Книга: Невеста по наследству [Отчаянное счастье]



Невеста по наследству [Отчаянное счастье]

Ирина Мельникова

Невеста по наследству

Купить книгу "Невеста по наследству [Отчаянное счастье]" у автора Мельникова Ирина

Глава 1

Август 1902 года

Молодой граф Сергей Ратманов стоял на крыльце постоялого двора и с тоской взирал на низкие облака, скрывающие августовское небо, и на первые желтые листья, усыпавшие уложенную кирпичом дорожку, ведущую к конюшням. Холодный порывистый ветер, не свойственный этому времени года, врывался в каменную арку и, залихватски посвистывая, гонял по двору сердитых воробьев, забрасывая их сенной трухой, клочьями грязной соломы и потемневшими от дождя листьями.

Граф с ненавистью окинул взором постоялый двор, убожество которого он вынужден был созерцать с самого утра. Его изящная дорожная карета не выдержала недельной тряски по дорогам российского захолустья, и теперь местный кузнец с двумя помощниками пытались привести в порядок рессоры экипажа, но конца их трудам не предвиделось в ближайшие несколько часов.

Настроение молодого человека было под стать погоде, а скудость, грязь, закопченные стены придорожных трактиров и сутолока постоялых дворов, угнетавшие графа на протяжении всех дней путешествия, лишний раз напоминали о том, что блеск и веселье светской жизни утеряны для него если не навсегда, то по крайней мере на ближайший месяц. И находится он здесь по злой воле рока, вернее, по прихоти своей двоюродной бабушки – герцогини Гилфорд, которую Сергей никогда в своей жизни не видел, но эта далекая английская родственница умудрилась испортить ему жизнь даже после своей смерти.

Граф взглянул на свои щегольские сапоги, потерявшие былое великолепие, хотел было позвать лакея Яшку, чтобы тот подал ему новую смену одежды и чистую обувь, но вспомнил, что парень дрыхнет сейчас на конюшне, а возвращаться назад и будить лентяя означало окончательно испортить себе настроение. Сергей уже давно пришел к выводу, что большего прохвоста, чем Яшка, свет не видывал.

Ветер проник под сюртук, напомнив в очередной раз, что граф не на Лазурном берегу, а в родной Российской империи, на окраинах Саратовской губернии. А заодно и о том, что блестящий красавец, мечта юных барышень и молодых вдовушек, Серж Ратманов прибыл сюда с единственной целью – жениться, и жениться по расчету.

Как ему не хотелось сюда ехать! Он находил тысячи отговорок, чтобы затянуть отъезд, но сроки подталкивали в спину, и вот наконец он здесь, под этим свинцовым небосклоном, с сердцем таким же тяжелым, как эти угрюмые тучи над его головой, с разрушенными надеждами.

Граф глубоко вздохнул. «Последний глоток свободы», – усмехнулся он про себя. До имения «Вишневое» осталось чуть более двух верст пути, а затем несколько шагов по узкой тропе к зияющей пропасти «супружеского счастья и блаженства».

У графа не было планов жениться в ближайшее время, но, не обвенчавшись до конца сентября, то есть до дня своего рождения, он терял все права на половину наследства, оставленного ему Анной Гилфорд, в пользу какого-то весьма дальнего английского родственника. По мнению старшего брата графа, Андрея, этого кузена с редкой фамилией Смит надо было утопить, едва тот появился на свет, как самого ничтожного человека из всех живущих ныне на земле. Житель далекого Альбиона был большим любителем карт и за сорок лет своей бурной жизни успел промотать не только собственное наследство, но и усадьбу жены, и приданое двух горемычных сестер, опекуном которых имел несчастье состоять.

Граф, конечно, понимал, что когда-нибудь он должен будет жениться. Он надеялся, что наступит тот подходящий момент, когда он позволит себе полюбить и любовь избавит его от тех неприятностей, которые, бесспорно, несет брак по расчету. А судить об этом он мог с полным основанием, исходя из плачевного опыта старшего брата.

Но годы проходили, пробегали, пролетали, а любовь так и не коснулась его сердца. И теперь эта женитьба, которую его неугомонная бабушка, считавшая своим священным долгом заботиться о внуках после смерти их родителей, затеяла ради сохранения так некстати свалившегося на него наследства, была тем самым возмездием, настигшим Сергея после десяти лет веселой и беззаботной светской жизни. Через несколько часов он обвенчается с незнакомкой, которой едва исполнилось девятнадцать лет, положит голову на семейную плаху и... прощайте, милые друзья, славные подруги! На всю жизнь закуют его в кандалы супружеского долга в угоду спятившей старухе, которая и по-русски-то разучилась говорить, но вспомнила вдруг о клятвах своей молодости, чтоб ей пусто было в тот момент!

Граф, что совсем не подобало молодому человеку его воспитания, шепотом выругался и опять глубоко вздохнул. Что ж, все в руках Провидения, и ему остается лишь уповать на его волю! Он решительно открыл дверь и замер на пороге, пораженный внезапно наступившей тишиной за своей спиной. Казалось, ветер неожиданно стих. Ржание лошадей в конюшнях, перебранка конюхов и смех прислуги, развешивающей выстиранное белье на заднем дворе, – все это вмиг куда-то исчезло, растворилось, замерло в непонятном оцепенении. Сергей медленно повернул голову, и в следующее мгновение словно вихрь ворвался во двор и разрушил таинство тишины.

Молодая всадница, уверенно сидевшая в седле, подлетела к крыльцу, потом, слегка натянув поводья, перевела лошадь на шаг и проехала мимо. Она остановила свою гнедую кобылу у конюшен, окликнула одного из конюхов по имени и, не обращая внимания на его протянутую в помощь руку, весьма ловко спрыгнула на землю. Ласково похлопав лошадь по крутому крупу, девушка велела поставить ее в конюшню. Взмыленные бока животного указывали на то, что молодая хозяйка довольно продолжительное время гнала его взапуски, не разбирая дороги, и теперь оно нуждалось в тепле, отдыхе и яслях с овсом по крайней мере до следующего утра.

Девушка шла по дорожке, края ее зеленой накидки разлетались в обе стороны. Она напомнила графу свежий молодой листок, занесенный непоседой ветром в эту жалкую и грязную обитель. Лицо ее еще не остыло от стремительной скачки, щеки полыхали румянцем, а кожа, цвет которой напоминал слегка притомленные сливки, даже на расстоянии казалась нежной и шелковистой.

Господи боже! Что за прекрасное видение явилось ему? Неужели судьба сжалилась над ним и подарила напоследок встречу с красивейшей из всех женщин, коих ему приходилось встречать в своей жизни!

Граф Ратманов, разинув рот самым неприличным образом, не мигая смотрел на приближающуюся к нему молодую женщину. В мгновение ока он забыл о своем тщательно отработанном годами упражнений, слегка прищуренном, полунасмешливом-полупрезрительном взгляде, который не выдерживали даже опытные светские дамы и после заходились в истерике в душных своих будуарах, понимая, что Серж Ратманов так и не поддался их чарам. А эта совсем юная девушка лишь слегка подняла в удивлении красиво очерченные брови и с любопытством посмотрела на него, когда проезжала через двор. Теперь ей оставалось сделать не более десяти шагов до крыльца, и за это время графу требовалось решить нелегкую задачу: стоит ли выяснять, кто она и откуда? Женитьбе это не должно помешать, но, с другой стороны, он только сейчас отчетливо осознал, в какую пропасть толкает себя, согласившись на этот вынужденный скоропалительный брак.

Он перевел дух и почувствовал, как сердце словно остановилось на мгновение, а потом зачастило быстро-быстро, как язык у торговки рыбой на одесском Привозе, отчитывающей привередливую кухарку. Незнакомка, подобрав юбки, не задумываясь, легко перепрыгнула через небольшую лужу у крыльца и быстро вбежала по ступенькам. Преодолев неожиданную оторопь, граф посторонился и пропустил девушку. Она прошла совсем рядом, но у двери обернулась и взглянула на него. Прямой, без тени испуга взгляд, несомненный ум, светившийся в прекрасных зеленых глазах, окончательно заставили его забыть, что уже этим вечером он должен стать мужем Анастасии Меркушевой.

Граф медленно и несколько церемонно склонил перед ней голову и совершенно не удивился, когда она развернулась и направилась к нему. Очевидно, его изысканные манеры и загадочное выражение, которое он тут же попытался придать своей физиономии, произвели определенное впечатление и на это неискушенное создание.

А девушка была очень молода, это он отметил при ближайшем рассмотрении и тут же забыл о своих уловках, а все тягостные и смутные мысли стремительно, будто птенцы из гнезда, выпорхнули из головы, и лишь одна продолжала настойчиво биться в голове: «Почему она так спешила? Неужели бежит от кого-то?»

Губы девушки шевельнулись, она что-то говорила ему, но искушенный жизнью молодой граф тем не менее стоял как последний болван и молча созерцал ее дивное лицо – заключенные в правильный овал прекрасно очерченные скулы, прямой, возможно, чуть-чуть короткий, чтобы считаться исключительно правильной формы, носик, почти совершенные, еще по-детски припухлые губы. И, как драгоценные изумруды, редкой красоты глаза, смотрящие на него с некоторым недоумением. Девушка опять что-то сказала и подошла к молодому человеку еще ближе, не понимая, почему тот так упорно не отвечает ей.

Но Сергей Ратманов лишился не только слуха: он оказался на грани того, чтобы окончательно потерять голову, ибо был полностью захвачен созерцанием этих дивных губ и размышлением, многим ли молодым людям было позволено поцеловать это небесное создание?

Звук, родившийся в нежном горлышке, наконец достиг графских ушей и был подобен журчанию ручейка или нежному пению волшебной пастушьей свирели... Граф встрепенулся. Что она все-таки сказала?

– Сударь, вы случайно не глухонемой? – Девушка быстро взмахнула перчаткой у него перед глазами и с облегчением вздохнула. – Ну, то, что не слепой, это точно! – И требовательно повторила, очевидно, уже не в первый раз свой вопрос: – Вы понимаете, о чем я спрашиваю? Или вы иностранец и ни бельмеса не смыслите по-русски?

– Понимаю, сударыня, – ответил граф со смущенной улыбкой. – Простите меня великодушно за столь откровенное разглядывание, но ваша красота не только лишила меня дара речи, но и слуха.

Девушка скептически усмехнулась и обвела его насмешливым взглядом.

– Не говорите глупостей, сударь, то, что мы видим глазами, не способно помешать нам слышать, говорить или осязать что-либо. – Она нервно ударила небольшой кожаной плеткой по ладони, с очевидным смятением во взоре посмотрела на окна второго этажа, потом оглянулась на конюшню. Незнакомка явно волновалась, а новый ее вопрос поверг графа в состояние легкой паники.

– Скажите, вы случайно не граф Сергей Ратманов? – Она перешла на шепот. – Мне необходимо это знать. Простите за дерзость, но я вижу, что вы приехали издалека, а в нашей округе я всех знаю. Граф должен сегодня появиться, и мне надо срочно с ним поговорить. Так скажите же, не молчите, как пень! – Она гневно встряхнула головой, отчего капюшон накидки слетел с ее головы, явив свету тщательно уложенные в модную прическу великолепные темно-каштановые волосы.

Холодный ветер, вероятно, проник под легкую накидку, отчего девушка, поежившись, запахнула ее плотнее. Господи, она опять смотрела на него! Мысли графа окончательно разбежались в разные стороны. О чем она его все-таки спросила? Как его зовут? Но он, черт побери, совсем запамятовал и свое имя, и причину, по которой оказался в этой глуши, вдали от хороших дорог и прочих благ цивилизации... Поэтому, когда он вновь заговорил, то попытался избежать ответа на ее вопрос:

– Позвольте проводить вас в гостиницу, там намного теплее.

Сергей учтиво посторонился, пропуская девушку вперед. Мгновение она колебалась, но затем решительно шагнула через порог в открытую им дверь и быстро прошла по коридору в трактир.

Кто же эта прекрасная незнакомка? Возможно ли встретить богиню в этой богом забытой Тмутаракани? А если это любовь и Провидение впрямь позаботилось о ее своевременном появлении?

Девушка тем временем скинула накидку и повесила ее на сгиб правой руки, а левой поправила волосы. В сумраке прихожей ослепительно блеснул белый атлас платья, усыпанный жемчугом, и граф почувствовал, как молниеносный удар словно пробил его сердце. Сергей замер, на лбу выступил холодный пот. Силы небесные! Наконец-то он, остолоп этакий, догадался, кто стоит перед ним!

И никакая это не богиня, а его собственная невеста с пятнами грязи на подоле подвенечного платья с удивлением наблюдала, как вытягивается лицо смуглого красавчика, который на первых порах показался ей полнейшим идиотом. Чтобы прервать этот несколько затянувшийся процесс и придать лицу незнакомца исходные параметры, Анастасия строго взглянула на него и быстро прошла в обеденный зал.

Граф в полной растерянности проследовал за девушкой, теперь уже окончательно не понимая, как ему поступать в дальнейшем. Надо же быть таким олухом, чтобы не узнать собственную невесту! А ведь бабушка показывала ее фотографию, а один из его друзей, оказавшийся как-то в Москве два года назад на одном из балов, где в первый и последний раз появилась Анастасия Меркушева, описал ее довольно точно. Но Сергей тогда предполагал, что друг преувеличивает ее красоту, дабы успокоить его: какой мужчина не опасается, что его нареченная окажется уродиной? Да и фотография, на которой она выглядела весьма хорошенькой, вполне могла оказаться делом рук ловкого ретушера.

Но, оказывается, его приятель абсолютно точно описал портрет девушки, а фотография не воспроизводила и десятой доли редкой красоты, очарования и того сияния молодости и чистоты, которыми лучилось лицо будущей графини Ратмановой. Всего лишь раз она одарила его слабым подобием улыбки, а он уже мечтает о том, как прильнет в поцелуе к этим нежным губам...

Однако!..

Граф перевел дух, и вдруг словно пелена спала с его глаз. Нет, это неслыханно! Внезапная вспышка гнева заставила его очнуться от сладостных грез и трезво оценить ситуацию.

Похоже, его здесь ни во что не ставят, иначе как можно объяснить появление его невесты на этом грязном постоялом дворе за несколько часов до свадьбы в подвенечном платье? Платье безнадежно испорчено, а в имении уже наверняка обнаружили ее исчезновение. Это скандал! Сергей представил реакцию Андрея, который верхом уехал в «Вишневое», чтобы предупредить о непредвиденной задержке, и чуть не схватился за голову. Тихая ярость росла в нем, как столбик термометра, приближаясь к точке кипения, и он с трудом сдержался, чтобы не взорваться, как переполненный паровой котел. Что себе позволяет эта юная особа! Неужели она и ее мать думают, что он с восторгом примет в свои объятия невесту, которая исчезает из дома за несколько часов до венчания и, ничуть не заботясь о подвенечном платье, на всем скаку преодолевает лужи? А их на ее пути, если судить по грязным разводам на подоле, было никак не меньше сотни...

Но что заставило ее так спешно отправиться в неблизкий путь? И уже новая догадка пронзила его сердце, а столбик термометра стремительно скользнул вниз, и нестерпимый холод проник в душу графа. А что, если эта решительная девица затеяла побег с любовником, который дожидается ее теперь где-нибудь поблизости? Не зря же она то и дело пробегала взглядом по окнам второго этажа? Нет, не похоже! Зачем бы ей в таком случае искать встречи с женихом? Не проще ли исчезнуть под шумок, оставив его в полных дураках? Не-ет, слишком многое было поставлено на карту со стороны двух семейств, и она, как единственная наследница, должна понимать, чего лишится, если откажется выйти за него замуж. А если все-таки он ошибается?

Только теперь ему пришло в голову, что девушке, вполне возможно, тоже не по душе положение, в котором она оказалась по вине выживших из ума стариков, и она совсем не горит желанием идти с ним под венец. По крайней мере уже с первых минут знакомства он понял, что эта юная особа, несмотря на ангельскую внешность, весьма решительна, прямолинейна и не скрывается под маской фальшивой скромности. В другой ситуации он мог бы посчитать это несомненным достоинством, будь она совершенно посторонней женщиной, но с позиции будущего супруга подобный расклад вещей ему совсем не нравился. Неужели девушка настолько своенравна и капризна, что личные интересы заслонили все преимущества этой сделки, и не намерена ли она вести себя подобным образом после свадьбы? Неужто она собирается постоянно вмешиваться в его жизнь, в его дела и развлечения? Нет, этого он никогда не допустит! Слишком дорого он заплатил за наследство, чтобы отказать себе в маленьких радостях на некотором удалении от семейного очага.

Граф с досадой передернул плечами. Разве позволит он своей невесте в заляпанном грязью платье предстать перед многочисленными гостями, которые уже целую неделю съезжаются на эту сенсационную свадьбу, о которой гудит, завистливо шипит и ехидно ухмыляется бомонд обеих столиц. Новость о баснословном наследстве герцогини Анны Гилфорд облетела, похоже, весь земной шар и, воспроизведенная на страницах газет, несказанно удивила старую графиню Ратманову, бабушку Андрея и Сергея. Светские сплетники раздули состояние ее недавно скончавшейся сестры до небывалых размеров, и теперь оно выражалось в цифре со многими нулями. А не известное доселе никому имя Анастасии Меркушевой, нежданной невесты одного из самых богатых женихов России, стало нарицательным, означающим головокружительную удачу...



Пока граф пытался привести в порядок свои чувства и мысли, его невеста прошла в зал и решительно отдернула в сторону синий полотняный занавес, за которым оказалось нечто вроде отдельного кабинета, очевидно, для наиболее почитаемых посетителей. Девушка, не оглянувшись, молча шагнула вовнутрь и села за квадратный стол, покрытый неожиданно чистой льняной скатертью. Граф последовал за ней. В то же мгновение к ним подскочил половой, но Анастасия лишь повела бровью, и парень моментально исчез.

Девушка подняла глаза на молодого человека, которого до сей поры никогда не видела, но по непонятной причине обратила на него свое внимание и даже прониклась некоторым доверием. Она едва заметно вздохнула. Почему-то ей совсем не хотелось, чтобы этот привлекательный мужчина оказался тем самым ненавистным ей женихом, с которым она решилась встретиться на нейтральной территории перед свадьбой, чтобы убедить его в недопустимости претворения в жизнь той дикой затеи, которую задумали ее дед и его бабка...

Она вновь посмотрела графу в глаза и весьма напористо спросила:

– Так вы граф Ратманов или я заблуждаюсь?

