконечные извивы которой терялись среди холмистых гряд, укрытых густым лесом.

Храмы, зубчатые стены, башни... Далеко видны высокие, поросшие травой земляные валы, маковки церквей, всегдашние аркады екатерининских еще торговых рядов и обывательские домики в садах, разбросанные по косогорам, разделенным оврагами.

– Белореченск, – пояснил Аркадий, – тут неподалеку бывшее матушкино имение находится. Я эти места с малолетства знаю.

Дорога вновь скользнула вниз, потом вверх. Где-то близко в затененном ивами овраге угадывалось присутствие небольшой речушки или ручья. Горбатый мост, бревна которого так резво пересчитали копыта лошадей, на пригорке покинутое здание немецкой экономии, а дальше совсем ровная, высокая, точно подрезанная гигантскими ножницами стена лип, и тут же справа между темными стволами опять бесконечная водная гладь огромного озера.

– Смотрите, ваша светлость! – выкрикнул Кузьма и вытянул руку в направлении озера. – Вон она, красота-то какая!

Но Григорий уже и сам увидел то, что Екатерина Великая окрестила когда-то «Антиком с гвоздикой». Огромный трехэтажный дом из белого камня с шестью колоннами парадного входа, на которых покоился изящный треугольный фронтон. Высокое крыльцо, двумя маршами сбегающее к озеру, украшено фигурами мраморных львов, лежащих в позе сфинксов. Образуя двор, кругом, словно девки в хороводе, расступились липы, а в самом центре его возвышался громадный дуб с привольно раскинувшимися ветвями, прикрывающими дом от посторонних взглядов. В высоких окнах бельэтажа, за которыми угадывались анфилады парадных покоев, играли солнечные лучи, еще выше – антресоль с почти квадратными окнами. Там наверняка находились детские и комнаты для учителей... Справа, неподалеку от дома, на высоком каменном пригорке виднелась легкая и изящная беседка-ротонда, укрытая кустами сирени, о восьми тосканских колоннах, несущих купол, увенчанный шаром.

Григорий перевел дыхание. Что-то давно забытое, почти сказочное всплыло в его памяти при виде этого чуда, затерянного в глуши среди мрачных и диких ельников, многочисленных озер и болот. Но дорога ушла в сторону, и усадьба скрылась за деревьями, лишь сполох солнечного луча, отраженного от окон верхнего этажа, мелькнул напоследок сквозь густые кроны. И это заставило мучительно сжаться сердце, потому что память вновь возвратила князя к самым тяжелым и безрадостным мгновениям его прошлой жизни.



Он снял шляпу и вытер платком вспотевшее лицо.

– Смотри, Григорий, – сказал тихо Аркадий, – похоже, сама хозяйка нас сопровождает.

Князь потянулся к окну и замер в восхищении от представшего перед ним зрелища всадника, вернее, всадницы в мужском костюме. Пригнувшись к шее великолепного арабского скакуна, она мчалась по дороге, идущей вдоль границ имения. Она настолько была поглощена скачкой, что не обращала внимания ни на обоз, ни на крики и свист егерей, ни на лай возбудившихся собак, ни на улюлюканье слуг, высунувшихся из кибиток. Лошадь шла ровно, и всадница держалась в седле как влитая.

То и дело она скрывалась меж песчаных увалов или за деревьями, но тут же возникала снова. Женщина была без шляпки, и ветер развевал густую гриву темных волос.

– Да-а! – протянул Григорий и озадаченно посмотрел на приятеля. – Чистая амазонка! Почище гусара в седле держится!

– Чего уж там! – покачал головой Аркадий и восхищенно произнес: – Не хотел бы я на скачках с ней встретиться. Нет, ты только посмотри, как ее лошадь слушается! Ну, ведьма, право слово, ведьма!

Лошадь с всадницей взлетела тем временем на высокий холм и застыла там как изваяние. И Григорий отметил, что наездница великолепно сложена и, верно, обладает сильным характером, если заставляет повиноваться себе столь гордое и непокорное создание, как чистокровный арабский скакун. Незнакомка тем временем из-под руки оглядела горизонт, долю секунды задержалась взглядом на обозе, а потом, натянув поводья, подняла коня на дыбы и, огрев его плеткой, исчезла почти мгновенно за холмом, еще быстрее, чем появилась перед этим на дороге.

– C’est magnifique![3] – воскликнул Аркадий и захлопал в ладоши. – Чует мое сердце, князь, скучать рядом с подобной соседкой тебе не придется. Держу пари, кто-то ей сообщил о твоем приезде. Ох уж это женское любопытство и самолюбие! Дождь, слякоть, а она наперегонки с твоей каретой...

– Да графиня здесь завсегда катается. Дождь не дождь, все равно велит лошадь выводить, – остудил его восторг управляющий. – И утром тоже чуть свет выезжает, другой раз только солнце встанет, а она уже на другом конце озера. И чего ей не спится?

– Чего, чего, – рассмеялся Аркадий, – знамо дело чего... – Заметив недовольную гримасу на лице князя, он сбился и замолчал, почувствовав, что его домыслы по поводу ранних прогулок княгини в данном случае неуместны.

А Григорий подумал, что ему тоже захотелось вдруг прокатиться поутру вокруг озера, даже по росе, даже сквозь туман и дождь, чтобы увидеть поближе, разглядеть как следует эту странную женщину, будто видение промелькнувшую перед его глазами несколько мгновений назад.

Глава 2

Были освещены лишь часть вестибюля, истинные размеры которого терялись в темноте, и лестница, ведущая на второй этаж, но Григорий успел заметить, что мебель закрыта чехлами. Одинокий дворецкий с седыми бакенбардами, в небрежно натянутом на голову старинном парике, встретил их у дверей и, поклонившись, повел князя и его друга в библиотеку.

Занавеси на окнах были задернуты, но в камине полыхал огонь, и Григорий первым делом подошел к нему и протянул к пламени озябшие ладони.

– Никак лето не устоится ноне, – покачал головой дворецкий и спросил: – Ужин подавать, ваша светлость?

– Подавай! – Князь посмотрел на Дроздовского. – Думаю, следует хорошенько выпить по случаю благополучного завершения нашего путешествия.

Аркадий улыбнулся:

– Весьма дельное предложение! – И повернулся к дворецкому: – Эй, как тебя, любезный? Елистрат? Проводи-ка меня, Елистрат, к вашему погребку, где вина хранятся. А я уж сам отберу, что нам по вкусу придется. Кстати, какие вина барыня пила, французские или испанские? А может, венгерские?

– Ее сиятельство Мария Васильевна пили только шампанское «Моэт» и «Аи», да еще мадеру, – вздохнул дворецкий. – Больше ничего не признавали-с.

– Что ж, на первый случай это даже неплохо, – подмигнул Аркадий князю. – А то я, грешным делом, испугался, что старуха по скудости претензий наливками баловалась, а я их терпеть не могу.

– Наливки тоже имеются, – степенно сказал дворецкий и принялся загибать пальцы. – Сливовая, на малине, на черной смородине, на рябине... Но лучше всех – вишневая. Княгиня ее самолично изготовляла.

– Ничего, дойдет дело и до наливок, – махнул рукой Аркадий. – В крайнем случае, я согласен и на наливку. Только без мух! А то я знаю местные обычаи. То муха в супе, то таракан в пироге...

– Зря вы так, ваша милость! – обиделся дворецкий. – Раньше наша барыня больше за границей жила, чем в имении, а по старости, когда уж кости скрутило, здесь обосновалась. Но порядки у нас навела тамошние. Не то что тараканов, мышей всех выжили.

Аркадий хлопнул дворецкого по плечу.

– Прекрасно! Теперешний твой барин тоже десять лет за границей прожил. Слышал про реку такую Амазонка? Протекает в далекой Южной Америке. Крокодилов там тьма, а еще больше арапов, местные их ниггерами зовут, что значит «черный». Представляешь, кожа у них чернее дегтя. – Он передернулся. – Бр-р! Страх господний!

Дворецкий невозмутимо посмотрел на него:

– У господа все едины, ваша милость! Выходит, была у него такая надобность черными их изобразить.

– А ты, братец, дипломат! – ухмыльнулся Аркадий. – Всему, видно, оправдание найдешь.

Подталкивая дворецкого в спину, он вышел из библиотеки. Григорий взял со стола массивный подсвечник с единственной зажженной свечой и осветил книжные полки и тяжелую дубовую мебель, которой была обставлена библиотека.

– О небо! – воскликнул он озадаченно, обнаружив, что большинство книг на латинском и немецком языках, изрядно попортивших ему кровь в детстве. Он перевел взгляд на стену и хмыкнул еще более удивленно, узрев портрет, вероятно, кого-то из предков княгини Завидовской, судя по одежде, жившего добрую сотню, а то и больше лет назад. – Это кто такой? – спросил он у дворецкого, вновь возникшего в библиотеке, но уже в компании двух заспанных лакеев, которые, толкаясь друг о друга, принялись накрывать стол для позднего ужина.

Дворецкий подошел ближе и, слегка прищурившись, вгляделся в портрет, мрачно взирающий на них со стены. Потом махнул рукой.

– А, это прадед княгини, князь Лисовой. Говорят, император Петр его Старым Лисом прозвал за ум и за хитрость. А потом казнил, потому что он супротив царя пошел. Сына его непутевого, цесаревича Алешку, спасти хотел от смерти... Как уж там у них получилось, никому не ведомо, но только государь император дюже осерчал, когда узнал про изменщика. – Дворецкий вздохнул и посмотрел на князя: – Головы тогда, как капусту, рубили... Вот и у него тоже в одночасье слетела.

– Да, кстати, веская причина, чтобы смотреть столь мрачно, – усмехнулся князь и обвел рукой книжные шкафы. – Неужто княгиня все это читала?

– Мне это неведомо, ваша светлость, – пожал плечами дворецкий, – она почти здесь не бывала, а вот старый князь любил около камина погреться да трубку раскурить. Он так тут и умер, вон в том кресле, – кивнул он в темный угол, где виднелось массивное кожаное кресло. – Заснул и не проснулся...

– Да-а? – протянул удивленно князь. – А княгиня случайно не в моей будущей постели скончалась?

– Нет, ваша светлость, – не дрогнув бровью, пояснил дворецкий, – ее спальня в другой половине дома и на первом этаже, а вам спальню на втором этаже приготовили, там раньше молодой князь спали, пока в Морской корпус служить не уехали.

– Ну, слава богу, а то я размечтался... – усмехнулся князь и оглянулся на портрет угрюмого предка прежней хозяйки поместья. – Надеюсь, привидений здесь не водится?

– А это уж как везде, – вздохнул удрученно дворецкий, – вот в прошлом годе по осени у нас на конюшне кузнец удавился по причине несчастной любви. Так девки-вышивальщицы рассказывают, что несколько раз после того его видели. В белом саване, борода тоже белая... Слоняется возле бани, где он свою Дуняху с конюхом застал, и жалобно так стонет: «Дуняша, мол, Дуняша!» Но девкам и соврать недорого взять! А на болотах недавно мужики корову встретили о четырех рогах, до самой дороги за ними гналась... Всякое бывает, незнамо откуда только что берется!

«Известно откуда, от скудости ума и известной дикости фантазий», – хотел сказать князь, но передумал. Старик был ему приятен, и не его вина, что ему не удалось, как самому князю, повидать свет и прочитать все эти мудреные книги, которые, похоже, отродясь никто с полок не снимал. Разве только горничная смахнет изредка пыль с корешков да раз в год проверят, не завелся ли кожеед и не закралась ли плесень между страниц.

– Ладно, иди спать, – приказал он дворецкому, – только вели, чтобы на рассвете моего Мулата и лошадь его милости оседлали. Мы с ним верхами прогуляемся. Окрестности имения осмотрим. Да, и прихвати этих остолопов, – кивнул он на лакеев, застывших у стола. – И больше не присылай их. Я привез с собой двух официантов, они и будут прислуживать в столовой. А этих бездельников определи куда-нибудь подальше, чтобы их рожи заспанные больше мне на глаза не попадались.

– Свирепствуешь, mon ami? – усмехнулся возникший на пороге Аркадий, провожая взглядом еще больше поскучневших лакеев и огорченного дворецкого, что-то сердито им выговаривающего.

– Ты просто не видел меня свирепым, – усмехнулся Григорий, – но посуди сам, с чего мне веселиться. Оказывается, тут в избытке всякой чертовщины. Вон портрет проходимца, которому Петр Алексеевич снес голову в свое время, а в том кресле скончался князь Завидовский, а у бани конюх-удавленник слоняется, и на болоте...

– Да полно тебе, друг любезный, – скривился Аркадий, – что тебе, заняться больше нечем, как подобные бредни выслушивать? – Он подошел к столу, окинул его скептическим взором, потом перевел его на Григория. – Хотя я тебе больше скажу. Старая княгиня больно девок не любила, особенно молодых да пригожих. Сам-то князь великим умельцем был по задиранию юбок у горничных. И лишь только девку попользует, княгиня тут же про это прознает и велит проказницу к себе привести. Сначала что было сил по щекам нахлещет, а потом самолично до полусмерти плеткой отходит, а бывали случаи, что и забивала. Говорят, в подвале до сих пор стоны можно услышать... А еще рассказывают, в охотничьем домике, в верстах трех от усадьбы, у князя станок особый был. Привезут ему девку, что покрасивше, он ей руки-ноги, как в тиски, зажмет и давай отводить душу, пока совсем уж потом не изойдет. По неделе и боле так развлекался. Девок замертво увозили, а ему хоть бы хны! А домик этот до сей поры сохранился. И прозывается, представь себе, «Храм любви». Правда, местные его за версту обходят...

– О боже, мерзость какая! – Князь гневно посмотрел на приятеля. – Ты что, нарочно это имение подобрал? Считаешь, что мне по вкусу подобные дикости?

– Да нет же, – Аркадий, похоже, смутился. – Ты ведь хотел что-нибудь от столиц подальше. И чтобы лес был, и озеро, и охота. Здесь и лошадям твоим привольно будет. Завтра увидишь, какие тут луга замечательные. И потом, – он виновато улыбнулся, – ты, братец, забыл, что в России, куда ни кинь, везде подобные мерзости и непристойности. Скука и лень превращают людей в скотов. В провинции это очень заметно. Что хорошо – то и так хорошо, а что дурно – то всегда дурно...

– Ладно, не уговаривай, – усмехнулся князь, – я и похлеще мерзости видел, так что меня мало чем удивишь. Давай-ка лучше отведаем, что здешний повар приготовил. Судя по блюдам, придется его тоже в три шеи гнать за напрасный перевод провизии.

– Ну, это ты напрасно, – потер руки Аркадий, в душе очень довольный тем, что приятель не пожелал вдаваться в подробности забав бывших хозяев имения. – Эта стерлядь совсем даже не плоха на вид. И выбор вин, конечно, небольшой, но зато какой! Старуха была жадноватой, судя по всему, однако толк в винах знала.

Через час, покончив с поздним ужином, они устроились в низких креслах у камина, чтобы выкурить по толстой сигаре перед сном. Курить сигары Аркадий научился от Григория недавно и после этого совсем забросил трубку, считая ее пережитком старины.

Выпитое вино не только согрело, но и развязало языки.

– Ты это ладно сделал, Гриша, что ко мне за помощью обратился. – Дроздовский вытянул длинные ноги и пустил в потолок плотную струю дыма. – За десять лет ты уже подзабыл наши законы, поэтому ободрали бы тебя как липку, обжулили в первую же неделю и имение подсунули б непременно закладное...

– Не так уж я безвреден, каким ты меня представляешь, – усмехнулся князь, – я на своем веку со столькими проходимцами встречался, не чета нашим русским пройдохам. Просто хотелось скорее покинуть Петербург. По правде, я уже отвык от подобной слякоти, холодных ветров и туманов... Ты бы видел мою гасиенду, Аркаша. Райский уголок посреди дикой сельвы. Море цветов, пальмы... Попугайчики с ветки на ветку, точно наши воробьи, перелетают... – Григорий встал и прошелся взад-вперед по комнате. Остановился возле камина и некоторое время задумчиво смотрел на огонь. Затем поднял голову. – Но так захотелось вдруг русское небо увидеть, из родника русского воды напиться, хлеба ржаного отведать, капусты квашеной... Я ведь там, если признаться, пытался ананасы солить. Похоже получается, но капустка наша, огурцы... Это ж нечто особенное, а молоко топленое? Его ж только в русской печи можно так вытопить. А пенки с него какие сладкие! А варенец! Нет, Аркаша, только ради этого стоило семь тысяч верст киселя хлебать! Да и помирать нужно непременно на родной земле.

– О, cher ami, – протянул с веселым изумлением Аркадий, – да ты, оказывается, поэт? Откуда вдруг такая nostalgie? Неужто и вправду вздумал помирать во цвете лет? На тебя это вроде непохоже.

– Нет, помирать я пока не собираюсь, – сухо сказал Григорий и вернулся в свое кресло. Сцепив пальцы, он обхватил ими колени и внимательно посмотрел на приятеля. – Видишь ли, Аркаша, надумал я жениться. Пора уже обзаводиться наследником. Как ты полагаешь, это стоящая мысль?

Аркадий поперхнулся, закашлялся и принялся разгонять скопившийся возле лица дым. Потом отложил недокуренную сигару в пепельницу и только тогда произнес с искренним удивлением в голосе:

– Жениться? Неужто подыскал себе кого?

– Нет, не успел пока, – по-прежнему сухо ответил Григорий. – Поисками подходящей невесты займешься ты. Но учти, мне бы не хотелось иметь в женах стерву вроде княгини Завидовской, поэтому девица должна быть воспитанной, спокойной, рассудительной, неглупой, достаточно милой, а если еще красивой и неболтливой, то я тебе непременно выставлю пару дюжин шампанского за усердие.

– C’est formidable! Cela me plait![4] – расхохотался Дроздовский. – Только учти: из подобных робких девиц самые непотребные стервы и получаются. Пожалуй, смотр надо начинать с маменек. Помнится, нянька мне говорила: хочешь выбрать себе жену, непременно на маменьку посмотри. Сразу поймешь, что вскорости в своей постели обнаружишь.

– Ладно, отбросим эти милые подробности, – поморщился князь и отхлебнул вина из бокала. – Скажи, есть ли у тебя на примете парочка-другая девиц, что проживают поблизости и страстно желают выскочить замуж? Учти: богатство роли не играет, но только уволь меня от поповен и купчих. Они после родов жутко толстеют.

– За кого ты меня принимаешь? – произнес рассеянно Аркадий. – Мы тебе непременно дворяночку найдем и с родословной не хуже, чем у твоего Мулата.

Глубокомысленно уставившись в камин, он принялся скептически хмыкать, морщить презрительно нос и смотреть сквозь князя туманным взором, делая всякий раз очередной глоток вина. Видимо, перебирал в памяти имена возможных невест, и, судя по количеству сделанных Аркадием глотков, недостатка в них не было.

Они помолчали некоторое время, ознаменовав затраченное на размышления время пустой бутылкой мадеры. Первым заговорил Аркадий. Повертев в руках потухшую сигару, он с сожалением произнес:

– Крепкая, зараза! Почище деревенского самосада пробирает!

– Что ж ты, выходит, куривал деревенский самосад?

– Rien du tout![5] – усмехнулся Аркадий. – Только разок и попробовал. Мне лет десять было, когда сын нашей кухарки Секлетеи Колька предложил курнуть тютюну. Его у нас шнуровым прозвали, оттого что лист не ножом рубили, а шнуром резали. Самое, скажу тебе, бесовское зелье, хуже гремучей змеи. Но я про то позже узнал, а тогда по дурости пристроились мы за оранжереей, я только дыму глотнул и сразу же на землю – брык! Потом долго спина чесалась после маменькиных розог, а Колька полмесяца в камышах отсиживался, от возмездия спасался. Потом помиловали его, когда он лисицу отловил, что кур из птичника таскала. Хороший малый был Колька. Крепко мы с ним дружили, хотя он и старше года на три был. В доме с ним не разрешали играть, но во дворе, на скотном, на конюшне, на реке, в лесу сколько проказ мы с ним измыслили, за что нас и пороли нещадно... Сгинул бедолага в турецкой кампании лет этак пятнадцать назад... Еще под Измаилом. Ну, да ладно, мертвое – мертвым, живое – живым. – Он повеселел взглядом и посмотрел на помрачневшего приятеля. – Не бойся, подберем мы тебе девицу, что ни в сказке сказать, ни пером описать! Есть у меня на примете несколько славных семейств, завтра же начну предварительную разведку.



– Постой, – прервал его князь. Он вновь поднялся с кресла и, подойдя к окну, отдернул штору. Сквозь низкие тучи пробилась луна и залила цветники и ближние деревья мертвенно-свинцовым светом. Григорий некоторое время вглядывался в темноту, стараясь определить, в какой стороне находится озеро. И ему даже показалось, что глаза различают далекие огоньки на противоположном берегу, то ли деревни, то ли усадьбы. И память тут же, в долю секунды высветила вдруг изящную женскую фигурку, почти слившуюся с лошадью... Там, на холме, за которым она исчезла через мгновение. Он вздохнул и повторил уже более устало:

– Постой, время еще терпит. Надо поначалу познакомиться с делами в имении. А то видел, у лакеев сквозь ливреи локти светятся. У Елистрата лаковые сапоги, а пальцы наружу торчат.

– Да это не от бедности, а по недомыслию, – поморщился Аркадий. – Молодой князь лет десять, если не больше, в имении не появлялся. Заправляла всем его старшая сестра Людмила, тут ее все Милюшей звали. В детстве она со стула упала и осталась на всю жизнь горбатой. А в прошлом году она от лихорадки померла, вот и осталось имение бесхозным. Братец ее морским атташе служит в Испании, там же и женился, чуть ли не на самой племяннице короля. Он и так богат, как Крез, зачем ему лишние хлопоты? Вот и решил по этой причине от имения избавиться.

– Это я уже слышал, – проговорил недовольно Григорий. – А что ж соседи? Такой лакомый кусок, по твоим словам, а упустили!

– Я им просто свободы маневра не позволил, – проговорил хвастливо Аркадий. – Да и желающих было – раз-два и обчелся. Вернее, всего один покупатель. Графиня Изместьева. Ну, та самая! – кивнул он головой в сторону окна. – Представляешь, как она сейчас бесится! Я ведь ей сделку расстроил!

– Ей что, своих земель мало?

– Кто ж ее знает? У нее тут поблизости еще две деревни имеются. В одной, в Матурихе, у нее каменные скотные дворы, а земли не обрабатываются, поэтому отличные условия для летних выпасов. Я в конце апреля, когда купчую на имение оформлял, видел, как ее скот выводили на выпаса. Прямо целое представление получилось. Коровы ревут на все голоса, свиньи на телегах визжат, пастухи кнутами щелкают, скотницы орут истошно... Думаю, осенью, когда назад возвращаться будут, вдосталь потешимся над подобным folie.[6]

– А тебе это folie каким образом удалось лицезреть? Или сквозь кордоны сумел проскользнуть?

– Почему же? – улыбнулся Дроздовский. – Я забыл сказать: по границе твоего имения идет дорога, которая по бумагам всегда принадлежала Завидовским, но по обоюдному согласию испокон века ею пользуются Изместьевы. И в благодарность исправно ее подсыпают галькой, песком... Так что на деле дорога хоть и твоя, но теперь об этом мало кто помнит. И графиня в первую очередь.

– Что ж, она по этой дороге верхами катается? – спросил сквозь зубы Григорий и торопливо отвел глаза, чтобы приятель не заметил вспыхнувший в них интерес. Но кого он собрался провести? Шельму, каких свет не видывал?

– Э, братец мой! – весьма ехидно воскликнул Аркадий. Похоже, он и понятия не имел о деликатности. А может, и нарочно ею пренебрег, зная из личного опыта: ходить вокруг да около – удел зеленых юнцов да неоперившихся барышень. – Неужто успел разглядеть вдовушку? И как она тебе? По мне, так очень даже хороша, чертовка! – Он мечтательно закатил глаза. – С этой бы соседкой да закатиться в «Храм любви» на пару дней. – И вновь с ухмылкой посмотрел на князя. – Представляешь, каково ей без мужской ласки и внимания? Считай, лет восемь уже прошло, как князь с лошади сковырнулся. Небось ночью подушку зубами рвет и рыдает, как любая простая баба, а днем бесится и лютует без меры. И никому невдомек, чего ей на самом деле не хватает. Может, попробуешь возвратить графине интерес к жизни? С вдовушками ведь не возбраняется грешить, да и благое дело совершишь. И себе в удовольствие, и соседям в радость, если укротишь эту строптивицу.

– Прекрати зубоскалить! – произнес недовольно князь и взглянул на каминные часы. – Ого, уже второй час ночи. Давай-ка, Аркаша, отправляться спать, если хотим проснуться с рассветом.

– Пошли, – согласился Аркадий, но отметил для себя, что на его разглагольствования князь не рассердился, а просто уклонился от ответа. Вывод напрашивался сам собой, но Дроздовский решил не торопить события. По прежнему опыту он знал, что первейший способ навредить делу – уподобить себя сметающей все на своем пути боевой колеснице.

Глава 3

– Ксения, что случилось? – Наталья обеспокоенно посмотрела на младшую сестру. – Что с твоим лицом и платьем?

Ксения сморщила нос, едва сдерживаясь, чтобы не расхохотаться.

– Павлик залез на березу и ни в какую не хотел спускаться вниз. Вот пришлось ему помогать... – Она подтянула сползший с плеча разорванный рукав платья и все-таки не выдержала, рассмеялась. – Нижняя ветка обломилась, и мы шлепнулись прямо в грязь.

Наталья уставилась на нее с недовольным видом:

– Надеюсь, с Павликом ничего не случилось?

– Если не считать порванных штанов и царапины на руке. Сейчас он в детской. Марфуша пытается его отмыть и починить ему штаны.

– Ума не приложу, что с ним делать? – вздохнула Наталья. – Ни дня не обходится без проказ. Мне не хочется его наказывать, но, кажется, пришла пора взяться за розги.

– Этим ты ничего не добьешься, Таша, – покачала головой Ксения. – Павлик – мальчик, и мужское постоянно берет в нем верх. Ему хочется бегать, прыгать, драться с мальчишками, скакать верхом, и если ты начнешь его наказывать, все равно он не избавится от своего желания.

– Опять ты за старое, Ксюша? – рассердилась Наталья. – Ты хочешь, чтобы он превратился в грубое, потное животное, курил этот отвратительный табак, играл в карты и напивался до бесчувствия?

– Я не хочу, чтобы по твоей воле он превратился в кисейную барышню.

– Павлик – мой сын, и я сама решаю, каким он должен вырасти. – Наталья окинула сестру сердитым взглядом. – Иди переоденься и не смей больше указывать, как мне воспитывать собственного сына.

Ксения укоризненно посмотрела на нее:

– Ты пытаешься вырастить из него цветок, но в конце концов из него получится чертополох, о который можно очень сильно уколоться, Таша. Помяни мое слово.

– Не пугай меня! Я не хуже твоего знаю, что может получиться из Павлика, если не заниматься его воспитанием. Но каким образом добиться его послушания – решать мне, а не тебе! – Наталья нервно ударила плеткой по ладони. – Ладно, ступай. Мне тоже надо переодеться. Встретимся за ужином. А с Павликом я поговорю перед сном. Тебе больше не придется снимать его с деревьев. И я, пожалуй, разрешу вам выезжать за территорию усадьбы, правда, пока только на коляске. А если он перестанет озорничать, позволю кататься верхом. Но при условии, что ты, – она строго посмотрела на сестру, – перестанешь покрывать и защищать его проказы.

Через час они встретились за ужином, и Ксения отметила, что сестра едва притронулась к еде. Проделки Павлика ни в коей мере не влияли на аппетит его матери, и Ксения отважилась спросить:

– Наташа, что случилось? Ты почти ничего не съела, а повара сегодня по-особому старались. Твой любимый паштет и...

Наталья оттолкнула от себя серебряное блюдо с паштетом из гусиной печени, которое всегда ставили рядом с ней, и недовольно посмотрела на сестру.

– В наблюдательности тебе не откажешь. – Она вытерла губы салфеткой и бросила ее в руки стоящему справа лакею. – Ты права, я действительно огорчена.

Она помолчала мгновение, устремив взгляд в сторону стеклянных дверей столовой, из которых просматривалась зеркальная гладь озера. В этот вечерний час, когда солнце вот-вот коснется горизонта, все вокруг словно замерло в ожидании ночи, притихло, затаилось... Дождевые тучи уползли за холмы, умерил свой пыл ветер, присмирели и улеглись волны, лишь одинокая птица изредка вскрикивала в глубине парка, тоскливо и протяжно, как и подобает одинокой птице.

Младшая сестра выжидательно смотрела на старшую, и та с явной неохотой пояснила причину своего дурного настроения:

– Сегодня в Завидово прибыл новый хозяин.

– Ты его видела? – быстро спросила Ксения.

– У меня нет в том нужды и желания, – сухо ответила Наталья. – По мне, вообще бы с ним не встречаться. Но, боюсь, без этого не обойтись. – Она тяжело вздохнула, взяла в руку бокал с вином, однако, сделав маленький глоток, с еще более тяжким вздохом отставила его в сторону. – Думаю, кончились для нас спокойные времена, Ксюша. Судя по обозу, князь намерен жить на широкую ногу и пользоваться всеми радостями жизни. Я заметила несколько фур с лошадьми, а из нескольких кибиток раздавался лай собак. Наверняка он любитель псовой охоты, так что повода для радости нет никакого.

– Как ты думаешь, он молод? – Ксения покраснела. – То есть я хотела сказать, может, он слишком стар и ты напрасно опасаешься?

– Меня не интересует его возраст, – произнесла Наталья сухо и посмотрела на младшую сестру с укоризной. – Пусть бы его лучше скрючило от подагры, тогда уж точно не стал бы носиться по полям за облезлыми лисами и тощими зайцами. Но я повторяю: если судить по его обозу и карете, до старости ему еще далеко.

Ксения быстро перекрестилась и виновато посмотрела на сестру.

– Не сердись, Таша, но нельзя желать зла ближнему в угоду собственному спокойствию. Возможно, следует познакомиться с князем...

– Я никогда и никому не желаю зла, – произнесла сквозь зубы Наталья и сердито хлопнула ладонью по столу. – Но и потворствовать кому-то в глупейших забавах не собираюсь. С сегодняшнего дня удвою, нет, утрою охрану на всех дорогах и проселках, чтобы даже мышь не проскочила, а не то что князь с ордой своих собутыльников. И не перечь мне! – сверкнула она глазами на пытавшуюся открыть рот Ксению. – Я не потерплю, чтобы мои земли топтало это гнусное и подлое отродье, пусть оно будет даже самых что ни есть голубых кровей! И стараюсь я единственно ради Павлика и твоего благополучия. Пойми, я не хочу, чтобы ты прошла сквозь те унижения и издевательства, которые мне пришлось пережить в замужестве.

– Но ведь не все мужчины такие, как твой Федор!

– Откуда ты знаешь? – Наталья посмотрела на нее с презрением. – Мужчины – отвратительные свиньи! Ради удовлетворения своей похоти они готовы на любую низость. Это совершенно никчемные негодяи, чье вожделение не знает границ! Вонючие, потные создания с липкими руками и слюнявыми губами! – Наталья брезгливо сморщилась и прикрыла нос надушенным платочком. – Давай прекратим эти разговоры, ma bonne, иначе мне станет дурно!

Она поднялась из-за стола и направилась к дверям, выходящим на террасу, с которой открывался удивительный по красоте вид на озеро.

– Посмотри, Ксюша! – Наталья даже не повернула головы в сторону младшей сестры. Она и без того знала, что та не посмеет уйти без ее позволения. – Какой чудесный закат! Завтра наверняка окончательно распогодится. Я думаю до обеда побывать в Матурихе. Сегодня управляющий сказал, что один из племенных быков занемог. Надо будет решить, что с ним делать дальше, а вы с Павликом после завтрака отправляйтесь погулять. Я велю Антипу заложить коляску, только не уезжайте далеко от усадьбы. Возьми с собой Марфушу. Девка она ловкая и быстрая. Павлику от нее не сбежать. И охрану возьми. Егора или Семена. А лучше сразу двоих. Так мне спокойнее будет.

– Наташа, – сказала тихо Ксения, – ну зачем подобные предосторожности? Можно подумать, что на нас то ли янычары нападут, то ли разбойники в плен возьмут.

– Я знаю, что делаю, и не спорь со мной!

Ксения заметила, как забилась жилка на виске у сестры, первый признак надвигающейся ярости, и поспешила перевести разговор в другое русло.

– Как ты считаешь, Таша, может, нам прекратить на летнее время занятия чтением и арифметикой? Мне кажется, что Павлику нужно гораздо чаще бывать на воздухе, в лесу... Егор мог бы покатать нас на лодке по озеру, поучить его ловить рыбу...

– Оставь это! – Наталья крайне недовольно посмотрела на сестру. – Я сама буду решать, чему нужно и чему не нужно учиться моему сыну.

– Конечно, конечно, Таша, – Ксения покачала головой, – он прекрасно вышивает, рисует акварелью, изучает греческий, латынь, поет душещипательные песенки по-французски и итальянски и даже смирился с тем, что ему каждое утро завивают волосы. Но если б ты знала, как он все это ненавидит!

– Не преувеличивай! – оборвала ее Наталья. – Он еще слишком мал, чтобы понимать пользу того, что я делаю для него.

– Ты была чуть старше, Таша, когда вовсю нянчилась со мной, а после смерти маменьки ты вела наше хозяйство. И, как мне помнится, неплохо с этим справлялась.

– У Павлика нет надобности в девять лет вести хозяйство, для этого у меня хватает дворни. – Наталья высокомерно посмотрела на младшую сестру. – Можешь прогуляться перед сном, чтобы выветрить все эти глупости из своей головы, но не дальше беседки. Я приказала выпустить собак на ночь.

Ксения вздохнула:

– Нет, я посижу немного на террасе, а потом пойду в библиотеку и почитаю перед сном. Собаки всю ночь лают, и я долго не могу заснуть...

– Ну, как хочешь! – пожала плечами Наталья и удалилась, оставив сестру на террасе.

Ксения опустилась на деревянный диван и провела некоторое время в одиночестве. Вскоре она различила слабый шорох по другую сторону высоких перил, отделяющих террасу от зарослей недавно отцветшей сирени.

– Ты, Марфуша? – спросила она шепотом и, не дожидаясь ответа, протянула руку маленькой шустрой девушке в пестром сарафане, которая ловко перебралась через перила и спрыгнула на террасу.

– Я, барышня, я, – прошептала, слегка задыхаясь, Марфуша, горничная и первейшая подруга Ксении. Причем об этой последней роли Наталья не догадывалась, а девушки старались держать в тайне от чрезмерно строгой барыни свои дружеские отношения.

– Узнала что-нибудь? – прошептала не менее торопливо Ксения и испуганно оглянулась на чернеющие за спиной двери в столовую.

– Все, все прознала, барышня! – Марфуша почти прильнула к ее уху. – Евсей, как приказывали, поспрошал у ихнего старшего конюха, что к чему. И тот все обсказал, что ему самому известно... – Девушка смущенно хихикнула. – Только Евсейка, окромя вашего пятака, с меня тоже плату затребовал. Говорит, поцелуй в уста, а то ни в жисть ничего не узнаешь.

– И что ж, поцеловала?

Марфуша в деланом смущении отвела глаза.

– Пришлось, барышня, ведь он, идол проклятый, если сказал, что не скажет, то и взаправду не скажет, даже на дыбе молчать будет.

– Ну и как, сладко?

– Ой, сладко, барышня, дюже сладко! – Марфуша почти уткнулась носом в ее ухо и едва слышно прошептала: – Он потом меня на сеновал звал, но это уж совсем баловство! Я пригрозила ему, что непременно вам пожалуюсь, а он... он...

Девушка покраснела и отвернулась. Ксения взяла ее за подбородок и развернула к себе лицом.

– И что же он?

Марфуша закрыла лицо руками и смущенно выпалила:

– А он, собачий сын, заржал, что тот жеребец, и говорит, его, дескать, и на барышню, то есть на вас, хватит, конечно, если попросите. А то ему жалко, что такая краса на корню засыхает.

– Твой Евсей дождется, что я самолично оттаскаю его за чуб или прикажу конюху солеными розгами по одному месту отходить. Тогда посмотрим, чья красота раньше времени засохнет.

– Да ну его, охальника! – махнула рукой Марфуша. – Лучше слушайте, чего я вам скажу...

Прижавшись друг к другу, девушки некоторое время о чем-то возбужденно шептались, изредка смущенно пересмеивались, а то вдруг прыскали в ладонь или, забывшись, принимались смеяться во весь голос, но тут же спохватывались, испуганно озирались по сторонам и опять переходили на шепот.

– Вот и все, что Евсейка сумел узнать, – Марфуша весело подмигнула Ксении. – Особливо, говорит, второй барин, приятель князя, ему показался. Резвый и веселый, а красавец из себя, каких поискать! Князь тоже ничего из себя, но суров и молчалив, верно, как ваша сестрица, барышня?

– Ну, ты и придумала, – рассмеялась Ксения, – нашла с кем Наташу сравнить! Он небось усатый да бородатый?

– Насчет бороды не ведаю, про то Евсей не сказывал. Усы, говорит, у князя есть, а у второго барина напрочь отсутствуют. Без усов-то, барышня, лучше, не колются, стало быть, когда целуешься! – Марфуша мечтательно закатила глаза, но не выдержала и прыснула в ладонь. – У Евсейки что усы, что бородища, как щетина у кабана, жесткие да колкие.

– Так не водись с ним, раз уколоться боишься.

– Так люб же он мне, барышня, хотя и варнак, каких еще поискать, – протянула жалобно Марфуша и сконфуженно улыбнулась. – Он меня сватать по осени хочет, ежели, конечно, барыня позволит. – Девушка с мольбой посмотрела на Ксению. – Как вы полагаете, не будет она противиться, если я за кузнеца пойду?

– Я попробую с ней поговорить заранее, конечно, если твой Евсей за ум возьмется. Наташа уже сама думала о том, чтобы женить его поскорее, а то слишком много воли ему дали, избаловался, нахальничает, насмешничает без меры.

– Непременно поговорите, барышня, непременно! – всполошилась Марфуша. – А то подберет ему барыня в наказание вдову с кучей детишек, а мне что ж, топиться тогда в озере?

– Ну, уж так сразу и топиться? – Ксения дернула подругу за косу. – Будто на твоем Евсее свет клином сошелся.

Марфуша сердито фыркнула и, освободив косу, перекинула ее на грудь.

– Когда сами полюбитесь, поймете, что значит сохнуть по дружку, на свиданки тайные к нему бегать... – Она порывисто вздохнула и обняла Ксению. – А как за руку-то друг сердешный возьмет, как в глаза глянет, про все на свете забудешь, за ним хоть на край свет пойдешь!

– Прямо-таки на край света? – рассмеялась Ксения.

– А вот посмотрим, барышня, что вы запоете, когда голову потеряете. И чует мое сердце, не уйти вам от этого, ни за что не уйти! Больно уж приятель у князя хорош! Голубоглазый, кудрявый! Евсей говорит, огонь, а не барин! И посмеяться всласть любит, как и вы, барышня! Вот бы вам познакомиться!

– Да куда уж мне! – вздохнула Ксения. – Наташа не позволит...

– А мы ей и докладывать не будем, – торопливо зашептала Марфуша, не забывая озираться по сторонам. – Завтра вроде вам позволено за ограду выехать?

– Позволено! – выдохнула Ксения. – Наташа в Матуриху на выпаса отправляется, так что до обеда ее не будет.

– А Евсей сказывал, князь с утра собирался объезжать свои земли, авось свидитесь и с ним, и с его приятелем. Семка нас в то место отвезет, где дорога недалеко от озера проходит. Там, правда, к воде не подъедешь, болота вокруг, но поляны очень уж красивые. Ромашки вовсю цветут, белоголовник... А барыне скажем, что решили цветов в комнаты набрать.

– Ты просто прелесть, Марфуша! – Ксения захлопала в ладоши. – А если они не посмеют к нам приблизиться? Ведь они наверняка уже знают, что Наташа не дозволяет на ее землях появляться.

– Ну, коли спужаются, то это их дело! Но смотреть-то им не запретишь? Думаю, они непременно вас заметят. Грех такую красоту не заметить! – Марфуша окинула Ксению придирчивым взглядом. – Платье свое голубое непременно наденьте и шляпку с лентами, ту, что из Парижу привезли...

– Зря ты, Марфуша! Платье это больше для бала подходит, чем для прогулки.

– А зачем его беречь, если барыня балы вовсе не проводит? – вполне резонно удивилась Марфуша.

– А как я объясню Наташе, зачем вырядилась в это платье?

– Так она ж ничего не проведает. Мы успеем вернуться до ее приезда из Матурихи.

– Но мне очень стыдно, – опять засомневалась Ксения, – они могут понять, что мы их нарочно дожидаемся. Это же неприлично! И не дай бог Наташа узнает!

– Опять вы всего боитесь, барышня! – рассердилась Марфуша. – Смотрите, так и просидите всю жизнь в девках в угоду своей сестрице. А она тоже хороша! Обожглась на молоке, теперь на воду дует. И вам никакой жизни не дает!

– Я не могу пойти против ее воли, – вздохнула Ксения, – потому что у меня нет ни копейки, а кому нужна бесприданница?

Марфуша недовольно фыркнула:

– Решайтесь, барышня, пока не поздно! За погляд на новых соседей никто с вас денег не возьмет. А случай этот упускать нельзя. Барышень в округе полно, а женихов приличных не хватает. Князь и охнуть не успеет, как окажется под венцом. А его приятеля наверняка еще раньше окрутят. Так что не зевайте, а то пожалеете.

– Хорошо, уговорила! – произнесла Ксения обреченно и перекрестилась.

Глава 4

Василий Ефимович Караваев не был красавцем. Очень плотный, круглолицый, он обладал двойным подбородком и красноватым, похожим на картофелину носом. К тому же он всячески пытался замаскировать лысину, зачесывая волосы на лоб, но это получалось у него не слишком удачно.

Судя по всему, он пытался выдавать себя за местного dendy, но с еще меньшим успехом. Сшитый по последней столичной моде сюртук с широкими отворотами и двумя рядами блестящих пуговиц вкупе с узкими панталонами делали его фигуру еще шире и массивнее. Наверняка здесь не обошлось без корсета из китового уса, с помощью которого Караваеву удалось втиснуться в сюртук, обтянувший его спину настолько, что Григорию невольно пришло в голову сравнение с немецкой колбаской.

Князь поднялся, когда сосед Караваев в сопровождении Дроздовского вошел к нему в кабинет. И хотя неожиданный визитер отвлек Григория от неотложных дел, тем не менее он предложил ему присесть и попросил Аркадия распорядиться, чтобы подали вина.

Караваев с трудом втиснулся в кресло. Лицо его побагровело, он через силу улыбнулся князю, и Григорий подумал, что его подозрения насчет корсета не лишены основания.

– Очень рад, очень рад! – Караваев прижал руку к сердцу и слегка склонил голову. – Мне только вчера сообщили, что в Завидове уже три дня новый хозяин. Простите великодушно за ранний визит, но, видит бог, я едва дождался утра. Не терпелось засвидетельствовать свое почтение.

– Весьма приятно с вами познакомиться! – любезно произнес Григорий и улыбнулся. – Поверьте, я не рассчитывал на столь пристальный интерес к моей персоне, Василий Ефимович.

Караваев слегка поерзал в кресле, пытаясь устроиться с большим комфортом, с трудом перевел дыхание и с неменьшей любезностью ответил:

– Только жизнь в нашей глуши заставляет по-настоящему осознать, что существование человека немыслимо без общения, дружеских бесед и философских споров по поводу важных исторических, так сказать, эпохальных моментов, ибо... – он поднял вверх толстый короткий палец и многозначительно посмотрел на князя, – ибо обустройство и законы Российского государства...

Григорий хмыкнул про себя. Не хватало ему в соседях доморощенного философа, которого хлебом не корми, а дай поразглагольствовать на темы, столь же пустые, как и его голова.

– Надеюсь, вы не откажетесь позавтракать с нами, – очень учтиво вклинился князь в рассуждения гостя и, не дожидаясь ответа, приказал лакею: – Приготовь третий прибор для его милости.

– Право слово, не стоит беспокоиться, ваша светлость, – Караваев суетливо замахал руками. – Я сегодня встал спозаранку и уже успел позавтракать. Глазунья с ветчиной да пара чашек кофия со сливками... М-да, после утренней прогулки подобная пища идет за милую душу!

– Мы с князем тоже успели прогуляться, – возвестил с порога Аркадий, – еще по росе. Проехались вдоль озера, комаров накормили всласть, аппетит приличный нагуляли. – Он засмеялся и подмигнул князю. – Прямо-таки зверский аппетит! – И радостно потер ладони. – Стол накрыт, господа! Приступаем к трапезе...

После завтрака они направились в библиотеку, где выпили по бокалу вина, выкурили по сигаре и весьма приятно провели время, обсуждая местные новости, поразительно смахивающие на сплетни. Но, судя по огоньку, горевшему в его глазах, Караваев искренне верил, что все истории о жизни уездного общества, которые он поведал князю и его приятелю, – сущая правда и не подлежат ни малейшему сомнению. И, как заметил Григорий, Василий Ефимович намеренно или нет, но ни разу в своих рассказах не упомянул имени графини Изместьевой. А ведь ее эпатажное поведение и ссоры с соседями просто обязаны вызвать у них негодование и естественный поток слухов и домыслов.

– А что ж вы умалчиваете насчет хорошеньких женщин? – словно прочитав его мысли, с укоризной проговорил Аркадий. – Есть тут птички, способные скрасить одинокую жизнь двух холостяков? А как насчет молодых вдовушек и девиц на выданье? Все ли разобраны на сей момент или есть еще не просватанные?

Караваев пожал плечами и неожиданно сухо сказал:

– По правде, меня больше интересует тезис Руссо о том, что прежде должно учинить свободной душу, а потом уже тело. К тому же я занят составлением записки на имя императора, в которой пытаюсь изложить свои взгляды на положение, которое сложилось в Российском государстве за последние годы.

– И что ж вас подвигло на сей замечательный труд? – с едва заметной иронией спросил Григорий. Но Караваев иронии не заметил, потому что с еще большим пылом стал объяснять суть своих занятий:

– Я понимаю, что не в моих силах убедить государя отменить Табель о рангах. При Петре Алексеевиче она была необходима, тогда дворян просто-напросто не хватало ни для службы в армии, ни во флоте, ни в канцелярии, но сейчас надобность в ней отпала. И я в меру своих сил пытаюсь объяснить, что негоже раздавать дворянские дипломы налево и направо, тем более купцам и подрядчикам. Кроме корысти и пронырства, они ничего более в дворянское сословие не привносят.

– Вполне с вами согласен, – с готовностью закивал головой Аркадий, – эти новоявленные господа, первейшие казнокрады и мздоимцы, достойны прежде всего не дворянского звания, а виселицы. Сейчас в дворяне метит всякий разночинец, а мы потом удивляемся, откуда вдруг в обществе пышным цветом расцветают лесть, лицемерие, подхалимство, подлость.

– Вы абсолютно правы, – обрадовался поддержке Караваев, – наше дворянство вместе с привилегиями утратило былое значение в обществе. Будь моя воля, я б немедля изгнал из него всех, кто получил диплом благодаря Табели о рангах, и расширил бы права столбовых дворян.

– Поразительно! – воскликнул Аркадий и незаметно подмигнул князю. И Григорий понял, что его неугомонный друг откровенно забавляется над доморощенным мыслителем, осмелившимся поучать самого государя. – А каковы ваши воззрения по крестьянскому вопросу?

– Я полностью поддерживаю идеи господина Щербатова.[7] Освобождение крестьян, по моему мнению, повлечет за собой множество невзгод. Я всю жизнь прожил в деревне и точно знаю: свобода нашим мужичкам только во вред. Без присмотра помещика они обленятся, забросят хлебопашество, займутся разбоем, даже детей перестанут рожать, потому что будут заниматься пьянством и развратом, вместо того чтобы заводить семьи. К тому же это приведет к разорению дворянства. Государство станет слабее, ибо разорившиеся дворяне утратят значение его надежной опоры.

– Воистину так! – с пафосом воскликнул Аркадий и воздел руки к небу. – Оставим крестьян в России в том состоянии, в котором они пребывают в течение нескольких столетий. – Он хитро прищурился. – Но все ж таки вам не уйти от ответа, достопочтенный сударь Василий Ефимович. Почему вы замалчиваете сей немаловажный факт, что по соседству с нами проживает очаровательная женщина – графиня Изместьева. Молодая вдова и к тому же весьма богатая...

– Простите, сударь, – побагровел Каратаев, – сия особа нисколько меня не интересует, потому что истинная самодурка, местная Салтычиха! Надеюсь, господа, вы слышали об этой мерзкой помещице, которую матушка Екатерина велела примерно наказать за творимые безобразия? Хотя что скрывать, – Караваев вздохнул, – покойная княгиня Мария Васильевна тоже в ангелах не числилась, во всей округе ее побаивались. Но и уважали. Она единственная в уезде держала открытый стол и отличалась особым хлебосольством. – Караваев сердито прищурился. – Но и она не жаловала Изместьеву, хотя дружила с ее свекровью. А после смерти графа Федора между ними начались истинные баталии, причем графиня Наталья, – он слегка понизил голос и оглянулся на окна, – в глаза назвала Марию Васильевну старой клячей. Я присутствовал при их ссоре, – Караваев прижал руку к сердцу и трагически закатил глаза, – и, спрашивается, из-за чего? Вы не поверите, но всего лишь из-за десятка бревен, которые крестьяне Завидовских умыкнули с делянки на землях Изместьевой. Конечно, я тоже против воровства, но не пристало из-за подобного пустяка доводить старую княгиню до обморока.

– Выходит, у вас нет личных причин обижаться на графиню Изместьеву? – Григорий кивнул лакею, чтобы наполнил бокалы вином. – Очевидно, вы испытываете сострадание к своим бывшим соседям, с которыми графиня Изместьева обращалась столь непозволительно?

– Это само собой, – буркнул Караваев и отвел взгляд в сторону. – Но есть еще одна причина, из-за которой я на дух не переношу графиню. – Он окинул князя и Дроздовского несколько смущенным взглядом. – В прошлом году, знаете ли, я пытался посвататься к ее младшей сестре Ксении, очень милой, скажу я вам, господа, барышне. Но она полностью находится под влиянием своей деспотичной сестры. Вы представить себе не можете – Ксении непозволительно покидать пределы усадьбы. Княгиня определила ее в гувернантки маленького графа и вполне довольна подобным положением вещей.

– У графини есть сын? – Приятели переглянулись.

– А что ж ему не быть? Замужем она побывала, хотя и за никчемным графом Федором. И дите родила в сроки, через девять месяцев после свадьбы. Хотя поговаривают, что в последнее время перед гибелью графа они спали в разных постелях.

– Выходит, Ксения вам отказала под влиянием своей сестры? – Аркадий ловко вернул Караваева к интересующей его теме.

– Я думаю, что она даже не знает, что кто-то пытался ее сватать. Сторожа графини никоим образом не позволили мне заехать на ее земли. И когда я отправил послание на ее имя с изложением цели визита, то она заставила меня унизительно долго ждать ответа. Его вручили мне лишь через четыре часа, которые я провел в коляске под палящим солнцем. И знаете, что она соизволила написать поверх моего же послания? – Караваев страдальчески скривился. – «Ужо тебе, бездельник!» Причем вкривь и вкось, словно ее падучая трясла в то время.

«Вернее всего, ее трясло от смеха», – отчего-то подумалось Григорию. Несмотря на столь нелицеприятный отзыв Караваева об их общей соседке, внутренний голос подсказывал князю, что все эти мелочи, частные подробности, а также излишнее негодование рассказчика только мешают обрести ему единое восприятие образа сварливой и деспотичной помещицы, какой, возможно, и являлась графиня Наталья Изместьева.

Григорий отхлебнул вина из бокала, но оно показалось ему слишком терпким, и он отставил его в сторону. Затем решительно поднялся из кресла.

– Очень приятно было познакомиться с вами, Василий Ефимович. – Он пожал руку Караваева. – Надеюсь, эта встреча не последняя и вы осчастливите нас своими визитами неоднократно. Думаю, что у нас найдется много общих тем для разговоров. А сейчас, – он развел руками, – дела зовут. Солнце уже высоко, а я хотел до ужина проехаться по полям, посмотреть, в каком состоянии озимые и яровые после столь обильных дождей и ветров.

– Беда наша не только дожди, но и поздние заморозки, однако в этом году бог миловал. – Караваев перекрестился. – Пшеница хорошо в рост пошла, рожь тоже не подкачала, да и овсы нынче замечательные. Лишь бы засуха не ударила в июле. В прошлом году так оно и случилось. Едва половину прежних урожаев собрали. – И, утерев обильный пот, выступивший у него даже на щеках, предложил: – Если желаете, князь, могу составить вам компанию в поездке по вашим владениям. Думаю, вам потребуются некоторые пояснения по ходу осмотра посевов. Прежде я не раз оказывал помощь Марии Васильевне своими советами. И поверьте, она нисколько ими не гнушалась, не то что эта выскочка. – Он гневно сверкнул очами в сторону озера, и Григорий понял, что под «выскочкой», несомненно, подразумевается графиня Изместьева.

– Она, что ж, из бедных? – внезапно пришла ему на ум догадка.

Караваев презрительно сморщился:

– Мало сказано, ваша светлость! Не просто из бедных, а истинно – голь перекатная! Отец у нее хоть из родовитого сословия, но окончательно спился, подлец, и, говорят, побоями довел собственную жену до могилы. Впрочем, по слухам, когда-то он был очень богат, чрезвычайно красив собой, но низкие страсти довели его до разорения. Мария Васильевна рассказывала, что старая графиня привезла будущую свою невестку в единственном более-менее приличном платье. Нужно отдать должное благородству графов Изместьевых. Они не сдали малютку Ксению после смерти отца в сиротский приют, а позволили проживать в своем доме под приглядом старшей сестры...

За разговором они вышли на крыльцо, куда уже подали коляску Караваева. Василий Ефимович с помощью кучера с трудом взгромоздился на сиденье. Аркадий устроился рядом с ним. Григорий же решил ехать верхом, чтобы дать размяться застоявшемуся Мулату.

Покинув усадьбу, они миновали березовую рощу и выехали на проселочную дорогу, ведущую к полям. В небе неумолчно заливались жаворонки, и, подняв голову к бесцветному от жары небу, можно было заметить в вышине крошечное трепещущее создание, издающее столь приятные для уха звуки. Из-под ног лошадей порскали во все стороны кузнечики и прочая стрекочущая и прыгающая живность. Горьковатые запахи полыни перебивали медвяные ароматы цветущего донника, заполонившего вперемешку с чистотелом и мятой обочины дороги и опушку ближнего леса.

Первым прервал молчание Дроздовский, и Григорий понял, что его приятель не на шутку заинтересовался событиями, происходящими по соседству.

– Но чем вызван подобный выбор супруги для графа Федора? Неужто с деньгами и влиянием Изместьевых в обществе нельзя было найти более подходящую партию?

– Я точно не знаю, чем это на самом деле объясняется, – смутился Караваев и пожал плечами, – но, насколько помню, так оно поначалу и замышлялось. Граф перебрал пару дюжин девиц благороднейшего происхождения и с приличным приданым и ни на одной не остановил свой выбор. А после смерти отца вовсе удалился в деревню и перестал выезжать в свет. Окружил себя сомнительными молодыми людьми. Вел праздную жизнь, делами имения не интересовался. Более всего любил играть на арфе и курить опиум. Этому его научил один из приятелей, который служил какое-то время на Востоке. – Он оглянулся по сторонам. – Скорее всего, и, кажется, Мария Васильевна говорила о чем-то подобном, старая графиня решила примерно наказать сына за чрезмерную разборчивость. После смерти мужа она быстро одряхлела и понимала, что граф Федор пустит прахом состояние семьи в случае ее смерти. Единственным достоинством новоявленной супруги была ее несравненная красота, но и это не мешало Федору исправно ее поколачивать. Но после смерти графини и рождения наследника Наталью словно подменили. Рассказывают, когда Федор в очередной раз схватился за плетку, чтобы поучить ее, она запустила в него блюдом с жареным поросенком. В тот раз ей от него тоже прилично досталось, но тем не менее даже после этого она всякий раз старалась дать ему сдачи. Вы знаете историю, после которой граф Федор охромел?

– Кажется, она вытолкала его из окна? – засмеялся Аркадий.

– Представьте себе, вот так взяла и вытолкала. И когда Федор погиб, она даже не старалась скрыть радость, что избавилась от него. По крайней мере, уже на следующий день после его похорон она разогнала всех его приятелей и приживалов.

– Что ж, видно, изрядно они ей досадили. – Григорий пришпорил коня и первым выехал на лесную дорогу, убегавшую через молодой березняк к озеру, чья водная гладь просматривалась сквозь нежную еще листву. – Это и есть та дорога, что отделяет два поместья, мое и Изместьевых? – спросил он у Караваева.

– Истинно так, – ответил Василий Ефимович и, отдуваясь, снял шляпу и вытер лицо и шею большим носовым платком. – Кажется, погода на жару повернула. Или дождь к вечеру соберется. Парит сегодня, прямо спасу нет.

– А что, может, искупаться попробуем? – подал голос Аркадий. Он тоже раскраснелся от неожиданной духоты и, растянувшись на сиденье, расстегнул сюртук и лениво обмахивался шляпой.

– Купаться вам никоим образом не советую, – обратил укоризненный взгляд на Аркадия Караваев. – Вода еще холодная, да и купальня давно разрушилась, мостки прогнили и завалились.

– Что ж, и лодок даже не осталось? – поразился Аркадий. – А я собирался по озеру пройтись.

– Лодки тоже прогнили. В последнее время их даже зимой на берег не вытаскивали, не говоря уже о том, чтоб под навес какой упрятать. Затонули они по весне, когда дожди были сильные. Вода в озере поднялась, даже за дорогу перехлестывало. Крестьяне из Изместьева на своих лодках чуть ли не к вашей усадьбе подплывали. Пока Завидово без хозяина стояло, они себя тут вольготно вели, вовсю в ваших угодьях шалили. – Караваев с упоением ябедничал на соседку. Как и все трусливые люди, он жаждал расправиться с обидчицей, но предпочитал сделать это чужими руками – князя Григория Панюшева, например.

– Вы не возражаете, если я оставлю вас на некоторое время? – самым вежливым образом обратился князь к Караваеву. – Все-таки я хочу посмотреть, в каком состоянии купальня и берег. По правде, есть у меня желание построить легкую яхту и походить под парусом по озеру. Думаю, глубины здесь позволяют?

– Позволяют, – вздохнул Караваев, – однако... – Он замер на полуслове и спросил: – Вы ничего не слышите? Кажется, кто-то кричит?

– Кричит? – переглянулись Григорий и Аркадий.

– Да-да, – закивал торопливо головой Караваев. – Я поначалу думал, что это ребятня на озере плещется и визжит, а потом думаю, нет, кто-то по дороге скачет.

И в следующее мгновение из-за поворота показалась летящая с дикой скоростью лошадь, запряженная в коляску с кожаным верхом. Кучер, стоя с перекошенным от страха лицом, нахлестывал лошадь изо всех сил, но она и сама неслась, не чуя под собой ног от ужаса. А за ней, отстав всего лишь на десяток шагов, мчался огромный бык с кольцом в носу и волочившейся за ним кованой цепью.

– Давай в сторону! – крикнул Григорий Караваеву, а сам пришпорил коня и бросился к дороге. И он почти достиг цели, когда бык сделал мощный рывок и с ходу поддел рогами коляску под задок. Колеса взметнулись вверх, и тут Григорий заметил женщину и ребенка, сжавшихся на дне экипажа. Они, видимо, уже не могли кричать от испуга и, когда задок коляски от удара подбросило вверх, вывалились из нее на обочину. К чести женщины, она не растерялась, не свалилась в обморок, а, подхватив ребенка, помчалась в сторону экипажа Караваева. Бык вновь поддел коляску, и кучер, заорав благим матом, тоже свалился с облучка. Постромки оборвались, и лошадь, испуганно взбрыкивая задними ногами и разбрасывая облепившую ее морду пену, помчалась к лесу. А бык в это время крушил коляску. Грозно мыча и взбивая копытами землю, он набрасывался на нее, топтал, рвал рогами, подбрасывал вверх. И казалось, никто не в состоянии остановить эту слепую, дикую ярость взбесившегося животного.

Григорий на скаку бросил быстрый взгляд за спину. Кажется, все обошлось благополучно! Аркадий помогал подняться в экипаж женщине, а Караваев держал на коленях ребенка. И тогда князь опять пришпорил своего Мулата, и тот вынес его к коляске. Бык взревел, отбросил сильнейшим ударом ее исковерканный верх на обочину и, опустив огромную голову, принялся бить копытом о землю, не отводя распаленного взгляда от неожиданно возникшего перед ним всадника.

Князь лихо свистнул. Мулат загарцевал под ним в нескольких саженях от разъяренного животного. Бык глухо замычал и несколько раз хлестанул себя по бокам хвостом. Комья земли фонтаном летели из-под его копыта, которое выбило уже приличную колею на дороге. Низкие, рокочущие звуки исходили, казалось, из самого его нутра и напоминали отдаленные раскаты грома.

Григорий, действуя шенкелями, а то и хлыстом, заставил Мулата пройтись вокруг изуродованной коляски и быка. Опустив голову почти до земли и разворачиваясь всем телом вслед за лошадью, бык не спускал с всадника взгляда маленьких, налитых кровью глазок. Движения копыта его убыстрились, хвост, как добрая нагайка, рассекал воздух и ударял по мокрым потным бокам. Григорий перехватил покрепче поводья, и в этот момент бык ринулся в атаку. Но князь ждал этого броска. В следующее мгновение, изо всех сил нахлестывая Мулата плеткой, он уже галопом гнал его к озеру, в болото, к узкой полоске камышей. Шляпу князя сорвало с головы. Из-под копыт коня веером разлеталась жидкая грязь, оседая на всаднике и на Мулате, но оба ничего не замечали и не слышали, кроме грозного рева и тяжелого топота за собой.

– Ну, милый! Выноси! – крикнул князь и направил Мулата к узкому мостику через ручей, впадающий в озеро. Конь, как на крыльях, пролетел над мостками и с маху вломился в камыши. Под его копытами зачавкала грязь вперемешку с водой. Но сладостный звук, раздавшийся следом, позволил Григорию оглянуться и натянуть поводья, приказывая Мулату остановиться. Все получилось, как и замышлялось. Бык с разбегу влетел на трухлявый настил, который не выдержал тяжести громадной туши и рухнул в ручей вместе со злобной скотиной.

Бык страшно взревел, мотнул головой, разметал в стороны остатки мостика, попытался выпрыгнуть на противоположный берег, но топкое дно не давало ему точки опоры, и прыжка не получилось. Бык скатился назад, забился, как огромная рыба, отчего вода вокруг него закипела бурунами. Взметнулись в панике одна за другой мутные волны и захлестнули берег.

Пытаясь встать на ноги, бык барахтался, бился, глухо мычал. Наконец у него это получилось, и он поднялся над ручьем, весь облепленный илом и водорослями, словно чудище из детской сказки. Но холодная ванна заметно поумерила его пыл. Бык беспомощно замычал, несколько раз ударил передней ногой по воде, взбивая донный ил, и вдруг склонил голову и принялся жадно и долго пить. Затем поднял огромную морду, глянул окрест, но уже без прежней ярости, и замычал снова, но жалобно, словно корова, отбившаяся от стада.

Свесившись с лошади, Григорий кнутовищем поддел из воды цепь, подтянул ее к себе и захлестнул вокруг деревянной сваи, единственной, что осталась от мостика. Бык воспринял это безропотно, только опять вытянул морду и замычал уже обиженно. Сладили, дескать, с бедным животным! С его губ капала вода, взгляд был покорным, злоба из глаз улетучилась, и если б не знать, что он вытворял несколько минут назад, вполне мог бы сойти сейчас за воплощение ангела на земле. Конечно, если можно представить себе ангела в десятка три пудов весом и с огромным кольцом в носу.

Со стороны дороги послышались громкие крики. Григорий оглянулся. Три мужика с баграми, бранясь на чем свет стоит, бежали по направлению к ручью. Коляска Караваева стояла в отдалении, и ее пассажиры, защитив глаза от солнца козырьками ладоней, наблюдали за происходящими возле разрушенного мостика событиями.

Григорий отъехал в сторону и спешился. Мужики тем временем подбежали к быку. Один из них ухватил его за цепь и потянул из воды. Два других принялись подталкивать его баграми с боков, и укрощенный бык спокойно, как теленок, вышел из воды. Подняв голову, промычал опять, словно сообщил, что сдается на милость победителей, и поплелся, сопровождаемый конвоирами, прочь.

Князь проводил их взглядом, удивившись мрачности и непочтительности пастухов, но пообещал себе непременно выяснить, чей этот бык и как получилось, что он оказался на свободе. Только по чистой случайности он не успел натворить страшных бед.

Мужики подвели быка к повозке, которая вынырнула из-за поворота дороги и остановилась рядом с изуродованной коляской. Привязав быка за цепь к железному кольцу в задке повозки, пастухи вскочили на лошадей. Повозка тронулась и вскоре скрылась за очередным поворотом дороги, уводя за собой присмиревшего быка и его диковатых сторожей с баграми, которыми они удерживали своего подконвойного от дурных поступков.

Князь подошел к ручью, тщательно обтер сапоги пучком мокрой травы, умылся сам, с сожалением оглядел изрядно забрызганный грязью костюм для верховой езды и лишь после этого с Мулатом в поводу направился к коляске Караваева.

Глава 5

Ксения пристально вглядывалась в зеркало. Слава богу, на лице следов не осталось. Все очевидные доказательства падения тщательно спрятаны под юбкой и длинными рукавами платья: и несколько синяков на бедре, и ссадина на колене, и царапина от запястья до самого локтя. Но именно эта царапина – сейчас она скрывалась под аккуратной повязкой – вызывала у нее самые приятные воспоминания.

Девушка на мгновение закрыла глаза, представив, как ласковые теплые пальцы касаются ее кожи, а голубые глаза, она даже не представляла, что у мужчины могут быть такие яркие голубые глаза, почти ослепляют ее. Но, может, ей все показалось, потому что она впервые видела так близко от себя лицо молодого мужчины? Ксения покачала головой и счастливо улыбнулась. Не-ет, она не могла ошибиться! Несомненно, он смотрел на нее с робостью, но одновременно с изрядным обожанием.

Как он ловко обмыл ей ранку водой из ручейка, а потом столь же быстро и умело наложил повязку из собственного шейного платка. Она до сих пор охватывала ее руку. Ксения ни в какую не согласилась ее поменять, хотя Марфуша всячески убеждала проделать это, опасаясь, как бы княгиня не догадалась, что было на самом деле использовано вместо бинта на поле боя.

Тогда для маскировки и, несмотря на жару, Ксения натянула на себя платье с длинными рукавами. Марфуша вновь ее причесала, и они обсудили, как донести до Наташиных ушей сообщение о происшествии с быком. Оставить случившееся в тайне все равно не получится: коляска представляла собой гору хлама, кучер лежал в людской с ногой в лубке. Сильный вывих ему с трудом вправил деревенский коновал. У Павлика же под глазом высвечивал изрядный синяк. Одна Марфуша не пострадала, потому что в момент появления быка на дороге находилась в стороне от коляски. Павлик оставил шляпу на поляне, где они собирали цветы, и она отправилась на ее поиски.

Бык выскочил из-за поворота дороги неожиданно. Конечно, поначалу они услышали его рев и отчаянные крики сторожей, но все произошло так быстро, что никто ничего не успел сообразить. Ксения просто оглянулась и увидела огромную тушу, которая неслась на коляску с низко опущенной головой и выставленными вперед рогами. Больше она ничего не помнила до того самого момента, когда над ней склонилось то самое мужское лицо с ослепительно голубыми глазами.

Позже Марфуша рассказала, что лошадь при виде разъяренного быка понесла коляску по дороге. Кучер пытался управлять ею, кричал что-то, отчаянно ругался, но она мчалась как оглашенная, и слава богу, что окаянный не вынес их на луг, там, на кочках, коляска развалилась бы в мгновение ока.

Сама Марфуша не видела, чем закончилась эта бешеная скачка, она осталась на лугу за добрую версту от места происшествия и притащилась на усадьбу пешком, когда Ксения и Павлик уже были дома. На заднем дворе Марфуше показали изуродованную коляску, а Ксения, уже в спальне, продемонстрировала изорванное чуть ли не в клочья то самое бальное платье, которое по заказу графини доставили к Пасхе из Парижа. К тому же она посеяла во время скачки свою лучшую шляпку из итальянской соломки с цветами и лентами в тон платью.

И Марфуша тоже не находила себе места от страха. Она подозревала, какие громы небесные обрушатся на ее голову в первую очередь, когда графине доложат о происшествии. Розог точно не миновать! За семнадцать лет жизни Марфуше ни разу не пришлось испытать подобного наказания, но сейчас столь печальной участи ей, увы! – не избежать. Хотя в чем ее вина, если сторожа сплоховали и бык по какой-то причине вырвался у них на волю?

– Наташа еще не приехала? – почему-то шепотом спросила Ксения.

Марфуша испуганно посмотрела на окна.

– Должна, говорят, к вечеру появиться. Но по мне, пускай раньше все закончится. Хуже нет сидеть и дожидаться! – Она с сочувствием посмотрела на свою молодую хозяйку. – Теперь уж точно графиня не позволит за усадьбу выезжать. Это ж надо такому несчастью случиться! – совсем уж по-старушечьи пригорюнилась она и вдруг встрепенулась, а глаза озорно сверкнули. – Всем плохо было б дело, барышня, но ведь удача к вам бочком повернулась! Как вам барин показался, о котором я давеча сказывала?

Ксения покраснела.

– Скажешь тоже, Марфуша, я его, поди, не разглядела.

Марфуша с недоверием покачала головой.

– Так я вам и поверила. Вы что ж, совсем без памяти были, когда он вам руку перевязывал? И в их коляске, почитай, до самой усадьбы доехали!