Граф встряхнул головой, избавляясь от наваждения. Один вид ее обнаженных плеч и несколько низкое для невинной невесты декольте взволновали его настолько, что он почти ощутил, как его пальцы касаются нежной кожи, скользят от шеи к груди и опускаются в маленькую ложбинку, замаскированную букетиком искусственных подснежников.

– Выходит, я не ошиблась, – со вздохом облегчения проговорила девушка. – Вы не граф Ратманов.

Граф несказанно удивился подобной фразе. Очевидно, она приняла его движение головой за отрицание. Он набрал воздуха в легкие, чтобы высказать своей непутевой невесте все, что он думает по поводу ее совершенно безрассудного поступка. Но слова застряли у него в горле, так что ему ничего не оставалось, как разразиться оглушительным кашлем в ответ на ее следующий вопрос:

– А вы случайно не его друг – господин Багрянцев?

– Да! – быстро ответил Сергей и опять закашлялся. Толстый и ленивый Фаддей отлеживался сейчас в постели в комнате на втором этаже после утомительного путешествия, в которое сам же и втянул графа. Его тонкая поэтическая натура не выдержала тягот странствий по проселочным дорогам. Золотые нивы, которые он так трогательно и лирично описывал перед отъездом, были серы и унылы, прибиты к земле дождем и ветром. Вместо пения жаворонка их всю дорогу сопровождало надсадное карканье ворон, лай деревенских собак да крики и ругань Яшки, который несколько раз слетал с облучка от тряски по отечественным кочкам и колдобинам. Кучер весело хохотал, Андрей усмехался, а Фаддей, тупо уставившись в окно полусонным и оттого туманным взором, пытался настроить Сергея на очередное созерцание красот природы, но тут же засыпал и начинал оглушительно храпеть, мешая братьям не только сосредоточиться на собственных мыслях, но и обсудить кое-какие накопившиеся за время поездки вопросы.

Андрей уже неоднократно корил брата за столь опрометчивое решение отправиться в имение Меркушевых в карете, гораздо проще было доехать до Нижнего Новгорода поездом, а там нанять дорожный экипаж. Этот вариант на целых три дня сокращал путешествие, но Сергей все рассчитал так, чтобы увидеть свою невесту непосредственно перед тем, как отправиться в церковь. Чтобы не мучиться долго, как объяснил, глубокомысленно наморщив при этом лоб, Фаддей...

– Да! – теперь уже более решительно произнес граф.

Ну вот, какой черт занес его вдруг на эти галеры? И кто его тянул за язык выдавать себя за толстого увальня, которого и в Москве, и в Петербурге каждая собака знает.

– Я Фаддей Багрянцев, друг графа Ратманова. – Он слегка насмешливым взглядом оглядел неизвестно почему зардевшуюся невесту и мысленно перекрестился: ну теперь куда кривая вывезет! Мосты сожжены, но, возможно, получится узнать, что привело его неподражаемую красавицу невесту в этот грязный кабак на первом этаже дожившего до дряхлого возраста постоялого двора.

Глава 2

Граф Ратманов смотрел, как тонкие пальцы его невесты перебирают край накидки, вышитой зеленым шелком более темного цвета. Небольшая морщинка между девичьих бровей говорила о том, что она серьезно озабочена. Сергей окинул взглядом ее хрупкую фигурку, и сердце его неожиданно сжалось. Впервые в жизни ему захотелось взять женщину на руки, сжать в своих объятиях и защитить от тех огорчений и невзгод, которые вдруг обрушились на ее худенькие плечи.

Девушка продолжала молчать. Взгляд ее, несколько рассеянный, скользил то по затоптанному деревянному полу, то по сапогам Сергея, отчего он постарался спрятать ноги под стол. Затем Анастасия машинально принялась наматывать на палец шелковую нитку, нисколько не заботясь о том, что тем самым уничтожает красивый орнамент, украшавший ее накидку. Граф хотел предупредить ее об этом, но его невеста в последний раз остановилась взором на черно-белой кошке, вольготно развалившейся на подоконнике низкого окна среди пышных зарослей герани и фуксии, и подняла глаза на своего нового знакомого. Морщинка между бровей разгладилась, и она произнесла строго и решительно:

– Я прошу вас, господин Багрянцев, уделить мне несколько минут. Я читала некоторые ваши стихи, э-э... – Она слегка замялась, а граф усмехнулся про себя. Неужели она пытается подобрать слова, чтобы выразить свое восхищение той галиматьей, которая называлась «стихи Фаддея Багрянцева». Парочку его перлов о розах, любви и слезливых томлениях романтической души он прочитал впервые лет семь назад, и с тех пор его никто не заставил бы читать подобные «розовые слюни», как их весьма справедливо называл Андрей. Но девушка, похоже, решила не касаться столь щепетильной темы и не курить фимиам человеку, которого она впервые в жизни видит.

– Господин Багрянцев, – она оставила в покое накидку, но зато вытащила из ее кармана тонкий кружевной платочек и принялась тискать его в ладонях, – я наслышана о вашей порядочности и джентльменском отношении к дамам. (Граф едва удержался, чтобы не хмыкнуть по этому поводу.) Вы человек здравого ума, и мне будет ценно ваше мнение. Я оказалась в крайне затруднительном, если не сказать в отчаянном, положении, и мне нужен ваш совет.

– А вы уверены, что можете довериться мне, ведь, по сути дела, мы с вами совершенно незнакомы? – спросил граф строго и с явным намеком на то, что этого как раз и не следует делать.

Но девушка, кажется, вовсе не обратила внимания на тон, с каким были произнесены эти слова. Она опять глянула на окно, на котором все та же кошка усердно намывала гостей, и, закусив нижнюю полную губку, ответила:

– Я сейчас в безвыходной ситуации, и рядом со мной не оказалось человека, у которого я могла бы попросить совета и убедиться в правильности моих намерений. Но вы производите впечатление человека открытого и доброжелательного, что уже само по себе располагает к доверию. Я рассчитываю на вашу порядочность и надеюсь, что все, о чем мы с вами будем говорить, не распространится дальше этих стен. – Анастасия вздохнула и вдруг, перекрестившись, прошептала: – Господи, что же я все-таки делаю? – Девушка протянула руку и положила ее поверх мужской ладони. – Я не задержу вас слишком долго, вскоре сюда доставят мои вещи, а до этого времени я должна окончательно решить, что мне делать дальше. Мне нужно знать, насколько я права, поступая подобным образом.

«Вещи? Какие еще вещи?» – удивился про себя граф, но тут его мысли переключились на то, как не допустить, чтобы девушка убрала свою руку. И Сергей поспешил накрыть ее своей второй ладонью, полностью отдавшись необычному ощущению, вобравшему в себя и нежность, и умиление, и восхищение, и радость. Подобное чувство он испытывал впервые и поэтому так и не смог подобрать точного определения тому состоянию, которое обычно называют щенячьим восторгом. Тепло ее пальцев растопило ледок, сковавший его душу при мысли, что его невеста замыслила нечто такое, что способно привести к самым непредсказуемым последствиям. Но разве мог он противиться ее просьбе? Поэтому он лишь слегка сжал ее руку, приглашая продолжить разговор. Девушка улыбнулась в ответ так открыто и доверчиво, что сердце графа окончательно растаяло, а гнев и негодование, вызванные ее сумасбродным поведением, уступили место любопытству и желанию узнать, в чем же состоит ее отчаянное положение.

Ну, что ж, какова бы ни была ее вина, в конце концов, она не смертельна, и он незамедлительно простит ее, как только она расскажет о своих затруднениях, и, несомненно, откроет ей правду, кто он на самом деле. А пока следует выслушать все, что его невеста собирается поведать милому, безвредному, бесхитростному и чувствительному Фаддею Багрянцеву.

– Я к вашим услугам, Анастасия.

– Но откуда вы знаете, кто я? – Девушка выдернула свою руку из его ладоней и вскочила на ноги. – Я, кажется, не называла своего имени?

– Не полагаете же вы, что об этом трудно догадаться? Вряд ли отыщется еще одна столь обворожительная девушка в подвенечном платье, которая интересовалась бы графом Ратмановым, не будучи его невестой.

– Да, да, вы правы, – вздохнула девушка и вновь опустилась на стул. – Выходит, вы сразу же знали, кто я?

Граф едва заметно усмехнулся и, руководствуясь негласной инструкцией завзятых сердцеедов, ответил:

– Я выглядел бы откровенным глупцом в ваших глазах, если бы тотчас не догадался об этом. Граф Ратманов говорил мне, сколь прекрасна его невеста и сколь разумна, – он попытался голосом подчеркнуть последнее слово, но девушка опять не обратила на это никакого внимания. Взгляд ее вдруг изменился, и она подозрительно посмотрела на высокого красивого мужчину, наружность которого никак не вязалась с ее представлением о внешнем облике поэтов. Где эта золотистая кипень кудрей, где бледность щек и томный взгляд?

Сидящий напротив нее молодой человек был крепким, широкоплечим, хорошо загоревшим, а его аккуратно подстриженные по последней моде темно-русые волосы совсем не напоминали воронье гнездо на головах ее парижских приятелей, мнивших себя литературными гениями. Неужели этот человек автор идиотских стихов, которые она высмеяла накануне в кругу подруг матери, закатывающих глаза от предвкушения встречи с неподражаемым Фаддеем Багрянцевым. И хотя ее новый знакомый совсем не вписывался в образ изможденного романтическими бреднями или модернистскими изысками молодого поэта, она уже сделала первый шаг, теперь предстояло сделать второй... Но прежде следовало поставить на место этого самоуверенного Орфея, с необычайно яркими голубыми глазами, смотревшими на нее с некоторой долей нахальства и язвительности.

– Ради бога, господин Багрянцев, оставьте ваши амуры! Я вас насквозь вижу, и я не из тех слезливых барышень, которым вы посвящаете свои стихи. – Девушка с вызовом посмотрела на собеседника и продолжала, несколько уменьшив порцию яда в своих словах: – Я нуждаюсь в практическом совете, и мне некогда амурничать, когда вот-вот появится мой жених. А я вовсе не горю желанием видеть его и объяснять, почему я оказалась здесь.

Теперь настала очередь графа вскочить со своего места.

– Но всего несколько минут назад вы хотели поговорить с ним? – воскликнул он.

– Этого времени мне хватило, чтобы передумать, – довольно прямолинейно ответила Анастасия. – Надеюсь, его сиятельство переживет сообщение, что я раздумала выходить замуж. Я не лошадь, на которую достаточно набросить узду и она поскачет в нужном направлении. Поэтому сегодня я уезжаю на прииски в Сибирь. Там у меня много дел, а граф пусть ищет себе другую невесту, время у него еще есть, и потеряет он при этом немного, всего лишь половину того, что ему завещала герцогиня.

– Но вы-то лишаетесь гораздо большего! Насколько я знаю, ваш дедушка поставил более жесткие условия: вы полностью теряете права на его наследство, если не выйдете за графа!

– У меня достаточно средств, которые мне оставил мой отец, и, кроме того, у меня есть несколько перспективных золотых и железных рудников, которые, надеюсь, не дадут умереть мне с голоду.

– Вы сошли с ума! – прошептал потрясенный граф. – Я никак не ожидал, что невеста моего друга способна на подобное безрассудство!

– Ваш друг отъявленный повеса и бездельник! – Девушка рассмеялась, глядя на ошеломленного подобным заявлением Сергея, и уже более серьезно добавила: – Мне все уши прожужжали о его любовных победах, боксерских поединках и купаниях в море с кордебалетом Мариинки. Но о чем я говорю, вы, судя по всему, являетесь обязательным участником забав этого великовозрастного лоботряса.

Граф был сражен наповал. Он не был готов к подобному повороту событий. Анастасия обезоружила его своей красотой и доверчивостью и вдруг нанесла такой удар, который был не просто неожиданным, он был убийственным. Но тем не менее он сумел взять себя в руки и даже улыбнуться в ответ на ее не слишком лестное замечание в его адрес.

– Даже не знаю, – сказал он, – сердиться ли мне или, наоборот, благодарить тех, кто постарался предупредить вас об опасностях, которые подстерегают молодую и неопытную девушку при встрече с таким прожженным мерзавцем, как мой друг.

– Вы шутите или я права в своих предположениях? – спросила девушка. – Слухи о нем весьма противоречивы, кое-кто отзывается о нем как о порядочном и честном человеке. Достаточно одного – он не хочет этого брака, а я не могу жить с мужем и помнить всю жизнь о том, что он вынужден был жениться на мне. Я намерена отказаться от подобного счастья и хочу передать вам письмо, в котором объясняю графу причину своего нежелания выходить за него замуж.

– Но Сергей хочет этого брака, я сам неоднократно слышал, как он говорил своему старшему брату: «Я хочу жениться на Анастасии Меркушевой, чего бы это мне ни стоило!», а недавно он зашел ко мне и более часа рассказывал о вашей несравненной красоте, уме, образованности...

Девушка быстро посмотрела на него и тут же отвела взгляд.

– Вы слишком легко об этом говорите, господин Багрянцев, – сказала она тихо. – Боюсь, что вы только упрочили мои подозрения о графе Ратманове.

– Вы полагаете, что я вас обманываю?

– Нет, я надеюсь, что вы порядочный человек, но вы слишком уверенно об этом сказали, не задумываясь ни минуты. Так говорят, когда хотят убедить человека в обратном.

– Возможно, вы правы. Но я, как ближайший друг вашего жениха, чувствую себя крайне неловко в той ситуации, в которой оказался, откликнувшись на вашу просьбу... – он не успел договорить. Дверь распахнулась, и в трактир ввалился здоровенный парень с веснушчатым лицом и курносым носом. Он радостно улыбнулся, завидев Анастасию.

– Все готово, барышня! Вещи я привез, как договаривались! – И он подал девушке небольшой саквояж. – А дома после вашего отъезда что творится, не приведи господь! Барыня велела всю усадьбу обыскать, по всей округе лакеи верхами рыщут, пытаются вас найти. Ульянка ревом ревет, что вас прозевала. С трудом удалось мне улизнуть. – Тут парень заметил графа, отошедшего к окну, и, скорчив многозначительную гримасу, прошептал: – А это ненароком не ваш ли жених, барышня?

– Успокойся, не он, – девушка оборвала слишком любопытного слугу. – Спасибо тебе, а сейчас отправляйся домой и смотри, ни слова, что видел меня здесь!

Парень исполнил движение, отдаленно похожее на поклон, и, бросив еще один любопытный взгляд на незнакомого барина, скрылся за дверью.

– Теперь я вижу, что вы настроены весьма решительно, – Сергей подошел к Анастасии, взял из ее рук саквояж и поставил на лавку возле стены. – И это все ваши вещи?

Девушка нахмурилась, отвернулась от него, подошла и села рядом с саквояжем, но вдруг закрыла лицо руками и тихо заплакала.

Граф ощутил неодолимое желание обнять ее, поцеловать, успокоить. Но Анастасия неожиданно рассмеялась и, приложив на мгновение платок к глазам, улыбнулась.

– Только не думайте, что я плачу из-за вашего друга. Я не из тех глупых наседок, что только и мечтают поскорее выскочить замуж.

Девушка поставила саквояж на колени, открыла его, быстро заглянула вовнутрь и тут же захлопнула. Молча накинула накидку на плечи, прикрыла капюшоном свои чудесные волосы.

Сергей тем временем решал, стоит ли ему признаваться в том, кто он на самом деле, так как все указывало на то, что его невеста вот-вот покинет стены постоялого двора. А этого он ни в коем случае не хотел допустить. Но вместе с тем он еще не узнал, почему она решилась на подобный поступок, что такое сверхпредосудительное услышала о нем, что решилась совершить побег, поставив тем самым под угрозу свое и его будущее. В какой-то момент ему пришла в голову мысль, что он совсем не желает искать себе другую невесту, хотя Анастасия Меркушева, насколько он сумел понять, вовсе не была подарком судьбы, как он смел надеяться в первые минуты их знакомства.



Девушка достала зеркальце и быстро промокнула вновь набежавшие слезы. Граф пододвинулся к ней ближе, взял из ее рук платочек и бережно вытер слезинку, только что сорвавшуюся с ее ресниц и оставившую влажный след на щеке.

– Вы рассказали мне, что ваших ушей достигли весьма нелестные слухи о его сиятельстве. Думаю, сплетники хорошо постарались, чтобы уведомить вас о похождениях моего друга, истинных и мнимых, особенно когда стало известно о сумме его наследства. Я прав в своих подозрениях?

Анастасия глубоко вздохнула. Очевидно, этот разговор ей был крайне неприятен. Граф отметил, как внезапно побледнели ее щеки, но девушка мужественно выдержала его испытующий взгляд и ответила, чуть-чуть нахмурив брови:

– Да, мне пришлось услышать такое, что, будь вы на моем месте, господин Багрянцев, незамедлительно задумались бы о том, не совершаете ли ошибку, выходя замуж за подобного... – Она замолчала, словно не решилась произнести слово, которое в полной мере могло бы обозначить поведение непутевого графа, но потом продолжала: – Его похождения просто отвратительны. Но и это еще не все: ходят слухи, что он... что у него до сих пор... есть любовница. – Девушка побледнела еще больше. – Я не желаю, чтобы обо мне судачили в свете и откровенно хихикали за спиной, когда я выйду замуж. Я прекрасно понимаю, что в основе нашего брака будет лежать лишь голый расчет, но вместе с тем я рассчитываю на уважение, которое проявит ко мне мой будущий муж. За те деньги, которые он получит благодаря мне, я не смогу купить его любовь, но я не желаю быть бессловесной игрушкой в его руках.

«Да уж, – подумал про себя граф, – ты, милочка, похоже, и черта заставишь под свою дудку плясать!» – Но вслух спросил, постаравшись выразить голосом весь свой гнев и негодование по поводу услышанного:

– У графа есть любовница?! Нет ничего гнуснее сплетен и слухов, милая Анастасия, и не надо слепо верить им.

Сергей был в некоторой растерянности. Осведомленный о способностях светского общества обгладывать до костей любую жертву, он даже не подумал о том, что найдутся доброхоты, которые посмеют сообщить его будущей супруге, что ее нареченный отъявленный донжуан. Но кто же оказался настолько жестоким, настолько низким человеком, чтобы подобным образом помешать их свадьбе? Он мог назвать дюжину известных ему в свете услужливых негодяев. Граф Ратманов с неподдельной горечью подумал, что число его тайных недоброжелателей вообще не поддается счету.