– Право, Марфуша, не смейся, – еще больше смутилась Ксения. – Я от стыда места себе не находила. Он небось до сих пор смеется, когда вспоминает, какой я перед ним показалась. Платье рваное, один рукав совсем отвалился, без шляпки, волосы разлохматились. Лицо и руки в грязи! Одна надежда, что он в суматохе не рассмотрел меня как следует.

– А уж тут вы зря надеетесь, барышня! – совсем непочтительно рассмеялась горничная. – Такая красота и сквозь грязь пробьется! – И она подсунула ей зеркало. И, заметив, что Ксения сморщилась, посетовала: – Не цените вы себя, барышня! Кабы цену себе знали, то и с барином бы успели познакомиться! Он вам хотя бы назвался?

– Да, – прошептала едва слышно Ксения. – Его Аркадием зовут, а второго барина – Григорием. Того, что быка укротил!

– Ему бы вашу сестрицу подобным образом укротить! Тогда, глядишь, и у вас с Аркадием быстрее б сладилось! – Марфуша потянулась, вздохнула. Лицо ее приняло мечтательное выражение. – А после б всем мирком да за свадебку...

– Марфуша, ты с ума сошла! – всполошилась Ксения. – Что за разговоры ты ведешь? А если Наташа узнает?

– Она так и так узнает, кто вас с Павликом от смерти спас! – отмахнулась от нее Марфуша. – Все равно придется признаться, что сосед вас до усадьбы подвез. Она же не поверит, что вы пешком три версты прошли. Да и пастухи наверняка обо всем расскажут.

– Мне точно не сносить головы, если она узнает, что я встречалась с мужчинами. А если всплывет, что я в бальном платье на прогулку отправилась, да вдобавок еще порвала его... Н-нет, после этого мне одна дорога остается – в монастырь! Наташа не простит мне ослушания.

– Вот заладили вы – монастырь да монастырь! – рассердилась Марфуша. – Сами мне говорите, что барыня только с виду такая сердитая, потому что забот полон рот и радости другой, кроме Павлика, нету. А еще я думаю, она вас из-за того в черном теле держит, что сама счастья не видала. А где его найти, если в округе стоящих женихов ни для вас, ни для нее тем более днем с огнем не сыщешь? – Она заглянула в глаза хозяйке и с любопытством спросила: – А второй барин как вам показался? Егорка говорит, огонь, а не барин!

– Про огонь не знаю, – протянула Ксения задумчиво, – но весьма плечист и статен. И на лошади держится как пришитый. Правда, смотрит мрачновато, но улыбка у него, Марфуша, просто замечательная! А как быка в воду загнал! Аркадий мне рассказал, что князю не привыкать к подобным переделкам. Он много лет прожил в Южной Америке. У него там огромное поместье, где он занимался разведением скота.

– Ну, вот, – всплеснула руками Марфуша и расплылась в довольной улыбке. – А сказали, в суматохе не рассмотрел! Да ведь он и поговорить с вами умудрился, и чуть ли не всю историю князя рассказать. А о нем самом что-нибудь узнали? Какого рода-племени, к примеру?

– Да нет, не успела, – пожала плечами Ксения, – он и про князя-то всего десяток слов успел сказать, прежде чем усадьба показалась... Потом, Павлик все время досаждал Аркадию вопросами про князя, водятся ли в его поместье крокодилы и слоны и приходилось ли ему встречаться с каннибалами.

– Это кто ж такие? – поразилась Марфуша.

– Дикие люди, которые занимаются людоедством.

– О боже! – Марфуша перекрестилась. – Они что ж, и вправду там водятся?

– Аркадий признался, что сам в тех местах не бывал, но если Павлик желает, то князь непременно ему расскажет о своих приключениях.

– И князь согласился?

– А он нашего разговора не слышал. Он в стороне от коляски скакал, чтобы грязью из-под колес не обдало.

– И то слава богу, Павлику нашему в диковинку со взрослыми мужчинами разговоры вести. Только бы маменьке не проболтался про это.

Ксения вздохнула:

– Я просила его не слишком вдаваться в подробности, иначе нас больше не выпустят гулять за пределы усадьбы, но, думаю, это не поможет. Рассказывай не рассказывай, но Наташа все равно все узнает. И если даже не сильно рассердится, то рисковать жизнью сына не осмелится. – И, внезапно спохватившись, с тревогой посмотрела на горничную: – А с платьем что же? Его ведь теперь не починить?

– Платье я в бане сожгла, даже пепла не осталось.

– Теперь одна надежда, что Наташа про него забудет. Балов все равно не предвидится, надевать мне его некуда. – Ксения печально вздохнула. – Одного не пойму, зачем она выписывает и мне, и себе такую пропасть нарядов. Одна забота теперь их от пыли встряхивать да лавандой перекладывать, чтобы моль не завелась. А мне так хочется потанцевать. – Она подхватила юбку за края и закружилась возле зеркала в вальсе, весело подпевая в такт своим движениям.

– Ой, барышня, не к добру вы веселитесь! – Марфуша с опаской посмотрела на дверь. – Барыня первым делом к Павлику наведается и, как только синяк узрит у него под глазом... – Горничная схватилась за голову. – Что будет, господи! Сошлет меня барыня, непременно сошлет или на птичник, или, того хуже, поросят пасти на Макеевском хуторе.

– Ладно, не голоси раньше времени, – прикрикнула на нее Ксения. – Что ты Наташу в самодурку какую-то превращаешь? Разве она не поймет, что такой случай один на тысячу приходится?

– На божницу помолитесь, барышня, чтоб она это поняла, только разве не знаете свою сестрицу? Коли она в гнев войдет, никому не поздоровится. Э-эх! – Марфуша протяжно вздохнула. – Ей бы с князем познакомиться. Самая он ей пара. И усадьбы рядом. Их бы поженить, а потом и о нас с вами подумать можно! Как бы ладно все получилось. Барыню за князя отдать, вас – за его приятеля, а меня – за Евсейку.

– Опять ты за старое, одни женихи на уме, – усмехнулась Ксения, пытаясь скрыть от самой себя, как неистово вдруг забилось сердце, а кровь прилила к щекам при одном предположении, что жизнь ее может измениться подобным образом. Сладостное томление проникло во все жилочки и растеклось по телу. Необъяснимая радость переполняла ее душу, хотелось вновь танцевать, петь, пробежаться босиком по траве наперегонки... Она закрыла на мгновение глаза, представив того, с кем бы ей хотелось сейчас более всего на свете вновь оказаться на лугу и пробежаться наперегонки. На том самом лугу, где ей бережно обмыли и забинтовали рану, а потом подняли на руки и донесли до коляски, потому что она помимо шляпки потеряла еще и туфельку. И Аркадий пошутил, что непременно найдет ее хрустальный башмачок.

Но... Ксения встрепенулась. Он даже не спросил ее имя. А она не посмела представиться. Как же он найдет ее? Правда, он знает, где расположена усадьба, но он вполне мог принять ее за гувернантку. Поэтому и вел себя столь раскованно, шутил и смеялся, оттого что посчитал ее за воспитательницу Павлика. А она-то размечталась, как он тайными тропами проберется к дому и найдет способ вызвать ее на свидание. Или завтра с утра тоже тайный курьер доставит ей письмо, в котором Аркадий признается, что с первых мгновений их встречи...

Ксения досадливо дернула головой. Все это напрасные иллюзии, которыми она чрезмерно забивает себе голову. Еще ни одна ее мечта не исполнилась, а, наоборот, все, что она ни загадает, происходит шиворот-навыворот или вовсе не сбывается. Вот и сегодня, чего они только с утра не намечтали с Марфушей на пару. А что получилось? Сплошные неприятности!

В дверь постучали, и девушки, вздрогнув от неожиданности, испуганно переглянулись. А Марфуша еще перекрестилась.

– Барыня приехали и велели вам, Ксения Кирилловна, в столовую спуститься! – возвестил рослый лакей Данила, он же старший брат Марфуши.

– Ну, как, Данилка? – справилась у него сестра, кивнув на дверь. – Сильно сердитая или в меру?

– Что сердитая, не скажу, – пожал плечами Данила, – но губы поджаты, а брови нахмурены. Однако, дома ли Павлик и барышня, вроде без злости спросила.

– Лучше бы она ругалась, – вздохнула Ксения и с видом вступающей на костер великомученицы отправилась к выходу из спальни. Марфуша торопливо перекрестила барышню вслед. Она знала, что ее черед придет чуть позже, и тогда уж барыня не обойдется хмурым взглядом. Лишь бы плетку в ход не пустила. Сама Марфуша только слышала о способностях барыни обращаться с плеткой. Говорят, запросто горлышко бутылки хлыстом срезает. Поэтому вся дворня с ужасом ждала того момента, когда хозяйка пустит плетку в дело, ведь прежний хозяин, граф Гаврила Изместьев, да и его сынок Федор большие мастаки были «вбить разум в башку через задницу». Так весьма изящно выражался князь Гаврила и крайне усердно свой же завет исполнял, устраивая массовые экзекуции на конюшне даже за малейшую провинность. Сынок от него не отставал, но ввел для порки единый день, четверг...

Вот уже восемь лет минуло, как отпели князя Федора в усадебной церкви, а графиня Наталья взяла бразды правления в свои руки. Они у нее по-мужски сильные, но и характер тоже не по-женски жесткий и своевольный. Вероятно, потому, что с малых лет она видела только нужду. Отец, Кирилл Бертеньев, столбовой дворянин, славный род которого начинался от Рюриковичей, успел задолго до ее совершеннолетия пропить не только свое вовсе не малое состояние, но и приданое своей жены, урожденной графини Ромашовой. Худой, небритый, беспрестанно кашляющий, он бродил по комнатам их старого дома, бранился с экономкой, дрался с их единственным лакеем. Слуги, жалея его жену и дочерей, не позволяли Кириллу Бертеньеву выносить и продавать на пропой последние вещи.

Но потом умерла мама, а вскоре отец пропал, оставив Наташу, которой едва исполнилось двенадцать лет, с трехлетней Ксенией на руках. Он исчез из их жизни навсегда. И, как шептала старая экономка Анфиса, торопливо крестясь и боязливо оглядываясь по сторонам: «Сгинул, горемычный! Грех говорить, но слава те, господи!»

Так что и Наталья, и ее младшая сестра если и встречали в своей жизни мужчин, то только самого низкого пошиба, вроде своего отца и его грязных собутыльников. А после замужества Натальи – графа Федора и его гнусных приятелей, что было гораздо хуже. Отец хотя бы не предавался разврату у детей на глазах.

После гибели отца девочек приютила дальняя родственница матери княгиня Машкова. Бедная тетушка, она думала, что совершила благое дело, выдав Наташу в семнадцать лет замуж за богатого графа Федора, сына своей близкой подруги. Да и Ксения тоже поначалу радовалась за сестру, не подозревая, к каким страданиям и несчастьям приведет это замужество. Милая, ласковая Наташа! Сколько ей пришлось вытерпеть унижений и откровенных издевательств от этого негодяя, которого судьба определила ей в мужья. Но и Ксении тоже изрядно от него доставалось и щипков, и подзатыльников. А более всего графу Федору нравилось неожиданно ухватить ее за ухо и дернуть с особым вывертом, отчего она заходилась в плаче, а он, вытирая пальцы о сюртук, брезгливо кривился: «Песья кровь! Прочь с моих глаз!»

Прошло уже столько времени со дня гибели графа, казалось, живи и радуйся, однако Наташа словно с цепи сорвалась! Раздражена, сердита постоянно и, как бы сестра ни пыталась ей угодить или подладиться под ее настроение, вечно ею недовольна, вечно выговаривает ей за малейшую оплошность.

Ксения набрала полную грудь воздуха, словно собралась нырнуть в воду, хотя на самом деле она стояла перед входом в столовую, где ее дожидалась Наташа. И наверняка та уже в курсе печальных событий, которые произошли незадолго до полудня за три версты от их усадьбы.

Девушка сделала глубокий выдох, быстро огляделась по сторонам и неожиданно подумала: «А может, и впрямь Марфуша права? И Наташе стоит познакомиться с князем?» Она опять вздохнула, представив на мгновение сестру и красавца-князя рядом. И вправду пара из них получилась бы просто замечательная! Только разве она осмелится даже заикнуться по этому поводу?

Ксения вздрогнула, представив реакцию сестры на подобное заявление, решительно отодвинула штору и перешагнула порог столовой.

Сестра не оглянулась и не ответила на приветствие. С одной стороны, ее оправдывало то, что, повернув сына лицом к окну, она самым внимательным образом рассматривала синяк под его глазом. Но с другой – она с неменьшим беспокойством могла бы поинтересоваться самочувствием единственной сестры, которой досталось гораздо больше, чем Павлику.

Но Ксюша тотчас отбросила эту мысль! Только не ревность! Она должна понимать, что Наташа прежде всего мать и забота о сыне у нее на первом месте. Но любовь эта порой смахивает на сумасшествие: сестра столь же сильно обожает Павлика, сколь люто ненавидела его отца.

– Что ж, и то хорошо, что хоть глаза не лишился! – Наташа поцеловала Павлика в лоб и усадила рядом с собой на диван. Ее тяжелый взгляд остановился на Ксении, не посмевшей подойти ближе. – Чего застыла? – Сестра усмехнулась. – Не бойся! Не ударю! Почему вы все так меня боитесь? Неужто я зверюга какая? – Последнюю фразу она повторила с горечью, но тут же, словно устыдившись минутной слабости, задала новый вопрос, с хорошо известными всем обитателям «Антика» жесткими нотками: – Объясни, как вы оказались за три версты от усадьбы, по другую сторону озера, если я разрешила отъезжать не более чем на версту?

– А мы журавля хотели посмотреть. – Голова Павлика выскользнула из-под руки матери, и он заглянул ей в глаза. – Там в камышах журавли живут. И Егор говорил, что раз журавушка с гнезда поднялась, значит, журавлята уже вылупились. Правда, Ксюша? – кинул взгляд он на растерянную тетку.

Племянник ее старательно выгораживал, потому что журавлей они собирались посмотреть только завтра, но мальчик как никто другой знал, чем грозит непослушание даже его взрослой тетке. Матушка не выносила, если кто-то поступал против ее воли. И он в том числе.

Ксения молчала. Павлику было легче. За вранье его пожурят, возможно, оставят на денек без сладкого, но если Наташа поймет, что она тоже ее обманывает... Ксения нервно сглотнула и подняла на сестру испуганный взгляд.

– Таша, я... Мы не заметили... Погода стояла такая чудесная... Мы ехали и ехали...

– И даже не увидели, что дорога обогнула озеро? – усмехнулась Наталья. И вдруг хлопнула ладонью по валику дивана. – Только не ври! Кучер мне сказал, что ты с самого начала велела ему ехать на луг за озером. Что вы там искали на пару с Марфушей?

– Мы хотели набрать букеты для столовой и гостиной. Там столько ромашек!

– Ромашек полно за усадьбой, и совсем не надо снаряжать коляску и кучера для подобных целей. Разве я не права?

Вместо ответа Ксения опустила голову. Наталья поджала губы и смерила ее взглядом. Затем взяла лежащий рядом сверток и, брезгливо скривившись, извлекла из него соломенную шляпку. Вернее, то, что от нее осталось.

– А теперь объясни, дорогая, по какому поводу тебе вздумалось вырядиться в новую шляпку? Неужто ромашки стоят подобного почитания? Надеюсь, они по достоинству оценили твой наряд?

Ксения покраснела, но ничего не ответила. Да и что можно было сказать в свое оправдание?

– Это я попросил Ксюшу надеть новую шляпку, – опять влез в разговор ее защитник. – На старой у нее и ленты, и цветы еще прошлым летом выгорели.

– Помолчи, когда старшие разговаривают, – прервала его мать и не удержалась, добавила: – Надо же, как вы против меня спелись! Слова уже нельзя сказать!

– Маменька, – Павлик не уступал ей в упрямстве, – Ксюша и Марфа ни в чем не виноваты. Этот бык выскочил из леса. Вы должны пастухов наказать, что позволили ему вырваться.

– Они будут наказаны, – произнесла Наташа сквозь зубы. – Они у меня узнают, как исправно службу нести! – Она прижала голову Павлика к груди и принялась покрывать ее поцелуями. – Господи, сынок, ты не понимаешь, что он мог вас изувечить, убить... – Она заглянула ему в глаза. – Скажи, только честно, ты сильно испугался? А то я велю привезти из села бабку, чтобы она заговорила тебя от испуга.

– Ничего не надо! Я совсем не испугался! – Мальчик вскочил на ноги и воинственно сжал кулаки. – Я тоже хочу научиться скакать на лошади, как князь! Вы бы видели, маменька, как он лихо загнал быка в воду. И тот сразу перестал буянить. Поревел малость для порядка, и все!

– И все! – вздохнула Наташа и опять перевела взгляд на сестру. И Ксении крайне не поздоровилось от этого взгляда. Сестра встала с дивана. Опершись ладонью о стол, она произнесла, как обрубила: – С сегодняшнего дня все прогулки вне усадьбы прекращаю! Я не потерплю, чтобы моя сестра, которую я полностью содержу, рисковала жизнью моего сына в угоду своим низменным желаниям. Я не потерплю, чтобы она без моего ведома встречалась с незнакомыми мужчинами! Я не потерплю, чтобы эти мерзкие животные, которые пропахли вином и табаком, ступали на мою землю даже ради благих целей.

– Но, маменька! – Павлик соскочил с дивана, схватил мать за руки, заглянул ей в глаза. – Вы не можете запретить нам гулять! Быка снова заковали в цепи, и он больше не вырвется! А меня Егор обещал научить на лошади кататься и на веслах по озеру ходить...

– Ни боже мой! – вскрикнула в ужасе Наташа. – Никаких лошадей! Они же могут понести или лягнуть! И про лодку ничего слушать не хочу. А если ветер подует и перевернет ее? Нет, нет, даже речи не может быть! – Она отстранила сына от себя. – Перестань морочить мне голову. Сейчас отужинаем, прочитаешь мне четыре страницы по-латыни. Посмотрим, чему тебя Ксения научила, помимо того, чтобы лгать про журавлей. – И с укором посмотрела на сестру. – Ты знала про лошадей и лодку? При тебе Егорка ему обещал?

Ксения не успела ответить. Глаза Павлика яростно блеснули. Он топнул ногой.

– Ксюша не учит меня лгать! И Егора не трогайте! Он не виноват! Я его сам просил! – И вдруг зашелся в плаче: – Противная маменька, злая маменька! – И когда Наташа попыталась его обнять, вырвался из ее рук и выбежал из столовой.

– Ну, чего застыла? – Наташа побледнела и с гневом посмотрела на сестру. – Добилась, чего хотела? Матушка ему, видите ли, злыдня несносная, а тетка – ангел небесный! – Лицо ее скривилось. Она быстро отвернулась, махнула рукой и приказала: – Беги за ним! Как бы чего не случилось.

Ксения кивнула головой и, подобрав юбки, выбежала вслед за племянником.

Глава 6

Дубу, раскинувшему свои ветви почти над самым парадным крыльцом, было около трехсот лет. «Антик с гвоздикой» построили на месте старой, еще боярской усадьбы, напоминавшей скорее небольшую крепость, что по тем смутным и ненадежным временам было более чем оправданно. Дуб исполнял роль сторожевой башни, и в его густых ветвях хоронился настил из досок для исправно менявшихся часовых, которые не спускали глаз с озера и ведущей к усадьбе дороги. В те, уже ставшие преданием годы густые леса подходили к озеру, к боярской усадьбе вплотную, и всякой нечисти в них водилось предостаточно, начиная от дикого зверя и кончая разбойничьим людом, чьи набеги были не менее опасны, чем встреча с волчьей стаей в чистом поле непроглядной зимней ночью.

Несмотря на то что подъездную аллею пришлось пустить в обход дуба, дерево не спилили. И оно осталось несомненным украшением усадьбы – огромное, с мощными ветвями, под которыми в непогоду вполне могло укрыться небольшое воинское подразделение с пушками и лошадями, или пастух с отарой овец, или...

Впрочем, никому из них на территории усадьбы околачиваться не дозволялось, равно как и гостям, которые тоже сумели бы изрядно повеселиться под его развесистой кроной. Но порядки молодая графиня завела строгие, поэтому дуб скучал в одиночестве, орошая каждую осень свое подножие щедрым ливнем из желудей, которые собирали в плетеные корзины и отправляли на скотный двор свиньям. Да еще досаждал он дворникам, которые его опавшую листву исправно убирали, вывозили возами и сжигали за пределами усадьбы.

Нижние ветви у дуба спилили до высоты трех аршин, а то и выше, после того как один из лакеев сломал себе шею, свалившись пьяным с настила, доски которого прогнили и частично обрушились.

Теперь вместо настила осталась лишь пара поперечных плах, на которых ранее доски крепились, и теперь они едва просматривались сквозь густую дубовую листву. Сбросить их никто не решался, а испробовать, как раньше, на прочность не рисковали даже вездесущие дворовые мальчишки. Барыня пригрозила нещадно выпороть всякого, кто осмелится подойти к дубу ближе чем на пару саженей.

В тени его кроны еще при жизни старой графини установили несколько скамеек, но на них давно никто не сиживал. Днем из-за недостатка времени, вечером из-за комаров, которые вблизи озера были по-особому крупными и злющими.

Но сейчас возле дуба творилось нечто схожее с маленьким светопреставлением. Казалось, все население усадьбы сбежалось сюда, чтобы поглазеть на невиданное зрелище. Барыня, простоволосая, растрепанная, рыдала в голос и металась под дубом, умоляя спуститься вниз маленького графа. Но он сидел верхом на толстой ветке, болтал ногами и, несмотря на слезы и уговоры матери, слезть наотрез отказывался.

– Павлик, – Наташа остановилась и молитвенно сложила руки, – не огорчай маменьку! Спускайся вниз! – И прикрикнула на рослого лакея: – Данила, бегом в дом, неси одеяла.

Данила на рысях бросился в комнаты и вернулся уже вместе с Марфушей и с охапкой одеял в руках.

– Натягивайте одеяла под дубом, – приказала Наталья. Она уже поняла, что слезами маленького упрямца не пронять, и поэтому промокнула их платочком и приступила к решительным действиям.

Через несколько минут дуб обступили рослые лакеи, растянувшие за углы одеяла. По четыре человека на каждое. Теперь, если Павлик по какой-то причине вздумает свалиться с дерева, он непременно упадет на одеяла. Но мальчик, заметив эти приготовления, полез еще выше по дереву и устроился под остатками настила. Здесь ветки были тоньше, но он, не обращая на это внимания, поднялся на ноги и ухватился за доску, когда-то поддерживающую настил. На головы лакеев и одеяла посыпались старые желуди, листья и сухие веточки.

– Павлик! – вскрикнула Ксения. – Осторожнее! Ветка может обломиться!

Наталья перекрестилась и умоляюще посмотрела на сестру. Дворня и лакеи, молча задрав головы, наблюдали, что происходит в кроне дерева.

Павлик переступил ногами, и ветка под ним затряслась. Но маленький негодник даже не подумал переместиться ниже, лишь крепче ухватился за остатки сторожевого настила.

– Павлик, – мягко сказала Ксения, – спускайся! Смотри, на маменьке лица нет! Не пугай нас!

– Пусть она пообещает, что разрешит нам гулять возле озера, – кивком головы мальчик показал на мать. – И позволит мне кататься на лодке и верхом.

Наталья жалобно скривилась:

– Павлик, дорогой, это же опасно для жизни! На озере волны, а лошадь может понести...

В ответ мальчик внезапно оттолкнулся от ветки ногами и повис, слегка раскачиваясь в воздухе, ухватившись за доску. Толпа ахнула и метнулась к дубу, выставив руки перед собой, словно этим можно было оградить озорника от падения.

Наташа испуганно вскрикнула, и слезы вновь ручьем побежали у нее по лицу. Но сын был безжалостен:

– Не слезу, пока не позволите! Лучше я здесь останусь жить! – Он вновь взгромоздился на ветку и прокричал сердито: – Завиваться больше не буду и цветы вышивать! – Подумал мгновение и добавил: – И латынь учить.

– Павлик, одумайся. – Ксения подошла вплотную к растянутым одеялам и задрала голову вверх. Снизу ей были видны лишь ноги племянника, которые переступали по ветке. Она также заметила, что ветка сильно прогнулась. Павлик был достаточно упитанным мальчиком и не очень ловким. Ксения быстро огляделась по сторонам. Не будь вокруг столько народа, она давно бы сама вскарабкалась на дерево и стащила негодника вниз.

– Хорошо, – к ней подошла Наташа. Она справилась со слезами, и голос ее звучал по обыкновению строго. – Спускайся вниз! Я обещаю, что мы сегодня же обсудим все твои пожелания.

– Нет, – маленький упрямец продолжал гнуть свою линию, – не слезу, пока не дадите слово, что Ксюшу больше не будете обижать и меня, как барышню, наряжать.

Наташа вновь оглянулась на сестру, словно просила у нее помощи. Но та молчала. И графиня поняла, что здесь ей надо тоже решать самой. И как можно скорее, потому что руки у Павлика затекли и он держался за доску попеременно то одной, то другой рукой.

– Я согласна, – вздохнула она, а следом за ней и дворня, наблюдавшая за тем, кто ж кого переупрямит: мать сына или наоборот. Получилось наоборот. И люди облегченно перекрестились. Барчука в доме любили. Несмотря на избалованность и капризность нрава, он не пошел характером ни в мать, ни, тем более, в папеньку. И при всем своем упрямстве все же был мальчиком добрым и незлопамятным.

Но Павлик решил закрепить победу:

– Дайте сначала слово, что не накажете меня!

– Честное слово, не накажу, – произнесла покорно Наташа и вскрикнула в ужасе. Павлик переступил ногами, и они вдруг соскользнули с ветки теперь уже против воли мальчика. Он взвизгнул, пальцы его разжались. И он полетел вниз. Толпа ахнула. Наташа дико закричала и упала в обморок. Но Всевышний хранил маленького графа. Через мгновение Павлик зацепился за сук рубашкой и повис между ветвей. Он лихорадочно шарил вокруг руками, пытаясь дотянуться до соседних сучьев, но пальцы его едва доставали до ствола и ловили лишь листья да тонкие ветки.

– Не шевелись! – Ксения пробовала говорить спокойно, но голос ее выдавал, он дрожал и прерывался от ужаса. Рубашка мальчика могла вот-вот лопнуть, обломок сучка тоже угрожающе прогибался и скрипел. И Ксения собрала себя в кулак и твердо произнесла: – Веди себя спокойно. Не дергайся! Сейчас принесут лестницу и снимут тебя с дерева.

Лестницу принесли мигом, приставили ее к стволу, но не хватило футов пяти, чтобы дотянуться до мальчика. Ксения растерялась. Она оглянулась на сестру. С нею занимались Марфуша и горничная графини Глафира. Наташа сидела на траве с расстегнутым на груди платьем, а девушки терли ей виски и поднесли к носу флакон с нюхательной солью.

Ксения вновь перевела взгляд на мальчика. Он держался удивительно мужественно, не плакал и не впал в истерику, только глаза выдавали страх, когда он смотрел вниз. До земли было не меньше пятидесяти, а то и больше футов, и люди и одеяла, которые они растянули внизу, казались сверху такими маленькими...

– Барышня, – к ней подошел Евсей, – позвольте на дерево вскарабкаться. Попробую барчука снять.

Ксения с большим сомнением обвела взглядом его крупную фигуру.

– Смотри, Евсей, обрушишь ветки, тогда совсем к Павлику не подберемся.

– Да я осторожно, – пообещал кузнец.

Он и вправду довольно ловко взобрался по лестнице до самого верха и, ухватившись за ствол руками, перебрался на ветку, которая находилась ниже Павлика. Евсей покачался на ней, проверяя ее на прочность, и вскарабкался на следующую ветвь, чуть выше, но все же за добрую сажень от цели. Павлик что-то тихо ему сказал, Евсей весело ответил, люди внизу не разобрали, что именно. И в этот момент сук под ногами кузнеца обломился, и он тоже повис в воздухе, беспомощно болтая ногами. Ветка, за которую он удерживался руками, угрожающе крякнула и сломалась. Толпа внизу завопила в ужасе, но, к чести лакеев, они не выпустили одеяла из рук, и кузнец рухнул на них. Удар был такой силы, что и спасатели и спасенный растянулись на земле, образовав приличных размеров кучу-малу.

К счастью, Евсей не слишком пострадал. Кряхтя, он поднялся на ноги. Лицо его пересекала солидная царапина, один глаз заплыл, но, кажется, это были единственные потери, если не считать оторванного рукава рубахи и огромной дыры на колене.

– Ну, вот, барышня, – произнес он сконфуженно и развел руками.

Марфуша погрозила ему кулаком, а Ксения попросту не успела ничего сказать по этому поводу, хотя слова так и просились с языка. И самодовольному силачу-кузнецу очень бы от них не поздоровилось. Но тут чье-то горячее дыхание коснулось ее щеки, в нос ударил резкий запах конского пота, и она, даже не сообразив, что делает, отскочила в сторону, освобождая дорогу невесть откуда взявшемуся всаднику на темно-гнедом жеребце.

– Па-а-аберегись! – рявкнул он прямо над ее ухом и направил коня на толпу, которая мгновенно распалась на две половины.

Всадник вопреки всем правилам, по которым верховым на территорию усадьбы, кроме самой Наташи да управляющего Корнилы, заезжать строго запрещалось, чтобы не потоптать ненароком газоны и цветники, направил лошадь к дереву. Вскочив ей на спину, незнакомец выпрямился во весь рост и, минуя лестницу, ухватился за нижнюю ветку, подтянулся, и его гибкое тело скрылось среди листвы. В следующее мгновение он показался уже гораздо выше, затем еще выше и, карабкаясь быстро и ловко, как обезьяна, наконец поравнялся с мальчиком. Что-то ему ободряюще сказал и переместился на ветку, нависшую над головой Павлика.

– Эй, на рее! – крикнул он весело. – Держись, матрос!

Обхватив сук ногами, он принялся разматывать то ли длинный кушак, то ли пояс, но потом оказалось – аркан, который носил почему-то вокруг талии.

Ксения судорожно перевела дыхание. Наташа подошла к ней и взяла ее за руку. Пальцы ее мелко дрожали. И сама она была бледной и испуганной. Давно Ксения не видела сестру такой растерянной и беспомощной. Сердце ее сжалось. Она обняла Наташу за плечи и привлекла к себе. Та прижалась к ней. Так они и стояли, обнявшись, пока неожиданный спаситель колдовал с арканом в кроне дерева. По крайней мере, внизу было совершенно непонятно, что он собирается предпринять. Но по тому, как он действовал – быстро и решительно, собравшимся под деревом людям стало очевидно, что ему не впервой снимать напроказивших мальчишек с деревьев.

Незнакомец сложил аркан вдвое и, свесившись с ветки, подвел получившуюся петлю под мальчика.

– Садись, как на качели, – крикнул он Павлику, – и ухватись руками за веревку.

Через мгновение Павлик был в безопасности. И как раз вовремя. От резкого рывка рубашка лопнула, следом сломался сучок, но незнакомец не упустил аркан и лишь крикнул:

– Эй, на рее! Крепче держись!

Павлик вскрикнул испуганно, но зато уже ничто не удерживало его и он был свободен. И это существенно облегчило задачу его спасителю. Мужчина принялся медленно стравливать аркан с мальчиком вниз, пока ноги того не коснулись толстой ветки, способной выдержать и взрослого человека.

– Держись, матрос! – прокричал опять мужчина, но Павлик и без того ухватился за ствол обеими руками. Его спаситель скользнул вниз и очутился рядом с ним. Затем притянул к себе лестницу, верхняя перекладина которой оказалась на уровне его пояса. – А теперь спускайся, – сказал он ласково. – И не бойся, я буду удерживать тебя сверху.

Он быстро обвязал мальчика арканом вокруг пояса, и тот принялся спускаться по перекладинам, а мужчина сидел верхом на ветке, держал лестницу ногами и, постепенно отпуская аркан, что-то весело насвистывал при этом. Наконец ноги Павлика коснулись земли. Наташа подбежала и прижала его к себе. Слезы вновь хлынули у нее из глаз. Она лихорадочно ощупывала его, проверяя, не повредил ли сын чего, когда сорвался с ветки, и, обнаружив, что он никоим образом не пострадал, разве что руки о сучья исцарапал, принялась его целовать, обливая слезами и приговаривая:

– Дай слово, что не будешь больше так поступать! Ты ведь не хочешь, чтобы маменька твоя умерла со страху?

– Простите меня, – пробурчал Павлик, – но я не хотел падать. Сук сам обломился.

– Слава богу, все обошлось! – произнесла Наташа с облегчением и перекрестилась. Окружившая их дворня радостно загалдела и тоже принялась креститься, совершенно забыв при этом об истинном герое дня. Первой о нем вспомнила Ксения. Приподнявшись на цыпочки, она поверх голов слуг разглядела того, кто так неожиданно, словно с неба свалился, пришел к ним на помощь. И почувствовала, как сердце ухнуло в пятки. Его светлость князь Григорий Панюшев собственной персоной успел уже взобраться на лошадь и немного высокомерно взирал сверху вниз на весело гомонящую толпу.

Ксения оглянулась на сестру. Но та, похоже, тоже окончательно пришла в себя. И взор устремила в одном с Ксенией направлении. Только в отличие от сестры он у нее не был ни испуганным, ни растерянным, ни тем более удивленным, а строгим и не менее высокомерным, чем у князя. Два взгляда, мужской и женский, скрестились и лязгнули, как два булатных клинка. По крайней мере, так показалось Ксении.

Лицо сестры закаменело, глаза сузились. Она молча отстранила Павлика, и заботливые руки Марфуши тотчас приняли его, обняли за плечи, и девушка повела его к дому, что-то ласково приговаривая. Мальчик покорно следовал за ней, но вдруг обернулся, выскользнул из-под ее руки и стремглав кинулся к своему спасителю, опередив опешившую от его резвости мать на несколько шагов.

– Князь! – Павлик протянул ему руку. – Спасибо вам! Сегодня вы второй раз спасли мне жизнь!

– Просто удивительно, граф, как вам везет попадать в переделки. Думаю, у вас большое будущее! – Князь соскочил с коня и положил ладонь на голову мальчику. – Однако следует научиться самому достойно выходить из подобных положений. И на чужую помощь надо меньше всего надеяться. Только на себя, и ни на кого другого! Тогда тебе и черт не страшен, и даже взвод янычар или башибузуков!

– А вы меня научите этому? – посмотрел на него с надеждой Павлик.

– Все зависит от твоего желания, – улыбнулся князь и перевел взгляд на мать мальчика, вернее, на разъяренную фурию, которая приближалась к ним быстрым шагом.

– Кто вы такой, позвольте вас спросить, и каким образом оказались на территории усадьбы? – спросила она самым резким тоном, на который только была сейчас способна, потому что задыхалась то ли от быстрой ходьбы, то ли от ярости, а вернее, от того и другого вместе.

– Позвольте представиться, – князь по-кавалерийски лихо щелкнул каблуками и, сняв шляпу, склонил голову в галантном поклоне, – князь Григорий Панюшев! С недавнего времени ваш ближайший сосед!

– Что вы делаете в моих угодьях? – Глаза графини гневно сверкнули. – Я вас к себе не приглашала, и вам следует знать, что я от подобных знакомств воздерживаюсь.

– Простите, сударыня! – Губы князя сжались в узкую полоску. – Я тоже не горю желанием знакомиться с вашим сиятельством, но назрел ряд обстоятельств, которые я хотел с вами незамедлительно обсудить.

– Никаких дел, никаких обсуждений! – Ксения видела, как сестра закусила губу – первый признак того, что она в бешенстве. Слуги это тоже поняли и потому бросились в разные стороны, точно куры, заметившие в небе коршуна.

В мгновение ока на поляне возле дуба никого не осталось, кроме графини, оцепеневшей Ксении, Павлика и неожиданного визитера, который нахлобучил шляпу на лоб и с вызовом посмотрел на Наталью.

– Ваше сиятельство графиня, как бы вам этого не хотелось слышать, но я вынужден заявить, что не позволю впредь бесчинств, которые творят ваши крестьяне в моих угодьях. Сегодня мои егеря задержали двух лесорубов, трех охотников с силками, пятерых мальчишек, которые чуть не подпалили березняк всего в версте от моей усадьбы. Все они отпущены с миром. Но только на первый раз. Если подобные безобразия повторятся, то уверяю, сударыня, я сумею найти управу и на ваших холопов, и на вас!

– Как вы смеете? – Наталья задохнулась от негодования и беспомощно оглянулась по сторонам. Как назло, никого из слуг рядом не оказалось. И этого беспардонного наглеца некому было взять и вытолкать в шею с ее усадьбы.

– Маменька, как вы смеете! – Павлик пришел в себя и топнул ногой. – Князь уже два раза спас меня от смерти! Ксюша, скажи! – Он подбежал к тетке и потянул ее за рукав.

– Наташа, князь действительно... – произнесла робко Ксения, но сестра уже закусила удила, и теперь разве что ушат холодной воды мог остудить ее гнев.

– Прекрати! – прикрикнула она на сестру. – Дай мне разобраться, почему князь соизволил оказаться в моих угодьях! Видите ли, моим крестьянам возбраняется появляться на его землях, а ему, выходит, на моих дозволено? Извольте ответить, князь, с какой стати вы шляетесь там, где вам не положено?

– Простите, – князь едва заметно улыбнулся, – сударыня изволят ошибаться! И я хотел бы со своей стороны справиться у вас, с какой стати вы пользуетесь моей дорогой, как своей? Да еще допускаете туда своих олухов пастухов, по чьей милости сегодня чуть не погибли ваша сестра и сын.

– С пастухами я разберусь без ваших напоминаний, – произнесла Наталья сквозь зубы и сверкнула глазами на Ксению, отчего та почувствовала, как вся кожа у нее покрылась мурашками. – Но дорога всегда принадлежала Изместьевым, поэтому ваши претензии совершенно не обоснованы.

– Ошибаетесь, графиня, – опять усмехнулся князь и, минуя стремена, взлетел в седло. – Дорога испокон века принадлежала князьям Завидовским, а теперь по закону перешла в мою собственность. А так как срок вашей аренды истек еще пять лет назад, то я намерен взыскать плату за пользование моей дорогой в недельный срок. Иначе вам и вашим крестьянам придется добираться до города в объезд, а это, насколько мне известно, лишних полсотни верст пути. Так что решайте, сударыня, или вы выплачиваете мне за аренду дороги за те годы, что вы пользовались ею безвозмездно, или...

– Вы меня шантажируете, – произнесла Наталья с облегчением. Гнусная сущность нового владельца Завидова окончательно прояснилась, и графиня ввела в бой резервные силы: – На днях я побываю у землеустроителя и у стряпчего, чтобы уточнить границы наших с вами владений, но с этой секунды ни один ваш рыбак не покажется на озере. Я велю потопить всякую лодку, которую обнаружат мои слуги.

Князь, похоже, на мгновение растерялся, однако быстро взял себя в руки и очень вежливо уточнил:

– А разве северная часть озера не принадлежала князьям Завидовским?

– Ровно настолько, насколько им не принадлежала сама дорога! – произнесла Наталья с заметным торжеством и с вызовом посмотрела на князя.

Он тоже смерил ее взглядом. Слегка насмешливым и, как ей показалось, крайне дерзким. Только почему-то кровь вдруг прилила к ее щекам, и графиня машинально поправила растрепавшиеся волосы и провела языком по пересохшим вдруг губам.

Взгляд князя переместился с ее лица чуть ниже. Наталья невольно подняла руки, пытаясь избавиться от внезапного спазма, перехватившего горло, и чуть не вскрикнула от ужаса. Лиф платья был расстегнут, являя свету и взору князя нижнюю сорочку. Она судорожно стянула пальцами края лифа и принялась лихорадочно застегивать мелкие пуговки. Пальцы ее дрожали, пуговицы не желали попадать в петли, а князь продолжал изводить ее пристальным и насмешливым взглядом, который медленно прошелся по плечам графини, ее груди, слегка притормозил на шее и вновь вернулся к лицу. И тут их глаза встретились...

Ксения заметила, как вспыхнула сестра, затем побледнела, а потом решительно вздернула подбородок.

– Простите, князь! Я искренне вам благодарна за спасение моего сына и сестры, а сейчас прошу немедленно покинуть мою усадьбу и впредь без моего на то разрешения здесь не появляться!

Князь задумчиво посмотрел на нее, потом сдвинул кнутовищем шляпу на затылок и присвистнул совсем по-разбойничьи, словно никогда не был обучен хорошим манерам:

– Мне говорили, что вы отменная самодурка, графиня, но не до такой же степени? Вы превзошли все мои ожидания!

– Убирайтесь прочь! – процедила Наташа сквозь зубы. – И запомните! Ни одного рыбака на озере!

– И ни ноги ваших людей или колеса на моей дороге! – расплылся в злорадной ухмылке князь. – Я передумал брать с вас аренду! И с этой минуты я полностью запрещаю вам пользоваться моей дорогой. – И неожиданно подмигнул Ксении. – На войне как на войне! – Затем, хлестнув жеребца плетью, пустил его в галоп. Из-под копыт фонтаном взлетели куски дерна. Еще мгновение, и всадник исчез за воротами усадьбы. Наташа растерянно посмотрела на сына и сестру и, подхватив юбки, почти бегом направилась к дому.

Павлик подошел к Ксении. Глаза мальчика смотрели печально. Похоже, он едва сдерживался, чтобы не заплакать.

– Ксюша, – произнес он тихо, – зачем она со всеми ругается? Князь ей ничего плохого не сделал, а она налетела на него, накричала. И теперь он откажется учить меня кататься верхом и не расскажет о своих приключениях. – Он перевел взгляд на мать, медленно поднимающуюся по ступеням парадного крыльца. Она, казалось, едва передвигала ноги от усталости. Павлик вздохнул: – Нет, теперь точно погулять к озеру не отпустит, раз князь запретил по дороге ездить. А жаль, он мне так понравился. – И, заглянув в глаза тетке, требовательно спросил: – А тебе?

– Мне тоже понравился, – вынуждена была признать Ксения и тут же спохватилась: – Смотри, маменька твоя узнает про наши симпатии, обоим не поздоровится.

И, обнявшись, тетка и племянник направились в дом вслед за княгиней.

Глава 7

За ужином Наташа ни к чему не притронулась, лишь пригубила пару раз вина. И не вымолвила ни единого слова, даже не сделала Павлику замечания, когда тот опрокинул на скатерть розетку с вареньем, и, как подозревала Ксения, намеренно, чтобы вывести матушку из непонятного им обоим оцепенения. Вероятно, Наташа до сих пор не могла прийти в себя после встречи с князем. И Ксения ее вполне понимала. У нее тоже пропали бы и аппетит, и настроение, обрушься на нее подобный шквал неприятностей, который настиг и почти сбил с ног сегодня ее сестру.

Но и князь тоже хорош! При всей возникшей к нему симпатии Ксения не могла не отметить, что сосед повел себя отнюдь не по-рыцарски, заставив Наташу страдать от унижения. Такого она не переживала со дня гибели графа Федора ни разу! Никто не позволял себе насмешничать над ней, тем более указывать, что ей делать. И не просто указывать, а презрительно цедить слова сквозь зубы в не терпящем возражений тоне. Даже Ксении этот тон показался крайне оскорбительным, а что тогда говорить о Наташе? Бедняжка, ее лицо до сих пор то и дело покрывается багровыми пятнами. Видно, и впрямь никак не может отойти от потрясения!

Ксения громко вздохнула и сама испугалась шума, который произвела. Настолько тихо было в столовой. Наташу сегодня не радовал даже чудесный закат, разлившийся над озером. Ведь оно, того гляди, превратится в арену борьбы за независимость. А как поступить с дорогой? Ксения понимала, что запрет князя пользоваться ею мог сказаться на состоянии дел в имении. По ней возили в город битую птицу, яйца, молоко, живую рыбу в бочках. Все это сбывалось белореченским купцам и перекупщикам из столицы. Теперь, если обозы направить в объезд, понадобится больше суток, чтобы добраться до города, а раньше хватало пяти часов.

Да-а, есть над чем задуматься Наташе! Убытки предстоят немалые, а если еще князь заломит непомерную цену за аренду дороги, а, судя по его поведению, с него станется, Наташино упрямство дорого будет стоить и самой хозяйке, и всем, кто проживает в имении. Графиня не привыкла уступать и, если шла в наступление, пленных не щадила!

– Ксюша, – та даже вздрогнула, так неожиданно прозвучал голос сестры, – уложи Павлика спать и приходи в нашу беседку. Мне надо с тобой поговорить.

Наташа подняла на нее усталый взгляд и улыбнулась, заметив, как изменилась в лице младшая сестра.

– Не бойся, ничего страшного, просто мы так давно там не бывали! – Она вздохнула и отвела взгляд в сторону. – Я приказала навести в ней порядок и расчистить дорожки. И чай велела туда подать. Помнишь, как мы прятались там от свекрови и болтали обо всем на свете? Ты тогда была совсем маленькой, а Павлик только-только начинал ходить. Он ползал по одеялу, а то поднимался на ножки, и мы бросались к нему, стоило ему покачнуться или сесть на попку.

– Маменька, а можно мне с вами в беседку? – Павлик умоляюще посмотрел на мать. – Смотрите, – кивнул он на окна, – совсем еще рано ложиться спать!

Но Наташа, даже слегка расслабившись, никогда не забывала о своих правилах, и если Павлику было положено отправляться ко сну в девять часов вечера, значит, так тому и быть, даже без скидки на чрезвычайные происшествия или из ряда вон выходящие события. Потому и на этот раз была неумолима, правда, голос ее звучал заметно ласковее, чем обычно.

– Нет, Павлик, сегодня ты должен лечь в постель вовремя! Но в другой раз мы с Ксюшей возьмем тебя в беседку, обещаю! – И она поцеловала сына в лоб.

– Но вы позволите нам завтра покататься за усадьбой? – Павлик не преминул укрепить завоеванные позиции и на всякий случай капризно напомнил: – Вы обещали!

– Ну, что с тобой поделаешь, – вздохнула, сдаваясь, мать. – Только ты тоже обещай во всем слушаться Ксюшу и не лезть без спросу куда не следует!

– А куда не следует? – Глаза мальчика блеснули любопытством.

– Если ты меня любишь, то не будешь задавать глупых вопросов, – сказала сухо Наташа, – и ты, наверное, понял, что вам не следует кататься по дороге вдоль озера, иначе князь возьмет вас в плен.

– Ура! – Павлик даже подпрыгнул на стуле. – Хочу в плен! – И посмотрел на тетку: – Ксюша, ты хочешь в плен к князю? А вдруг он женится на тебе!

– Господи! Павлик! – вскричали в ужасе мать и тетка. – Что за разговоры? Прекрати сейчас же!

Мальчик довольно ухмыльнулся:

– А что? Помнишь, Ксюша, ты читала сказку о спящей царевне и показывала мне картинку, где принц стоит возле хрустального гроба? По-моему, князь – вылитый принц, только с усами и волосы у него короче.

– Прекрати болтать чепуху! – рассердилась Наташа и строго посмотрела на сестру. – Веди этого негодника спать, а то он слишком уверился, что прижал маменьку к ногтю. Нет, сударь мой, – она погрозила пальцем, – если я и пошла на некоторые уступки, то это совсем не значит, что я согласна плясать под твою дудку! Иди спать, а завтра еще посмотрим, как ты себя поведешь на прогулке. Ведь мне недолго забыть про свои обещания, если ты забудешь про свои – вести себя должным образом, как и подобает графу Изместьеву.

И юному графу Изместьеву ничего не оставалось, как шмыгнуть носом, поцеловать руку маменьке, пожелать ей доброй ночи и поплестись следом за теткой в детскую, где через полчаса он уже спал крепким сном, невзирая на страшные события сегодняшнего дня. Правда, ночью он несколько раз вскрикивал во сне, а ближе к рассвету одеяло и подушка и вовсе перекочевали на пол. И скорее всего по той причине, что девятилетнему графу снилось, как он взапуски скакал на лошади, бился на мечах с отрядом воинов в странных доспехах, а потом кто-то в блестящих латах повесил ему на грудь большой орден. И он сиял и переливался, как солнце, лучи которого разбудили его утром...


Сестры, как прежде, когда Ксюша еще умещалась под мышкой старшей сестры, сидели, обнявшись, в беседке и наблюдали за медленно угасающей светлой полоской зари над озером. Узкий серп молодого месяца уже вынырнул из-за горизонта и, словно рыбачий челн по морю, поплыл по небу, раздвигая рожками редкие облака, а звезды, точно далекие маяки, подмигивали ему, указывая дорогу в густой тьме, спустившейся на землю.

Остро пахло сыростью, молодой зеленью и прогревшейся на солнце землей. В траве вовсю заливались цикады, далеко за усадьбой глухо ухнула сова, возвещая о том, что пришло время ночной охоты, в кустах несколько раз яростно мяукнули и задрались дворовые коты. Из деревни доносился редкий брех собак, звуки балалайки и визги девок. Весенние работы закончились, до сенокоса еще недели две, как тут не поженихаться и не поневеститься?

Наташа несколько раз тяжело вздохнула, но продолжала молчать, а Ксения не осмеливалась начать разговор первой. Но все ж использовала это время по своему усмотрению. Как бы то ни было, своими мыслями она могла распоряжаться как хотела. Поэтому и направила их в желанное русло, прокрутив в памяти уже в который раз все подробности утренней встречи с новыми соседями.

Князь, конечно же, произвел на нее впечатление. Определенно, он умел сводить с ума женщин, ровно ничего не делая для того, чтобы привлечь их внимание. И чего лукавить, он и вправду был очень красив. Причем темный, заработанный явно не под российским солнцем загар, широкие плечи, тонкая талия и широкополая шляпа делали его похожим скорее на испанского гранда, чем на русского помещика, что само по себе было романтично и выделяло его из ряда местных Парисов и Аполлонов, упитанных и изрядно обленившихся на деревенских хлебах. Шляпу он к тому же носил, слегка надвинув на лоб. И этот взгляд исподлобья, и эта улыбка, которая слегка кривила губы, и его посадка в седле – все подтверждало, что князь знает себе цену и для местных красавиц настали тяжелые времена. Скоро, совсем скоро забьют прямой наводкой мортиры, гаубицы и прочая тяжелая артиллерия, чтобы взять приступом крепость под названием «князь Григорий Панюшев». Весь арсенал кокетливых ужимок, томных вздохов и многозначительных взглядов, парад фамильных драгоценностей, искусство куаферов и портных – все резервы будут брошены в бой в этой необъявленной войне за внимание богатого и красивого мужчины. И всякая вставшая на тропу войны женщина будет втайне надеяться, что именно она окажется той единственной и желанной, на которую князь обратит свое светлейшее внимание...

Но Ксения изначально в это число не входила, потому что сердце ее билось сейчас в унисон с сердцем другого человека. И хотя она не подозревала о том, но именно в эти минуты он тоже стоял возле открытого окна, смотрел в сад и ничего не видел, потому что все заслоняло милое девичье лицо той, с которой ему удалось переброситься сегодня утром едва ли десятком фраз и вряд ли предстоит вскоре увидеться, судя по тому известию, которое час назад привез князь...

Итак, Ксюша страдала, что теперь наверняка не получится встретиться с Аркадием Дроздовским, а он по той же самой причине страшно рассердился на своего приятеля, не преминув в глаза назвать его чрезмерным гордецом и упрямцем, который ничего не смыслит в дипломатии, а берется с кондачка решать столь сложные споры. В результате графиня и вовсе встала на дыбы, а конфликт, который выеденного яйца не стоит, грозит перерасти в перманентную войну. Победителей в ней точно не будет, а вот жертв наверняка не избежать. И количество их известно только Всевышнему...

– Ксюша, – неожиданно перебил мысли девушки голос старшей сестры, – скажи, что я такое делаю, что все шарахаются от меня как черт от ладана? Почему все считают меня самодуркой, хотя я хочу только добра и требую лишь порядка во всем? Неужто следует позволить дворне и крестьянам жить по своему усмотрению? Но ты понимаешь, к чему это приведет? Да ни один из наших соседей не позволит себе подобные послабления! Но все они слывут милыми, рачительными хозяевами, добронравными и благочестивыми, хотя и барщина у них непомерная, и крестьянам хлеба до весны не хватает, и розги у них всегда наготове в конюшне стоят, а я и половины того не делаю, что они на своих землях творят, а слыву местной Салтычихой, которой разве что детей не пугают!

– Наташа, ты сильно преувеличиваешь. – Ксения погладила ее руку и, заглянув в глаза, ласково улыбнулась. – Просто все они живут как хотят, ездят по гостям, устраивают балы, охотятся, сплетничают в открытую и за глаза... Словом, все про всех все знают. И по этой причине изрядно друг другу наскучили и давно не интересны. А о тебе злословят, потому что ты их в грош не ставишь, с визитами не ездишь, к себе в гости не приглашаешь. Потому и рождаются столь невероятные слухи, что ты отгородилась от мира стеной. А что за этой стеной происходит, никому не ведомо, но очень интересно узнать. А раз узнать не получается, то мигом рождаются слухи, причем один нелепее другого. Ты меня понимаешь? – Ксения робко улыбнулась, испугавшись своей неожиданной смелости. Ни разу в жизни она не произносила подобных слов, хотя и проговаривала неоднократно в уме, понимая, что никогда не посмеет сказать их вслух.

Но Наташа, против ее ожиданий, не рассердилась, не фыркнула гневно, как это всегда бывало, стоило Ксении хотя бы заикнуться о своем мнении. Никто не смел спорить или перечить графине даже в мелочах, а тут ей высказывают целое обвинение, и она вместо того, чтобы одернуть сестру, вдруг прижала платочек к глазам и разрыдалась.

– Ксюша, я так устала! Я чувствую, как во мне копится что-то ужасное, чего я сама боюсь, но мне с этим уже не справиться. Я набрасываюсь с руганью на слуг по малейшему пустяку, постоянно упрекаю тебя, говорю всякие гадости и потом сама же себя за это укоряю. Мне так хочется иногда, чтобы меня просто погладили по голове, помнишь, как это делала когда-то мама! Или забросить все дела, уехать куда-нибудь, чтобы на время забыть про заботы! Ночью я долго не сплю и с ужасом думаю о том времени, когда останусь совсем одна. Что бы я ни говорила, чего бы ни опасалась, но Павлик не проживет всю жизнь возле моей юбки. Ему надо повидать свет, узнать жизнь... – Наташа смущенно улыбнулась, промокнула слезы, деловито высморкалась и уже более весело произнесла: – Видишь, твои слова не пропали даром. Я тоже поняла, что Павлик – будущий мужчина и наша с тобой задача вырастить и воспитать его так, чтобы он смог противостоять всем трудностям жизни. Жаль, конечно, что я поняла это только после сегодняшнего случая. Ты заметила, как он смотрел на этого негодяя князя, и только потому, что тот сидел верхом на лошади? Ни разу в жизни Павлик не посмотрел на меня, свою мать, с подобным обожанием, хотя ежедневно видит меня верхом!

– Таша, ты – женщина и притом его матушка! Он привык к тебе! – вздохнула Ксюша. – А князь для него – герой, по тем причинам, которые нам известны! Мальчики должны кому-то подражать, чтобы стать настоящими мужчинами. И лучше, если предмет их подражания находится рядом.

Наташа покачала головой и язвительно усмехнулась:

– Ты рассуждаешь, как престарелая матрона! И вдалбливаешь мне столь прописные истины, словно не я, а ты – старшая сестра и хозяйка в этом доме.

– Наташа, прости, – сказала тихо Ксения, стараясь не смотреть ей в глаза, – но я очень хорошо знаю и всегда помню, кто хозяйка в этом доме и что я живу почти на правах приживалки.

Наташа обняла ее и прижала к себе:

– Прости, я снова обидела тебя! У меня нет никого дороже вас с Павликом, и я сделаю все, чтобы вы ни в чем не знали нужды и были счастливы. – Она подняла глаза к небу и прошептала: – Боже, какие звезды! Я так давно не смотрела на небо! – Наташа глубоко вдохнула воздух и вдруг оттолкнула от себя сестру. Глаза ее странно сверкнули. – Сегодня что-то словно перевернулось во мне. Мне хочется петь и танцевать, а то вдруг тянет упасть головой в подушку и зарыдать во весь голос. Вероятно, я сильно переволновалась за Павлика, меня до сих пор бросает в дрожь, когда я вспоминаю, как он повис на суку... – И здесь Наташа слегка слукавила, потому что ее бросало в дрожь совсем по другому случаю. Просто она вновь и вновь вспоминала взгляд князя в тот момент, когда он остановился на ее шее, а потом скользнул к груди или наоборот? Но это не суть важно! Кровь горячей волной прихлынула к ее лицу, а по телу разлилось сладостное томление, словно он ласкал ее не глазами. Словно это его пальцы нежно коснулись ее кожи, скользнули по щеке, сбежали до ключицы...

Наташа вновь вздрогнула и бросила быстрый взгляд на Ксению, не заметила ли чего та в ее глазах, не поняла ли, что за мысли, одна греховнее другой, бродят в голове ее сестрицы. Она с трудом перевела дыхание. Лиф платья стал тесным и сдавил грудь. Тонкая ткань нижней сорочки показалась вдруг грубой, как простая ряднина. И графиня едва сдержалась, чтобы не застонать, ощутив вдруг сильную боль за грудиной. Она поняла, чего ей не хватало! А она-то думала, что совсем забыла...

– Ксюша, пошли к озеру, – графиня подхватила края юбки и резво сбежала по ступенькам, ведущим к беседке. Уже у самого дуба оглянулась и весело попеняла сестре: – Чего медлишь? Поспеши, я хочу искупаться!

– Зябко же! – Ксения передернула плечами. – И комары сегодня злющие! Видимо, к дождю!

Наташа вновь посмотрела на небо: и вправду, его затянула редкая пока сеть облаков, но с неожиданно проснувшейся лихостью она произнесла:

– Ничего! Мы мигом! Зато как хорошо спаться будет!

И, взявшись за руки, сестры сбежали по пологому берегу к купальне.

Раздевшись донага, они долго плескались в прогревшейся за день воде. Плавали наперегонки, зажав носы пальцами, ныряли и все время весело перекликались и хохотали так, как давно уже не хохотали в присутствии друг друга. И ничуть не заботились, что кто-то увидит их обнаженными. Слуги за версту обходили купальню, стоило им заслышать голос графини.

Наконец они выбрались на деревянные мостки и принялись растирать друг друга нижними рубахами, так как полотенец взять с собой не удосужились. И опять хохотали и беззаботно болтали, вспоминая детство и свои проказы. Потом переключились на Павлика. Маленький он был таким потешным, смешно коверкал слова, переиначивал их на свой лад и проказничал в младенчестве не меньше, чем его матушка и тетушка вместе взятые.

– Как ты думаешь, – неожиданно спросила Наташа, – Павлик больше на меня походит или на графа Федора?

Ксения растерялась. Честно сказать, она никогда об этом не задумывалась. Она нахмурила брови, вызывая в памяти лицо племянника, и, добившись этого, пожала плечами, недоумевая про себя. Зачем вдруг Наташе вздумалось выяснять, на кого похож ее сын? Не все ли равно на кого: графа Федора давно нет в живых.

И лицо у Павлика – самое обыкновенное мальчишеское лицо. По-детски круглощекое, с пухлыми еще губами, но решительно обрисованным подбородком, который племянник очень любит задирать вверх при споре с маменькой, а теткой тем более. И волосы у него значительно темнее, чем у Наташи, и они не вьются, как у графа. И завивка их по утрам каждый раз выливается в настоящие наказание. Павлик ни в какую не желает сидеть спокойно, ойкает и сердится всякий раз, когда Марфуша потянет или дернет его за волосок. А без этого никак не обойтись, потому что они у него жесткие и непокорные и никак не желают ложиться как следует.

Хотя глазами он, несомненно, удался в мать. Но брови у него гораздо шире и гуще и пусть по форме похожи на Наташины, но почти срослись на переносице. И нисколько не напоминают брови отца, тоненькие и дугообразные, как у дешевой кокотки, но, кажется, куафер исправно их графу подправлял, так что какую они имели форму на самом деле, не знал никто, кроме, пожалуй, старой графини...

– Кажется, на тебя, – ответила она не совсем уверенно, – правда, я совсем не помню, какой ты была в детстве...

– Ах ты, лиса! – засмеялась Наташа и шлепнула сестру по спине. – Всегда найдешь, как оправдаться! – И беззаботно добавила: – На самом деле Павлик полностью походит на меня. Я на него иной раз смотрю и словно себя вижу в этом возрасте. И я его прекрасно понимаю, когда он просит научить его кататься верхом или управлять лодкой. Я хоть и была девочкой, но мне тоже хотелось научиться чему-нибудь этакому, чему барышень обычно не обучают. Тогда еще папенька не так сильно пил, у нас были свои лошади, и мы частенько выезжали за город покататься верхом. Он же меня и плавать научил, а маменька страшно боялась воды и, когда увидела в первый раз, что я плаваю, тотчас упала в обморок. – И Наташа весело расхохоталась, совершенно забыв о том, что в некоторые моменты поступала точь-в-точь как их незабвенная маменька, которая всего на свете опасалась, но в тяжелые минуты оказалась намного смелее и решительнее их отца...

Месяц уже переместился на другую сторону неба, когда сестры наконец вернулись в дом. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, где располагались спальни, они весело пересмеивались. Ксения давно не видела Наташу столь оживленной и похорошевшей. Глаза ее сверкали, лицо раскраснелось. Волосы ее после купания растрепались, и длинные их прядки то и дело падали ей на лоб. И она совсем по-детски не убирала их рукой, а сдувала, а в какой-то момент вдруг не выдержала, приподняла юбку за края и крутанулась на каблуках, ну совсем как сама Ксения несколько часов назад, когда вздумалось ей затосковать о балах и танцах.

– Спокойной ночи, дорогая! – Они остановились рядом со спальней Ксении, и Наташа поцеловала сестру в щеку. – Прости еще раз, если я была груба с тобой!

– Ну что ты! – смутилась Ксения. – Я ведь тоже была не права!

– Значит, мы квиты? – улыбнулась Наташа. – И больше никаких обид и никаких ссор?

– Выходит, квиты! – Ксения обняла сестру в ответ. Они расцеловались и разошлись по спальням, не зная еще, что и прошедший, принесший им массу огорчений день, и предстоящая ночь станут поворотными в их судьбе.

– Барышня, где вы только бродите? Я тут чуть не заснула, вас дожидаючи, – встретил Ксению сердитый шепот Марфуши, стоило ей только перешагнуть порог и закрыть за собой дверь.

– Что случилось? – спросила та встревоженно. – Павлик?..

– Да все в порядке с вашим Павликом! – отмахнулась горничная. – Спит как ни в чем не бывало! Я уже раз пять проверяла! – Она с явным торжеством посмотрела на барышню и лукаво ей подмигнула: – Али спляшете сначала, али сразу отдать?

– Чего отдать? – опешила Ксения. – Говори, что у тебя!

– Письмо от милого дружка, вот чего! – Горничная потрясла в воздухе конвертом и, поведя плечом, обошла вокруг Ксении, приплясывая и выбивая дробь босыми пятками. К счастью, пол покрывал толстый ковер, иначе Марфуша всполошила бы весь дом столь необычными для него звуками.

– Какое еще письмо? От какого дружка? – еще больше растерялась Ксения. – Что ты выдумываешь?

– С чего мне выдумывать? – Марфуша сделала вид, что обиделась, и спрятала руку с конвертом за спину. – Дел у меня других нет, чтобы выдумывать! Сами, что ли, не видите конверт? – И она вновь потрясла им у Ксении перед носом. – Писано не по-нашенски, значит, от милого дружка!

– Господи, Марфа, что ты болтаешь? – рассердилась Ксения. – Сама знаешь, что по-нашенски или не по-нашенски никто мне не пишет, кроме Павлика. – Она изловчилась и вырвала конверт из рук горничной. – Дай сюда!

«Мадемуазель Ксении», – прочитала она надпись на конверте, сделанную по-французски незнакомой рукой. Сердце ее, казалось, подпрыгнуло, замерло на мгновение, а потом зачастило быстро-быстро, и ей даже почудилось на мгновение, что оно вот-вот выпрыгнет у нее из горла.

Она схватила ножницы, быстро надрезала конверт и вытащила четвертушку веленевой бумаги. Оглянувшись на Марфушу, которая молча, но с изрядным любопытством наблюдала за ней, Ксения негодующе фыркнула и подошла к лампе. В письме было всего несколько строк. Но они заставили ее зардеться и вновь оглянуться на Марфушу. Та, словно гусыня, вытянула вперед шею, стараясь заглянуть в листок, хотя только-только еще научилась складывать буквы в слова. И потому читала лишь, и то с грехом пополам, по-русски, но по-французски шпарила не менее лихо, чем сама Ксюша, и порой гораздо лучше Павлика.

Но Ксения тем не менее сложила письмо вчетверо и спрятала за корсет.

– Много будешь знать, плохо будешь спать!

– Зря вы так, барышня! – Теперь Марфуша обиделась всерьез. – Мальчонка из Завидова, тот, что письмо принес, всего часа три прошло как назад убежал. А перед этим чуть в руки Корнилы-управляющего не попался. Представляете, что было бы, если бы у него это письмо нашли? Только я сообразила и сказала, что это подпасок из Матурихи до меня пришел. Дескать, моей старшей сестры первенец. Он и впрямь на Гошку смахивает, так что Корнила Матвеевич поворчал немного для виду, но мальчонку проверять не стали. – Горничная сердито сверкнула глазами. – А вы говорите, не твое, мол, дело!

– Ладно, прости, – сдалась Ксюша и смущенно пояснила: – Пишет друг князя, Аркадий. Сообщает, что завтра они будут ждать нас с Павликом за озером. Князь станет учить его ездить на лошади верхом.

Ксения ойкнула и, прикрыв рот рукавом, боязливо оглянулась на дверь.

– Коли барыня про эти занятия узнает, нам несдобровать!

– Постараемся, чтобы не узнала! – После тех слов, которые ей написал в письме Аркадий, Ксюша почувствовала себя вдруг смелой и независимой, почти Жанной д’Арк, и, ответив Марфуше подобным образом, сама поднесла спичку к хворосту для костра, отрезав все пути к отступлению.

Глава 8

После ужина князь и Аркадий не отправились, как обычно, в кабинет, чтобы продлить вечернюю беседу за бокалом славного вина, а молча покинули столовую и разошлись в разные стороны. Григорий был крайне раздражен ссорой с графиней Изместьевой и с Аркадием, поэтому решил спуститься в парк и погулять по темным аллеям, чтобы собраться с мыслями и обдумать дальнейшую тактику действий против изрядно распоясавшейся соседки.

Аркадий же, прихватив бутылку шабли, устроился в библиотеке, двери которой выходили на галерею, опоясывавшую дом по второму этажу. Распахнув створки настежь, он устроился в низком кресле и, не зажигая света, стал наблюдать, как пузырятся от легкого дуновения шторы. Баловень ночной ветер то втягивал их внутрь, то выбрасывал наружу. А с улицы наносило медвяным ароматом только что распустившегося донника, горьковато-пряным мяты и мелиссы. Правда, ему никак не удавалось перебить те резкие запахи, что проникали в дом с конюшен вместе с мухами – крупными, зелеными, изрядно нахальными и вездесущими.

На борьбу с ними дворецкий Елистрат поднял всю челядь от мала до велика. Бои шли с переменным успехом. Мухи наседали, слуги отбивались. Но близость конюшен и псарни не давала даже малейшего повода усомниться в том, кто в этой войне окажется победителем.

Ознакомившись более-менее с положением дел в имении, князь первым делом решил вынести хозяйственные дворы и конюшни за пределы усадьбы. С этой целью он уже не первый день сидел за картами земель, беседовал с управляющим, чтобы представить себе полную картину сезонных и погодных изменений, направление преобладающих ветров и массу не менее важных сведений, которые потребовалось уточнить и учесть при строительстве новых конюшен и прочих хозяйственных построек.

Аркадий предполагал, что и сегодня князь зароется с головой в чертежи, непонятные расчеты и бумаги, писанные еще в прошлом веке во времена несравненной Екатерины Великой. Но, выйдя на галерею с очередным бокалом вина в руке, слегка осоловевшим взглядом он все же разглядел внизу князя в компании со своим любимым псом – легавой Играем. Он усмехнулся. Видно, и впрямь соседка – крепкий орешек, если князь забросил на сегодня дела, а вечером вернулся не просто разъяренным. Он клокотал, как гейзер, перед тем как выбросить в воздух столб кипятка вперемешку с паром. И этот заряд излился тотчас, стоило Аркадию неосмотрительно попенять князю за скоропалительные решения.

Григорий яростно выругался. Единожды в жизни Аркадию пришлось услышать подобный словесный набор из уст старого, еще из кантонистов боцмана, который нечаянно сел белыми парадными штанами на бухту только что просмоленного троса. Но впервые на его слуху столь изощренный поток брани исторгла глотка благородного происхождения. Только теперь Аркадий понял по-настоящему, что медный загар и знакомство с матросским лексиконом наверняка две стороны одной медали. И не зря его приятель помалкивает о некоторых моментах своей богатой на события прошлой жизни.

Сделав подобные умозаключения, Аркадий многозначительно хмыкнул, покачал головой и направился в свою комнату, где при свете лампы неожиданно для себя сочинил письмо в стихах, которое после некоторых раздумий все-таки порвал и написал короткое послание уже в прозе. Через несколько минут, поймав за шиворот кухонного мальчишку Архипку, который пробегал мимо него с пучком зеленого лука и краюхой ржаного хлеба в руках, велел ему срочно мчаться к усадьбе Изместьевых и любыми правдами и неправдами передать письмо, и непременно в руки барышни Ксении.

Архипка отчаянно взвыл и принялся молить барина, чтобы не губил его душу понапрасну. Бежать ему предстояло сквозь дремучий лес мимо старого деревенского погоста, где, по слухам, шлялись привидения и стучали костями призраки покойников, которые при жизни благочестием не отличались, а после смерти и вовсе одичали. Но барин покрутил у него перед носом медным пятачком, и мальчишка только сверкнул голыми пятками, вмиг забыв о россказнях, которых по людской бродило не меньше, чем гнусной нечисти среди порушенных временем крестов.