И самое главное, что это не имело ничего общего с действительностью. В это было трудно поверить, но у него никогда не было любовниц. Короткие, ни к чему не обязывающие связи, ровно столько, чтобы быть всегда в форме, и никаких содержанок! Многие его друзья, не успев моргнуть глазом, оказались в весьма неприглядном положении. Алчные красотки ставили их на грань разорения, выуживая деньги, требуя все новые и новые наряды, украшения и драгоценности.

– Я слышала, он сильно любит эту женщину, – прошептала Анастасия, не поднимая глаз. – Говорят, она красива и умна. – Девушка попыталась встать с лавки, но граф удержал ее.

– Не спешите, дорогая! Даю вам слово, что граф Ратманов еще не скоро здесь появится, а до этого я постараюсь развеять ваши сомнения и отвезу вас в имение.

– Домой я не вернусь! – Девушка упрямо посмотрела на того, кого считала приятелем своего жениха. – Я своих решений не меняю, и мне не нужен этот чертов кот в мешке по имени граф Ратманов!

«Ну, если уж кто-то из нас и является котом в мешке, так это ты, голубушка!» – подумал Сергей, но вместе с тем постарался выдавить из себя улыбку и как можно доброжелательнее попросил:

– Ради бога, не спешите, иначе вы сделаете непоправимую ошибку. Честно говоря, я впервые от вас услышал, что у графа есть любовница...

– Никогда в это не поверю! – воскликнула Анастасия и смерила его взглядом. – Зря я к вам обратилась. Вы же друг графа и из чувства локтя не выдадите своего приятеля. – Она решительно встала и подхватила свой саквояж. – Прощайте, господин Багрянцев. Меня ждет экипаж.

– Какой еще экипаж! – вскричал граф и схватил ее за руку. – Вы не можете просто так уехать!

– Еще как могу! – с вызовом ответила девушка. – Вот только переоденусь в более подходящее для дороги платье и уеду отсюда. – Она высвободила свою руку из его пальцев и быстро прошла к дверям. На пороге остановилась, достала из кармана накидки небольшой конверт и подала его молодому человеку. – Прошу вас, передайте это графу. Здесь я все объясняю, а на словах скажите, что я не хочу обходиться малым. Мне нужно все или ничего! – Она горделиво вздернула подбородок и перешагнула через порог.

Граф медленно проводил взглядом высокую грациозную фигурку своей невесты, с яростью скомкал конверт и сунул его в карман сюртука. Потом со всех ног бросился на второй этаж, где уже три часа подряд отсыпался настоящий Фаддей Багрянцев.

Глава 3

Поэт лежал, задрав ноги на спинку кровати, и листал журнал двухлетней давности, который он обнаружил на подоконнике. Увидев графа, он быстро сел на постели и с удивлением уставился на взволнованного приятеля.

– Что случилось, Сережа? Война или землетрясение? – спросил он.

– Оставь свои дурацкие шуточки, Фаддей! Я попал в чертовски неприятную ситуацию! Минуту назад внизу, в трактире, я разговаривал со своей невестой и в силу обстоятельств назвался твоим именем...

– О боже! Она что же, не узнала тебя?

– Естественно, не узнала, – недовольно проговорил граф. – Но дело не в этом. Эта девица совсем не то ангельское создание, о котором мне твердили родственники на протяжении последних двух месяцев. Она весьма эмансипирована и, похоже, не так сговорчива, как мне ее представляли.

– И в чем же она несговорчива?

– А хотя бы в том, что не желает выходить за меня замуж. Ты бы видел, в каком виде она появилась на постоялом дворе: верхом на лошади, в заляпанном грязью подвенечном платье!.. И я не смог отказать себе в удовольствии предоставить ей свою жилетку, в которую она с наслаждением поплакалась!

– И что же она тебе наплакала?

– Многое, но главное, что я не сумел убедить ее вернуться домой. Дело в том, что кто-то сообщил ей, что у меня якобы имеется любовница, и гордая Анастасия решила взбрыкнуть, как норовистая лошадка, и умчаться к черту на рога, куда-то в Сибирь, подальше от постылого жениха.

– Интересная картина получается, братец мой! Ты что же, втайне от меня кого-то себе завел?

– Знаешь, не так бы обидно было, если бы завел, но выслушивать несправедливые обвинения – это выше моих сил! – Сергей устало опустился на стул. – Но видел бы ты ее, Фаддей! Она действительно очень красива, просто потрясающе красива!

– О! – Фаддей с веселым изумлением уставился на приятеля. – Уж не влюбился ли ты в нее?

– В это своенравное, капризное и непредсказуемое создание? Да упаси бог! – вскрикнул граф в негодовании и даже привстал со стула. – Разумеется, нет. Более того, я намерен сейчас применить силу, посадить ее в свой экипаж и доставить в имение матери. И там, на месте, уже будем решать, что делать дальше. Возможно, я и сам откажусь жениться на ней. – И тут молодой человек подумал, что любая из знакомых ему женщин готова была бы любой ценой не упустить шанс стать женой графа Ратманова, несмотря на его репутацию Казановы, но только не та, которую ему послало Провидение и, словно в насмешку, тут же пытается отобрать! Ну, нет, черт возьми! Не на того напали, сударыня!

Минуту граф задумчиво смотрел в окно, потом вскочил со стула и решительно запахнул плащ.

– Нет, Фаддей, я передумал! Я еду с ней! Она решила сыграть со мной злую шутку, ну и я не останусь в долгу!

– Ты что задумал, сумасшедший? – Фаддей встал с постели и с испугом в глазах наблюдал, как его приятель хватает свои вещи и запихивает их в портплед. – У тебя же только два часа в запасе, чтобы успеть к венчанию!

– К венчанию без невесты? Представляешь, какой повод появится у нашей знати хохотать до упаду?

Сергей проверил, на месте ли бумажник, потом подошел к ошеломленному приятелю, молча достал из его внутреннего кармана портмоне, так же молча опорожнил его, возвратил хозяину и только тогда соизволил пояснить свои действия:

– Деньги я тебе скоро верну. А сейчас я решил ехать вместе с ней. И даю тебе слово, что еще до Москвы она будет моей...

– Но зачем такие сложности, Сережа? – прервал его Фаддей. – Скоро вы обвенчаетесь, и твоя невеста и так станет...

– Моей женой? Но ты не понял меня, дорогой! Я никогда не женюсь на ней. Я сделаю Анастасию Меркушеву своей любовницей, причем она сама бросится мне на шею, а потом я ей объясню, что к чему, и отправлю домой.

– Но это же скандал! В обществе тебе этого не простят, и ни одна девушка из порядочной семьи не пожелает выйти за тебя замуж.

– А мне на это наплевать! Есть одна прелестная женщина, которая разведена с мужем, но это не умаляет ее достоинств, вот с ней-то я и свяжу свою судьбу!

– Ты имеешь в виду... – задумчиво протянул Фаддей. – Но я считал, что она интересуется Андреем?

– Ее заинтересует тот, кто первым сделает предложение. А так как Андрей, надеюсь, некоторое время пробудет здесь, чтобы замять скандал и утешить милую Меркушеву-старшую, то я успею опередить его.

– Ну, ты, Сергей, и мерзавец! – вдруг расплылся в улыбке Фаддей. – Такие таланты скрывал, и столь долгое время. Ты же самого змея-искусителя собираешься переплюнуть.

– Просто я хочу соответствовать своей репутации повесы, бездельника и распутника. Фаддей, прости, но на некоторое время я намерен воспользоваться твоим именем.

– Но как же так! – вскричал в растерянности поэт, но окончательно обезумевший приятель уже не слышал его громких протестов. Сбежав в мгновение ока по лестнице на первый этаж, Сергей миновал коридор, выбежал во двор и едва успел вскочить на подножку старенького экипажа, увозившего Анастасию Меркушеву в сторону Москвы. Оглянувшись, он заметил растерянную Яшкину физиономию, который, видно, только что пробудился ото сна и теперь, ничего не понимая, с тоской наблюдал, как его барин уносится в неизвестные дали, стоя одной ногой на подножке обшарпанного экипажа. Потом граф махнул на прощание рукой высунувшемуся из окна Фаддею и что-то орущему во весь голос вслед своему отчаянному другу. Усмехнувшись, он распахнул дверцу и плюхнулся на сиденье напротив своей обворожительной невесты. Девушка смотрела на него с неподдельным ужасом и, кажется, с трудом нашла в себе силы прошептать:

– Что вы себе позволяете, господин Багрянцев?

– Прошу простить меня за вторжение, – граф виновато взглянул на нее, – но в последнюю минуту я решил сопровождать вас до Москвы и, если понадобится, на край света.

– Простите! – Анастасия уже пришла в себя и высокомерно оглядела мужчину, который так неожиданно смешал все ее планы. – Я как раз и не собираюсь в Москву. Я еду до Самары, затем на пароходе до Казани, а в Казани сажусь на поезд и еду в Красноярск. Там мой дом и управление приисками.

Граф почувствовал неприятное жжение в груди. И действительно, разве только из Москвы можно доехать до ее земли обетованной. Кажется, девица лучше его ориентируется в географии, а может быть, она просто пытается запутать следы? Следуя уже сложившейся тактике поведения, граф, не выдав голосом закравшегося подозрения, сказал:

– Куда бы вы ни направлялись, сударыня, я повсюду буду сопровождать вас. Я не могу отпустить невесту моего друга одну-одинешеньку куда-то к черту на кулички!

– Вы меня очень обяжете, если немедленно покинете экипаж! – сухо проговорила Анастасия, и граф заметил, как сжались в кулаки маленькие изящные руки. – Позвольте мне самой решать, куда и с кем ехать. Вы, сударь, большой наглец и добрый пройдоха, если полагаете, что я позволю вам сопровождать меня. Шпиона решили из себя изобразить, не так ли, граф Эстергази?[1]

– Почему вы так вдруг изменили обо мне свое мнение, Анастасия? – Ратманов неожиданно для себя опустился на колени прямо на затоптанный пол кареты и прижался губами к ее руке. Девушка вздрогнула, попыталась высвободить руку, но Сергей с силой сжал холодные ладошки и тихо проговорил: – Клянусь всеми святыми, я не причиню вам никакого вреда! – и с тоской подумал, что уже который раз за этот день солгал, потому как мечтал лишь об одном – о скором и неминуемом наказании для этой глупой и самоуверенной девчонки. К сожалению, время, отведенное ему судьбой для приведения приговора в исполнение, уменьшалось до двух, самое большее до трех суток. А это был дьявольски короткий срок даже для записного ловеласа и мошенника, к числу которых он никогда не принадлежал. И потому испытывал некоторые душевные муки по поводу того, что объектом его мести является хотя и недостойная, но все-таки еще очень молодая и не искушенная в хитросплетениях жизни девушка.

– Я не хочу больше говорить по этому поводу, господин Багрянцев! – Анастасия смерила его презрительным взглядом и отвернулась к окну. – Прошу избавить меня от ваших забот. Я взрослый человек и могу отвечать за свои поступки.

– Что ж, я вас не неволю, – граф тяжело вздохнул и поднялся с колен. Удрученно осмотрел влажные и грязные пятна на брюках, появившиеся от соприкосновения с полом. Достал было носовой платок, но потом махнул рукой, сунул его в карман сюртука и опять сел напротив Анастасии. – Как бы вам этого ни хотелось, но какое-то время нам предстоит путешествовать вместе. Я провожу вас до Самары, удостоверюсь, что вы благополучно сядете на пароход, и после этого вернусь в Москву.

– С чего это вдруг переменились ваши планы, господин поэт? – язвительно усмехнулась Анастасия. – Что за душевный порыв вы испытали, когда чуть не выломали дверцу в моей карете?

– Сударыня, вы для меня остаетесь невестой моего друга. И в его отсутствие я нахожу себя обязанным охранять вас от тех опасностей, которые неизменно подстерегают юных и неопытных девушек, путешествующих в одиночку.

– Весьма скоро ваш друг перестанет считать меня своей невестой, так что для очистки совести можете доехать со мной до почтовой станции, а там прошу оставить меня в покое. Будьте уверены, я сумею защитить себя в любой опасной ситуации.

– Посмею не согласиться с вами, и, чтобы излишне не пугать вас жуткими подробностями кровавых преступлений, которые постоянно совершаются на российских дорогах, давайте лучше пойдем на мировую и постараемся не омрачать наше короткое совместное путешествие ссорами. Но вы, наверно, уже заметили, что я вас не осуждаю, не уговариваю вернуться, хотя еще в гостинице мог просто схватить в охапку и усадить в свой экипаж. При этом я избежал бы массы неприятностей, а теперь я рискую навсегда потерять дружбу своего лучшего друга и нажить себе непримиримого врага в вашем лице.

– Своим достойным поступком вы лишний раз подтвердили мои подозрения по поводу графа, – недружелюбно ответила девушка, даже не повернув головы в сторону своего нечаянного попутчика. Но Ратманов отметил про себя обнадеживающее замечание «достойным поступком» и ощутил небывалый прилив сил. Как будто его старания не пропали даром, и первая, пусть непрочная жердочка проложена над пропастью, которую эта девушка очень умело и быстро создала между ними.

– Спасибо на добром слове, сударыня! – Граф склонил голову в церемонном поклоне и остановил свой взор на нежном профиле своей спутницы. Если бы она не была так хороша, насколько легче было бы ему оставаться холодным и равнодушным и не испытывать постоянного искушения сесть с ней рядом, взять ее руки в свои и не выпускать до скончания века. Интересно, а как она отреагирует, если он дотронется до ее щеки губами?.. Но молодой человек тут же постарался избавиться от слишком смелых мыслей и осторожно спросил: – Почему вы так быстро поверили в те нелепости, которые поведали вам о вашем женихе?

Анастасия повернулась, бросила на него негодующий взгляд и, помолчав долю секунды, тихо ответила:

– Думаю, вам известно, что меня срочно забрали из Парижа, не позволив даже закончить курс университета. Поэтому встретиться с графом лично мне не довелось...

– Что же, вам и фотографию его не показывали?

– Почему же, показывали! – слегка усмехнулась девушка. – Этакий бонвиван с отвратительнейшими усиками!

Граф невольно потрогал пальцами верхнюю губу. Следуя английской моде, он никогда не носил усов.

– А вы уверены, что на той фотографии был изображен граф Ратманов? – спросил он.

– Как в самой себе! – тут же отпарировала девушка.

– Но, насколько я знаю, мой друг лишен подобного украшения.

– А не все ли равно! – Анастасия презрительно дернула плечиком и скривилась. – По правде, я ее не слишком разглядывала, но что-то весьма отталкивающее в его лице было!

– Как же так? – вскричал в негодовании граф. – Почему вам не позволили рассмотреть лицо вашего жениха? Он не прокаженный и не урод, чтобы скрывать до свадьбы свою внешность!

– К вашему сведению, господин поэт, я сама не имела никакого желания знакомиться с физиономией вашего приятеля. Эту фотографию я просто-напросто порвала, как только она попала мне в руки, – девушка победно улыбнулась. – А по поводу его выходок скажу одно: я полностью доверяю словам тех, кто так нелестно о нем отзывался. Эти дамы давние подруги моей матери. И им нет никакого резона приукрашивать или очернять действительность. Моя мама, вне всякого сомнения, не пригласила бы их на свадьбу, если бы сомневалась в их искренности.

– Понятно, – ответил граф и почувствовал, как его сердце сжалось от чувства, похожего на разочарование.

Неужели Анастасия так доверчива и наивна? В уме ей не откажешь. Видимо, это свойство ее характера – совершать очертя голову поступки, от которых уходит земля из-под ног и безумно кружится голова у всех окружающих? Он уже успел испытать это на себе в полной мере. Но, подавив в себе раздражение, Сергей по-прежнему мягко и ласково произнес:

– Скажите, а эти милые дамы так вот прямо, не стесняясь, и рассказали вам о похождениях моего друга? – И тут хорошо знавшие графа люди смогли бы заметить, как потемнели вдруг его глаза, а около губ залегли две жесткие складочки.

Анастасия, как ему показалось, несколько смутилась, но тут же взяла себя в руки и довольно равнодушно произнесла:

– В гостиной была не совсем плотно закрыта дверь, а я проходила мимо...

– И случайно подслушали, как эти почтенные сплетницы перемывали кости моему другу? – Теперь любой человек заметил бы, как он рассержен. Эта девица совсем не отличается от многих подобных ей созданий с куриными мозгами и вздорным характером! Да, ничего не скажешь, хороший подарок готовили ему к тридцатилетию! Нет уж, пусть половина его наследства отойдет Андрею, но он приведет свой план в исполнение и примерно накажет эту самоуверенную негодницу и попутно ее маменьку, не сумевшую внушить дочери, что подслушивать чужие разговоры недопустимо.

– А как бы вы поступили на моем месте, если бы случайно услышали имя человека, о котором ровно ничего не знаете? У меня было такое чувство, что через несколько дней мне предстоит лечь в постель чуть ли не с первым встречным. Вы в состоянии понять, что я испытывала все эти дни, когда так опрометчиво поддалась на уговоры мамы? Оказывается, она в свое время была невестой старшего брата графа, но он повел себя недостойно, завел роман с какой-то певичкой, и она отказала ему. Так что я нисколько не удивляюсь тому, что младший братец пошел по стопам старшего. Но моей маме взбрело в голову, что я должна испытать то великое счастье, которое не удалось испытать ей, – стать графиней Ратмановой, – Анастасия скептически усмехнулась. – Но она упустила один немаловажный факт...

– Какой же? – тихо спросил граф и вдруг заметил, как девичьи глаза подозрительно заблестели.

– То, что она любила графа Андрея. – Девушка печально посмотрела на человека, которого считала Фаддеем Багрянцевым, и вздохнула.

– Вас что же, не прельщает возможность стать графиней Ратмановой? В довершение высокого положения в обществе, вы будете женой одного из самых богатых людей России. Вы сможете путешествовать, иметь множество великолепных нарядов, а фамильным драгоценностям Ратмановых завидуют самые именитые семейства Европы, – сказал Сергей.

Девушка покачала головой и, гордо вскинув голову, произнесла:

– Мой отец принадлежал к старинному дворянскому роду, возможно, не к такому богатому и знаменитому, как род Ратмановых, но смею вас заверить, в нашей семье прежде всего ценились честность и порядочность. И я уверена: будь мой отец жив, он никогда не допустил бы, чтобы его единственная дочь обвенчалась с негодяем.

– По-моему, Сергей не заслуживает подобной характеристики.

Граф с великой осторожностью перебрался на сиденье рядом с девушкой. Она отодвинулась, но возражать не стала, только вновь отвернулась к окну, за которым уже окончательно стемнело, а по кожаному верху кареты забарабанили вдруг тугие капли дождя. Похолодало, и Анастасия еще плотнее запахнула свое пальтишко. Она так и не ответила ему, да и у графа вдруг пропало какое-либо желание продолжать разговор. Он приоткрыл дверцу и крикнул кучеру:

– Далеко ли еще до станции?

– Да вроде уже должна быть, – донесся с облучка угрюмый голос. – Грязь, барин, непролазная, лошади еле тянут, как бы нам не застрять здесь... – сказал мужик и словно сглазил.

Лошади дернули карету раз, другой, кучер выругался, соскочил с облучка и тут же провалился в жидкую грязь по колено. С трудом вытаскивая ноги и продолжая ругаться, он прошел к задним колесам кареты и озадаченно крякнул:

– Да, господа хорошие, застряли мы тут до утра. Самим нам ни в какую не выбраться.

– Что же делать? – спросила девушка и растерянно посмотрела на своего попутчика.

– Показывай, братец, где тут ближайшее село? – Граф надел шляпу, которая лежала до той поры на сиденье.

– В полверсте отсюда есть небольшой хутор. А если через рощу идти, так совсем рядом, – сообщил кучер.

– Ну что ж, дорогая барышня, – Сергей решительно натянул шляпу поглубже, застегнул плащ на все пуговицы и вдруг, улыбнувшись, подмигнул девушке, – путешествовали в экипаже, теперь вам предстоит испробовать другое транспортное средство.

– Какое именно? – спросила она в недоумении. – Неужели вы хотите выпрячь лошадей?

– Нет, лошадей мы оставим в покое. Но верхом вам придется прокатиться... На мне.

– Царица небесная! – всплеснула руками девушка. – Что за ересь вы несете? Я умею прекрасно ходить.

– Вполне это допускаю! – усмехнулся молодой человек. – Но преодолевать вплавь грязные лужи вы вряд ли приучены.

– Что же теперь делать? – спросила девушка растерянно.

– Прежде всего вспомнить детство. Отец когда-нибудь катал вас на своей спине? – Сергей попробовал на вес свой портплед и саквояж Анастасии и удивленно поднял брови. – Вы что же, увезли весь золотой запас семейства Меркушевых?

И тут он еще раз убедился в поразительной способности бывшей невесты пропускать мимо ушей некоторые его замечания. Гораздо больше ее волновал вопрос, каким образом им предстоит сейчас форсировать зловонное болото, в котором по самые втулки увязли колеса экипажа.

– Вы собираетесь перенести меня на своей спине? – проговорила она медленно, растягивая слова, и с неподдельным изумлением уставилась на внезапно повеселевшего спутника. А граф и вправду еле сдерживал смех, представив себе, какое потрясение испытали бы все его тайные завистники, если бы вдруг удостоились чести лицезреть сию прелестную картину: граф босиком, в закатанных выше колен брюках переносит на закорках свою нареченную. Вот на какие жертвы вынужден он идти, какие серьезные испытания должен пережить, чтобы получить это окаянное наследство! Слава богу, что без лишних свидетелей! Он посмотрел на девушку, растерянно наблюдавшую за его приготовлениями к переправе, и усмехнулся:

– Выходит, вы не знали этой детской радости?

– Почему же, но отец предпочитал, чтобы я сидела у него на шее...

– Это удовольствие мы оставим вашему будущему мужу, а теперь, – Сергей взял в обе руки багаж и повернулся к Анастасии спиной, – обнимите меня за шею руками. Да не бойтесь! – слегка прикрикнул он на девушку, робко обхватившую его плечи. – Меня совсем не радует возможность измерить глубину лужи, пускай даже на пару с вами!

Она уже смелее прильнула к его спине. Сергей подхватил ее под колени руками и осторожно ступил на подножку экипажа. Карета слегка накренилась, девушка испуганно вздрогнула и еще сильнее прижалась к мужской спине. Граф почувствовал ее дыхание на своей щеке и, не раздумывая, шагнул в отливающую черным лаком жидкую грязь. Вслед им что-то прокричал кучер, но Сергей не обратил на это никакого внимания. Самое главное сейчас – не поскользнуться и благополучно достичь небольшого леска, видневшегося в десятке саженей от застрявшего экипажа. Девушка была почти невесомой, но ее саквояж ощутимо оттягивал правую руку. «Камнями она его набила, что ли?» – подумал граф и сильно ударился ногой о корень дерева на дне лужи. Зашипев от боли, он пробормотал сквозь зубы проклятие и чуть не выронил саквояж. Какого черта он копошится в этой грязи, вместо того чтобы лежать сейчас в мягкой постели под роскошным белым балдахином и держать в объятиях восхитительную молодую жену? Почему все в его жизни так складывается? Зачем он затеял эту дурацкую игру, вместо того чтобы уже на постоялом дворе объявить этой своенравной девице, кто он такой на самом деле?

Граф подумал, что и в этом случае не пришлось бы ночевать в роскошной кровати под белым балдахином, и почувствовал, что его ноги ступили на колючую придорожную траву.

Девушка разомкнула руки, сползла с его спины и с облегчением вздохнула, оказавшись на твердой поверхности. Из-за туч выглянула луна и осветила огромную лужу, посреди которой замерла слегка накренившаяся набок карета. Кучер опять взобрался на облучок и крикнул пассажирам, благополучно добравшимся до леса:

– Там за взгорком, в ложбине, ручей бежит, можете, барин, ноги помыть. А потом вдоль ручья идите, по тропинке, а как мостик минуете, так хутор и увидите. Если что, скажите, мол, от Ивана. Там свояк мой живет. Пусть батраков поутру пошлет, чтобы помогли экипаж вытащить, ночью тут все равно ничего не разберешь.

– А ты разве не пойдешь с нами? – крикнул Сергей.

– Нет, останусь, попытаюсь выбраться. Если получится, заеду за вами на хутор. Но вы там заночуйте, в любом случае до утра придется задержаться.

– Ну, хорошо, – согласился граф, – будем ждать тебя на хуторе.

По заросшему мелким кустарником склону они спустились к ручью, русло которого было настолько завалено камнями, поваленными деревьями, что они с трудом отыскали небольшой бочажок, где воды было чуть выше графских щиколоток, да и та была вперемежку с листьями и мелкими веточками.

Анастасия с берега наблюдала, как, едва слышно чертыхаясь сквозь зубы, ее попутчик пытается отмыть толстый слой грязи, облепивший его ноги по самые колени. Наконец он закончил приводить себя в порядок, вновь натянул сапоги, поправил шляпу, одернул плащ и подошел к Анастасии.

– Ну что, сударыня, продолжаем путешествие? – бодро спросил он.

– Господин Багрянцев, – девушка отвела глаза в сторону, и следующие ее слова, по всей видимости, дались ей нелегко, – я должна признаться, что мое решение отправиться в дорогу одной весьма опрометчиво, и я очень рада, что вы оказались рядом. Не знаю, что бы я сейчас делала без вас?

– По крайней мере через лужу вам бы пришлось перебираться самой, – усмехнулся граф. – Надеюсь, вы заметили, что кучер обладает отнюдь не богатырским телосложением и вряд ли бы согласился исполнить роль верховой лошади.

– Простите меня, господин...

– Зовите меня просто Фаддей, – быстро проговорил Ратманов, – думаю, я заслужил это право. А вас я могу называть по имени?

– Да, да, разумеется, – торопливо согласилась девушка, – только я не люблю, когда меня называют Анастасией. Лучше Настя, если пожелаете.

– Конечно, пожелаю! – мгновенно согласился ее спутник и посмотрел на небо. – Кажется, на наше счастье, распогодилось. Вон уже и звезды на небе показались, да и теплее стало, вы не чувствуете? – Не дожидаясь ответа, он расстегнул плащ, снял с шеи галстук, связал им за ручки саквояж и портплед и перекинул поклажу через плечо. – Давайте руку, а то, не дай бог, упадете в темноте!

Девушка сделала шаг навстречу, доверчиво протянула ему руку, и он принял в свою ладонь ее слегка подрагивающую ладошку. Она была холодной как лед, и Сергей не удержался, поднес ее к губам и попытался согреть своим дыханием. Лицо Насти приблизилось почти вплотную к лицу молодого человека, она смотрела на него своими огромными глазами, совсем темными в сумраке ночи и оттого казавшимися бездонными, как и небо, раскинувшее над ними свой купол.

– О господи, – прошептала она, не сводя с него глаз.

– Я начинаю думать, что ваш жених непроходимый тупица, – пробормотал граф, отпустил девичью ладонь, снял с плеча поклажу и в следующее мгновение привлек Настю к себе и приник губами к ее прекрасному рту, недоумевая, почему не сделал этого раньше. Крепко обнимая свою бывшую невесту, граф Ратманов только в первый момент ощутил ее легкое сопротивление, и тут же, к его величайшему изумлению, она стала отвечать ему. Да так, что Сергей уже в который раз пожалел, что находится сейчас не в спальне молодоженов, а вдали от человеческого жилья, среди мрачных и угрюмых деревьев, молчаливых свидетелей их первого поцелуя.

Внезапно девушка отстранилась и, прижав руки к щекам, потрясенно произнесла:

– О боже! Я хуже графа Ратманова, в этом нет никакого сомнения! Господин Багрянцев, прошу вас, простите меня. Я не должна была позволить вам этот поцелуй. Я думаю, все дело в том, что я крайне раздосадована и огорчена, поэтому не сумела вовремя остановить вас.

Граф с удивлением посмотрел на нее, заметил блестевшие на глазах девушки слезы и опять осторожно приблизился к ней. Мягко обняв ее за плечи, он привлек ее к себе.

– Милая Настя, вы сами не понимаете, что говорите! Здесь нет вашей вины. Это я воспользовался вашей растерянностью и злоупотребил вашим доверием. Сумеете ли вы простить меня?

Настя виновато улыбнулась и коснулась пальцами его щеки.

– Как хорошо, что вы не граф! Несмотря ни на что, мне с вами легко и спокойно. – И совсем тихо добавила: – И целуетесь вы восхитительно!

– Правда? – так же шепотом ответил Сергей и с неожиданной горечью подумал, что, очевидно, не понадобится особого труда, чтобы совратить это милое создание, но испытает ли он при этом то непередаваемое чувство, которое он ощутил, целуя ее, в этом он совсем не был уверен.

Он продолжал смотреть на девушку не отрываясь. И Настя почувствовала, как теплая волна омыла ее сердце и разошлась по всему телу. «О чем он думает? – забеспокоилась она внезапно. – Неужели он из той же породы, что и мой бывший жених? Вполне возможно, поцелуи для него что-то вроде спортивного состязания, а соблазнить девушку – все равно что завоевать кубок на скачках». Она уже наслышана о подвигах подобных спортсменов-любителей, но втайне все-таки надеялась, что Фаддей не из числа подобных ловеласов. Но, с другой стороны, его стихи все поголовно посвящены дамам, чьи инициалы включают в себя большую часть алфавита...

Поглощенная этими мыслями, Настя не заметила, что ее рука, словно сама по себе, все еще гладит слегка шершавую от выступившей щетины мужскую щеку. Она вздрогнула, когда он бережно отвел ее руку от своего лица и прижался губами к тонкому запястью.

– Не надо, – прошептала девушка тихо и попыталась отнять руку. – Я поступила, как глупая гимназистка, позволив вскружить себе голову. Клянусь, что в дальнейшем я не допущу ничего подобного!

– Я очень жалею о том, что я не граф и не могу предложить вам руку и сердце, – ответил Сергей, продолжая удерживать ее руку. – Увы, я беднее церковной мыши. Кроме безупречной родословной и нескольких томиков стихов, у меня за душой ни копейки. Я живу за счет издания своих стихов, но этих средств недостаточно, чтобы содержать семью. Будь я графом Ратмановым, я бы упал перед вами на колени и умолял принять мое имя. Но поскольку я не Ратманов, то в состоянии сделать вам единственное предложение: не отпускать мою руку, пока мы не достигнем хутора. – Граф вскинул на плечо их невеликий багаж, сжал в своей руке узкую девичью ладонь, и они сквозь темноту, сквозь недружелюбно затаившийся лес направились к хутору, который, судя по лаю собак, был не так уж и далеко.

Глава 4

– Но куда она могла подеваться? – Ольга Меркушева, все еще очень красивая женщина, в тревоге ходила по гостиной, то и дело выглядывая в окно, словно там вот-вот должна была появиться ее дочь, которую уже третий час разыскивали по всему дому и окрестностям усадьбы. С утра она была в своей спальне, наотрез отказавшись встретиться с матерью и обсудить последние приготовления к встрече жениха – графа Сергея Ратманова.

– Мама, я полностью полагаюсь на тебя, – твердо сказала дочь, не впустив мать дальше порога своей комнаты. – Мне глубоко безразлично, в каких ливреях лакеи будут встречать при входе в дом твоего будущего зятя. Я не хочу видеть его вплоть до венчания и прошу оставить меня одну хотя бы несколько часов!

Настя захлопнула дверь перед носом матери, и та, оскорбленная до глубины души подобной бесцеремонностью дочери, спустилась на первый этаж дома и окунулась в шумную сутолоку, всегда предшествующую таким важным событиям, как венчание в церкви и следующая за этим свадьба.

Прибывших на торжество гостей плохая погода не выпускала в приусадебный парк, они томились от безделья, слоняясь по дому, раздражая хозяйку бестолковыми вопросами и советами. К четырем часам пополудни Ольга Ивановна устала безмерно, но к встрече все было готово. И теперь два десятка дюжих лакеев в прекрасных новых ливреях, белоснежных париках, с напудренными лицами застыли по обе стороны парадного крыльца и вестибюля в ожидании приезда братьев Ратмановых. Чуть в стороне от въезда в усадьбу стояла в полной боевой готовности старинная пушка. И отставной солдат Тимофей Зубарев ждал сигнала, чтобы запалить фитиль и возвестить всей округе о том, что жених пересек границы имения своей невесты. Тут его должны были встретить юные красавицы в народных костюмах, спеть величальную молодому графу, поднести ему хлеб-соль и проводить под белы руки к парадному крыльцу, где уже ждала мать невесты в платье, специально к этому дню доставленном из Парижа. Прекрасный атлас цвета чайной розы выгодно подчеркивал свежесть кожи Меркушевой-старшей и необычайно шел к ее темно-карим глазам, которые оставались такими же прекрасными, как и двадцать лет назад.

Только ее строптивая дочь, никогда прежде не доставлявшая никаких хлопот, вдруг взбунтовалась и ни в какую не желала участвовать в этом «спектакле», который, по ее словам, разыграла мать, желая не ударить в грязь лицом перед богатым и влиятельным женихом. Но эта дуреха просто не понимает своего счастья и потому восприняла известие о неизбежной свадьбе как смертный приговор.

Ольга Ивановна вздохнула и, посмотрев на Ратибора Райковича, давнего, еще со студенческих времен, приятеля своего покойного мужа, сказала:

– Не знаю, что и думать, Ратибор! Горничная помогла Насте примерить подвенечное платье, а через десять минут она исчезла, будто испарилась! Уже где только ее не искали: и в оранжерее, и в парке... Все закоулки, весь дом обшарили...

– Успокойся, дорогая, – Райкович взял женщину за руку и подвел к изящному диванчику. – Посиди немного, отдохни! Пойми, девочке надо побыть одной. Вспомни себя накануне свадьбы. Неужели ты сама не испытывала тревоги, неужели не боялась предстоящей встречи со своим будущим мужем?

– По-моему, Настя сейчас думает только о том, как досадить мне! – Ольга Ивановна сердито поджала губы и снова выглянула в окно. – Что еще она задумала? С нее станется сотворить такое, что одной моей мигренью дело не кончится!

Стук в дверь заставил женщину замолчать, и она с надеждой посмотрела на Райковича.

– Пожалуйста, Ратибор, открой! Вероятно, это дворецкий с новостями о поисках Насти.

– Терпеть не могу твоего дворецкого! – с негодованием проговорил Ратибор, но направился к дверям. – У тебя, ma chere, поразительная способность окружать себя людьми, которые ничего, кроме неприятностей, не приносят.

– Что ж, в чужом глазу немудрено и соломинку заметить, особенно, если в собственном бревно торчит, – парировала Меркушева, но Райкович то ли сделал вид, то ли вправду не расслышал ее ядовитого замечания. Толкнув створку двери, он молча вернулся к дивану и, вытащив свою видавшую виды трубку, принялся набивать ее табаком.

Ольга Ивановна поспешила навстречу дворецкому.

– Что скажешь, Антон? Нашли ли Настю?

– Боюсь, что у меня для вас плохие новости, барыня, – произнес угрюмо Антон и опустил глаза. – Барышня была на конюшне, велела оседлать свою Звездочку. Конюхи говорят, что на этот раз она была не в обычном костюме для верховой езды, а в платье, и, похоже, в подвенечном...

– О господи, что такое? – Ольга Ивановна в растерянности оглянулась на Райковича. – Неужели она вздумала бежать?

– В подвенечном платье? – скептически скривился тот. – Очередной каприз, и только. Думаю, через четверть часа появится твое непослушное чадо, так что не нервничай, дорогая!

– Но как же не нервничать?! – вскричала Меркушева со слезами в голосе. – Виданное ли дело – скакать по полям в подвенечном платье! Что от него после этого останется?!

– Что-нибудь да останется! – философски заметил Райкович и выпустил изо рта струйку дыма. Заметив взгляд дворецкого, произнес, побагровев от раздражения: – Что уставился, мужлан? Тебе более дел нет, как околачиваться в гостиной барыни?

– Остынь, Ратибор, – остановила его Ольга Ивановна. – Ты опять с ног до головы в табаке и в пепле. Неужели нельзя обращаться со своей трубкой аккуратнее?

– О, и это все? – недовольно сморщился Райкович и принялся отряхивать с праздничной одежды пепел, недовольно ворча: – Провинциальный болван, проклятая деревенщина. Совсем не хочет понять, где его место.

– Барыня, – дворецкий, похоже, даже ухом не повел на столь нелестную для него характеристику и обратил свой взор на хозяйку, – граф Ратманов только что приехал и желает лично поговорить с вами.

– Как! – вскричала Меркушева. – Граф уже здесь, а меня никто не удосужился об этом предупредить! Неужели Тимофей проспал? – она гневно посмотрела на Антона. – Почему не стреляла пушка?