Пока Аркадий пробовал себя в эпистолярном жанре, его приятель, изрядно искусанный комарами, с промокшими от ночной росы ногами вернулся к себе в кабинет и приказал растопить камин. Вытянувшись в кресле, он закрыл глаза и попытался направить мысли в нужное русло, хотя и знал, что сегодня это бесполезно. Все его благие намерения разбивались, словно прибой о береговые скалы, а сердце трепыхалось в груди, как у загнанной лошади, при одном лишь воспоминании о встрече в соседнем имении. Но если б только воспоминания мучили его. Женское лицо, прекрасное даже в ярости, высокая грудь, которой было явно тесно в облегавшем ее платье, стиснутые кулаки, которые наверняка бы прошлись по его спине, окажись он в опасной близости от их хозяйки, являлись ему даже тогда, когда он держал глаза открытыми. И эти видения как раз и не давали ему покоя, потому что с подобными женщинами он предпочитал общаться наяву и в более приятных условиях.

Несмотря на довольно резкие слова, которые позволила себе графиня (а он тем более не остался в долгу), объявление войны почему-то не вызвало у него досады. Наоборот, кровь быстрее побежала в его жилах. Необыкновенный азарт проснулся в нем. И не оттого, что он непременно желал одержать победу и поставить соседку на место. Это было слишком просто для него. Он строил планы, достойные Наполеона, забыв о том, чем в большинстве случаев кончаются подобные упражнения. И великий Бонапарт, увы, не стал исключением!

– О чем столь сладостные грезы? – Аркадий не выдержал одиночества и появился на пороге кабинета с почти пустой бутылкой шабли в руках. Глаза его блестели. Усевшись в соседнее с княжеским кресло, он поерзал в нем и наконец вольготно развалился, вытянув ноги к камину.

Князь молчал. Бесцеремонность приятеля иногда перехлестывала за край, но учить его хорошим манерам было поздно, а ссориться не хотелось, поэтому Григорий лишь смерил Аркадия взглядом и вновь устремил его на огонь.

– Страдания, особенно душевные, на добрую треть нашу жизнь сокращают. – Аркадий приложился к горлышку бутылки, сделал большой глоток и поставил ее на пол рядом с креслом. Весело сверкнув глазами, участливо справился: – Неужто насчет грез ошибка? Верно, думаешь сейчас, как примерно соседку наказать, чтобы неповадно было твои земли топтать?

Князь пожал плечами:

– Не велик труд заставить графиню отказаться от дороги! Думаю, некоторое время она поартачится, побегает по чиновникам, чтобы уточнить границы имения, а потом непременно ко мне прибежит и еще умолять станет, чтобы позволил ей рассчитаться за аренду.

Аркадий покачал головой и недоверчиво хмыкнул:

– Ты только слишком не обольщайся! Как я понял, она скорее новую дорогу проложит параллельно твоей или мост через озеро наведет, но на поклон не пойдет!

Григорий быстро повернул к нему голову:

– Хочешь пари, что прибежит?

– Согласен, – расплылся в улыбке Аркадий. – Мои венгерские шпоры против коробки твоих сигар, но она не прибежит. Скорее ты пойдешь на уступки, потому что, если судить по вашей поглупевшей физиономии, князь, графиня не только вышибла кое-кого из седла, но и проволокла еще с версту на аркане.

– Ты слишком многое ей приписываешь! – процедил сквозь зубы князь. – Я, между прочим, не заметил в ней ничего такого, что стоило бы моего внимания. Прав Караваев, никто не желает с ней связываться, оттого она и распоясалась. Просто не нашелся тот человек, который дал бы ей достойный отпор!

– Ой-ля-ля! – весело вскричал Аркадий и хлопнул себя по колену. – Кажется, я знаю, кто займется укрощением этой тигрицы!

– Не преувеличивай, – поморщился князь, – я палец о палец не ударю, чтобы помочь ей выпутаться, тем более в ущерб собственным интересам! Заварила кашу, пусть сама и расхлебывает!

– Ну, ты и впрямь озверел, mon ami! Разве ж можно такую птичку обижать? – Аркадий дурашливо хихикнул и покачал носком башмака. – Гораздо приятнее амуры водить, чем в барабаны колотить! Одумайся, пока не поздно! Возможно, следует обходной маневр произвести, прежде чем в атаку идти?

– Такой птичке только в лапы попадись, – отмахнулся от приятеля князь, – вмиг глаза выклюет! Будь у нее в руках арапник, вытянула бы меня вдоль спины и не задумалась бы! И это при том, что я маленького графа с дерева снял. Разбиться бы постреленок не разбился, но покалечился бы основательно.

– Сынишка у нее славный! – Аркадий мечтательно улыбнулся. – Ну а сестра и вовсе замечательная барышня! Прелесть, а не барышня! – Он искоса посмотрел на приятеля, проверяя его реакцию на свои слова. Но князь молчал, и он уже более смело спросил: – Ты хотя бы разглядел ее, mon ami?

– Ты имеешь в виду сестру графини? – переспросил князь.

Аркадий пожал плечами и отвел взгляд.

Князь усмехнулся. Кажется, кое-кто точно попался в силки. Но ответил непринужденно, будто и не заметил смущения приятеля:

– Приятная девица! И думаю, графиня была права, когда отказала Караваеву. Не по себе цветок решил сорвать, старый пенек!

– Ты знаешь, Гриша, – Аркадий почесал в затылке, – я тут несколько поторопил события. Очень уж эта юная барышня мне приглянулась! Ты не возражаешь, если я попытаюсь обратить на себя ее внимание?

Князь язвительно усмехнулся:

– Дело твое, только насколько это серьезно? Мне бы не хотелось обострять отношения с графиней по поводу твоих амуров с ее сестрой. К тому же учти, она – бесприданница. Возможно, сей факт остудит твою горячую голову.

– Про сей факт, Гриша, я раньше тебя узнал, – сказал Аркадий тихо и вновь приложился к бутылке, – и хотя у меня сейчас в кармане блоха на аркане, но от Ксении я не отступлюсь. Я не верил, что можно полюбить с первого взгляда, ан сам взял да и попался!

– Эка все у тебя преувеличено! – опять усмехнулся князь. – Так уж и с первого взгляда? Что там можно было разглядеть? Полная замарашка в порванном платье! Вот в имении я ее разглядел как следует. Барышня и впрямь грозит вырасти в великолепную красавицу. Но пока это не цветок, а лишь слегка распустившийся бутон. А распустится, не пожалеешь ли? Для подобных красавиц и обрамление соответствующее требуется. Хватит ли у тебя сил и возможностей, мой друг? Ведь это подвиг на таких барышнях жениться!

– Без тебя все прекрасно понимаю, – вздохнул Аркадий. – Это теперь я вижу, каким был остолопом и транжирой! Но кто ж знал, что этакую встречу? Одна теперь надежда на наследство, что мне матушкина сестра отписала! Но в их роду лет по восемьдесят живут, так что лет через десять авось и стану владельцем ее имения и деревень. Их у нее штук пять или шесть в Курской губернии, да несколько доходных домов в самом Курске и в Орле.

– Что ж, все какая-то надежда! – Князь пристально посмотрел на Аркадия. – Сдается мне, ты уже прикинул, как добиться взаимности?

– Без твоей помощи мне не обойтись. – Аркадий отвел взгляд в сторону. – Никто тебя за язык не тянул обещать мальчику учить его верховой езде. Так что давай, держи слово! Причем тебе это в удовольствие и графине в отместку.

– Ну, ты, брат, и ловкач! – изумился князь. – За двумя зайцами решил погнаться? И ягодку съесть, и в колючки не сесть? Молодец, нечего сказать! – Он с интересом посмотрел на приятеля. – Я прекрасно понимаю, что тебе хочется выманить красавицу из крепости под любым благовидным предлогом. Но каким образом? Наверняка у ее сестрицы под каждым кустом сейчас заставы стоят. Еще не хватало, чтобы нас на ее землях повязали!

– По правде сказать, я ей час назад письмо отправил и назначил время и место встречи. Предупредил, конечно, чтобы сестрицу в известность не ставила. Если не испугается ее гнева, то приедет. И мальчик обрадуется. Я видел, как у него глазенки сверкали, когда ты сражался с быком.

– Мальчонка и впрямь забавный, толстоват немного и капризен, но что поделаешь, дамское воспитание. Сладости, пирожки да булочки, и опека по поводу и без повода. Туда не лезь, сюда не ходи! Не оступись, не остудись, не перегрейся! Кого ж из нас в детстве этим не изводили! Но все должно быть в разумных пределах! – Князь вздохнул. Лицо матери молодого графа Изместьева внезапно вновь явилось его взору. И он подумал, что никому несдобровать даже в том случае, если она обнаружит их тайные занятия, пускай даже на его территории.

Но ему было не привыкать рисковать. Поэтому он решительно поднялся с кресла и подошел к письменному столу, на котором грудилось несколько рулонов с картами имения: его полей и лугов, лесов и перелесков, деревень и села Завидова, а также самой усадьбы.

Григорий развернул один из чертежей. На нем был изображен участок его владений, примыкавший к озеру.

– Решил удостовериться, что дорога и впрямь тебе принадлежит? – подошел к нему Аркадий с бутылкой в руке и, присев на краешек стола, вперил слегка осоловевший взгляд в карту. Некоторое время он пристально всматривался в нанесенные на бумагу черной тушью линии чертежей. Потом вдруг наложил растопыренную пятерню на тот участок дороги, на котором произошла их встреча с коляской. Именно здесь ее чуть было не растоптал разъяренный бык.

– Послушай, ты, кажется, мечтал, что построишь яхту и будешь ходить по озеру под парусом?

– И что ж в этом предосудительного? – усмехнулся князь. – Правда, графиня грозилась не пущать на озеро моих рыбаков, но только руки у нее коротки. Северная часть озера по чертежам моя...

– Ошибаешься, мой друг, – вздохнул Аркадий. – Карты рисовали лет сто назад, если не больше, когда озеро к самой дороге подступало. А теперь, помнишь, в некоторых местах до него с версту, а то и больше. И то все топи да камыши. Отступила вода, и сильно. Так что от твоей части озера ничего не осталось, разве лишь болота кусок, в которое ты быка загнал.

– Скорее он меня загнал, – мрачно произнес Григорий. Он понял приятеля с полуслова. Озеро за последние годы и впрямь, по словам управляющего, сильно обмелело. Вода отступала, дно затягивало илом. Того гляди, через сотню лет и вовсе лужа останется на месте прежней красоты.

– Да-а! – протянул он разочарованно. – Против законов природы ничего не попишешь! Только вряд ли мои рыбачки про то знают и завтра непременно на озеро отправятся. Так что, Аркаша, первые жертвы с нашей стороны не за горами. Надо будет с управляющим поговорить. Пускай старосту предупредит, чтоб не шастали мужички по владениям графини. С нее станется им лбы забрить или кнутом по спинам пройтись.

– Мужички твои поперед тебя узнали, что озеро усадку дало, а шалить им в землях графини сам бог велел. Ее-то людишки тоже не слишком таятся. В открытую твой лес валят и уголь древесный жгут. Даже старую смолокурню, что завидовские давно забросили, для собственных нужд приспособили. Поэтому понимаешь, какая ты кость в горле у графини? – Аркадий щелкнул пальцами и весело подмигнул приятелю. – А что, если завтра с утра облаву устроить, чтобы неповадно было кому попало в твоих угодьях озоровать?

– Я Бобрыкину велел наши кордоны выставить и в лесу, и на дорогах, даже на заброшенных. – Григорий вновь прошелся взглядом по карте. – Жаль, конечно, что озеро нас покинуло. Теперь и искупаться негде.

– Ну, это ты брось! – Аркадий хлопнул его по плечу. – Вспомни, как в детстве в лазутчиков играли. Что ж, мы сторожей графини не обведем вокруг пальца и не искупаемся в озере?

– Похоже, мы игры не только в лазутчиков затеяли! – вздохнул князь. – И мне не нравится, что ты слишком весело эти события воспринимаешь. Все гораздо серьезнее, и графиня не отступит ни на йоту от своих принципов, это я однозначно понял. Пощады не следует ждать, даже если мы поведем себя как джентльмены. Что тогда говорить о лазутчиках? Она отправит нас на галеры, а то и вовсе свиней пасти.

– А я бы согласился свиней пасти, лишь бы Ксению каждый день видеть. – Аркадий лихо подмигнул приятелю и столкнул чертежи со стола. – А ну их к дьяволу! Вели лучше вина нести да закусок. А то я успел проголодаться!

Через полчаса они уже весело хохотали, вспоминая забавные случаи из своей военной службы. Ведь когда-то они служили в одном эскадроне, и под пули ходили, и под ятаган турецкий, и под палаш французский. А потом судьба разлучила их на десять лет. И никто, даже Аркадий не знал, с какой стати она забросила задиру и буяна, любителя хороших вин и красивых женщин, лихого гуляку и азартного картежника Григория Панюшева на край света, в даль несусветную, в Южную Америку, которая для большинства и вовсе страна из области детских снов и книжек с картинками. Конечно же, таинственное исчезновение Григория породило массу слухов, в том числе о его гибели на дуэли. И когда через десять лет Григорий Панюшев, живой и невредимый, возник на пороге его квартиры, Аркадий поначалу принял бывшего приятеля за привидение. Тем более что сам пребывал в глубоком похмелье, когда и не такая чертовщина может привидеться.

– Свят, свят, свят! – крестился он дрожащими от страха пальцами, а сам все отступал и отступал в глубь комнаты, туда, где над кроватью висел образ Николы-чудотворца, покровителя всех воинов, даже тех, что в отставке, в которой Аркадий пребывал более года.

– Да полно тебе, Аркаша! – расхохоталось «привидение», и только тогда Аркадий опустил руку с сомкнутыми для крестного знамения пальцами. Этот смех нельзя было спутать ни с чьим другим. Единственный человек на земле мог смеяться столь раскатисто и заразительно. И он стоял перед ним, загорелый до виноградной синевы, с озорно блестящими глазами и растянутыми в улыбке губами.

– Что, Аркаша, уже не чаял меня увидеть живым? – спросил его Григорий, когда приятели наконец обнялись и расцеловались по старому обычаю троекратно: на славу, на удачу, на любовь!

– Ну, ты и чертушка! – Вместо ответа тот хлопнул его по плечу. – Где тебя носило? Даже мне не соизволил сообщить, куда так внезапно исчез.

– Были дела! – туманно сказал Григорий и уселся на единственный стул.

Аркадий пробежался глазами по многочисленным бутылкам и вздохнул. Все они были пусты, как и его карманы. Нежданно свалившегося на его голову приятеля угостить было нечем. Аркадию стало неимоверно стыдно. Только сейчас он почувствовал, насколько худо и неудобно быть бедным!

Но Григорий понял его замешательство и крикнул:

– Эй, Антоньо!

На пороге появился рослый и широкоплечий парень в кожаных штанах и в шляпе с прямыми жесткими полями, смуглый и усатый. Сняв шляпу, он слегка склонил голову:

– Чего изволите?– спросил он по-испански.

– Я голоден как волк, Антоньо! – также по-испански ответил ему Григорий.

– Не хотите ли что-нибудь выпить? – продолжал Антоньо.

– Приготовь бутылку красного вина и закуски, – велел хозяин.

Парень кивнул головой, вновь поклонился и вышел из комнаты. А Григорий обратил свой взор на потрясенного приятеля.

– Тебя что-то поразило?

– Мало сказать, поразило. – Аркадий дернул головой, точно пес, стряхивающий воду с ушей. – Это ж по-каковски ты со своим громилой разговаривал?

– По-испански, – рассмеялся Григорий. – И Антоньо вовсе не громила. Это – управляющий моих поместий в Аргентине. Абсолютно надежный и честный малый. Правда, в тех краях чем шире плечи, тем больше уважения!

– В Аргентине?! – Аркадий оторвал пуговицу от рубахи, которую натянул между делом и принялся застегивать. – Как ты там оказался? Мы ж тебя здесь похоронили!

– А это зря! В роду князей Панюшевых живут долго и крайне редко болеют.

После подобного заявления Аркадий и вовсе сел на кровать.

– Постой, Гриша! – Он схватил полотенце и обтер им лицо. – Что я слышу? Старик признал тебя законным сыном?

– Признал, – усмехнулся Григорий, – а что ему оставалось делать? Единственный наследник от дурной болезни потерял способность детей производить, а вскоре его французские матросы в драке зарезали, когда он к какой-то певичке вздумал приставать в лионском кабаке. Тогда старик принялся меня разыскивать. И каково ж было мое удивление, когда его поверенный в делах заявился ко мне на гасиенду и сообщил, что я уже полгода как князь Панюшев и должен вступить в наследство после смерти моего дорогого батюшки.

– Выходит, князь знал, что ты жив? – удивился Аркадий. – Но почему ж тогда отмалчивался, когда его спрашивали о твоей судьбе?

– Поначалу он тоже ничего не знал. Лет пять прошло, прежде чем я ему написал и попросил позаботиться о матушке. Она в то время сильно болела. Но он и без моих просьб до самой ее смерти очень бережно к ней относился.

– Я был на ее похоронах, – вздохнул Аркадий. – Князь сильно плакал. Очень жаль, что сословные предрассудки не позволили ему жениться на твоей матери. Ведь она была простой танцовщицей в кордебалете.

– Дело не только в предрассудках! Женись он на матушке, пришлось бы расстаться с карьерой, а князь был заметной фигурой в Министерстве иностранных дел. Да и княгиня никогда бы не дала ему развода. – Григорий тоже вздохнул и печально улыбнулся: – Но матушку он любил искренне и нежно. И она в нем души не чаяла. Мечтал бы и я, чтобы меня так полюбили, только вряд ли сейчас это возможно. На первом месте у всех деньги. Барышни ищут состоятельных мужей, молодые люди невест с богатым приданым. Меркантильные интересы губят душу, лишают нас сердца! А вместо любви лишь пустые глаза очередной кокотки. Сегодня она любит тебя, завтра – меня, послезавтра плешивого старичка с толстой мошной. И мы смотрим на это как на вполне обычное явление! – с горечью произнес Григорий и махнул рукой. – Ладно, хватить лясы точить, будем завтракать...


Так через десять лет отсутствия Григорий Панюшев вновь появился в жизни Аркадия и тем самым спас его и от долговой ямы, и от всеобщего осуждения. С тех пор они не расставались. Князь знал, что за показной легкостью нрава и склонностью к выпивке скрывалось то, что и определяло основные достоинства Аркадия: его честность и верность дружбе. Поэтому и в Завидове они оказались вместе. Тем более что покупка имения, которую князь склонялся все больше и больше считать удачной, была в основном заслугой Аркадия. Задержав его на краю пропасти, князь заполучил верного и надежного не только друга, но и соратника. И, кроме того, единственного человека в этом мире, которому позволялось говорить в глаза Григорию даже не слишком приятные слова без обиняков.

Вот и сегодня, как в старые добрые времена, они пили вино, забыв о мере, видимо, потому, что азарт овладел обоими. Скука последних дней окончательно выветрилась из их голов. Они опять чувствовали себя двадцатилетними, готовыми к схваткам и подвигам гусарами. Кровь играла в жилах, легкие просили свежего воздуха, хотелось тут же вскочить на боевого коня и услышать долгожданное: «Сабли и пики в дело!» Гремели барабаны, рвалась шрапнель, осыпая картечью их бастионы... И только под утро они поняли, что вряд ли доберутся до спален без помощи лакеев.

Поэтому, когда над озером поднялось солнце, оба приятеля крепко спали в своих кроватях, забыв об облаве, впрочем, как и о других делах, которые намечали на сегодняшнее утро.

Глава 9

Графиня тоже не спала всю ночь. Ей хотелось спуститься в парк или опять посидеть в беседке, но она знала, что переполошит этим прислугу и назавтра весь дом будет знать об ее ночных бдениях. И не дай бог свяжут это с вечерним визитом князя. Поэтому она позволила себе встать с постели, открыть окно и долго после сидела на подоконнике в одной тонкой ночной рубашке и в чепце. Она даже шаль не накинула на плечи, зная по прежнему опыту, что стоит немного продрогнуть, а после нырнуть под одеяло, и сон не заставит себя долго ждать.

На улице было прохладно, даже слишком. Земля не успела прогреться после обильных дождей, и ночи стояли холодные, как в мае. Но она не мерзла, и под одеяло ее не тянуло. Предыдущий ее сон даже сном нельзя было назвать. Стоило ей закрыть глаза, как перед ней появлялся князь. Причем она совершенно не помнила, что ей снилось, в каком образе он представал перед ней, что говорил, что делал. Просто всякий раз она испытывала непомерное раздражение, а открыв глаза, с облегчением вздыхала, что все кончилось, стоило ей проснуться. Но голова вновь клонилась к подушке, веки слипались, и она опять вступала в поединок, который изрядно изматывал ей нервы и отнимал последние силы.

Наконец она признала свое поражение и после этого взобралась на подоконник, обхватила согнутые колени руками и, уронив на них голову, попыталась свести воедино события вчерашнего дня. Она уже поняла, что не в ее власти изгнать из памяти воспоминания о Григории Панюшеве. Что ни говори, но она была женщиной, причем той, которой совсем не досталось счастья. Как любая девушка, она когда-то мечтала о любви, которую непременно обретет с прекрасным молодым человеком, тонким и возвышенным, чьи чувства будут столь же глубоки и сильны, как и ее.

Впрочем, никто не считался с ее мечтами и мнением до замужества, а после тем более. Замуж ее отдали не по любви, да еще за человека, которого она до самой свадьбы даже в глаза не видела, равно как и он ее. Так распорядилась старая графиня, рассердившись на сына. Позже Наталья поняла почему. Но что она могла изменить в своей жизни? Ее пытались превратить в рабу, бессловесное, покорное создание, чья роль сводилась к тому, чтобы родить крепкого здорового наследника. С этой задачей она справилась.

Но, подарив графине внука, она преобразилась! Забитое, затурканное даже слугами существо расправило плечи, выпрямило спину и высоко вскинуло голову, явив свекрови прелестную женщину с гордым и непреклонным взглядом. Первым делом Наталья отказалась доверять сына кормилицам и сама вскормила его грудью, несмотря на то что старая графиня была от этого в ужасе.

После того как доктор позволил молодой графине после родов выходить к обеду, граф Федор решил отвесить ей привычную оплеуху прямо за столом на потеху своим приятелям и приживалам. Она ловко уклонилась и, зацепив пригоршней стоявший рядом студень из телятины, влепила его в физиономию человека, которого ненавидела более всех на свете. Граф схватился за плетку, она – за большое серебряное блюдо из-под жареного поросенка, сбросив того на колени самому гадкому из приятелей Федора барону фон Кромму. Загородившись блюдом, как щитом, она не только избежала удара хлыстом, но, изловчившись, еще и заехала им мужу по голове.

Слуги совершенно безучастно наблюдали за баталией. Подобное было им не в диковинку. Втайне они сочувствовали молодой графине и радовались поражению графа, которого в доме ненавидели и боялись. В тот раз графа увели с поля битвы с изрядным фонарем под глазом и ссадиной на лбу.

После этого в Наталью точно бес вселился. Она стала дерзкой и непокорной. Кроме бабушки-графини и няньки, никого больше к сыну не подпускала. Правда, его отец не слишком горел желанием общаться с подрастающим наследником. Вернее, он вообще избегал с ним встречаться. И это было на руку Наталье. Никто не должен был догадаться, что она знала, по какой причине граф не желает видеть сына. И почему она сама с такой небывалой силой ненавидит мужа...

Наталья вздохнула, выпрямилась и направила взгляд в сторону озера. Там проходила граница ее владений, но и его тоже. Почему-то она не слишком серьезно восприняла угрозы князя запретить ее крестьянам пользоваться дорогой. Как любая женщина, она мгновенно почувствовала, что произвела на него впечатление. И хотя ни один мужчина не осмеливался бросать на нее подобные взгляды, она сразу же поняла, что значило это выражение в глазах князя, когда он смотрел на ее шею, плечи, грудь...

Стоило ей вновь представить взгляд князя, вспомнить его самого, его ладную фигуру и смуглое лицо, как жаркая волна накрыла ее с головой. Она задохнулась, сердце ее неистово забилось, как после долгой скачки сквозь лес, где думаешь не только о том, чтобы удержаться на коне, но и как бы не врезаться головой в ветку, не влететь в дерево. Графиня застонала. Никто ее не видел сейчас. И она могла позволить себе застонать при воспоминании о мужчине, представить себя в его объятиях. Она знала, что они будут сильными, эти объятия, и его желание обладать ею будет искренним, как искренни и непритворны были ее страдания. Она хотела его телом и душой, но выцарапала бы глаза всякому, кто посмел бы уличить ее в этом, точно так же, как и самому князю, вздумай он посягнуть на ее добродетель или хотя бы намекнуть об этом.

Ей стало совсем плохо: к горлу подступала тошнота, во рту пересохло, грудь болезненно набухла, живот сводило спазмами. Графиня обхватила себя руками. Все эти годы она держала себя в уезде, забыв о тех радостях, которые приносит любовь мужчины и женщины. И немудрено, слишком мало подобных радостей выпало ей. До сих пор она вспоминала это как сон. Удивительный сон, который растянулся на три ночи, а после... А после был ужас одиночества, ненависть, страхи и желание растерзать в клочья всякого, кто посмел бы влезть в ее душу без позволения. Припадки гнева угнетали ее, она понимала, чем это вызвано, но зажимала себя в кулак и терпела, терпела, терпела... До вчерашнего дня... Вернее, вечера, когда загорелый всадник ворвался не только в ее парк, но и в ее сердце.

Графиня сползла с подоконника. На небе робкой алой полоской проклюнулась заря. Сейчас в самый раз проверить, насколько последователен князь в своих угрозах. Да и собственный пыл следует охладить после греховных грез, которым она ни за что не позволит претвориться в жизнь. Она знает цену подобным мужчинам: для них женщина та же дичь, которую они с азартом скрадывают и тотчас о ней забывают, стоит добыче оказаться в их охотничьей ташке.[8]

Но почему-то все сегодня казалось ей необычным. И заря была гораздо ярче, чем прежде, и воздух свежее. Графиня даже, против обыкновения, не стала будить Глафиру, хотя с большим трудом справилась с пуговицами и крючками на амазонке. И шляпку, которую прежде никогда не надевала, тоже с грехом пополам закрепила шпильками и заколками.

Впрочем, когда Наталья подошла к зеркалу и придирчиво себя оглядела, отражение ей крайне не понравилось. Поэтому через полчаса она появилась на конюшне в обычном своем виде и без шляпы. Но все же застала конюхов врасплох. Ее Зарницу еще даже не седлали, и все потому, что барыня сегодня поднялась ни свет ни заря, на целый час раньше обычного. Привычку эту она никогда не нарушала. Будь то зима или лето, весна или осень, лошадь графине готовили к шести утра. Но как бы удивилась вся ее многочисленная челядь, и конюхи в том числе, узнав, что она почти не ложилась этой ночью.

Пока конюхи возились с лошадью, Наталья ходила взад-вперед у стен конюшни, нервно ударяя себя плеткой по ладони. Странное возбуждение не проходило. Но ей казалось, что стоит ей очутиться в седле, как все тревоги и волнения улетучатся сами собой. Просто ей, как никогда, нужна хорошая скачка, так, чтобы ветер взахлеб, чтобы все непристойные мысли вылетели из головы прочь...

Она не чувствовала утренней свежести, хотя было довольно прохладно и росисто. Конюхи, выводившие Зарницу из конюшни, ежились даже в своих зипунах, а она была лишь в черной бархатной тужурке и таких же, мужского кроя панталонах, без шляпы – и ничего! Лицо графини горело, щеки полыхали. И когда она наконец вскочила на лошадь, почувствовала вдруг неимоверное счастье. Она поняла, что ей вновь нравится жить! Совсем по-молодому играла кровь в жилах, и она уже пожалела, что не надела амазонку. В ней она выглядела гораздо моложе и, чего скрывать, настоящей красавицей. Но последние годы она ни разу не пользовалась дамским седлом, и перемена во внешнем виде тут же вызвала бы массу пересудов среди дворни, и не дай бог эти слухи докатятся до Завидова.

Наташа представила торжествующее лицо князя. Ведь этот мерзавец, несомненно, принял бы все эти превращения на свой счет. Наверняка возомнил себе, что она непременно потеряет голову при первой же встрече с ним. Но ей не привыкать отваживать записных ловеласов, искателей легких побед. И этот его взгляд исподлобья, хотя и пробрал ее до мурашек по коже, принадлежал лишь искусному сердцееду, который отрабатывал его на множестве глупых индюшек, тающих под его пылкими взорами, как снежок на ладони. Никогда и ни за что она, графиня Наталья Изместьева, не уподобится этому стаду в кружевах и в тюле, испускающему вздохи и слюни при виде любого мужчины, а что тогда говорить о таком красавце, как князь Панюшев? Вернее всего, местные кумушки уже вызнали всю его подноготную, и скоро у князя отбоя не станет от приглашений на семейные торжества, балы и прочие увеселения, где ему будут представлять милых дам и смазливых барышень, угощать местными яствами, обхаживать, завораживать, соблазнять...

Наталья шепотом выругалась, что было совсем уж невыносимо. Этого она от себя не ожидала, но только так она могла отогнать видение бесконечной череды девиц на выданье, жаждущих, алчущих, вожделеющих заполучить князя в свои цепкие лапки с острыми коготками. Что ж, князь – весьма завидная партия для столичных невест, а для местных красоток, воспитанных на французских романах, он и вовсе предел всяческих желаний. И что ни говори, но Панюшев прекрасно вписывается в романтический образ испанского гранда или французского герцога на белом коне.

Наталья опять выругалась. Покойный папенька был виртуозом по части брани, и это оказалось единственным не облагаемым податями наследством, которое досталось от него старшей дочери. Пока только единожды она применила свои умения в полную силу, когда пара пьяных приятелей графа Федора пытались надсмеяться над ней в саду, в который она спустилась, чтобы нарезать роз для букета. Этими розами она исхлестала их в кровь, затем схватила оставленную садовником мотыгу и преследовала двух незадачливых сластолюбцев почти до самого дома.

После свекровь сделала ей замечание. Оказывается, крики перепуганных приятелей и ругань невестки были слышны даже в беседке, где старая графиня пила чай в окружении своих давних приятельниц. Правда, хозяйка имения не растерялась и пояснила своим ошеломленным гостям, что бранится Мавра-кухарка. Слегка выпив, старуха любила петь срамные частушки и выражалась, как самая последняя матросня, хотя моря отродясь не видела. И ей это прощалось, потому что никто, кроме старой Мавры, не умел так вкусно стряпать слоеные венские булочки и английские кексы с изюмом. Стряпню графиня потребляла в неимоверном количестве, хотя всегда была тощей, как афганская борзая.

И опять графиня Наталья удивилась подобным воспоминаниям. Сегодня вопреки всем правилам ее утренние мысли бродили где-то далеко-далеко и посвящались отнюдь не обычным делам и заботам. Удивительно, но она ни разу не вспомнила о сыне, хотя вчерашние происшествия должны были свести ее с ума или, по крайней мере, полностью поглотить ее. Ведь Павлик дважды чуть не погиб, а она почему-то никак не могла заставить себя вернуться во вчерашний ужас... Нет, это слишком! И бык, и падение с дуба... Впрочем, падения не было, равно как и бык тоже не успел добраться до Павлика, и все по той же одной-единственной причине, из-за которой она не спала всю ночь.

Наталья привстала на стременах и огляделась. Она находилась как раз в том месте на берегу озера, где располагались бывшие купальни Завидовских. Когда-то берег и прибрежное дно исправно подсыпали песком, теперь купальни представляли печальное зрелище: сгнившие разрушенные кабинки для переодевания, покосившиеся беседки. От лодочного причала и вовсе остались одни сваи. И все это щедро заросло камышом и рогозом, а воду затянули широкие листья кувшинок.

Она перевела взгляд на озеро. Вдали виднелись две лодки. Рыбаки вышли проверить сети. Издали она не видела, чьи они, но что-то подсказало ей: ее угрозы остались без внимания. Завидовские крестьяне опять хозяйничали в ее угодьях.

У графини сразу пропало хорошее настроение. Что происходит? Зловредный сосед намеренно решил сжить ее со свету? Или это чисто тактическая уловка, которую он предпринял, чтобы вскоре и вовсе завладеть ее имением? Ведь не в пример Завидову, ее земли ухожены и дают хорошие урожаи, в лесах полно дичи, а в озере – рыбы. Конечно, пока Милюша заправляла имением, крестьяне не только обленились, но и изрядно обнаглели. Мало того что безнаказанно истребляли все живое в барских владениях, теперь принялись шалить и в ее угодьях. И никакие кордоны, никакие запреты им не указ!

Наталья гневно сверкнула глазами в сторону невидимой из-за леса усадьбы нового хозяина Завидова. Ничего, она наведет здесь порядок! Ей не привыкать выяснять отношения с соседями. Во всех схватках и ссорах она выходила победительницей, победит и на этот раз, чего бы ей сие не стоило.

А сейчас она первым делом направится домой и снарядит команду из дюжей дворни с Евсеем во главе, которая притащит лодки рыбаков к берегу на баграх. Вместе с уловом, снастями и самими нарушителями. От Евсея еще никто не уходил. А каково будет узнать князю, что у него теперь не станет свежей рыбы к обеду.

Графиня злорадно рассмеялась и направила Зарницу в сторону дороги. Она хотела осмотреть то место, где, по рассказам пастухов, бык настиг коляску. Но не тут-то было. Графине не удалось проехать по дороге и десятка шагов, как навстречу ей из кустов вышли два мрачных мужика с петровскими еще фузеями[9] на плечах.

Ей стало неуютно. О разбойниках в этих местах стали уже забывать, а тут сразу два явно недружелюбно ее рассматривающих типа. Первым делом Наталья пожалела, что не взяла с собой пистолеты. От них она отказалась лет пять назад, тяжелы, да и заряды быстро сыреют. Так что если и придется от кого отстреливаться, то не всегда знаешь, выстрелит ли пистолет в нужный момент или даст осечку. Поэтому графиня всегда считала лучшим оружием свою нагайку, с помощью которой сумела однажды зимой отбиться от пары волков. Конечно, ей помогло, что она была верхом на Зарнице. Но одного из нападавших хищников она забила до смерти, второму перешибла лапу. И его настигли и пристрелили охотники уже после того, как графиня вернулась в усадьбу на взмыленной Зарнице и сообщила о нападении волков.

Но там были волки, а здесь два здоровенных мужика. Против их ружей ее нагайка была как сабля против полковой мортиры. Но тем не менее графиня постаралась не показать виду, что испугана, скорее она была озадачена появлением незнакомых мужиков в своих владениях. О чем она самым строгим голосом не преминула им заявить.

Мужики с недоумением переглянулись. Судя по их поведению, нападать они не собирались. Но то, что графиня услышала от них в следующее мгновение, чуть не заставило ее упасть с лошади.

Один из мужичков сдвинул войлочный капелюх на лоб, поскреб в затылке и заявил:

– Ноне, барыня, здеся проезда нет! Князь, значитца, велели всем изместьевским в обход озера ездить. Чтоб его земли, значитца, не топтать!

– Как это нет проезда?

Наталья даже поперхнулась от неожиданности. Она совсем не предполагала, что князь столь быстро выполнит свои угрозы. Честно сказать, в глубине души она считала, что сосед просто решил ее припугнуть и все недоразумения разрешатся сами собой. Но, оказывается, князь не шутил. И это неожиданное для графини обстоятельство повергло ее в сильный гнев. Однако она сдержалась и попыталась вразумить сторожей.

– Мы испокон века этой дорогой пользовались. Я еще по весне велела все колдобины засыпать и заровнять... – Тут она поняла, что разговаривает с двумя невежами чуть ли не на равных. И, натянув поводья так, что лошадь затанцевала под ней, направила ее прямиком на сторожей.

Те не сдвинулись с места и даже в поклоне не согнулись, как это прежде бывало, а выставили перед собой свое допотопное оружие. И второй, молчавший до сих пор сторож выкрикнул:

– Езжайте, барыня, от греха подальше. Нам приказано всех ловить, кто без спросу на дороге объявится!

– Ты что ж, подлец, не узнал меня? – выкрикнула сердито графиня и, выхватив из-за голенища нагайку, замахнулась на него.

Но второй сторож направил ствол фузеи вверх и выстрелил. С ближайших кустов снялась стая ворон и с оглушительным карканьем бросилась в разные стороны. Зарница от страха лягнула воздух и чуть не сбросила всадницу на землю. Графиня едва успела схватиться за луку седла.

– Ах, так? Уже сегодня я найду на вас управу! Сама отхожу плетью по спинам! – не выкрикнула, а почти прошипела она, настолько спазмы свели ее горло. Всадив шпоры в бока ни в чем не повинной Зарницы, она с места направила ее в галоп, но все-таки успела услышать то, что с явной насмешкой бросил ей вслед один из сторожей:

– Езжай ужо, аспида! Бодливой корове бог рогов не дал!

И это повергло ее в такое смятение, что она не заметила, как проскакала добрых три версты с лишком до усадьбы на одном дыхании, шепча угрозы и посылая кары небесные на двух негодяев, осмелившихся столь неучтиво с ней разговаривать, а напоследок в открытую оскорбить, сравнив ее со змеей и коровой.

Оставив лошадь у крыльца, она взлетела по ступеням наверх и чуть было не столкнулась с управляющим своим имением Корнилой Матвеевичем Сусловым. Торопливо стянув картуз с бритой головы, он пояснил ей, что только что прискакал мальчонка со смолокурни. Ночью туда нагрянули люди князя, повязали смолокуров и увели в имение. А еще сегодня поутру его же сторожа задержали на дороге десяток возов со строевым лесом, который везли люди графини на продажу в Ярославль, и отправили тем же порядком в Завидово.

Наталья изо всех сил хлестнула нагайкой по перилам. Управляющий в ужасе отшатнулся. Сытое его лицо побледнело и покрылось капельками пота.

– Государыня! Наталья Кирилловна! Ей-богу, я не виноват! Кто ж знал...

Графиня шумно втянула носом воздух и спросила почти спокойно:

– Лес на каких делянах валили?

Управляющий вжал голову в плечи. Маленькие глазки его трусливо забегали.

– А хто его знает? Те деляны испокон нашенскими считались.

– Так считались или на самом деле принадлежали Изместьевым?

Вместо ответа управляющий смахнул крупную каплю с кончика носа и выкрикнул фальцетом:

– Так завидовские почем зря наш лес рубят. А в прошлом годе кто пал пустил? Сколько корабельной сосны выгорело!

– Все ясно! – вздохнула Наталья. – Ты, стервец, у меня последние козыри отобрал. Что же, мне теперь князю в ноги падать, чтобы моих людей отпустил? Ты знаешь, какой он начет сделает за смолокурню и за этот лес?

Управляющий отвел глаза и, вытянув руки по швам, принялся тереть ладони о суконную поддевку, видно, так они сильно вспотели.

Наталья повернулась и, прищурившись, посмотрела в сторону озера. Лучи поднявшегося из-за леса солнца купались в воде. Все сверкало и переливалось, словно не озеро это было, а котел с расплавленным золотом, по которому двигались не менее пяти черных точек. Уже пять лодок вполне свободно ловили ее рыбу, а этот старый пес Суслов потел и не произнес еще ни одного толкового слова.

– Смотри! – Графиня схватила его за шиворот. – Князь захватил мой обоз и смолокуров, а его людишки безнаказанно озоруют в моих водах. Немедленно снарядить мужиков покрепче, вооружить и отправить на озеро. Чтоб через час и воры, и их лодки были у моего берега. Будут сопротивляться, лодки топить, людишек хватать за шиворот и тащить на конюшню. Там им отвесить по десятку батогов, руки после связать и со спущенными портками направить к барину. Пусть порадуется на мой улов.

– Но как же? – Управляющий, согнувшись в полупоклоне, пытался заглянуть ей в лицо. – Как же со смолокурами и возницами? Князь в долгу не останется. Тем же ответит.

– Чем ответит князь, меня не волнует, – графиня остановилась у самых парадных дверей, которые лакей распахнул перед ней. – Но как только они вернутся в поместье, вели всыпать им не меньше батогов, чтобы хозяйское добро смелее отстаивали и в руки противника без борьбы не сдавали.

– Но... – опять попытался что-то сказать управляющий, однако графиня решительно, словно Цезарь Рубикон, перешагнула порог своего дома. Что ж, жребий брошен! И хотя князь первым начал войну, она ни в коем случае не намерена ее проигрывать!

Глава 10

Ксения, не в пример сестре, спала в эту ночь совсем неплохо. И видела столько снов, радостных, счастливых, что не хотела даже просыпаться поутру. Марфуше пришлось ее растолкать, чтобы барышня вовремя успела прибрать себя и спуститься к завтраку.

Вся душа Ксюши пела и смеялась. Впервые самое сокровенное ее желание исполнилось, и гораздо быстрее, чем она об этом мечтала. Получив письмо от Аркадия, она перечитала его перед сном раз двадцать и, проснувшись, первым делом потянула листок из-под подушки, чтобы еще раз пробежаться глазами по выученным наизусть строчкам. Почерк у Дроздовского был мелок, но красив, каждая буковка выписана отдельно и украшена непременной завитушкой, отчего все письмо выглядело, как искусно исполненный восточный орнамент.

Ксения приблизила его к лицу и вдохнула тонкий аромат сандалового дерева. Она не знала, что это тоже один из приемов опытных дамских угодников, поразить женское сердце не только изящным письмом, но и чувственным ароматом дорогих духов. Все же это было первое письмо в ее жизни, причем от мужчины, при одном воспоминании о котором мир плыл у нее перед глазами, а сердце в груди билось столь же неистово, как бабочка на оконном стекле.

Марфуша, весело улыбаясь, наблюдала за барышней. И когда та с явным сожалением вновь упрятала письмо под подушку, не преминула заметить:

– Что я вам говорила? Закрался мил-дружок в сердце, теперь его оттуда ничем не выдворишь!

Ксюша счастливо улыбнулась:

– Я не знаю, что со мной случилось, Марфуша! Разве можно полюбить так быстро, совершенно не зная человека? Да, он красив и галантен. Но Наташа говорит, что столичные кавалеры идут на любые уловки, чтобы соблазнить женщину, а затем бросить ее. Они устраивают эти ужасные пари. А вдруг Аркадий тоже заключил пари с князем, что очарует меня с первого взгляда? И теперь они смеются надо мной, как над легковерной деревенской дурочкой.

Марфуша почти по-старушечьи поджала губы и с осуждением посмотрела на свою хозяйку:

– Глупости все, барышня! Вы им поводу не давали, чтобы смеяться над вами. Даже письмо в ответ не написали. И правильно, пусть помучаются в неведении, приедете ли вы с Павликом али нет. Тем более сейчас в имении такое творится!

Горничная оглянулась на дверь и быстрым шепотом поведала Ксюше об утренних баталиях, которые учинили графиня и князь.

– Барыня с утра ужас какая сердитая. Сказывают, Корнила, управляющий, в Завидово ездил, но его дальше дороги не пропустили. Князь дюже строгих сторожей повсюду расставил. А барыня велела его рыбаков на конюшне выпороть, а после без порток в Завидово отправить. Думаю, князь теперь еще почище что придумает. Евсей сказывал, наших мужичков тоже много взяли.

Ксения прижала ладони к пылающим щекам. Господи, а она-то? Размечталась! Разве можно теперь надеяться на встречу с Аркадием и тем более с самим князем, если Наталья затеяла эти баталии? Она знала свою сестру. Если задевали ее самолюбие, то все, проси пощады! Наталья ни за что не позволит помыкать собой. Даже если сама в чем-то виновата. Ксения хорошо ее понимала. Одинокой женщине, за которую некому заступиться, приходится иногда поступать таким образом, чтобы ее не обвинили в слабости. Конечно, князь мог бы пойти в этом случае на уступки, но что-то подсказывало Ксении, что дело не только в арендной плате. Какие-то тайные мотивы не позволяли князю уступить соседке, равно как и ей идти к нему на поклон.

Она согласна, ее сестра – крепкий орешек, но сосед, пожалуй, перещеголяет ее в упорстве. Ксения вспомнила, как рассердилась сестра на князя Панюшева, и только за то, что он самовольно явился в Изместьево. Не приняла во внимание даже то, что он снял Павлика с дерева. О чем тогда говорить, если князь приступил к военным действиям? Наташа наверняка уже извелась от злости...

Ксения поежилась. Еще вчера ее душа пела и смеялась, а сегодня, как мышка, сжалась в комочек. Ни о чем больше она так не мечтала сейчас, как остаться в своей спальне и провести в ней весь остаток жизни. Но она понимала, что это столь же невыполнимо, как заключение мира между Изместьевом и Завидовом в ближайшее время.

Ей захотелось заплакать. Только-только судьба собралась отмерить ей маленький кусочек счастья, ан нет, всего лишь подразнила, поманила и опять оттолкнула в сторону. Если конфликт разразится с большей силой, Аркадию будет не до нее. Да и зачем ему лишние осложнения, зачем ему бедная девушка, которой никто не позволит устроить свою жизнь, как ей того хочется.

Ксения безучастно смотрела в зеркало, пока Марфуша торопливо расчесывала и укладывала ей волосы. Она чувствовала себя маленьким обманутым ребенком, которому вместо леденца вдруг подсунули горькую пилюлю. Марфуша, которая все это время болтала без умолку, сообщая подробности утренних баталий, наконец заметила, что барышня сегодня непривычно молчалива, и осуждающе уставилась на нее в зеркало.

Увиденное ее не обрадовало. Барышня сидела с таким выражением лица, словно собиралась взойти на эшафот, а не спуститься к завтраку.

– Господи, – торопливо перекрестилась горничная, – что это с вами? Точно хоронить кого собрались.

Ксения подняла на нее глаза. Они были полны слез. И девушка едва сдерживалась, чтобы не зарыдать в голос.

– Зачем, зачем она это затеяла? – Слезы все же хлынули у нее из глаз, но Ксения словно не замечала их. – Теперь нас с Павликом не выпустят за пределы усадьбы. И потом, Аркадий... Разве он осмелится? – Она кивнула на подушку. – Теперь и письмо передать вряд ли получится, если Наташа везде своих сторожей расставит.

Марфуша покачала головой.

– Конечно, дела наши не мед. Но не думаю, чтобы князь от своих слов отказался. А Аркадий тем более. Если письмо вам прислал, значит, запали вы ему в душу. И еще бы не запасть на такую красоту. – Она убрала прядку с высокого чистого лба Ксении и прищелкнула языком от удовольствия. – Цены вы себе не знаете, барышня! Того глядите, сестру перещеголяете. Ее дело к закату идет, а ваше – к рассвету!

– Не смей так говорить о Наташе! – неожиданно рассердилась Ксения. Несмотря на то что она обижалась на сестру, но никому чужому не позволяла перемывать ей косточки. Все-таки Наташа и Павлик были единственными родными ей людьми, которых она любила и понимала, что в семье всякое бывает и главное здесь – не выносить сор из избы.

Поэтому она и одернула Марфушу, хотя у самой кошки на душе скребли. Но к завтраку она спустилась как ни в чем не бывало. И постаралась не подать виду, что ее успели просветить по поводу целого ряда утренних происшествий.

Собственные переживания позволили ей не придать значения или вовсе пропустить мимо ушей некоторые подробности, которые поторопилась сообщить ей Марфуша. Но, взглянув на сестру, Ксюша поняла, что обстоятельства сложились гораздо хуже, чем она предполагала. Одно дело, что завтракали они на час позже обычного, другое, что Наташа даже не подумала переодеться после верховой прогулки.

Когда Ксения и Павлик появились на пороге столовой, графиня, опять же против обыкновения, даже не повернула головы в их сторону. Наташа стояла возле окна в сапожках и мужском костюме и что-то сердито выговаривала управляющему. Тот, красный как рак, то ли от жары, то ли от учиненной ему выволочки, беспрестанно вытирал кулаком пот, обильно орошавший его лоб и щеки. Наташа была рассержена, и не на шутку. Казалось, поднеси лучину к ее лицу, и она тотчас вспыхнет. Нервно постукивая кнутовищем зажатой в руке плетки по подоконнику, графиня что-то резко выговаривала Корниле Матвеевичу. Бедного управляющего уже едва держали ноги. Согнутая в поклоне спина затекла, но он не смел изменить положение, опасаясь вызвать новый приступ гнева барыни.

К счастью Корнилы Матвеевича, графиня заметила появление сына и Ксении и перенесла свое внимание на них. Воспользовавшись сменой ее настроения, управляющий спешно ретировался из столовой и только на крыльце перевел дух. Кажется, на первый раз обошлось, но ему предстояла вторая попытка, от которой он и вовсе не ждал ничего хорошего. Дела еще можно было поправить, если бы барыня не приказала выпороть рыбаков из Завидова, уличенных в браконьерстве на ее озере.

Управляющий крякнул и почесал в затылке, потом перекрестился на купола видневшейся из-за деревьев сельской церкви и направился к конюшне. Пока барыня завтракала, ему надлежало попытаться снова добраться до имения князя. Поутру его, как и графиню, строгие сторожа не пропустили дальше дороги, объяснив, что его светлость до сих пор еще почивают и никаких новых распоряжений по поводу проезда изместьевских в Завидово не давали...

Минут через десять Корнила Матвеевич с самой что ни есть постной физиономией покинул усадьбу. Уже подъезжая к озеру, он обогнал процессию из десяти человек – завидовских мужиков, которым всыпали по пять батогов, и теперь они, сверкая голыми задницами, двигались гуськом вдоль берега в сопровождении двух конных охранников из челяди графини. На шее у каждого мужика висело ожерелье из снулой рыбы и портки. Руки им связали еще на конюшне, где браконьерам устроили экзекуцию, поэтому вид со стороны у них был весьма комичный, но сами мужики смотрели чернее тучи.

И Корнила Матвеевич отвел от них взгляд. «Ох, барыня, натворила ты делов! – подумал он укоризненно. – Теперь жди ответа от завидовских. И надо думать, ответят они похлеще, чем просто надрать задницы и повесить на шею грязные портки».

Пока управляющий, предаваясь грустным размышлениям, добирался до ставшей камнем преткновения злополучной дороги, в доме графини Изместьевой наконец-то сели завтракать. Наташа все-таки переоделась в домашнее платье, но была крайне раздражена, и поэтому досталось всем: повару за слишком сладкое суфле, лакею, подававшему блюда, за неуклюжесть, Павлику за чрезмерную болтливость, Ксении за то, что, наоборот, бестактно молчала и не выражала сочувствия своей бедной сестре, униженной и оскорбленной мерзавцем князем.

Все эти замечания и обвинения в адрес своих домочадцев и челяди, высказанные к тому же самым непререкаемым и раздраженным голосом, и вовсе ввергли Ксению в такое уныние, что у нее окончательно пропал аппетит. Но она боялась еще больше рассердить сестру, поэтому через силу разделалась с тем, что лежало перед ней на тарелках, и даже сумела попенять Павлику, который не справился со своей кашей.

Но мальчика, похоже, снедали совсем другие чувства, нежели его мать и юную тетушку. Он жил предвкушением скорой прогулки и не замечал напряжения, воцарившегося за столом после гневных тирад его маменьки. Она слишком часто отыгрывалась за свое плохое настроение на лакеях, горничной и Ксении, поэтому дурное расположение матери было для Павлика не в диковинку, и он привычно не обратил на него внимания. После подобных приступов маменька бывала по-особому ласкова с ним, видно, чувствовала свою вину за излишнюю резкость с сыном. И он даже научился извлекать определенную выгоду из подобного состояния души своей матери.

И на этот раз после взрыва негодования, обрушенного на головы всех присутствующих в столовой, графиня Изместьева замолчала. Ее слегка побледневшее и осунувшееся лицо не повеселело, но из глаз исчезло гневное выражение, и теперь она смотрела печально, а губы слегка подрагивали и кривились, как у обиженного, готового заплакать ребенка, у которого отобрали любимую игрушку или совершенно несправедливо лишили сладкого.

Она окинула взглядом сына и сестру. Те смотрели в тарелки, и когда Ксения подняла глаза, они были у нее, как у затравленного зверька. Наталья судорожно вздохнула. А ведь вчера вечером она дала себе зарок никогда не обижать сестру. Неужели так быстро стерлись у нее из памяти воспоминания о тех днях, когда ее саму шпынял всякий кому не лень, оскорблял, унижал? Неужели она забыла, каково ей было сносить бесконечные придирки, жить в той клетке, в которую определили ее муж и свекровь? К счастью, у нее получилось выломать решетки своей темницы, но почему она загоняет туда единственную и любимую сестру?

– Ксюша, не сердись, – произнесла она виновато и накрыла ладонью руку сестры. – Опять свое дурное настроение я вымещаю на вас. Простите меня. – Наташа попыталась улыбнуться, но у нее это плохо получалось. Вернее, совсем не получалось с того самого момента, как она узнала, что князь не бросает слов на ветер и склонен перещеголять ее в упрямстве и жесткости ответных мер.

– Таша, – Ксюша посмотрела на сестру, и щеки ее слегка порозовели от волнения. – Неужто все так плохо?

– Хуже некуда! – Взгляд графини опять помрачнел. – Князь не признает никаких правил. Мы уже понесли приличный ущерб, но ему все неймется. Час назад мне доложили, что его люди задержали еще один наш обоз, на котором везли из Ярославля новую мебель для гостиной, и направили его в обход озера. Так что дождемся обоза не раньше, чем через два дня. Но с мебелью ничего не случится, а вот что делать с медом? Я обещала доставить его в Белореченск не позднее десятого числа, то есть уже завтра. Все готово к отправке, но если его везти обходной дорогой, то мы поспеем лишь к двенадцатому июня. И тогда, по всей вероятности, сделка не состоится. Сама понимаешь, в округе слишком много желающих продать первый мед по высоким ценам. Чем позже мы это сделаем, тем больше понесем убытков.

Графиня отодвинула тарелку и встала из-за стола. Ксения отметила, что сестра тоже почти не прикоснулась к завтраку. Нервно ломая пальцы, Наталья прошлась по столовой взад-вперед. Щеки ее раскраснелись от едва сдерживаемого гнева, глаза полыхали зарницами. Она была чудо как хороша в скромном домашнем платье. Ну а если ей появиться перед соседом в бальном наряде? Интересно, как бы повел себя князь Панюшев в таком случае? Неужели б устоял перед столь красивой женщиной? А может, он настолько пресыщен светской жизнью и романами с более богатыми и красивыми дамами, что воспринял эту встречу как возможность слегка разогнать кровь и потешить свое самолюбие очередным сражением? И на этот раз тоже одержит победу, но для разнообразия не в постели...

Конечно, все эти откровенно крамольные мысли Ксения не осмелилась произнести вслух. И не потому, что боялась реакции Наташи. Каким-то шестым чувством она понимала, что и князем, и сестрой действительно движут совсем другие мотивы, а не только желание доказать друг другу, кто прав на самом деле, а кто виноват. И опять она вспомнила те взгляды, которыми обменялись вчера Григорий Панюшев и ее дорогая сестра. Казалось, два кремня ударились друг о друга и высекли сноп искр. У Наташи выступили на шее и лице розовые пятна, которые выдали ее душевное смятение. Внешне князь, конечно же, не потерял присутствия духа, но конь все же заволновался под ним, словно почувствовал растерянность хозяина. И хотя губы владельца Завидова кривила презрительная ухмылка, он, бесспорно, чувствовал себя не в своей тарелке.

Ксения вздохнула и перевела взгляд на племянника. Под шумок он уплетал вторую порцию суфле, и, судя по его измазанной и весьма довольной рожице, Павлику одному из всего семейства не было никакого дела до дрязг и распрей, учинившихся между двумя поместьями.

Покончив с суфле, он весьма шумно втянул в себя остатки чая и со стуком опустил чашку на блюдце, за что всегда получал замечания от тетушки и от матери. Но маменьке в это утро было не до него, а Ксюша ограничилась лишь осуждающим взглядом. И поэтому маленький баловень решил напомнить о своих правах, которые с великим трудом отстоял вчера вечером.

Он вытер губы салфеткой и деловито осведомился:

– Маменька, вы уже приказали заложить для нас коляску?

Графиня прекратила метаться по комнате и с недоумением уставилась на своего отпрыска.

– Какую коляску? – Изумление ее было неподдельным. – Ты думаешь, о чем говоришь?

Павлик капризно надул губы.

– Ты обещала вчера... – Он повернулся к Ксении. – Скажи, маменька вчера говорила или нет, что позволит нам прокатиться за усадьбой?

Ксения растерянно посмотрела на сестру. Ей, как и Павлику, более всего на свете хотелось, чтобы Наташа выполнила свое обещание. Но разве могла она на том настаивать, когда вся их жизнь в одночасье перевернулась вверх дном?

– Нет, я не отказываюсь от своих слов, – слегка помедлив, произнесла Наталья. – Но, думаю, с прогулками пока следует повременить. Я не хочу, чтобы вы попали в руки этих негодяев. – Она кивнула в сторону озера. – Сейчас совсем не безопасно выезжать за пределы усадьбы.

Она подошла к Павлику и, положив ладонь ему на затылок, развернула сына лицом к себе.

– Надеюсь, ты понимаешь, что мне придется в чем-то важном уступить князю, если ты попадешь к нему в руки. Ведь он непременно этим воспользуется, чтобы досадить мне. Ты хочешь, чтобы твою маменьку оскорбляли какие-то гадкие и невоспитанные люди?

– Князь совсем не гадкий! – Закусив губу, Павлик смерил мать негодующим взглядом и, дернув сердито головой, выскользнул из-под ее ладони. – Вчера он спас меня два раза, а ты даже не поблагодарила его как следует, – произнес он осуждающе и вполне резонно добавил: – И потом, он сердится на тебя, а не на меня.

Ксении захотелось нырнуть под стол и отсидеться там до тех пор, пока громы и молнии, которые сестра готовилась обрушить на голову собственного сына, не иссякнут и не смогут отлететь к его молодой тетке рикошетом.

Но графиня лишь покачала головой и вполне спокойно ответила:

– Вчера я не предполагала, что князь поведет себя столь неблагородно. Он лишил нас дороги, от которой многое зависит в нашей жизни, и все ж это не значит, что мы только обороняемся. Князь должен узнать, что мы совершенно его не боимся. И я не думаю, что его люди посмеют проникнуть теперь в наши угодья. Пожалуй, я позволю вам покататься недалеко от усадьбы. Но заклинаю тебя, Ксюша, – она перевела строгий взгляд на сестру, – не забирайтесь в лес, не подъезжайте близко к дороге и к озеру. Иначе эта прогулка станет для вас последней. В парке довольно места поиграть в мяч и поохотиться за бабочками.

– Ур-ра! – Забыв о хорошем воспитании, Павлик повис на шее у матери. – Ты самая лучшая из всех маменек! – провозгласил он торжественно и поцеловал ее в щеку. – Я знал, что ты не обманешь!

Наташа слегка отстранила его и погрозила пальцем.

– Я свое обещание сдержала, но и ты должен пообещать мне, что будешь слушаться Ксюшу и не перечить ей, когда она решит возвращаться домой. Надеюсь, вы не заставите меня беспокоиться и переносить обед на более позднее время?

– Вот ей-богу, маменька, – Павлик перекрестился, – на обед мы не опоздаем.

– Но все-таки возьмите с собой что-нибудь перекусить, – Наташа посмотрела на сестру. – И не забудь плед. Земля еще сырая, и можно простудиться, если сидеть просто на траве.

Ксения хотела возразить, что они с Павликом не престарелые матроны, чтобы провести все отведенное им для прогулки время, сидя на траве. Хотя в словах сестры был свой резон, и Ксения приказала Марфуше захватить с собой два пледа и корзинку с пирогами и клюквенным морсом, особенно любимым Павликом.

Стоя на высоком парадном крыльце, графиня проводила взглядом выезжающую за ворота коляску. Павлик помахал ей рукой и что-то весело прокричал. Ксения повернула свое непонятно отчего сияющее лицо и тоже улыбнулась. Ей несказанно шла новая шляпка, которую она надела опять же по настоянию Павлика. И Наталья с грустью подумала, что сестра очень хороша собой и она совсем не вправе мешать ее счастью, конечно, если это самое счастье когда-нибудь постучится в их ворота.

Графиня сердито дернула плечом. Совсем не те мысли посещают ее голову. И ей даже стало немного обидно, что сестра и сын совсем не разделяют ее тревоги о судьбе имения. Хотя она никогда близко не подпускала Ксению к обсуждению подобных вопросов, но все же ей хотелось, чтобы та с сочувствием восприняла ее опасения.

Наталья вздохнула и окинула взглядом дальние леса и виднеющиеся тут и там вовсю зеленеющие поля. Рожь и пшеница после дождей хорошо пошли в рост. И ячмени, и овсы в этом году тоже неплохие, лишь бы в июле, когда посевы заколосятся, не ударила засуха. Графиня привычно окунулась в повседневные заботы и подумала, что это к лучшему, что сын и сестра уехали с ее глаз подальше. Иначе она бы то и дело срывала на них раздражение, и это привело бы к новым осложнениям, но уже внутри ее собственного дома.

Кинула последний взгляд в сторону коляски. Легкий экипаж с откинутым верхом продолжал мелькать среди поросли молодого березняка, подступившей почти вплотную к усадьбе, и графиня вознамерилась было покинуть крыльцо. Но тут в ворота въехал запыленный всадник с красным от жары лицом. И она тотчас переключила на него свое внимание.

– Что, Корнила, – спросила она своего управляющего, едва он достиг крыльца и неловко спешился возле него, – узнал что-нибудь?

Тот огорченно развел руками. Полное лицо его перекосилось, словно бедняга только что отведал прокисшей браги.

– Не вели казнить, Наталья Кирилловна! Хотел вкруговую объехать, но дальше мельницы не пропустили. Везде заставы стоят! Схватили, как татя какого, хотели в грязи извалять, будто неведомо им, кто я таков. Кое-как откупился. – Управляющий крякнул и отвел взгляд. – Я попросил их в само Завидово меня доставить, чтоб у Кузьмы Ильича разузнать, что там князь затеял. Только он сам легок на помине, объявился.

– Это Бобрыкин, что ли? Управляющий князя? – поинтересовалась графиня.

– Он, он, – закивал головой, как колодезный журавль, Корнила Матвеевич. – Кузьма ведь хорошо вас знает и завсегда к нам с большим уважением относился. А тут будто червяка навозного проглотил. Велел меня отпустить, но в следующий раз, сказал, что непременно меня выпорют, как всякого, кто границы имения переступит. Я взмолился, дескать, дозволь, Кузьма Ильич, с князем повидаться. А он коню под ноги сплюнул и сказал, что его светлость тольки-тольки проснулись и велено их не тревожить. И вообще, чтобы я скорее проваливал с его глаз долой. А то, мол, не дай бог Григорий Александрыч отправятся проверить кордоны и увидят, что люди графини разгуливают по его землям, тогда ему, Кузьме, значитца, головы не сносить.

Управляющий обиженно шмыгнул носом и провел под ним кулаком, оставив на потном лице грязную полосу.

– Все у тебя? – спросила строго графиня.

Корнила Матвеевич еще больше сгорбился, потому что следующая новость, которую он привез своей хозяйке, оказалась и вовсе хуже некуда.

– На обратном путе, – он с опаской посмотрел на насторожившуюся графиню, – встретил я другого нашего соседа, Василия Ефимовича Караваева...

– Да какой он сосед? – с негодованием прервала его барыня. – Всего лишь с полверсты с ним и граничим. Пустой человечишка, я с ним и не знаюсь даже.

– То-то и оно, что не знаетесь, а эти полверсты даже с лету не перемахнуть. – Управляющий безнадежно махнул рукой. – Совсем никчемный помещик этот Караваев, но тоже велел вам передать, что больше не позволит пользоваться его дорогой. Вы, ваше сиятельство, будто какие-то его порывы погубили?

– Порывы? – Графине показалось, что земля разверзлась под ней и она вот-вот рухнет в ее глубины. Вот оно как все складывается! Оказывается, не только князь Панюшев ополчился против нее, но даже такой пустозвон, как Караваев, осмелел настолько, что поспешил расквитаться с ней за прошлые обиды. Получается, что князь весьма успешно пополняет число своих союзников за счет тех, кто ее на дух не переносит. Но, по большому счету, во всей округе не найдется ни одного доброжелателя, ни одного, кто решился бы вдруг занять ее сторону. И хорошо, если только один пустоголовый Караваев вздумает таким образом прогнуть спину перед новым влиятельным соседом. А если в ряды ее противников вольются все окрестные помещики? Тогда она окажется не просто в осаде. Ей перекроют все дороги, и имение в мгновение ока разорится, потому что еще никто не придумал, чтобы конные обозы летали, как птицы, по воздуху.

Стараясь не показать, сколь сильно ее поразило сообщение о ренегате Караваеве, она приказала Суслову не покидать усадьбу, а сама направилась в комнаты, чтобы вновь переодеться в костюм для верховой езды. Кое-какие соображения по поводу того участка дороги, который принадлежал Караваеву, у нее имелись, но все же это не выход из положения. Особенно если и остальные соседи вздумают ополчиться против нее.

Глава 11

Длинный, поросший сорным лесом бугор являл собой раздолье для зайцев, которые по зиме наведывались в яблоневый сад, расположенный на задах усадьбы, и грызли кору деревьев. Тем бугор и был замечателен, если не считать того, что принадлежал он Василию Ефимовичу Караваеву и вклинивался в угодья графини языком деревенской сплетницы. У его подножия текла река Тимша, которая впадала в озеро, и два года назад недалеко от ее устья графиня построила лучшую в округе мельницу. Осенью сюда повезут хлеб со всего уезда. Но если князь будет продолжать упираться, то ее мельница, скорее всего, останется без работы. Ведь все подъездные пути окажутся перекрытыми.

Графиня сдвинула сердито брови и огляделась по сторонам. Возмездие должно настигнуть Караваева незамедлительно. Полноводная Тимша не только хорошо крутила жернова ее мельницы, но и была единственной рекой, которая протекала по землям коварного отступника. Причем чуть выше по течению ее перегораживала плотина, опять же принадлежащая графине, но она позволяла Караваеву выращивать на прудах, возникших от разлива Тимши, гусей и уток на продажу.

Наталья прислушалась. До деревни Караваева не менее двух верст, но хорошо слышно, как там кричат гуси. Она усмехнулась. Посмотрим, как они заголосят завтра на пару со своим хозяином, необдуманно выступившим на стороне ее противника.

Она спешилась недалеко от бугра. Здесь как раз проходил принадлежавший Караваеву участок дороги. Он был всего ничего длиной. Корнила прав, кусок этот с полверсты, не более, да еще деревянный мост через Тимшу, самое ценное сооружение на участке пути от Изместьева до Завидова...

Размышляя таким образом, графиня все же старалась держаться от дороги на безопасном расстоянии, полагая, что подобные предосторожности не лишние. Хотя, судя по всему, Караваев сторожей на дороге не выставил, и это тоже должно было сыграть ей на руку. Графиня с самым довольным видом вдохнула полной грудью свежий, не успевший насытиться пылью воздух и отпустила лошадь пастись. Сама же принялась прогуливаться взад-вперед, размышляя над тем, как примерно наказать Караваева, чтобы он раз и навсегда запомнил, с кем имеет дело.

Графиня дошла до того места, где старый оползень перегородил когда-то реку, заставив ее проложить новое русло. Пожалуй, если пригнать сюда с вечера должное число землекопов... Графиня улыбнулась про себя. К утру Тимша вернется в старое русло, а от прудов ничего не останется. Причем это совсем не повлияет на работу ее мельницы. К тому же деревянный мост в угодьях Караваева окажется бесполезным, а вот князю придется задуматься о переправе, потому что река подтопит часть его дороги.

На радостях, что так все славно устроилось, а предательство Караваева и вовсе развязало ей руки, графиня решила прогуляться по берегу озера. Если судить по солнцу, до обеда оставалось еще часа два, и она могла позволить себе короткую передышку от внезапно утроившихся забот и волнений. Притом возле воды жара казалась слабее, хотя солнце палило нещадно, словно радовалось передышке после двухнедельных проливных дождей и ветров.

Слабый ветерок шелестел в камышах. Мелкая рябь слегка тревожила гигантское водное зеркало, в котором отражались и бездонный ультрамарин неба, и огненный сгусток солнца, и чайки, что носились над водой и орали без устали как заведенные. Наталья подняла лицо к солнцу и зажмурилась. Ей почему-то совсем не хотелось думать о тех неприятностях, которые неожиданно свалились на ее голову. Без всякого сомнения, при свете дня они представились ей не такими страшными, а способ наказания хитреца Караваева и вовсе вверг ее в состояние восторга. Она представила, как Василий Ефимович, этот самодовольный болван, будет выглядеть завтра поутру, когда ему доложат, что его хваленые пруды превратились в жалкие лужи, и рассмеялась во весь голос. Нет, она не злопамятна, но все-таки не стоит ее обижать. И Караваеву она отплатит сполна!

Несколько берез склонили свои ветви над заросшей гусиной травкой поляной. Здесь было прохладно и тихо. Где-то высоко в поднебесье звенела колокольчиком нежная песня жаворонка. Наташа присела на траву, прислонилась головой к березовому стволу и закрыла глаза... Тихо шептались волны, накатывая на прибрежный песок, шуршали камыши, лопотали в ближних заводях дикие утки и кулики, а в ветках берез звонко щебетала, чирикала и тенькала на все голоса шустрая птичья мелочь.

Где-то далеко-далеко в лесу очнулась от жары кукушка. Графиня принялась отсчитывать, сколько ей жить осталось, но кукушка все куковала и куковала, и Наташа не заметила, как стала путаться в счете, а вскоре и вовсе заснула, чего прежде никогда себе не позволяла, находясь за пределами усадьбы.


А в Завидове события развивались своим чередом. Князь и Аркадий проснулись поздно и были несказанно удивлены проворству Бобрыкина. Еще до завтрака Кузьма Ильич появился с докладом в кабинет нового владельца имения и с самым довольным видом сообщил, что приказы-де исполнены и графиня Изместьева понесла уже значительные потери.

Григорий поднял в удивлении брови. Он хотя и стремился примерно наказать соседку, но все ж не предполагал, что его угрозы так быстро воплотятся в жизнь. Аркадий тоже удивился. Ретивость управляющего пришлась ему явно не по вкусу, о чем он не преминул сообщить приятелю. Объявление войны уменьшало его шансы завязать более близкое знакомство с очаровательной сестрой графини.

Князь на это заявление только пожал плечами. Впрочем, он должным образом, хотя без явного восторга, отозвался на проявление Бобрыкиным столь великолепной готовности исполнить любое его распоряжение. Захваченный в ходе боевой операции строевой лес был как нельзя кстати, и князь распорядился отправить его на строительство нового хозяйственного двора. Что касается определения прав на смолокурню, то и здесь действия управляющего не вызвали никаких нареканий. Правда, Григорий велел отпустить смолокуров и возчиков графини восвояси и вернуть ей лошадей и телеги. Тем самым он давал понять, что не намерен наживаться за чужой счет.

К завтраку пожаловал Василий Ефимович Караваев. Сосед был радостно возбужден и все порывался обнять князя и расцеловать, настолько он был ему благодарен за смелость и решительность, проявленные в борьбе со вздорной графиней.

– Я восхищен вашим поведением. – Василий Ефимович вытер огромным платком вспотевшее от чрезмерного прилива чувств лицо и устроился за столом, на котором лакеи уже расставили приборы на три персоны для завтрака. – Изумительно, но вы добились того, чего не смогла сделать княгиня Завидовская после смерти старой графини. Мне кажется, она слегка побаивалась молодую Изместьеву. Но теперь, слава богу, справедливость восторжествовала! – Он поднял ладони в весьма патетическом жесте. – Вы не представляете, князь, какой глубокий отклик в сердцах всех соседей произвели ваши старания наказать эту негодяйку. – Караваев прижал ладонь к сердцу и склонил голову в поклоне. – Примите мои уверения, ваша светлость, что я с вами до конца. Я тоже объявил графине о том, что мой участок дороги впредь закрыт для нее. Он не слишком велик, но сами знаете, надо создать прецедент, чтобы эта бестия поняла: мы, ее соседи, намерены преподать ей урок...

– Постойте, Василий Ефимович, – перебил его князь и нахмурился. – До сей поры я считал, что ссора с графиней мое личное дело, и не рассчитывал на союзников. Тем более не желал вовлекать в нее своих соседей.

– Ваши соседи, князь, весьма уважаемые в уезде люди. – Караваев улыбнулся. – Они без промедления придут к вам на помощь. Если вы желаете, я сегодня же объеду всех и сообщу о тех мерах, которые вы предприняли против этой распоясавшейся, этой... – Сосед задохнулся от негодования, а возможно, потому, что корсет был слишком тесен ему.

– Нет, нет, – Панюшев поднял ладонь в упреждающем жесте, – этого не стоит делать. Я намерен договориться с графиней в самое ближайшее время и не хочу предавать огласке примитивный спор, чтобы не превращать его в скандал.

– Как пожелаете, – Караваев удрученно покачал головой, – но я не верю, что графиня примет ваши условия. Мне доложили, что она намерена отправиться в уезд, если не в губернию, чтобы до конца уяснить, кто на самом деле является владельцем дороги.

– Что ж, и ветер ей в паруса! – весьма любезно ответил князь. – Я нисколько не сомневаюсь, чем эта поездка закончится.

– Графиня – не самоубийца, чтобы становиться в позу, – заметил Аркадий. – Как только она удостоверится в том, что князь абсолютно прав, то, несомненно, пойдет на мировую. Она понесет большие убытки, если не проявит здравый смысл и не смирится с тем, что прошли те времена, когда она могла безнаказанно вытворять все, что ее душе угодно. Князь не намерен уступать ни на йоту в этом вопросе.

– Да, да, – с готовностью закивал головой Караваев, – только жесткая, неуступчивая политика! Я вполне вас поддерживаю! И, как ближайший сосед и искренний друг, готов представлять ваши интересы на переговорах с графиней.

– Я не думаю, что надо спешить, – сказал князь и отодвинул от себя грязные тарелки, которые лакей тотчас заменил на чистые. – Сегодня я решил показать графине, что мои намерения основаны исключительно на здравомыслии и не преследуют корыстных целей. Конечно, я конфисковал лес, который ее люди валили на моих делянах, но лошадей я вернул и ни один человек из ее холопов не пострадал.

Караваев покраснел. Маленькие глазки неожиданно злобно сверкнули.

– Ваше благородство, Григорий Александрович, поразительно. Но неужели вам неизвестно, что учинила сегодня утром графиня с вашими людьми?

Князь вновь поднял брови и крайне выразительно посмотрел на Аркадия. Тот с недоумением пожал плечами и перевел взгляд на Караваева.

– Что же вы, Василий Ефимович, с того и надо было начинать, – сказал он с легкой усмешкой. – Надеюсь, эта новость не испортит наш аппетит до конца?

– Как сказать, как сказать. – Караваев с самым глубокомысленным видом уставился на вилку и нож, с помощью которых пытался расправиться с сочным куском ветчины. И, с видимым сожалением оставив столь полезное занятие, поднял озабоченный взгляд на князя. – Боюсь, князь, что ваши добрые намерения не найдут отклика в сердце графини. Как мне стало известно, сегодня утром люди графини потопили на озере одну лодку и две захватили. Догадываетесь, кому они принадлежат? Причем графиня приказала выпороть рыбаков, и... – Караваев вытер рот салфеткой и вновь уставил свой взор на ветчину.

– И... – насторожился князь. – Договаривайте, Василий Ефимович! Я готов к любым неприятностям.

– Я не хочу сказать, что это хуже того, что я вам уже сообщил, – Караваев негодующе фыркнул, а нож и вилка снова проигнорировали ветчину. – Графиня... Она... Словом, она велела отправить ваших рыбаков в Завидово без порток. Я их встретил на пути в ваше имение. Они пробираются через лес, поэтому, видно, еще не дошли до деревни.

Аркадий посмотрел на князя. Тот с самым невозмутимым видом слушал Караваева. Василий Ефимович с искренним негодованием живописал зрелище голоштанных, крадущихся глухой чащею рыбаков, затем перевел дыхание, чтобы еще раз сообщить князю о тех чувствах, которые переполняли его с того сладостного для его души момента, когда он узнал о мерах, предпринятых его светлостью, чтобы остановить произвол, который графиня творила в чужих угодьях.

Григорий Панюшев с большим вниманием выслушал страстный монолог соседа, но ответил совсем не так, как хотелось бы Караваеву.

– Простите, Василий Ефимович, но вы, на мой взгляд, изрядно преувеличиваете способности графини. Впрочем, на ее месте я поступил бы точно так же. Ведь она вне себя оттого, что я перекрыл дорогу. Она несет большие убытки, поэтому голые задницы моих мужичков, увы, не последнее испытание, которое нам придется пережить. Конечно, я весьма благодарен вам за оказанную поддержку, Василий Ефимович, но предупреждаю, что решающие бои еще впереди, и как бы вам не остаться внакладе. Графиня – женщина решительная. Думаю, она не преминет наказать вас за ваш опрометчивый поступок.

– Благодарю, ваша светлость, за предупреждение, – глаза Караваева сверкнули обидой, – я все обдумал, прежде чем выступить на вашей стороне. Конечно, гораздо разумнее соблюдать нейтралитет. Но графиня изрядно досадила мне. И я уже сообщил ее управляющему свое решение по поводу дороги. Знаете ли, я не привык отказываться от своих слов.

– Но как вы объясните ей свой поступок? – справился Аркадий. – Насколько я понимаю, прежде у вас не было разногласий по поводу вашего участка дороги?

– Это не играет роли! – вздернул подбородок Караваев. – Раньше дорога проходила по владениям Изместьевых, но после того, как случился оползень, люди графини без моего согласия стали ездить по моим землям.

– А разве вы не протестовали по этому поводу? – продолжал допытываться Аркадий. – Неужто терпели до сегодняшнего дня?

– По правде, у меня не было нужды спорить с графиней, – поджал губы Караваев. – Дорога проходит по неудобицам, к тому же мои люди ею почти не пользуются...

– Понятно, – протянул Аркадий, – а чем грозит графине запрет пользоваться вашим участком дороги?

Караваев пожал плечами.

– Точно сказать не могу. Главное ведь в том, что она узнает о моей поддержке князя. И поймет, что он не одинок в желании изменить положение вещей. Графиню нужно примерно наказать за ее высокомерие и заносчивость.

«Что ж вы так долго собирались с духом?» – хотел съязвить Аркадий, но, заметив взгляд князя, предпочел оставить этот вопрос при себе.

Григорий Панюшев отложил в сторону салфетку и выбил пальцами дробь на столе. И это было единственным проявлением того, что князь вне себя. Голос его звучал холодно, что опять же подтверждало опасения Аркадия. Его друг не слишком обрадовался столь великодушному жесту Василия Ефимовича Караваева и тем самым укрепил подозрения Дроздовского, что князь преследует несколько иные цели, чем просто доказать свои права на дорогу, которая, честно сказать, особой роли для него не играла, так как огибала дальние границы имения.

– Простите великодушно, Василий Ефимович, – сказал Панюшев, уставившись ничего не выражающим взглядом на Караваева, – но мы с Аркадием должны покинуть вас. У нас дела, которые не терпят отлагательства. Я искренне признателен вам за поддержку, но все же просил бы вас не слишком распространяться в кругу соседей о моих трениях с графиней. Это наше личное дело и никого более не касается.

– Хорошо, хорошо, ваша светлость, – торопливо заверил его Караваев, но в его голосе звучало явное разочарование. – Я надеюсь, что ваши намерения действовать по закону послужат хорошим уроком для графини...

– Скажите, Василий Ефимович, а у графини есть явные враги среди соседей или только тайные недоброжелатели вроде вас? – не слишком вежливо перебил его Аркадий.

Караваев скорбно поджал губы. Ему явно не понравилось зачисление его в разряд тайных недоброжелателей графини. Но при ответе не стал кривить душой:

– Графиня живет замкнуто, не участвует в уездных ассамблеях, не ездит на балы, но в обществе ее прощают за то, что она жертвует большие суммы на богадельню, детский приют, земскую больницу и школу. Предводитель уездного дворянства Юрий Леонидович Нежданов благоволит к ней. Он из тех немногих соседей, с кем она здоровается и иногда обращается к нему за советом. Но в последнее время между ними словно кошка пробежала. Два года назад Нежданов овдовел, и, говорят, – Караваев снизил голос почти до шепота и обвел своих собеседников взглядом бывалого заговорщика, – говорят, что он сватался к графине, но безуспешно.

– Сколько лет этому Нежданову? – спросил быстро Аркадий и бросил взгляд на приятеля. Тот сделал глоток вина и отставил бокал в сторону. И сделал это с самым безмятежным взглядом, заставив Аркадия усомниться: неужто он все-таки ошибся и графиня действительно не интересует Григория как женщина?

– Да уже седьмой десяток на исходе, – махнул рукой Караваев в ответ на его вопрос, – но Юрий Леонидович – очень видный и статный мужчина. Один из самых богатых и влиятельных помещиков в губернии. Раньше занимал важный пост в Северной столице, но лет двадцать уже как вышел в отставку и почти безвылазно живет в своей деревне. Ходят слухи, что он был несчастлив в первом браке. Супруга его была очень властной женщиной...

– Что ж он тогда из огня да в полымя? – рассмеялся Аркадий. – Судя по вашим рассказам, графиня еще тот подарок!

Караваев пожал плечами.

– Пути господни неисповедимы. Юрий Леонидович после ее отказа хотел даже снять с себя обязанности предводителя уездного дворянства и вернуться в Санкт-Петербург. Однако остался, верно, надеется до сих пор, что графиня передумает. Да и что говорить, для нее это самая лучшая партия, особенно если нет выбора... Но она докрутится носом, как пить дать докрутится. Слышал я, что не одна уже вдовушка положила глаз на Нежданова. И среди них есть очень даже достойные и богатые женщины, нисколько не хуже графини. И в отличие от нее нравом спокойные и благочестивые.

– Понятно, – протянул Аркадий и опять бросил взгляд на приятеля. Тот как ни в чем не бывало продолжал потягивать вино, вперив отсутствующий взгляд в гобелен с изображением псовой охоты, и, кажется, забыл, что его и впрямь ждут важные дела...

– Понятно, – повторил Аркадий и, отведя взгляд от князя, с плохо скрываемым ехидством спросил то, что его лично интересовало гораздо больше: – Почему ж тогда вы решили посвататься к сестре графини? Знаете, что ее сестрица обладает вздорным характером, сама же барышня и вовсе бесприданница... Что вас подвигло на такой отчаянный поступок, если вокруг масса приятных и соблазнительных вдовушек?

Караваев побагровел и смерил Аркадия негодующим взглядом.

– По правде сказать, это мое личное дело, кому предлагать руку и сердце. Ксения Кирилловна совсем не похожа на свою сестру. И то, что она бесприданница, только подтверждает мою мысль, что она будет очень благодарна тому, кто возьмет ее замуж.

– Из милости? – Аркадий смотрел на Караваева вполне невинным взором, но если б знало это толстое самодовольное отродье, как ему хотелось вытолкать его взашей из дома князя. Увы, Аркадий не позволил себе подобного бесчинства даже тогда, когда, как наяву, представил вдруг Ксению у алтаря рядом с этим красномордым болваном. Правда, он выругался про себя, но добавил вполне вежливо: – Вы считаете, что Ксения была бы крайне благодарна, узнай она о вашем предложении, и немедленно ответила бы согласием?

– Я не совсем в этом уверен, – вздохнул Караваев, – она – очень милая барышня, но, как я уже говорил, полностью зависит от своей сестры. Притом, – он слегка замялся, – я ведь совсем не красавец, хотя мое состояние позволяет мне считаться одним из самых завидных женихов в уезде. Я мог бы сделать Ксению счастливой, конечно, если ее не смутят мой возраст и э... – Он покосился на свой живот, который не мог утянуть даже корсет, но уточнять не стал, что еще может повлиять на решение Ксении выйти за него замуж.

– Если я правильно понял, – неожиданно вмешался в их разговор князь, – вы до сих пор не оставили надежды заручиться согласием графини и заполучить ее сестру в жены? Но тогда мне вовсе не понятно ваше решение поддержать меня в моем споре с графиней. По-моему, это крайне опрометчивый шаг. Если графиня узнает, что вы подложили ей свинью, то вряд ли согласится когда-либо отдать за вас свою сестру.

Караваев насупился.

– Я не так прост, как вы думаете, князь! Возможно, я не спал всю ночь, прежде чем принять это решение. Но наверняка графиня вступит со мной в переговоры, и тогда я поставлю условие: или Ксения, или дорога...

– Хм! – Князь смерил Караваева задумчивым взглядом и повторил: – Или Ксения, или дорога... Да, нужно сказать, очень мудрое решение! Вы просто-напросто лишите графиню выбора. Или Ксения, или дорога... Василий Ефимович, вы загоните ее в угол!

Аркадий с недоумением уставился на приятеля. Неужели и впрямь он восхищен поступком этого дремучего болвана, решившего, что графиня упадет ему в ноги и откупится сестрой за жалкий клочок разбитой проселочной дороги?

Но князь поднялся на ноги и произнес далее самым безмятежным тоном:

– Искренне сожалею, Василий Ефимович, что не могу в этот раз пригласить вас совершить совместную прогулку. Сами посудите, в настоящее время мне необходимо разрешить несколько сложных вопросов управления имением. Боюсь, что вам будет скучно и неинтересно сопровождать нас с Аркадием. К тому же я не хотел бы, чтобы вы стали свидетелем моих стычек с графиней, ежели таковые состоятся.

– Но, князь, – попытался возразить Караваев, – я могу быть вам полезен в некотором отношении. Мой опыт жизни в деревне, несомненно, больше вашего, и...

– Премного вам благодарен, – князь дружелюбно улыбнулся, – просто я не смею злоупотреблять вашим временем. Но ваша доброта и великодушие, бесспорно, вызвали во мне самые добрые чувства. Прошу вас принять от меня в подарок парочку щенков английской гончей. Я знаю, вы большой поклонник псовой охоты, и смею заявить, о ваших успехах наслышаны даже в губернии. Мне настоятельно советовали познакомиться с вами, когда мы оформляли купчую на имение.

– Весьма, весьма польщен. – Караваев поднялся на ноги. Его лицо еще больше побагровело. – Всегда рад видеть вас в своем доме. А с открытием охоты и вовсе добро пожаловать. У меня собираются воистину замечательные люди, которые также жаждут с вами познакомиться, Григорий Александрович. – Василий Ефимович слегка склонил голову. – Честно сказать, сегодня я не совсем склонен к прогулкам, поэтому позвольте откланяться.

Через четверть часа коляска Караваева покинула пределы усадьбы. Аркадий проводил ее взглядом и повернулся к князю. Тот как ни в чем не бывало допивал свою обычную по утрам чашку черного бразильского кофе и просматривал «Губернские ведомости», которые ему исправно доставляли раз в три дня.

Аркадий прошелся взад-вперед по комнате и, остановившись напротив князя, уставился на него проникновенным взглядом мирового судьи.

– Что-то я не пойму тебя, Гриша, – сказал он осуждающе, – неужели ты и впрямь восхищаешься этим надутым индюком? Ведь его поступок способен навсегда поссорить тебя с графиней. Она может воспринять твои усилия как желание ополчить против нее всех соседей. Как-то некрасиво получается, ты не находишь, поощрять Караваева в его абсолютно опрометчивых действиях?

– А с чего ты вдруг решил, что я поощряю Караваева? – процедил сквозь зубы князь, не поднимая глаз от газеты. – Я не чаял, как избавиться от него. Таких господ невозможно в чем-то переубедить, пока они не набьют себе шишек на лбу. Я предпочитаю, чтобы эти шишки он набивал без моего участия, поэтому, если ты заметил, напрочь отмел его попытки вступить в спор с графиней в качестве моего союзника. Если он, наконец, осмелился заварить кашу, то пусть сам ее и расхлебывает. Но не в моем котелке и не моей ложкой.

– Как ты думаешь выйти из этой переделки? – спросил Аркадий. – Графиня приняла твои условия игры, и, судя по всему, пленных она не берет.

– Надолго ее не хватит, – махнул рукой князь и улыбнулся. – При всем ее упрямстве графиня как-никак женщина, думаю, она попробует схитрить или каким-то образом усыпить нашу бдительность, чтобы выиграть время.

– Насколько я понимаю, оно понадобится ей, чтобы разобраться с бумагами на Изместьево? – Аркадий залпом выпил бокал красного вина. – Но как тогда быть с твоими обещаниями маленькому графу? – Он кивнул на большие каминные часы, которые показывали двенадцатый час дня. – Будет очень некрасиво, если ты нарушишь свое слово.

– А кто тебе сказал, что я собираюсь его нарушить? – Хитро прищурившись, Григорий Панюшев посмотрел на своего приятеля. – Смею надеяться, что твои обещания тоже не разойдутся с делом и ты намерен сопровождать меня к границам имения?

– Гриша, радость моя, – расплылся в довольной улыбке Аркадий, – я готов не только тебя сопровождать, я готов на крыльях туда лететь. Но боюсь, что есть несколько причин, по которым Ксения и Павлик не посмеют приехать на встречу с нами.

– Ничто не помешает нам проверить это, – заявил князь. Он отодвинул в сторону газеты и позвонил в колокольчик. Тотчас на пороге вырос дворецкий. – Ну, что, Елистрат? Готовы лошади? – справился Панюшев.

– Готовы, готовы, ваша светлость, – затряс тот головой в седом парике, отчего тот не преминул сползти ему на лоб.

– Что ж, едем! – Князь проворно вскочил на ноги. Лицо его оживилось, глаза блестели. И Аркадий понял, что его друг желает этой встречи не меньше, чем он.

Глава 12

Исключительно чувством ответственности объяснялся тот факт, что все расстояние до назначенного в записке Аркадия места свидания приятели преодолели галопом, не позволив лошадям ни минутной передышки. Взлетев в едином порыве на вершину небольшого холма, они огляделись по сторонам и тотчас заметили внизу коляску. Она стояла в тени нескольких берез, образовавших небольшую рощицу на краю огромного поля пшеницы.

Друзья переглянулись. Младшая сестра посмела ослушаться старшую, но им совсем не хотелось, чтобы графиня узнала об этом. Поэтому следовало предпринять некоторые предосторожности, чтобы не подвести Ксению и Павлика, и перенести встречу на земли князя.

Аркадий спешился, а князь остался в седле. Так ему было удобнее наблюдать за тем, что происходит на поляне. Одновременно он видел, чем занимается Аркадий. А тот быстро скинул с себя сюртук и натянул поверх одежды сарафан, который позаимствовал в людской. Затем накинул на голову полушалок и завязал его под подбородком.

Григорий расхохотался. Его приятель и впрямь был мастак в переодевании, вмиг превратившись в настоящую крестьянку, которая села на землю и стянула с ног сапоги. Через пару минут Аркадий вновь вскочил на ноги и, подбоченившись, лихо притопнул новенькими лаптями, ни дать ни взять собравшаяся на свидание деревенская молодка.

– Смотри осторожнее! – предупредил его князь.

Аркадий подхватил подол сарафана, присел в шутливом поклоне, затем прикрыл кокетливо лицо краем полушалка и произнес жеманно:

– Что вы, сударь! Мы хотя и девицы, но свое дело знаем! Не раз в разведку ходили по прежним временам!

Князь со своего поста видел, как Аркадий быстро сбежал с холма, миновал дорогу и направился к коляске. Рослый кучер, который до этого лежал в тени берез, поднялся на ноги. Две женщины и мальчик, ловившие сачками бабочек, тоже прекратили свои занятия и уставились на крестьянку, которая безбоязненно перешла дорогу со стороны княжеского поместья и направилась в их сторону.

Кучер почти побежал к ней навстречу, и князь подумал, что он заподозрил неладное. Павлик с сачком в руках ринулся следом за ним. Но девушка поменьше ростом, видно горничная, схватила кучера за руку. Павлик остановился рядом с ней и, повернувшись, помахал рукой второй девушке в шляпке.

Горничная, князь уже знал, что ее зовут Марфуша, направилась к Аркадию. Было слишком далеко, чтобы Григорий мог услышать, о чем они переговариваются, но Марфуша махнула рукой кучеру, и тот, то и дело оглядываясь, направился к коляске. Горничная – следом за ним. Зато Ксения подошла к Павлику, очевидно, что-то сказала ему, и он со всех ног бросился к Аркадию. Взяв его за руку и переступая ногами, как молодой жеребенок, он весело помахал рукой Марфуше, из чего Григорий сделал вывод, что горничная останется возле коляски, вероятно, чтобы предупредить хозяйку в случае опасности.

Ксения и Павлик в сопровождении Аркадия быстро миновали дорогу и скрылись во владениях князя. Сделать это было нетрудно, потому что прямо от дороги начинались густые заросли орешника, а чуть дальше – сосновый лес вперемежку с березовыми рощицами и полянами, щедро заросшими сочным разнотравьем.

Князь направил своего Мулата вниз и появился на поляне почти одновременно с прибывшей туда компанией. Павлик просиял и подбежал к нему, улыбаясь как давнему знакомому.

– Здравствуйте, Григорий Александрович! Маменька сказала, что вы можете захватить нас в плен. Это правда? Она не шутила?

– Скажите на милость, граф, зачем нам брать вас в плен? – ответил, улыбаясь, князь. – Я совсем не хочу, чтобы ваша маменька терпела муки по этому поводу.

– Но если совсем немножко? – Павлик умоляюще заглянул ему в глаза. – Вы бы могли рассказать мне о своих приключениях и научить кататься верхом.

– Для этого совсем не нужно брать вас в плен, – засмеялся князь. – Я готов приступить к занятиям, и вы можете в это время задавать мне любые вопросы. Правда, времени у нас не слишком много, поэтому предлагаю начать немедленно.

Григорий спрыгнул с Мулата и, подхватив мальчика под мышки, посадил его в седло. Конь переступил ногами, и Павлик судорожно схватился за луку седла. Лицо его приняло плаксивое выражение. Ксения испуганно ойкнула, но Аркадий удержал ее за руку.

– Ради бога, не беспокойтесь! Князь знает, что делает. Через неделю вы не узнаете своего племянника. Он будет скакать на лошади, как гусар.

Ксения сконфуженно улыбнулась. Она не решалась посмотреть в глаза Аркадию. Тем более ее смущало, что он переоделся в женскую одежду. Конечно, она понимала, что это вызвано соображениями безопасности. Но все же она поступила крайне опрометчиво, когда поддалась на уговоры Марфуши и отправилась на это свидание.

Все утро она не находила себе места, боялась, что Аркадий раздумает или на его решение повлияет разразившаяся ссора между Наташей и князем. Но, к ее великому удивлению, князь тоже приехал и сразу занялся с Павликом. Мальчик уже пришел в себя после первого испуга и сидел в седле гораздо увереннее. Князь показал ему, как правильно держать поводья и ставить ноги в стремена. Ксения некоторое время наблюдала за ними, пока Аркадий не дотронулся до ее руки и не предложил прогуляться по опушке леса, чтобы не смущать Павлика чрезмерным вниманием.

Ксения наконец решилась поднять на него глаза. Аркадий смотрел на нее с нескрываемым обожанием. Девушка покраснела и отвела взгляд. Аркадий взял ее за руку.

– Ксения, – сказал он слегка виновато, – простите, что я тороплю события. Вероятно, у вас создалось впечатление обо мне как о невоспитанном человеке, соблазнителе юных барышень? Поймите, это совсем не так. Я многое пережил в жизни, в ней было много неприятных моментов, но я вовсе не хочу причинить вам зла.

– Я совсем так не думаю, – прошептала Ксения. – Я просто боюсь, что Наташа узнает об этой встрече и рассердится. Я ведь отвечаю не только за себя, но и за Павлика.

– А что плохого, если Павлик научится тому, чему его все равно рано или поздно придется учить? – удивился Аркадий. – Надеюсь, ваша сестра не собирается всю жизнь держать его возле своей юбки?

– Нет, конечно, но мне кажется, она старается оттянуть его взросление, – призналась Ксения. – Она боится, что он станет таким же грубым, как его отец.

Аркадий покачал головой:

– Гораздо хуже, если он войдет во взрослую жизнь слабым, изнеженным существом.

– Я пытаюсь убедить в этом Наташу, но она обращает мало внимания на мои слова. Мне порой кажется, что она до сих пор считает меня маленькой девочкой. И нам не поздоровится, если она каким-то образом узнает, что я ослушалась ее и встретилась с вами. – Она оглянулась на князя и Павлика. Оба весело над чем-то смеялись. И Ксения уже смелее посмотрела на Аркадия. – Кажется, они окончательно нашли общий язык. Я очень рада этому. По дороге сюда Павлик весь извелся от нетерпения. Больше всего он боялся, что не понравится князю и тот откажется заниматься с ним.

– Я давно знаю Григория и никогда не замечал у него особой любви к детям, – признался Аркадий, – но с Павликом он занимается с удовольствием. Скажу больше, князь Панюшев не из тех, кто будет притворяться или использовать детей в негодных целях.

– Скажите, Аркадий, – Ксения доверчиво улыбнулась ему, – почему он столь жестоко поступил с Наташей? Я вот смотрю на него и поражаюсь. Как он может так безмятежно улыбаться и шутить с Павликом, когда его мать страдает?

– Нет, князь – не записной злодей, – расплылся в улыбке Аркадий, – хотя, признаюсь, в некоторые моменты он очень удачно его изображает. Догадываюсь, что в случае с вашей сестрой он решил пойти на подобную хитрость. Согласитесь, графиня отнюдь не ангел и, может, даже больше нуждается в крепкой мужской руке, чем ваш ненаглядный племянник.

– Вы ошибаетесь. – Ксения отвела взгляд и освободила ладонь из пальцев Аркадия. – Она не нуждается в мужской опеке. Дела в имении идут очень хорошо, и она найдет выход даже в том случае, если не сумеет договориться с князем. Послезавтра мы собираемся в город. Наташа уверена, что она окажется права в этом споре.

– Зря она затеяла эту канитель, – вздохнул Аркадий. – Ей лучше уступить. Князь готов изменить свое решение, если ваша сестра дозволит ему восстановить купальни и пользоваться той частью озера, которая прилегает к его дороге. Я думаю, это очень разумное предложение.

– К сожалению, я не смогу передать его предложение Наташе, – сказала Ксения виновато, – тогда она сразу догадается, что я встречалась с кем-то из вас. И нас с Павликом накажут.

– Розгами? – поразился Аркадий.

– Нет, до этого, надеюсь, не дойдет, – улыбнулась девушка, – но нас лишат поездок за пределы усадьбы.

– Что ж, это дело князя, в конце концов, как донести до вашей сестрицы условия мирного соглашения. Возможно, Григорий пошлет парламентера с белым флагом. Так иногда бывает на войне. Я с удовольствием выступлю в этой роли.

– Вы хотите сказать, что князь готов договориться с Наташей? – переспросила Ксения. – Он готов пойти на уступки?

– Только на взаимовыгодных условиях. – Аркадий поднял вверх указательный палец. – Согласитесь, ваша сестра слишком своенравная особа, чтобы позволить ей садиться на шею. Возможно, ее порывы во что бы то ни стало одержать победу над князем требуется чуть-чуть остудить?

– Я ничего не могу сказать по этому поводу. – Ксения беспомощно посмотрела на него. – Наташа сама решает, как ей поступать, и не нуждается в чьих-либо советах. Но она не позволит указывать ей, поэтому вряд ли примет условия князя. И не потому, что ей этого не хочется. Просто в силу своего характера она сделает все наперекор, хотя после будет мучиться...

– Скажите, Ксения... – Аркадий снова взял ее ладонь в руки, поднес ее к губам, но не поцеловал, а только на мгновение прижался к ней щекой. Но даже этого мимолетного прикосновения хватило, чтобы лицо девушки зарумянилось от смущения и ей показалось, что она вот-вот потеряет сознание.

Аркадий ласково коснулся пальцами девичьей ладошки, ощутил ее несомненную дрожь и понял, что нужно повторить вопрос, хотя ему пришлось изрядно напрячься, чтобы вспомнить, о чем все-таки он хотел спросить Ксению.

– Скажите, – почти прошептал он, сдерживая себя изо всех сил, настолько ему хотелось поцеловать ее, – ваша сестра любила своего мужа?

Ладонь Ксении нервно дернулась в его руке. Лицо девушки помрачнело.

– Нет, никогда! – ответила она столь же тихо. – Наташа была очень несчастна. Я была совсем маленькой, когда графа Федора не стало, но помню, что Наташа плакала от радости и втайне заказала благодарственный молебен. Возможно, поэтому господь наказывает ее и не дает настоящего счастья, – закончила она совсем тихо. И, выдернув все же ладонь из руки Аркадия, прижала ее к глазам.

– Простите. – Аркадий обнял ее за плечи и привлек к себе. – Простите, что огорчил вас своими вопросами. Но это совсем не праздный интерес, Ксения. Мне нужно знать, как прекратить этот спор без неприятных последствий. Смею заметить, у графини масса недоброжелателей, и нам с князем не хотелось бы обострять конфликт до такой степени, чтобы слухи о нем расползлись по всей округе.

– Спасибо, – прошептала Ксения и отстранилась от него, – вы очень любезны, но я все же не уверена, что сестра захочет разговаривать с вами. Должны произойти просто из ряда вон выходящие события, чтобы она пошла на мировую. А пощады она точно не попросит, даже не надейтесь!

«Что ж, я это слышал много раз», – хотел сказать Аркадий, но не успел. Их разговор прервал громкий топот копыт. Князь сидел в седле, Павлик устроился впереди него. Скачка верхом на лошади привела его в неописуемый восторг.

Князь спешился и протянул руки, чтобы снять мальчика с лошади. Но тот надул губы.

– Право, Григорий Александрович, у нас есть еще время покататься на вашем Мулате. Можно проехать до коляски, чтобы Марфуша и Евсей тоже увидели, как хорошо я держусь в седле.

– Всему свое время, – улыбнулся князь. – У вас и впрямь замечательные успехи, но хвастаться пока рано. Что в том замечательного, если я буду вести лошадь в поводу? Если показывать достижения, то только самому. Даю слово, что через неделю вам будет не стыдно показать свое искусство не только перед Марфушей, но и перед маменькой.

Напоминание о маменьке, похоже, испортило мальчику настроение. Он закусил губу и, минуя руки князя, довольно ловко спрыгнул на землю.

Ксения испуганно охнула, а князь вполне спокойно заметил:

– Я вижу, граф, что вы смелый мальчик, однако все ж не следует на первых порах отказываться от помощи.

– Простите, князь, – смутился Павлик. – Но я не маленький, чтобы все время держать меня за ручку. Ксюша, скажи, я ведь не боюсь прыгать с забора? А там гораздо выше, чем с лошади.

Ксения только развела руками. Чтобы доказать свою храбрость, Павлик однажды готов был спрыгнуть с крыши беседки. Но его пыл остудила Марфуша, показав озорнику заросли крапивы, которые затянули все подступы к ней.

Солнце тем временем перевалило зенит. До обеда оставалось чуть больше часа. И Ксения заторопила Павлика. Им надо было добраться до усадьбы раньше, чем Наташа. Иначе завтра их не отпустят на прогулку.

– Смею надеяться, ваша светлость, – произнес Павлик с неожиданной для девятилетнего мальчика учтивостью, – что занятия со мной были не слишком утомительны для вас?

Князь улыбнулся и протянул ему руку. Мальчик почти с благоговением пожал широкую и загорелую мужскую ладонь. Григорий мог головой ручаться, что Павлик проделал это впервые в жизни. И еще он знал, что окончательно завоевал сердце сына той женщины, о которой не мог думать без содрогания. Одно только воспоминание о взгляде графини, которым она готова была испепелить его на месте, повергало князя в неописуемое волнение. Его только отчасти удалось снять, общаясь с ее сыном.

Странно, но он чувствовал себя почти счастливым, когда отвечал на бесконечные вопросы Павла или когда помогал ему удержаться в седле. Причем это состояние никогда не было свойственно его душе. Связь с женщиной, бутылка хорошего вина, удачная охота или сделка – вот что должно доставлять удовольствие настоящему мужчине. Так он думал на протяжении последних двадцати лет, с тех самых пор, когда ощутил себя вполне взрослым человеком. Но он не подозревал даже, что будет испытывать большую радость, занимаясь с ребенком.

Отчасти это объяснялось тем, что Григорий был пресыщен прежними удовольствиями и теперь искал новых ощущений и совсем неожиданно обрел их в общении с этим мальчиком, который боготворил его лишь за то, что он учил его тем самым простым навыкам и умениям, которыми любой деревенский мальчишка владеет с раннего детства. Правда, Павлик был барчуком – изнеженным и закормленным. Но почему-то Григорию Панюшеву захотелось доказать, и себе в первую очередь, что мальчик не ошибается. В князе осталось еще множество из тех прекрасных и благородных качеств, которыми когда-то гордилась его матушка и которые он не сумел растерять за годы скитаний и по-настоящему жестоких испытаний.

– Вы абсолютно правы, граф, – сказал он серьезно. – Я не ожидал, что вы окажетесь таким способным учеником. Поверьте, общение с вами доставило мне несомненную радость.

Павлик покраснел от удовольствия, но изо всех сил постарался сохранить серьезный вид. Попрощавшись вежливым кивком с Аркадием, он вновь посмотрел на князя.

– Очень обидно, что нам приходится встречаться тайком, – произнес он с сожалением. – Но маменька скоро поймет, что вы совсем не желаете ей зла, и позволит вам ездить к нам с визитами. Плохо, что сейчас к нам никто не ездит. В имении очень скучно и... – Павлик не закончил фразу. Все-таки он был хотя и маленьким, но мужчиной, и не хотел предавать свою маменьку по таким пустякам, как отсутствие визитов.

И все же он с явной неохотой попрощался с князем, взяв с него слово, что завтра и впредь тот продолжит с ним уроки верховой езды. Правда, Григорий с присущей ему честностью предупредил мальчика, что могут возникнуть непредвиденные осложнения, которые в тот или иной момент будут способны помешать их встречам. Но обещал непременно извещать его заранее, если вдруг возникнут неприятные обстоятельства.

Конечно, он не стал уточнять, что имеет в виду и по чьей вине в первую очередь могут возникнуть эти обстоятельства. «По воле вашей неугомонной маменьки», – добавил он про себя, но не произнес эти слова вслух. Девятилетнему мальчику совсем не нужно знать, какую смуту в его душе посеяла графиня Изместьева. Он сам в состоянии справиться со своими проблемами. Самое негодное дело привлекать на свою сторону ребенка, особенно если хочешь изрядно досадить его матушке.

Князь положил ладонь мальчику на плечо и слегка подтолкнул его в сторону дороги.

– До завтра, Павлик! Надеюсь, вы не будете сегодня огорчать свою маменьку непослушанием, иначе я не смогу с вами заниматься.

– Клянусь, князь. – Павлик приложил ладони к сердцу и с благоговением посмотрел на Григория. – Я вам обещаю... – Он счастливо рассмеялся и направился вслед за Ксенией в сторону коляски. Но не выдержал и побежал вприпрыжку, намного обогнав свою юную тетку.

Аркадий посмотрел на князя.

– Езжай без меня. Я тебя догоню. Надо проводить их, – он кивнул в сторону двух удаляющихся фигурок и объяснил свою озабоченность: – А то вдруг твои сторожа из засады выскочат и напугают барышню и мальчишку.

– Главное, чтобы ты сторожей не перепугал своим нарядом, – засмеялся Григорий и вскочил в седло. Неважное с утра настроение самым неожиданным образом превратилось в отличное. И он чувствовал, что его не испортит даже новая стычка с графиней. Причем он даже хотел этой стычки, потому что она давала не только повод всласть посостязаться с графиней в острословии, но и вновь увидеть эти горящие глаза, вздымающуюся в справедливом негодовании грудь, раскрасневшиеся щеки...


Дорога шла сквозь лес, насквозь пронизанный золотой канителью солнечных лучей. Множество тропинок сбегало вниз к озеру. Огромное водное зеркало блестело между деревьями. И князю вдруг захотелось спуститься к воде, смыть не только пыль и пот, раздражавшие его кожу, но и то напряжение, которое все сильнее и сильнее давало о себе знать, раздражая его душу.

На пути ему встретились две заставы, выставленные Бобрыкиным в самых неожиданных местах. Сторожа при виде барина снимали шапки и сгибались в поклоне. Все это были ражие мужики, вооруженные старинными ружьями. Князь подозревал, что застав было значительно больше, потому что раз пять замечал, как шевелились кусты то у моста через ручей, то у подножия холма, который дорога обегала по спирали, а то вдруг из ближайшего оврага раздавался громкий свист, чтобы отозваться эхом в густых перелесках и заросших темным ельником холмах. Через мгновение ему отвечали тем же молодецким посвистом, только из глухого буерака, самого волчьего места. И Григорий подумал, что чрезмерная расторопность управляющего приведет к тому, что к осени в здешних местах не останется ни зайцев, ни лис, ни волков, напуганных обилием людей, отирающихся в местах их обитания.

Князь пришпорил Мулата, и конь ускорил свой бег. Самое интересное, что со стороны угодий графини Григорий не заметил ни одного сторожевого поста. Значило ли это, что ее кордоны были гораздо лучше спрятаны, или она предпочитала ловить его крестьян в глубине своих владений? Возможно, не подозревая этого, он сейчас находится под наблюдением нескольких дюжих верзил, готовых влепить ему в задницу заряд соли, стоит ему только перешагнуть невидимую границу, разделявшую оба поместья.

Но Мулат уже взлетел на высокий холм, усыпанный гладкими валунами. Вершина его была безлесной, и с него открывался чудесный вид на окрестные просторы. Озеро лежало перед ним как на ладони. Дальний его берег терялся в сиреневой дымке, накрывшей бескрайние муромские леса. Князь приложил ладонь к глазам, иначе солнечные зайчики, скачущие по воде как одержимые, не давали ему разглядеть усадьбу. Огромный дом из белого камня казался издалека дворцом сказочной принцессы, который злая волшебница превратила в чудесный кораблик, плывущий по волнам озера. И сходство это усиливалось оттого, что сам берег был почти невидим из-за той же дымки.

Князь уже знал, что это предвещает непогоду, хотя на небе не просматривалось ни единого облачка, да и ветер не переменил своего направления. Он опустил взгляд к основанию холма, который заканчивался почти у самого озера низкой каменистой грядой, поросшей редким лесом. Там уже были владения графини. Но при взгляде на озеро ему еще больше захотелось искупаться. Оглянувшись по сторонам и не заметив ничего подозрительного, Григорий направил Мулата вниз с холма.

У его подножия он спешился и повел коня в поводу. Некоторое время озеро скрывалось за камнями и лесом, потом деревья расступились, открыв взгляду обширный луг, по которому тут и там разбежались березовые колки и одинокие, в три обхвата деревья. Нигде не было ни души. Но Григорий держался настороже, хотя проснувшийся вдруг азарт не позволял ему остановиться на полпути.

Солнце припекало все сильнее, а прохладная вода была совсем близко. Снимая на ходу сюртук, князь устремился к песчаной полоске берега. Он уже видел, как волнуются от легкого ветра камыши, слышал, как кричат шныряющие над озером чайки и озабоченно крякает утка, собирая вместе свое беспокойное семейство. Несколько крошечных, еще покрытых желтоватым пухом утят сновали между огромных листьев раскрывшихся кувшинок и сами походили на ожившие вдруг цветы.

Григорий остановился на мгновение, чтобы так же на ходу стянуть с себя сапоги, и тут увидел лошадь. Она мирно паслась шагах этак в двадцати от него, в тени огромной березы, отчего он не сразу ее заметил. Князь чертыхнулся про себя. Сама по себе встреча с лошадью не сулила ничего страшного. Но он моментально узнал ее. Это была чистокровная кобылица арабских кровей. На ее спине покоилось дорогое красивое седло, и всадница наверняка находилась где-то поблизости. Сие обстоятельство крайне не понравилось князю. Мало того что он, как шкодливый щенок, проник на чужую территорию, не хватало еще столкнуться здесь нос к носу с графиней.

Князь пригнулся и, зажав рот Мулата ладонями, торопливо ретировался к холму. Конь недовольно пофыркивал, мотал сердито головой, но не мог же Григорий позволить ему заржать при виде кобылицы. Хорош был бы у него видок, застань его графиня крадущимся по ее землям. А если она не одна, а в компании со своими сторожами? Князь Панюшев никогда не считал себя трусом, но ему стало неуютно, когда он представил на миг, как его хватают за руки люди графини.

К счастью, он благополучно вернулся в свои угодья и, взобравшись на камни, с крайним сожалением обвел взглядом озеро и прибрежную полосу. По-прежнему все вокруг было спокойно. Князь с недоумением наблюдал некоторое время за лошадью. Она безмятежно разгуливала между деревьев, помахивая хвостом и прядая ушами, а то вдруг улеглась в траве, видно, окончательно насытившись. Графини же нигде не было видно. Тревога постепенно стала перевешивать любопытство. Что такое могло случиться с его соседкой? Почему лошадь бродит без седока? А если произошло несчастье? Вдруг лошадь, испугавшись чего-то или кого-то, понесла и графиня не удержалась в седле?

Наконец Григорий Панюшев не выдержал. Привязав Мулата к дереву, он вторично, только бегом проделал тот же самый путь до озера. Но теперь он оглядывался по сторонам и пытался отыскать взглядом графиню. Осторожно ступая по траве и стараясь не попадать ногой на сухие ветки, чтобы не выдать себя треском, князь исследовал одну березовую рощицу, вторую, третью... И здесь наконец увидел графиню. Она лежала на спине в тени огромного дерева и, прикрыв лицо локтем правой руки, безмятежно спала, совершенно не заботясь о том, что кто-то от беспокойства за нее чуть было не потерял голову.

Левая рука ее свободно откинулась в сторону, а по ладони ползала божья коровка. Графиня была одета в мужской костюм. Узкие бархатные панталоны обтягивали стройные бедра и были заправлены в высокие сапоги. Белый, свободного кроя блузон с широкими рукавами на манжетах был расстегнут у ворота, обнажая изящную шею с крохотной родинкой в ямочке у ее основания, которую князь тоже принял поначалу за божью коровку. Но чуть позже он рассмотрел ее более детально, когда, осмелев, подкрался почти вплотную к спящей женщине. Высокая грудь мерно поднималась и опадала, подтверждая его догадку, что графиня Изместьева предпочитает отправляться на прогулку без корсета.

Но на пару с этой догадкой в его голову вкралась еще одна, слишком крамольная мысль, чтобы позволить ей претвориться в жизнь. На губах спящей соседки бродила улыбка, видно, во сне графиня чувствовала себя более счастливой, чем наяву. И князю нестерпимо захотелось ее поцеловать, а после будь что будет... Он, словно воочию, ощутил под пальцами шелковистость ее кожи, упругость груди, теплоту губ...

И в этот момент графиня отняла руку от лица. И тут же села, посмотрев озабоченно на небо. Затем, видно успокоившись, со вкусом потянулась и поднялась на ноги. Оглядевшись по сторонам, она отыскала глазами лошадь, но направилась не к ней, а к озеру. Князь, который лежал в густой траве, притаившись за полусгнившим березовым пнем в пяти шагах от нее, молил только об одном: чтоб она не посмотрела в его сторону.

Но у графини были совсем другие намерения. Она подошла к воде и принялась раздеваться. У князя пересохло в горле. Теперь он чувствовал себя почти преступником. Но и объявиться тоже не мог, так как отчетливо понимал, что это приведет к гораздо более печальным последствиям.

Будь князь английским джентльменом, он бы непременно закрыл глаза или, по крайней мере, отвернулся бы. Честно сказать, он хотел поступить именно таким образом. Но графиня раздевалась медленно, словно дразнила его, и нервы Григория Панюшева не выдержали испытания. Никогда в жизни он не видел столь совершенной женской фигуры. Тонкая талия, высокие бедра... Она стояла к нему спиной, переступая ногами, чтобы освободиться от остатков одежды.

Уткнувшись лицом в кулаки, князь сжал зубы. Господи, это невозможно, но он хотел эту женщину! Безумно! Неистово! Как никого в своей жизни не хотел! И хорошо понимал, что это вызвано не длительным воздержанием! Только сейчас он понял, какого рода напряжение не отпускало его с того дня, как он поселился в Завидове. И оно возникло в тот самый момент, когда он впервые увидел прекрасную всадницу на чистокровном арабском скакуне! Князь едва сдержался, чтобы не застонать. На мгновение ему показалось, что он сейчас взорвется от возбуждения и взметнется над кустами облаком пара.

А графиня, не подозревая о его мучениях, вошла в воду и поплыла от берега прямо к зарослям кувшинок. Утята порскнули в разные стороны. Женщина засмеялась, а князю от этого смеха стало совсем худо. Он просто представил на мгновение то зрелище, которое откроется его взору, когда графиня вздумает вернуться на берег. Холодный пот прошиб его, несмотря на жару. И князь, вспомнив уроки военного времени, ловко, как бывалый лазутчик, перекатился с боку на бок и в сторону, а потом отполз и притаился в глубокой ложбине, густо заросшей незабудками. И тут еще одна мысль пришла ему в голову, но теперь уже озорная...

Наташа досыта наплавалась в прохладной воде, и это избавило ее от неприятного волнения, которое в последние дни не давало ей покоя. Она вышла из воды, и, подняв руки вверх, постояла некоторое время на берегу, поворачиваясь к солнцу то одним, то другим боком, то спиной. Обсохнув на ветерке, она принялась одеваться. В какой-то момент ей вдруг почудился странный шорох за спиной, она быстро оглянулась. Никого и ничего! Вероятно, взлетела из кустов птица или пробежал небольшой зверек. Она протянула руку, чтобы взять блузон, и отдернула ее, словно наткнулась на ядовитую змею. На светлой ткани хорошо выделялся аккуратный, перетянутый шелковой ленточкой букет незабудок.

Наталья вскрикнула, схватила блузон и прикрыла им грудь.

Затем наклонилась и подняла пистолет, который лежал у нее под бархатным сюртуком. Продолжая придерживать рукой блузон, она настороженно огляделась.

– Кто здесь? – крикнула она повелительно и подняла пистолет.

Князь, который в это время был уже недосягаем для пули, озадаченно покачал головой. Интересно, решился бы он на подобное сумасбродство, знай, что у графини имеется пистолет? И все же он был вознагражден за свое безрассудство. И мог заключить пари хоть с дьяволом на то, что ни одному мужчине во всей округе не довелось видеть графиню обнаженной. Ради этого можно было пролежать в грязной ложбине хоть сутки, даже при угрозе получить пулю в висок.

Но самой большой наградой оказалось для него то, что графиня не отбросила его букет, а, помедлив какое-то мгновение, подняла его с травы, поднесла к лицу, а после спрятала на груди. И только тогда вскочила в седло.

Дождавшись, когда смолкнет стук копыт, Григорий Панюшев выбрался из ложбины. Теперь никто не мешал ему искупаться. Он подошел к самой кромке берега, опустился на колени и, узрев свое изрядно чумазое отражение, ударил ладонью по воде и расхохотался. Сейчас он окончательно и бесповоротно расстался с последними сомнениями. Эта женщина зацепила его, да так, что вряд ли в скором времени ему удастся сорваться с крючка. Впрочем, он совсем к этому и не стремился...

Глава 13

– Ксюша, – Павлик ерзал на стуле от нетерпения, – почему маменька задерживается к обеду? – Не выдержав, он подбежал к окну детской, из которого была видна подъездная дорога. – Она нас ругает, если мы опаздываем, а сама!

– Павлик, – сказала укоризненно Ксения, – не осуждай маменьку! У нее столько дел, и они могут задержать ее в любой момент. Она тебе все объяснит, когда вернется. Но я велю подать обед, если ты проголодался.

– Нет, нет, я совсем не хочу есть. – Павлик вернулся на свое место. Глаза его возбужденно сверкали. – Скорее бы прошел обед, тогда мы пойдем в библиотеку, и ты покажешь мне на глобусе, где находится Аргентина. Князь рассказал мне, что долго жил в тех местах. У него там имение. – Мальчик с тревогой уставился на тетку. – А если ему надоест в Завидове? Если он снова вернется в Аргентину? Кто тогда будет учить меня кататься верхом?

– Я не думаю, что князь скоро уедет, – попыталась успокоить его Ксения. – Он замышляет здесь много дел и вряд ли покинет Завидово, пока не исполнит их.

Павлик вздохнул. Щеки его горели, глаза блестели.

– Я бы тоже хотел побывать в Аргентине, – произнес он мечтательно. – Князь сказал, что туда надо долго добираться, сначала переплыть Атлантический океан, а потом скакать на лошадях через пампасы. Это аргентинские степи, – поспешил он поделиться с теткой новыми познаниями. – Пампасы покрыты густой травой, и там пасутся огромные стада коров, овец, табуны лошадей. Их охраняют пастухи, которых называют гаучо. Они очень ловкие и смелые и ловят лошадей с помощью лассо. Князь обещал показать мне, что это такое, и даже научить бросать его, как гаучо. И еще он рассказал, что в пампе живут индейцы, а в книгах можно отыскать картинки, на которых они нарисованы. Лица у них страшно раскрашены, а в волосах они носят уборы из орлиных перьев. Чем больше перьев, тем больше подвигов они совершили. Ты найдешь для меня эти книги, Ксюша?

– Конечно, найду, – пообещала она. – Я сама с удовольствием почитаю тебе про Аргентину. И на карте мы ее отыщем непременно.

– Знаешь, Ксюша, – Павлик пододвинулся к ней и взял ее за руку, – я уже решил, что, когда вырасту, обязательно стану моряком. Тогда я везде смогу побывать, увидеть разные страны. И до Аргентины доплыву. Вот князь удивится, если в то время окажется там! – Он улыбнулся и тут же поскучнел. – Только маменька вряд ли согласится. На море бывают штормы, корабли разбиваются о скалы, их могут захватить пираты... Князь рассказал мне... Боюсь, маменька тоже знает об этом и не позволит мне стать моряком.

– Пока еще рано говорить о твоей будущей службе, – постаралась успокоить племянника Ксения. – Просто маменьку надо постепенно готовить к тому, что ты – сильный, здоровый мальчик. – И добавила как можно убедительнее, хотя не слишком верила в свои слова: – Маменька должна понять, что морская служба пойдет тебе на пользу.

На самом деле ей даже гадать не следовало, как поведет себя сестра, узнай о подобных мечтах своего сына. Кошмар! Ужас! И ей не поздоровится в первую очередь, особенно если Наташа узнает, какую роль сыграл здесь князь и книги, которые они отыскали в домашней библиотеке. Книги, из которых Павлик, впрочем, как и она сама, узнал, что мир вокруг огромен и интересен и не ограничивается пределами его родового имения.

Ксения посмотрела на племянника. Прошло уже более часа, как они вернулись с прогулки. К счастью, раньше Наташи. Евсею строго-настрого приказали излишне не болтать, но, похоже, кузнецу тоже пришлась по душе их поездка. И хотя Марфуша что-то уж слишком сердито ворчала на него, Евсей попросил Ксению непременно отпросить его у барыни на завтра. Время покоса еще не наступило, и в кузнице было мало работы. Конечно, Ксения догадывалась о причинах подобной самоотверженности кузнеца. Да и Марфуша, немного растрепанная, с раскрасневшимися щеками, хотя и отнекивалась от вопросов, но счастливые огоньки в ее глазах выдавали, что горничная и кузнец совсем скоро бросятся в ноги барыне, чтобы попросить ее согласия на венчание.

Ксения вздохнула. Она, наоборот, не испытывала никакой радости от сегодняшнего свидания с Аркадием. И даже мечтать не смела, чтобы такой красавец обратил на нее серьезное внимание. Кто она такая? Простая деревенская девушка. Без приданого, малообразованная... Разве может она составить ему счастье? О чем он с ней будет говорить? Не о видах же на урожай или об удоях молока? Нет, она вовсе не интересна Аркадию, и он просто из вежливости развлекал ее разговорами, пока князь занимался с Павликом.

Вернувшись домой, Ксения настойчиво пыталась убедить себя в обратном, хотя тайный голос упорно ей нашептывал, что она ошибается и глаза Аркадия как раз выдавали его интерес и его обожание. Ему совсем не надо было притворяться, потому что она ни разу не дала повода считать, что относится к нему чуть иначе, чем положено относиться юной барышне к едва знакомому молодому человеку.

Ей было очень горько и одиноко сейчас, потому что не было ни одного человека на свете, которому она могла бы поведать свои девичьи секреты. Марфуша, конечно, не в счет. С первой их встречи с Аркадием она внушила себе, что он потерял голову от ее хозяйки, и даже слышать не хочет, когда та делится с ней своими сомнениями. У горничной свои понятия на этот счет: надо крепко держать привалившую ей удачу за хвост и не слишком оглядываться на графиню.

А попробуй тут не оглядываться, если вся жизнь Ксении зависит от воли и прихотей сестры!

– Едет, едет! – радостно закричал Павлик. – Маменька вернулась!

Он соскочил со стула, который перед этим придвинул к окну и взобрался на него с ногами в ожидании матери.

– Павлик, – сказала строго Ксения, – надеюсь, ты понимаешь, что мы поступаем нехорошо, обманывая твою маменьку. Ты готов гореть в аду или отведать розог на конюшне, когда наше вранье раскроется?

– Готов, – мальчик преданно посмотрел на тетку, – но я никого не выдам, даже если меня будут пытать.

– Надеюсь, до этого не дойдет, – улыбнулась Ксения, – но все же будь осторожнее. Не докучай маменьке вопросами.

Они спустились в столовую. Но Наташа не объяснила причину своего опоздания. И почему-то не справилась даже, как они съездили на прогулку. Лишь попросила Марфушу поставить в воду маленький букет незабудок. Ксения и горничная быстро обменялись взглядами. Впервые они видели, чтобы графиня вернулась домой с букетом. Конечно, она любила цветы. Во всех комнатах дома стояли в прекрасных вазах пышные букеты, а цветы для них выращивали зимой в оранжереях, а летом – в открытых цветниках. Но незабудки? Простенькие полевые цветы... С какой стати графине вздумалось вдруг обратить на них внимание? Внезапная блажь? Каприз? Непонятная причуда? Или смена настроения?

Девушки терялись в догадках, но Наташа не обращала никакого внимания на их взгляды, равно как и на то, что Павлик сегодня без лишних уговоров справился с обедом. Возможно, на ее настроение повлияли утренние неурядицы, но Ксения хорошо знала свою сестру. Не было таких неприятностей, которые могли бы заставить Наташу хоть на минуту забыть о Павлике и делах имения.

За столом царило молчание. Павлик тоже заметил странное состояние матери и не досаждал ей расспросами. Внешне безучастная, она лишь изредка бросала взгляд в окно, за которым менялась погода. Серые дождевые тучи постепенно затягивали небосвод, на горизонте проблескивали зарницы. Гнетущая тяжесть повисла в воздухе. Но Наташа продолжала молчать, а ее взгляд все чаще задерживался на маленьком бирюзовом букете: вазочку с незабудками Марфуша поставила справа от нее.

Неожиданно Павлик попросил добавки, и это совершенно невероятное событие наконец-то отвлекло его маменьку от созерцания скромного букета. Она с удивлением посмотрела на сына, потом перевела взгляд на Ксению:

– Что происходит? Я не верю своим глазам! У Павлика проснулся аппетит?

Ксения пожала плечами:

– Обед сегодня задержали, ты же знаешь!

– Но он раньше готов был не обедать весь день. Чуть ли не силком приходилось заставлять его проглотить каждый кусочек. Что случилось, почему ты попросил добавки? – Наташа переключилась теперь на сына.

Тот насупился.

– Я проголодался. Мы сегодня хорошо погуляли. Я едва дождался, когда подадут обед.

Графиня удивленно покачала головой. Потом взяла сына за подбородок и посмотрела ему в глаза.

– Ты сегодня странно выглядишь, – сказала она наконец. – Глаза блестят, а лицо успело загореть. Он, что ж, совсем не надевал шляпу? – спросила Наталья требовательно у Ксении и пригрозила: – Смотри, если Павлик заболеет...

– Нет, нет! – вскинулся мальчик. – Не заболею и шляпу не буду снимать! И Ксюшу во всем буду слушаться, только отпустите нас завтра покататься. С Евсеем ничего не страшно.

– Не знаю, – сказала рассеянно Наташа и провела пальцами по голубым венчикам цветов. – Похоже, опять зарядят дожди, поэтому и речи не может быть о прогулках, но если погода будет хорошая...

– Ура! – вскрикнул Павлик, однако, заметив строгий взгляд тетки, мгновенно зажал рот ладошками.

Графиня тоже заметила этот торопливый жест, но не пожурила сына, а улыбнулась.

– Если эти прогулки пойдут тебе на пользу, то я, пожалуй, велю покатать нас на лодках по озеру. Но при условии, что всю эту неделю ты будешь слушаться Ксюшу и не допускать баловства на прогулках. – Она принялась загибать пальцы. – Не лезть в муравейники, не дразнить собак, не прыгать с заборов, не подходить близко к лошадям, держаться подальше от кузницы, озера и опушки леса. Опасаться змей в камнях и ос в малине. Помнишь, в прошлом году шершни насмерть зажалили мальчика из Завидова? Он нечаянно наступил на их гнездо.

Павлик знал и про мальчика, и про шершней, равно как уже не первый раз выслушивал наставления и запреты матушки. Но сегодня он воспринял их беспрекословно, не возмутившись, и без требований ослабить материнский гнет. Иногда, правда, он посматривал на Ксюшу с видом заговорщика, и озорные искорки то и дело вспыхивали в его хитро прищуренных глазах. После обеда Павлику полагалось два часа поспать, но он попросил Ксению немного почитать ему, и Наташа, удивительное дело, разрешила. Сама она отправилась в кабинет, велев пригласить туда управляющего.

Тучи окончательно затянули небосклон. В детской было сумрачно, и Марфуша зажгла свечи. Павлик нырнул под одеяло. Ксения присела рядом. В руках она держала глобус, на котором оба тотчас нашли Аргентину.

– Да-а, – протянул разочарованно мальчик. – И вправду далеко! На другом конце света. – Он обвел пальцем контуры страны. – Они что ж, вниз головами там ходят?

Ксения рассмеялась и объяснила племяннику, почему аргентинцы передвигаются тем же способом, что и жители Северного полушария. Затем она взяла огромную книгу, переведенную с испанского языка на французский. Это был подробный и очень красочный рассказ о приключениях испанского авантюриста Арейро Серхио де Санчеса в сельве Амазонки и в пампасах долины реки Парана.

Но прежде она прочитала племяннику о том, почему Аргентина получила такое странное название, то есть почему ее назвали «Серебряной» страной:

– «Столица страны – Буэнос-Айрес – расположена на берегу длинного морского залива Ла-Плата. И хотя жители его называют себя „портеньос“, то есть жителями порта, многие из них никогда не видели океана. До него около двухсот миль. В начале шестнадцатого века мореплаватель Себастьян Кабот отправился вверх по реке Паране...»

Здесь они отвлеклись, чтобы найти на карте залив Ла-Плата. Оказывается, он образовался от слияния двух рек, Уругвай и Парана, и был их общим устьем, так что Ксения и Павлик без труда нашли на карте и саму реку Парану.

– «Кабот искал золото и драгоценности, – рассказывал де Санчес, с присущей испанским путешественникам страстью ко всякого рода легендам. – Индейцы, которых он встретил еще в устье реки, подарили ему серебряные украшения. Кабот решил, что именно в этих краях жители горной страны Анд – инки, добывают серебро. Поэтому он назвал устье Параны и Уругвая – Ла-Плата, что с испанского переводится как „Серебряная“. Но позже выяснилось, что залежи серебра находились в другой стране, которую после восстания Боливара стали называть Боливией, но Ла-Плата так и осталось Ла-Платой...»

Павлик слушал ее с открытым ртом, как не слушал ни один урок. Не перебивал, лишь иногда просил объяснить значение незнакомых слов.

– «Буэнос-Айрес был основан испанскими конкистадорами в 1535 году», – читала дальше Ксения. И они тут же нашли столицу Аргентины на карте. Затем принялись рассматривать рисунки в книге: улица Ривада-виа, что протянулась чуть ли не на десяток миль, площадь Пласа-де-Майо, президентский дворец, здание Кабильдо, в котором аргентинцы пятнадцать лет назад, то есть в 1810 году, провозгласили республику...

Тут Ксения отвлеклась, чтобы объяснить Павлику, что такое республика. Для этого пришлось вернуться в античные времена. Словом, когда Наташа заглянула в детскую, оказалось, что Павлик и Ксения увлеклись настолько, что не заметили ее появления. Некоторое время графиня стояла молча, держась за ручку двери, затем подошла ближе. Сестра и сын с упоением разглядывали переложенные папиросной бумагой гравюры в каком-то старинном фолианте с толстой картонной обложкой. Заглянув через их головы, она увидела странных людей на фоне еще более странных пейзажей.

– Кто это? – спросила она.

– Это индейцы, жители аргентинской полупустыни, – ткнул Павлик пальцем в изображение, на котором американские аборигены, слава богу, были одеты в какое-то подобие штанов и тужурок. – Она называется Патагонией, – пояснил он матери и, перевернув страницу назад, ткнул пальцем в другую гравюру. – А эти живут в лесах Амазонки. Говорят, что они поедают своих врагов.

Наташа с осуждением покачала головой. На заднем плане одной из гравюр хорошо просматривались деревянные шесты с черепами. Но свирепые физиономии изображенных на ней типов и без того однозначно подтверждали их занятия. Все они были в причудливых головных уборах. Из одежды носили лишь набедренные повязки или юбочки из перьев и листьев тропических растений. И графиня неожиданно подумала, что за набедренными повязками скрывалось как раз то, чего индейцы менее всего стеснялись. Вернее всего, это художник застыдился подобной откровенности нравов и нашел, каким образом упрятать мужскую гордость. Впрочем, этим способом впервые воспользовался Адам...

Наташа с опаской посмотрела на Ксению. Уж не заметила ли она столь пристального внимания своей сестрицы к некоторым подробностям мужской анатомии? Но сестра в этот момент объясняла Павлику новое для него слово «льянос»[10] и не заметила ее смущения. Графиня отвела взгляд от гравюр, вызвавших у нее совершенно недопустимые мысли, погладила сына по голове и поднялась на ноги.

– Очень похвально, что ты увлекся географией, но не стоит пропускать дневной сон, – сказала она укоризненно и посмотрела на сестру. – В следующий раз проводите занятия в отведенные для них часы.

– Хорошо, маменька, – ответил покорно Павлик. – Прости нас с Ксюшей, сегодня мы так увлеклись, что не заметили, как пролетело время.

– Похоже, ты взрослеешь, – произнесла Наташа задумчиво. – Перестал мне перечить... Что ж, – вздохнула она, – надеюсь, это не принесет нам новых неприятностей.

Она подошла к двери и остановилась на пороге. Вновь посмотрела на сына и приказала:

– Полежи с полчаса в постели. Я велю подать в детскую горячего молока и ватрушек. На улице дождь, и вам с Ксюшей все равно не удастся погулять в парке.

– Можно мне пока посмотреть картинки? – Павлик кивнул на фолиант, который Ксения отложила на прикроватный столик. – Я осторожно, не порву...

– Хорошо, – согласилась мать, – посмотри, а Ксению я заберу попить чаю. Надеюсь, ты не станешь нам мешать. – И она кивнула сестре, приглашая ее следовать за собой.

Павлик даже не поднял головы от книги и лишь махнул рукой, дескать, сами не мешайте, когда я занят столь ответственным делом. Наташа очень редко приглашала Ксению в свой кабинет. Это была ее вотчина, в которой никто, кроме управляющего, не смел появляться. Но должно было случиться что-то очень необычное, чтобы сестра позвала ее пить чай в кабинет. Возможно, по той причине, что не хотела, чтобы их разговор достиг чужих ушей? Но для этого в доме хватало других укромных уголков...

Ксения терялась в догадках. Но всячески отбрасывала от себя мысль, что сестра сумела узнать об их непозволительном поведении на прогулке. Конечно, у нее полно наушников и шептунов и в доме, и в деревне. Иначе как ей управлять имением, если не будешь знать, что происходит в крестьянских семьях, чем дышат старосты и сам управляющий. Всю эту свору, жадную до чужого добра, хитрую и ленивую, графиня умудрялась держать на коротком поводке и подчинять себе без зуботычин и порок кнутом.

Ее поразительное умение осаживать самых отъявленных наглецов парой-другой метких слов, от которых даже сивобородые мужики готовы были провалиться сквозь землю, досталось Наташе от бабушки со стороны отца. Согласно семейному преданию, та сумела остудить любовный пыл самой Екатерины Великой, вздумавшей обратить свое высочайшее внимание на офицера дворцовой гвардии, юного красавца Андрея Бертенева, за которого бабуля была уже просватана.

Ксения была слишком мала, чтобы запомнить подробности рассказа своей матушки, которая с благоговением относилась к свекрови. Но, кажется, их будущая бабушка сумела проскользнуть мимо постов в Петергофе и встретить императрицу во время ее прогулки в парке...

Девушка вздохнула. Красивая легенда, ничего не скажешь. Но смогла бы она с подобным бесстрашием бороться за свою любовь? И должна была честно признаться: нет, не смогла бы. Всю жизнь она прожила в страхе, и сейчас все в ней тряслось от одного предчувствия того кошмара, который случится, если Наташа узнает о ее тайных свиданиях с Аркадием. И вина ее велика вдвойне, потому что она втянула в это преступление Павлика...

– Опять погода испортилась, – произнесла наконец Наташа.

Голос ее дрогнул. И Ксении стало нестерпимо жалко сестру. Ведь Наташа на самом деле более одинока, чем она. У нее нет подруг, а сестру она держит на расстоянии, считая несмышленой, чуть более взрослой, чем Павлик. И ей не с кем поделиться своими мыслями, мечтами. Она вся словно в коконе. И никогда не знаешь, о чем она думает. Возможно, даже страдает, но никому и ни за что на свете не признается, какие мысли бродят в ее голове, какие желания терзают ее душу.

Склонив голову, Наташа смотрела в окно. Ксения залюбовалась сестрой. Она была сейчас в самом расцвете своей красоты. Пройдет время, и эта красота увянет, как увядает цветок осенью. Только теперь Ксении пришла в голову мысль, что не только дела имения и проказы сына могут заставить тосковать ее сестру. Ведь она женщина. И уже много лет одна. Неужели она никогда не мечтала о любви? И так ли уж искренни ее уверения, что мужчины всего лишь источник пороков и низменных страстей? Может, она просто не встретила еще того, кто оказался бы достойным ее любви и сумел бы подарить ей настоящее, чистое чувство?

Конечно, Ксения тут же подумала о князе. Лучшей партии для Наташи не найти. Но попробуй скажи ей об этом! Ксения вздохнула. Как все перепуталось в их жизни за последние несколько дней. И зачем только князь вздумал купить Завидово? Впрочем, не появись у них новые соседи, что бы изменилось этим летом в имении? Скука, однообразие, суета... И так день за днем, месяц за месяцем, год за годом... В душе Ксения смирилась, что останется «при Павлике», пока он повзрослеет, а что потом? Она понимала, что одиночество не делает из Наташи ангела, скорее наоборот. И какая жизнь будет уготована им обеим, когда старость постучится в дверь?

Впервые Ксения задумалась о столь далеком будущем, и ей стало жутко. Но что она могла изменить в своей жизни? Ничего! И она даже боялась помыслить о том, что Аркадий мог бы стать причиной подобных изменений. Наташа не позволит! И не потому, что она желает ей зла. Наоборот, она боится, что ее младшая сестра не сумеет противостоять трудностям и сломается, как сломался когда-то их отец. И поэтому как может ограждает ее от сложностей жизни. Но если с ней это пройдет, то с Павликом вряд ли получится. Он хотя и маленький еще, но характер проявляет нешуточный, похоже, более сильный, чем у его маменьки. Скоро он поймет свое преимущество, и дай бог, чтоб использовал его во благо...

Ксения вздохнула. И сделала это чуть громче, чем обычно. Наташа подняла голову и с недоумением уставилась на нее.

– Что случилось? Почему ты вздыхаешь?

– Ничего особенного, уверяю тебя, – преувеличенно бодро ответила Ксения. – Дождь, грязь... Как это все надоело! Неужели никогда не наступит лето? – Она поставила на столик чашку с остатками холодного чая. – Так хочется тепла...