– Вы велели старику встречать экипаж при въезде в имение, а граф прискакал верхом совсем не с той стороны, с которой его ожидали.

Впервые с того момента, как она обнаружила исчезновение дочери, Ольга Ивановна испытала чувство, напоминающее панику. У Насти была причина искать уединения – вполне понятная и простительная предсвадебная истерика. Но почему граф таким образом явился в имение? Где Багрянцев, где Андрей, наконец?

Не на шутку встревоженная, она сказала:

– Пожалуйста, Антон, проводи графа в кабинет. Я сейчас выйду к нему.

Дворецкий поклонился и направился к двери, а Ольга Ивановна добавила ему вслед:

– Немедленно сообщай мне все новости о барышне, и не прекращайте поиски, пока не отыщете ее!

* * *

Граф Андрей Ратманов, заложив руки за спину, стоял у широкого окна, смотревшего в старинный парк. Лучи солнца пробились сквозь тучи, окрасив стволы деревьев в розовато-желтый цвет. Ему нестерпимо захотелось пройтись по заросшим травой дорожкам, вдохнуть влажный воздух, настоянный на запахах мокрой зелени, первых грибов и огромных, недавно распустившихся флоксов и астр. Он вздохнул, скорее бы закончилась эта суета, связанная с женитьбой брата. С минуты на минуту должна появиться мать невесты, которой он должен сейчас объяснить, почему его драгоценный брат задержался в пути. Он вспомнил взгляд Сергея, которым тот проводил его от ворот постоялого двора. Как бы ни страдал его младший братец, но жертвоприношение состоится уже сегодняшним вечером, и наступит черед старшего брата подыскивать себе невесту.

В отличие от Сергея, которому был предложен весьма жесткий вариант обретения семейного счастья, Андрей был волен в выборе невесты, но ему вменялось в обязанность произвести наследника в течение года со дня свадьбы. И только в этом случае он получал свою долю наследства. А пока он с сочувствием мог только наблюдать за страданиями брата. Младший Ратманов в последние дни перед свадьбой вел себя, как приготовленный к закланию баран – смотрел на мир затуманившимся от дурных предчувствий взором. Он часто впадал в гнев и беспрестанно ссорился то с безмятежным Фаддеем, то вдруг решался отточить молодые рога на старшем брате, но без особых успехов.

За его спиной послышался звук легких шагов, и Андрей обернулся, приготовившись встретить будущую тещу брата самой обворожительной улыбкой...

– Простите, граф, что заставила вас ждать! – торопливо проговорила Ольга Ивановна, направляясь к стоящему у окна ее кабинета Ратманову. – Вы... – она запнулась на полуслове и невольно отступила назад.

Вместо ожидаемого с нетерпением будущего зятя на нее смотрел Андрей Ратманов с застывшей на устах улыбкой. Меркушева с трудом подавила в себе невольный тяжелый вздох. Не в такой ситуации ожидала она встречи со своим бывшим женихом. Ольга Ивановна с усилием улыбнулась и проговорила, указав гостю на широкое кресло в глубине кабинета:

– Садитесь, прошу вас! Очевидно, случилось что-то непредвиденное, раз вы прибыли в имение один?

– Извините меня великодушно! – Ратманов сделал несколько шагов навстречу женщине, церемонно поклонился и весьма учтиво произнес: – Позвольте представиться, граф Андрей Ратманов, брат вашего будущего зятя. К сожалению, Сергей вынужден задержаться на некоторое время. У нашей кареты лопнула рессора, и он вместе с Фаддеем Багрянцевым ожидает на постоялом дворе, когда закончится ремонт.

– Но в чем же дело? – воскликнула Ольга Ивановна и торопливо отвела глаза в сторону, чтобы не выдать своего разочарования. Граф не узнал ее! – Я сейчас же распоряжусь послать за ним свой экипаж.

– Не стоит беспокоиться! Я думаю, что они уже на полпути к имению. – Андрей учтиво склонился к ее руке, на мгновение прижался к ней губами и вымолвил, слегка прищурившись: – Я и не подозревал, что у меня будет такая очаровательная родственница. Не знай я о том, что вы мать невесты, подумал бы, что вижу ее старшую сестру.

Ольга Ивановна слегка покраснела от неожиданного комплимента, но не успела и слова произнести в ответ. За ее спиной раздался знакомый, слегка скрипучий голос Райковича.

– Братья Ратмановы известные мастера славословий, дорогая Ольга! Так что не обольщайся! Будь я женщиной, и то, наверно, не остался бы без внимания графа Андрея, или я ошибаюсь, ваше сиятельство?

– Естественно, но я очень рад, что вы никогда не будете женщиной, господин Райкович! – сухо ответил граф и повернулся к хозяйке. – Смею заверить вас, я был совершенно искренен и воистину восхищен вашей красотой.

– Но, но, граф, – проговорил с откровенным недовольством в голосе Райкович. – Слишком уж стремительны вы в своих атаках! Эта женщина не про вашу честь!

– Ты с ума сошел, Ратибор! – воскликнула в негодовании Меркушева. – Кто тебе дал право на подобные разговоры и вдобавок в моем присутствии? Я сама в состоянии постоять за себя и уверена, что граф не имел в виду ничего дурного.

– Я здесь нахожусь по праву старинного приятеля твоего мужа. Умирая, он просил помогать тебе и, если нужно, защищать от поползновений охотников за твоим состоянием!

– Нет, Ратибор, ты окончательно спятил! – прошептала потрясенно Ольга Ивановна, прижала пальцы к вискам и повернулась к своему будущему родственнику. – Простите его, граф! Очевидно, у Ратибора очередной приступ подагры, ничем другим я не могу объяснить его поведение.

– Я всегда знал о том, что ты весьма легкомысленная особа, – желчно проворчал Райкович и, смерив графа презрительным взглядом, покинул кабинет.

– Он живет здесь? – спросил Андрей и, повинуясь ее приглашающему жесту, опустился в кресло рядом с диваном, на котором расположилась хозяйка дома.

– К счастью, нет! – ответила Ольга Ивановна. – Тут он по случаю свадьбы. Мы привыкли, что он постоянно допекает слуг, и они уже научились пропускать его замечания мимо ушей, но сегодня его словно бес попутал, вздумал вдруг беспокоиться о моей чести.

– Простите, возможно, мой вопрос покажется вам не совсем учтивым, но не преследует ли Райкович несколько иные, сугубо личные цели?

– Я понимаю, что вы имеете в виду, – усмехнулась Ольга Ивановна. – Об этом и речи не может быть! Я его с трудом выношу и терплю в доме только потому, что он друг моего покойного мужа и был к тому же свидетелем его гибели в тайге во время экспедиции, – она несколько виновато взглянула на графа. – Простите, но вы наверняка устали с дороги? Сейчас дворецкий покажет вам вашу комнату, вы сможете принять ванну, переодеться, а тем временем и ваш брат подъедет...

– Барыня, барыня, – истошно голося, в кабинет влетела Ульяна с листком бумаги в руках, – сбежала барышня, в Москву сбежала! Я вот записку нашла у нее под подушкой!

Ольга Ивановна медленно протянула руку, охнула, разобрав несколько безжалостных слов в письме Насти, и, покачнувшись, упала прямо в руки графа Андрея...

Очнулась она от прикосновения холодного стекла к своим губам. Граф, склонившись над ней, пытался напоить ее водой, а рядом стоял Райкович с трубкой в одной руке и флаконом с нюхательной солью в другой. Ольга Ивановна попыталась приподняться и обнаружила, что лежит на широком кожаном диване в своем кабинете, а ее голову поддерживает незнакомый молодой мужчина лет тридцати пяти. Меркушева сконфуженно улыбнулась, отвела руку графа, села на диване и огляделась по сторонам. Никого более, кроме этих трех мужчин и ее самой, в комнате не было.

Незнакомец, долговязый, с заметным брюшком и открытым добродушным лицом, никак не походил на молодого графа, каким она запомнила его по фотографии. К тому же он был достаточно небрежно одет, а братья Ратмановы всегда славились особой аккуратностью и элегантным внешним видом. Но если это Фаддей Багрянцев, то где же тогда граф?

– Позвольте представить вам Фаддея Багрянцева, Ольга Ивановна, – опередил ее вопрос Андрей и оглянулся на Райковича, который отошел тем временем к окну и вновь занялся своей трубкой.

Фаддей бережно принял ее руку, пожал ее и мягко произнес:

– Я бесконечно рад познакомиться с вами, госпожа Меркушева! Я слышал о вашей необычайной красоте, но действительность превзошла все мои ожидания! – Ольга Ивановна была приятно удивлена восхищением, вспыхнувшим в бледно-голубых глазах поэта, и, невзирая на некоторое беспокойство, ощутила несомненное удовольствие от того, что он задержал ее руку в своей несколько дольше, чем позволяли приличия. Но в этот момент она краем глаза отметила два быстрых взгляда – откровенно раздраженный Райковича и чрезмерно язвительный графа Андрея, – и тут же ее настроение вновь испортилось. Она вспомнила, какое горестное событие вызвало ее обморок.

Ольга Ивановна отняла свою руку и тихо попросила:

– Прошу вас, господа, садитесь! – и посмотрела на Ратманова-старшего. – Ваш брат уже здесь?

Андрей как-то странно взглянул на нее, но ничего не ответил, а лишь подошел к дивану и вместо предложенного кресла сел рядом с ней. По-прежнему угрюмый Райкович так и остался стоять у окна, и только Фаддей Багрянцев опустился в глубокое кресло рядом с диваном. Но по тому, как он вдруг отвел взгляд в сторону, Ольга Ивановна поняла: произошло что-то неладное.

– Господа, не томите меня! Я вижу, случилось что-то нехорошее!

Граф поднял на нее свои темно-серые глаза, глубоко вздохнул, нахмурился и осторожно спросил:

– Госпожа Меркушева, вы стойкая женщина?

– Я... я не знаю, – Ольга Ивановна почувствовала, что язык перестал слушаться ее, а сердце сжалось от страха. – Не щадите меня, граф! Говорите, что с Настей? Почему ваш брат до сих пор не появился здесь? Или он узнал о ее побеге и отказался венчаться с ней?

– Дорогая Ольга! – шагнул к ней от окна Райкович. – Я неоднократно предупреждал тебя о том, что молодой Ратманов неподходящая партия для нашей Насти...

– Замолчите, Райкович, в противном случае я возьму вас за шиворот и выкину из комнаты! – Андрей побледнел, а серые его глаза потемнели и угрожающе смотрели на господина у окна. Тот недовольно скривился, но замолчал и демонстративно отвернулся от графа. – Сейчас я как раз не на стороне своего брата, Ольга Ивановна, – еще более мрачно продолжил граф. – Фаддей только что привез потрясшее нас известие. Приготовьтесь пусть не к самой худшей, но весьма неприятной новости. Дело в том, что ваша дочь бежала не одна, а с моим братом Сергеем Ратмановым и сейчас они оба направляются в Москву.

Ольга Ивановна, побледнев, некоторое время молча смотрела на графа. Что такое он говорит? Что за бред сумасшедшего? Или она сама сходит с ума? Сергей Ратманов. Сбежали. Ее Настя. Некоторое время она сидела словно в оцепенении, потом посмотрела на мужчин полными слез глазами и прошептала:

– Зачем... зачем вашему брату бежать с Настей, когда через пару часов он мог спокойно обвенчаться с ней в церкви без всяких фокусов? Все, что вы сейчас сказали, совершенно бессмысленно и крайне глупо!

– По просьбе Сережи я должен был сообщить вам, что он намерен обвенчаться с вашей дочерью в ближайшей церкви и увезти ее затем в Москву, – вступил в разговор Фаддей, – но дело в том, что мой друг преследует несколько иные цели, и мой долг честного человека не позволяет мне молчать об этом... – проговорил он еле слышно и сильно покраснел. Андрей в ярости стукнул кулаком по спинке дивана и закончил это печальное сообщение вместо стушевавшегося поэта:

– Дело в том, что этот мерзавец, которого я до сего момента считал своим братом, вовсе не намерен жениться на вашей дочери, госпожа Меркушева. Честно сказать, я только сейчас осознал, в какое отчаянное положение мы все попали.

– У меня кружится голова, я не в состоянии понять, что происходит, – Ольга Ивановна зажмурила глаза и прижала пальцы к вискам. – Поначалу я думала, что граф отказывается жениться на Насте по какой-то неизвестной нам причине, теперь вы намекаете на такие ужасные вещи, которые просто не укладываются в моей голове. Вы хотите сказать, что ваш безрассудный брат замыслил обесчестить мою девочку, учинить безобразнейший скандал, который навсегда закроет ей дорогу в общество? Но в чем причина? Чем вызвана подобная жестокость? Или все эти игры с приданым преследовали так далеко идущие цели? Но чем же мы провинились перед вами, граф, что такого дурного могла совершить моя дочь, чтобы ее, юную и беззащитную, втоптали в грязь сапоги великосветского мерзавца? – Женщина не замечала, что слезы ручьем текут по щекам, но, когда Фаддей протянул ей свой платок, она с негодованием оттолкнула его руку. – Возможно, мой покойный муж каким-то образом обидел вас или вашего брата, но при чем тут моя дочь?

– Твой муж был прекрасным и благородным человеком, и эти жалкие негодяи ногтя его не стоят. Прикажи, я позову лакеев, и они взашей вытолкают этих наглецов, – Ратибор выпятил грудь и, надувшись, как индюк, сделал шаг в сторону графа. Ратманов исподлобья сердито посмотрел на него и проговорил:

– Оставьте при себе ваши угрозы, господин Райкович! – И, достав из кармана своего сюртука платок, заботливо вложил его в руки женщины. – Успокойтесь, Ольга Ивановна, я никогда даже не подозревал, что мой брат способен на столь отвратительный поступок. И пока не вижу никаких причин, чтобы объяснить его поведение.

Ольга Ивановна отчаянно пыталась сдержать рыдания, но слезы продолжали бежать по щекам, ко всему прочему, вдруг самым неприличным образом потекло из носа.

– Простите меня, господа, – прошептала она, всхлипывая, тщетно пытаясь промокнуть нос. – Я не должна плакать, но у меня такое ощущение, что все вокруг сошли с ума. – Наконец она решительно высморкалась и достаточно жестко произнесла: – Что за чудовище ваш брат, граф! В последние дни до меня стали вдруг доходить слухи о его распутном поведении, да еще с такими отвратительными подробностями. Я совершенно не верю подобным сплетням!.. – Тут она сбилась с мысли, потому что заметила явную усмешку на губах графа, но собралась с духом и закончила: – Но, вероятно, на этот раз ошиблась и не сумела вовремя оградить мою бедную девочку от бессердечного подлеца. Господи! – она мысленно перекрестилась. – Ну почему Настя решилась на такой опрометчивый поступок, ведь в своей записке... – Ольга Ивановна выпрямилась, что-то похожее на догадку ворвалось в ее сознание, как порыв ветра в открытое окно. – А с какой стати Насте вздумалось бежать с ним? – спросила она скорее себя, чем окружающих, и поднесла к глазам до невозможности измятый листок с посланием дочери. – Тут она ясно и понятно пишет, что не обвенчается с Сергеем Ратмановым даже под угрозой лютой смерти. И вдруг соглашается ехать с ним в Москву?

Андрей успокаивающе сжал ее руку.

– Дело в том, что ваша дочь не догадывается о его намерениях. Она думает, что ее сопровождает вот этот балбес, – и он весьма невежливо кивнул в сторону окончательно сникшего поэта.

– Господин Багрянцев? – воскликнула Ольга Ивановна в крайнем изумлении, а Райкович в очередной раз рассыпал табак на лацканы своего сюртука.

– Он воспользовался моим именем, чтобы вызвать вашу дочь на откровенность. И когда она сообщила, что не собирается выходить замуж по той причине, что у Сережи якобы имеется любовница, он, похоже, на какое-то время лишился рассудка, – пробурчал Фаддей.

– Но Настя никогда, даже словом, ни о чем подобном не обмолвилась. Неужели она побоялась довериться мне, чтобы развеять все сомнения?

– Могу представить, в какое бешенство пришел мой братец, коли решился на подобное сумасбродство, – задумчиво произнес Андрей. – Насколько я знаю, у него никогда не было любовницы...

– Ха, ха, ха! – отчетливо произнес Райкович. – Свежо предание!..

Андрей бросил на него ленивый взгляд, но Ратибор моментально умолк и угрюмо насупился.

– ...И боюсь, что Сергей просто-напросто решил отомстить тем, кто самым бессовестным образом постарался очернить его в глазах невесты. Не секрет, что он являлся желанной добычей для многих столичных семейств, и вдруг такой пассаж. Подобных доброхотов и завистников у него хоть пруд пруди, не так ли, Фаддей?

– Милая Ольга Ивановна, – поэт поднялся со своего кресла, подошел к дивану и сел рядом с ней по другую сторону от Андрея, – я уверен в Сергее как в самом себе. Я знаю его много лет и не припомню ни одного случая, когда он повел бы себя бесчестно по отношению к женщине, а к девушке тем более. Он успел признаться мне, что поражен красотой вашей дочери, и, возможно, его действия объясняются несколько другими чувствами, чем простым желанием отомстить. Я убежден, что он вскоре одумается и повинится перед Настенькой в своем дурном поступке.

– Воображаю, что тогда будет! – прошептала потрясенно Ольга Ивановна, представив реакцию дочери на подобное признание графа. Тогда уж точно молодого Ратманова ничто не спасет от законного возмездия, и как бы его самого не пришлось спасать от праведного гнева Анастасии Меркушевой. Но эти тайные мысли совсем не предназначались для чьих-то ушей, и Меркушева-старшая благоразумно не произнесла их вслух. – Но я тем не менее не могу испытывать к нему прежнее уважение и симпатию, – произнесла она сухо и с вызовом глянула на мужчин. – Вероятно, я бы тоже отказала своему будущему мужу, если была бы не уверена в его порядочности. – Она невольно скользнула взглядом по старшему графу, заметила, как вмиг закаменело его лицо, и отвернулась, чтобы не выдать своего торжества. Даже если он не узнал ее, пусть эти слова заставят его задуматься, прежде чем он начнет подыскивать себе невесту.

К чести Фаддея, он не собирался сдаваться и снова бросился на защиту своего друга:

– Сударыня, вы же не станете отрицать, что эти сплетни и домыслы, которые так больно ударили по вашей семье, вызваны не чем иным, как элементарной завистью и, возможно, ревностью. Андрей подтвердит мои слова. Как только стало известно о наследстве, за обоими братьями устроили настоящую охоту. А потом до всех дошли подробности завещания, и я лично знаю несколько дам, которые были на грани безумия, узнав, что Серж на этот раз окончательно ускользнул от них.