– Тепла? – усмехнулась графиня. – Приказать затопить печи?

– Нет, это совсем не то. Я имела в виду... – Ксения смешалась. – Когда светит солнце, на душе радостно...

– У тебя мало радостей в жизни? – спросила тихо Наташа.

– Нет, что ты, – и вовсе смутилась Ксения. – Павлик... Он такой забавный... Сегодня он чудесно вел себя на прогулке. Знаешь, он задавал столько вопросов, и я не могла на некоторые из них ответить... – Ксения робко посмотрела на сестру. – Ты не думаешь, что ему нужно пригласить настоящего учителя? Моих знаний уже не хватает...

– Что толку было от тех учительниц и гувернанток, которые учили тебя? – отмахнулась от нее графиня. – Лентяйки, распустехи, неряхи... Разве сейчас найдешь хорошего учителя? Все или пьяницы, или лежебоки. Чему они научат мальчика? – Она скривилась. – Не заводи пока эти разговоры. Конечно, я понимаю, что наступит время, когда эта тема снова всплывет. Но пока у меня хватит терпения, я не стану нанимать учителя для Павлика. Пусть в наших комнатах как можно дольше не пахнет табаком и перегаром.

– Наташа, ты хотела о чем-то со мной поговорить? – тихо спросила Ксения, чтобы только сменить тему разговора. Ведь от Аркадия пахло табаком и чуть-чуть хорошим вином, но ей эти запахи отнюдь не были противны. И она бы многое дала, чтобы ощутить их назавтра. Но попробуй она оспорить мнение сестры... Хотя как сказать! Возможно, эти запахи и омерзительны, если исходят от неприятного тебе человека? Ксения почувствовала, что ее мысли вновь устремились куда-то в заоблачные выси, где они могли свободно бродить только по ее усмотрению и никто не мог командовать ими.

Но голос Наташи вновь вернул ее на землю.

– Я хотела посоветоваться с тобой, – сказала она тихо. – Что нам делать дальше? Оказывается, этот жирный гусак Караваев тоже решил поддержать князя. Не знаю, из каких там соображений, но наверняка почувствовал выгоду.

– Караваев? – удивилась Ксения. – Ты говорила, что он никчемный трус и болван.

– И до сих пор в этом уверена, – произнесла Наташа сердито. Она опять стала прежней – высокомерной и непреклонной графиней Изместьевой. И Ксения поняла, что соседу очень и очень не поздоровится.

– Ты решила его наказать? – догадалась она.

– Конечно, – Наташа усмехнулась. – Я приказала Суслову сегодня же ночью прорыть канал, чтобы Тимша вернулась в свое старое русло. Работы мы проведем на моих землях, так что у Караваева не будет никакого повода обращаться в суд. На своих землях я творю что хочу. Тем более до обвала Тимша огибала его угодья.

– Но он понесет большие убытки! – воскликнула Ксения. – Ты поступаешь жестоко!

– А разве я не несу убытки? – Графиня поднялась из-за стола и подошла к окну. Опершись на подоконник, сверху вниз посмотрела на сестру. – Еще неделя, и мы положим зубы на полку. Все договоры и сделки уже горят ярким пламенем. А Матуриха? Ты хотя бы представляешь, сколько времени мне придется затратить, чтобы побывать там? Два-три дня. А раньше – несколько часов...

– Но, возможно, тебе стоит поговорить с князем? – почти прошептала Ксения. – Мне не кажется, что он поставил себе цель разорить тебя.

Графиня негодующе фыркнула:

– На князя я найду управу. И не уступлю ему ни на вершок. Если я пойду к нему на поклон, то он тотчас сядет нам на шею. Мне эта порода известна. Не успеем оглянуться, как его лодки будут сновать по нашему озеру, орды приятелей – по нашим угодьям, а под окнами нашего дома он построит, неважно что, конюшню или псарню, но из нашего леса.

– Наташа, уймись, – почти шепотом сказала Ксения. – Ты сама понимаешь, что князь слеплен не из того теста. Ему своих земель хватает. К тому же у него земли в Аргентине...

– В Аргентине? – взвилась Наташа. – Так вот чем вызван столь неожиданный интерес к географии! Откуда ты узнала, что он был в Аргентине? Ты встречалась с ним сегодня?

Ксения с ужасом уставилась на сестру. Ее лицо побледнело, глаза расширились.

– Это нам сказал его друг, – быстро пробормотала она. – Тогда еще, когда нас спасли от быка. И что здесь страшного, если Павлику захотелось больше узнать об этой стране? – Голос ее дрогнул. Все же она сильно испугалась.

Но ее объяснение, похоже, успокоило Наташу. Она бросила на сестру сердитый взгляд, однако произнесла более миролюбиво:

– Это меняет дело. Но почему-то Аргентина вас волнует больше, чем те неприятности, которые появились у нас вместе с новым хозяином Завидова.

– Ты забываешь, что в детстве нас самих мало волновали заботы родителей, – парировала Ксения. – Павлик – еще ребенок. И лучше, если он не будет посвящен в подробности твоих баталий с князем!

– Баталий? – подняла в удивлении брови графиня. – Чудится мне, ты вкладываешь в это слово другое значение? Что ты имеешь в виду?

– Прости. – Ксения поняла, что в этот момент шлея попала ей под хвост. Но уже ничего не могла поделать с собой. Она поднялась со стула. – Я больше не могу молчать.

Старшая и младшая сестры мгновение стояли друг против друга, слегка склонив головы. Наташа, казалось, вот-вот испепелит Ксению взглядом. Но младшая, на удивление, впервые в своей жизни не отвела глаз.

– Ты просто-напросто в него влюбилась! – произнесла Ксения с вызовом. – И как последняя дура мучаешься и борешься сама с собой. А может, стоит сдаться, Наташа? Может, князь Панюшев твоя судьба?

– Влюбилась? – Глаза Наташи, казалось, выпрыгнут из орбит. Она поднесла руку к горлу, словно ей перестало хватать воздуха. – Ты что себе позволяешь? – Графиня растерянно огляделась по сторонам, будто искала, чем запустить в ослушницу. Но под руку ничего не попало, и тогда Наташа топнула ногой, глаза ее гневно сверкнули: – Вон! Вон отсюда! – выкрикнула она и вытянула руку в направлении двери. – Паршивка! Как ты смеешь!..

Но эти слова догнали Ксению уже в коридоре. Подхватив юбки, она стремглав слетела по лестнице на первый этаж. Там у нее был свой укромный уголок рядом с библиотекой. Она забежала в крохотную, более похожую на чулан комнатенку, захлопнула за собой дверь и закрыла ее на защелку. Ее трясло, словно она только что спаслась от смертельной опасности.

Слегка отдышавшись, она прислушалась. В доме стояла тишина. Откуда Ксении было знать, что Наташа испытала от ее слов неменьшее потрясение. Но все же сумела взять себя в руки, подошла к окну и потянула за шнур, чтобы задернуть штору. И когда это у нее получилось, в ней опять будто что-то надломилось. Графиня уткнулась лицом в пыльный бархат и зарыдала.

Глава 14

Князь Григорий Панюшев вернулся домой в самом отличном расположении духа, которое не покидало его до самого вечера. Даже дождь, который обычно приводил его в угнетенное состояние, не смог повлиять на его настроение.

Аркадий слышал, как князь что-то весело напевает у себя в кабинете, но лезть к нему с расспросами не спешил, боясь нарваться на протест. После этого князь мог надолго замкнуться. Поэтому, исходя из прежнего опыта, Аркадий терпеливо дожидался того момента, когда Григорий соизволит пригласить его в кабинет. А пока ему оставалось теряться в догадках, какие события могли столь существенно повлиять на настроение князя.

Он удалился в свою спальню, хотел что-нибудь почитать перед ужином, ответить на давнее уже письмо тетушки, но ничего из этого не получилось. Совсем другие мысли одолевали его, и, не в пример князю, весьма противоречивые и печальные. После встречи с Ксенией Аркадий впервые серьезно задумался о своем будущем. За душой у него не было ни гроша, и поэтому он ни в коей мере не мог позволить себе этот роман. Ему даже в голову не приходило превратить его в легкую летнюю интрижку, хотя Ксения была настолько неискушенна и неопытна в амурных делах, что ему не составило бы большого труда закружить ей голову. Но впервые в своей жизни он вдруг почувствовал ответственность за свои поступки. И ему стало неимоверно стыдно даже от предположения, что он мог бы поступить подобным образом со столь чистым и искренним созданием, каким оказалась эта милая барышня.

Аркадия тянуло к ней все сильнее и сильнее, а после сегодняшней встречи все мысли его были только о Ксении. Уже в который раз он перебирал в памяти подробности их свидания. Взгляды, слова, которыми они обменялись... Девушка конфузилась и дичилась поначалу, краснела и отворачивалась, если он слишком пристально смотрел в ее глаза. Он до сих пор помнил тепло ее ладоней и то, как они подрагивали в его руках. А как она прелестно наклоняла голову и опускала глаза, когда смущалась, и Аркадий едва сдерживал себя, чтобы не коснуться губами ее щеки или ушка, выглядывавшего из-под легкой соломенной шляпки...

Странное тепло растекалось у него в груди, голова кружилась, а во рту пересыхало, стоило ему представить, что завтра он снова увидит эту чудесную девушку. И опять же впервые в жизни он понял, что не сумеет сказать ей о своих чувствах, потому что не в его силах обеспечить ей счастье.

Аркадий упал на постель, вжался лицом в подушку и застонал от бессилья. Каким же он был остолопом, когда просаживал свое состояние за карточным столом, в ресторанах, в кругу дешевых девок и столь же дешевых приятелей! И куда подевались все те, которые, казалось, безмерно любили его и дня не мыслили без его компании? Слишком поздно он догадался, что на самом деле все они являлись друзьями его толстого кошелька. И стоило тому похудеть, а состоянию иссякнуть, как тут же куда-то испарились и приятели, и любящие барышни, мечтавшие одарить его любовью, а если получится, разделить семейное ложе.

Что ж, наказание последовало незамедлительно. Созданное многими поколениями предков состояние, причем весьма приличное, теперь уже не вернуть. А расплата? Расплата – вполне справедлива! За все свои грехи, необдуманные поступки и прошлую чрезмерно веселую жизнь он ответит теперь по полному раскладу. И прежде всего счастьем, которое прошляпил по собственной вине, из-за собственного легкомыслия...

В дверь его спальни постучали и отвлекли от горьких мыслей.

– Ваша милость, – в щель между косяком и дверной створкой просунулась лохматая голова лакея, – барин велят вам срочно явиться к нему в кабинет.

– Сердитый? – справился Аркадий, приглаживая перед зеркалом растрепанные, как и его мысли, волосы.

– Не-а! – расплылся в улыбке лакей. – Веселые! Песни поют и насвистывают!

– Да? – Аркадий прищелкнул пальцами. – Поют, значит? А как дела на поле боя?

– Двух баб изместьевских задержали, – с готовностью сообщил лакей, – да трех мужиков. Пытались после обеда в Матуриху пробраться.

– Но ведь дождь поливает? – поразился Аркадий.

– Дак управляющий велел всем сторожам с постов не уходить, – охотно пояснил лакей, – чтоб, значитца, никто чужой не проскользнул.

– А у нас потери имеются?

– Никак нет, – лакей вытянул руки по швам, чем выдал свое солдатское прошлое. – Наши к емя не попадались. Тут Бобрыкин строго следит.

– Прекрасно, – ухмыльнулся Аркадий, – думаю, эти известия изрядно порадуют его светлость.

Он быстрым шагом направился к кабинету князя. Но не успел постучаться, как двери распахнулись и Панюшев возник на пороге.

– Где тебя носит? – спросил он сердито и, заметив красный рубец на щеке Аркадия, поинтересовался: – Спал, что ли?

Аркадий досадливо махнул рукой.

– В отличие от тебя, настроение у меня препакостное.

– Сейчас мы его поправим, – усмехнулся Григорий и распахнул дверь. – Проходи, я велел накрыть ужин в кабинете.

Аркадий шагнул через порог и тотчас заметил, что в камине полыхает огонь, а небольшой низкий стол сплошь уставлен бутылками и закусками.

– По какому случаю торжество? – справился Аркадий, усаживаясь в кресло рядом со столом. – Окончательную победу над графиней, как я полагаю, праздновать рановато. Так каков же повод для веселья, если не секрет?

Князь пожал плечами и с удивлением посмотрел на Аркадия:

– А разве обязательно нужен повод, чтобы посидеть за бутылкой хорошего вина?

– Нет, конечно, – согласился тот, – но я думал, что это вызвано какими-то счастливыми обстоятельствами. Все в доме заметили, что ты сегодня не по обычаю весел. Даже песни поешь, mon ami, чего я за тобой давненько не замечал. Честно сказать, мучаюсь в догадках: или боевые трофеи столь замечательны, или занятия с Павликом так тебя воодушевили?

Григорий покачал головой и как-то странно посмотрел на приятеля:

– Скажи, ты давно бывал в оранжерее? Как там розы? Цветут?

– Розы? – поперхнулся от удивления Аркадий. – С чего вдруг этот интерес? Уж не собрался ли ты на свидание? В такой-то дождь и слякоть? – кивнул он на окно, за которым в очередной раз сверкнула молния и раздался громовой раскат.

Князь не ответил. Опустившись в кресло, он закинул ногу на ногу и некоторое время молча смотрел в огонь, сцепив пальцы на колене.

Аркадий терпеливо ждал. Наконец князь отвел взгляд от пляшущего в камине пламени и поднял его на приятеля.

– Рассказывай, – сказал он требовательно, – что за черные мысли терзают тебя сегодня. Я же вижу, ты с лица спал за те несколько часов, что мы не виделись. Что случилось, Аркаша?

Аркадий сделал большой глоток из бокала с вином и отставил его в сторону. Теперь не надо было скрывать от князя плохое настроение, и он помрачнел лицом.

– Прошлые ошибки не дают мне покоя, Гриша, – ответил он глухо и с такой тоской, что князю на мгновение стало стыдно за свое любопытство. Но он понимал, что Аркадию надо дать выговориться, прежде чем самому рассказывать о своих радостных предчувствиях.

Впервые с момента их встречи в Санкт-Петербурге несколько месяцев назад Аркадий очень подробно поведал ему о тех годах своей жизни, которые он провел после таинственного исчезновения Григория. И никогда еще не был столь беспощаден в своих откровениях, рассказывая о прошлом беспутстве, о пьяных кутежах, бесшабашных выходках и скороспелых романах, безответственных пари и нескольких абсолютно пошлых дуэлях, которые только по счастливой случайности не привели к смерти пустоголовых дуэлянтов...

Аркадий рассказывал, и слезы стояли в его глазах. Ни разу в своем повествовании он не помянул причины столь безжалостного обличения собственных пороков, тех низменных страстей, с которыми он не сумел справиться в юности. Но князь и без его признаний догадался, что явилось поводом для этой исповеди. Милое юное личико, смущенно взиравшее на них из-под скромной шляпки, могло бы заставить забиться и его более искушенное сердце, не будь оно занято графиней Изместьевой.

А то, что оно оказалось занято, причем гораздо раньше, чем сам князь Панюшев об этом догадался, уже не вызывало у него никаких сомнений. И это обстоятельство породило в нем необыкновенный подъем и желание совершить что-то из ряда вон выходящее. Ведь этот день должен непременно запомниться ему независимо от того, как будут развиваться их отношения с графиней в дальнейшем. Ощущение небывалого счастья, которое не давало ему покоя с самого утра, утроилось, нет, удесятерилось с того момента, когда она взяла в руки его букет. Взяла, хотя должна была выбросить. Ведь графиня, несомненно, догадалась, кто осмелился на подобную проделку. Не могла не догадаться... И все же спрятала цветы на груди.

Князь почувствовал, как вспотели его ладони, и отставил бокал в сторону. Теперь он вполуха слушал излияния Аркадия, потому что представил, как чудесно смотрятся незабудки на обнаженной женской груди.

Аркадий тотчас заметил и отставленный бокал, и отсутствующий взгляд князя. По губам Григория бродила мечтательная улыбка.

– Гриша, – окликнул его Аркадий, – что случилось? Грешным делом, я тебе позавидовал. Кажется, у тебя дела обстоят лучше некуда?

– Прости, – сконфузился князь, – я только на миг отвлекся. – Он серьезно посмотрел на друга. – Не думаю, что твои дела так уж печальны. Ксения – удивительная девушка! И, в конце концов, если графиня не позволит ей пойти с тобой под венец, что тебе помешает умыкнуть свою невесту и обвенчаться где-нибудь в соседней губернии?

– О чем ты говоришь, Гриша? На что я буду содержать свою семью? Я ведь у тебя и так вроде приживала?

– Черт побери! – рассердился князь. – Что за вздорные мысли бродят в твоей голове? Если тебя угнетает подобное положение, ты вполне можешь исполнять обязанности поверенного во всех моих делах и жить в моем доме со своей семьей на полном основании. Жалованье я положу тебе приличное, тем более что мне иногда придется наведываться в Аргентину, а потому здесь нужен человек, которому я мог бы доверить свои дела в России.

– Спасибо, mon ami, – сказал Аркадий и опустил глаза, – это ответ на мои просьбы господу богу. Поверь, что мое легкомыслие осталось в прошлом, и ты не найдешь более преданного человека, Гриша, более честного и...

– Оставь это, – прервал его недовольно князь, – какие тут могут быть счеты, Аркаша? Помнишь, как ты принял на себя удар сабли итальянского улана? Помнишь, как тащил меня на себе? Ты ведь тоже был ранен, но не бросил меня под копытами конницы, когда мы бились под Малоярославцем. А помнишь, как нас чуть не посекло шрапнелью в сражении при Бородине или как мы чуть не попали в плен к французам под Смоленском в 1812 году? Так неужто я теперь не приду на помощь своему товарищу, коли он столько раз выручал меня и спасал от смерти?

В ответ Аркадий молча поднял свой бокал и выпил. И только после этого сказал:

– Клянусь, Ксения будет моей! Ты подарил мне надежду, Гриша. И это не красивые слова, но я словно родился сейчас во второй раз. Честно сказать, меня не смущает мнение графини. Если я уверюсь в том, что Ксения любит меня, ничто не помешает мне обвенчаться с ней.

– Я буду рад, если Ксения ответит тебе взаимностью, – улыбнулся князь. – И я вам помогу, ты же знаешь.

– Гриша, не находишь, что все бы решилось гораздо быстрее, если бы ты пошел на мировую с графиней? – осторожно спросил Аркадий. – Возможно, следует что-нибудь предпринять, чтобы ослабить напряжение? А то я слышал, после обеда твои сторожа схватили нескольких человек из Изместьева?

– Их уже отпустили, – ответил князь, – но ты прав. Пожалуй, пришла пора перейти в наступление.

– В наступление? – опешил Аркадий. – Ты хочешь окончательно вывести графиню из себя?

– Нет, я имею в виду другое наступление, – улыбнулся Григорий, – и оно никакого отношения к целости моих угодий не имеет. Хотя может повлиять на мою свободу...

Он подлил себе вина из бутылки и весело прищурился на приятеля:

– Не притворяйся, ты уже догадался, зачем я позвал тебя в кабинет. Знаешь, я не склонен делиться своими переживаниями даже с очень близкими мне людьми, но сегодня я, как никогда, нуждаюсь в твоем совете, Аркаша...

И он рассказал о своей встрече с графиней у озера. Правда, избавил Аркадия от лишних подробностей, которые особо поразили его воображение, справедливо полагая, что они не составили бы ему чести как истинному джентльмену. Но о своей проделке с букетом он упомянул, опять же без одной существенной детали: того, что графиня спрятала его на груди.

– Так получилось, Аркаша, что я многое понял за те несколько мгновений, когда она смотрела на мой букет, – произнес князь задумчиво в завершение своего рассказа. – Мне показалось, нет, я в этом абсолютно уверен, ей впервые в жизни подарили цветы. Это полнейшая дикость, но, похоже, мой букет поразил ее до глубины души. У меня до сих пор стоит перед глазами этот растерянный, какой-то затравленный взгляд... Она боялась взять его в руки... Понимаешь, я хотел подшутить над ней и вдруг увидел несчастное, измученное создание. Внешне она еще держится, но ее сердце, ее душа страдают, Аркаша! Мне вдруг захотелось послать все к дьяволу, выйти к ней и повиниться во всем. Но я не посмел, вернее, потерял момент, когда это можно было сделать безболезненно... Словом, она ускакала, а я вылез из этой грязи и... – Князь досадливо махнул рукой и потянулся к коробке с сигарами.

– Но еще не все потеряно, Гриша! – сказал тихо Аркадий. – Кажется, ты вспоминал про розы? Сегодня с утра я был в оранжерее, там наберется на приличный букет. И я готов тебя сопровождать.

– Нет, не надо! – Князь отложил сигару. – Я еду немедленно. И еду один. А ты подождешь меня здесь. Не годится попадать в плен вдвоем.

– А ты собрался попасть в плен? – поразился Аркадий. – Я что-то никак не вникну в твои соображения.

– Нет, сдаваться в плен я не намерен, но мимо сторожей легче проскользнуть в одиночку. Сегодня я попытаюсь пробраться на усадьбу и, если получится, встретиться с графиней.

– Смотри, ночью там наверняка спускают собак и сторожа вокруг бродят.

– Не думаю, что графиня ждет нападения на усадьбу. Мы ж не разбойники, в конце концов, поэтому вряд ли она усилит охрану.

– И все же будь осторожнее! – посоветовал Аркадий. – Дороги развезло, в лесу темно, как у арапа под мышкой.

– Дождь да слякоть для лазутчика – первейшие друзья и помощники! – рассмеялся князь. – Помнишь, как мы резвились по тылам французов? По неделе в седле, грязные как бесы...

Аркадий хлопнул его по плечу:

– Ладно, собирайся, а я пока велю цветов нарезать. Доверяешь моему вкусу?

– Пока ты меня не подводил, надеюсь, и сейчас не подкачаешь, – усмехнулся Григорий и вышел из кабинета.

Через час князь был уже у озера. Дождь прекратился, но он вымок с ног до головы, когда пробирался сквозь лес, где каждая ветка норовила сбросить на него ушат ледяной воды. Мулату тоже досталось. Он всякий раз негодующе фыркал, когда на них обрушивался холодный водопад, и передергивал шкурой.

Низкие тучи затянули небо. Кромешная тьма поглотила все вокруг, и князь ориентировался лишь по тускло блестевшему справа зеркалу озера да лужам на дороге, которые Мулат форсировал, казалось, бессчетное количество раз.

Григорий предпринимал всяческие попытки, чтобы передвигаться бесшумно, но это плохо у него получалось, вдобавок он чуть было не наткнулся на странный обоз из пяти или шести подвод, на которых сидели, судя по разговорам и огонькам цигарок, десятка два мужиков с заступами и ломами. Князь вовремя принудил Мулата отступить с дороги под защиту деревьев. И даже зажал ему морду ладонями, чтобы тот не выдал их тайное убежище ржанием.

Обоз медленно миновал их укрытие и удалился в сторону озера. Князь проводил его недоуменным взглядом. Что еще придумала графиня? Он не сомневался, что эти ночные подвижки личного состава сопряжены не с чем иным, как желанием соседки каким-то образом досадить ему. Но как он ни ломал себе голову, ни одного стоящего предположения так и не посетило его. Что ж, успокоил себя Григорий Панюшев, он еще успеет разобраться, какую каверзу затеяла на этот раз его неугомонная соседка.

Еще через полчаса князь был в полуверсте от ее усадьбы. Со всех сторон его окружал мрачный, неприветливый лес. Темнота была густой и вязкой, как смола. Он ничего не видел на расстоянии протянутой руки и поэтому, спешившись, повел Мулата в поводу. Несколько раз он останавливался, чтобы проверить, не отвязался ли аккуратный тючок, который Аркадий притачал сзади к седлу. Десятка три белых и с дюжину пунцовых роз они бережно завернули в скатерть. Букет получился великолепный. Конечно, друзья полагали, что потерь не избежать, и все же большинство роз должно выдержать столь бесцеремонное обращение. По крайней мере, Аркадий уверил Григория, что единожды уже прибегал к подобной доставке цветов, и ничего, бедняги выжили...

По-прежнему ни единого огонька не виднелось впереди, не раздавалось ни единого звука. Не было ничего, что смогло бы князю подсказать, в каком направлении двигаться дальше. Даже дворовые собаки не лаяли, вероятно, попрятались бестии от непогоды, подумал князь с досадой, забыв, что ему бы пришлось не сладко, вздумай сторожевые псы доказать свою бдительность. Поначалу он хотел оставить Мулата в лесу, но вовремя сообразил, что, возвращаясь, может попросту не найти его.

Конечно, он понимал, что графиня вряд ли выставила кордоны вокруг усадьбы, но все ж передвигался с большой осторожностью, останавливаясь через каждые пятнадцать-двадцать шагов и прислушиваясь, не раздастся ли где поблизости посторонний шорох, шум шагов или стук копыт. Однако вокруг по-прежнему стояла глубокая тишина. И даже ветер не тревожил отяжелевшие от сырости травы и кроны деревьев.

Постоянное ощущение настороженности безмерно утомило Григория, и все-таки он едва не вскрикнул от неожиданности, когда лес внезапно расступился. Прямо перед собой князь обнаружил высокую ограду, которая огибала усадьбу с трех сторон. Причудливая чугунная решетка заканчивалась сверху остроконечными пиками, похожими на те, которые в руках славных казачков атамана Платова наводили панику в рядах отступавших французов и их бедолаг союзников во время победного марша русских войск на Берлин и Париж.

Князь привязал Мулата к решетке ограды. Заросли густого кустарника укрывали коня с головой. К тому же они пришлись ему по вкусу, и, двинувшись вдоль забора в поисках лазейки, Григорий некоторое время слышал громкое хрумканье и фырканье довольного Мулата.

К счастью, лазейка нашлась довольно быстро. Князь с трудом протиснулся в узкий пролом в решетке. Букет он бережно прижимал к груди и надеялся, что тот еще протянет некоторое время.

Тут его приняли в свои нежные объятия заросли крапивы, затем пришлось преодолеть сопротивление огромных лопухов, потом пройти сквозь строй чертополоха... Вскоре ноги вывели Григория на малохоженую тропинку, но к этому времени он не только вымок, но и покрылся с головы до пяток грязью, к которой прилипли перья, пух, сухая трава, листья. Руки его горели от крапивных ожогов и укусов комаров, которые немилосердно атаковали открытые части тела, совершенно беспардонно лезли в рот, в нос, в глаза и в уши. И князь при всем желании не мог себе позволить выругаться, чтобы не выдать своего присутствия на запретной для него территории.

Тропинка привела его к беседке, которую он заметил еще тогда, когда впервые проезжал мимо «Антика с гвоздикой». Пробравшись в нее, он развернул скатерть. К его удивлению, розы почти не пострадали. Он быстро перебрал их и отложил в сторону два облетевших цветка. Теперь можно было приступить ко второй части плана: попробовать проникнуть в дом. В худшем случае, это должна быть гостиная, в лучшем – кабинет или спальня графини.

На мгновение он задумался. Бобрыкин, как умел, рассказал ему о расположении комнат в доме. Но сам Кузьма в Изместьеве давненько не бывал, а графиня с ее-то характером, бесспорно, успела раз пять поменять местами и свою спальню и кабинет. Причем Григорий даже представить не мог, как ему удастся узнать их нынешнее расположение.

Он всмотрелся в дом. Да-а, в собственном кабинете, после нескольких бокалов доброго вина задачка казалась вполне разрешимой, но сейчас Григорий, приведенный в чувство холодным душем из дождевых капель, полностью осознал, насколько его поступок безрассуден.

И все же он не привык отступать. Чтобы не оказаться в дураках, следовало незамедлительно осмотреться и прояснить для себя обстановку.

Ночью «Антик» показался ему и вовсе огромным. Лишь в двух или в трех окнах маячил слабый свет. Два из них располагались на втором этаже, одно – на первом. Какое-то из них вполне могло оказаться окном графини, но узнать, так ли это, не представлялось пока никакой возможности.

Но господин счастливый случай, как известно, большой приятель всех авантюристов и сорвиголов. И на этот раз он не изменил своим привычкам. Князю не пришлось долго сидеть в засаде и ждать ответа на свой вопрос. Свет в одном из окон на втором этаже внезапно погас, а через пару минут створки его распахнулись. На подоконник облокотилась, а после и вовсе присела на него женщина в длинной ночной рубахе. Она зябко куталась в пуховую шаль, устремив свой взор в сторону озера, отливающего платиновым блеском в тусклом сиянии звезд, кое-где проклюнувшихся сквозь серый саван облаков.

Издалека князь не мог определить, кто это: графиня или ее младшая сестра. Он окончательно продрог и едва сдерживал себя, чтобы не выбить дробь зубами от холода. И с каждым мгновением понимал, что решился на самую дурацкую выходку в своей жизни, которые не позволял себе даже в юности. Но в то же время ни к одной из встреченных им ранее женщин его не тянуло с такой силой, ни про одну из них он не вспоминал с таким восторгом, который поселился в его сердце с того момента, когда он увидел изящную женскую фигурку верхом на арабском скакуне.

Удивительно, но одно только воспоминание об этой женщине заставило сильнее забиться его сердце, кровь резвее побежала по жилам, и он почти согрелся, несмотря на промокшую одежду и ноги.

Женщина в окне тем временем сменила позу. Теперь она стояла, облокотившись о подоконник, и, кажется, что-то держала в руках. На счастье, луна в это мгновение скользнула из-за облаков, залив все пространство перед домом серебристо-матовым светом. Сердце князя и вовсе забилось, как парус под порывами штормового ветра. Ему стало жарко, будто горячий памперо[11] пронесся внезапно над его головой, заставив расстегнуть верхнюю пуговицу сюртука.

Князь с трудом перевел дух. Он не ожидал подобного эффекта. Незатейливая шутка обернулась настоящим потрясением для графини. И в этом он нисколько не сомневался. Шел третий час ночи, скоро рассвет, а графиня до сих пор не ложилась, а провела уже довольно много времени возле открытого окна. И все это время не выпускала из рук его скромный подарок. Возможно, и на озеро она смотрела по той же причине. Ведь за ним пряталось в лесах его Завидово...

И все ж, несмотря на искушение, князь мыслил достаточно трезво и попытался избавиться от столь самонадеянной оценки своего дневного поступка. Но в глубине души эта мысль продолжала согревать его. И он подумал, что не зря все-таки пробирался сегодняшней ночью сквозь лесную чащу, получал синяки и шишки и собрал на себя всю грязь, какую только можно было собрать на задворках имения графини.

И даже если не получится пробраться в ее комнату, он оставит розы на крыльце. Наташа догадается, она поймет... Впервые, пусть не вслух, но он назвал графиню по имени. И почувствовал вдруг нестерпимую нежность к этой женщине, не знавшей счастья в любви, одинокой и измученной житейскими неурядицами. Он многое бы сейчас отдал, многим бы пожертвовал, чтобы оказаться рядом с ней в ее спальне. И тогда бы уж он нашел, что сказать ей, как объяснить свои чувства. А может, слова бы не потребовались. Им вполне хватило бы рук и губ, чтобы ощутить себя счастливыми...

Григорий Панюшев был жестким и резким в суждениях человеком. В жизни ему приходилось много сражаться, чтобы отстоять свое право жить так, как ему того хотелось. Он никогда не считал себя склонным к сантиментам и презирал людей, готовых распустить слюни по любому поводу. Но сейчас он впал именно в такое состояние и нисколько им не тяготился. И того больше, с готовностью забыл бы на какое-то время о повседневных заботах, о скучных и жестоких реалиях мира и с радостью променял бы завоеванную свободу на счастье пребывать всю жизнь рядом с любимой женщиной...

Время тянулось медленно. Князь продрог до невозможности. И едва сдерживался, чтобы не чихнуть. Правда, беседка находилась довольно далеко от дома, но все-таки любой звук в тишине прозвучал бы столь же громко, как выстрел вражеской мортиры. Графиня пару раз отходила от окна, но тут же возвращалась, словно ждала кого-то. Это не позволяло Григорию прокрасться к крыльцу, чтобы оставить на нем цветы. Он уже подумывал, как достойно отступить, как вдруг услышал топот копыт. Кто-то скакал по направлению к усадьбе.

Холодный пот прошиб князя. Неужто он ошибся и у графини есть тайный поклонник, которого она ждет с явным нетерпением? Тогда понятно, почему она не расстается с букетом. Наверняка она приняла его за подарок своего возлюбленного. Но кто бы это мог быть?

Через пару минут князь получил ответ на свой вопрос. Всадник миновал ворота усадьбы и подъехал к окну.

Графиня сверху требовательно спросила:

– Ну что, Корнила? Получилось?

– Получилось, барыня, получилось! – сообщил радостно неизвестный князю Корнила, судя по голосу, мужик лет этак пятидесяти с гаком. – Копнули совсем маленько да камни отвалили, водица так и хлынула!

– Прекрасно! – обрадовалась графиня и приказала: – Приведи ко мне Зарницу, а я пока оденусь. Хочу сама посмотреть, что у вас получилось!

– Но, Наталья Кирилловна, темень же кругом и грязь, – произнес сконфуженно Корнила и почесал в затылке. – Сподручно ли вам...

– Сподручно, сподручно! – перебила его графиня. – Давай не мешкай! Чтобы через четверть часа Зарница была у крыльца.

Графиня скрылась в окне, тотчас в ее комнате вспыхнул свет, а Корнила, что-то бормоча себе под нос, направил своего коня в сторону конюшен.

Вскоре два всадника покинули пределы усадьбы. Князь Панюшев выждал пару минут, огляделся по сторонам, прислушался, затем подхватил букет и, пригнувшись, побежал по росной траве к дому, который почти затянуло предрассветным туманом, наползающим со стороны озера.

Глава 15

Уже совсем рассвело, когда графиня вернулась домой. Ей страшно хотелось спать. Ничто ее не волновало, даже успех задуманной операции против Караваева. Дело сделано. Тимша вернулась в прежнее русло, и то, что переживет при этом сосед, ей было безразлично, как и все остальное на свете. Единственная мысль сверлила ее мозг, как быстрее добраться до постели.

Конечно, графиня была молодой цветущей женщиной, но в последние дни спала совсем мало, неурядицы и волнения, ссоры и тревоги способны свалить с ног даже более сильного и выдержанного, чем она, человека. И казалось удивительным, что она добралась до усадьбы, не свалившись с лошади. Правда, поднимаясь по лестнице, Наталья уже ничего не видела перед собой, мечтая лишь о ванне и мягкой постели.

Перед отъездом графиня предупредила Глафиру, чтобы та держала на кухне котел с горячей водой, но девка могла и проспать, что с ней неоднократно случалось. Поэтому скрепя сердце Наталья разбудила Ксюшу и попросила ее об одолжении: проверить, как горничная справится с заданием. Правда, разговаривала она с сестрой сквозь зубы, все никак не могла простить ей слишком вольных высказываний в свой адрес, хотя в душе понимала, что та права. Она действительно влюбилась, только боялась в этом признаться даже самой себе.

И этот крошечный букет! Невзрачный по сравнению с теми, что заполняли комнаты «Антика», но как он всколыхнул ее душу! Как поразил ее сердце! Она не находила себе места весь оставшийся день и ночью опять не могла заснуть. Очень мало хорошего перепадало ей в этой жизни, слишком мало подарков она получала... И скромные незабудки, которые графиня выпустила из рук лишь для того, чтобы не вызывать любопытные взгляды домочадцев и слуг, напомнили ей об этом, лишив покоя и сна...

Она боялась даже в мыслях представить, кто мог оказаться тем неизвестным дарителем, который проделал фокус с цветами в тот момент, когда она купалась. Краска стыда заливала ее лицо всякий раз, когда она представляла, что он увидел при этом. Ведь она не подозревала, что за ней следят чужие глаза, поэтому вела себя крайне непосредственно и, как нарочно, не спешила одеться...

Господи, за что ей такие муки? За какие грехи? Она подозревала, что человек, подложивший ей букет, преследовал отнюдь не благие цели. Графиня закрыла на мгновение глаза и застонала, как от зубной боли. Мерзавец! Что он себе позволяет? Возможно, это изощренная насмешка, лишний повод поиздеваться над ней, над ее беспомощностью? Разум упорно наталкивал ее именно на эту мысль, но сердце отказывалось верить и говорило ей, что неизвестный злоумышленник на самом деле таковым не был, иначе нашел бы другой способ посмеяться над ней.

Душа ее металась, дурные предчувствия теснили грудь. Графиня верила и не верила, сомневалась и надеялась... И снова и снова отгоняла от себя мысли, что это дело рук князя. Хотя ни один местный остолоп не отважился бы приблизиться к ней ближе чем на полверсты и тем более решиться на подобную авантюру. Она еще раз быстро перебрала в памяти ближних и дальних соседей. И должна была окончательно признать: нет, таких смельчаков в округе не наблюдалось.

С трудом передвигая ноги, она миновала длинный коридор, ее спальня находилась почти в самом его конце, толкнула дверь и перешагнула через порог. Плотно задернутые шторы не пропускали свет. И все ж графиня поняла, что в спальне что-то неладно. Необыкновенно густой цветочный аромат окутал ее, как вуалью. Казалось, целый флакон духов вылили на ковер. Может, Глафира постаралась, успела промелькнуть мысль в ее усталой голове, прежде чем руки раздвинули шторы, пропуская в комнату ослепительно яркий свет. Над усадьбой, несмотря на вчерашний ливень, зачиналось чудесное утро. Но не это, а совсем другое событие потрясло графиню до самой глубины души. Вся ее так и не разобранная постель была усыпана розами.

Наталья бросилась к кровати, опустилась на колени и зарылась лицом в цветы. Розы слегка повяли, но источали еще больший аромат. Неизвестно, то ли от запаха, то ли от голода у нее закружилась голова. Графиня поднялась на ноги, недоуменно оглянулась. Она не помнила, насколько плотно закрывала окно, а может, вовсе оставила его открытым? Но ведь это второй этаж?..

Прижав ладони к вискам, Наталья потрясла головой, чтобы просветлить сознание. Всего лишь одна-единственная мысль, засевшая в ней, как червяк в яблоке, продолжала буравить ее мозг. Теперь графиня ни минуты не сомневалась, что это проделки одного и того же человека, который действительно взялся свести ее с ума. И, несомненно, знала его имя, потому что мало кто из ее окружения сумел бы взобраться по отвесной стене на второй этаж. А в ловкости этого пройдохи она уже успела убедиться всего пару дней назад...

Графиня прошла в умывальную комнату. Взгляд ее тут же наткнулся на вместительный кувшин, но в него вошла только часть роз. Оставшиеся цветы она приспособила в напольную вазу, из которой пришлось вытряхнуть пару горстей дохлых, еще прошлогодних мух.

Она потянула за сонетку и тотчас услышала быстрые шаги. Думала, что спешит горничная, но в комнату вошла Ксения и торопливо, не поднимая глаз, пояснила:

– Глафира обварила кипятком ногу, лежит в людской, и я распорядилась, чтобы подали горячую воду. Ты не передумала принимать ванну?

Девушка посмотрела на сестру и застыла с открытым ртом. Наталья стояла с кувшином в руках, потому что не знала, куда его поставить. Удивление сестры ей явно не понравилось. Но Ксения, кажется, не заметила ее растерянности, а протянула руки к цветам. Глаза девушки вспыхнули восторгом.

– Господи, красота-то какая! Откуда они у тебя? Неужели помирилась с князем?

– С чего ты взяла? – Изобразив удивление, графиня намеренно слукавила. – При чем тут князь и эти цветы?

– Но как же? – вполне непосредственно изумилась Ксения. – Помнишь, еще твоя свекровь была жива и брала нас в Завидово? В оранжерее княгини росли точно такие же розы. Помнится, Мария Васильевна говорила, что они жутко редкие и доро... – Она запнулась на полуслове от ненавидящего взгляда, которым ее одарила сестра. И поняла, что опять проявила бестактность.

– Прости, я не хотела, – прошептала она виновато и отвернулась.

– А что ты хочешь на самом деле? – почти прошипела от ярости графиня. – Извести меня со света! Что за мерзкие шутки? – Она поставила кувшин с цветами на прикроватный столик, подошла к сестре и, схватив ее за руку, требовательно развернула к себе. – Никто не смеет проникнуть в мой дом, ты понимаешь это или нет? Значит, кого-то подкупили или точно так же свели с ума. Отвечай, чьих это рук дело? Кто проделывает эти мерзкие фокусы? Уж не ты ли?

– Опомнись, Наташа! – Ксения вырвала руку. – Ты, видно, совсем сошла с ума и готова подозревать кого угодно. Но князь и сам с тем же успехом способен проникнуть в дом. Вспомни, как он ловко снял Павлика с дерева...

– С чего ты взяла, что это проделки князя? – Нахмурившись, сестра ждала ее ответа.

– Потому что розы точно из его оранжереи, – ответила Ксения с досадой на упрямицу, не желавшую замечать и понимать очевидное. – Признайся, он проделал это просто замечательно! – И она улыбнулась, кивнув на розы, которые, попав в воду, полностью распустились и стали оттого еще красивее.

Графиня ничего не ответила, но подошла к цветам и провела пальцем по лепесткам. Затем подняла взгляд на сестру. Лицо ее осунулось за эту ночь до неузнаваемости: синие круги под глазами, бледная кожа... Она покачала головой и печально усмехнулась.

– Я не верю, что он проделал это из добрых побуждений! Князь – хитрый и коварный негодяй. С сегодняшнего дня я велю расставить сторожей вдоль ограды и выпускать на ночь собак. Посмотрим, решится ли он вновь на подобные мерзости! – Она оттолкнула от себя цветы, и кувшин точно свалился бы на пол, если бы Ксения не успела подхватить его на руки.

Она так и застыла, прижимая букет к себе.

А графиня ходила взад и вперед по комнате, отмечая каждое свое слово энергичным взмахом руки.

– Все цветы немедленно выбросить в выгребную яму! Пусть князь не думает, что сумел смутить меня своим поступком. Наверняка в доме имеются шпионы, которые тотчас донесут ему об этом. – Она очень выразительно посмотрела на Ксению. И хотя сердце той буквально провалилось в пятки, девушка мужественно выдержала этот взгляд. – К завтраку я не выйду, – продолжала вещать ее сестра, – но после обеда хочу побывать возле дороги. Знаешь ли, – она криво усмехнулась, – Тимша все-таки поменяла свое русло, и мне хотелось бы убедиться, каково теперь Караваеву! – Она рассмеялась, но этот смех окончательно напугал Ксению. На мгновение ей и впрямь показалось, что сестра сходит с ума.

Девушка нервно переступила ногами и облизала пересохшие губы. Наталья, казалось, почувствовала ее смятение и смерила сестру долгим взглядом.

– Ладно, иди, – приказала она строго, – но не забудь захватить цветы. И вели приготовить ванну, я падаю с ног от усталости.

Графиня поднесла руку к глазам. Лицо ее приняло прямо-таки мученическое выражение. Заметив, что сестра замешкалась, она произнесла уже более мягко:

– Иди, иди, Ксюша! Проследи, чтобы никто не беспокоил меня до обеда. Да, – она едва заметно улыбнулась, – поезжайте с Павликом на прогулку. Все меньше гомону будет в доме. – Она подошла к окну и задернула шторы.

Ксения в этот момент опустила кувшин на пол и шмыгнула за дверь. Она почти бежала по коридору, боясь услышать гневный окрик сестры. Ведь она опять ослушалась Наташу, не забрала цветы. Но Наталья так и не позвала ее. А когда Марфуша в сопровождении двух дюжих лакеев, несущих котел горячей воды для ванны, постучала в дверь спальни, им никто не ответил. Горничная толкнула створку и в образовавшуюся щель увидела, что графиня уже спит прямо поверх покрывала, не сняв даже костюма для верховой езды. Правда, она успела скинуть сапоги. А кувшин с розами снова красовался у нее в изголовье...

* * *

– Все, все пропало! – с этими криками Василий Ефимович Караваев ворвался в столовую, где князь Панюшев и Аркадий Дроздовский заканчивали свой поздний завтрак. Воздев в трагическом жесте руки к небу, сосед упал на стул и некоторое время, точно февральский налим в проруби, судорожно хватал воздух открытым ртом.

– Что случилось? – спросил князь. – Пожар? Наводнение? Разбойники напали?

Караваев не заметил явной иронии в его словах. Он попытался втянуть в себя новую порцию воздуха, в горле у него хрюкнуло, как у заправского поросенка. Василий Ефимович стушевался, отчего его вечно красное лицо побагровело так сильно, что Аркадий даже испугался, что соседа сейчас хватит удар.

– Вы не поверите... вы не поверите, Григорий Александрович, – лицо Караваева страдальчески сморщилось, – эта негодяйка... эта мерзавка... – Он прижал ладонь к сердцу. – Она все-таки отомстила мне, вы только подумайте, она мне отомстила!

Он произнес последние слова с патетическими нотками в голосе. И князь, который не переносил фальши, поморщился.

– Как я понимаю, – произнес он довольно сухо, – графиня не простила вам шалостей с дорогой? Но что там можно было придумать, я просто ума не приложу?

Караваев, как рассерженный индюк, запыхтел от негодования и, расстегнув верхние пуговицы на сюртуке, повертел головой, освобождаясь от удушья.

– Сегодня ночью ее люди отвели воды Тимши с моих земель, – пояснил он ворчливо, – в прудах осталась вода, но через пару недель, самое большее через месяц они пересохнут. А у меня стада гусей, утки на гнездах... – Он схватился за голову. – Я разорен, несомненно, разорен...

– Успокойтесь! – прервал его стоны Аркадий. – Соберитесь, наконец, с духом и объясните, что произошло на самом деле.

Караваев принялся объяснять, но Григорий почти не слушал его. Ему все стало понятно и с обозом, и с ночными бдениями графини, и с ее последующим отъездом, который позволил ему проникнуть в ее спальню...

Он едва сдержался, чтобы не рассмеяться. Ну и бестия, однако, эта графиня, истинная разбойница!

Князь вспомнил, как под утро возвращался домой, грязный, промокший, продрогший... И все торопил, торопил своего Мулата, мечтая лишь о бокале хорошего вина и приличных размеров бифштексе. А после – в постель, и чтоб никто часов этак шесть не тревожил его... Но Мулат вдруг остановился, захрапел и попятился назад.

Князь свесился с седла, чтобы рассмотреть то, что напугало его коня. В густом молоке тумана мало что можно было разглядеть. Но только не грязный поток, который преградил им путь в том месте, которое несколько часов назад они миновали без всяких осложнений. Тогда Григорию показалось, что они просто заплутали в тумане и отклонились в сторону. Но теперь он понял, что ошибся. Этот бурный поток и был рекой Тимшей, устремившейся в родное русло по воле его разлюбезной соседки.

– Кажется, мы недооценили графиню, – сказал он, вклинившись в разговор и прервав жалобы соседа на полуслове, – она оказалась умнее и мигом уложила вас на лопатки, Василий Ефимович. И гораздо быстрее, чем вы того ожидали.

Караваев поморщился и развел руками, а Григорий Панюшев усмехнулся и спросил:

– Вы уже подумали, как достойно и без особых потерь отступить?

– Отступить? Без потерь? – поперхнулся тот от неожиданности. – Право... – Он покачал головой и признался: – Честно сказать, я понятия не имею, как определиться с этим делом. Тимша всегда текла по землям Изместьевых, и то, что она вернулась в свое русло... Я точно знаю, это все штучки графини, но ее крестьяне копались на ее же землях. Право, не в моих силах что-либо изменить.

Его лицо некрасиво сморщилось, губы обвисли, и князю на мгновение показалось, что Василий Ефимович вот-вот заплачет. И он сказал успокаивающе:

– Когда на войне возникают безвыходные ситуации, генералы начинают договариваться. Думаю, пришла пора пригласить графиню за стол переговоров.

– Упаси господь! – Караваев выставил перед собой ладони, словно пытался оттолкнуть все негодные предложения. – Разве с ней можно вести переговоры? Да она и не пойдет на них!

– Предоставьте это мне, – сказал сухо князь. – У меня тоже нет особого желания встречаться с графиней, но мы можем выбрать посредником человека, к мнению которого она, по вашим словам, прислушивается. Вернее, прислушивалась до некоторого времени. Завтра я намерен нанести ему визит. Тем более что мы до сих пор не встречались. Так что будет прекрасный повод познакомиться и обсудить кое-какие вопросы жизни уезда.

– Вы имеете в виду Юрия Леонидовича? – робко справился Караваев. – Должен сказать, это воистину благородный и справедливый человек!

– Да, вы правильно меня поняли. Именно Нежданова я имел в виду. Я не думаю, что размолвка с графиней по сугубо личным мотивам заставит Юрия Леонидовича забыть об обязанностях предводителя уездного дворянства. Уверен, что он с радостью сообщит графине о наших предложениях.

– Но есть одна загвоздка: примет ли она их, – подал голос Аркадий. – А вдруг она вообще откажется встречаться с Неждановым? Вы такой вариант предусматриваете, господа хорошие?

– На этот раз он выступит не в роли жениха, а официального лица, и графиня не посмеет ему отказать, – ответил князь.

– Но что вы хотите ей предложить? – еще более робко поинтересовался Караваев. – Честно сказать, я не вижу никакого выхода.

– Как далеко ваши пруды расположены от нового, вернее, старого русла Тимши? – спросил князь.

– Недалеко, – вздохнул Караваев. – Чуть больше полверсты.

– А каков рельеф местности, ровный или холмистый? Я потому спрашиваю, Василий Ефимович, что уверен, в ваших силах прорыть канал, который подпитывал бы ваши пруды чистой водой...

– Но, – Караваев в изумлении уставился на князя, – графиня не позволит. Ниже по течению расположена ее мельница. Ей летом и так не хватает воды, чтобы крутить жернова.

– Все можно уладить, – махнул рукой князь. – Вам потребуется не так уж много воды. Кроме того, канал можно перекрыть плотиной и спускать воду в пруды по мере надобности, во время паводка или обильных дождей. Я думаю, раза два, от силы три в год.

Караваев сердито надулся и негодующе пробурчал:

– Гладко было на бумаге, да забыли про овраги. Графиня потребует с меня плату за воду. Мои гуси золотыми окажутся.

– А вот здесь в обмен за употребление воды вы и предложите ей пользоваться вашим участком дороги, Василий Ефимович, – с торжеством в голосе произнес Аркадий. – Как говорится, и волки сыты, и овцы целы.

Князь одобрительно посмотрел на него. И мысленно даже поаплодировал своему находчивому товарищу. Конечно, Аркадий преследовал здесь свои интересы, но Григорию тоже были не по душе прежние притязания Караваева на сестру графини. Будь его воля, он непременно накостылял бы по шее этому наглецу, вздумай тот устроить подобные торги, где на кон будут поставлены с одной стороны чудесная девушка, а с другой – участок разбитой дороги. И хотя у него никогда не было сестры, за которую он мог бы подобным образом заступиться, князь очень хорошо понимал графиню и в этом вопросе был полностью на ее стороне.

Но свои рассуждения он предпочел сохранить в секрете. Пока они были в одной лодке с Караваевым, и не хватало ему боевых действий еще и на этом фланге.

Григорий посмотрел на часы. Сегодня он ни в коей мере не хотел пропускать занятий с Павликом. Но от докучливого соседа тоже надо было избавиться не слишком явно. Поэтому князь потратил еще не менее получаса на то, чтобы обсудить с Аркадием и Караваевым стратегию и тактику ведения военных действий против графини. Во избежание новых жертв решено было никаких ответных мер не принимать, пока не выяснится позиция предводителя уездного дворянства. А Григорий, прежде чем распрощаться с соседом, заверил его, что сделает все возможное, дабы склонить Нежданова на свою сторону или убедить того выступить в роли посредника. Хотя сам князь склонялся больше ко второму варианту, но не сбрасывал со счетов и первый, потому что не знал, как поведет себя в этом случае оскорбленный в своих лучших чувствах предводитель уездного дворянства.

Тем не менее уже через час заговорщики встретились в обозначенном месте и в прежнем составе. Павлик тут же завладел вниманием князя, а Аркадий взял под руку Ксюшу, чтобы вновь прогуляться вдоль опушки. Но она очень вежливо освободилась и, смутившись, прошептала:

– Не стоит, Аркадий! Я ведь приезжаю сюда ради Павлика. Не надо за мной ухаживать, я вполне без этого обойдусь!

Аркадий опешил. Совсем не этих слов ждал он от нее.

– Что случилось? – спросил он изумленно. – Что изменилось со вчерашнего дня?

Девушка отвела взгляд.

– Скоро все откроется. Наташе непременно донесут. Не сегодня, так завтра. Я не хочу, чтобы она подумала, что я использую Павлика в своих интересах.

– А разве они есть, эти интересы? – осторожно спросил Аркадий.

Ксения с вызовом посмотрела на него.

– Их просто не может быть. Я не должна себе позволить... – судорожно вздохнув, она прервала фразу на слове и отвернулась.

– Что вы себе не должны позволить? – спросил требовательно Аркадий и, взяв девушку за плечи, развернул ее лицом к себе. – Не стесняйтесь, Ксения, говорите. Вы не должны себе позволить полюбить такого бедняка, как я? Вы это хотели сказать? Или ваша сестрица уже присмотрела вам богатого старичка вроде Караваева?

Ксения покраснела, вновь попробовала отвернуться, но лежавшие у нее на плечах ладони Аркадия были такими сильными и... теплыми, что она не справилась с искушением и всего лишь на мгновение припала к одной из них щекой.

Аркадий словно задохнулся от неожиданности и притянул ее к своей груди. Какое-то мгновение они неотрывно смотрели друг на друга. Аркадий пришел в себя первым. О дьявол, он чуть было не поцеловал ее на виду у князя и Павлика!

Он огляделся по сторонам. Потребовалась всего пара шагов, чтобы отступить в укрытие из пышных кустов желтой акации. Ксения послушно шагнула следом. И тут уж Аркадий не стал спрашивать ее согласия. Он нашел губами ее рот. Теплые мягкие губы девушки раскрылись ему навстречу, плечи вздрогнули. Ксения поднялась на цыпочки и потянулась ему навстречу... Как сладок и горяч был этот первый поцелуй! Неожиданный и запретный для обоих! Они стояли, прижавшись друг к другу, и впервые в жизни Ксения поняла, что ничего не боится на этом свете! И появись сейчас Наташа, она сумела бы ответить и за себя, и за Аркадия.

Никогда она не находилась так близко от мужчины, никогда и ничьи губы не касались ее губ, и никогда она не испытывала подобной нежности и счастья, но и печали одновременно, какие чувствовала сейчас, потому что понимала: ей не позволят быть с любимым, как бы они оба того ни хотели.

Но она перестала сопротивляться, потому что полностью отдалась тому небывалому чувству восторга, восхищения и безмерной жалости к человеку, которого любила всей душой и ради которого могла хоть сейчас отправиться на край света, биться со злобными чудовищами и всякой нечистью, лишь бы это помогло им остаться вместе.

Ксения понимала, что Аркадий испытывает подобные же чувства, и, еще не расставшись с ним, страдала, потому что знала: каждое мгновение поцелуя приближает их расставание.

Наконец они оторвались друг от друга. Глаза их сверкали, щеки полыхали румянцем. Шляпка съехала у Ксении с головы и болталась на спине. Она торопливо натянула ее на голову, заправила выбившиеся из прически упрямые кудряшки. Она старательно отводила взгляд от Аркадия и, когда он снова привлек ее к себе, смущенно освободилась из его объятий.

– Право, не стоит, – прошептала Ксения, – я и так вам позволила слишком много...

– Ксюша, – Аркадий, несмотря на ее протесты, все-таки взял Ксюшину ладонь в свои руки и поднес к губам. – Простите меня за настойчивость. Возможно, я вел себя непозволительно, но я люблю вас. И не в моих силах с этим бороться.

Ксения опустила взгляд:

– Я ничего не могу сказать вам в ответ. Я так же бедна, как и вы, поэтому не распоряжаюсь своей судьбой.

– Но я бы хотел поговорить с вашей сестрой, – начал было Аркадий, однако девушка испуганно вскрикнула:

– Нет, нет! Только не это! Ничего хорошего из сего не получится. Наташа рассердится на меня! А мне некуда деваться! – Она уткнулась лицом в сюртук Аркадия и всхлипнула...

А Наташа крепко спала в это время и не ведала, какие чувства терзают ее младшую сестру. Она спала и впервые за последние десять лет видела счастливые и радостные сны. Она летала над зелеными полянами в длинном прозрачном платье, и длинные прозрачные крылья шуршали за ее спиной, как у огромной стрекозы. Широкая река несла внизу свои прозрачные воды. А прозрачный воздух был напоен чудесными ароматами весны и счастья.

Она то стремительно взлетала ввысь, то стремглав бросалась вниз. У нее захватывало дух от ощущения высоты и бесконечного простора. Графиня смеялась и даже что-то напевала вполголоса, а устав, парила в воздухе, раскинув руки. И так у нее было хорошо на душе, так спокойно, что, проснувшись, она некоторое время лежала с закрытыми глазами, чтобы продлить то очарование полета, которое ощутила во сне.

Но это не могло продолжаться бесконечно. Наташа открыла глаза. Толстый занавес не пропускал свет. Лишь тонкий, как лезвие ножа, луч проникал в комнату на стыке двух штор. Он был нестерпимо ярким, и в нем плясали мириады пылинок. Ни единого звука не долетало до графини. Она снова зажмурилась. И внезапно вспомнила то, что всякими правдами и неправдами изгоняла из своего сознания вот уже десять лет...

...Его руки были горячими и настойчивыми. А губы – дерзкими и смелыми. Она стонала и билась в его объятиях, а он молчал. Но она знала, что ему тоже хорошо с ней, он также счастлив и неутомим в своем желании обладать ею.

Графиня почувствовала, как напряглись и отяжелели ее груди, отвердели соски. Она застонала от сладостной боли, которая поднялась по ее телу от поясницы вверх. Она выгнулась, словно принимала в себя того, о ком не могла вспоминать без слез. Три дня и три ночи они любили друг друга, и она думала, что это будет продолжаться вечно. Три дня и три ночи он не отходил от нее, словно не мог насытиться, словно не мог надышаться, словно никак не мог напиться из того источника, из которого она способна была поить его всю жизнь, пока билось ее сердце, пока оно способно было любить...

И она не зря спрашивала Ксюшу, правда ли, что Павлик похож на нее, хотя в душе хотела услышать совсем другой ответ...

Наконец графиня встала с постели. Лицо ее было мокрым от слез. Никогда больше не испытать ей того, что она испытала десять лет назад в этой самой кровати. Никогда не расправлять ей смятых простыней, не поднимать с пола подушек и одеяла. И не подносить в дрожащих руках кувшин с морсом, чтобы он, самый ласковый и нежный, любимый и желанный, вновь и вновь утолил свою жажду. Никогда больше не почувствовать ей столь искренней ответной любви и ответного желания. Пусть даже ей скажут об этом тысячу тысяч раз, произнесут самые красивые и нежные слова, но она всегда будет помнить о том, что в любви вполне можно обойтись без слов.

Графиня подошла к высокому дубовому комоду. Сняла висевший на шее рядом с нательным крестиком ключ и открыла один из ящиков. Там хранилась одна-единственная вещь – крошечная шкатулка. Графиня достала из нее медальон в форме сердечка на тонкой золотой цепочке. Помедлив секунду, она надела его на шею и подошла к окну.

Распахнулись шторы, чтобы открыть ей мир во всей красоте ясного летнего дня. К воротам усадьбы подъезжала коляска. Ксения и Марфуша весело о чем-то болтали. Головы их украшали венки из огромных ромашек. Лохматую чуприну восседавшего на облучке Евсея тоже завершал не менее лохматый венок. А Павлик, взгромоздившись ему на плечи, размахивал руками и, кажется, что-то громко распевал. Венок съехал мальчику на уши, он стянул его на ходу и принялся размахивать теперь уже им, подпрыгивая на плечах Евсея. Кузнец придерживал Павлика одной рукой за ноги, второй же умудрялся управляться с поводьями, принуждая лошадей не уклоняться с пути. Хитрые животные так и стремились отщипнуть украдкой травы с газона или цветок с клумбы.

Чрезмерно живописная группа благополучно миновала ворота. При этом у Наташи впервые с момента рождения Павлика не захолонуло сердце от подобного беспорядка. Впервые она испытала не страх, а что-то наподобие гордости за сына. По правде, он сидел на плечах Евсея как заправский всадник, и она даже подумала, не стоит ли приобрести для него пони, чтобы начать обучение верховой езде.

Коляска завернула за угол дома, а Наташа отошла от окна и задумчиво посмотрела на медальон. Щелкнул замочек. Внутри покоилась прядь черных волос, но она не принадлежала Павлику или Федору Изместьеву, иначе зачем было графине прижиматься к ней губами? Слезы вновь хлынули из глаз, и графиня торопливо закрыла медальон. А после столь же спешно отправилась в умывальную комнату, чтобы смыть с лица следы сна и слез. Никто не только в «Антике с гвоздикой», но и во всем белом свете, не должен был знать о минутных слабостях его хозяйки, тем более об ее слезах...

Глава 16

За обедом Наташа была молчалива, но с ее лица исчезло напряжение, пугавшее Ксению в последнее время. И взгляд у сестры сегодня был мечтательным и слегка печальным. Иногда она переводила его на окно, затем на Павлика или на нее, Ксюшу, и тогда в глазах Наташи появлялась тревога. Какие-то не слишком веселые мысли продолжали терзать ее душу, но она не спешила делиться ими с сестрой, а та не настаивала, опасаясь вызвать новый приступ гнева.

– Завтра я еду в Белореченск по делам, – наконец произнесла Наташа и задумчиво посмотрела на сестру. – Думаю, вам с Павликом следует поехать со мной. Немного развлечетесь, пока я буду в земстве, а после поездим по лавкам, купим, что понравится. Ночевать будем в гостинице, а послезавтра вернемся домой.

– Так долго? – протянул с сожалением Павлик и посмотрел на тетку. – Давай останемся дома.

– Что-о? – поразилась графиня. – Вы не хотите ехать со мной? – Она положила ладонь на голову сына. – Что случилось? Ты всегда просился взять тебя в Белореченск или в Матуриху! И когда я наконец согласилась, ты хочешь остаться дома? – Она перевела взгляд на Ксению. – Объясни, дорогая, столь разительные перемены. Отчего моему сыну разонравились прогулки с матушкой?

– Нет, нет, – запротестовала Ксения и строго посмотрела на племянника. – Мы очень рады и обязательно поедем с тобой. Я слышала, что на ярмарке выступают кукольники с Петрушкой. Пока ты будешь в земстве, мы побываем на ярмарке. Ты ведь нам разрешишь, правда?

Графиня пожала плечами.

– Очень низкое зрелище. Грубые шутки, даже срамные. Чему это научит Павлика?

– Хорошо, – покорно согласилась Ксения, – тогда мы покачаемся на качелях, поедим мороженого.

– Ладно, можете поступать, как вам хочется, – Наташа неожиданно улыбнулась. – Помнится, в детстве я очень любила Петрушку. Но учти, Павлик, после не стоит повторять его шутки в приличном обществе.

– А в неприличном? – деловито осведомился мальчик.

Его мать и тетка переглянулись и одновременно расхохотались. И хохотали долго и безудержно, как давно себе не позволяли. Павлик тоже заливался смехом, просто так, за компанию, потому что не понял, чем вызван этот неожиданный приступ веселья.

Наташа смеялась, прикрыв лицо ладонями, но Ксения перестала смеяться первой. Она заметила вдруг нечто совсем особенное. Из-за низкого выреза лифа домашнего платья сестры вынырнул медальон, который она никогда у Наташи не видела. В форме сердечка с изумрудом на тонкой золотой цепочке.

Графиня отняла руки от лица и тотчас заметила взгляд Ксении. Лицо ее посуровело, она поджала губы и быстро затолкала медальон в корсет.

Она горела негодованием, но сестра была ни при чем. Графиня сама поступила слишком неосмотрительно, оставив украшение на шее. Она впервые позволила себе подобную вольность, и от сознания того ли, что память о возлюбленном покоится рядом с сердцем, она чувствовала себя как никогда спокойно и умиротворенно.

Но любопытный взгляд сестры снова выбил ее из колеи. Похоже, в последнее время Ксения совсем отбилась от рук. Неужели сестра подумала, что этот медальон из того же репертуара, что и цветы? Конечно, она поступила неосмотрительно, не выбросив розы из своей спальни вслед этой негоднице, но всему виной усталость, которая буквально свалила ее с ног...

Здесь графиня несколько покривила душой. После первой вспышки гнева она пришла в себя и уже не считала поступок князя столь гнусным, каким попыталась выставить его в глазах Ксении. Честно признаться, ей даже польстило, что князю пришлось преодолеть массу (в этом она нисколько не сомневалась) трудностей, чтобы попасть в ее спальню. И вряд ли он решился бы на такую авантюру, если бы поставил перед собой только одну цель – окончательно сбить ее с толку. Видно, были и другие мотивы для столь бесшабашного поведения, о которых она предпочитала не думать. Но почему ж так сладостно замирало ее сердце от предчувствия близких и явно радостных перемен в ее жизни? Почему первым делом после того, как Ксюша покинула ее спальню, она самым придирчивым взглядом осмотрела все углы в ней и умывальную комнату. Вероятно, боялась прослыть в глазах князя неряхой, у которой самые интимные вещи дамского туалета валяются где попало, что, конечно же, чести их хозяйке не составляет. Но и этот ее поступок остался в тайне, как и прочие мысли и чувства графини, которые она тотчас постаралась прогнать прочь...

Перед обедом часть цветов из спальни перекочевала в гостиную. Тем самым графиня узаконила подарок. Причем велела поместить розы в самые красивые вазы, подчеркнув тем самым, что сей дар ей, бесспорно, дорог.

Все это Ксения отметила для себя мгновенно и искренне порадовалась за сестру. Наташа, несомненно, оттаивает, и, возможно, это приведет к некоторым переменам в ее характере и повлияет на отношение к младшей сестре. Ксения боялась загадывать вперед, но все ж надеялась, что эти изменения будут связаны с Аркадием. После сегодняшнего свидания она уже ничего не боялась. Ей даже хотелось, чтобы Наташа скорее узнала об ее любви, о том, что она не мыслит своей дальнейшей жизни без этого славного человека.

Ксения готова была к объяснениям, даже к самым неприятным и оскорбительным, но медальон, который покоился сейчас на груди ее сестры, сказал ей о многом. Похоже, Наташе тоже есть что скрывать.

На мгновение Ксения усомнилась, подарок ли это от князя. Прежде она действительно никогда не видела этот медальон у Наташи и подумала, что князь наверняка вложил его в букет, вернее всего, в конверт с письмом. Так обычно поступали герои французских романов. Еще в их привычку входило тайком надевать на пальцы своих возлюбленных фамильные кольца и перстни, которые барышни исправно теряли, заставляя своих кавалеров бешено ревновать их к каким-нибудь проходимцам.

Впрочем, Ксения совсем не собиралась терять то колечко, которое сегодня надел на ее палец Аркадий, тем более разжигать его ревность. Она попросту спрятала перстенек в шкатулку, в которой хранились кое-какие вещички, оставшиеся от матушки. Заколки, гребни и прочая ерунда, которой Ксения почти не пользовалась. Но шкатулка была хороша тем, что в ней имелось потайное дно, под которым матушка когда-то хранила письма от батюшки. Вот там-то и нашлось место для скромного колечка в компании с первым, совсем коротким посланием Аркадия.

После обеда Павлик быстро заснул, а Ксения принялась обсуждать с Марфушей, каким образом предупредить князя и Аркадия, что их новая встреча откладывается самое меньшее на три дня. Столько времени обычно тратила Наташа на поездки в уездный город. Такой большой перерыв в свиданиях, несомненно, огорчил Ксению, притом Павлик едва не выдал их за обедом. Ее племянник совсем не умел притворяться и своим неожиданным нежеланием ехать в город изрядно насторожил мать.

Правда, Наташа позже успокоилась, но Ксения знала свою сестру. Она вполне могла в какой-то из дней отправиться вслед за ними, чтобы проверить, почему эти прогулки стали для Павлика более притягательными, чем поездки с матерью. Раньше он слезно умолял ее взять его с собой хотя бы в ту же Матуриху, и вдруг это желание остаться дома...

Но все ж Ксюша быстро написала письмо, а Марфуша нашла вестового, своего младшего братишку, которого недавно взяли в дом помогать Даниле, а между делом готовили из него камердинера для Павлика. Было ему двенадцать лет, и звали его Васяткой. Мальчишка был скор на ногу, но чрезвычайно хитер и проказлив. Частенько собирал подзатыльники от старших братьев и сестры, но непомерная живость его характера оправдывалась исполнительностью и трудолюбием. Данила понимал, что только делом можно отвлечь братишку от проказ, и загружал его выше макушки. И в этот раз Васятка занимался тем, что начищал мелом бронзовые ручки и подсвечники в доме.

Но на просьбу Марфуши откликнулся с охотой, потому что тут же просчитал свою выгоду. Он успевал на обратном пути пару раз искупаться в озере и вернуться в Изместьево до темноты, когда лошадей выгоняли в ночное и конюхи частенько брали его с собой. Кроме того, барышня посулила ему пятачок за скорость, отчего у Васятки и вовсе будто выросли крылья за спиной.

Мальчонка, как никто другой, быстро и ловко справился с заданием. Проскользнул мимо вражеских кордонов как уж, но и домой вернулся незаметно для сторожей графини, с непросохшей шевелюрой и с довольной улыбкой на конопатом лице.

А князь Григорий Панюшев и Аркадий Дроздовский за ужином были заняты тем, что обсуждали только что полученное письмо Ксении. События развивались как нельзя более удачно. Аркадий, который должен был остаться в имении во время поездки князя в Белореченск, засобирался вместе с ним. Как можно упустить момент, чтобы не встретиться лишний раз с любимой. В городке была всего одна гостиница, и друзья, каждый по-своему, предвкушали встречу с женщинами, из-за которых в последнее время потеряли покой, а временами и сон.

Решено было отправиться с рассветом, чтобы успеть в Белореченск задолго до приезда графини. Ее они ожидали только к обеду, справедливо полагая, что она наверняка выедет после завтрака, и хотя путь у нее этак верст на десять короче, но ехать она будет тише и осторожнее, чтобы не растрясти своих драгоценных домочадцев. А они, имея резерв во времени, успевали еще до приезда графини поговорить с предводителем дворянства...