– Выходит, его оклеветала одна из отвергнутых женщин? – уже более спокойно спросила Ольга Ивановна.

– Слушай, слушай их, ma chere! – проскрипел Райкович. – Эти господа давно известны своим умением обводить вокруг пальца и менее доверчивых дамочек.

– Ваша бдительность делает вам честь, господин Райкович, но, кажется, никто не спрашивает вашего мнения по данному вопросу. Это наши семейные дела, и прошу вас не лезть со своими замечаниями, пока вас об этом не попросят! – оборвал его Андрей и взглянул на сидящую рядом женщину. – Думаю, мы с Фаддеем должны немедленно найти их, пока этот дуралей не натворил непоправимых бед.

– Я прикажу срочно приготовить экипаж! – Ольга Ивановна решительно промокнула свой нос и посмотрела на мужчин. – Моя карета довольно вместительна и с хорошими рессорами. Мы едем немедленно, нужно догнать их до наступления ночи, и никаких возражений, если не хотите, чтобы я сошла с ума, дожидаясь, пока вы доставите их сюда.

– Никто не собирается вам возражать, сударыня, однако я предпочитаю путешествовать в собственном экипаже, – ответил граф, – но прежде стоит подумать, что мы скажем гостям, как объясним им отсутствие жениха и невесты.

Ольга Ивановна похолодела. Она уже встала и приготовилась выйти из кабинета, но слова Андрея поразили ее как удар молнии.

– О боже! – почти простонала она. – Я совсем забыла о них! Что теперь делать?

– Советую сообщить о случившемся вашему дворецкому, а он, надеюсь, сообразит, что лучше всего сказать по этому поводу слугам.

– Пожалуй, граф, вы правы, – согласилась Меркушева и позвонила в колокольчик.

К ее удивлению, Антон совсем не удивился подобному повороту событий и, вежливо склонив седую голову, сказал, что, по его мнению, слуг и гостей следует известить о том, что барышня заболела и венчание пришлось отложить до ее выздоровления. Разумеется, весь этот обман может выплыть через некоторое время, но по крайней мере им удастся выкроить несколько дней, чтобы догнать беглецов и придумать достаточно убедительное объяснение их поступку для многочисленных друзей и знакомых, пока это невероятное происшествие не стало всеобщим достоянием.

Антон вернулся к своим обязанностям, а Ольга Ивановна окончательно осушила слезы, приняла свой обычный величественный и неприступный вид и в сопровождении трех мужчин спустилась на первый этаж, чтобы предстать перед заждавшимися гостями.

Гости, конечно, были слегка разочарованы, но хозяйка в утешение предложила превосходный ужин, и это в некоторой степени успокоило и развеселило всех приглашенных. Да и сообщение о том, что младший Ратманов был вызван неожиданно в столицу по каким-то очень важным делам, поступившее из уст старшего брата жениха, также не возбудило у большинства собравшихся особых подозрений.

Глава 5

На подступах к хутору их встретили три огромные собаки. Молча окружили путников и сели на некотором расстоянии от них, каждый раз вскакивая и угрожающе рыча, стоило лишь Сергею или Насте пошевелиться.

– Вот те раз! – Сергей снял шляпу и потряс ею в воздухе перед носом самого большого пса. Тот утробно рыкнул, сверкнув маленькими глазками, спрятанными в космах свалявшейся шерсти, словно предупредил: «Не подходи, господин хороший, пожалеешь!»

– Да, серьезный зверь, – вздохнул Сергей, – но позвать на помощь он, надеюсь, мне позволит. – Он опустил на землю поклажу, ободряюще улыбнулся погрустневшей было девушке и, приложив руки ко рту, несколько раз прокричал: – Эй, там, на хуторе, есть кто живой?

В окнах старого бревенчатого дома, окруженного хозяйственными постройками, по-прежнему было темно, и графу пришлось неоднократно повторить свой призыв, прежде чем в окнах затеплился, а потом задвигался слабый огонек. Кто-то кряхтя поднял засов на воротах, и в щель высунулась голова мужика, борода и шевелюра которого, на первый взгляд, ничем не отличались от всклокоченной шерсти четвероногих сторожей.

Мужик поднял вверх фонарь, некоторое время вглядывался в две темные, не смеющие сдвинуться с места фигуры, мужскую и женскую, и потом недовольно пробурчал:

– Пошто орете? Спать людям мешаете!

– Мы от свояка твоего, милейший, от Ивана, – достаточно учтиво ответил граф, хотя был на грани того, чтобы плюнуть на псов и хорошенько вздуть мужика: его попутчица уже изрядно замерзла. Сергей заметил, как Настя несколько раз зябко поежилась.

Но мужик, услышав знакомое имя, свистнул псов, и, когда они, поджав хвосты, подбежали к нему, неожиданно отвесил им по изрядному пинку. Собаки взвизгнули и скрылись в подворотне. Хозяин молча оглядел нежданных гостей и угрюмо проворчал:

– Переспать место найдется, но на перины не рассчитывайте! Хотите, на сеновале располагайтесь, хотите, в сенцах на полатях. Поесть, окромя молока и хлеба, нет ничего, да и то, если хозяйку разбужу, – он развернулся и пошел к дому.

Сергей и Настя прошли за ним и замерли на пороге. У входа в горницу стоял огромный детина с совершенно лысым черепом и странными, навыкате, глазами. Детина, словно грудной младенец, пускал пузыри и безмятежно улыбался, поигрывая своей страшной игрушкой – большим мясницким топором. Хозяин взял из его рук топор и подтолкнул парня в спину: «Иди спать, Мишаня! Это свои, от дядьки Ивана».

Мишаня выпустил изо рта особенно большой пузырь, радостно захихикал и, вытянув в сторону Насти толстый кривой палец, что-то нечленораздельно прогнусавил.

– Девка, девка, – закивал головой мужик и более настойчиво подтолкнул парня ко входу в горницу. – Иди ужо! Напугаешь добрых людей! – И, мрачно усмехнувшись, пояснил: – Дурачок он, богом убитый. Из жалости держим. Больно уж хорошо за скотиной ухаживает.

Из глубины дома послышался стук, будто что-то тяжелое свалилось откуда-то сверху, и вслед за этим раздался скрипучий голос:

– А чтоб тебя, дубина ты стоеросовая, опять приступку от печи убрал!

– Акулина! – крикнул хозяин. – Подай-ка ночевщикам молока да хлеба!

– Сам подай, коли дюже приспичило! – раздалось в ответ, но через некоторое время на пороге появилась растрепанная баба в засаленном сарафане и, слеповато прищурясь, сунула в руки Сергею глиняный горшок с молоком. – Носят тут черти всяких по ночам! – довольно недружелюбно проворчала она. – А хлеба нету. Мишка с вечера сожрал последнюю ковригу, – она подозрительно оглядела Сергея, потом Настю. – Че по ночам шастаете, людям покою не даете?

– Больно неласкова ты, матушка, как я погляжу, – усмехнулся граф, – не по христианскому это обычаю гостей на пороге держать.

– От таких гостей, поди, не соберешь костей, – баба уперла руки в бока. – Нынче за постой платить положено, а не лясы без толку точить.

– От Ивана они, Акулина, – пробурчал за ее спиной хозяин. – Видно, опять застряли, господа хорошие?

– А мне хошь от Ивана, хошь от Трофима, – не сдавалась Акулина. – Зря, что ли, среди ночи поднялись?

– Успокойся, матушка, на вот, держи! – Сергей достал бумажник и отсчитал несколько ассигнаций. – В городе столько номер в хорошей гостинице стоит.

Баба оттолкнула руку хозяина, потянувшуюся было за деньгами, выхватила их из рук Сергея и запихала за пазуху, потом почесала у себя под мышкой и уже более дружелюбно проговорила:

– Подай им, Никита, тулуп да одеяло с печки. Пускай тут в сенях устраиваются, а то на сеновале небось задубеют.

– Ну что ж, спасибо и на этом, хозяюшка, – Ратманов шутливо поклонился. – Уважила! – И посмотрел на хозяина: – Свояк твой просил поутру батраков послать, экипаж из грязи вытащить.

– А что, и пошлем, – опять встряла Акулина. – За деньги-то и черта с преисподней вытянуть можно! – Она метнула быстрый взгляд на девушку, потом на мужчину и, недобро усмехнувшись, удалилась в горницу, где тут же принялась визгливо поносить на чем свет стоит слюнявого Мишаню. Очевидно, тот не удержался и что-то сожрал под шумок.

Хозяин снял с гвоздя висевший тут же в сенях тулуп, потом вошел в дом и вернулся с рваным лоскутным одеялом.

– Устраивайтесь как-нибудь! – пробурчал он глухо и ушел, забрав с собой фонарь. Настя робко дотронулась до руки графа и прошептала:

– Тут что, только одни полати?

– Скажите спасибо, что на улице не пришлось ночевать! – Граф расстелил одеяло, бросил в ноги тулуп. – Ложитесь, Настя, и постарайтесь заснуть.

– А как же вы, Фаддей? – девушка вгляделась в темноту. – Вам ведь тоже надо отдохнуть.

– Не думаете ли вы, что я всю ночь буду сидеть вот на этом порожке? – усмехнулся граф. – Придется вам потесниться на этом прокрустовом ложе. Надеюсь, тот слюнявый отрок не придет ночью слегка подкоротить меня.

– Нам придется спать вместе? – ужаснулась Настя. – Но ведь это неприлично!

– Об этом надо было думать чуть раньше, когда вы замыслили сумасбродный побег, Настенька, – весьма ехидно заметил граф. – Вы сами выбрали это грязное, зловонное одеяло вместо объятий молодого мужа. И хотите вы этого или нет, но до утра вам придется терпеть мое присутствие под вашим боком.

– Ну что ж, это еще не самый худший вариант, – вздохнула девушка и сняла пальто. – Как бы ни было все плохо, в одном мне повезло, что вы тоже решились, раз последовали за мной. – Она вскарабкалась на полати и попросила: – Подайте мне, пожалуйста, саквояж, Фаддей.

Граф поднял саквояж с пола и пробормотал:

– Боитесь, что его наша хозяйка к рукам приберет?

Настя не ответила, но Сергей заметил, что она поставила его поближе к изголовью. Все-таки интересно узнать, какие такие ценности скрывает его невеста в своем багаже? Он достал портсигар, но курить расхотелось, и он вернул его в карман сюртука. Карманные часы показывали два часа ночи. До рассвета не меньше трех часов, но вряд ли ему удастся заснуть после стольких треволнений. Он приоткрыл дверь, и тут же у дверей вырос тот самый косматый пес, что встал на их пути к хутору.

– Славные порядки! – усмехнулся Сергей. – Собаки не только в дом не пускают, но и не выпускают.

Он закрыл дверь и подошел к полатям. Настя лежала с открытыми глазами и, когда Сергей взобрался к ней и лег рядом, отодвинулась к стене.

– Послушайте, – прошептал мужчина, – не нужно делать вид, что я кусаюсь. Как бы вы ни пытались вжаться в стену, нам все равно придется делить этот тулуп на двоих. Конечно, я могу отодвинуться на самый край и уступить его вам. Но вы же не заставите меня дрожать всю ночь, как заячий хвост?

– Хорошо, – прошептала Настя. – Представляю, что скажет мне мама, когда узнает, с кем и как я провела эту ночь.

– Кажется, вы уже пожалели о своем поступке, Настя? – спросил тихо граф и поймал себя на том, что заботливо подтыкает край старого пыльного тулупа под спину той, с которой должен был лежать сейчас в роскошной кровати под... Он отдернул руку и откинулся на спину. Похоже, этот белый балдахин становится навязчивой идеей... Сергей почувствовал, как жаркая волна растекается по его телу. Он представил лежащую рядом с ним девушку в свете свечей в тонкой кружевной сорочке... Хотя нет, к этому времени он уже освободил бы ее от одежды, чтобы ничто не мешало им любить друг друга... В этот момент дыхание Насти коснулось его щеки, и она едва слышно прошептала, не подозревая о тайных, не совсем благочестивых мыслях своего спутника:

– Как вы думаете, Фаддей, сумеем мы за два дня добраться до Самары?

– Не стоит загадывать. – Сергей повернулся на бок и осторожно коснулся пальцами девичьей щеки. Настя слегка вздрогнула, но не отодвинулась. – Насколько я знаю своего брата, он не усидит на месте и, вполне возможно, отправится в погоню...

Девушка отбросила его руку и села.

– Какого брата? Кого вы имеете в виду? – прошептала она ошеломленно. – Я что-то не понимаю вас.

Сергей чертыхнулся про себя и тоже сел.

– Успокойтесь, так я обычно называю Сергея, и, думаю, он все-таки решит прояснить до конца причину вашего побега.

– Господи, этого еще не хватало! – произнесла обеспокоенно Настя и подтянула к себе саквояж. – Возможно, нам следует попросить хозяина довезти нас, не дожидаясь утра, до почтовой станции, а там нанять другой экипаж?

– Уймитесь, Настя! – Граф мягко потянул ее за руку, приглашая лечь, и вдруг, как и тогда в лесу, нашел своими губами ее губы и приник к ним. Что ж, если он намерен совратить ее в самом ближайшем будущем, почему бы не закрепить тот небольшой успех, которого он добился при первом их поцелуе в лесу?

Но на этот раз девушка вывернулась из его рук и сердито прошептала:

– Вам не кажется, господин Багрянцев, что вы поступаете недостойно, вторично злоупотребляя моим доверием?

– Простите! – Граф виновато погладил ее по руке. – Спите спокойно, до утра нам отсюда не выбраться! Хозяина вряд ли получится уговорить, а если мы решимся покинуть хутор без его ведома, собаки все равно нас не выпустят.

– Фаддей, мне почему-то страшно! – Настя вновь пододвинулась к молодому человеку. – У этого парня такая жуткая физиономия. – Она вздрогнула и вдруг обняла Сергея за шею и прижалась к нему. – Не судите меня строго, но с вами я чувствую себя в безопасности. – Она уткнулась лицом в его грудь. – Я уже испортила свою репутацию, так что ничего страшного, если вы поцелуете меня еще раз.

Фаддей был так близко, что она ощущала исходящий от него слабый запах хорошего табака, смешанный с ароматом французского одеколона. Покидая родной дом, Настя и не подозревала о том, что уже этой ночью будет лежать в объятиях малознакомого мужчины и почти умолять его о поцелуе. Таким, возможно не очень приличным, способом она пыталась, пусть на время, избавиться от мук совести, которые постоянно испытывала, представляя заплаканное лицо матери. Ведь ей одной пришлось держать сегодня ответ перед светским сбродом, заполнившим их дом накануне свадьбы, и стараться найти достойное объяснение поступку своей дочери, который не поддавался никакой логике и грозил остаться вечным позором и унижением для их семьи.

А как сам жених воспримет это известие? Неужели и вправду бросится в погоню? Этого ей недоставало! Настя еще крепче прижалась к человеку, к которому испытывала непонятное влечение с первой минуты их встречи на постоялом дворе. Вероятно, именно это чувство заставило ее обратиться к нему за советом, а потом позволить проводить себя до первой почтовой станции.

Разве можно так быстро влюбиться? И не ошибается ли она, наделяя Фаддея Багрянцева качествами, которыми он вряд ли обладает?

Мать постоянно твердила Насте о том, что нельзя поддаваться первому чувству. На свете множество красивых мужчин, преуспевших в искусстве обольщения легковерных дурочек. Стоило ей встретить на своем пути человека, который отличается от других, и все, она потеряла голову!..

Настя никогда прежде не целовалась с мужчинами, хотя и считала себя какое-то время влюбленной в одного очень худого молодого человека с пылающим взором, впалой грудью и радикальными взглядами на жизнь. Любовь эта была тайной и ничего, кроме болей в желудке, ей не принесла. Дело в том, что в доме, где обычно она могла встретить Шарля Кассье, подавали лишь черствые бутерброды и жидкий, слегка подслащенный чай... К счастью, эта любовь угасла так же быстро, как и возникла...

На вечеринке, которую устроили по случаю отъезда Шарля и его товарищей в далекий Трансвааль,[2] ее влюбленность улетучилась в тот самый момент, когда пьяный доброволец потащил смотревшую на него восторженными глазами русскую девушку за руку в сад и попытался овладеть ею прямо на грязной, усыпанной окурками лужайке. Тут она вспомнила, чему ее учил отец, который, очевидно, предвидел, какие опасности могут подстерегать очень красивую, но неопытную девушку. Через мгновение Шарль ползал на четвереньках по мокрой траве и из последних сил сыпал проклятиями в адрес девицы, которая, того не сознавая, вывела из строя пламенного борца за счастье непокорных африканеров. Чуть позже она узнала, что бедные буры так и не дождались помощи и потому, очевидно, не сумели справиться с англичанами, а Шарль Кассье был вскоре убит своим приятелем в их жалкой квартирке на улице Па-де-ла-Мюль. Оказывается, друзья не поделили щепотку кокаина, до которого были великими охотниками...

Настя вздохнула. Вероятно, эта печальная история так ничему ее не научила, если она бросается в объятия малознакомого человека. Но тем не менее она ничего так не желает, как повторения того божественного поцелуя, который он подарил ей в лесу. Девушка задохнулась от предчувствия небывалого, совершенно нового для нее ощущения, которое она испытала в то мгновение, когда его губы завладели ее губами. Настя была уверена, что Фаддей тоже хочет ее поцеловать, иначе зачем стал бы предпринимать недавнюю попытку, которую она так опрометчиво пресекла.

Девушка закрыла глаза. Кровь быстрее побежала в жилах, сердце учащенно забилось, когда мужское дыхание коснулось ее лица. Мягкие теплые губы тронули уголок ее рта, но ожидаемого поцелуя не последовало.

Вместо этого Настя ощутила, как его пальцы легли на ее губы, очертили их контур и шершавая мужская щека прижалась к ее щеке.