И после ужина приятели привычно удалились в кабинет князя, чтобы обсудить план дальнейших действий по усмирению строптивой графини.

* * *

Завтракали они в гостинице «Европа». Снаружи это было невзрачное двухэтажное строение, расположенное в центре уездного городишки, ничем особо не знаменитом, разве что своей ярмаркой, которая гудела все лето и была источником житья-бытья для всех жителей Белореченска без исключения. Здесь отирались мрачные личности и разгуливали важные городовые полицейской стражи, визгливо орали и приставали ко всем без разбору грязные цыганки, гнусавили нищие, прося подаяние. Здесь дрались и мирились, обманывали и прибирали к рукам чужие вещи и состояния, играли в карты и в «ремешок».[12] Срамные девки выискивали пьяных клиентов, а шулеры заманивали на катран доверчивых поселян. Здесь был настоящий рай для купцов и барышников, продавцов сбитня и кваса, жуликов всех мастей, коробейников, вальяжных приказчиков, чистильщиков сапог и разного рода мастеровых: кузнецов, плотников, ключников и сапожников. Одним словом, здесь всякий мог заработать себе на кусок хлеба и чарку водки если не своим умом, то ловкостью рук или бойкостью языка.

Князь окинул подозрительным взглядом гостиницу. Ее убогий вид не сулил ничего хорошего, особенно если придется здесь ночевать. На своем веку он уже имел печальный опыт ночлега в подобных заведениях. Но друзья еще не успели приобрести себе хороших знакомых в городе, поэтому пришлось довольствоваться тем, что бог послал.

Одно успокаивало, что, по словам Ксении, графиня тоже решила остановиться в гостинице, а не на постоялом дворе. Не самоубийца же она на самом деле, если взяла в поездку сына и сестру?

Друзья переступили порог гостиницы с самыми кислыми физиономиями, но были приятно удивлены, потому что внутри она смотрелась гораздо чище и уютнее, чем снаружи.

В гостинице оказалось не более десятка номеров, но они были обставлены добротной мебелью, устланы ковровыми дорожками, постель была мягкой, а простыни – чистыми и новыми. За конторкой стоял сам хозяин – среднего роста толстячок с большими залысинами и курносым носом. Опрятные лакеи в желтых рубахах и черных атласных жилетках подхватили их багаж и тотчас отнесли его в номера, а через полчаса к ним постучался коридорный и пригласил постояльцев спуститься в небольшой ресторан на первом этаже, где их ждал весьма вкусный завтрак.

– Европа она и есть Европа! – усмехнулся Аркадий. Опустив нож и вилку на опустевшее блюдо, он окинул взглядом пустой зал ресторана, по углам которого стояли мощные пальмы в деревянных кадках с неожиданно чистыми листьями. – Кто мог ожидать, что в подобной дыре мы отыщем столь уютное гнездышко. Мы еще вчера должны были понять, что графиня ни за что не взяла бы с собой мальчика и Ксению в поездку, если б не знала об этом райском местечке.

– Побереги свои восторги до завтра, – улыбнулся князь, – вполне возможно, здесь пропасть клопов.

– Ты меня плохо знаешь, – самодовольно улыбнулся Аркадий, – пока ты, мой недоверчивый друг, переодевался, я проверил места их обычного проживания. В кроватях и за коврами никаких следов. Может, и впрямь мы столкнулись со счастливым исключением?

– Я это полагаю, – согласился князь. – У хозяина вид явного пройдохи, но он хорошо придумал селить в гостинице людей состоятельных и благочинных. За номера он с нас сорвал не меньше, чем в столице, но наверняка здесь можно не беспокоиться, что тебя обдерут как липку или зарежут. Он дорожит своей репутацией и имеет от этого хорошие барыши.

Князь отодвинул свой прибор, и тотчас шустрый официант предложил им кофе со сливками и свежие булочки.

Они сидели под сенью огромного фикуса, не спеша потягивали кофе и больше молчали, занятые своими мыслями, и лишь изредка перебрасывались короткими фразами. Спешить им было особо некуда, появление графини, как известно, ожидалось только к обеду, ехать с визитом к Нежданову было рановато. Он появлялся в земстве часам этак к десяти утра, а то и вовсе не приходил. Некоторые подробности из жизни предводителя местного дворянства сообщил им все тот же хозяин гостиницы, который оказался славным малым, услужливым и в меру разговорчивым.

Он поведал им, что Нежданов в последнее время мало выезжает из дому и после отказа графини Изместьевой сильно сдал. Поговаривают, что осенью он передаст свои обязанности новому предводителю, которого выберут на уездной ассамблее, но кто окажется этим счастливчиком, еще не ясно, потому что на эту общественную, но хлопотную должность нашлось аж семь претендентов из числа самых достойных и уважаемых помещиков уезда.

Хозяин гостиницы стал перечислять их фамилии, загибая пальцы, и у него получилось почему-то восемь человек. Он повторил эту процедуру трижды. И, только заметив скуку на лицах своих новых гостей, которым сии фамилии ничего не говорили, прекратил свое занятие. Льстиво улыбаясь, он предложил им отпробовать за ужином фаршированной стерляди, которую особым способом готовил повар его ресторана.

Наконец появились газеты, которые по их просьбе принес один из лакеев. Князь не изменял своим привычкам даже в поездке. Аркадий же поднялся в номер, справедливо полагая, что совсем не грех поваляться в постели пару часов, если учесть, что поднялись они ни свет ни заря, а заняться пока особо нечем. Газеты, в отличие от приятеля, он демонстративно не читал, называя их скопищем светских сплетен и изъеденных мышами заплесневелых новостей.

В номере было жарко. Окна его выходили на восток, к тому же они оказались закрыты. И Аркадий первым делом вышел на балкон. Здесь было гораздо приятнее, чем в номере. Легкий ветерок навевал прохладу и пузырил занавески в распахнутых настежь окнах в домах напротив. Горожане уже изнывали от жары. Алексей с досадой подумал, какое здесь будет пекло часа в четыре пополудни, и порадовался, что у него не слишком много дел, которые могли бы заставить его приезжать в город. В имении жара чувствовалась не так сильно. Сказывалась близость леса и озера.

Из-за духоты возвращаться в комнату не хотелось. Аркадий вынес на балкон стул и, прислонившись спиной к теплой стене, закурил сигару. Закрыв глаза, он представил себе лицо графини в тот момент, когда она увидит его и князя. Конечно, она не догадается про сговор между ними и ее младшей сестрой, иначе последствия нетрудно просчитать.

Подобный ход мыслей совсем не понравился Аркадию. Он поерзал на стуле, устраиваясь удобнее. Гораздо приятнее было вспоминать подробности их последнего свидания, когда Ксения почти согласилась бежать с ним, если сестра не позволит им обвенчаться. Возможно, его беспокойство было вызвано как раз этим обстоятельством. Ксения напоминала ему порой испуганного воробышка, и он не верил, что она когда-нибудь решится на откровенный разговор с сестрой. Но сам Аркадий тоже не знал способа, как подступиться к графине, чтобы не испортить все дело. Князь и вовсе не был ему помощником, потому что никак не мог должным образом расправиться с собственными заботами, которые возникли опять же по вине графини Изместьевой.

Солнце стало припекать еще сильнее, ветерок уже не помогал. И Аркадий решил, что подремать все равно не получится, а в зале ресторана гораздо прохладнее, чем на балконе. И ежели удастся заказать холодного вина, то оставшееся до визита к предводителю дворянства время можно провести весьма приятно, особенно если князь покончил с газетами. После этого он всегда расположен к беседе, и, возможно, ему уже пришли в голову кое-какие дельные мысли, которые он поспешит изложить своему приятелю.

Аркадий вернулся в комнату и захватил с собой коробку с сигарами. Князь ценил его заботу и в недолгих поездках предпочитал обходиться без камердинера, во всем полагаясь на Аркадия. И был прав, потому что кому, как не ему, близкому другу и товарищу, знать все привычки, вкусы и пристрастия Григория Панюшева.

Неожиданный шум за окном гостиницы заставил Аркадия вернуться с порога и снова подойти к окну. Большая дорожная карета разворачивалась у подъезда прямо поперек огромной лужи, оставшейся после дождя. Из-под ее колес брызнули в разные стороны кудлатые дворняги и уличная ребятня в немыслимой рванине, с босыми, грязными до угольной черноты ногами.

Собаки принялись разноголосо лаять, ребятня, засунув грязные пальцы в щербатые рты, оглушительно свистела и весело улюлюкала. Запряженная цугом четверка лошадей не подчинялась кучеру, и он, спрыгнув с облучка кареты, рвал за уздцы переднюю пару, в то время как вторая пятилась назад, пока задок кареты чуть не въехал на крыльцо гостиницы.

На улицу выскочили два дюжих лакея и швейцар, и только с их помощью карете удалось занять подобающее ей положение. Возница стоял рядом с ней, вытирал лицо кумачового цвета платком и что-то виновато объяснял лакеям и хозяину гостиницы, который тоже вышел на крыльцо и сделал пару негодующих замечаний недотепе кучеру.

Аркадий же продолжал наблюдать за каретой. Поначалу он решил, что это графиня пожаловала со своим семейством, но, приглядевшись к экипажу внимательнее, понял, что Изместьева вряд ли позволит себе путешествие в такой развалюхе с ободранным лаком и разбитыми рессорами. Он повернулся уже, чтобы отойти от окна, но заметил, что дверца кареты распахнулась. Из нее вышел высокий крепкий человек в клетчатых панталонах и такой же тужурке и почему-то в матросской шапке. Всем своим видом он напоминал громилу в портовом кабаке. Сходства добавляли густая рыжая щетина на щеках и скошенный набок нос.

Он прошелся взад-вперед перед каретой, словно разминая после долгой поездки свое огромное тело, пробежался взглядом по окнам гостиницы, отчего Аркадию стало не по себе. Громила просунул в карету руку и через секунду выставил на крыльцо гостиницы два кожаных баула, а следом помог спуститься по приставной лесенке среднего роста худощавому господину в черном длинном плаще, в черных сапогах и в черной же, надвинутой на самые глаза шляпе.

«Ничего себе парочка! – подумал Аркадий. – И кажется, они тоже готовы поселиться в гостинице». Он сбежал по лестнице вниз. Вновь прибывшие гости стояли возле конторки. И курносый хозяин рассыпался в любезностях, предлагая им то один, то другой номер.

Рыжий громила скользнул по Аркадию равнодушным взглядом, а его хозяин и вовсе не обратил на него никакого внимания. Шляпа его была надвинута так низко, что тень от полей закрывала лицо. Но все ж Аркадий отметил длинный хрящеватый нос с горбинкой, тонкие губы и безобразный шрам, который начинался под шляпой и сбегал по щеке к подбородку.

Странный холодок скользнул по спине Аркадия. Этот мрачный тип в компании с явным головорезом только добавили ему беспокойства. И он решил непременно узнать у хозяина, кто они такие и по каким делам явились в Белореченск.

Аркадий быстрым шагом прошел в зал ресторана. Князь по-прежнему в одиночестве сидел за столиком и потягивал мадеру. Завидев приятеля, он в удивлении поднял брови.

– Что случилось? Плохие новости?

– Не знаю, – пожал тот плечами и опустился в кресло напротив. – Хотел подремать немного, но тут к подъезду подали карету, устроили невозможный шум и лишили меня всяческого желания поваляться в постели. К тому же в номере душно, представляю, какая там будет духовка к вечеру. Я распорядился закрыть все окна шторами.

– Я тоже слышал какой-то шум, – ответил лениво князь, – подумал, что графиня пожаловала, но официант сообщил, что прибыла дорожная карета из Ярославля.

– Вероятно, – Аркадий пристально посмотрел на него, – но с ней явились два занятных типа, ни дать ни взять одноглазый Один и его сынок громила Тор.[13]

Князь с еще большим удивлением уставился на приятеля.

– Что это тебя потянуло на скандинавскую мифологию? Никогда не замечал за тобой подобных интересов.

Аркадий улыбнулся:

– Сам не понимаю, почему такая чертовщина полезла в голову. Но вид у этих типов, Гриша, еще тот! Встреть их вечером на большой дороге, и сам отдашь кошелек, даже если они его не попросят.

– Что, так уж безнадежно? – усмехнулся князь. – Впервые вижу, чтобы ты испугался каких-то проходимцев.

Аркадий покачал головой:

– У меня возникло странное предчувствие. Что им делать в маленьком городке? Вряд ли они остановились здесь просто переночевать. Это делается обычно под вечер. Сюда же они прибыли рано утром, выходит, выехали из Ярославля еще затемно.

– Возможно, у них какие-то интересы на ярмарке. Наверняка мошенники из столицы. Решили подзаработать на доверчивости местного обывателя. Согласись, такое случается сплошь и рядом.

– Нет, здесь другое, – продолжал упорствовать Аркадий. – Слишком их фигуры заметны, чтобы быть просто пинтерами[14] или огудалами.[15] И подобные личности вряд ли поселились бы в гостинице. Для этого они выбирают другие места, чтобы не светиться лишний раз перед полицией. Насколько я знаю, хозяева гостиниц обязаны сообщать в участок обо всех подозрительных постояльцах. А у этих, видно, все в порядке. Хотя паспорта у них наверняка поддельные.

– Успокойся, – улыбнулся князь, – что-то ты сегодня и вправду не в себе. – Он достал из кармана жилета брегет. – Кажется, время поджимает. Осталось пятнадцать минут. Только-только успеем доехать до присутствия.

– Поезжай один, Гриша, – сказал Аркадий и беспокойно посмотрел на дверь. – Я останусь в гостинице. Чует мое сердце, эти господа появились здесь неспроста.

– Ну вот еще, – произнес недовольно князь, – не хватало нам тратить время на каких-то отщепенцев и... – Он замолчал, не закончив фразу, и уже тише сказал: – Ты прав, оставайся здесь.

Аркадий проследил за его взглядом. Из окна ресторана было видно, как господин в черном и его мордатый оруженосец вышли из гостиницы. Они постояли некоторое время возле подъезда, оглядываясь по сторонам и о чем-то переговариваясь.

Одежда их явно знавала лучшие времена. Громила своим внешним видом и повадками смахивал на живодера боцмана с английского корабля, а плащ человека со шрамом и его шляпа, которые он не снял, несмотря на жару, были в моде лет этак десять назад. Они были изготовлены у дорогого портного и искусного шляпника, но основательно поистерлись и обветшали.

– Кажется, ты прав, – сказал угрюмо князь, провожая новых постояльцев взглядом. – Присмотрись-ка к ним. Для нас они вряд ли представляют угрозу, но скоро появится графиня... – Он в упор посмотрел на друга. – Я не хотел бы, чтоб она испугалась. Узнай про этих субъектов все, что получится, до того, как я вернусь. Хорошо?

– Хорошо, – Аркадий вздохнул с облегчением. Выходит, дело не только в его больном воображении. Если сам князь, который на своем веку пережил немало и встречал уйму жестоких негодяев, не на шутку забеспокоился, значит, и вправду почувствовал опасность.

– Я остаюсь в гостинице, – сказал он и пожал князю руку. – Будь спокоен, я не допущу никаких мерзостей со стороны этой парочки.

Они вышли на крыльцо и чуть ли не лоб в лоб столкнулись с графиней, которая, поддерживая юбки, поднималась по ступенькам. Следом шла Ксения, а Павлик держал ее за руку, и оба весело над чем-то смеялись.

Князь вежливо склонил голову в приветствии. Лицо графини вспыхнуло, но, к ее чести, она не сбилась с шагу, а продефилировала мимо с гордо поднятой головой и все-таки ответила на его приветствие едва заметным кивком. Ксения тихо поздоровалась, зато Павлик подпрыгнул от радости и, бросив руку тетушки, со всех ног устремился к Григорию.

– Здравствуйте, ваша светлость! – Он снял шляпу и протянул князю загорелую ладошку. – Как вы доехали? Мы очень хорошо! Было не жарко, и маменька позволила откинуть верх у коляски. И еще разрешила мне прокатиться на облучке рядом с кучером.

– Павлик, – графиня окликнула его негодующим тоном, – поторапливайся! И не приставай к взрослым людям с глупыми разговорами! Князю неинтересны твои восторги!

– Отнюдь, графиня, – князь был сама вежливость. – Я с удовольствием беседую с вашим сыном. Он у вас развит не по годам, и мне интересны его суждения.

Графиня смерила князя уничижительным взглядом, но ничего не успела сказать в ответ, потому что он склонил голову в поклоне.

– Прошу прощения, графиня, но мы спешим по делам. Но вечером, если вы изволите согласиться, мы приглашаем вас с сестрой на ужин. – Он ласково посмотрел на Павлика. – Думаю, этому озорнику тоже найдется место за столом.

– Не могу ничего вам обещать, князь, – произнесла графиня с прежним высокомерием, – я еще не решила, останемся ли мы здесь ночевать или уедем ближе к вечеру. Это зависит от того, как долго я задержусь в земстве. – Она развернулась и вошла в предупредительно открытую швейцаром дверь. Ксения беспомощно посмотрела на Аркадия, едва заметно пожала плечами и перешагнула порог следом за сестрой. Что она могла поделать, если Наташа опять закусила удила. Только Павлик повел себя как ни в чем не бывало. Помахал князю и Аркадию рукой на прощание и весело сообщил, что любит ананасовое мороженое на ужин, а на обед – малиновое.

Глава 17

Базар они объехали стороной. Наташа строго-настрого наказала Ксении быть осторожной, а кучеру Егору, широкоплечему детине с пудовыми кулаками, велела находиться поблизости и не спускать ни на секунду глаз с барышни и маленького барина.

Через два часа они должны были вернуться к дому Юрия Леонидовича Нежданова, с которым у графини была назначена встреча после ее визита к стряпчему. В земстве она пробыла не более получаса и вернулась крайне недовольная. Землеустроитель подтвердил ее худшие подозрения, явив ее взору слежавшиеся и пожелтевшие карты угодий. А стряпчий и вовсе разбил ее надежды вдребезги, показав ей старые бумаги, где черным по белому значилось, что дорога проходила все-таки по владениям Завидовских. И что княгиня Мария Васильевна Завидовская милостиво разрешала пользоваться ею графу Изместьеву за чисто символическую плату...

Ксения видела, что сестра очень расстроена, и не стала расспрашивать ее об итогах похода по чиновникам. Но крайне удивилась, когда Наташа приказала отвезти ее к Нежданову. Она знала о причинах их размолвки и надеялась, что сестра направляется к Юрию Леонидовичу не затем, чтобы взять свои слова обратно, а потому что прежде находила в нем внимательного слушателя и мудрого советчика.

Возле ворот стояла незнакомая им коляска. Кажется, кто-то уже пожаловал к Нежданову с визитом. Графиня недовольно поморщилась, но отступать было не в ее правилах. Поэтому еще раз велела Ксении быть осмотрительной и, поднявшись по ступеням парадного крыльца, дернула за бронзовое кольцо на двери, за которой тотчас послышались серебристые переливы колокольчика.

Через пару секунд швейцар с солидной седой бородой и в синей ливрее с галунами распахнул перед ней дверь. Наташа бросила на сына и сестру взгляд через плечо, слегка подняла руку, прощаясь, и шагнула через порог.

Павлик вздохнул с облегчением и улыбнулся Ксении.

– Давай поедем быстрее, пока маменька не вернулась и не передумала.

Так они оказались рядом с базарной площадью, где вовсю кипела летняя ярмарка. Толпы людей гомонили, суетились, переругивались. Торговцы зычно зазывали покупателей в длинных рядах, с разложенной на них разнообразной снедью, зеваки шатались возле ярмарочных балаганов, карусели, качелей. Крики горластых торговок рыбой и пирогами с требухой, мычание коров, жалобное пение слепых под волынку и лихие частушки пьяной рябой бабы, восседавшей на возу с огромной крынкой сметаны в руках, гогот гусей, ржанье лошадей, визги молочных поросят, скрип телег и отчаянная ругань возчиков – все слилось в единый бесшабашно-разгульный, веселый гул.

Между рядами и подводами шныряли вертлявые личности с бегающими глазами и мятыми окурками, прилипшими к мокрым губам. Они предлагали всякую всячину, в основном поношенную одежду и обувь, белье и столовое серебро, которые, скорее всего, расстались со своими хозяевами не позднее прошлой ночи. Здесь можно было купить за бесценок греческий коньяк московской фабрикации, французские духи одесского розлива и настоящие английские сигары, похищенные с витрины богатого столичного магазина.

Здесь же калека на деревянной ноге гнусавым голосом вымаливал подаяние, а мерзкие нищенки с проваленными носами хватали за подолы кухарок, закупающих провизию для господских столов, требуя с них грошик в обмен на таинственные снадобья, способные вернуть неверную любовь.

Рядом с базаром находился третьеразрядный трактир «Бристоль». Чем выше был разряд, тем ниже уровень посетителей. В «Бристоле» околачивались большей частью оборванцы, голь перекатная, здесь чувствовали себя свободно жулики всех мастей и воры солидные, не разменивавшиеся на мелочовку. В задних комнатах этой забегаловки продавались, менялись, покупались краденые вещи, на которых виднелись иногда свежие, едва застиранные пятна крови. Здесь «деловые» затевали новые ночные дела, а днем отсыпались в дешевых «нумерах» на втором этаже. И если «Европа» была приютом для благонамеренных, почитающих закон граждан, то «Бристоль» являлся полным ее антиподом – скопищем грязных пороков, низменных страстей и жалких людишек, давно потерявших человеческий облик.

Впрочем, в Белореченске никто не называл «Бристоль» трактиром, и относились к нему, как и следует относиться к низкопробной харчевне. Правда, он славился вкуснейшим хлебным квасом, что и являлось единственной причиной, почему в разгар жаркого летнего дня сюда захаживали приказчики ближних лавок и чиновники земских учреждений, расположенных всего в квартале от базара.

Напротив «Бристоля» находилась деревянная парикмахерская, а за ней тянулся унылый ряд будок сапожников, шорников, ключников – заплатанных, покосившихся, закопченных...

На маленькой ярмарочной площади, видимо из-за жары, не было ни фокусников, ни цыгана с медведем, ни факира со змеями. Отсутствовал и кукольник с Петрушкой, из-за которого Ксения с Павликом сюда и наведались. В тени одного из балаганов, где зеваки глазели на бородатых детей и женщину с третьим глазом во лбу, сидели два калеки с изрытыми оспой лицами и выставленными напоказ безобразными культями и пронзительно голосили:

Мимо царства прохожу,

Горько плачу и тужу:

Ох, горе мне, горе

Превеликое!..

Калек окружало несколько человек: все те же сердобольные кухарки да пьяный мужичок, пытавшийся приплясывать, но почему-то его слушалась только одна нога, и потому он все время ходил кругами, пока не свалился в пыль и там не затих до полного вытрезвления.

И вдруг сквозь эти визги, стенания калек и пьяные выкрики прорвался чей-то развеселый и озорной голос:

Вдоль по Питерской,

По дороженьке,

Едет Петенька

Да с колокольчиком...

Пение приближалось. В толпе на площади завертели головами, весело заулыбались и заспешили на звуки разудалой песенки, которую невидимый певец сопровождал подсвистом и щелканьем языка.

Ксении и Павлику из коляски было видно, что эти звуки исходят от двух людей: старика в поношенной ситцевой рубашке и мальчонки-подростка с давно не стриженными вихрами. Старик нес в одной руке сундучок, оклеенный лубочными картинками, в другой – складную ширму, деревянный каркас которой обтягивала дешевая сарпинка, прибитая к нему мелкими гвоздями. Голову старика прикрывал широкополый соломенный бриль,[16] глаза лукаво блестели. Губы под длинными, пшеничного цвета усами едва шевелились. Казалось, что песенку поет совсем не он, а кто-то другой, сидевший то ли у него за пазухой, то ли в кармане, а то ли вовсе под крышкой его чудо-сундучка.

Павлик радостно оживился и схватил Ксению за руку.

– Смотри, Петрушка пожаловал! – И умоляюще поглядел на нее. – Давай подойдем поближе.

– Нет, – покачала головой его тетушка, – отсюда виднее. Сейчас набежит народ, нам только оттопчут ноги. И к тому же Егору придется оставить коляску, чтобы посадить тебя на плечи. А здесь много конокрадов...

Но Павлик уже не слушал ее. Взгромоздившись с ногами на сиденье экипажа и вытянув шею, мальчик с жадностью наблюдал за происходившими на площади событиями.

Постно-набожные лица окруживших калек людей тоже оживились, они повернулись в сторону кукольников.

Мальчишка расстелил прямо на земле ветхий коврик и принялся крутить колесо, становиться на голову и на мостик, ходить на руках, умудряясь при этом отпускать такие шутки, что толпа заходилась в хохоте, а у Ксении краснели уши. Она уже подумывала о том, что зря, наверное, привезла сюда Павлика. Но даже не предприняла попытки сказать ему об этом. Племянник был вне себя от восторга, подпрыгивал на сиденье от возбуждения и хлопал Егора по плечу, когда мальчишка по-особому удачно исполнял очередной гимнастический трюк. А когда тот закончил свое выступление, начал громко хлопать в ладоши и, завернув пятачок в бумажку, бросил его в картуз юному акробату, с которым тот обходил по кругу зрителей.

В это время старик установил ширму и спрятался за ней.

Мальчишка встал рядом с ширмой. Из-за нее высунулась рука и подала ему балалайку. Он тотчас заиграл разухабистую «Барыню», а на ширме появилась длинноносая фигурка с колючими глазками, в колпачке и в красной широкой рубахе.

– Петрушка! – радостно выдохнул Павлик вместе с толпой, узнавшей своего любимца, непременного героя народных кукольных представлений.

– Ха-ха-ха! Мое почтение, господа! – приветствовал зрителей Петрушка. – Вот и я приехал сюда, не на тройке, не пешком, не на палке верхом, не в тарантасе-рыдване, а в рваном кармане!

– Здорово, Петр Иванович! – выкрикнул из толпы чей-то веселый голос. – Милости просим с нами щец похлебать.

И представление началось, то самое уличное действо, которое так любили во всех городах и весях России и сто, и двести, и триста лет назад...

Петрушка, этот несносный плут, забияка и драчун, смеялся, подплясывал под дудочку и балалайку дедова внука, распевал веселые куплеты. Он безбожно торговался с цыганом, бранился с капралом, объегоривал доктора, бил всех палкой и до тех пор сыпал шутками-прибаутками, которые и впрямь нельзя было повторять в приличном обществе, пока его самого не уволокла за длинный нос проворная собака Шавка.

Ксения смеялась как безумная над проделками проказника в колпачке. И сейчас почти ничем не отличалась от своего племянника, который все порывался спрыгнуть с коляски и бежать в гущу зрителей, чтобы рассмотреть представление поближе. Егор тоже смеялся – словно в бочку бухал, но, в отличие от Ксении, не забывал о своих обязанностях ни на секунду. И, вовремя схватив Павлика за руку, несколько раз пресек его попытки сбежать от своих сторожей.

Особенно им понравился эпизод, в котором на ширме появился благообразный господин с аккуратным брюшком, гладко выбритый, с тонкими усиками и брезгливой гримасой на лице. Он носил на носу пенсне в золотой оправе, на голове – котелок. И, прохаживаясь уверенно взад-вперед вдоль ширмы, говорил строго и назидательно.

– Ты что расшумелся, рвань такая? – спрашивал он Петрушку тоном уездного исправника. – Нешто не понимаешь, что порядок нарушать воспрещается?

– А что за штука такая – порядок, ваша милость? С чем его едят, чем запивают? – кривлялся Петрушка, пряча за спиной дубинку.

– Порядок – это строгость, – вещал господин. – Это чтоб каждый сверчок знал свой шесток, – заявлял он не менее важно. – Чтоб каждый рот на замке держал и языком зря не болтал. У нас сейчас закон таков: ложиться после петухов и вставать до петухов. Собак не гонять, мух не ловить, баклуши не бить, пень не пинать, против ветру не с... а работать до поту, забыть про свою заботу...

– А, – догадывался Петрушка, – порядок такой, от которого хоть волком вой! Не его едят, а он ест! Не запивают им, а захлебываются!

Затем господину тоже попадало дубинкой по голове, он убегал под громкий лай Шавки и смех зрителей. А Петрушка весело кричал мальчику:

– Кешка, что это за тип, дюжину раз уже бит, а все про порядок вопит?

– А то коллежский секретарь Благонравный, – отвечал весело лохматый Кешка. – Он за то жалованье получает, чтоб нам про порядок зудеть и не дать себе с голоду помереть.

– А если я пройдусь по нему дубиной, проглотит он язык свой длинный? – спрашивал лукаво Петрушка и потрясал своим грозным оружием.

– Бей, не жалей! – отзывался Кешка. – А я похоронный марш сыграю, а то и плясовую, коли попросишь!

По мере того как шло представление, зрителей прибавлялось, толпа густела.

«Ну Петрушка, ну дает, бесов сын!» – раздавались одобрительные выкрики. А каждая весьма соленая шутка сопровождалась градом смачных замечаний. «Вот шельма! Вот окаянный!» – были самыми благочестивыми из тех, что витали над ярмарочной площадью и головами довольной публики. Даже калеки на время перестали голосить и, опираясь руками о заплеванную брусчатку, пытались подтянуть выше свои тела, чтобы рассмотреть, что происходит за спинами плотно сгрудившихся людей.

Наконец представление закончилось. Старик спрятал кукол в сундучок, раздвинул ширму и снял шляпу. Она быстро наполнилась медными и серебряными монетками и даже смятыми бумажками ассигнаций. Старик бережно высыпал их в большой кисет, поклонился и передал бриль Кешке. Мальчик принялся обходить тех, кто наблюдал за представлением со стороны. Павлик, чтобы привлечь его внимание, от нетерпения переступал ногами и махал своей шляпой. Ксения сделала ему замечание, но тот с негодованием посмотрел на нее, ведь он приготовил целый рубль для артистов.

Мальчик вскоре подбежал к ним, взял из рук Павлика рубль и склонился в поклоне, но произнес совсем не то, что от него ожидали:

– Барышня, остерегайтесь! Господин в черной шляпе пялился на вас все представление. У него рожа злобная! Берегитесь, кабы не привязались! Оне за вашей спиной...

Все это Кешка произнес почти одними губами и чрезвычайно быстро. В следующее мгновение он исчез в толпе. Ксения, помедлив секунду, оглянулась. И тотчас поймала взгляд рыжего громилы в нелепой шапке с помпоном. Рядом с ним стоял невысокий человек во всем черном. Она не успела рассмотреть его лица, потому что человек, заметив ее взгляд, что-то отрывисто бросил своему спутнику, и они стали протискиваться сквозь возбужденную толпу в сторону базарных рядов.

Ксения проводила их взглядом. Все вокруг сразу же потеряло свою прелесть. От незнакомцев исходила явная угроза. Она насытила воздух тревогой, и Ксении стало трудно дышать. Впервые в жизни она столь сильно испугалась, хотя эти мрачные типы не предприняли никаких действий, просто стояли и глазели на них. Но Ксения почувствовала, что проделывали они это не из простого любопытства, кажется, эти проходимцы следили за их коляской. И она припомнила, что уже видела их мельком, когда с Павликом дожидалась Наташу у конторы стряпчих, а после у дома Нежданова рядом с ними проехала пролетка, из которой виднелась похожая шапка с помпоном.

– Давай, Егор, живее, – заторопила она кучера, – поехали за барыней. Уже пора!

Павлик пытался возражать, требовал исполнить обещание покачаться на качелях, но Ксения, опять же впервые в жизни, весьма строго приказала ему замолчать и слушаться взрослых.


Князь Панюшев возвращался от Нежданова. Предводитель неважно себя чувствовал, но принял его любезно. Он был чрезвычайно рад новому знакомству, пригласил князя бывать у него чаще и с радостью принял его приглашение посетить Завидово в самое ближайшее время. Но после его рассказа, где князь живописал свой конфликт с графиней Изместьевой, помрачнел и заметил, что Наталья Кирилловна здесь не права, потому что дорога испокон века принадлежала князьям Завидовским. И, вздохнув, посетовал, что утратил с графиней доверительные отношения, когда столь опрометчиво посватался к ней.

– Поверьте, князь, я не преследовал каких-то дурных целей. Но не учел гигантскую разницу в возрасте. У этой женщины бешеный темперамент, и с моим сердцем... – Он удрученно махнул рукой. – Я опоздал почти на сорок лет. Но хороша, чертовски хороша! И поразительно умна! Думаю, во всей губернии не найдется ей достойной партии. Мало кому такая женщина по зубам! Очень и очень жаль, ведь графиня достойна счастья и настоящей любви. А я слишком поздно понял, что не в моих силах сделать ее счастливой.

– Вы поссорились с ней окончательно? – спросил князь, сделав при этом вид, что его очень интересует содержимое бокала.

Нежданов грустно и понимающе улыбнулся:

– Нет, мы не ссорились. Наталья Кирилловна очень деликатно мне отказала, но с тех пор стала крайне редко навещать меня, а я не могу позволить себе приехать в Изместьево, чтобы не вызвать нежелательных разговоров.

Он стоял возле окна, высокий, статный, с прямой спиной, что выдавало в нем бывшего военного. Не скажешь, что ему шел уже седьмой десяток. Юрий Леонидович Нежданов вполне мог еще составить счастье какой-нибудь сорокалетней вдовушке.

– Я не случайно задал этот вопрос, – признался князь. – Я слышал о вас много замечательных отзывов и поэтому позволил себе явиться к вам без приглашения. Меня очень беспокоит, что мы не можем найти общего языка с графиней. Эти баталии невыгодны прежде всего ей самой, но она артачится, не желает признавать очевидных вещей, делает все в пику мне...

– Вероятно, вы не с того начали, милый мой, – Нежданов грустно усмехнулся. – Кажется, здесь нашла коса на камень. И первым отступить придется вам, если вы не хотите обострения конфликта. Это поражение, уверяю вас, приведет к большей победе. Поверьте мне, старику, я знаю Наталью Кирилловну, она не столь безрассудна в своих поступках, и я удивляюсь, почему она до сих пор не приняла ваших предложений.

– Мало того, что не приняла, она слышать о них не желает, – сказал князь. – Каждая наша встреча только подбрасывает дров в костер.

Предводитель уездного дворянства очень внимательно посмотрел на него и покачал головой:

– Кажется, князь, мы проглотили с вами одну и ту же иголку! Только я уже излечился от этой хвори, а вам еще предстоит ею переболеть. Честно сказать, я вам не завидую!

– Вы считаете, что все бесполезно? – спросил князь, имея в виду не только благополучное разрешение конфликта.

– Кто его знает? – Юрий Леонидович улыбнулся и отошел от окна. – Я, пожалуй, соглашусь выступить вашим посредником. Надеюсь, графиня не отклонит мою кандидатуру. – Он кивнул на окно. – Тем более что она только что подъехала к дому. Видно, и впрямь дела закрутились нешуточные, если она сорвалась из имения, когда там множество дел. Даже сестру прихватила и сына.

Князь бросился к окну и отвел штору. Графиня Изместьева выходила из коляски, которая остановилась близ его экипажа. Григорий Панюшев беспомощно посмотрел на хозяина:

– Мне не хотелось бы встречаться с графиней. Как мне уйти незаметно?

Нежданов понимающе кивнул головой и, заговорщицки подмигнув гостю, позвонил в колокольчик. Через мгновение князь покинул кабинет предводителя. Дюжий лакей вывел его через черный ход и проводил к коляске. Григорий в последний раз посмотрел на окна и вздохнул. Впервые в своей жизни он потерял присутствие духа и спасся бегством от женщины. И впервые переложил свои заботы на плечи другого, малознакомого человека.

Он толкнул тростью в спину кучера и велел ему следовать за коляской графини, которая спускалась вниз по улице в сторону базарной площади. Он удивился тому, что графиня отпустила коляску. Но нагнал ее только тогда, когда Ксения и Павлик уже вовсю хохотали над забавным кукольным представлением. Он не стал мешать им и приказал кучеру остановиться чуть в стороне от экипажа соседей. Он хотел поговорить с Ксенией без свидетелей и, если получится, выведать у нее, как поступила графиня с его цветами. Почему-то эта проблема занимала Григория Панюшева гораздо сильнее, чем грядущие переговоры.

Незаметно он тоже увлекся, хотя не раз наблюдал подобные балаганные представления. И позавидовал Павлику, потому что они были для него в новинку. И князь тотчас вспомнил, какой восторг испытывал всякий раз в детстве, если удавалось побывать в цирке или попасть на такое вот базарное зрелище. Матушка его играла в театре, и Григорий был настолько им пресыщен, что под всяким благовидным предлогом старался улизнуть со спектакля. Особенно его раздражали оперы. Мальчиком он никак не мог понять, как можно так долго и пронзительно петь над хладным телом возлюбленной, когда тебе самому пронзили сердце шпагой или кинжалом.

Но сейчас Григорий Панюшев от души смеялся над старыми как мир репризами и краем глаза наблюдал за Павликом. Юный граф Изместьев ему, несомненно, нравился. Он вел себя непосредственно, и порой князь узнавал в мальчике себя: то же стремление к новизне, то же непомерное любопытство, то же желание скорее стать взрослым...

Князь прошелся рассеянным взором по ярмарочной площади и, чертыхнувшись сквозь зубы, вмиг подобрался, как готовый к прыжку ягуар. Кажется, Аркадий был прав, когда проявил тревогу по поводу новых постояльцев «Европы». Рыжий громила в дурацкой шапке и его угрюмый хозяин стояли неподалеку в толпе и не сводили пристальных взглядов с коляски графини. Сначала князь подумал, что это вызвано простым любопытством, естественным для мужчин всех возрастов и сословий. Вполне нормальная реакция на привлекательную молодую женщину.

А Ксения и впрямь выглядела прелестно в своем простеньком платьице и соломенной шляпке, завязанной под подбородком на большой бант. Она раскраснелась от жары и от смеха и очень мило улыбалась Павлику и мальчишке-кукольнику, который подошел к ним с соломенной шляпой, чтоб получить законное вознаграждение.

Мальчишка, кажется, что-то сказал ей, потому что князь увидел, как вмиг изменилось лицо девушки. Она побледнела, а ее взгляд тотчас метнулся в сторону странных наблюдателей. И те заметили смятение девушки. Видно, им не пришлось по вкусу, что она испугалась, потому что оба стали поспешно выбираться из толпы.

Но это крайне не понравилось и самому Григорию Панюшеву. Тем более что нарушило все его планы. Коляска с Павликом и Ксенией сорвалась с места, и князь не посмел последовать за нею, потому что она направилась к дому предводителя дворянства. Он же поехал в противоположную сторону, полагая, что ему в это время следует быть в гостинице и узнать у Аркадия, успел ли тот выведать у хозяина какие-то сведения об этой подозрительной парочке. Еще Григорию очень хотелось встретиться лицом к лицу и без обиняков поговорить с проходимцем в черном. Зачем ему вздумалось среди бела дня, почти не таясь, следить за Ксенией и Павликом? Князь не верил, что сумеет вызвать его на откровения, скорее всего, тот вообще не станет с ним говорить. Но, по крайней мере, этот зловещий тип узнает, что у графини есть кому ее защитить. И против кулаков его громилы у них с Аркадием найдется кое-что более серьезное.

Глава 18

Прошло около часа, как Григорий Панюшев вернулся в гостиницу. И почти все это время он стоял возле окна и наблюдал, не подъедет ли экипаж графини. Коляска до сих пор не появилась, и князь испытывал сильное смятение. И все же старался не показать своего волнения Аркадию. Хватало того, что его приятель был вне себя от тревоги и, по его словам, чуть не сошел с ума, пока дождался князя.

– Этот тип – барон Борис фон Кромм, – сообщил он первым делом то, что ему удалось разузнать за время отсутствия князя. – Он был первейшим приятелем Федора Изместьева, покойного мужа графини. Помнишь, о нем нам рассказывал Караваев. После смерти графа он исчез из имения, но до этого жил в нем около пяти лет. Его хорошо помнят в городке. Крайне мерзкая личность. Пьяница и развратник. Частенько кутил в «Бристоле» с цыганами. В «Европу» его не пускали после того, как он побил зеркала в ресторане. После этого он угрожал ее хозяину расправой, пока не вмешался исправник и не поумерил его пыл.

– Я полагаю, он не зря остановился в «Европе», – сказал князь, продолжая смотреть в окно. – Видно, решил отыграться за прошлые обиды и изрядно напугать хозяина.

– Вполне с тобой согласен, – сказал Аркадий. Он тоже подошел к окну и через плечо князя взглянул на лежащую внизу улицу. – Мне показалось, что тот слишком лебезил перед новыми постояльцами. Нас он встретил более прохладно, хотя прекрасно знал, кто ты таков. И в разговоре со мной явно чего-то недоговаривал.

– Хозяин был любезен с нами ровно настолько, насколько это положено. У меня нет к нему претензий. А то, что он заискивал перед бароном, только усиливает мои подозрения. Тут дело нечисто, и немчишка не зря появился в гостинице. Вполне вероятно, это как раз связано с теми не слишком боголепными делами, о которых наш хозяин предпочел тебе не сообщать. Дай бог, чтоб его интересы не касались Изместьева. – Князь вытащил из кармана брегет, посмотрел на него с досадой и перевел взгляд на Аркадия. – Теперь я понимаю его интерес к Ксении. Восемь лет назад, когда его прогнали из имения, она была совсем еще девчушкой, и он наверняка поразился, в какую красавицу она выросла. – И как ни в чем не бывало опять повернулся к окну.

Аркадий побледнел:

– Ты думаешь, он будет за ней волочиться?

Князь отвлекся от созерцания улицы и, весело прищурившись, посмотрел на своего приятеля.

– Успокойся, мой друг! У барона шансов тут меньше, чем у дражайшего Василия Ефимовича. У него же на роже написано, что каторга по нему взахлеб рыдает. Сдается мне, что давно готовы и то мыло, и та петля, чтобы вздернуть его на мачте. – Князь вновь выглянул в окно и быстро, сквозь зубы произнес: – Подъехали. – И слегка приспустил штору, чтобы с улицы его было незаметно.

Аркадий пристроился с другой стороны окна за другой шторой.

Коляску встретил гостиничный швейцар, открыл дверцу, помог спуститься поочередно графине, Ксении и Павлику. И, получив чаевые, бросился вперед, чтобы успеть распахнуть перед ними дверь парадного входа.

– Кажется, графиня сильно обеспокоена, – сказал князь тихо, опасаясь лишнего шума. Окна номера были открыты не только из-за жары. Спрятавшись за шторами, князь и его друг отчетливо слышали, что происходило внизу, но совсем не хотели, чтобы их заметили.

Аркадий ничего не ответил. Тут и без слов было ясно, что графиня не в себе. Она была бледна, нервно озиралась по сторонам и, выйдя из коляски, пропустила Павлика и Ксению впереди себя.

Мальчик и девушка поднялись на крыльцо, а графиня успела шагнуть только на первую ступеньку. Нужно было подойти вплотную к подоконнику и выглянуть наружу, чтобы понять, почему она вдруг замешкалась, а ее побледневшее лицо приняло и вовсе меловой оттенок.

Друзья быстро переглянулись. Аркадий заметил, как заходили вдруг желваки на скулах у его приятеля. Князь отодвинул штору, но не успел сделать последний шаг, который выдал бы его с головой.

Низкий скрипучий голос произнес внизу:

– Рад видеть вас, графиня, в полном здравии! Вдовство явно пошло вам на пользу, ma petite ch?vre![17] Или я ошибаюсь и уже нашелся счастливчик, который занял место нашего несчастного Федора?

– В отличие от вас, барон, – произнесла графиня гневно, – я совсем не рада вас видеть. И оставьте свой фривольный тон. Я не давала вам повода к подобным вольностям в обращении. – Она поднялась на одну ступеньку выше и опять остановилась, из чего Аркадий сделал вывод, что барон стоит на крыльце, загораживая ей дорогу. Теперь друзья не могли видеть ее лица, только шляпку. Но спину графиня держала прямо, и друзья могли поручиться, что взгляда перед немчишкой она не опустила. И сдавать позиций, похоже, не собиралась.

Как жаль, что они не видели лица барона при этом. Но, судя по голосу, слова графини пришлись ему не по нраву.

– Жаль, Наталья Кирилловна, что вы пренебрегаете близкими друзьями своего покойного мужа, – произнес он раздраженно. – Мы сделали для него гораздо больше, чем вы, и в его жизни тоже значили гораздо больше, чем вы, – последние слова он произнес с явной издевкой. – Но именно вы, ma petite, завладели не только его титулом, но и состоянием. Разве это справедливо?

– И титул, и состояние достались мне по праву, – произнесла графиня с расстановкой. А князь и Аркадий переглянулись. Все-таки она была мужественной женщиной, и если даже у нее поджилки тряслись, то внешне это никак не проявлялось. И с бароном она разговаривала уверенно и высокомерно. – Или вы желаете оспорить право наследования? Я совсем не удивлюсь, если вы достали бумаги, в которых указано, что вы близкий родственник графа Федора.

И тут князь рискнул выглянуть из окна. Графиня стояла всего на ступеньку ниже барона. Но так как она была выше его ростом, то их лица находились на одном уровне. И Григорий еще раз подивился бесстрашию этой женщины, которая способна была столь смело глядеть в глаза отъявленному мерзавцу. А в том, что барон фон Кромм – редкий негодяй, он не сомневался с первого взгляда на него и его разбойного вида слугу.

– Вы плохо обо мне думаете, графиня! – Барон приподнял шляпу, под которой пряталась обширная плешь. – Я в такие игры не играю. – Он склонил голову в поклоне, выпрямился и заметил: – У вас очаровательная сестра, Наталья Кирилловна! Надеюсь, она еще не сосватана?

– Это не вашего ума дело! – произнесла гневно графиня. – И не про вашу честь, барон!

– Как сказать, как сказать... – Барон вновь напялил шляпу и произнес по-немецки: – Фридрих, следуй за мной. И не пугай мадам своим зверским видом! – А затем уже по-русски: – Это мой слуга – Фридрих. Я его подобрал на помойке в Гамбурге. Теперь это мой цепной пес и ангел-хранитель одновременно.

Барон и его рыжий «ангел-хранитель» спустились с крыльца вниз. Слуга нес баулы, что позволяло надеяться на скорый отъезд этой парочки. И вправду из-за угла вывернул все тот же облезлый экипаж.

Графиня тем временем поднялась на крыльцо. Швейцар распахнул перед ней дверь. И в этот момент барон своим скрипучим голосом произнес ей в спину:

– У вас прелестный сын, Наталья Кирилловна! И, кажется, очень похож на графа Федора... Или вы со мной не согласны? Он больше смахивает на вас? – И барон фон Кромм рассмеялся раскатисто и гулко, словно прокатилась по булыжной мостовой пустая рассохшаяся бочка.

Графиня что-то сердито сказала ему в ответ, но что именно, князь не разобрал. Барон вдруг посмотрел вверх и заметил его фигуру в окне второго этажа. Некоторое время они буквально поедали друг друга глазами. Наконец барон усмехнулся, нахлобучил шляпу еще ниже и поднялся в экипаж. Слуга взгромоздился на облучок рядом с кучером, тем самым незадачливым возницей, который на этот раз более ловко справился с четверкой лошадей. И нелепое сооружение, наверняка влачившее свое существование с конца прошлого века, кряхтя и постанывая рессорами, наконец отвалило от подъезда гостиницы и покатило, покачиваясь, к выезду из города. Там начинался тракт на Ярославль.

Князь и Аркадий молча проводили допотопный экипаж взглядами. В душе Григория Панюшева прочно угнездилось опасение, что эта встреча отнюдь не последняя. Тревожные предчувствия не покидали его с раннего утра. Причем они непонятным образом связали в единый узел не только графиню и барона, но и его самого. И самое неприятное, что подобные ощущения никогда его не обманывали. Как у старого моряка ноют кости перед бурей, так и его душа ныла сейчас, выдавая штормовое предупреждение. И пока князь не ведал, готов ли его корабль к суровым испытаниям, хотя уже знал, с какой стороны подует ветер. Знал и потому надеялся, что устоит и под этим шквалом.

Но в то же время не смел подступиться к графине с предложениями о помощи, потому что не придумал еще, как с наименьшими потерями признаться, что слышал ее разговор с бароном. Причем могло так статься, что все их с Аркадием подозрения и выеденного яйца не стоят. И эта встреча на крыльце была абсолютно случайной. Барон получил достойный отпор и отчалил несолоно хлебавши туда, откуда приехал. Князь поморщился. Он был крайне собой недоволен. С чего вдруг такие волнения? С чего вдруг такой переполох? Вполне понятно, почему барон вне себя. Ведь он лишился теплого и хлебного местечка при графе Изместьеве. Отсюда и чрезмерно язвительный тон, и раздражение в голосе. Тем не менее он уже никоим образом не может повлиять на сегодняшний расклад вещей. Поэтому все их с Аркадием опасения беспочвенны, а тревоги ни на чем не основаны.

Князь сумел все-таки найти доводы, которые несколько успокоили и его самого, и Аркадия. И все же последний надеялся перехватить Ксению в коридоре и узнать у нее более подробно, в чем причина испуга графини. Если дело не в бароне, почему она побелела лицом при встрече с ним? Или они с князем все-таки ошибаются, а барон на самом деле гораздо опаснее, чем они представляют.

Пока друзья путались в догадках и предположениях, в номере графини происходили события, которые чрезвычайно удивили и еще более напугали Ксению.

Наташа вошла в комнату и, словно обессилев, тотчас привалилась к косяку. Она была настолько бледна, что высветились синие жилочки на висках и под глазами.

– Этот мерзавец снова здесь, – произнесла она с трудом, потому что язык ее заплетался, как у пьяной, а губы тряслись, будто от сильнейшего озноба.

– Таша, что с тобой? – бросилась к ней Ксения и едва успела подхватить обмякшее тело сестры.

Графиня сползла по стене вниз и хотя сознания не потеряла, но глаза ее бессмысленно смотрели в одну точку, а губы что-то бессвязно бормотали.

– Павлик! – выкрикнула истошно девушка, и мальчик мгновенно появился из соседней комнаты.

Увидев мать в таком состоянии, он бросился к ней с криком: «Маменька умирает!»

Но Ксения сердито прикрикнула на него и велела принести из спальни флакончики с бромом и нюхательной солью. Мальчик выполнил ее просьбу и опустился на пол возле безучастной ко всему матери.

Ксения слегка пошлепала сестру по щекам, потом набрала в рот воды и брызнула ей в лицо. Скривившись в негодующей гримасе, графиня безотказно выпила бром, но, когда сестра поднесла к ее носу флакончик с солью, отвела ее руку и сделала попытку подняться с пола. Павлик и Ксения подхватили графиню под руки и подвели к постели. Тогда Наташа упала лицом в подушки и зарыдала, не обращая внимания на то, что сын и сестра напуганы абсолютно неожиданным для нее поведением.

– Наташа, – Ксения присела рядом с ней на постель, ласково погладила по голове. – Что случилось? Тебя напугал этот господин в черном плаще?

Графиня повернула к ней заплаканное лицо, поднялась и села на постели.

– О чем ты говоришь? Какой господин? Ты что ж, совсем не узнала его? А почему тогда сама так испугалась?

– Не знаю, – пожала плечами Ксения. – Не знаю, чего я испугалась. Я ведь даже не разглядела его как следует. Но он с тобой разговаривал на крыльце, значит, вы знакомы?

– Ксюша, Ксюша, девочка моя, – графиня покачала головой, печально посмотрела на сестру покрасневшими от слез глазами и промокнула их платочком. – Как хорошо, что плохое быстро забывается. Еще лучше, если оно исчезает совсем. Но у нас все наоборот. Я думала, что навсегда избавилась от прошлых страхов, но сегодня они вновь заявили о себе... – Она судорожно перевела дыхание. – Заявили вместе с бароном фон Кроммом. Как ты могла забыть эту тварь, это ничтожество, эту... – Наташа, задыхаясь, поднесла руку к горлу. – Как я жалею, что у меня не оказалось под рукой пистолета, чтобы пристрелить его... тогда... – Она закрыла лицо руками и вновь зашлась в рыданиях.

– Почему ты плачешь? – Ксения обняла ее за плечи. – Я видела, что они уехали. Но если б даже заявились на усадьбу, чем они могут нам навредить? Пошлешь Евсея да Данилу, они живо их за Можай проводят.

– Я боюсь за Павлика, – прошептала Наташа и взяла сына за руку. – Мой дорогой, дай мне слово, что без позволения моего или Ксюшиного не покинешь усадьбу. Если тебя будут просить показать дорогу или просто выйти за ворота, ни в коем случае не делай этого. Сразу кричи кого-нибудь из слуг. Ты понял меня? – И когда сын молча кивнул, прижала его голову к груди. – Павлик, умоляю тебя, не забывай об этом. – И она снова подняла взгляд на сестру. – И ты тоже помни, что вокруг нас уйма недоброжелателей... Да, – спохватилась она, – откуда князь узнал, что мы собираемся в Белореченск? В земстве мне сказали, что он побывал раньше меня и у стряпчего. И сдается мне, уж не его ли коляска стояла у подъезда Юрия Леонидовича, когда мы подъехали?

Ксения пожала плечами.

– Что тут подозрительного? Прекратились дожди, и он тоже выбрался в город. Ты это не можешь отрицать.

– Хорошо, если так, – вздохнула графиня и поцеловала Павлика в макушку. – Но надо ж было тому случиться, чтобы в один день встретиться со всеми, кого я на дух не выношу. Весь праздник нам испортили.

– Ты поговорила с Юрием Леонидовичем о том, о чем хотела? – Ксения постаралась перевести разговор в менее опасное русло.

– Поговорила. Он очень доброжелательно меня встретил. Правда, держался подчеркнуто вежливо, более официально, чем всегда, а напоследок все ж не удержался и сказал, что не таит на меня обиду и будет рад, если в моей жизни произойдут счастливые перемены.

– И это все? – удивилась Ксения.

– А что ты хотела? – усмехнулась графиня. – Я своих решений не меняю.

– Нет, я имею в виду другое. Он поддержал тебя в твоем споре с князем?

– Он предложил выступить посредником, – произнесла графиня сквозь зубы, затем встала и подошла к окну. И, не оборачиваясь, уронила: – Я отказалась. И уже придумала, как сократить дорогу до Матурихи. Я утру нос этому выскочке!

– Почему выскочке? – поразилась Ксения. – Он что, купил себе титул?

– Нет, не купил, но ему очень повезло! – Наташа развернулась к ней лицом. – Князь – дитя порочной любви. – Тут она заметила широко раскрытые глаза и рот сына и приказала: – Марш в спальню! И чтоб до конца нашего разговора носа не показывал!

Надувшись, мальчик скрылся в спальне, закрыв за собой дверь.

Графиня проводила его взглядом, затем перевела его на сестру.

– Мать его была то ли певичкой, то ли актрисой, любовницей князя Панюшева. Отец его не слишком жаловал, но после смерти прямого наследника – между прочим, единственного сына от законной жены – неожиданно признал незаконнорожденного, дал свой титул и фамилию, а позже отписал ему все наследство. Говорят, его уговорила старшая сестра, которая тоже сделала молодого Панюшева своим наследником.

– Это тебе сообщил Нежданов? – полюбопытствовала сестра.

– Неважно, кто сообщил! – махнула рукой графиня. – Главное, он из той братии, что из грязи да сразу в князи, а корчит из себя...

– Таша, – перебила ее сестра, – ты забыла?

– Ничего я не забыла! – произнесла сестра в ответ раздраженно. – Да, мы жили в нищете какое-то время, но в нас течет кровь истинных, столбовых дворян. Наши предки еще при Иване Грозном отличились, когда Казань и Астрахань брали...

– Наташа, – покачала головой Ксения, – ты собираешься спорить с князем, чья кровь голубее? Но, по-моему, она у всех одинаковая, красная. Зачем эти пустые разговоры? Что от них изменится? Давай лучше спустимся пообедать в ресторан. Мы с Павликом ужасно проголодались.

– Никаких ресторанов! – сказала, как отрезала, Наталья. – Спустись и попроси, чтобы нам подали обед в номер. Но я тебя умоляю, если эти канальи, – многозначительный кивок в сторону входной двери подтвердил подозрения Ксении, кого сестра имела в виду, – если эти канальи встретят тебя в коридоре, ни в коем случае не вступай с ними в разговоры.

– Хорошо! – прошептала покорно Ксения. Она была рада тому, что хоть на десяток минут вырвется из номера. Она не надеялась на встречу с Аркадием, а вдруг?.. И девушка почти бегом покинула номер.

В тот момент, когда она подошла к конторке, князь и Аркадий вышли из ресторана. Ксения не повернула головы в их сторону, сделав вид, что чрезвычайно занята. Она как раз принялась обсуждать с хозяином меню обеда и ужина, которые он беспрекословно согласился подать в номер.

И все же, когда она направилась к лестнице, ведущей на второй этаж, Аркадий дожидался ее там.

– Ксения, – шагнул он ей навстречу, – я очень рад видеть вас.

– Ради бога, тише! – Ксения нервно оглянулась по сторонам. – Нас могут увидеть.

– И что здесь страшного? – удивился Аркадий. – Мы не совершаем ничего предосудительного.

– Наташа запретила мне разговаривать с вами. – Девушка опустила глаза. – Простите, но я спешу. Наташа может хватиться меня и выйти из номера. Я не хочу расстраивать ее. Она и так плохо чувствует себя сегодня.

– После встречи с бароном? – быстро спросил Аркадий. – Она из-за него расстроилась?

– Да, – кивнула Ксения и снова оглянулась по сторонам. – Мы не ожидали увидеть его здесь. Все было так неожиданно.

– Он угрожал вам?

– Не знаю, – девушка беспомощно посмотрела на Аркадия. – Я не слышала их разговор. Но Наташа вернулась в номер сама не своя. Мне пришлось отпаивать ее водой.

– Вам не стоит беспокоиться, – Аркадий взял ее за руку. – Мы с князем видели, что он уехал и вряд ли вернется. Но даже если это случится, вы с графиней всегда сможете рассчитывать на нас.

– Спасибо, – прошептала Ксения и осторожно освободила руку из его ладоней. – Мне нужно идти, а то Наташа будет беспокоиться. – Она виновато посмотрела на Аркадия. – Простите меня, я должна заботиться о сестре и племяннике.

– Но мы увидимся с вами еще? Когда?

– Я теперь ничего не знаю. Наташа очень встревожилась и, боюсь, запретит наши прогулки за усадьбу.

– И все-таки чем ее мог напугать барон? Ведь он всего лишь бывший приятель графа Изместьева?

– Наташа призналась мне, что очень пожалела, когда при встрече с бароном у нее не оказалось в руке пистолета... – быстро проговорила Ксения. – Она была потрясена! И я очень испугалась за нее.

– Ксения, дорогая, – Аркадий снова завладел ее ладонью и быстро прижал ее к губам, – дайте мне слово, что не будете скрывать от меня, если барон вновь появится на горизонте. При малейшем подозрении на опасность зовите нас с князем на помощь. Послезавтра мы будем ждать вас с Павликом в тот же час и на том же месте. Постарайтесь приехать. Возможно, к тому времени что-нибудь прояснится. Князь, бесспорно, заинтересовался личностью барона. И я вам клянусь, мы не допустим гнусностей с его стороны.

– Спасибо, – прошептала Ксения и взмолилась: – Пожалуйста, отпустите мою руку, я и так задержалась.

Аркадий выполнил ее просьбу и молча отступил в сторону, пропуская Ксению к лестнице. И, когда девушка достигла второго этажа, произнес вслед громким шепотом:

– Я люблю вас, Ксения! И никому не дозволю пугать и обижать вас.

После таких слов у кого угодно крылья вырастут за спиной. Ксения не заметила, как миновала коридор, и на мгновение замедлила шаг у дверей номера, чтобы чуть-чуть отдышаться и согнать с лица несомненно выдающий ее румянец.

Но не успела она повернуть дверную ручку, как дверь распахнулась и ей навстречу шагнул князь Григорий Панюшев. Он посторонился, пропуская ее в номер, и склонил голову в вежливом поклоне.

– Вы сегодня очаровательны, мадемуазель! Желаю прекрасно провести вечер. Я предложил графине поужинать вместе, но она отклонила мое предложение. – Он снова поклонился ей, надел шляпу и быстро, не оглядываясь, пошел к своему номеру, расположенному в другом конце коридора.

Наташа стояла у окна к сестре спиной и не повернулась даже на звук ее шагов. Лишь спросила:

– Договорилась?

– Да, – ответила Ксения, – обед подадут минут через двадцать. А?.. – Она не успела задать вопрос. Графиня ее опередила:

– Князь пытается навести мосты, верно, думает, что мы купимся на его любезности. – Она повернулась к сестре. И та чуть было не потеряла дар речи от удивления. Сестра улыбалась, а глаза ее озорно блестели. – Я отказалась поужинать с ними, но позволила им проводить нас завтра до границ поместья. Была не была! И кажется, он был счастлив услышать это!

Наташа обняла Ксению, и та мысленно перекрестилась. Похоже, разум возвращается к сестре. Она соизволила принять от князя если не саму оливковую ветвь, то уж листочек точно. И хотя Ксения понимала, что ее решение вызвано чрезмерным испугом от встречи с бароном фон Кроммом, все ж посчитала его добрым знаком.

Глава 19

Прошла неделя с той неприятной встречи, которая напомнила Наташе самые мрачные страницы ее жизни. Князь выполнил свое обещание. Его экипаж сопровождал коляску графини, не приближаясь и не отставая, до самых границ ее имения. Он не предпринял никаких других попыток, чтобы наладить добрососедские отношения. И попрощался крайне сдержанно, без обычных в таком случае просьб о встрече и приглашений посетить его имение.

Графиня тоже очень вежливо поблагодарила его за любезность, но Ксения отметила, что она закусила губу, а ее лицо пошло пятнами, когда экипаж князя развернулся в обратную сторону. Наталья проводила его взглядом и только тогда приказала Егору трогать. И за все время, что они добирались до Изместьева, не вымолвила ни единого слова.

Ксения предпочитала не лезть к ней с разговорами. Сестру явно задела подчеркнутая сухость князя, но и ей самой тоже не слишком понравилось, что Аркадий даже не показался из экипажа. Умом Ксения понимала, что это вызвано опасением навредить ей. Аркадий, верно, побаивался выдать себя взглядом или неосторожным словом. И еще неизвестно, удалось бы ей самой не показать виду, что их отношения зашли гораздо дальше, чем они могли предполагать еще неделю назад.

Несмотря на явные и тайные огорчения, сестры благополучно вернулись в «Антик с гвоздикой», и вскоре их жизнь опять вошла в колею. Со стороны Завидова не предпринималось никаких попыток восстановления мирных отношений, Изместьево привыкало жить в новых условиях. Графиня даже подумывала о создании лодочной переправы через озеро, что в какой-то степени укорачивало путь до Матурихи и города, а если зимой проложить дорогу по льду, как предлагал управляющий, то это даст некоторое преимущество в расстоянии по сравнению с тем, что они имели прежде.

Правда, графине было все недосуг сесть и обсудить эти дела с Корнилой: подоспел сенокос, в Матурихе достраивали телятник, в самом Изместьеве – маслобойню. В усадьбе мыли окна, выбивали и сушили ковры, гобелены, выносили и развешивали на веревках шубы, салопы, одеяла... Работа кипела в полях, на покосах, на пасеках и на заливных лугах, где паслись господские стада, в птичниках и в добротных свинарниках, недавно выстроенных рядом с Матурихой. И хотя трудились все от темна до темна, люди и сама природа радовались долгожданному теплу, солнечным дням. Погода окончательно устоялась, наступили те самые благословенные деньки, которые, как известно, год кормят.

Наташа видела Ксению и Павлика только за ужином и радовалась, что мальчик изменяется не по дням, а по часам. Он заметно окреп, загорел, перестал капризничать, и аппетит появился завидный, теперь он не глядя сметает все, что лежит на тарелках, а то и просит добавки. И Ксения... Графиня все дольше и дольше задерживала задумчивый взгляд на сестре. Девушка расцвела в одночасье, и хотя Наташа не догадывалась об истинных причинах подобных перемен, но смутная тревога все чаще и чаще посещала ее. Младшая сестра несказанно похорошела и прямо-таки лучилась счастьем, отчего сердце графини мучительно сжималось.

Она и понимала, что не вправе держать Ксению в клетке, и боялась повторения собственной судьбы. К тому же она не видела в округе ни одной подходящей партии. А искать жениха на стороне с помощью пронырливых свах тоже не решалась, опасаясь совершить ошибку, подобную той, которую совершила их тетушка, отдав ее в жены красивому, молодому, богатому, но жестокому и ненавистному ей негодяю.

Странное дело, но теперь ее не раздражали мысли о будущем сестры. Наталья уже почти смирилась с тем, что когда-нибудь им придется расстаться. И, возможно, нынешней осенью она переберется на зиму в Ярославль, а то и в Москву. Чтобы подобрать барышне достойную партию, требуется вывозить ее в свет. Впервые за долгие годы графиня думала без содрогания о предстоящем сезоне. Ее не пугали слухи, за себя она умеет постоять. Дать отпор самой злоязыкой сплетнице или поставить на место зарвавшегося франта – этого опыта ей было не занимать...

Графиня подошла и распахнула двери кабинета, которые выходили на галерею западного крыла дома. Солнце еще не перевалило за полдень, в комнате было прохладно, но почему-то ей не работалось. Сегодня она позволила себе не поехать в поля. Накопилась прорва всяческих бумаг, которые требовалось разобрать, и писем, которые нужно было прочитать, а при острой необходимости отправить ответы. Ждали своей очереди посылки с книгами и журналами, которые ей ежемесячно присылали из Санкт-Петербурга и Парижа. Но посылки она оставила на вечернее время, решив разобрать их вместе с Ксенией. Появился повод поговорить с сестрой, возможно, даже о ее будущем...

В последнее время они снова отдалились друг от друга, и Наташа корила себя, что заботы не позволяют ей проводить больше времени с сестрой и сыном. Она радовалась их дружбе, была абсолютно спокойна за Павлика, но нет-нет да поднималось в ней некое странное чувство, похожее на ревность.

Никогда в ее присутствии Павлик не был столь непосредствен и весел, как наедине со своей юной тетушкой. Иногда графиня исподволь наблюдала за ними. Играли ли они в мяч на лужайке перед домом, собирались ли на прогулку, читали ли или писали диктовку в классной комнате, Наташа постоянно слышала их смех, веселые голоса. Ксения и Павлик бегали взапуски, ловили сачком бабочек, а то вдруг пристрастились играть в лапту с дворовыми мальчишками. Причем Павлику, как барчуку, снисхождения не делали, но и он не уступал, если его несправедливо обижали или намеренно, чтобы вывести из игры, подставляли подножку.

Графиня смирилась с его исцарапанными руками и коленками, с бесконечными ссадинами и синяками. Она поняла наконец, что против природы не поспоришь, и если она родила сына, то не в ее силах запретить ему вырасти настоящим мужчиной.

Конечно, она не спешила заявить об этом вслух, просто перестала пилить сестру за допущенные промахи в воспитании Павлика и неумение вовремя предотвратить его шалости и озорство. И, честно сказать, сейчас она чувствовала себя намного спокойнее. Многочисленные запреты и ограничения вынуждали Павлика хитрить и изворачиваться, теперь, заполучив относительную свободу, он во многом изменился в лучшую сторону. Опасаясь потерять доверие маменьки, он из кожи вон лез, чтобы она не дай бог не запретила прогулки за пределами усадьбы. И Наташа уже подумывала как-нибудь отправиться вместе с сыном и сестрой на пленэр. Уехать к озеру на полдня или больше, захватить провизии, пледы. И гори все ясным пламенем! Неужто она не может позволить себе, хотя бы изредка, отдохнуть au sein de la nature,[18] забыть о вечной суете, насладиться чудесными пейзажами, солнцем, надышаться медовыми ароматами июньского воздуха, слаще которого не бывает в году. И, в конце концов, понять, насколько эти прогулки безопасны и чем же они столь притягательны для Павлика?

Слабого ветерка, дувшего вдоль галереи, хватило, чтобы прогнать усталость. Но вместо того, чтобы вернуться в кабинет, она окликнула пробегавшего внизу Данилу и спросила, не вернулся ли молодой граф с прогулки.

– Дак рано еще! – удивился лакей. – Оне ж, почитай, только к обеду вернутся.

– Ладно, беги, – отпустила его графиня, – но как приедут, непременно мне доложи!

Наталья повернулась, сделала шаг в сторону кабинета и вдруг краешком глаза заметила четверку лошадей, вынырнувшую из-за поворота. О боже! Сбылись ее самые мрачные предчувствия!

– Данила! – закричала она не своим голосом. – Закрывайте ворота! Немедленно!

Но было уже поздно. Сторожа у ворот, заметив экипаж, попытались остановить его, потому что не в правилах «Антика» было разрешать заезжать на усадьбу, не доложившись о цели визита. По крайней мере, таков порядок был заведен графиней с тех пор, как душа графа Федора улетела в мир иной. До последней минуты ее приказы неукоснительно выполнялись. И хотя ворота держали открытыми, но стараниями сторожей ни одна муха не смела миновать их без дозволенья ее сиятельства.

Лошади, не замедляя бега, промчались на рысях к дому с непозволительной скоростью, которая также не допускалась на территории усадьбы, опять же после кончины графа Изместьева, чья смерть стала следствием точно таких же лихих заездов. Уже знакомый графине черный экипаж остановился в паре шагов от парадного крыльца. Она же продолжала стоять на галерее, всем своим видом показывая, что спускаться вниз и встречать нежелательного визитера отнюдь не намерена.

Непременный спутник барона рыжий Фридрих спрыгнул с облучка и распахнул дверцы кареты. Барон фон Кромм, смахивающий в своем черном одеянии на крупную, по какой-то причине напялившую шляпу ворону, медленно спустился по приставной лесенке. И, заложив правую руку за отворот плаща, некоторое время стоял без движения. Его взгляд прошелся по самому «Антику», сбежал к озеру, к выстроенной недавно купальне, прогулялся по богатым цветникам и ухоженным газонам. Дом сиял чисто вымытыми окнами, желтели посыпанные песком дорожки, в парке же не осталось ни одного сухого дерева, кусты были аккуратно подстрижены, а подходы к беседке избавлены от бурьяна.