– Простите меня, Настенька, – услышала она едва различимый шепот. – Я не должен вести себя подобным образом. Я не имею никакого права целовать вас. – Сергей дотронулся губами до открытого участка девичьей шеи, чуть выше воротника, и, глухо простонав, отодвинулся от Насти, почувствовав, как дрожь волной пробежала по ее телу. – Нам еще не один день придется быть вместе, но это путешествие очень быстро закончится. – Голос его дрожал от напряжения, но он нашел в себе силы унять лихорадочное возбуждение и не испугать девушку. Губы пересохли, спазм в горле мешал ему сосредоточиться, но Сергей тем не менее продолжал говорить, убеждая прежде всего самого себя в недопустимости поведения, которое способно довести их до катастрофы. – А последствия, если мы будем вести себя неосмотрительно, могут оказаться губительными для вашей репутации и дальнейшей судьбы в особенности. К сожалению, я не имею достаточно средств, чтобы жениться, и поэтому, как бы мне ни хотелось этого поцелуя, я должен прежде всего думать о приличиях, а не о своих желаниях...

«Господи, что я болтаю?» – подумал он, совершенно не понимая, почему вдруг оттягивает сладостный миг мести. Представится ли еще подобная возможность, наступит ли вновь та минута, когда Настя так же доверчиво прильнет к нему и он без страха и сомнения овладеет ею? Сердце его сжалось, а на лбу выступил пот от внезапного чувства стыда и запоздалого раскаяния. С какой стати он затеял эту дурацкую игру в кошки-мышки? При чем тут эта милая, славная девочка, ничего не подозревающая о его преступных замыслах? Девочка, которая искренне верит в любовь и совершенно не виновата в том, что существуют на свете люди с мелкой, грязной душонкой, способные из одной лишь зависти втоптать в грязь самое святое, что есть у человека, – его надежду на счастье.

– У вас талант убеждать, Фаддей. – Настя убрала руку с плеча графа и отвернулась. Чувствовать себя отвергнутой крайне тяжело, но, когда тебе объясняют, что тобой пренебрегли из моральных соображений, становится вдвойне тяжелее от чувства вины за свое непозволительное поведение.

– Не обижайтесь, Настенька, уже наутро вы скажете спасибо, что наши отношения не зашли слишком далеко. – Сергей положил ладонь на плечо девушки, но она сбросила ее и сердито пробормотала:

– Спите, господин поэт! – И язвительно добавила: – Интересно, насколько ваши моральные принципы зависят от толщины кошелька? Я думаю, стоит его наполнить, и вы ни в чем не будете отличаться от своего гнусного приятеля.

Граф опешил, но предпочел не отвечать на этот явно враждебный выпад бывшей невесты. Оскорбленная в своих лучших чувствах женщина в некоторых случаях способна стереть с лица земли Карфаген, только бы досадить обидчику.

* * *

Настя почувствовала нестерпимое желание прогуляться по свежему воздуху. Поэт спал рядом сном младенца, и девушка, чтобы избежать объяснений, потихоньку откинула край тулупа и бесшумно соскользнула с полатей. Дверь едва скрипнула, выпуская ее наружу, и она осторожно осмотрелась по сторонам, вспомнив о собаках. Но вокруг было тихо, дождь окончательно прекратился, а на востоке пробился первый, совсем еще робкий луч солнца. Настя поежилась. Зуб на зуб не попадал от предрассветного холода. Она пробежалась по траве, росшей у стены дома до ближайшего угла, огляделась и нырнула в заросли какого-то кустарника. Через некоторое время показалась оттуда и направилась было к дому, как внезапно увидела дурачка, который с топором под мышкой подкрался к дверям сеней, постоял некоторое время, прислушиваясь, и так же неслышно влез в окно горницы, лишь слегка стукнув створкой.

Не чуя под собой ног, Настя влетела в сени.

– Что случилось? – Фаддей смотрел на нее сверху вниз. – Если собаки за вами гонятся, так я предупреждал, что они далеко не выпустят.

– Помолчите, пожалуйста, – прошипела Настя и, приняв в помощь его руку, влезла на полати. Потом приблизила к нему свое лицо и прошептала: – Там, во дворе, этот слюнявый дурачок с топором ходит.

– Он вас заметил?

– Вроде бы нет. Но вам не кажется странным, что идиоту позволено разгуливать с топором? У него же на морде написано, что он чуть больше полена соображает!

Граф усмехнулся, но промолчал и спрыгнул с полатей. Все-таки стоило убедиться собственными глазами, что этот милый лестригон[3] не поджидает их в засаде со своей любимой игрушкой.

Он весьма удачно совершил пробежку почти в том же направлении, что и Настя, но, в отличие от девушки, сразу заметил их экипаж, стоявший под навесом. Лошади были привязаны поодаль у яслей с сеном. Но Сергей не успел порадоваться, что забот с вызволением экипажа поубавилось. Его внимание привлекло открытое окно, из которого слышались приглушенные голоса, и среди них явственно выделялся пьяненький говорок их кучера:

– ... Обрадовался, что девка решилась одна ехать. А потом этот барин на ходу в экипаж запрыгнул. Ну, думаю, ничего! Мишане не привыкать! Ему что мужик, что баба... Поначалу, правда, боялся, вдруг спросят, почему станции долго нет, но нет, смотрю, даже не удивились, что в болото въехали...

Сергей застыл на месте, потом, пригнувшись, приблизился к окну. Разговор в горнице, без сомнения, шел о них с Настей и, кажется, ничего хорошего им не сулил! В лучшем случае хозяева замыслили простое ограбление, а если хуже? Не зря же этого придурка с топором вспомнили...

– У барина-то видел бумажник? – раздался сиплый голос Акулины. – Не считая, двадцать пять рублей отвалил. С него одного тыщи две возьмем ассигнациями, да кольцо на руке золотое, да и у девки что-нибудь в сундуке сыщется. Сразу видно, что барышня не из бедных...

– Опять ты, дура бестолковая, заранее денежки считаешь? – рявкнул прямо над ухом Сергея хозяин. – Смотри, сглазишь!

– А чево? Мишаня свое дело знает! Уже час топорик на изготовку держит. Беспокоится только, что девку ему не отдашь! Больно у него одно место на нее чешется! – Акулина грязно выругалась, а мужики оглушительно захохотали.

– На этот раз и я бы не прочь позабавиться с барышней, – кучер еле ворочал языком. – Красивая больно! Я ее сперва даже пожалел. Долго ей мучиться придется, если к Мишане в руки попадет. Та, предыдущая, дня три кричала, пока он ей язык не вырвал...

Сергей буквально в два прыжка преодолел расстояние до дверей в сени и распахнул их. Настя по-прежнему сидела на полатях, прижимая к себе саквояж.

Господи, за эти мгновения он чуть не сошел с ума, представив ее в лапах этого слюнявого чудовища.

– Что случилось, Фаддей? – прошептала девушка испуганно. – На вас же лица нет!

– Потом все объясню. Одевайтесь быстрее и бежим, пока хозяева нас не хватились. – Сергей подал Насте шляпку и приготовился помочь ей сойти с полатей, как за дверью, ведущей в горницу, послышались шаги, и, тихо скрипнув, она приоткрылась.

Не раздумывая ни секунды, Сергей вскочил на полати и прошептал:

– Настя, нас идут убивать! К сожалению, у меня, кроме перочинного ножа, нет никакого оружия. Но даю слово, я буду защищать вас до последнего!

– Мы можем уйти через чердак, – девушка на удивление не растерялась и говорила вполне спокойно, – я, пока вас дожидалась, люк в потолке рассмотрела. Прямо у нас над головой. Подсадите меня, а я вам руку подам...

Через мгновение они были на чердаке. Сквозь многочисленные щели в крыше виднелось серое в предрассветных сумерках небо, но в сенях было по-прежнему темно, и Сергей опустился на колени, чтобы рассмотреть, что же все-таки творится внизу. Он все еще не мог поверить, что подслушанный им разговор не жуткий сон и они попали в настоящую ловушку. Он услышал тяжелое сопение, и в следующее мгновение Мишаня, крадучись, подошел к полатям и замер, прислушиваясь. Затем осторожно дотронулся до тулупа, словно проверял, на месте ли его жертва, и тут же, исступленно взвизгнув, наотмашь ударил топором. Настя судорожно схватила Сергея за руку, но он бросил на нее яростный взгляд и молча толкнул в сторону дальнего конца чердака. Настя послушно отбежала на несколько шагов, открыла свой саквояж и достала из него один сверток, другой... «О, черт! – выругался про себя граф. – Нашла время в тряпках копаться!..»

Мишаня тем временем, судя по звуку, ударил топором во второй, потом в третий раз... И вдруг заверещал, как раненый заяц, тоненько и пронзительно, очевидно обнаружив, что на полатях никого нет. Вслед за ним, словно кликуша на паперти, заголосила Акулина, страшно выругался хозяин: побег обнаружили!

Внизу творилось что-то невообразимое: Мишаня, похоже, разошелся не на шутку и, издавая дикие вопли, крушил все подряд своим топором. Акулина и в хвост, и в гриву костерила трех дармоедов, прошляпивших такую легкую добычу. Кучер и диковатый хозяин отчаянно, в два голоса, матерились...

Сергей вскочил на ноги и, подбежав к Насте, схватил ее за руку.

– Бежим, пока эти ублюдки не опомнились, – прошептал он. – Внизу у конюшни – две лошади. Попробуем до них добраться. Главное, чтобы собак не выпустили!

Девушка сунула ему в руку какой-то тяжелый предмет, завернутый в шелковый шарф, и прошептала:

– Возьмите пистолет. У меня их два!

Сергей хмыкнул, но выяснять, с какой целью юная девушка возит с собой два заряженных пистолета, времени не было. Над люком показалась лысая голова с вытаращенными глазами, и идиот, точно огромный орангутанг, одним прыжком взлетел на чердак. Граф, не целясь, выстрелил, и, судя по пронзительному визгу, пуля Мишаню не миновала. Вслед за этим раздался глухой удар и дикий нечленораздельный рев. «Это животное и приземлилось неудачно», – со злорадством, недостойным христианина, подумал граф и, схватив Настю за руку, почти отбросил ее к чердачному окну. Но оно было слишком узким даже для девичьей фигурки, поэтому ударом ноги пришлось выбивать не только раму, но и соседние доски. Сергей первым выбрался на карниз и застыл у самого края, прикрывая спиной Настю: из дома бежал хозяин с ружьем в руках, следом кучер с топором Мишани. Неожиданно прогремел выстрел. Сергей увидел, как кучер подпрыгнул на месте и завалился на бок, а хозяин прицелился, и заряд дроби впился в доски над головой графа. Он слегка присел и оглянулся. Его боевая подруга лихо подмигнула ему и крутанула пистолет на пальце.

– Прыгаем! – крикнул он и показал Насте на небольшую кучу сухого навоза у стены. Девушка приземлилась удачнее, а Сергей, который держал в руках ее саквояж, сильно ушиб колено и, зашипев от боли, опять выругался про себя. Разве таким он представлял себе утро после первой брачной ночи? Вместо счастливой улыбки молодой жены он должен почему-то созерцать рожу бородатого мерзавца, преградившего им путь к спасению, да ублюдка Мишаню, возникшего на пороге дома. Правая его рука висела как плеть, вся рубаха была залита кровью, но идиот подхватил валявшийся рядом с кучером топор и устремился наперерез беглецам. И тут Настя вновь удивила графа. Привалившись к стене дома, она быстро перезарядила оба пистолета, вытаскивая патроны из кармана пальто, один бросила Сергею, а из второго, почти не целясь, выстрелила в Мишаню. Парень молча завертелся на одном месте, потом выронил топор и, схватившись за колено, упал на землю. Его оглушительный вой раздался одновременно с яростным лаем собак. Не замеченная беглецами, Акулина, оказывается, успела отворить двери амбара, и три огромных пса мчались через двор навстречу молодым людям.

– Настя, к лошадям! – крикнул что было сил граф и перебросил ей перочинный нож. – Режь постромки!

Он не видел, выполнила ли его команду Настя. В следующее мгновение он ударом в челюсть отправил в нокаут хозяина хутора и разрядил пистолет в уже знакомого кудлатого пса. Второй пес молча бросился ему на грудь, и Сергей двинул его Настиным саквояжем по голове, отправив вслед за собратом в могилевскую губернию. Оглянувшись, он заметил, что Настя пытается увернуться от Акулины. Старая карга достаточно резво гналась за ней с вилами в руках. В этот момент третья собака настигла графа. Сергей ногой отбил попытку пса вцепиться ему в горло и краем глаза заметил, что хозяйка уже без движения лежит на земле, а Настя у коновязи пытается перерезать ножом сыромятные поводья. Хозяин замычал что-то и заворочался на земле, собака, присев на задние лапы, приготовилась к новому прыжку, и Сергей, не раздумывая, подхватил с земли вилы, оброненные Акулиной, и метнул их в осатаневшего от первой неудачи пса. В следующее мгновение граф Ратманов был уже у коновязи. И только тут он обнаружил, что лошади не оседланы. В детстве ему не раз приходилось скакать без седла, но как быть с Настей, тем более с ее узкой юбкой?..

Но девушка сама нашла выход из положения. Наклонившись, она полоснула ножом по юбке, распоров ее на две половины. Потом повернулась к Сергею спиной и приказала: «Режьте!» Через секунду юбка превратилась в два куска материи, которые удерживались на талии и бедрах только на широком кожаном ремешке.

Сергей подсадил девушку на лошадь, стараясь не замечать открытых ног своей бывшей невесты. Бросив последний взгляд на поле битвы, он заметил, что псы не подают признаков жизни, хозяин, стоя на четвереньках, старается подтянуть к себе ружье. Раненный в ногу идиот на животе ползет к дому, да и Акулина была жива, ворочалась на земле, пытаясь перевернуться со спины на живот. Только кучер лежал неподвижно, и по его позе трудно было понять, то ли он мертвецки пьян, то ли уснул навеки, успокоенный пулей из Настиного пистолета.

Настя направила свою лошадь к плетню, опоясывающему усадьбу, и достаточно ловко преодолела его. Сергей быстро догнал ее и отметил для себя, что девушка неплохо держится верхом. Сжимая бока лошади ногами в тонких ажурных чулках, она, похоже, не испытывала никакого стеснения по поводу своего необычного вида. Сергей натянул поводья и остановил лошадь, чтобы осмотреться по сторонам. Настя оглянулась на него.

– Тут поблизости село должно быть! – крикнула она спутнику, и, словно подтверждая ее слова, откуда-то из-за леса проголосил один петух, второй, третий... И всадники направили лошадей через луг, над которым стелился низкий утренний туман, а навстречу им протянулись длинные рыжие лучи восходящего над миром дневного светила.

Глава 6

– Как я тебя понимаю, дорогая, как сочувствую! – Глафира Дончак-Яровская, одна из самых близких подруг Ольги Ивановны, шурша шелковыми юбками, вплыла в ее будуар. – Столько сил отдать подготовке к свадьбе, не спать ночами, переживать, волноваться... – Она промокнула глаза крошечным платочком и, прежде чем горничная Меркушевой успела удивленно вскрикнуть, вырвала из ее рук косынку, издающую запах мяты. – Милая моя, сейчас уже никто не лечит мигрень мятой, лучшее средство – лавандовое масло, нужно смазать виски... – Тут она заметила Райковича, восседающего в дальнем темном углу будуара, вежливо с ним поздоровалась и спросила с явной укоризной: – Почему вы не посоветовали Оленьке то средство, которое спасло меня позавчера от ужасной головной боли?

– Ольга не выносит запаха амбры, – ровным гнусавым голосом произнес Райкович и, скрестив руки на груди, добавил: – К тому же, Глафира Афанасьевна, я не совсем уверен, что именно курение пастилок сняло вашу мигрень. По-моему, два бокала мадеры, которые вы выпили за обедом, помогли вам гораздо больше, чем эта гадость.

Глафира негодующе фыркнула и отвернулась. Райкович был единственным человеком, с которым она предпочитала не спорить, зная его вздорный и неуживчивый характер. К тому же подруга нуждалась в помощи, и она вновь обратила свои взоры на Ольгу Ивановну.

– Голубушка моя, теперь я буду ухаживать за тобой, пока тебе не станет лучше, – она окинула Меркушеву критическим взглядом. – Хотя по твоему виду не скажешь, что ты страдаешь от головной боли. Это удивительно, но у тебя прелестные розовые щеки и глаза как-то странно блестят, – она вздохнула. – Признаюсь тебе, во время приступов мигрени я становлюсь похожей на привидение. Правда, никто и не страдает такими сильными мигренями, как я! – Глафира поджала губы и, настороженно оглянувшись на Райковича, произнесла: – Боюсь, ты что-то скрываешь от меня, дорогая? Эта внезапная болезнь Насти, отъезд графа... Кое-кто находит это подозрительным!

Ольга Ивановна сжала зубы и подумала про себя, что с удовольствием открутила бы этой надутой гусыне голову, но сейчас она была способна лишь на то, чтобы закрыть глаза и как можно убедительнее простонать:

– Прошу тебя, дорогая, оставим все разговоры до завтра. У меня нет сил в чем-то убеждать или разубеждать тебя.

– Хорошо, хорошо, – торопливо прошептала Глафира. – Надеюсь, к утру у тебя все пройдет, и мы обсудим, как тебе поступать дальше.

Глафира Дончак-Яровская была одной из тех светских дам, которые стремятся задавать тон и создавать общественное мнение всегда и везде, где бы они ни появились. Ее умение проникать в самые сокровенные семейные тайны, разоблачать адюльтеры и другие неблаговидные поступки почтенных отцов семейств, любовные интрижки благочестивых жен и дурные привычки сыновей снискало ей определенную славу, которой она, несомненно, гордилась и при случае могла похвастаться участием в дюжине крупных скандалов, затеянных не без ее помощи.

Знакомство с Ольгой Ивановной они вели еще с тех пор, когда их впервые стали вывозить в свет двадцать лет назад. Глафира и в то время была высокой, чрезвычайно худой и к тому же близорукой девицей. Несколько выпуклые глаза придавали ей вечно удивленный вид. Да так оно и было на самом деле. На протяжении трех сезонов ей не удалось обратить на себя внимание какого-нибудь более или менее приличного молодого человека, поэтому она и пристрастилась к слухам и сплетням, находя утешение в том, что нынешние молодые люди не что иное, как скопище пороков и дурных манер. Со временем она вышла замуж за вдовца с двумя детьми, через десять лет овдовела, но это только усилило ее неодержимую тягу к скандалам, которые она своим вытянутым носом разнюхивала и распознавала задолго до их огласки.

Она носила причудливые черные парики, скрывающие жидкие волосы, платья с множеством оборок, бантов и рюшей, призванных замаскировать полное отсутствие бюста и бедер, да и обаянием Глафира никогда не обладала, но тем не менее была хорошо известна в свете и водила множество полезных и приятных знакомств. И, как подозревала Ольга Ивановна, все объяснялось лишь ее страстью к сплетням и слухам, что делало ее идеальным партнером по болтовне за обеденным столом.