Вид у усадьбы был ухоженный. Чувствовалась не по-женски твердая рука хозяйки имения. И это, похоже, не понравилось барону. Он что-то недовольно пробурчал Фридриху, и тот бросился к карете за небольшим портпледом, который с поклоном вручил хозяину.

Все это время графиня молча наблюдала за ними с галереи. Но барон вознамерился подняться в дом. Его не смутило, что у входных дверей его ждали два крепких лакея и швейцар. Он даже не подал виду, что сомневается в их гостеприимстве.

– Кажется, вас не смущает, барон, что вам не слишком рады в этом доме, – гневно произнесла сверху графиня, – вы, как тать, врываетесь в ворота, теперь готовы без приглашения и объявления цели визита войти в мой дом. Поверьте, этому не бывать!

– Графиня, – барон снял шляпу и склонился в низком поклоне, блеснув на солнце обширной лысиной, – я огорчен столь холодным приемом. Но я искренне рад видеть вас! – Он выпрямился. Лицо его было ярко освещено, и графиня передернулась от отвращения. Борис фон Кромм и в прежней жизни никогда не отличался красотой, вернее, она всегда считала его жалким уродом. Но теперь графине стало понятно, почему он так редко снимает шляпу. Под ней скрывалась самая отвратительная из всех виденных ею когда-либо физиономий. Безобразный шрам, вероятно, от удара клинком, рассекал лицо барона со лба до подбородка. Правый глаз вытек, и провалившуюся глазницу прикрывало маленькое, сморщенное веко, отчего лицо барона казалось перекошенным влево. Длинный хрящеватый нос нависал над острым подбородком, а по-собачьи острые уши делали его похожим на летучую мышь. Черный плащ завершал общее отталкивающее впечатление.

– Я не намерена отвечать на ваши любезности, – уже более спокойно произнесла графиня, но ледяным тоном, который обычно предвещал крупные неприятности всем, посмевшим нарушить порядки, установленные в «Антике с гвоздикой».

Но на барона он не произвел никакого впечатления.

– Я бы на вашем месте, Наталья Кирилловна, не поступал так опрометчиво, – произнес он вкрадчиво. Рот его перекосило. И непонятно было, то ли он улыбается, то ли кривит его в злобной ухмылке. При этом лицо его стало еще безобразнее. – Пробелы в вашем воспитании не позволили нам обговорить в Белореченске условия нашей дальнейшей встречи, – продолжал он в той же манере, – вы, ma petite, позволили себе высокомерный и грубый тон, что крайне огорчило меня. А ведь у нас есть что обсудить. – Его рот опять повело в сторону, и он кивком головы показал на слуг, отважно держащих оборону на пороге «Антика с гвоздикой». – Неужели вам хочется вести разговор при этих мужланах? В отличие от вас, я бы предпочел обойтись пока без свидетелей. Причем это скорее не в моих, а в ваших интересах.

Графиня побледнела. И барон заметил это. Теперь его голос звучал увереннее. Он уже не просил, он приказывал:

– Извольте пригласить меня в свой кабинет! Я не займу у вас много времени. Но вопрос не терпит отлагательства. И если вы откажетесь выслушать меня, я найду того, кто выслушает меня с величайшим удовольствием. Но, сами понимаете, последствия для вас будут непредсказуемыми. Вернее, самыми печальными, какие только можно себе представить.

– Я знала, что вы изрядный мерзавец, – сказала Наталья устало, – но вы гораздо страшнее, чем я себе представляла. Честно сказать, я уже не раз пожалела, что в тот раз у меня не оказалось под рукой пистолета. Удар кочергой слишком слаб для вашей чугунной головы.

– Я рад, что память ваша не пострадала, Наталья Кирилловна, раз вы до сих пор помните столь милые подробности. Но кое-что вы действительно запамятовали, и я просто сгораю от нетерпения напомнить вам некоторые подробности вашей семейной жизни.

Графиня отметила неподдельный интерес на физиономиях своих лакеев и поспешила завершить разговор, который грозил вскоре стать достоянием всей округи.

– Хорошо, я согласна! Но могу позволить вам не больше двадцати минут. Я не хочу, чтобы мой сын и сестра узнали о вашем визите, – сказала графиня сухо и приказала Даниле: – Проводи господина барона в мой кабинет. – И прежде чем фон Кромм сделал первый шаг, заявила непререкаемым тоном: – Извольте просить вашего кучера покинуть усадьбу. Я не желаю видеть вашу колымагу рядом с моими цветниками.

Барон что-то резко выкрикнул по-немецки. И его рыжий слуга опять полез на облучок...


В кабинете графиня прошла за большой, крытый синим сукном стол и опустилась в кресло, тем самым подчеркнув свое хозяйское положение. Она не предложила барону сесть, и он остался стоять. И чтобы не уронить собственного достоинства, принялся расхаживать взад-вперед по кабинету, скрестив за спиной руки с зажатой в них шляпой. Графиня молча наблюдала за ним. Лицо ее приняло отстраненно-высокомерное выражение, но под столом она крепко сцепила пальцы, чтобы унять дрожь в руках. Ни в коей мере она не должна показать этому ничтожному человечишке, что испугана.

– Дорогая Наталья Кирилловна, – вещал между тем барон, – совсем недавно я вернулся из дальнего путешествия на родину, и, знаете, так вдруг потянуло в эти места, так повлекло, что я, не думая долго, сорвался из столицы и скоренько-скоренько направился в «Антик». Я несказанно обрадовался нашей встрече в гостинице. Поверьте, я не помню зла и даже забыл то обстоятельство, что в ответ на мои теплые чувства вы пытались размозжить мне голову кочергой...

– Изъясняйтесь короче, барон, – перебила его графиня. – Все эти прелюдии мне не интересны. И вы напрасно рассчитывали на гостеприимство. Ни один из тех грязных негодяев, что проживали здесь при моем покойном муже, не переступит порог моего дома. Я сделала для вас исключение, чтобы вы сообщили об этом своим мерзким приятелям. С сегодняшнего дня мои сторожа будут стрелять в каждого, кто приблизится к воротам усадьбы ближе чем на десять шагов.

– Фу, графиня, как низко! – покачал головой барон, и голос его утратил слащавые нотки. – В моих силах сорвать некоторые покровы с вашей семейной жизни, графиня! И это не пустые угрозы! У меня есть кое-какие бумаги и парочка свидетелей, которые на Библии поклянутся в чем угодно. Вы отказали мне в доме, но может так статься, что вскоре вам придется расстаться не только с «Антиком», но и с титулом. А вы ведь уже забыли, что такое нищета, иначе не отказали бы бедному страннику!

– Что вы хотите? – спросила графиня быстро. – Что вы еще замыслили?

– Я просто хочу восстановить справедливость, – барон склонился в поклоне. – Бог мне поможет расставить все по своим местам. Но я, возможно, вручу эти бумаги вам в обмен... – Он сделал паузу и с торжеством посмотрел на графиню, – в обмен на триста тысяч золотом и... руку вашей сестры. Согласитесь, графиня, это не слишком великая плата за мое молчание. Вы лишитесь во много раз большего, если вздумаете отказать мне!

Графиня поднялась из-за стола. На фоне темных дубовых панелей ее лицо казалось особенно бледным.

– Вон! – прошептала она, задыхаясь. – Вон! – и принялась шарить рукой по столешнице, словно пыталась отыскать что-нибудь, чтобы запустить этим в барона.

Фон Кромм отступил к порогу и, следя боязливо за ее рукой, успел сказать прежде, чем за его спиной появились два лакея во главе с Данилой:

– Не делайте опрометчивых заявлений, графиня. Барон фон Кромм не из тех, кто прощает оскорбления. Я человек не злопамятный, отомщу и забуду, но вы меня вовек не забудете! Это я вам обещаю!

Данила схватил его за руки, но барон неожиданно ловко вывернулся из его крепких объятий. Теперь он был в ярости и уже не источал елей, а кричал так, что его было слышно внизу:

– Грязная сука! Ты еще попляшешь под мою дудку! Ты еще будешь ползать у меня в ногах и заплатишь мне гораздо больше! Гораздо больше, чем сама себе представляешь!

Лакеи потащили барона вниз. А он безобразно ругался и посылал проклятия на голову графини. Данила уже у самых ворот отвесил ему оплеуху. Барон покатился по земле. Навстречу ему с облучка бросился рыжий верзила. Фридрих помог подняться хозяину с земли, отряхнул песок с его плаща, подал шляпу. И вдруг неожиданно для лакеев и сторожей бросился на них с кулаками. Но один из сторожей направил на него штуцер, и громила, что-то гневно выкрикивая по-немецки, отступил вслед за бароном к экипажу. Через пару минут карета скрылась за поворотом. Графиня отошла от окна. Рука ее потянула из-за корсета медальон. Приложив его к губам, она вдруг застонала, тоскливо и безнадежно. Впервые за последние годы она не знала, как поступить. И даже ссора с князем показалась сейчас ей пустой забавой, детской игрой в солдатики.

Карета барона некоторое время двигалась по землям графини, пока не достигла границ поместья. Дальше начинались угодья Караваева. В этом месте барон приказал кучеру остановиться. Фридрих отвязал от кольца в задке кареты поводья столь же рыжего, как и он, жеребца. Барон вскочил на лошадь и приказал слуге следовать дальше. Фридрих подчинился, лишь что-то сердито пробормотал фон Кромму вслед. Видно, пенял барину за беспечность. Ведь им только что чуть не накостыляли по шее.

Но барон не обратил внимания на его ворчание и направил коня вдоль границы двух имений. Его чудовищно обостренный на всяческие тайны и семейные секреты нюх не подвел его и на этот раз. Через полверсты он обнаружил коляску графини и милующихся в тени кустов Марфушу и Евсея. Парочка была настолько занята друг другом, что не обратила внимания на громкое ржание лошади, которая паслась поблизости и единственная заметила прячущегося в зарослях чужака.

Барон спешился и отступил в чащу молодого ельника. Теперь он повел лошадь в поводу. И через сотню-другую шагов сделал новое для себя открытие. Юный граф проскакал самостоятельно не менее двухсот саженей, пока князь Панюшев не приказал ему остановиться и вернуться к нему уже шагом, что мальчик проделал весьма умело и с большим удовольствием. Он был радостно оживлен и буквально расцвел от счастья, когда князь похвалил его. Гнедой английский жеребец, несомненно, принадлежал князю, но он хорошо слушался Павлика, да и в седле тот чувствовал себя уверенно, как заправский наездник.

Притаившись в густой чаще, барон огляделся по сторонам и заметил чуть в стороне еще одну парочку. Приятель князя, кудрявый голубоглазый бонвиван, сжимал в руках ладони Ксении и препротивно при этом улыбался. Барон скривился. Со слов Караваева он знал о конфликте между князем и графиней. И подсмотренная идиллия крайне его огорчила, но все же он был несказанно рад, что решил вдруг прокатиться верхом. Кажется, у него появился еще один веский довод, который позволит сделать графиню сговорчивее. И поможет ему бог, эта дрянь проглотит свои слова обратно!

Барон улыбнулся. Дождавшись, когда коляска и всадники разъехались в разные стороны, он пришпорил коня и пустил его в галоп, но в противоположном от Изместьева и Завидова направлении. Туда, где за лесом скрывалась усадьба Василия Ефимовича Караваева.

Глава 20

Наташа не вышла к обеду, сказавшись больной, и велела себя не тревожить до ужина. Но Ксения уже знала причину ее мигрени. Данила, а затем Глафира поведали ей о визите барона и что барыня сильно кричала на него в кабинете, а после приказала выставить его вон.

Данила особо гордился, что съездил барону по уху. Еще с прежних времен у него изрядно чесались кулаки на его непотребство. В людской знали гораздо больше, чем в барских апартаментах, о гнусных пристрастиях и похождениях фон Кромма и ненавидели его потому едва ли не сильнее, чем самого графа.

Сестра не спешила поделиться с Ксенией своими неприятностями, а та не смела переступить порог ее спальни, чтобы не вызвать новый приступ гнева. Поэтому она увела Павлика на берег озера, где они наблюдали, как охотятся стрекозы и как закрываются лилии, стоило солнцу спуститься за дальние леса.

Ужинали тоже без Наташи. Все в доме старались говорить шепотом, не стучать пятками, не греметь посудой, чтобы не потревожить покой барыни. И не только оттого, что боялись наказания. Сегодняшний визит барона показал, насколько хрупко и ненадежно спокойствие, воцарившееся в доме после смерти графа. По сути, графиня была беззащитна перед обстоятельствами. До поры до времени ей удавалось быть от них независимой, но как легко оказалось сломать те бастионы, которые она выстроила вокруг себя и своей семьи.

И не было ни одного человека в этом мире, на чье плечо она могла бы сейчас опереться, попросить защиты. Не нашлось рядом того, кто был бы не только порядочным, но и верным, надежным другом, готовым прийти на помощь в любой час, в любую минуту...

Ксения подозревала, что Данила знал гораздо больше: какой слуга устоит перед искушением и не подслушает тайный разговор. Но он молчал, боялся, видно, что барыня непременно про то узнает и отправит его на дальние хутора пасти свиней, а то и вовсе велит забрить лоб.[19] Такие случаи в «Антике» уже не раз бывали, и Данила не хотел раскрывать свои секреты, рискуя поплатиться теплым местечком.

Но и Ксения тоже не лезла к нему с вопросами. Она верила, что Наташа непременно откроется ей. Ведь горе легче делить пополам, чем взваливать его на одни плечи.

Ночью она не могла долго заснуть и поднимала голову на каждый стук или звук шагов. В эту ночь Корнила велел удвоить количество сторожей и выставил несколько лакеев дежурить в доме. Спущенные с цепей собаки, лязганье запоров, перекличка сторожей – все это вызывало мрачные предчувствия, ощущение надвигающейся беды.

И беда не заставила себя ждать.

Под утро Ксения забылась в тяжелом, тревожном сне. И проснулась от громких звуков колокола. Она вскочила с постели, подбежала к окну. Все небо было освещено заревом, но далеким, где-то там за озером. «Завидово горит!» – бросилось ей в голову, и в одной ночной рубахе, босиком, Ксения ринулась к выходу из спальни. И на самом пороге столкнулась с Наташей. Сестра была одета в привычный костюм для верховой езды. Бледное лицо, губы сжаты в тонкую полоску.

– Что, что такое, Наташа? Пожар? Что горит?

– Скотные дворы в Матурихе, – лицо графини болезненно скривилось. – Только что прискакал человек из Завидова. Там первыми заметили пожар. Князь прислал записку, что его пожарная команда уже в деревне и он позволяет нашим пожарным сократить путь по его угодьям.

Ксения быстро перекрестилась.

– Господи, что случилось? Перепились они там, что ли?

– Не знаю, – ответила сухо Наташа, – Корнилу и мужиков я уже отправила. Сейчас еду сама, на месте посмотрю, что стряслось. – Она положила руку на плечо сестры и сжала его. – Об одном тебя прошу, до моего приезда не покидайте усадьбу, не позволяй Павлику оставаться без присмотра. Вернусь, все тебе объясню.

– Я с тобой, ты не должна ехать одна ночью через лес, – сказала Ксения быстро.

– Нет, ты останешься здесь, – уже более строго произнесла сестра. – Я еду не одна. Взяла двух егерей и Данилу с Евсеем для охраны. Да и лишние руки на пожаре всегда пригодятся.

Ксения молча отступила в глубь спальни. Сестра неожиданно улыбнулась:

– Не бойся, глупышка! В нашей жизни всякое случалось, переживем и эти напасти.

Графиня вышла из ее комнаты, а Ксения опять подошла к окну. Черные фигуры всадников маячили у парадного крыльца. Открылись двери, выпустив полоску света. Наташа сбежала по ступеням вниз и вскочила в седло. Теперь она ничем не отличалась от своих спутников. Тот же темный силуэт на фоне слегка посеревшего неба. Зацокали копыта, заржали кони, предчувствуя бешеный десятиверстный стипль-чез до Матурихи. Всадники с места пустили лошадей в галоп, и почти в мгновение ока их поглотил предрассветный туман, зависший над землей мутной неряшливой пеленой.


– Вам лучше на это не смотреть, – ворвался в ее сознание чей-то голос. Крепкая рука взяла ее под локоть и увлекла в сторону. Графиня послушно отошла к сторожке, возле которой толпились грязные, все в копоти и саже мужики. Она никого не узнала. Вероятно, это были люди князя, которые первыми примчались на пожар. Но в равной степени они могли принадлежать ей, хотя смахивали сейчас на арапов, поблескивая зубами и глазными белками.

Люди при виде графини и ее спутника расступились. На земле лежало что-то, прикрытое попоной и похожее по очертаниям на небольшой пенек с торчащими вверх корнями. Сильно пахло горелым мясом. Графиня едва сдержалась, чтобы не зажать рот ладонями.

– Кто? – спросила она и подняла глаза на человека, продолжавшего поддерживать ее под локоть. И совсем не удивилась, что им оказался князь. Просто никто из пребывавших здесь людей не посмел бы столь уверенно приказать ей покинуть пепелище.

– Это один из сторожей, – сказал он сухо. – Мои люди нашли его под обрушившимся телятником. Тело сильно пострадало от огня, трудно опознать, кто такой. Двоих вообще не удалось отыскать, а с четвертым мой лекарь возится, но вряд ли спасет. Он из огня-то выполз, но обгорел сильно, и голову ему проломили, похоже, кистенем.

– Значит, поджог? – Голос графини дрогнул, а взгляд вновь переместился туда, где от трех новых телятников остались кучи пепла и головешек да трупы телят, которых она закупила по весне, в надежде разводить их на мясо. Спасти удалось десятка три, не больше, и то некоторых из них пришлось тут же прирезать, потому что они сильно обгорели. А более сотни задохнулись в дыму или сгорели заживо...

Над пожарищем веяли страшные запахи. Измученные борьбой с огнем люди толпились возле бочек с водой, пили отдающую ржавчиной воду, пытались отмыть въевшуюся в кожу сажу. Подавленные несчастьем, разговаривали мало, подобного бедствия в здешних местах не видывали давно. Угнетало и то, что беда пришла не от удара молнии или от баловства с огнем. Телятники подожгли, прежде расправившись с собаками, а после со сторожами. Располагались они за околицей, и никто в деревне не слышал ни собачьего бреха, ни криков сторожей. Неизвестные злоумышленники все рассчитали и явно не собирались похищать телят, а желали уничтожить сами телятники со всем поголовьем.

Вспыхнули они одновременно, и если б не деревенский дурачок Яшка, который проживал на местном кладбище, расположенном на полпути от деревни до телятников, то не удалось бы спасти и коровники. Они, в отличие от телятников, были сложены из камня, а не из бруса, но крыши были крыты камышом. Хватило бы одной залетной искры, чтобы они полыхнули, как стога сена. На счастье, Яшка умел быстро бегать, а ветер дул в противоположную от коровников сторону. И все же, когда деревня поднялась на звуки пожарного колокола, в который неистово колотил Яшка, все три телятника полыхали как свечки.

Не помогло и то, что через полчаса прибыли две пожарные команды из Завидова с самим князем и его приятелем во главе. Изместьевские поспели уже на пепелище, а когда подъехала графиня, то ее люди подсчитывали потери, которые едва не повергли Наталью в обморок.

– Поверьте, Наталья Кирилловна, – произнес над ее ухом князь, – я это дело так не оставлю. Клянусь, сегодня же сообщу обо всем исправнику и сам займусь расследованием.

– Спасибо, – сказала она тихо, – я вам благодарна... Но я ума не приложу, кто посмел решиться на такое злодейство? – Прижав пальцы к вискам, она всхлипнула. – Это дикость, варварство! Если мне решили досадить, зачем же убивать сторожей и эти невинные создания? – Она кивнула в сторону сваленных в кучу трупов телят. – Какой грех, тяжелейший грех!

В этот момент к ним приблизился староста Матурихи и замер в отдалении, не решаясь заявить о себе. В руках он мял войлочный колпак, который был прожжен в нескольких местах, так же как и армяк, и портки, грязные до невозможности. Борода у него была тоже порядком подпалена.

– Чего тебе, Андрон? – окликнул его князь, и Наталья удивилась тому, что князь знает ее старосту по имени. Хотя неудивительно. На пожаре он появился гораздо раньше ее и наверняка первым делом нашел старосту. Ей уже доложили, что Андрон сделал все возможное, чтобы отстоять телятники. Графиня не могла избавиться от чувства вины. Как всегда бывает в таких случаях, ей казалось, что окажись она здесь на час раньше, то столь страшной трагедии не случилось бы.

– Да вот, еще двоих нашли, – староста сделал шажок в сторону графини и махнул рукой в сторону пепелища. – Косточки только и остались, а черепа и впрямь проломлены, как у Васятки.

Тут графиня вспомнила, о чем ей уже успели сообщить. Чудом спасшийся Васятка был младшим сыном старосты, и поэтому она, как могла, поспешила утешить отца:

– Мы его спасем, непременно спасем, Андрон.

– А, – махнул он отрешенно рукой, – то дело господне... Но только дайте, барыня, приказ, мы тех злодеев из-под земли достанем. Я их самолично... – Староста потряс кулаками в воздухе, словно уже и впрямь вытряхивал душу из неизвестных убийц. – Я их... – Он прижал грязную ладонь к глазам и тотчас отвел ее, словно устыдился своих слез. – Мы этих губителей, барыня, всенепременно отыщем! Только слово скажите.

– Я своих людей во главе с Аркадием по всей округе разослал, – сказал быстро князь, – если эти твари не исчадие ада, то их обязательно отыщут. И все ж, – он повернулся к графине, – скажите, Наталья Кирилловна, кого вы подозреваете в первую очередь?

Всего час назад она бы ответила: «Вас!», но сейчас промолчала и лишь неопределенно пожала плечами. Кому она могла так сильно насолить, чтобы ей решились столь жестоко отомстить? Ничего путного в голову ей не приходило. Кроме князя, конечно, был еще Караваев, которому она изрядно досадила, заставив своих людей изменить русло Тимши. Но после первого приступа ярости и осуществления задуманного наказания она обрела способность рассуждать здраво и была готова даже пойти на уступки. В душе она понимала, что отомстила слишком жестоко, и даже немного жалела соседа. И ни в коей мере не могла представить, чтобы он отважился на подобную низость.

– Пожалуй, вам следует уехать домой, – опять прозвучал голос князя. Похоже, он взял ее под свою опеку, но она настолько устала, что уже не было никаких сил сопротивляться. Поэтому графиня безропотно прошла к коляске, которая находилась поблизости, только попросила привести ее Зарницу.

И коня князя, и ее лошадь привязали сзади к коляске, а сам Панюшев сел за кучера, правда, не на отведенное для возницы место, а рядом с ней на сиденье для пассажиров. Но и тут она не протестовала, впервые в жизни признав за другим человеком право заботиться о ней.

Страшное событие уже отступило в прошлое, но Наталья знала, что вернется сюда при свете дня. И тогда уже соберется с силами, чтобы во всеоружии встретить новый удар судьбы. А сейчас она расслабленно закрыла глаза и отдалась во власть мягких покачиваний коляски. У экипажа князя были хорошие рессоры, и графиня почти не ощущала кочек и колдобин лесной дороги, по которой ее везли домой в имение.

Уже почти рассвело, когда она открыла глаза и поняла, к собственному стыду, что ее голова покоится на плече у попутчика, а его тужурка укрывает ее спину.

– Простите! – сказала графиня поспешно и выпрямилась. Пригладив выбившиеся на висках волосы, она поняла, что коляска стоит без движения.

– В чем дело? – спросила Наталья, намеренно отвернувшись от князя. Ее крайне смущало его присутствие рядом, к тому же она наверняка сопела носом, уткнувшись лицом в его плечо. – Почему стоим?

– Туман, – сообщил односложно Григорий о том, что она и сама заметила. – Не видно ни зги. Боюсь заблудиться. – Он посмотрел на нее. – Как вы? Не замерзли?

– Немного, – призналась она. – Что вы хотите предпринять? Туман может простоять и два, и три часа...

– Пойду разведаю дорогу, – князь выглянул из коляски. – Кажется, мы сбились с пути.

Григорий Панюшев вновь посмотрел на графиню. Впервые его лицо было столь близко от нее, что Наталья ощущала его дыхание и тепло, которое исходило от его тела. Она едва сдерживала странную дрожь и панически боялась, что он возьмет ее за руку...

– Вы не побоитесь остаться одна? – спросил он тихо и вправду взял ее за руку, отчего сердце Натальи внезапно ухнуло в пятки, а в горле пересохло, хотя влаги вокруг было предостаточно.

– Нет, – сказала она и решительно добавила: – Идите уже! Не стоит терять время!

– Да, да, – быстро сказал князь и, как ей показалось, с сожалением отпустил ее руку. – Я скоро, если что, кричите меня! Мне так будет легче вернуться к коляске.

Он спрыгнул на землю. Мгновение постоял, вглядываясь в густое, словно молочный кисель, марево, затем обернулся к ней и ободряюще улыбнулся.

– Я скоро, – повторил он и мгновенно исчез в тумане.

Лошадь, запряженная в коляску, тоскливо заржала ему вслед и переступила ногами, словно намеревалась отправиться за ним. Ей вторили лошади, привязанные сзади. Наталья перехватила лежащие рядом вожжи и натянула их, удерживая лошадь на месте. Это привычное действие окончательно привело ее в чувство. Она наконец ощутила себя в реальном мире. И хотя он был ограничен маленьким пространством внутри коляски, графиня вновь осознала, что она полна сил и в состоянии справиться с любыми неприятностями.

В отличие от большинства людей Наталья не боялась одиночества. И то, что она оказалась отрезанной от всего остального света плотной пеленой тумана, отнюдь не испугало ее. Просто она получила возможность отвлечься от всего земного, от всего суетного и подумать впервые за много лет о самой себе.

Она ни на что не надеялась, ничего не ждала от этой поездки наедине с князем. Слишком многое разделяло их, и не только эта нелепая ссора по поводу дороги. Существовала некая преграда в ее душе, которая не позволяла Наталье видеть в нем молодого и привлекательного мужчину, явно симпатизировавшего ей. Графиня старалась изгнать из своего сердца любой намек на ответные чувства.

Лошадь опять переступила ногами и заржала. Только тогда Наталья вспомнила, что обещала князю изредка подавать голос, чтобы он не заплутал в тумане.

Долю секунды она думала, как к нему обратиться. И выбрало нейтральное:

– Князь! Где вы? – крикнула она в туман и подивилась, как глухо прозвучал ее голос. Она повторила свой призыв дважды, и значительно громче, чем в первый раз. И невольно вздрогнула, когда Григорий Панюшев внезапно вынырнул из тумана с ее стороны коляски.

– Здесь я! – Он весело улыбался, то ли рад был, что благополучно вышел к экипажу, то ли по другому случаю. Впрочем, этот случай Наталья никоим образом не связывала с собой.

– Я тут кое-что обнаружил. – Князь взгромоздился рядом с ней на сиденье и зябко передернулся всем телом. – Бр-р! Мерзость какая! – Он взял поводья в руки и выкрикнул: – Н-но! Пошла!

Коляска тронулась с места.

– Вы нашли дорогу? – справилась графиня вежливо.

– К сожалению, нет, – ответил князь. – Мы отклонились на пару верст вправо и чуть не угодили в Марьины болота, в самую топь. Дальше ехать опасно, придется ждать, пока не прояснится. Но я наткнулся на заимку. Сам я здесь еще не бывал. Но Аркадий занимается ею и обещает к охотничьему сезону привести в порядок.

– Какая еще заимка? – Графиня настороженно посмотрела на него. – Никаких заимок не знаю, разве...

– Да ее тут у вас «Храмом любви» прозвали, – почему-то виновато произнес князь, – но я, право...

– Фу, мерзость какая, – поморщилась графиня. – «Храм любви»... Притон разврата, а не храм. Старый князь...

– Я слышал что-то об этом, – князь посмотрел на ее расстроенное лицо, – только не подумайте ничего плохого, мы заехали в эти места совершенно случайно. И уверяю вас, от старого князя там ничего не осталось. Аркадию я верю. Он тоже не любитель подобных гнусностей.

– Хорошо, что вы предлагаете? – произнесла графиня сквозь зубы, которые едва не выбивали дробь. Промозглая сырость пропитала одежду, и Наталье приходилось несладко. Князь это понял и с мягкой улыбкой посмотрел на нее.

– В домике есть камин и кое-что выпить и закусить. – Григорий дотронулся до ее руки и покачал головой. – Ледышки, а не руки, – и шутливо пригрозил: – Попробуйте отказаться, я унесу вас силой.

– Хорошо, едем на вашу заимку, – покорно согласилась графиня, хотя в душе у нее бушевал ураган. Ее разрывали на части противоречивые чувства. Разум ее твердил, что она поступает крайне опрометчиво, а сердце рвалось навстречу неведомым ощущениям, которые, она точно знала, ей предстояло испытать в этом таинственном для здешних обывателей месте. О «Храме любви» ходило много жутких и скандальных слухов, но графиню почему-то совсем не пугало, что вскоре ей предстоит оказаться в этом вместилище порока, да еще на пару с мужчиной, который, надо честно признаться, отнюдь не был ей противен...

До заимки оказалось совсем недалеко. Правда, это определение вовсе не подходило для двухэтажного, похожего на старинный замок здания, выложенного из дикого камня. Окна его были заколочены досками, а обитую железом дверь сторожил огромный замок. Но князь поковырял в нем охотничьим ножом, и замок обвис на дужке, открывая им дорогу внутрь дома.

Там было темно, пахло свежим деревом и краской.

– Минутку, – придержал ее за руку князь и переступил порог первым.

Несколько мгновений Наталья была одна. Князь чем-то бренчал в глубине комнаты, пару раз чертыхнулся, единожды что-то уронил, и оно с грохотом покатилось по полу. Наконец впереди замаячил огонек свечи. И через секунду князь взял графиню за руку и повел в дом, предупреждая на каждом шагу:

– Осторожнее, здесь доски, а тут кирпичи...

Они миновали одну комнату, затем другую и очутились в третьей, вероятно, это была гостиная. У стен громоздились какие-то укрытые чехлами вещи. Князь поставил подсвечник на мраморную полку камина. Пламя перестало трепетать и позволило графине оглядеться.

– Добро пожаловать, – произнес смущенно князь, – не думал, что первый ваш визит пройдет в таких условиях. Но я постараюсь сделать все возможное, чтобы вам здесь было уютно.

Он быстро пересек комнату, сбросил чехол с чего-то угловатого. Это оказалось массивное кожаное кресло. С некоторым усилием князь доставил его к камину и сделал приглашающий жест рукой.

– Присаживайтесь, Наталья Кирилловна! В ногах правды нет.

Она покорно опустилась в кресло и, сложив руки на коленях, молча наблюдала, как князь разжигает огонь в камине, затем расстилает у ее ног ковер, потом тем же манером доставляет второе кресло и маленький, вероятно, ломберный столик, на котором, как по мановению волшебной палочки, появились вдруг бутылка вина, яблоки и английские бисквиты в жестяной коробке.

– Бисквиты слегка подсохли, – повинился князь, – а яблоки еще ничего себе.

Он налил вина в бокалы, немного, на два пальца всего, но и этой порции хватило, чтобы у графини зашумело в голове. Не спасли ни яблоки, ни и вправду черствые бисквиты.

– Хорошее вино, – сказала Наталья, лишь бы не молчать. – Из погребов Марии Васильевны, надеюсь?

– А почему «надеюсь»? – усмехнулся князь, и глаза его странно блеснули. – Вы не доверяете моему вкусу?

Графиня отвела взгляд и пожала плечами. Мелкая противная дрожь сотрясала ее тело, и она не решалась ответить, опасаясь голосом выдать себя.

И в это мгновение князь взял ее за руку и прижался к ней губами.

– Господи, Наташа, – произнес он хриплым шепотом, – что вы все пожимаете плечами? – Он осторожно дотронулся пальцами до ее подбородка. – Посмотрите мне в глаза, зачем вы отворачиваетесь?

Она, возможно, чересчур смело посмотрела в эти отсвечивающие каким-то шалым блеском глаза и поняла, что пропала...

И когда его рука легла ей на грудь, сама потянулась губами к его губам и только на миг подумала, какие они у него теплые и мягкие...

А еще через мгновение они лежали на ковре, князь путался в ее шнурках и завязках, а она стонала от нетерпения, потому что ждала этого мгновения, наверное, с той самой секунды, когда увидела его впервые.

Они оба сгорали от желания и потому слились неистово, утонув в этом почти диком влечении друг к другу. Графиня кричала от наслаждения и, цепляясь за его плечи, притягивала голову князя к себе, а он раз за разом впивался в ее губы, отрываясь для того, чтобы совершить еще более мощный толчок, и она выгибалась ему навстречу и молила пересохшим в припадке этой чудовищной страсти ртом: «Еще, еще, еще...» И он, задыхаясь, тоже что-то шептал ей, сжимая ее бедра и двигаясь в ней в том извечном ритме, что еще не удалось положить на музыку ни одному композитору. В момент апофеоза они одновременно вскрикнули и прильнули друг к другу столь привычно, словно не первый раз были вместе. Григорий поцеловал ее в обнаженное плечо и прошептал:

– Ты чудо, радость моя!

А она тихо засмеялась и провела ладонью по мокрой от чрезмерного усердия груди.

– Поспи немного, – опять прошептал он. – Я сейчас принесу одеяло.

Григорий вскочил на ноги и скрылся в темноте. Его не было бесконечно долго, минуту или две. И она извелась от ожидания. Наконец он появился с большим атласным одеялом в руках. Заботливо подоткнул его ей под спину и только после этого устроился рядом. И тотчас его рука вновь принялась гулять по ее груди, путешествовать по телу, ведь они были до сих пор слишком мало знакомы – его руки и ее тело. Но и графиня тоже осмелела настолько, что погладила князя по спине, скользнула ладонью по бедру, а когда его пальцы подкрались к самым потаенным уголкам ее тела, обхватила талию князя ногами и приникла животом к тому, что слишком убедительно доказывало его мужскую состоятельность. Она доверилась ему вторично, ничуть не пожалев о содеянном. На этот раз князь был более терпелив, более нежен, но кричала она теперь во сто крат сильнее.

И сразу же заснула, как только он покинул ее тело. Князь тоже заснул, но чуть позже. Потому что никак не мог прийти в себя от неожиданно посетившего его чувства. Казалось, он знал эту женщину вечно, хотя не испытывал ничего подобного ни с одной из своих прежних пассий. Впрочем, ничего общего с сегодняшним не имело и то, что он пережил десять лет назад.

Григорий Панюшев зажмурился и замычал, как тот бык, от которого он совсем недавно спас сына и сестру самой очаровательной, самой непредсказуемой, самой дорогой и любимой женщины. Ни в одном из этих определений он не сомневался ни на йоту. И все же давние события не позволяли ему забыть себя. Это было нечто стыдное, подлое, от чего бы он хотел навсегда избавиться. Хотел, но не мог. И сейчас, в самые счастливые мгновения его жизни, прошлое вновь напомнило о себе. Темнотой ли, запахами ли молодого женского тела, неистовством ли страсти. Он не знал ответа и не хотел, чтобы тот нашелся. Все его мерзкие тайны в прошлом. И все страшные грехи молодости он искупил годами лишений, нечеловеческих страданий, годами потерянных надежд и несбывшихся мечтаний.

Он заслужил это счастье, которое в образе самой прекрасной из всех женщин на земле сладко посапывало на его предплечье. И князь Григорий Панюшев закрыл глаза, моля Всевышнего об одном: чтобы сподобил его проснуться рядом с любимой.

Глава 21

Прошло всего полчаса, как они расстались. Не было обещаний, не было просьб... Князь проводил Наташу до околицы Матурихи. Поцеловал на прощание руку... При свете дня оба чувствовали себя неловко. Слишком быстро все произошло, неожиданно и чересчур страстно. Наташа в душе корила себя за то, что легко поддалась, князь – за то, что проявил чрезмерную настойчивость, и опасался теперь, что их отношения снова дадут трещину...

В леске у околицы он остановил коляску, и Наташа пересела на свою лошадь.

Оба молчали, наконец графиня сказала:

– Мне пора ехать!

– Да, да, – князь взял ее за руку, поднес к губам и поцеловал. Смотрел он виновато, явно хотел что-то сказать, но так и не решился. Вместо этого промямлил несколько слов: – Я сейчас вернусь в имение. Аркадий наверняка привез какие-то известия о злоумышленниках. – Он поклонился и торопливо добавил, по-прежнему не глядя ей в глаза: – Мы еще увидимся. Надеюсь, скоро.

– Надейтесь, князь, – произнесла Наталья сухо. Она изо всех сил старалась не показать, как сильно ее обидело столь странное поведение князя. Ведь еще час или чуть больше назад он с таким неистовством любил ее, прижимал ее к себе, целовал и шептал безумные от восторга слова.

Он протянул к ней руку, но она ударила лошадь плеткой, и та от неожиданности взяла с места в карьер. В лицо князю ударили комья грязи. Он отшатнулся. Совсем не так он представлял их прощание. Но что поделаешь? Радость очень быстро превращается в печаль... Он вытер лицо платком и снова взобрался в коляску. Ему не хотелось возвращаться домой, отвечать на расспросы Аркадия. И он снова направил лошадь к «Храму любви». Там, он хорошо помнил, оставалась еще пара бутылок мадеры, которые смогли бы ему помочь справиться с меланхолией, ни разу не посещавшей его с момента возвращения в Россию.

Он свернул на едва заметную лесную дорогу. Свежие следы колес указывали ему обратный путь. Он строил разные предположения, почему Наташа вдруг замкнулась, или почувствовала, что он тоже не в своей тарелке? По сути, они были слишком мало знакомы, и эта слепая страсть оказалась всего лишь отголоском тех волнений, которые они испытали на пожаре. Притом они выпили вина, совсем немного... Возможно, это позволило им забыть о приличиях, разрушить дистанцию и те жалкие преграды, которые они громоздили между собой.

Князь ни в коей мере не хотел думать о графине как о женщине искушенной. В ней не было и тени кокетства, она не жеманничала, не играла глазками. И если пожимала плечами, то лишь потому, что не знала ответа на вопрос. И хитрить она явно не умела и поддалась его чувству искренне, без ложной стыдливости, ни разу не применив тех уловок, на которые способны опытные женщины, желающие завлечь мужчину в свои сети. Он бы скорее назвал ее несведущей в некоторых вопросах, если бы не знал, что она была замужем и родила ребенка.

Григорий почти не понукал лошадь. Закрыв глаза, он удерживал вожжи в руках, предоставив ей двигаться в том темпе, в каком она пожелает. Солнечные лучи, пронзив, словно богатырские мечи, густые кроны деревьев, позолотили стройные стволы высоких корабельных сосен. После дождей лесные травы резво пошли в рост. Поляны затянуло желтым ситцем куриной слепоты, голубым батистом герани. На лугу зацвел медовый донник, возле дороги выбросил свои стрелки подорожник, а одуванчики, скинув желтые, приоделись в пушистые, только дунь – взлетят, шапочки.

В небесах заливались жаворонки, где-то в кустах бубнил удод, а в глубине леса бранилась вздорная сорока – безмерное счастье, казалось, растеклось по всему свету. И Григорий Панюшев понимал, что оно проникло и в его душу. Он был не в силах противостоять тому чувству, которое завладело каждой клеточкой его тела.

Князь присвистнул, привстал на ноги, и лошадь понеслась вскачь по лесной дороге. Во все стороны летели брызги от непросохших луж, прохладный ветерок приятно освежал лицо. Еще пара минут, и показался «Храм любви».

Только все мечты князя о нескольких часах одиночества оказались напрасны и на этот раз. Возле коновязи стояла чья-то лошадь. Князь покачал головой. Нет, не видать ему уединения как собственных ушей. В дверях появился Аркадий. Завидев приятеля, расплылся в улыбке.

– Я вижу, ты времени не терял? И что за птичку завлек в это гнездышко?

Князю не понравился фривольный тон приятеля. Он даже поморщился. Что не преминул заметить Аркадий.

– Прости, – произнес он виновато. – Я ехал мимо, и егеря мне донесли, что кто-то побывал на заимке. Я и подумал, уж не злоумышленники ли здесь обосновались. Отправились сюда. Смотрю, замок открыт, в доме кто-то вино пил и... – он быстро посмотрел на князя, – и, кажется, ночевал...

– Что тебе удалось узнать? – спросил князь. Он словно не обратил внимания на последние слова Аркадия и поднялся на крыльцо заимки.

Аркадий двинулся следом, махнув рукой двум егерям, до поры до времени сидевшим неподалеку, чтобы те убирались.

Князь сквозь темные комнаты уверенно прошел в гостиную и зажег свечу на камине. Все здесь осталось по-прежнему: и столик с остатками их скромной трапезы, и кресла, и ковер со сбившимся в кучу одеялом. Ничего не изменилось, кроме одного: вместе с графиней эту комнату покинула любовь.

Он сел в кресло, молча налил себе вина в бокал и выпил его, как водку, залпом. Аркадий опустился во второе кресло и без всякого предисловия принялся рассказывать:

– Я почти уверен, что это дело рук барона и его мерзкого лакея. Ты не поверишь, но они почти неделю прожили у нас под носом в гостях у любезного Василия Ефимовича Караваева. То-то я смотрю, он перестал нас визитами одаривать. Честно сказать, мне показалось, что он не слишком истекал радостью по поводу приезда гостей. Когда я принялся его расспрашивать про барона, он определенно испугался. Все просил говорить тише и оглядывался по сторонам. Хотя, опять же по его словам, гости съехали вечером накануне пожара.

– Это ничего не доказывает, – хмуро заметил князь. – Они могли переждать в лесу. Поджог совершен где-то около двух часов ночи. Сам понимаешь, собачье время.

– Я с тобой согласен, – ответил Аркадий. – Не исключено, что сторожа спали. Или еще вариант: спали трое, а один бодрствовал. Ведь ничто не предвещало опасности, сторожа потому и вели себя беспечно.

– Теперь это уже не играет никакой роли, – сказал князь устало и поинтересовался: – Исправнику доложили?

– Точно так, доложили. Обещал каждый день тебе и графине сообщать о ходе разыскания преступников. Я ему намекнул на барона. Проверим, говорит, и если есть хоть малейшая зацепка, не отвертятся, голубчики, от каторги.

– Хорошо, молодец! – сказал князь и закрыл глаза. – Прости, я подремлю немного, а после наведаюсь к Караваеву. У меня тоже накопилось с дюжину вопросов к этому плуту в корсете.

– Я передал Ксении, что занятия с Павликом переносятся на завтра.

– Хорошо, завтра так завтра, – произнес князь еле слышно. Сон накатился на него снежной лавиной. Аркадий что-то сказал ему, но он лишь махнул рукой. Не мешай, дескать, и затих. Его присутствие выдавало только дыхание да изредка – бормотание, когда князь пытался занять в кресле более удобное положение.

Свеча на камине коптила, догорая. Аркадий налил себе вина и подошел к камину, имея намерение заменить свечу. И вдруг боковым зрением заметил странный зеленый огонек, который светился рядом с креслом князя. Он подошел ближе, нагнулся. Это был медальон, выполненный в форме сердечка, с вкрапленным в него крупным изумрудом. Именно он и отсвечивал в темноте большим кошачьим глазом.

Аркадий повертел его в руках. Ничего подобного он в жизни не встречал. Цепочка, на которой держался медальон, была порвана, и это наводило на мысль, что он потерян хозяйкой. Или хозяином?

Аркадий хмыкнул. Вряд ли он принадлежал старому князю Завидовскому. Ремонт в гостиной был проведен в первую очередь. А эта вещичка просто не могла не попасться на глаза. Выходит, она появилась здесь недавно. Вернее... Аркадий не успел довести свою мысль до конца.

Князь заворочался в кресле, открыл глаза и с недоумением уставился на приятеля.

– Чего тебе?

– Смотри, что я подобрал на полу рядом с твоим креслом, – Аркадий протянул ему медальон. Но князь не принял его. И, казалось, с ужасом уставился на него.

– Что... что... это... такое? – проговорил он наконец, спотыкаясь на каждом слове.

– Медальон, – удивился Аркадий подобной недогадливости. – Золотой, с изумрудом.

– Где ты его взял? – Князь и эти слова произнес с трудом, а голос его охрип, как от сильной простуды.

– Так здесь же, возле твоего кресла, – пояснил Аркадий, удивленный непонятной бестолковостью приятеля, и поинтересовался: – Ты что, не проснулся?

Он снова протянул медальон князю, и тот взял его осторожно, словно змею или жабу. И в этот момент погасла свеча, которую Аркадий так и не удосужился заменить из-за некстати обнаруженного медальона.

– О, дьявол! – выругался он и направился к камину, но шум за его спиной заставил его оглянуться.

Солнечные лучи хотя и не проникали в гостиную сквозь плотно забитые окна, но все же в комнате было не настолько темно, чтобы не заметить метнувшегося к выходу князя.

Аркадий зажег новую свечу и после этого нагнал друга. Григорий Панюшев стоял на крыльце и внимательно рассматривал медальон. Аркадий подошел сзади и с иронией в голосе произнес:

– Сдается мне, Гриша, что ты не первый раз этот медальон в руках держишь?

Князь поднял на него взгляд. И столько в нем было тоски и боли, что Аркадий чуть не проглотил язык от стыда за собственное любопытство.

– Откуда он здесь появился? – В голосе князя было что-то странное, отчего Аркадию расхотелось шутить.

– Не знаю. – Аркадий всмотрелся в медальон. Что так могло взволновать князя в этой дамской безделице?

– Ты кого-то привозил сюда в последнее время? – спросил князь, не глядя ему в глаза.

– О чем ты? – поразился Аркадий. – Если ты помнишь, у меня сейчас другие интересы, чтобы шлюх... – Он прикусил язык и виновато посмотрел на князя. – Прости, я не хотел.

Но тот, похоже, не обратил внимания на прокол приятеля.

– Скажи, а не мог он остаться с прежних времен?

– Прости, Гриша, – рассердился Аркадий, – что ты ходишь вокруг да около? Что ты мне мозги пудришь? Кто сегодня здесь был с дамой, я или ты? И если этот медальон не принадлежит тебе, значит, его потеряла та особа, с которой ты, надеюсь, весело провел время.

Князь глянул на него исподлобья, затем положил медальон во внутренний карман сюртука. По-прежнему молча отвязал Мулата от коляски и вскочил в седло. Аркадий наблюдал за его действиями с крыльца.

– Ты объяснишь или нет, что это за медальон такой? – не выдержал он молчания друга.

Но тот уже на скаку выкрикнул:

– Погоди, самому надо поначалу разобраться.


Василий Ефимович Караваев был в полной растерянности от внезапного визита князя. Он бестолково суетился на крыльце, пытаясь пропустить соседа вперед. И все ж они вошли в дверь одновременно. Массивный бок хозяина притиснул гостя к косяку. Вдобавок Василий Ефимович наступил ему на ногу, отчего и вовсе потерял присутствие духа, а его багровое от смущения лицо покрылось мелким бисером пота.

– Очень рад, очень рад... – Оказавшись в своем кабинете, Караваев несколько успокоился. И даже выдавил кислую улыбку, когда князь поинтересовался причинами, почему он столь долго не посещал Завидово.

– Все дела, – пояснил Караваев, – сами понимаете, покос... Потом проблемы с водой... Я все никак не могу собраться переговорить с графиней. – Он перевел дыхание, словно все это время не дышал вовсе. – Я хотел вас попросить, Григорий Александрович, помочь мне в этом вопросе. Аркадий сказал, что графиня должна быть благодарна вам за то, что ваши люди сделали все, чтобы отстоять скотные дворы в Матурихе. – Взгляд его приобрел тоскливое выражение. – Надеюсь, графиня не связала это с нашей с ней ссорой по поводу дороги?

– Ни в коей мере, Василий Ефимович! Мы ни минуты не сомневались, что вы – порядочный человек, – князь приложил ладонь к груди, подтверждая искренность своих слов. – Графиня призналась мне, что сожалеет о своем поступке. – Здесь князь несколько слукавил, потому что до выяснения подобных вопросов у них с графиней просто не дошло, но продолжал не менее задушевно: – Я понял из ее слов, что она ни в коем случае не будет противиться строительству канала.

Караваев промокнул лоб носовым платком.

– Премного благодарен, Григорий Александрович, за столь приятное сообщение. Но я полагаю, вы приехали не затем, чтобы порадовать меня. Ваш друг Аркадий сообщил...

– Да, – не слишком вежливо перебил князь Караваева, – на самом деле меня интересует ваш гость, барон фон Кромм. Скажите, он прибыл в наши места по вашему приглашению?

– Что вы! Что вы! – Караваев болезненно скривился и снова вытер лоб платком. Руки его заметно дрожали. – Никто его не приглашал. Вы не поверите, но мы едва знакомы. И когда он нагрянул ко мне несколько дней назад, уверяю вас, я был изумлен до глубины души. Его репутация, знаете ли... – Василий Ефимович махнул рукой и отвернулся. – Простите, Григорий Александрович, мне очень неприятно говорить на сию тему... Я пытался объяснить это Аркадию и не понимаю, зачем вам понадобилось допрашивать меня вновь?

– Извините, Василий Ефимович, – голос князя утратил проникновенность, – но ваш гость и его слуга вполне обоснованно подозреваются в поджоге телятников графини и нанесении ей большого ущерба. Аркадий разговаривал с исправником. И так как барон некоторое время жил в вашем доме, то следует полагать, что исправник вправе поинтересоваться, были ли вы в курсе планов своего гостя, а может, сами попросили его помочь вам отомстить графине. Мы с Аркадием наверняка не единственные свидетели ваших угроз. Хотя, по моему мнению, это был минутный порыв, не более. Но как вы докажете это исправнику? Он в минутные порывы не верит!

– Побойтесь бога, Григорий Александрович! – взмолился Караваев, воздев руки горе. Голос его приобрел плаксивые интонации, а лицо исказил нервный тик. – Что вы такое говорите? Я – сообщник этого негодяя? Сие чистой воды наговор! Всякий, кто осмелится утверждать подобную чушь, поплатится за свои слова!

– Я очень хочу ошибиться, Василий Ефимович! – сказал граф устало. – Но еще больше хочу остаться с вами в добрых отношениях. И, поверьте, отнюдь не желаю вам зла. Но вы должны стать со мною откровеннее, чтобы я мог понять, на самом ли деле барон участвовал в поджоге телятников и по какой причине он решился на подобное преступление. В чем графиня провинилась перед ним, если он не остановился перед убийством ее сторожей и уничтожением более сотни телят?

Караваев затравленно посмотрел на него:

– Я почти ничего не знаю, князь, поверьте! Так, слухи кое-какие, домыслы, сплетни, так сказать...

– Я слушаю, – князь вытянул ноги и принял более удобную позу в кресле, – рассказывайте.

– Я плохо понимаю по-немецки, – Караваев нервно хрустнул пальцами, – а барон все время разговаривал со своим слугой на этом языке, но, мне кажется, он угрожал графине предать огласке какую-то тайну. Он надеялся получить с нее триста тысяч и накануне пожара побывал у нее в имении. Графиня его с позором выставила. Барон вернулся сюда вне себя. Весь вечер они громко спорили со слугой в спальне на втором этаже, а окно было открыто и, сами понимаете...

«Ишь, прохвост! – подумал князь про себя. – Он, видите ли, плохо понимает по-немецки. Наверняка стоял под окнами». Но вслух спросил:

– Они что-то говорили про пожар?

– Нет, слова «brand – пожар» и «brandstiftung – поджог» не звучали, но барон несколько раз повторил: «bestrafen – наказать!». Фридрих был против, он говорил, что непременно подумают на них и тотчас схватят. Но барон мерзко ругался, а последнее, что я разобрал, была фраза: «Графиня отдаст все, что причитается мне по праву...» Я не ручаюсь, что она прозвучала именно так, но смысл тот же самый.

– По праву? – удивился князь. – Откуда у него права на состояние?

– Видите ли, – Караваев опять побагровел и вытер лицо платком, – если разобраться... Если по правде...

– Василий Ефимович, – сказал строго князь, – не бойтесь, барон сюда не вернется. Говорите все как на духу. В случае опасности мы сумеем вас защитить.

Караваев покачал головой, и на его лице появилась гадливая гримаса.

– Фридрих этот барону вовсе не слуга, хотя для виду переносит баулы и одежду чистит. – Караваев отвел глаза. – Я слышал раньше, но теперь сам убедился. – Он виновато посмотрел на князя и отвел взгляд. – Барон и Фридрих живут, как женщина с мужчиной. Не совсем в этом смысле, конечно, но... – Он неопределенно покрутил пальцами в воздухе. – Прелюбодействуют, так сказать, самым непотребным образом...

Князь, уставившись на него, некоторое время молчал. Караваев не выдержал первым и, покраснев еще сильнее, добавил перцу в пикантные подробности, повергнув князя в еще большее изумление. Тем более что речь соседа утратила былую изысканность и манерность.

– Граф Изместьев тоже, говорят, подобными делишками не брезговал. В открытую с молодыми своими приятелями жил. В округе до сих пор удивляются, как он умудрился графине ребенка сделать. Наверняка мать его за ноги держала, чтоб с молодой жены не слезал, пока та не забеременеет. Не знаю, откуда слух пошел, но, говорят, после свадьбы он с ней и недели вместе не жил, а после велел перенести свою спальню в противоположное крыло дома. Там он кутил с бароном, самые настоящие оргии устраивали. Барон исправно привозил ему мальчиков из Москвы, да из лакеев тоже подбирали тех, кто красивее. Графиня, правда, после смерти графа всех его любовников разогнала и барона в первую очередь выставила.

Князь покачал головой. У него было чувство, что он нахлебался вонючих помоев. Мерзость! Он передернулся от отвращения. И решил не вдаваться в детали.

– Вероятно, граф обещал ему какое-то содержание. Однако насчет завещания я сильно сомневаюсь. Я не знал графа Федора, но наверняка он был лет эдак на десять младше барона. И разве он мог предвидеть собственную смерть? – И, не сдержавшись, в сердцах произнес: – Фу, гадость какая! И это все на глазах собственной жены! Каково ей было переживать его вакханалии!

Караваев посмотрел на князя с сочувствием:

– Я понимаю, Григорий Александрович, ваше состояние. Но я чувствую себя не лучше.

– И все же вы приняли барона, хотя хорошо знали о его репутации.

– А что мне оставалось делать? – развел руками Караваев. – Я – человек мирный и, к моему стыду, просто испугался, когда увидел его зверскую физиономию. И потом, мне хотелось знать, что привело его в наши края. Признайтесь, князь, нам вряд ли удалось бы проникнуть в его планы, если бы я отказал ему?

– Вероятно, – отозвался князь и поднялся из кресла. – Спасибо, Василий Ефимович, за ваш рассказ. Когда знаешь о повадках зверя, гораздо легче захватить его врасплох. Не правда ли?

– Абсолютно с вами согласен, – опять засуетился Караваев. – Если мой скромный рассказ поможет вам найти поджигателя, я буду крайне обрадован. Простите, что поначалу несколько тушевался. Ваш друг был нетерпелив, и я не понял, что он хотел узнать.

– Я думаю, что все недоразумения исчерпаны, – князь склонил голову в вежливом поклоне, – надеюсь, мы расстаемся друзьями?

– Воистину так, воистину так! – Караваев, как китайский болванчик, закивал головой, только его глаза продолжали настороженно следить за князем. – В любом случае можете обращаться ко мне за помощью.

– Не премину воспользоваться вашим предложением. – Князь улыбнулся. – Надеюсь, вы тотчас сообщите мне, если барон снова появится в вашем имении или до вас дойдут какие-то слухи о его месторасположении.

– Всенепременно, всенепременно, – Караваев опять закивал головой. – Тотчас пошлю нарочного. – И справился осторожно: – Я так понимаю, барон не должен знать о нашем договоре?

– Конечно, и это более всего в ваших интересах.

– Я полагаю, графиня просила вас о подобной услуге? – Караваев все-таки не удержался и задал явно мучивший его вопрос.

– Нет, – очень вежливо ответил князь, – она как раз меня не просила об этом, но я не могу позволить, чтобы мерзавцы творили свои злодейства безнаказанно. А барон фон Кромм – явный мерзавец. И я сделаю все, чтобы узнать, с какой целью он появился в наших краях!

– А вам это надо, князь? – изумился Караваев.

– Надо! – коротко ответил князь. И склонил голову: – Позвольте откланяться. Надеюсь, наши беседы за бокалом вина вскоре возобновятся.

– О, я сам скучаю о них безмерно, – Караваев произнес эти слова с явным облегчением. А когда экипаж Панюшева скрылся за воротами усадьбы, отошел от окна и перекрестился на образа: – Господи, помоги князю оторвать голову этим мошенникам!

Глава 22

Наташа не находила себе места. Как не стыдно, она совсем потеряла голову! Отдалась князю, как последняя уличная девка! Что он теперь подумает о ней? Изголодавшаяся по мужским ласкам вдовушка сама бросилась в его объятия? И как безобразно она вела себя! Кричала, поцарапала ему спину... Да и он был хорош! Тоже потерял голову! И теперь вряд ли быстро сойдут синяки на груди – следы его поцелуев.

Она судорожно перевела дыхание. Нет, что ни говори, но в душе она жаждала продолжения. Неужели князь после того ночного безумства останется к ней равнодушным, неужто его страсть была притворной? Или ему не привыкать к легким интрижкам, ни к чему не обязывающим связям? И то, что у него до сих пор нет любовницы, вовсе ни о чем не говорит. Возможно, та осталась в столице, а в ее лице он нашел временную замену.

Временный вариант! Каково себя сознавать утехой на ночь, женщиной, с которой мужчина освобождается от напряжения, от усталости... Таких не любят, таких используют и скоро забывают.

Но более всего ее расстроила пропажа медальона. Она могла обронить его где угодно и неподдельно горевала об утере. Ведь он был единственным напоминанием о несостоявшейся любви, о слишком коротких мгновениях счастья, малую долю которого ей удалось испытать вчера в объятиях князя. Но она не верила, что Панюшев согласится на продолжение отношений. Расставаясь, он был слишком напряжен, а взгляд его все время скользил в сторону, а если останавливался на ней, то был виноватым и невыразимо тоскливым. Возможно, князь стыдился своего неожиданного порыва и даже жалел, что поддался женским чарам...

Графиня сжала виски ладонями. Почему неприятности не ходят в одиночку, а наваливаются кучей, чтобы задавить наверняка? Таких испытаний, что выпали ей в последнее время, давно не случалось в ее жизни. Возможно, это наказание за то, что она успокоилась и решила, что облакам больше не закрыть ее солнца. Но наползли не облака, а черные грозовые тучи со страшными сполохами молний, рокотом грома, тучи, которые не пролили ни капельки дождя. Но сухие грозы еще страшнее, от них как порох вспыхивают леса, горят деревни, точно так же, как горела и изнывала от внутреннего пожара ее душа.

Наташа подошла к окну. Эти дни она жила во флигеле, который находился во дворе церковного старосты Фадея Перфильева. Он был справным мужиком, этот Перфильев, а баба его, Анюта, слыла в деревне чистюлей, поэтому графиня по приезде в Матуриху обычно останавливалась в их доме.

Ночь подходила к концу. На востоке порозовело небо, а травы покрылись росой. День прошел беспокойно, к тому же сказывалась бессонная ночь. Наташа безмерно устала, но что-то мешало ей заснуть. Вернее всего, ее будоражили волнения, связанные с поиском поджигателей, вопросы полицейских, шнырявших по всей округе, визит урядника, которого она терпеть не могла за слащавость речей и крохотные усики под длинным носом. Он чем-то напоминал ей барона, не сегодняшнего с отвратительным шрамом на лице, а того вертлявого и смазливого хлыща, который крутился рядом с графом вплоть до его смерти. Исправник почувствовал ее неприязнь, сразу как-то весь подобрался и допрашивал ее вежливо, но высокомерно, отчего графиня невзлюбила его еще больше.

Правда, ее беспокойство было вознаграждено. В небольшом леске вблизи телятников один из сотских[20] обнаружил убитую ножом собаку, а под ней уже знакомую дурацкую шапку с помпоном, принадлежавшую рыжему Фридриху. Все вокруг было истоптано, видно, пес дорого отдал свою жизнь и Фридрих тоже был ранен. На траве хорошо просматривались бурые пятна крови, а кое-где виднелись застывшие лужицы. Очевидно, там, где раненый злоумышленник останавливался перевести дух.

Исправник исползал весь лесок вокруг места схватки чуть ли не на коленях и, наконец, с торжеством во взоре предъявил графине обгоревший факел. Небось Фридрих обронил его, когда пытался убежать от гнавшегося за ним пса.

Вскоре нашли то место, где встретились слуга и его хозяин. Земля здесь была утоптана, виднелись колея от колес и следы сапог. Исправник измерил их ниточкой с узелком, а после для достоверности зарисовал. Но более всего Наташу поразил все тот же сотский, который обнаружил убитого пса. Он углядел, что следы лаптей возле одного из телятников и те, что удалось обнаружить рядом со следами барона и рыжего Фридриха, несомненно, одни и те же, и взялся отыскать их обладателя.

Наташа удивилась. Это невозможно, сколько владельцев лаптей проживает в округе, как их отличить друг от друга? Но сотский важно пояснил, что рисунки плетения, как ни крути, у всех лаптей разные и не составит особого труда найти проходимца, который наверняка помог преступникам расправиться со сторожами. Те вели себя спокойно, значит, владелец лаптей из людей графини.

Доводы сотского звучали убедительно, и все же графиня не поверила своим глазам, когда полицейские через час приволокли местного бобыля Фролку, пьяницу и известного в Матурихе воришку. Фролка был в стельку пьян, но при виде графини вмиг отрезвел и, бухнувшись ей в ноги, стал биться головой о пол.

– Прости окаянного! Бес попутал! Не губи душу!

– Забирайте эту мразь! – Графиня отпихнула его носком сапога. И подняла взгляд на исправника.

Тот смотрел на нее с явным превосходством.

– Видите, Наталья Кирилловна, как мои люди работают? Вмиг отыскали нечестивца, еще немного, и барона поймаем. Я велел посты по всем дорогам выставить. Сейчас они, видно, затаились, выжидают, но сквозь мои заставы заяц не проскочит, змея не проползет.

– Вашими устами да мед пить, – не сдержалась и съязвила графиня.

Исправник надулся и смерил ее негодующим взглядом.

– Я не любитель хвастать, графиня, но, как видите, мы схватили вашего мужика, о котором вы не подозревали, что он поджигатель. И он, смею заметить, наверняка знает, где скрываются злоумышленники.

– Простите, ради бога, – графиня смутилась, что очень порадовало исправника, – чем быстрее вы схватите поджигателей, тем лучше. Обещаю вашим людям премию по пять рублей каждому, если они поймают их не позднее завтрашнего утра. А особо отличившимся – по двадцать рублей.

– Вот это другой разговор, – исправник заметно воспрянул духом. – Теперь мои люди рылом землю пахать будут, чтобы достать этого чудилу.

Слово «чудило» несколько покоробило графиню, но она сдержалась, не хватало вступать в спор еще и по этому поводу: учить исправника, какие слова следует произносить в присутствии женщин благородного происхождения, а какие не следует. Ведь наедине с собой она сама употребляла и более «горячие» словечки.

Полицейские убрались поздно вечером. Графиня распорядилась накормить их ужином и удалилась во флигель. Но еще долго слышала шум на подворье старосты, полицейские разгулялись не на шутку. Ей уже доложили, что Васятка пришел в себя, но не говорит, потому что лицо сильно обожжено. Она вызвала Андрона и вручила ему пятьдесят рублей, столько же велела передать семьям погибших сторожей.

– Непременно проследи, чтобы в зиму не остались без хлеба и сена! – попросила она старосту. – Дети есть малые?

– Да, почитай, в каждой семье, но мы вдов не оставим, Наталья Кирилловна, поможем всем миром. – Староста горестно вздохнул и перекрестился. – Васятку не успели оженить, по осени хотели у вашего сиятельства просить позволения на свадьбу, да только Всевышний по-другому рассудил.

– И что, уже невесту приглядели?

– Приглядели! Только кому теперь он нужен изуродованный, даже если выживет? – Староста махнул рукой.

– Пускай выздоравливает, – сказала графиня, – а потом что-нибудь придумаем.

– Премного благодарствуем, – староста не сдержался и шмыгнул носом. – Васятка больно резвый на работу был, все в руках горело, благо, что осемнадцать только-только стукнуло.

– Ничего, я верю, что он поправится. С лица воду не пить, главное, чтобы мужик был справный.

– Спаси вас бог, – Андрон поклонился ей в пояс, – святая вы женщина, барыня!

– Ладно, ладно, ступай, я устала, – графиня строго посмотрела на него, – завтра доложишь мне, сколько леса и камня нужно на строительство. Я от своего не отступлю. Надо до весны новые телятники поднять, чтобы было, куда телят пригнать.

– Ваша воля, барыня! Сделаем все в наилучшем виде, только, по моему разумению, надо их на новом месте ставить. Дурная примета на пепелище строить.

– Я согласна, завтра посмотрим, где лучше начать строительство...

Наташа отошла от окна. Она озябла и думала, что, согревшись под одеялом, непременно заснет. Так оно и случилось. И хотя поднялась она в восемь утра, четыре часа сна вернули ей утерянные силы и бодрость духа.

После завтрака графиня отправилась вместе с Андроном и еще тремя мужиками присматривать новые площадки под строительство новых коровников. Было очень жарко, как всегда перед дождем, донимала духота, но небо, если не считать легких перистых облаков, было чистым, и староста предположил, что гроза соберется к ночи.

Вернулись в деревню за час до полудня. Наташа с наслаждением выпила квасу и велела Андрону после обеда заложить коляску. С делами в Матурихе покончено, и она спешила домой, соскучившись по Павлику и сестре. Она велела закрыть окна во флигеле ставнями и хотела полежать с часок в прохладе. Но не получилось.

Стоило ей перешагнуть порог спальни, как взгляд выхватил белый лист бумаги, который валялся под подоконником. Наташа подняла его, пробежала глазами несколько писанных по-французски строчек и увидела стремительно приближающийся, добела выскобленный пол.

Очнулась она оттого, что кто-то протирал ей лицо холодной мокрой тканью и ласково приговаривал:

– Слава богу, очнулись, Наталья Кирилловна! Слава богу! – Она узнала голос Анюты, но первым делом выхватила глазами злополучный листок бумаги. Оказывается, она до сих пор сжимала его в руке.

– Что? Что это такое? – спросила она требовательно у Фадея, который переминался возле порога с ноги на ногу.

– Не знаю, ваше сиятельство, ей-богу, не знаю!

– В твой дом свободно проникают злоумышленники, а ты ничего не знаешь, ничего не ведаешь? – выкрикнула в ярости графиня и вскочила на ноги.

Фадей и Анюта в испуге отшатнулись.

– Не поверите, барыня, но мы и вправду ни сном ни духом не ведаем, откуда взялась эта бумага, – зачастила, как сорока, Анюта. Ее полное, краснощекое лицо потемнело от страха. – Я с утра в вашей спальне прибрала и на кресте побожусь: никакой бумаги не заметила. – Она посмотрела на мужа. – А Фадей все время с вами был. Дак он в спальню сроду не заглядывает.

– Кто-нибудь из чужих появлялся сегодня в деревне? – спросила Наташа, едва сдерживаясь, чтобы не заголосить от отчаяния.

– Нет, нет, никто не появлялся, – покачала головой Анюта, – мы теперь за этим следим. Разве... – Она с сомнением посмотрела на мужа, затем перевела взгляд на графиню: – Разве мальчонка-нищий сегодня с утра объявился. По всей деревне кусочки собирал, а после напросился поработать в огороде за крынку молока и каравай хлеба. Он перед вашим возвращением ушел. Вырвал лопухи под плетнем и ушел.

– Фадей, немедленно отыскать мальчишку! И сразу его ко мне! Еще вели срочно запрячь коляску, я еду в Изместьево. Бегом! – выкрикнула она сердито, заметив, что Фадей замешкался. И тот стремглав выскочил из флигеля.

Через час коляска графини мчалась по лесной дороге в сторону Изместьева. Данила, лихо посвистывая, то и дело раскручивал кнут над головой. Резвая тройка неслась как птица. Два конных егеря скакали, не отставая, следом. И все же графиня то и дело вставала и толкала в спину своего кучера, заставляя его увеличить скорость.

Она сгорала от нетерпения и тревожных предчувствий. Письмо она порвала, чтобы это гадкое послание не жгло ей руки и не терзало душу. Лошади неслись, словно у них на хвосте сидела стая голодных волков. Но графине все было мало и мало. И она продолжала толкать и толкать Данилу в спину, пока тот не взмолился:

– Барыня, загоним лошадей! Смотрите, коренник весь в пене!

Только тогда Наталья немного успокоилась, но, верно, еще и потому, что впереди завиднелась усадьба. Впервые они проскочили от Матурихи до Изместьева менее чем за два часа. Правда, на этот раз графиня вновь воспользовалась дорогой князя, но, судя по тому, что их никто не задержал, он решил снять все кордоны. И это графиня посчитала добрым знаком.

Но более всего ее занимали как раз не отношения с князем, а то письмо, которое ей подбросили сегодня в спальню. Видимо, исправник не выполнил своего обещания поймать барона фон Кромма, иначе откуда могло появиться столь гадкое послание?

Коляска въехала во двор усадьбы, и это событие отвлекло графиню от тревожных размышлений. Не дожидаясь, когда экипаж остановится, она спрыгнула на землю и бегом направилась к дому. И почти лоб в лоб столкнулась с Глафирой, спешившей навстречу хозяйке. Но не попеняла девке за неуклюжесть, а требовательно спросила:

– Где барин?

– Так оне гуляют, с час как выехали на коляске вместе с Ксенией Кирилловной. Евсей за кучера, и Марфуша с ними.

– Как выехали? – опешила Наташа. – Я ведь велела не покидать усадьбу?

– То нам неведомо, – Глафира развела руками. – Барин с утра даже завтракать не хотел, все рвался пораньше уехать.

Графиня уставилась на горничную. И той стало не по себе от ее взгляда, хотя Глафира и понимала, что гнев барыни направлен не на нее. В такие минуты следовало держаться от хозяйки подальше. Под горячую руку она могла сослать на птичник или, того хуже, отправить пасти свиней.

Девка на мгновение закрыла глаза, представив свое незавидное будущее. Но тотчас их открыла и потрясенно взмахнула руками. Графиня уже сидела в седле, благо что Данила еще не отъехал от крыльца, но уже отвязал Зарницу и передал поводья в руки конюха.

Графиня, казалось, дымилась от ярости. Впервые Ксения ослушалась ее приказа. В последнее время сестра дерзила и пререкалась, но чтоб не подчиниться, такого еще не бывало! Тем более она настоятельно просила поберечься и не спускать глаз с Павлика.

Пришпорив коня, графиня вдобавок стеганула его плетью, и Зарница в мгновение ока вынесла ее за пределы усадьбы.

Следы колес неплохо просматривались на дороге, и, следуя этому проводнику, Наталья через четверть часа обнаружила и коляску, и милующуюся в кустах парочку. Марфуша заметила ее первой. Вырвавшись из мощных объятий кузнеца, она заорала дурным голосом и, подхватив юбки, ринулась в сторону зарослей сосняка, что затянули подходы к невысокой горушке по другую сторону дороги.

Графиня быстро настигла ее и достала девку плеткой по спине. Та завизжала от боли и повалилась в пыль. Но навстречу графине уже мчалась перепуганная Ксения, следом за ней бежал Аркадий. Увидев, кто стал причиной переполоха, он остановился и помрачнел лицом.

Наташа натянула поводья, и лошадь затанцевала на месте.

– Где Павлик? – спросила она шепотом, но этот шепот, казалось, был слышен на другом берегу озера.

Сестра лишь беззвучно открывала и закрывала рот и, похоже, была на грани обморока. Щеки ее побледнели, а без того большие глаза стали от ужаса размером с блюдце.

– Я тебя спрашиваю, где Павлик, дрянь такая? – выкрикнула Наталья и замахнулась на нее плеткой.

Ксения заплакала, а Аркадий метнулся и встал между ней и графиней. Он вырвал плетку из руки Натальи.

– Как вы смеете? – выкрикнул он не менее яростно. – Как вы смеете? Ксения – ваша сестра!

– Прошу не учить меня! – Графиня подняла лошадь на дыбы. – Прочь с дороги!

Но Аркадий не подчинился. Он не только не ушел с ее пути, но перехватил поводья и заставил лошадь принять нормальное положение. Причем он удерживал ее, не давая графине свободы маневра.

– Успокойтесь, Наталья Кирилловна, ничего дурного с вашим сыном не случилось. Он с князем, осваивает верховую езду.

– С князем? – поперхнулась Наташа и беспомощно посмотрела на Аркадия. Может, он подшучивает над ней?

Но тот не успел ничего добавить. На дорогу из сосняка вырвался юный всадник. Он раскраснелся, на загорелых щеках выступили капельки пота. Конечно же, он был без шляпы, потому что она находилась в руках князя, который скакал на Мулате следом.

– Ксюша! – вопил Павлик что было мочи. – Сегодня я обставил Григория Александровича на вершок, но обста...

И тут он словно подавился криком, потому что заметил разъяренную мать, заплаканную тетку, замурзанную Марфушу в разодранном сарафане и рассерженного Аркадия, который продолжал удерживать Зарницу под уздцы.

– Маменька! – выдохнул он и в ужасе оглянулся на князя.

Но тот как ни в чем не бывало подъехал к графине и склонил голову в церемонном поклоне:

– Рад вас видеть, Наталья Кирилловна, в добром здравии! Надеюсь, вы разобрались с делами в Матурихе? Исправник доложил мне, что...

– Вы – подлец! – выкрикнула Наташа. – Что вы себе позволяете? Как вы обращаетесь с ребенком? Он еще мал, чтоб скакать на взрослой лошади! Вам наплевать, что он может вывалиться из седла и сломать себе шею! Это ведь не ваш сын!

– По-моему, вы зря негодуете, – спокойно проговорил князь в ответ на ее гневную тираду. – Павлик вполне уверенно сидит в седле. И поверьте мне, старому лошаднику, когда я рядом, ему ничто не угрожает.

Григорий Панюшев подъехал ближе и спешился. Павлик остался в седле и все время разговора испуганно косился на мать. Графиня отметила его правильную посадку, положение ног, даже то, как он держит поводья, и в душе восхитилась, сколь быстро он усвоил уроки князя. Теперь она не сомневалась, куда рвался ее сын каждое утро. Она прикинула в уме. Оказывается, ее больше двух недель водили за нос, а она, как последняя дура, свято верила в россказни про бабочек и плетение венков.

Эти подсчеты снова ввергли ее в бешенство. Как близкие посмели лгать ей? Ксения? Да она учит Павлика врать родной матери! Графиня обратила гневный взгляд на сестру:

– Ты, дорогая, первой ответишь за свой обман, но и вы, сударь, не отвертитесь от наказания, – она перевела сердитый взгляд на сына, но невольно остановила его на князе. И получилось, что стрела попала не в ту цель. Кажется, Григорий Панюшев понял ее оплошность и, сложив руки на груди, самодовольно усмехнулся.

Графиня открыла было рот, чтобы высказать все, что думает по поводу его недостойного поведения, но так и застыла, забыв его закрыть. Рубаха на груди князя была просто непозволительно низко расстегнута. Но не это поразило Наталью. Грудь у князя была изрядно волосатой, теперь графиня убедилась в этом воочию, но среди сих густых и жестких зарослей виднелся ее медальон, пропажу которого она едва не оплакивала вчерашней ночью.

Князь поймал ее взгляд. Его ладонь потянулась к груди. Он коснулся пальцем изумруда и обвел его контуры. У графини пересохло в горле. Чуть более суток назад он столь же ласково касался ее губ, а после целовал ее жадно, до боли...

Графиня облизала губы. Они еще побаливали от тех неистовых поцелуев. И, странное дело, она будто вновь ощутила, как его рот прижимается к ее губам...

Сердце забилось неистово, словно пойманная в силки птица. Графиня задыхалась, лицо ее пошло пятнами. И главное, она не знала, как ей поступить. Если она заявит, что медальон принадлежит ей, как потом объяснить Ксении и Павлику, почему он оказался у князя?

Князь, усмехаясь, по-прежнему не сводил с нее глаз. Его пальцы лениво перебирали цепочку, но он до сих пор не вымолвил ни слова, точно дожидался, что скажет она.

Но Наташа промолчала. Она повернулась к Ксении и огорчилась еще больше. Сестра с явным недоумением смотрела на князя. «Вот паршивка!» – рассердилась графиня про себя, но постаралась не выдать своего негодования. Как она могла забыть, что Ксения уже видела медальон у нее на груди? Теперь объяснений не избежать! Хотя чего это она всполошилась? Не хватало ей отчитываться перед девчонкой! Мало ли что сестра заметила, и какое, спрашивается, ей дело до ее отношений с князем.

– Павлик! Попрощайся с князем, – приказала графиня мальчику. – Поблагодари его за уроки! Но впредь забудь о прогулках. Ты посмел ослушаться маменьку и теперь до конца лета не покинешь усадьбу. Надо уметь держать слово, сударь мой!

Не проронив ни слова, Павлик спрыгнул с лошади, и проделал это настолько ловко без чьей-либо помощи, что графиня даже не успела охнуть, когда он покинул седло. Не глядя на мать, мальчик поплелся к коляске, Марфуша, то и дело оглядываясь, побрела следом, придерживая рукой порванную на плече рубаху.

– Прощайте, князь, – графиня высокомерно вздернула подбородок, – я искренне благодарна вам, что мой сын не проломил себе голову при вашем содействии. Но впредь я запрещаю вам видеться. Некрасиво, ваша светлость, действовать негодными средствами!

Она перевела взгляд на Ксению и поймала быстрый взгляд, которым та обменялась с Аркадием.

«Ах вот оно что!» – промелькнула в голове догадка. Вот отчего изменилась ее дорогая сестра. Похорошела, но, кажется, изрядно поглупела при этом. Амуры вздумала крутить с этим красавчиком, явным соблазнителем и бонвиваном!

Она метнула гневный взгляд на Аркадия, но промолчала, а вот сестре приказала не терпящим возражений тоном:

– Живо в коляску! И чтоб галопом домой!

Ксюша, подхватив юбки, заспешила к дороге. Аркадий ринулся за ней, но князь придержал его за руку и укоризненно покачал головой:

– Не надо! Только навредишь!

Они молча проводили взглядом облако пыли, отмечавшее скачущую во весь опор графиню. Аркадий первым нарушил молчание:

– Она что, с цепи сорвалась?

– Как сказать... – Князь улыбнулся, и его лицо приобрело мечтательное выражение. – Кажется, я нашел ту, на которой женюсь непременно.

Аркадий открыл рот:

– Так это ее медальон? Но почему она его не признала?

Князь рассмеялся и хлопнул его по плечу.

– А ты бы признался на ее месте? В присутствии сына и сестры?

– Нет, конечно! – пожал плечами Аркадий. – И все же с чего она так взбесилась? Или ты ей не показался ночью?

– Ты глуп, Аркаша, как вон тот червяк, что ползет по твоему плечу. Разве можно ползти так близко от моей руки? – Григорий щелчком отправил несчастного червячка в полет и обнял приятеля. – Я тебе больше скажу, сегодня я окончательно убедился, что Павлик мой сын. И как ты просмотрел тот очевидный факт, что мы с ним очень похожи, прямо-таки одно лицо?

– Погоди! – Аркадий помотал головой. – Дай в себя прийти. С чего ты решил, что Павлик твой сын? Что за вздор ты городишь? Ты же никогда не встречался с графиней до нашего переезда в Завидово?

– Совсем не вздор, – вздохнул князь. – Был один постыдный эпизод в моей биографии, о котором я никогда и никому не рассказывал. Но судьба распорядилась по-своему. И тот поступок, который я считал самым непотребным, самым отвратительным в своей жизни, похоже, сделает меня самым счастливым человеком на свете.

Он подтолкнул Аркадия к лошади, на которой Павлик сегодня осваивал премудрости разных видов побежки,[21] сам вскочил на Мулата. Дав коню шенкеля, бросил уже на скаку:

– Давай в «Храм любви»! Так и быть, напьемся сегодня до положения риз, иначе мой рассказ тебе не осилить.

Глава 23

– Я больше не вынесу! – Аркадий метался по кабинету и все время ронял стулья, забывая их поднимать. – Что графиня себе позволяет? Никого не принимает! Даже исправника не пустила. Что происходит в доме? Может, Ксении уже нет в живых?

– Эка ты загнул, братец! – заметил благодушно князь. Он сидел в кресле, закинув ноги на стол, и занимался тем, что курил сигару, совмещая это занятие с глотками вина. Бокал он держал в руке и выписывал им вензеля, стараясь повторить очертания расплывавшихся в воздухе дымовых колец.

Аркадий остановился и вперил в него негодующий взгляд, но князь вполне безмятежно взирал на окружающий мир и вдобавок еще подсмеивался над его тревогами.

– Твоя беспечность просто преступна! – изрек наконец Аркадий. – Ты не предложил ни одной дельной идеи, как проникнуть в «Антик с гвоздикой» и узнать, что там происходит?

– Меня гораздо больше беспокоит, куда исчез барон в компании со своим громилой? Полицейские прочесали весь уезд, но они как в воду канули.

– С чего ты решил, что барон отирается в уезде? – опешил Аркадий. – Наверняка уже отчалил в столицу. Там легче затеряться и переждать.

– Абсолютно с тобой не согласен. – Князь поднялся из-за стола и остановился напротив Аркадия. Заложив руки за спину, он покачался пару секунд с носка на пятку и обратно, смерил приятеля задумчивым взглядом и только тогда заговорил: – Не мог он уехать по той причине, что не достиг своей цели. Вероятно, он в курсе семейной тайны Изместьевых, если не сам провернул эти грязные делишки. Скорее всего, граф обещал ему приличное вознаграждение, но или не выполнил свое обещание, или барон просадил денежки и решил шантажом сколотить себе состояние. Графиня явно в панике, видно, этот мерзавец пригрозил ей предпринять более решительные действия или поставил заведомо невыполнимые условия. Отсюда и баррикады вокруг усадьбы, усиленная охрана и прочие заслоны, которые, как надеется графиня, помогут ей обезопасить себя и сына от происков барона.

– Но она выбрала неверную тактику. – Аркадий вновь принялся нервно ходить по кабинету. – Барон своего не упустит. Ты прав, скорее всего, он скрывается в поместье какого-нибудь очередного трусливого Караваева. Стервец дрожит за свою шкуру и вряд ли признается, что укрывает преступника.

– Наконец до тебя дошло! Но как донести эту мысль до графини? Как заставить ее довериться и рассказать нам, чем он на этот раз угрожает? Ведь последствия могут быть самые непредсказуемые!

– Но барон, похоже, не узнал тебя?

– Мы оба очень сильно изменились, – рассмеялся князь. – Тем более от того смазливого гусара, каким я был десять лет назад, ничего не осталось, даже фамилии. Усы и то другого фасона ношу.

– Постой, – Аркадий остановился и хлопнул себя по лбу, – кажется, я знаю, как проникнуть в «Антик».

За две минуты он изложил свою идею, отчего князь пришел в полный восторг.

– Отлично! – Григорий потер руки. – А я следом за тобой отправлюсь в Белореченск. Снова встречусь с исправником, навещу Юрия Леонидовича. Пока Нежданов все еще предводитель дворянства, так что должен ответить на мои вопросы.

Григорий дотронулся пальцем до медальона, с которым не расставался с тех пор, как Аркадий нашел его в «Храме любви». Иногда ему казалось, что медальон стал своеобразным мостиком между ним и Наташей – хрупким, неустойчивым, но он соединил их друг с другом через десять лет разлуки. И очень скоро придет тот момент, когда они снова ступят на него, протянут руки навстречу своей любви. Григорий Панюшев верил, что сумеет отважиться на тот разговор, который пока оттягивал, но чувствовал, что он обязательно состоится. И Наташа непременно его простит, иначе просто не должно быть!

* * *

– Барыня! – Глафира осторожно заглянула в приоткрытую дверь кабинета. – Дозвольте слово сказать!

– Говори, но быстро! Мне некогда! – произнесла строго графиня.

Глафира про себя ухмыльнулась. Чего, спрашивается, некогда? Все равно днями напролет возле окна стоит и молчит, что статуй в парке.

Но ехидство свое горничная не озвучила, а вслух быстро произнесла:

– Барыня, там внизу нищенка объявилась! Говорит, что черница, по свету бродит, людям правду говорит.

– Скажи Корниле, что я велела ее накормить, а ночевать определить в людской. Смотрите, чтоб блох не занесла!

– Да она не слишком грязная, разве что ряса на ней ветхая!

– Ладно, ступай! – Графиня отвернулась от горничной и произнесла, глядя в окно: – Могли бы не отвлекать меня по подобным пустякам.

– Барыня, – Глафира не уходила, продолжала топтаться за ее спиной. – Черница говорит, что барыня ваша, вы то есть, больно страдает, она может порчу снять, стоит ей с вами поговорить.

– С чего она взяла, что я страдаю? – Графиня повернула голову. – Опять в людской болтают всякую чушь?

– Да нет, она сразу это заявила, только в ворота вошла!

Графиня подозрительно посмотрела на горничную:

– Небось проходимка какая или воровка?

Глафира пожала плечами:

– Не похожа она на воровку, барыня! А то привести ее, сами посмотрите?

Графиня молчала пару секунд, затем сделала несколько шагов по комнате, остановилась напротив образов и перекрестилась.

– Ладно, веди! – приказала она горничной. – Но смотри, не покажется мне черница, велю и тебя, и ее выпороть на конюшне.

Горничная, подхватив юбки, быстро, как летний вихрь, умчалась исполнять приказ барыни.

Наташа прошла и села за стол, разгладила ладонями сукно, на котором за последние дни не появилось ни одной бумаги, ни одной книги, в которых она делала записи по хозяйству. У нее будто пропал интерес к жизни, и никто в доме не мог понять, чем это вызвано.

Даже проступок Ксении и Павлика остался почти без внимания. Правда, обоих посадили на три дня под домашний арест, что оба неслуха благополучно пережили. Сегодня и сын, и сестра обрели долгожданную свободу, и Наташа видела их в парке. Они как ни в чем не бывало пытались с помощью Данилы запустить воздушного змея.

Их веселый смех резанул, как серпом, ее сердце. Никто в доме не подозревал, какую страшную судьбу готовил им всем барон... Сегодня истекал срок, оставленный фон Кроммом графине для обдумывания. Конечно же, она не желала идти у него на поводу и соглашаться хоть на малую толику его требований, но не знала, как тогда оградить свою семью, поместье, состояние от наглых притязаний барона. Она чувствовала себя абсолютно беззащитной, потому что не могла искать помощи даже у Нежданова. В этом случае пришлось бы раскрыть тайну, которую она скрывала все десять лет. И тогда ее сыну придется распрощаться и с титулом, и с состоянием, и с «Антиком» навсегда. Значит, опять нищета, унижения, полное отчаяние и безнадежность...

Графиня поднесла платочек к глазам и промокнула набежавшие слезы. Ну, в чем она провинилась перед Всевышним? Почему он не позволяет ей стать счастливой? Ведь все случилось не по ее вине. И она могла бы прожить все эти годы в неведении, если б не влетела в спальню своего мужа через три дня после свадьбы...

В дверь кабинета постучали. Графиня выпрямилась. Ее изрядно побледневшее и осунувшееся за эти дни лицо приняло надменное выражение.

В комнату вошла Глафира, а за ней проковыляла сгорбленная старуха с клюкой в руках и в старой, но довольно чистой рясе. Черный платок был повязан низко, по самые брови. Морщинистое лицо сильно загорело, бабка и впрямь была бродяжкой. Но ее по-молодому яркие глаза смотрели живо и даже весело.

– Изволь поговорить с тобой, барыня! – Черница перекрестилась на образа и поклонилась графине. – С глазу на глаз, родная! Я тебе беду отвести помогу и черные мысли из головы выбросить! Я на свете много лет живу и не видывала такой беды, которую прогнать невозможно.

Графиня молча махнула рукой горничной, и та живо смекнула, что барыня поверила бабке. Закрыв за собой дверь кабинета, Глафира перекрестилась. Непонятное поведение графини нагнало страху и в людской. Там почему-то решили, что она вздумала продавать «Антик» и перебираться в город...

Оглянувшись по сторонам, Глафира припала ухом к дверям, но они были сделаны из толстого мореного дуба и никаких звуков, кроме неясного бормотания, не пропускали. В дальнем конце коридора показался кто-то из лакеев, и горничная отпрянула от дверей. Но не слишком расстроилась. Миской жирных щей да доброй чаркой любые тайны можно выудить. И горничная помчалась в людскую, чтобы сообщить новость. Графиня приняла бродяжку, выходит, дела и впрямь плохи!

– Что ты хотела мне сказать? – спросила графиня черницу и кивнула на стул: – Садись, в ногах правды нет.

– Премного благодарна, – старуха поклонилась ей и проковыляла к стулу. С трудом взгромоздилась на него, оперлась на клюку и закрыла глаза.

Графиня с недоумением уставилась на нее. Она что ж, спать сюда явилась? Но ничего не успела сказать. Старуха заговорила, не открывая глаз:

– Вижу, родная, вижу! Страшная беда настигла тебя! Страшный тать ломится в твои ворота, угрожает расправой! Страшный, с метой дьявола на роже, – старуха провела грязным пальцем по щеке, точно в том месте, где лицо барона располосовал ужасный шрам.

Графиня молча наблюдала за ней. Она не слишком верила подобным предсказательницам, но все же решила дослушать ее до конца.

Бабка неожиданно резво соскочила со стула и принялась описывать вокруг него круги, ударяя раз за разом о пол клюкой и приговаривая:

– Отступи страшный сон, отступи беда! Радость и ласка ходи сюда, страшный тать ходи туда, – она ткнула клюкой в сторону окна и три раз плюнула, бормоча при этом: – Изыди, сатана, сгинь, лукавый, пропади, окаянный!

Она вновь вернулась на свое место и застыла в той же позе с закрытыми глазами.

– Бабушка, – неожиданно робко окликнула ее графиня, – скажи...

Но бабка вдруг сорвалась со стула и принялась метаться по кабинету с поднятыми вверх руками. При этом она истошно вопила, как кликуша на паперти. Наташа даже подумала, уж не юродивая ли она?

– Огонь, огонь, вижу огонь! Злой тать крадется... Вижу, вижу... Факел горит... Дым... Огонь, огонь! Кровь! – Бабка уронила свою клюку, закрыла лицо руками, и ее плечи затряслись от горьких рыданий. Между всхлипами она умудрялась приговаривать: – Внучушка, лапушка, голубка ласковая, откройся бабушке, что тебя гложет? Нельзя горе в сердце носить, почернеет оно, как головешка. Беды-несчастья в одной упряжке ездиют, как от них ни убегай, все равно догонют. Откройся, сними печаль с лица! А я тебе скажу, откуда помощь придет. Только слушай бабушку, она тебе вреда не причинит.

Бабка вернулась на стул, села, не выпуская из рук клюки, и уставилась на Наташу своими необыкновенно голубыми глазами.

– Хорошо, – графиня помедлила секунду, думая, с чего начать. Она не слишком верила бабкиным побасенкам, но все-таки понимала, что должна перед кем-то высказаться, чтобы не сойти с ума. – Ты права, бабушка, страшный тать с дьявольской меткой на лице стучится в мои ворота. И я уверена, что это от его руки сгорели три телятника и ни в чем не повинные телята. Погибли три моих сторожа, а один страдает сейчас от ожогов. Три семьи осиротели... – Она перевела дыхание. – Я не могу открыть, по какой причине он преследует меня, но поначалу он требовал от меня триста тысяч рублей золотом и в жены мою сестру Ксюшу. Я его выгнала, тогда ночью заполыхали телятники. А теперь... – она замолчала и закрыла лицо руками.

– А теперь? – требовательно выкрикнула бабка и пристукнула своей клюкой.

– Теперь, – графиня отняла руки от лица, глаза ее гневно сверкали, – теперь этот бастард, этот ублюдок настаивает, чтобы я вышла за него замуж, отписала доверенность на управление имением и позволила ему распоряжаться состоянием, иначе он угрожает украсть моего сына! Притом если я не выполню его требований, то потеряю Павлика навсегда!

Бабкины глаза потемнели от ярости. Она опять стукнула клюкой, прошептала что-то явно не боголепное и сплюнула на пол. Затем закрыла глаза и опять принялась кружить возле стула, приговаривая что-то похожее на заклинания.

«Какая она черница? – успела подумать Наташа. – Скорее ведунья или колдунья какая-то! Как бы еще хуже не получилось!»

Бабка внезапно остановилась и перекрестилась на образа. Это несколько успокоило графиню. Подруга дьявола вряд ли способна сотворить крестное знамение.

– Пройдет лихоманка, исчезнет беда! – сказала бабка тихо. – Исчезнет ворог поганый, сгинет в болоте. А тебя, девонька, ждет счастье великое. Сидит добрый молодец неподалеку, думу горькую думает, страдает, как голубь по голубице.

– Какой голубь? – растерялась графиня.

– Да не голубь, – старуха рассыпалась мелким, дробным смешком, – орел настоящий. Красавец, каких поискать! Высокий да усатый, а уж на лошадь вскочит, залюбуешься.

– Откуда ты все это знаешь? – Графиня с подозрением посмотрела на бабку. – Кто тебе рассказал?

– А мне и рассказывать не надо! – Бабка вытянула перед собой ладони. – Смотри, дрожат, так и у него душа дрожит, когда о тебе думает. А сердце стучит, – бабка несколько раз пристукнула клюкой, изображая, с какой частотой бьется сердце таинственного «орла», – ох, как стучит, как рвется к тебе, родная! Но ты не только возле дома заслоны выставила, ты свою душу на ключ замкнула. Откройся, доверься тому, кто к тебе всем сердцем и душой стремится, вместе с ним все беды одолеешь!

– Все понятно, – внезапно рассердилась графиня, – иди ужо, – и протянула бабке гривенник, но та отвела ее руку.

– Не гневи Вседержителя нашего! Я тебе глаза раскрыла, душу твою утешила, подобные дела никакой денежкой не оплатишь. Богу молись да мои слова не забывай, тогда все, что ни пожелаешь, исполнится.

Она перекрестила графиню и, еще больше согнувшись, словно приняла на свои плечи непосильную ношу, засеменила к двери. На пороге оглянулась и погрозила Наташе пальцем:

– Не забывай мои слова!

Наташа потрясенно смотрела ей вслед. Затем подошла к окну. Она не верила ни одному бабкиному слову. Старая наверняка посетила окрестные имения и нанизала слухи, как бусины на нитку. Графиня не понимала, что ее насторожило, а когда подошла к окну, небо опять было голубым, смех Ксении и Павлика не резал ей слух, а сердце перестала сжимать тоска. И она впервые за последние дни подумала, что барону ее не одолеть, даже в том случае, если ей придется расстаться с роскошью и богатством, титулом и «Антиком». Она найдет выход из положения. И разве это первое испытание в ее жизни?

Бабка тем временем спустилась в людскую. В темном, без окон коридоре, который отделял кухню от кладовых, ее поджидала Марфуша. То и дело озираясь по сторонам, она ухватила бабку за рукав и прошептала:

– Голубушка, скажи как на духу, позволит мне барыня с Евсеем обвенчаться али нет? Дюже она осерчала на нас, как бы не оженила его на Меланье. У нее мужик в прошлом годке утоп и детишки мал мала меньше. Барыня уже грозилась, что не позволит ему груши околачивать, и пока в Матуриху сослала, сараи строить. Того гляди, насовсем там оставит.

– Никуда твой Евсей не денется, – произнесла бабка задушевно, затем выпрямилась и обняла Марфу за плечи, – как отправила его барыня, так и назад призовет. Сыграете свадебку по осени, а пока по кустам не шмыгай, чтоб в подоле не принести. Тогда барыня точно Евсея на Меланье оженит, чтоб ее девок не портил.

– Ой, бабушка, – Марфуша закрыла лицо ладонями, – неужто правду говоришь?

– А с чего мне тебя, Марфуша, обманывать? – произнесла неожиданно бабка слишком знакомым горничной баском. – Я тебя обманывал когда-нибудь?

– Ай! – сказала горничная и уставилась в ужасе на бабку.

Та весело улыбалась и даже подмигнула ей.

– Господи! – вскрикнула Марфуша. – Барин! Откуда?

– Тихо! – приказал ей Аркадий. – Узнала, и слава богу. Только никому ни слова! Иначе все пропало!

– А барышня как же? – всполошилась Марфуша. – Ей-то можно сказать?

– Барышне обяжательно, – прошамкал, прямо-таки как беззубая старуха, Аркадий.

И он опять настолько преобразился, что Марфуша невольно вздрогнула и рассмеялась.

– Ну, барин, вы точно лицедей какой! Как складно у вас выходит! – И тут же, оглянувшись по сторонам, быстро прошептала: – Все, бегу! Я мигом! – И расплылась в счастливой улыбке. – То-то барышня обрадуется! А то изгоревалась совсем.

– Подожди, – Аркадий удержал ее за руку, – не говори пока барышне, что я здесь. Скажи, мол, старуха-черница судьбу предсказывает, хочет, дескать, с ней встретиться. А после я найду, что сказать. Приведи ее в беседку до обеда, а я в кустах затаюсь. А ты вокруг походи, посторожи...

– Все сделаю, как велели, барин, – поклялась Марфуша, – всенепременно этими словами доложу барышне.

– Пусть она какое-нибудь рукоделие прихватит, чтоб не заподозрили ее. Мне дозволено в имении ночевать, так что с тобой мы еще встретимся. Я тебе все про Евсея расскажу.

– Да ладно, ваша милость, – засмеялась Марфуша, – если все образуется, графиня сама нас простит. Она такая, распылится, расшумится, а после отойдет, так лучше и не надо!

– Беги! – приказал Аркадий и, когда горничная сорвалась с места, прошамкал ей вслед: – Скачи, скачи, оленица, токмо шею не сверни от радости!

И, сгорбившись в три погибели, древняя старуха поплелась дальше, держась одной рукой за стену, а второй постукивая впереди себя клюкой, точь-в-точь как это делают слепые.


Ксения сидела с Павликом в детской, и они занимались любимым делом, рассматривали старинную книгу, ту самую, из которой узнали про Аргентину. Они не боялись быть застигнутыми за этим занятием, потому что Наташа три дня о них не вспоминала. Сегодня они должны были первый раз обедать вместе. И Ксения, грешным делом, побаивалась, что сестра призовет ее к себе в кабинет, чтобы наконец получить объяснения.

Но дни, проведенные под арестом, не прошли даром, девушка обдумала все варианты разговора и решила быть предельно честной. Сколько можно таиться и прятать свою любовь? Она расскажет Наташе, как сильно ее любит Аркадий и что она готова хоть завтра идти с ним под венец. Его не волнует, что она – бесприданница, и хотя у самого ветер гуляет в карманах, но князь сделал его поверенным в своих делах и платит ему неплохое жалованье. Так что они не пропадут. И она уверена, что Аркадий многого добьется в жизни...

Павлик держал книгу на коленях и упорно пытался разобраться в надписях на старинных картах. Стоило ему увлечься и замолчать, как мысли Ксении вновь потекли в прежнем направлении. Все эти дни она не получила ни единой весточки от любимого и терялась в догадках, что могло случиться, почему он не дает о себе знать. Она ведь ничего не знала о кордонах, которые графиня выставила не только на дорогах, но и на всех тропах, даже самых незаметных.

– Барышня, – донеслось из-за окна, – барышня! Спускайтесь вниз скорее!

Ксения выглянула. Внизу стояла Марфуша и делала ей совершенно непонятные знаки.

– Рукоделье захватите, непременно!

– Рукоделье? – удивилась Ксения. – Зачем?

– Тихо, тихо, – Марфуша замахала на нее руками и быстро огляделась по сторонам. Но с этой стороны их вряд ли кто мог услышать. Окна детской выходили на самый заросший участок парка. Его намеренно не расчищали, оставив кусок почти дикого леса для забав молодого барина. Здесь так хорошо было играть в казаков-разбойников, индейцев и просто в прятки.

Но Марфа непонятным образом осторожничала и почему-то не поднялась в дом, чтобы вызвать Ксению.

– Спускайтесь, – опять попросила она громким шепотом, – и идите к беседке. Я вам все обскажу.

– Павлик, – Ксения строго посмотрела на племянника, – дай слово, что никуда не уйдешь из детской, пока я не вернусь.

– Хорошо, – Павлик, занятый книгой, даже не посмотрел в ее сторону.

Прихватив картонку с вышиванием, Ксения вышла из комнаты. Каким-то шестым чувством она догадывалась, что Марфуша вызвала ее неспроста. А предпринятые горничной меры предосторожности однозначно подсказали Ксении, что из дома следует исчезнуть незаметно, чтобы не вызывать лишних расспросов.

Она решила не ходить через парадные двери, а скользнула в гостиную и вылезла в парк через открытое окно. Окна Наташиного кабинета находились в другом крыле дома, и Ксения не боялась, что сестра заметит ее.

Марфуша с нетерпением поджидала ее за углом.

– Барышня, поспешите сейчас к беседке, – торопливо зашептала она, – я сговорилась с бабкой-черницей, она туда подойдет и все вам как на духу расскажет. И что сейчас происходит, и что дальше будет.

– Что за ерунду ты болтаешь, – рассердилась Ксения, – какая еще черница? Наташа увидит, неприятностей не оберешься.

– А Наталья Кирилловна тоже с ней встречались, – Марфуша с торжеством посмотрела на Ксению, – и не рассердились совсем. Почему ж ей на вас сердиться? И вы ж пойдете в беседку рукоделием заниматься, разве ж это грешно? А бабке я велю в кустах спрятаться, если вы боитесь с ней в открытую встречаться. Или не посылать ее?

Ксения с сомнением посмотрела в сторону беседки. Далековато от дома. Может, Наташа и не заметит... Конечно же, Ксении, как любой семнадцатилетней барышне, страсть как хотелось узнать, что ее ожидает в будущем. Пару мгновений она еще сомневалась, но любопытство победило. И она побежала к беседке.

Там было прохладно, потому что решетки затянули побеги конского каштана. Ксения уселась на лавочку, нервно огляделась по сторонам и тут поняла, что картонка с рукоделием осталась у Марфуши. И поднялась на ноги, чтобы окликнуть горничную, которая почему-то отстала.

– Ксюша, – раздалось за ее спиной.

Она мгновенно оглянулась, потому что ей послышался голос Аркадия. Но через невысокие перильца карабкалась старая-престарая бабка с клюкой.

Ксения охнула и бросилась к ней на помощь, протянула руку и в тот же миг оказалась в крепких объятиях, которые ни с чьими другими не могла спутать. Горячие губы нашли ее рот, и крик застрял у нее в горле. Впервые в жизни ее целовали столь страстно, потому что во время прежних свиданий их поцелуи были скорыми и достаточно целомудренными. Но опасность явно прибавила им жара в кровь, потому что влюбленные окончательно забыли об осторожности.

Загляни сейчас кто-нибудь в беседку, глазам бы не поверил. Бабка-черница исступленно целовала барышню, а ее рука нежно ласкала обнаженную грудь девушки. Ксения же вообще не понимала, что с ней происходит, потому что представить себе не могла, насколько упоительны и желанны ласки любимого человека.

Вернуло их к действительности легкое покашливание из дальних кустов. Марфуша была на страже. Влюбленные испуганно отпрянули друг от друга. Ксения принялась застегивать пуговицы лифа, Аркадий поправлял съехавший набок платок.

– Аркаша, – первой пришла в себя Ксения, – что случилось? Как ты здесь оказался? Почему в таком наряде?

– Нам с князем почудилось, что графиня кем-то чрезвычайно напугана. Вот и решили проникнуть таким образом в ее секреты. Тебя же она в них не посвятила?

– Нет, конечно! Но разве тебе удалось их выведать!

– Чтобы бравый гусар да не выведал дамские секреты? – улыбнулся Аркадий. – Гусар – он в любом возрасте и в любом обличье гусар!

– Но это же нечестно! Если Наташа узнает, что мы ее обманули, будет еще хуже. Она рассердится и не позволит нам обвенчаться.

– Об этом маскараде она может не узнать, – вполне резонно заметил Аркадий, – но зато нам теперь известно, почему так испугалась графиня и чего хочет барон.

– Опять этот барон? Так я и знала! – вскрикнула Ксюша и в испуге закрыла рот ладонью.

Аркадий выглянул из беседки, Марфуша подавала какие-то знаки рукой. И он поспешно обнял Ксению и поцеловал в щеку.

– Беги в дом, Марфуша чем-то встревожена. А я уйду кустами. А вечером не закрывай окно, я приду, и мы обо всем поговорим.

– Но это неприлично! – охнула Ксения.

– Конечно, если кто-то об этом узнает, – улыбнулся Аркадий, – но ты же не станешь посвящать сестру в свои секреты?

– Не буду! – Ксения улыбнулась и выскользнула из беседки.

Аркадий проследил за тем, как она встретилась с Марфушей. Девушки быстро о чем-то пошептались и разбежались в разные стороны. Тогда Аркадий потуже завязал платок на голове, одернул рясу, перемахнул через перильца, почти не коснувшись их руками, и мгновенно исчез в кустах. Через несколько минут из зарослей лещины недалеко от людской с трудом выползла черница. Едва переставляя ноги, она добрела до крыльца и опустилась на него в изнеможении. Тотчас из дверей выглянула Глафира, всплеснула руками и крикнула лакеев. Два дюжих молодца чуть не на руках внесли бабушку в людскую, где ее уже ждала миска щей и кусок свежего хлеба.

Черница перекрестилась на образа и принялась за еду. Глафира сидела напротив ее и с обожанием смотрела на бабушку, терпеливо дожидаясь своей очереди. Она окончательно уверилась в том, что черница и впрямь была кудесницей, если графиня после разговора с ней повеселела и велела к обеду приготовить ей новое платье.

Глава 24

Графиня проснулась внезапно, как от удара. Все эти дни она жила настороже, и ее мозг находился в состоянии постоянной боевой готовности. Вот и сейчас он среагировал то ли на резкий звук, то ли на крик. Но как Наташа ни прислушивалась, ничего подозрительного не услышала. Тишина царила в доме – глухая, вязкая, опасная, но графиня отнесла свои ощущения на счет усталости и хронического недосыпания.

Она уже по привычке за полночь ушла из кабинета и долго не могла заснуть. Тревожные предчувствия, несмотря на уверения черницы, продолжали рвать ее душу. Наташа не находила себе места. И все же усталость наконец сморила ее, и она забылась в странном полусне, в котором реальность переплелась с рожденными ее сознанием монстрами – отголоском тех тревог, которые не давали ей покоя с момента встречи с бароном на гостиничном крыльце.

Наташа металась в постели, вскрикивала, и, когда вдруг проснулась, подушка была мокрой от слез. Графиня постаралась выбросить из головы воспоминания о случившемся с ней в «Храме любви». Но первая мысль, которая посетила ее, была не о Павлике или своем незавидном положении, а о князе. И она поняла, что более всего боялась не разоблачения, не потрясений, связанных с этим крайне неприятным событием, а того, что князь будет потерян для нее навсегда.

Графиня села на постели и закуталась в шаль. В спальне было темно. Снаружи изредка доносился далекий брех собак. За окном метались тени деревьев, в стекла стучали капли дождя.

«Опять дождь!» – подумала Наталья тоскливо. Неясное беспокойство мешало ей сосредоточиться на одной мысли. Вероятно, это было связано с тем, что она до сих пор не нашла достойного выхода и не знала, как заставить барона отказаться от своих притязаний. Графиня отдавала должное его хитрому, изворотливому уму и предполагала, что фон Кромм понимает, что в случае потери ею состояния он тоже не получит ни копейки. Поэтому он вряд ли решится на открытое разоблачение. Скорее всего, ему нужны деньги, и только деньги. Но где гарантия, что, единожды удовлетворив его запросы, она не попадется в липкие сети кровожадного паука, который будет тянуть из нее соки всю жизнь?

Наташа зажгла свечи в шандале,[22] который стоял на столике в ее будуаре, и, накинув халат, вышла из спальни.

Дом спал. Она направилась в другое крыло, где располагались детская и спальня сестры, отметив, что никто из лакеев не попался ей по дороге. «Спят, мерзавцы!» – подумала графиня рассерженно и ускорила шаг. Беспокойство переросло в тревогу. Что-то не так было в ее доме, и она еще не понимала, что именно!

Она миновала гостиную. Дверь ее была приоткрыта, и Наталья почувствовала, как по ногам потянуло холодом. Она замедлила шаг и тотчас поняла причину сквозняка. Высокие стеклянные двери, те самые, сквозь которые она любила наблюдать за озером, сейчас были распахнуты настежь, шторы пузырил ветер, и они были мокрыми от дождя. На полу виднелись лужи воды и – о ужас – грязные следы, оставленные явно мужской ногой.

Наташа схватилась за горло, только бы не заголосить от ужаса, и опрометью выскочила из гостиной. Все вокруг словно вымерло, и это тогда, когда она строго-настрого приказала Корниле охранять дом не только снаружи, но и внутри.

Будь это в ее воле, она бы бегом преодолела расстояние до детской. Но почти все светильники в этом крыле были по непонятной причине погашены, что только подтвердило ее подозрение – в доме случилось неладное. Графиня спешила, но оставшиеся свечи могли погаснуть, и она боялась остаться в кромешной темноте.

«Павлик! Павлик! – шептала она. – Только бы ничего не случилось!»

До детской оставалось совсем немного, когда яростный крик разорвал тишину дома. Кричал мужчина, затем совершенно дико завизжала женщина, и что-то с шумом покатилось по полу...

Забыв про все на свете, графиня со всех ног бросилась на крики. В руках она сжимала шандал с потухшими свечами, но путь ей указывало маячившее впереди световое пятно. Там трещала и валилась с грохотом мебель, слышались звуки борьбы и метались по стенам взбесившиеся тени.

Первым делом она увидела сестру. В одной ночной рубашке Ксения стояла, прижавшись к стене, а у самых ее ног сцепились в клубке бабка-черница и кто-то из лакеев. Наташа поняла это по его ливрее.

Бабка-черница оказалась сильнее. Она уже сидела на дюжем лакее верхом и заламывала ему руки за спину. Лакей старался изо всех сил вырваться, но черница перехлестнула его запястья шнуром от сонетки и попыталась затянуть узел, но Наташа, недолго думая, навернула ей по голове шандалом. Бабка охнула и рухнула головой вниз на сбитый в кучу ковер. Ксения вскрикнула и повалилась рядом с ней. А лакей, удивительное дело, вскочил на ноги, оттолкнул графиню и со всех ног ринулся в комнату Павлика. Ничего не понимая, Наташа бросилась следом. Лакей перемахнул через подоконник открытого окна, и треск росшего под окнами кустарника подтвердил, что он спрыгнул со второго этажа. Наташа рванулась к окну. И тут из сада ударил выстрел. Пуля вошла в оконную раму в каком-то дюйме от ее головы. Наташа вскрикнула и присела за подоконником.

Но выстрел не повторился. Она отбросила шандал и, подвывая от страха, на коленях подползла к кровати Павлика и закричала не своим голосом. Постель была пуста, а рядом с ней лежал в одном исподнем связанный по рукам и ногам лакей, которого Корнила определил дежурить ночью возле спальни маленького графа. Во рту у него торчал кляп, но он оказался совершенно лишним, потому что лакей спал мертвецким сном и храпел как ни в чем не бывало.

Подхватив полы халата, Наташа выскочила из комнаты. Сестра даже не повернула головы в ее сторону. Она стояла на коленях и перевязывала голову черницы.

– Где Павлик? – закричала графиня. – Что здесь происходит?

Черница повернула к ней угрюмое лицо и сердито заметила:

– Если б вы, графиня, прежде думали, а после били по голове, то злоумышленник не скрылся бы.

Графиня тупо уставилась на нее. Она ничего не понимала, но знала одно: черница по какой-то причине заговорила мужским басом.

– Там лежит слуга, – кивнула она в сторону детской, – он связан... Где Павлик? Куда вы его дели?

Черница поднялась на ноги и неожиданно оказалась на голову выше Наташи. И куда при этом исчезла ее старческая немощь и согбенность? Ведь только что Наташа была свидетелем нешуточной драки между ней и лакеем, который почему-то сбежал от нее в окно.

Ксения подошла к сестре.

– Наташа, я тебе все объясню... Мы с Аркадием...

– Что? – Наташа выхватила свечу из настенного светильника и поднесла его к лицу черницы. – Какой Аркадий?

И тут поняла – какой!

– Ах вы! – закричала она и влепила пощечину сестре. – Ты – дрянь! Ты так следишь за Павликом? Где мой сын? Ты его убрала с глаз подальше, чтоб он не мешал тебе миловаться с любовником?

– Наташа! – закричала Ксения и заплакала. – Выслушай нас!

Но Наташа ее не слышала, развернувшись, она замахнулась на Аркадия, но он перехватил ее руку и прижал графиню спиной к стене. Та хотела пнуть его по ноге, но запуталась в рясе.

– Черт побери, графиня! – Аркадий обхватил ее руками и приподнял над полом. – С разбитой головой я не смогу вас долго держать. А у нас нет времени на истерики.

– Где Павлик? – закричала она истошно. – Верните Павлика!

– Павлика украли! – рявкнул Аркадий и, резко опустив ее на пол, схватился за голову и покачнулся. Ксения бросилась к нему. Но Аркадий отвел ее руки и приказал: – Перестаньте голосить, графиня, кто-то опоил ваших слуг сонной настойкой. Сейчас от них мало толку. Поэтому живо переодевайтесь, и немедленно скачем в Завидово. Надо сообщить князю, что барон похитил Павлика.

– Похитил? – прошептала графиня и съехала по стене на пол. – Барон похитил Павлика?

– Похитил, а вы помогли им скрыться. Если бы не оглоушили меня подсвечником, то Фридрих от нас не ушел бы.

Аркадий подал ей руку и снова схватился за голову.

– Простите, – произнесла Наташа сквозь зубы, – но что я могла подумать, когда увидела, что мой лакей дерется с подозрительной бродяжкой?

– Я вас не виню, – Аркадий потрогал повязку на голове, – голову не проломили, и то слава богу! – И заторопил ее: – Давайте, давайте, Наталья Кирилловна, нельзя терять ни минуты.


Она ничего не помнила, ничего не воспринимала. Даже бешеная скачка без дорог, сквозь дождь и лесную чащу не привела ее в чувство. И лишь когда показались огни Завидова, она немного пришла в себя и почти успокоилась. Она еще не видела князя, но уже знала, что он непременно найдет выход из ситуации. Шел третий час ночи, но дом сиял огнями, похоже, здесь еще не ложились спать.

Внизу толпились какие-то люди. Все были возбуждены и громко переговаривались. На пороге дома их встретил управляющий и проводил в кабинет князя. Григорий Панюшев поднялся им навстречу из кресла. Глаза его, как показалось графине, насмешливо сверкнули при ее появлении, но он тотчас перевел взгляд на Аркадия.

– Что с тобой?

Тот покосился на графиню, но только махнул рукой.

– Упустил я этого дьявола, Гриша! Всю ночь караулил и даже схватил было, но ускользнул мерзавец.

– Это я виновата! – Графиня не обратила внимания, что князь первым делом предложил ей стул, и продолжала стоять у порога. – Это я огрела вашего друга по голове шандалом, но откуда мне знать про его фокусы с переодеванием? Впрочем, когда погиб Федор, барону тоже досталось кочергой по голове. Он слишком опрометчиво претендовал на мою руку.

Князь рассмеялся и посмотрел на Аркадия.

– Тебе еще крупно повезло, Аркаша, – и, повернувшись к графине, приложил ладонь к груди, изобразив всем своим видом полнейшее раскаяние. – Простите, Наталья Кирилловна, за подобную вольность, но мы пошли на эту меру вынужденно. Иначе мы бы не сумели проникнуть в планы барона и помешать ему похитить Павлика.

– Но они все же похитили его! – Графиня сделала шаг вперед. – Они умудрились усыпить моих слуг и сторожей. И никто не успел помешать им.

Она покачнулась от сильнейшего головокружения, но князь вовремя подхватил ее. Бережно поддерживая под локоть, подвел к креслу. Графиня благодарно улыбнулась ему и села. Князь опустился в соседнее кресло.

– Смею заверить вас, графиня, ничего страшного с вашим сыном не случилось. Для страховки мы с исправником с вечера расставили засады из полицейских и моих людей вокруг вашей усадьбы. Мошенники проникли на ее территорию со стороны озера. Но требовалось, чтобы они забрались в дом. Там их ждал Аркадий... – Панюшев посмотрел на приятеля и улыбнулся. – Ты с честью справился с заданием, Аркаша, а шрамы нам не привыкать зарабатывать.

– Не привыкать, – буркнул Аркадий и с укоризной посмотрел на графиню. – Теперь я понимаю, почему дворня боится вашей плетки. На собственном лбу испытал.

– Простите, я ведь уже повинилась перед вами, – сухо сказала графиня и повернулась к князю: – Скажите, вы узнали, где Павлик? Куда его увезли эти мерзавцы? – На мгновение ей показалось, что князь намеренно что-то недоговаривает.

Но Панюшев доброжелательно улыбнулся, и у Наташи отлегло от сердца.

– Ничего с вашим Павликом не случилось, он до безумия рад подобному приключению.

– Вы хотите сказать?.. – Графиня побледнела. – Вы хотите...

– Да, да, именно это я хочу сказать, – ласково посмотрел на нее князь. – Ваш сын, Наталья Кирилловна, в добром здравии и настроении находится сейчас в моем доме. Я велел уложить его спать, но этот негодник настолько возбужден случившимися событиями, что, кажется, все еще на ногах.

– Павлик? – Наташа вскочила на ноги и тут же вновь опустилась в кресло. – Как вам удалось?

Князь пожал плечами и глянул на Аркадия.

– Я привык любое дело доводить до конца. Барон изрядно рассердил меня, и не в моих обычаях спускать мерзавцу, который вздумал угрожать женщинам и ребенку.

– И все-таки... – Наташа умоляюще посмотрела на него. – Вы схватили барона и его слугу?

– Схватили, – усмехнулся князь, – последнее время это отродье скрывалось в тайных комнатах «Бристоля». Но с помощью предводителя дворянства Юрия Леонидовича Нежданова и исправника мы узнали про это убежище жуликов и мошенников всех мастей и установили наблюдение за харчевней. И когда барон в компании с Фридрихом ночью покинул его, мы знали уже наверняка, что оба направились к «Антику». Но позволили им переплыть на лодке озеро. Правда, в доме, как теперь известно, произошел неожиданный и досадный казус. Барон во время драки в коридоре успел выбраться из спальни вместе с Павликом, которого они завернули в одеяло, а следом удрал Фридрих. Но им не удалось далеко уйти. Оба негодяя схвачены полицией, закованы в железо и отправлены в Белореченск. Да, графиня, добавлю еще, что Павлик вел себя, как настоящий мужчина, не плакал, не кричал, а до последнего, как мог, сражался с бароном и изрядно поцарапал тому лицо и даже прокусил руку.

– Боже! – простонала графиня. – Павлик! Он мог погибнуть!

– Вряд ли, – покачал головой князь, – в планы барона это не входило, просто он решил воспользоваться самым действенным оружием, чтобы сделать вас, наконец, послушной.

– Спасибо, князь, – графиня посмотрела ему прямо в глаза. – Отныне я не стану препятствовать вам и вашим людям пользоваться северной частью озера, а осенью и зимой – охотиться в моих угодьях. А теперь, – она поднялась из кресла, – позвольте попрощаться с вами. Я должна вернуться домой. Ксения осталась одна, слуги спят... Велите разбудить Павлика, если он заснул. Мы немедленно едем.

Князь посмотрел на нее.

– Хорошо, я велю приготовить коляску. Хотя негоже вам добираться верхом на лошади в одиночку и вместе с ребенком. На улице темно и вовсю поливает дождь. К слову, вам нужно переодеться, чтобы не простудиться по дороге.

И только после этого замечания Наташа поняла, что ее одежда совсем промокла, а под ногами натекла приличная лужа.

– Не стоит, я обойдусь, – сказала она тихо, – но буду благодарна, если вы одолжите нам пару теплых пледов или одеял, этого будет достаточно. Я не хочу терять времени.

– Сейчас прикажу принести одеяла, – с готовностью согласился князь, – но я поеду с вами. Провожу до усадьбы, иначе, сами понимаете, изведусь от тревоги за вас.

Наташа беспомощно посмотрела на него. Князь в присутствии Аркадия почти в открытую заявил о том, что испытывает к ней иные чувства, чем простое соседское дружелюбие. Но сопротивляться не стала, лишь молча кивнула головой, покоряясь его напору. Честно сказать, у нее совсем не осталось ни сил на сопротивление, ни слов, способных погасить его пыл. И когда Аркадий, воодушевленный ее покорным видом, попросил принять его завтра по очень важному вопросу, не очень этому удивилась, хотя еще неделю назад даже предположение, что Ксению придется выдавать замуж, повергло бы ее в ярость.


Наташе казалось, что они никогда не доедут до «Антика». Закутанный в одеяло Павлик спал у нее на руках. Князь опять был за кучера, но, как и в прошлый раз, они не разговаривали, опасаясь разбудить ребенка. Дождь шел не переставая. Порывы ветра забрасывали холодные капли в коляску. Наташа снова продрогла, но терпела. Судя по времени, которое они провели в пути, до дома оставалось совсем немного. Изредка графиня выглядывала из коляски, надеясь увидеть озеро. Его зеркальная поверхность отсвечивала даже в темноте, но небо уже слегка посерело, до рассвета оставалась самая малость, а они все еще не добрались до озера. Вскоре дорога пошла через лес, он был ей незнаком, и Наташа насторожилась. Хотела было спросить князя, уж не заблудились ли они снова, но тот вдруг натянул поводья и весело возвестил:

– Все, приехали!

Он выпрыгнул из коляски и подал ей руку. Через мгновение Наташа стояла на мокрой траве и с изумлением озиралась по сторонам. Князь подошел к ней. Он держал на руках Павлика. Мальчик даже не проснулся.

– Куда вы нас привезли? – спросила Наташа. – Что вы себе позволяете?

И тут ее взгляд выхватил в едва расступившейся темноте знакомые очертания «Храма любви».

– Вы с ума сошли? – Она с негодованием уставилась на князя. – Как вы смеете?

– Смею! – сказал он сухо и кивнул в сторону домика. – Пойдемте! И не поднимайте крик, разбудите сына.

– Зачем вы привезли нас сюда? – Наташа едва поспевала за ним, а он шел не оглядываясь. И лишь когда они вошли в дом, остановился на мгновение в прихожей.

– Думаю, пришла пора объясниться. Проходите в гостиную, я распорядился растопить камин. А я поднимусь наверх, Павлику уже приготовили спальню.

Потрясенная до глубины души подобным вероломством, Наташа не нашлась что ответить и молча прошла в гостиную. Комнату освещали свечи, в камине полыхал огонь, а стол был накрыт то ли для позднего ужина, то ли для раннего завтрака. В серебряном ведерке со льдом покоилась бутылка шампанского. Наташа усмехнулась. Ей еще не приходилось пить вино на рассвете. Впрочем, она многого не успела попробовать в своей жизни. Но вместо негодования испытывала сейчас совсем другие чувства. Князь, конечно же, опять провел ее, но она отнюдь не жалела об этом. Честно сказать, Наталья огорчилась бы гораздо сильнее, если он просто-напросто довез бы их с Павликом до «Антика» и распрощался.

Но князь повел себя именно таким образом, о котором она могла только мечтать, но ни в коем случае надеяться. И, опустившись в кресло, Наталья принялась ждать Панюшева, замирая от каждого постороннего звука. Наконец послышались его шаги. Наташа поднялась навстречу, и князь, недолго думая, обнял ее.

– Наташа, радость моя, солнышко! Как я скучал по тебе! – Он целовал ее и все шептал и шептал ласковые слова, а она умирала от нежности к нему и тоже что-то шептала в ответ. Им уже не хватало объятий и поцелуев. Князь поднял ее на руки и отнес в спальню...

И через мгновение они забыли обо всем, Наташа вскрикивала и стонала от восторга, а то вдруг стыдливо зажимала ему рот ладонью и просила: «Тише, Павлик проснется!» И тут же забывала об осторожности, слишком уж необычны и сладки были ощущения, которые она, казалось, никогда не испытывала в своей жизни. А может, просто забыла, что была когда-то счастлива, только слишком маленьким оказалось ее счастье, слишком недолгим...

Его руки были горячими и смелыми, они ласкали и тешили, и Наташе чудилось, что ее тело парит в воздухе. А душа, та и вовсе взмыла к облакам, когда он осторожно и нежно взял ее. Тут она потеряла способность не только дышать, но и соображать что-либо. Простыни сбились, подушки свалились на пол, и когда возлюбленные вновь вернулись с небес на землю, оказалось, что оба лежат поперек кровати, рука князя покоится у Натальи на груди, а она обнимает его за талию.

– Сейчас я принесу шампанское, – сказал Григорий и сел на постели. На нем не было ничего, кроме ее медальона. И Наташа потянула за цепочку.

– Отдай, – попросила она тихо. – Я потеряла его в прошлый раз.

Князь перехватил ее руку.

– Откуда он у тебя?

– Подарок. – Наташа тоже села. И князь покорно опустил голову, когда она снимала с него медальон. И когда он улегся на свое законное место в ложбинке между ее грудей, князь осторожно погладил его пальцем.

– Расскажи. Пришло время.

– Хорошо, – произнесла она без малейшего испуга. – Ты должен это знать.

Он обнял ее, и они снова легли. Рука князя мягко поглаживала ее грудь, и Наташа впервые за многие годы поняла, что наконец обрела то, что искала и не могла найти всю свою жизнь, – искреннюю и взаимную любовь.

И, самое главное, она ничего не боялась и совсем не испытывала стыда, когда рассказывала ему ту историю, из-за которой чувствовала себя обиженной и обманутой последние десять лет. Рассказывала о том, как после свадьбы, на которой молодой муж смотрел на нее с откровенной ненавистью, молодоженов на трое суток самым настоящим образом заперли на замок в супружеской спальне. И там она провела самые счастливые дни и ночи в своей жизни. Их страсть была безумной, они любили друг друга неистово, но только муж за все это время не произнес ни единого слова, а ставни на окнах были плотно закрыты, так что завтракали, обедали и ужинали они почти в кромешной темноте. Но Наталья была настолько неискушенным созданием, что даже не подозревала о чьем-то злом умысле. Она все принимала за чистую монету. Впрочем, какое ей дело было до подобных странностей, если все эти три дня и три ночи она рождалась и почти умирала в руках своего мужа и думала, что это будет продолжаться вечно.

Но на четвертое утро она проснулась в постели одна. В спальне было светло, а горничная подала ей будничное платье и сказала, что ее ждут к завтраку.

С помощью Глафиры Наташа быстро оделась и не находила себе места, пока та причесывала ее. Она просто изнывала от нетерпения. Молодая жена успела соскучиться по мужу и горела от желания скорее увидеть его.

Наконец волосы были уложены в прическу, букли на висках завиты. И Наташа сорвалась с места.

– Где граф? – выкрикнула она на пороге.

– В своей спальне, – ответила горничная. – Он там с бароном.

– Своей спальне? – Наташа замерла и уставилась на Глафиру. – Разве...

Та пожала плечами:

– Это – ваша спальня, а его сиятельства – в другом крыле.

Но и это не удивило юную графиню. Мало ли какие порядки могли царить в ее новой семье. А она готова была подчиниться любым, даже самым нелепым.

Подобрав юбки, она почти летела по коридорам. И вдруг увидела куафера графа. В руках у того был его саквояж со щипцами для завивки волос и усов, пилками, ножницами и прочим снаряжением, с чьей помощью парикмахер превращал любую невзрачную физиономию в произведение искусства.

Он зашел в одну из комнат, Наташа скользнула следом. И увидела мужа. Он сидел на стуле по пояс обнаженный, а барон фон Кромм натирал его спину какими-то благовониями. Их приторно-сладкий запах витал в воздухе. Наташа поморщилась и весело заявила:

– Барон, пойдите прочь, я хочу поцеловать своего мужа.

Федор дернулся, словно его ударили кнутом. Барон тоже вскинул голову. И Наташа в ужасе отшатнулась. Такая дикая, почти нечеловеческая ненависть читалась на лицах обоих.

– Вон! Вон отсюда! – завизжал исступленно граф и застучал ногами, как маленький капризный ребенок.

– Пошла прочь! – замахал на нее руками барон. – Убирайся!

Испуганный куафер вжался в угол и прикрыл голову саквояжем, когда граф сорвался с места и, подхватив увесистую трость, бросился на жену. Но она лишь вскрикнула, когда он ударил ее по плечу. И застыла на месте от ужаса, уставившись на его обнаженную грудь. У графа она была абсолютно чистой, как у новорожденного младенца, в отличие от той, которую она недавно ласкала. Пальцы ее путались в жестких и густых зарослях, в которых она любила зарыться лицом, а иногда так и засыпала...

Наташа закричала и от боли, и от отчаяния одновременно. Комната поплыла перед глазами. Очнулась она уже в своей постели с мокрым полотенцем на голове. В спальне никого не было. На столике рядом с кроватью стоял остывший завтрак. Наташа обвела бессмысленным взглядом комнату и перевела его на балдахин над своей головой. И снова закрыла глаза. Она ничего не понимала, но чувствовала, что с ней совершили что-то безобразное, грязное, несправедливое...

Наташа уткнулась в подушку и плакала навзрыд, стараясь, чтобы никто не слышал ее всхлипов. Рука ее теребила простыню и вдруг наткнулись на золотую цепочку, торчавшую из-под подушки. Она потянула за нее, и в ладонь ее лег небольшой медальон с изумрудом на крышечке. Щелкнул замочек, и она увидела прядь черных, жестких на ощупь волос. И все поняла!

С этого дня она стала избегать графа. Благо что это нетрудно было сделать. В спальне ее он ни разу не появился. А при встрече всякий раз бросался на нее с кулаками, пытался огреть плетью или тростью. И оскорблял страшными, срамными словами, такими, которыми не оскорбляли, наверно, даже падших женщин в портовых борделях и в гадких, последнего разбора притонах.

Но она терпела. На ее руках была Ксения. И им некуда было податься. Позже она поняла, что граф вообще ненавидел женщин. Его любовью были молоденькие мальчики, которые то появлялись в его половине дома, то исчезали, а старая графиня делала вид, что в этом нет ничего особенного. И очень сердилась на Наташу, что та не сумела завлечь мужа в свою спальню. И успокоилась только тогда, когда невестка сообщила ей, что беременна...

– Ты можешь думать обо мне что угодно, но я и впрямь не знаю, кто был тот человек, настоящий отец Павлика. Не появись я внезапно в комнате Федора, так бы и осталась в неведении, почему он столь резко переменился ко мне. Похоже, барон знал об этом человеке, и они на пару с Федором решили провести графиню, которая настаивала на женитьбе сына. Нищая дурочка оказалась очень кстати... – Наталья подняла глаза на князя. – Слава богу, Павлик, кажется, похож на меня, а первое время я чуть с ума не сошла, стараясь разглядеть в его лице черты того человека, который...

Она всхлипнула и закрыла лицо ладонями.

– Прости, тебе не стоило знать это, но я не хочу скрывать свое прошлое. И теперь только тебе решать, как поступить дальше.

– Наташа, – князь осторожно коснулся ее плеча. – Ты помнишь, во что ты была одета в свою брачную ночь?

– Я? – опешила Наташа и смутилась. – Конечно, помню. Ночная рубашка с розовыми лентами по вороту. Я ее хорошо запомнила. Она была такой роскошной по сравнению с теми, что я надевала раньше.

Князь осторожно снял с нее медальон и щелкнул замочком.

– Смотри!

– Что это? – Наташа осторожно ухватила пальцами крошечный кусочек свернутой рулончиком ткани и выронила его на одеяло. – Господи! Но это же?.. – Она с ужасом уставилась на князя. – Это не мой медальон?

Григорий молча достал точно такой же медальон из карманчика своего жилета. Он лег теперь на Наташину ладонь, и уже она откинула его крышечку. Прядь черных волос оказалась на месте.

– Ничего не понимаю, – произнесла она растерянно, – что за шутки? – Наташа взяла в руки кусочек розовой ленты, разгладила его на ладони. – Похоже, очень похоже, – сказала она тихо и робко посмотрела на князя. – Я боюсь, я...

– Не бойся, – он поцеловал ее в лоб, затем прижал к себе и принялся за свой рассказ, который звучал не менее дико, чем та история, которую она только что ему поведала.

– Накануне тех злополучных событий, что случились со мной десять лет назад, я серьезно проигрался, причем должен был заплатить проигрыш в течение суток. Двадцать пять тысяч! Продай все, что у меня имелось, и даже себя в придачу, я не набрал бы и десятой доли этих денег. Кроме того, у меня скопилось изрядно долгов, так что рассчитывать на то, чтобы занять нужную сумму, тем более не приходилось. Да и гарантий, что я верну когда-нибудь новые долги, тоже не было. Матушка у меня к тому времени болела, а я привык сорить деньгами. Я был незаконнорожденным сыном князя Панюшева, и он иногда откупался от меня парой-другой тысяч. Но двадцать пять – это было слишком даже для него! Я уже приготовился пустить себе пулю в лоб, когда в моей квартире появились два странных господина во всем черном, в шляпах, надвинутых на самые глаза. И они предложили мне оплатить все мои долги и добавить еще пять тысяч, чтобы я навсегда покинул Россию. Я пребывал в таком состоянии, что готов был заложить душу дьяволу, лишь бы избежать позора долговой ямы. И согласился. Тем более условия сделки были весьма заманчивы и крайне просты. Мне предлагали всего лишь переспать с молодой женой одного старичка. Все три дня и три ночи мы должны были находиться в спальне почти в кромешной темноте, нам запрещалось разговаривать, я не видел ее лица, но мои руки обнимали и ласкали самое совершенное в мире тело и губы целовали самые нежные и ласковые уста. Я полюбил ее всем сердцем и со страхом ждал того дня, когда нам придется расстаться. Тайком оторвал ленточку от ее рубашки, а ей под подушку подложил свой медальон, подарок матушки, в котором оставил прядь своих волос. На большее я не отважился. Но я хотел вернуться в Петербург и попытаться разузнать все об этом таинственном старичке и его юной жене, которую я любил уже безумно, как никого на свете не любил, хотя ни разу не видел ее лица. Она вполне могла оказаться дурнушкой или с каким-нибудь изъяном на лице. Но я не верил, что столь совершенное тело принадлежало некрасивой женщине. К тому же мои пальцы исследовали ее лицо, черты его были тонки и изящны. Словом, я надеялся во что бы то ни стало найти прекрасную незнакомку. Как дальше распорядится судьба, я не знал, но готов был даже похитить ее и увезти за тридевять земель.

Но все случилось совсем не так, как мне хотелось. Последняя наша ночь и вовсе превратилась для меня в безумие. Она не догадывалась, что мы, возможно, любим друг друга последний раз в жизни. Я сгорал от тоски и горя и все никак не мог насытиться ею. Наконец мы оба заснули. – Князь с трудом перевел дыхание и еще крепче прижал Наташу к своей груди. – Но очнулся я на палубе корабля, который находился уже в открытом море, а меня на всякий случай привязали к матросской койке. Я был без родины, без флага, как все матросы на этом корабле, жалкие людишки, потерявшие человеческий облик. Они попались на удочку вербовщиков, меня же, видимо, затолкали на корабль в бессознательном состоянии, чтобы обрубить все концы. Мерзавцы явно что-то подмешали мне в питье. Так я исчез. И почти пять лет меня мотало по свету, пока не посчастливилось осесть в Аргентине. Там мне повезло. Я разбогател, а чуть позже узнал, что князь Панюшев умер и я теперь не только князь, но и единственный наследник его баснословного состояния. – Григорий Панюшев вздохнул. – Я вернулся в Россию через десять лет. И, честно сказать, даже не пытался искать ту женщину. Я ведь не знал, куда меня увезли, понял только, что довольно далеко от столицы. Мы добирались туда несколько дней, и все это время с моих глаз не снимали повязку. И в дом меня провели тайным ходом, и тоже с завязанными глазами. Поэтому представь мое состояние, когда Аркадий поднял с пола этот медальон и передал его мне. Я не поверил своим глазам. Это был, несомненно, тот самый, матушкин медальон. В Аргентине я заказал по памяти похожий для той ленточки, которая досталась мне в память о любимой женщине. Приглядись, немного, но они отличаются друг от друга?

Наташа молчала. Она лежала с закрытыми глазами, когда князь коснулся ее плеча.

– Ты слышишь меня?

Она открыла глаза. И слезы потекли по ее щекам.

– Я не верю, – шептала она. – Такого не может быть. Я так тебя ждала, я так тебя любила все это время. Но потом встретила тебя наяву и опять полюбила, но уже совсем другого человека. Нет, – она уткнулась лбом в его плечо, – не верю! Такого в жизни не бывает.

– Бывает! – И он прошептал коварно: – Сейчас мы потушим свечи...

– Поздно! – рассмеялась Наташа и кивнула на окна. Солнечные лучи пробивались сквозь щели в ставнях и между шторами.

– Очень жаль, – сказал князь, – но ведь эта ночь не последняя в нашей жизни. Ты ведь согласна, дорогая, что нам нужно как можно скорее нагнать упущенное?

– Согласна, – улыбнулась она в ответ. – Только Павлик вот-вот проснется. Не хватало, чтобы он увидел нас в одной постели.

– Пусть привыкает, что в доме появился еще один мужчина, который имеет не меньшие права на его матушку.

– По-моему, он не откажется поделить с тобой эти привилегии. И учти, расплатиться за свое счастье тебе придется с лихвой. Теперь я понимаю, в кого он удался своим упрямством, да и упорством тоже.

– Вернее всего, барон выбрал меня по той причине, что я чем-то смахивал на твоего мужа. Признайся, дорогая, внешне Павлик получился вылитый я? – Григорий произнес это крайне самодовольно, но она покорно улыбнулась:

– Признаю!

Оказывается, нет ничего приятнее, когда из тебя вьют веревки, но только если здесь замешаны сильные и ласковые руки. Руки самого любимого, надежного и верного мужчины. Она вскочила с постели, подбежала к окну и распахнула шторы. Столб солнечного света ворвался в комнату. Наташа засмеялась, звонко, счастливо, и повернулась к Григорию. Но он уже стоял рядом. Наташа обняла его и прижалась щекой к медальону на его груди. В нем хранился крошечный обрывок ленточки, который когда-то соединил их судьбы тугим узелком. И теперь она наконец-то поверила, что узелок этот не развяжется вечно.

Примечания

1

Постоялый двор (фр.).

2

Антик с гвоздикой – нечто особенное, исключительно красивое, выдающееся, из ряда вон выходящее (старин.).

3

Великолепно! (фр.)

4

Потрясающе! Меня это устраивает! (фр.)

5

Ничего подобного! (фр.)

6

Cумасшествие (фр.).

7

М. М. Щербатов – идеолог консервативного дворянства, сторонник монархизма и сохранения крепостного права.

8

Ташка – подвесная на поясе или седле охотничья сумка.

9

Фузея – ружье (старин.).

10

Льянос – cтепи с высокой и густой травой, травяные джунгли.

11

Памперо – шквальный ветер, который дует в пампасах Южной Америки.

12

«Ремешок» – игра наподобие «наперстка».

13

Один – верховный древнескандинавский бог, который пожертвовал одним глазом ради мудрости и знаний; Тор – сын Одина и Земли. Известен своим пристрастием к грандиозным пиршествам, пьянству и жестоким дракам. Его дикий темперамент подчеркивали рыжие борода и волосы.

14

Пинтер – шулер (жаргон.).

15

Огудал – мошенник (жаргон.).

16

Бриль – мужская шляпа (жаргон.).

17

Моя маленькая козочка (фр.).

18

На лоне природы (фр.).

19

То есть отправит в солдаты.

20

Сотский – низший полицейский чин.

21

То же, что и аллюр, – способ хода или бега лошади.

22

Шандал – род подсвечника, канделябр.


home | my bookshelf | | Антик с гвоздикой |     цвет текста