В роли лекаря Глафира оказалась менее полезной. Она попыталась сделать подруге примочку с водой, в которую горничная добавила немного яблочного уксуса. Вода потекла по волосам Ольги Ивановны, попала в глаза, и их защипало. Меркушева с ужасом посмотрела на огромное мокрое пятно, расплывающееся по подолу ее платья и розовому бархату софы, на которой она лежала, и простонала:

– Глашенька, дорогая, я благодарна тебе за заботу, но, боюсь, уксусная вода плохо на меня действует.

– Как я тебя понимаю, – трагически закатила глаза мадам Дончак-Яровская. – Подготовка к свадьбе отняла у тебя все силы и здоровье. Твои гирлянды и букеты из роз просто обворожительны, а новая мебель в гостиной... У меня нет слов! – Она склонилась к Ольге Ивановне и, оглянувшись на Райковича, прошептала: – Ты можешь мне полностью довериться. Я в состоянии тебе помочь и прекратить слухи, которые ходят среди гостей...

– Какие еще слухи? – Меркушева забыла о своей роли «больной» и быстро села на софе. – Я не давала никакого повода для слухов.

Глафира поджала губы и осуждающе произнесла:

– Возможно, ты сама и не давала, но исчезновение твоей дочери не осталось незамеченным, потом эти разговоры среди слуг... Неужели Настя отказалась от такого жениха?! Не скрывай, не скрывай, дорогая! – вскрикнула она, заметив протестующий жест подруги. – Я заметила, что граф Андрей неподдельно огорчен подобным поворотом событий.

– Господи, Глафира, какую чушь ты несешь? Я же объяснила, что Настя заболела, а ее жених...

– Ну, это ты кому-нибудь другому рассказывай! – махнула на нее рукой Дончак-Яровская. – С чего бы вдруг молодому графу спешно возвращаться в Петербург? Никто не поверит, что у него нашлись какие-то более важные дела, чем эта свадьба, от которой зависит судьба почти миллиона фунтов стерлингов. Оленька, нужно срочно предпринять меры, чтобы избежать скандала! – Она молитвенно воздела руки и с пафосом произнесла: – О, эти дети! Упрямые, эгоистичные, безжалостные! Им наплевать на родителей и на мнение света!

Ольга Ивановна сжала зубы и ценой неимоверных усилий сдержалась, чтобы не встать на защиту своей дочери и не посоветовать этой напыщенной болтунье убираться подобру-поздорову из ее дома. Но тут не выдержал Райкович и проскрипел из своего угла:

– Смею надеяться, что эти обвинения не относятся к нашей Насте. – Он вышел на свет, слегка прихрамывая, подошел к софе и, заложив руки за спину, с презрением посмотрел на Глафиру. – Советую вам, милейшая, отнести эти упреки на счет пяти оболтусов, которых вы имели несчастье произвести на свет. Чего стоит ваш старший Никита с его прыщами и отвратительной привычкой грызть ногти? И к тому же он имеет склонность подшучивать над весьма достойными людьми, которым он и в подметки не годится! – Райкович сердито сверкнул глазами на долговязую сплетницу и проворчал: – Вы критикуете дочь Ольги Ивановны? В жизни не слышал большего вздора. – Он склонился к руке Меркушевой, быстро коснулся ее сухими горячими губами и опять взглянул на Дончак-Яровскую, на какое-то время утратившую способность говорить. – Идите к себе, Глафира Афанасьевна, и придержите свой язык до утра. Завтра на свежую голову вы поймете, что эти жалкие выдумки яйца выеденного не стоят. – Он сердито стукнул об пол тростью, с которой, похоже, не расставался даже ночью, и, продолжая что-то недовольно ворчать себе под нос, вышел из комнаты.

– Я поражаюсь, Ольга, твоей выдержке! – обиженно фыркнула Дончак-Яровская. – На твоем месте я призадумалась бы, какую репутацию создает тебе непонятная дружба с этим сушеным тараканом, – она с негодованием взглянула на подругу, и та виновато улыбнулась ей в ответ.

– Прошу тебя, не обращай внимания, Ратибор крайне болезненно реагирует на все замечания в адрес Настеньки. Она выросла на его глазах, и он считает себя вправе защищать мою девочку, когда кто-то к ней несправедлив. – Ольга Ивановна страдальчески сморщилась и прижала пальцы к вискам. – Прости меня, Глашенька, мне и вправду о многом хочется с тобой посоветоваться, но давай отложим это на утро. Мне очень плохо сейчас, дорогая! Не займешь ли ты сегодня вечером моих покинутых гостей? А завтра, возможно, я буду в состоянии попрощаться с ними и выразить свое сожаление подобным поворотом событий.

– Ольга, – посмотрела на нее строго Глафира, – надеюсь, твое самочувствие не зависит от того известия, которое могло изменить Настино решение относительно Сергея Ратманова?

Ольга Ивановна призвала силы небесные, чтобы сдержаться и не вытолкать в шею зловредную приятельницу, но вместо этого лишь тяжело вздохнула и пробормотала:

– Ты имеешь в виду... все эти разговоры... о Фелиции Лубянской? Но до сих пор о ней говорили как о любовнице старшего брата?

– В том-то и дело! – С видом опытной заговорщицы Глафира огляделась по сторонам и прошептала: – Эта дамочка не теряет времени, и ее очевидную связь с Сергеем Ратмановым с недавних пор обсуждают в каждой гостиной. Возможно, мне следовало предупредить тебя заранее, но я боялась испортить твое радостное настроение накануне свадьбы. И к тому же я до последнего надеялась, что жених твоей дочери одумается и расстанется с этой эмансипированной лошадью, – Дончак-Яровская брезгливо скривилась. – Эти длинные папиросы, стриженые волосы, вызывающее поведение, отвратительно безвкусные платья... Я удивляюсь мужчинам, которые клюют на подобные штучки и способны пожертвовать огромным состоянием в угоду экзальтированной дамочке с дурными манерами!

Ольга Ивановна схватила с ночного столика флакон с нюхательной солью и поднесла к носу, но тут же отшвырнула его в сторону и залилась слезами, которые были столь же фальшивыми, как и выдуманная ею головная боль. Но это было единственным средством усыпить хотя бы на короткое время бдительность Глафиры Дончак-Яровской и ее ближайшей подруги Дарьи Пискуновой, которая неустанно рыскала по дому в надежде разузнать что-нибудь, способное пролить свет на таинственные события, из-за которых была отложена свадьба. Одно было плохо – голова начинала болеть по-настоящему, и Ольга Ивановна боялась, что не сможет выдержать ночную поездку до почтовой станции.

Глафира наконец-то сжалилась над подругой и, пожелав ей спокойной ночи, прошуршала юбками к двери, но на пороге остановилась и не преминула заметить:

– Будь осторожна, дорогая! Кое-кто уже заметил твое особое расположение к Фаддею Багрянцеву. Конечно, я все прекрасно понимаю. Не каждый день видишь в своем доме подобную знаменитость. Но взгляды, которые он бросал на тебя... – Глафира многозначительно вздохнула, – были слишком красноречивы! Ты не находишь, что это несколько неприлично в нашем возрасте?

Ольга Ивановна почувствовала, что она сейчас взорвется, как вулкан Кракатау, но Глафира словно почувствовала неизбежность надвигающейся катастрофы и быстро покинула ее спальню.

И как только за гостьей захлопнулась дверь, Ольга Ивановна отбросила персидскую шаль, которой прикрывала ноги, и поднялась с дивана.

– Ты все приготовила в дорогу? – спросила она горничную Лушу.

– Да, барыня! – ответила та и выглянула в окно. – Карету, как вы приказали, подадут к заднему крыльцу. А этот барин, который с усами, велел передать, что будут ожидать вас на опушке леса.

Через полчаса Ольга Ивановна в сопровождении Ратибора Райковича и Фаддея Багрянцева, пожелавшего ехать в ее более удобной карете, уселась в свой дорожный экипаж и направилась вслед за каретой графа Андрея к первому пункту своего путешествия – постоялому двору. Там несколько часов назад состоялась уже известная встреча Анастасии Меркушевой с Сергеем Ратмановым.

* * *

Через окно отведенной ей на втором этаже спальни Глафира Дончак-Яровская наблюдала за отъездом большой поскрипывающей рессорами кареты. Рядом с ней молча посапывала вечно простуженная Дарья Пискунова, которая вовремя засекла странную суету на заднем крыльце и поспешила обрадовать свою наперсницу, что их подозрения не лишены основания.

– Вы видите? Что я вам говорила? – возбужденно шептала она, слегка задыхаясь и поминутно вытирая нос. – Это Ольгина карета, вне всякого сомнения! И обратите внимание, с каким трудом лошади вытянули ее со двора. Полагаю, если сейчас спросить у слуг, где их хозяйка и этот противный Ратибор, который ни за что не отпустит ее одну, мы получим достаточно невразумительные ответы.

– Но я только что от Ольги, – с сомнением в голосе произнесла Глафира. – Она пластом лежит в своей постели. И потом, зачем ей отправляться куда-то на ночь глядя?

– В погоню за собственной дочерью! – с нескрываемым торжеством возвестила Пискунова и прижала руку к массивной груди, словно пыталась унять чрезмерное сердцебиение от предвкушения той пикантной новости, которую она приготовилась сообщить своей менее расторопной приятельнице. – Мне удалось подкупить одного из конюхов, и он рассказал, что Настя сбежала из дома, причем прямо в подвенечном платье. А дворецкий пригрозил лично оторвать голову тому из слуг, кто проболтается о побеге барышни из-под венца...

– Не может быть! – прошептала Глафира. Ее бледные щеки раскраснелись, а выпуклые глаза стали еще более круглыми и удивленными, чем обычно. – Это ж верх неприличия! – Она радостно хихикнула и возбужденно потерла ладони. – Попробуем убедиться, что мы не ошиблись.

Они на цыпочках прокрались по длинному коридору в восточную часть дома и остановились у дверей в спальню Насти.

– Конечно, мы поступаем не совсем хорошо, – Глафира бросила настороженный взгляд в одну сторону коридора, потом в другую и предупредила свою напарницу: – В крайнем случае мы объясним, что отправились к Ольге узнать о ее самочувствии, но ошиблись дверью. – Она быстро повернула массивную бронзовую ручку и толкнула тяжелую, украшенную резьбой дверь.

Комната Насти была залита лунным светом, проникающим сквозь не закрытые портьерами окна и освещающим аккуратно прибранную кровать с высокими резными спинками. Тщательно уложенные и взбитые подушки лишний раз подтверждали слова Дарьи о том, что в эту кровать сегодня никто не собирался ложиться.

– Да-а! – восторженно провозгласила Глафира и победно посмотрела на подругу. – Бесспорно, вы правы, девчонка действительно сбежала!

Обе дамы с нескрываемым восторгом переглянулись и поспешили в другой конец коридора, к той самой спальне, которую совсем недавно покинула Глафира и где должна была лежать сейчас в своей постели мать беглянки.

– Я говорила с ней чуть более получаса назад, – сказала Глафира и решительно распахнула дверь.

В этой комнате, как и в Настиной, никого не было, а кровать была прибрана не менее опрятно, и лишь на софе лежала забытая хозяйкой шаль, да на светлом бархате выделялось темное пятно – след от недавно пролитой воды.

Дамы многозначительно покачали головами. И тут же, как по команде, развернулись и уже безбоязненно прошуршали юбками в западное крыло особняка.

– Спальня Райковича, – возвестила простуженным басом Пискунова, остановившись у двери, а Глафира предостерегающе поднесла палец к губам и, немного помедлив, распахнула дверь. И здесь их догадка подтвердилась: комната была пуста!

– Да-а! – проговорила ледяным тоном Глафира. – Ольга, очевидно, совсем сошла с ума, если на ночь глядя отправилась неизвестно куда, да еще в компании с этим несносным Райковичем! – прошептала она, всем своим видом демонстрируя осуждение крайне опрометчивому поступку своей приятельницы. – Вероятно, положение настолько отчаянное, что она не могла дождаться утра! Но ее скрытность только усложнила ситуацию, – она хитро улыбнулась и подмигнула Пискуновой. – А вы уверены, что граф Андрей и этот толстый увалень Багрянцев находятся в своих постелях?

Комнаты мужчин располагались на первом этаже, но подойти и заглянуть в них мешала терраса, опоясывающая дом с этой стороны. Поэтому Глафире пришлось подсаживать неуклюжую Дарью, помогая ей перелезть через невысокие перила, чтобы попасть на террасу, потом карабкаться самой, цепляясь за руку приятельницы, и только после этого, с трудом переводя дыхание, они прокрались к окнам и заглянули вовнутрь. И полностью были вознаграждены за те усилия, которые они предприняли для достижения цели. Никаких следов пребывания гостей в комнатах не наблюдалось!..

Наконец слегка запыхавшиеся следопыты вернулись на исходные позиции, то есть в спальню Глафиры Дончак-Яровской, и, обессиленные, устроились в креслах напротив окна. Первой отдышалась Глафира и ехидно заметила:

– Боюсь, завтра нам придется выдержать настоящее сражение, когда обнаружится исчезновение не только мамаши и ее дочери, но и кое-кого из гостей, – она радостно хихикнула. – Представляете, какой скандал разразится, если станет известно, что Настя сбежала, а оскорбленный жених вернулся в Петербург!

– Скандал! Определенно скандал! – Дарья даже подпрыгнула в своем кресле от возбуждения и нараспев уточнила: – Грандиознейший скандал!

Глава 7

Ольга Ивановна подошла к окну и распахнула обе створки настежь. Было душно, ей не хватало воздуха, вероятно, потому, что к ночи потеплело, а, возможно, немножко шалило сердце после сегодняшних потрясений. Свежее дыхание ветерка было, как никогда, кстати. Она убавила свет в лампе, чтобы не налетели комары, и, облокотившись на подоконник, стала задумчиво смотреть в темноту. Глухо и печально прокричала ночная птица, и сердце Меркушевой заныло еще больше: где же Настя? Где ее бедная девочка? Станционный смотритель из-за своей очевидной тупости ничего вразумительно пояснить не сумел, кроме того, что за последние шесть часов никаких карет мимо не проезжало и никого похожего на ее дочь и молодого Ратманова в небольшой гостинице при станции он не видел. Но куда тогда они могли подеваться? Экипаж не птица и на крыльях не улетит. Выходит, этот хитрец придумал такое, что помогло ему беспрепятственно провезти Настю мимо станции, потому этот безмозглый старикашка-смотритель ничего и не заметил!

Ольга Ивановна вытерла набежавшие слезы. Если граф раздумал жениться на Насте, то эта ночь погубит репутацию ее дочери, даже если этот негодяй и не осмелится обесчестить ее. Ну а если и осмелится, то будет иметь дело с ней. Она – мать и не позволит ломать жизнь своей единственной дочери, своей надежде и отраде...

Тихий шорох под окном привлек ее внимание, и, вглядевшись в темноту, Меркушева вздрогнула. Под окном стоял человек и, подняв вверх белеющее в темноте лицо, наблюдал за ней. Кто бы это мог быть? Ольга Ивановна отступила от окна, но любопытство одолело страх, и она опять вернулась на прежнее место. Человек продолжал неподвижно и молча стоять внизу, теперь он не смотрел в сторону ее окна, но она по-прежнему не могла понять, кто это?

Райкович терпеть не мог вечерней сырости и прохлады, его и на вожжах не вытащишь прогуляться после наступления темноты. Фаддей, несмотря на романтические порывы, достаточно плотно поужинал и заявил во всеуслышание, что собирается поскорее лечь спать, так как непомерные волнения плохо влияют на его печень.

Ольга Ивановна захлопнула окно, вновь до конца выкрутила фитиль керосиновой лампы с закопченным стеклом и огляделась. Из всей мебели в комнате имелась широкая деревянная кровать, колченогий стул, опасный не только конфигурацией ножек, но и спинкой, которую заменяла плохо оструганная доска, да обшарпанный стол, никогда не знавший скатерти. Стены украшали погнутые гвозди такой величины, что невольно возникало подозрение: а не здесь ли заканчивают свой земной путь те страдальцы, которым вздумалось удавиться в петле по причине полного разочарования жизнью? Три крючка возле двери тоже были искривлены настолько, что ей с трудом удалось пристроить свой редингот и зонтик. Место шляпе нашлось только на столе, где она сейчас возлежала, напоминая по размерам и набору искусственных цветов и шелковых лент небольшую клумбу.

«Весьма жалкая комната, – вздохнула Меркушева. – Слава богу, что, кажется, нет клопов!» Стены были достаточно чисто выбелены, и непременный для большинства дешевых гостиниц орнамент из жутких коричневых пятен и полос – следов от раздавленных кровопийц – отсутствовал.

Она переоделась в ночную рубашку, накинула на плечи шаль и вновь подошла к окну. Стоявший внизу человек исчез, и Ольга Ивановна опять вздохнула. Конечно же, это не Андрей! Прошли те времена, когда он ночью тайно пробирался под ее окно и тихим свистом вызывал на свидание или просто бросал ей в руки букет сирени, в котором ее ждала очередная записка, слегка дурашливая, но полная нежности и любви. А разве можно забыть их встречи в дальнем конце парка, где он впервые поцеловал ее? Там они клялись в вечной любви, и там же она прочитала то ужасное письмо от своей подруги, в котором сообщалось о похождениях Андрея в столице...

Нет, не стоит сокрушаться о том, что безвозвратно утеряно! Тем более граф даже не узнал ее, а Ольга Ивановна была не из тех женщин, которые напоминают о себе! Она была уверена, что сумеет справиться со своими чувствами, как это не раз бывало, и с тревогой подумала, что вновь отвлеклась от мыслей о дочери.

Всю дорогу до почтовой станции оба экипажа без конца поливал дождь, только недавно прекратившийся. И Ольгой овладело мрачное предчувствие, что все их поиски напрасны и что Сергей Ратманов не настолько глуп, чтобы не предусмотреть погони. Десятки проселочных дорог и объездных путей в запасе у этого мошенника, и вряд ли получится его быстро догнать, как они поначалу надеялись. К тому же он мог сменить экипаж, переодеть Настю, сам, наконец, переодеться в кого угодно и затем благополучно добраться до первой железнодорожной станции, а там ищи ветра в поле!..

За ее спиной глухо звякнуло оконное стекло. Ольга Ивановна испуганно оглянулась и вскрикнула от неожиданности. Человек, о котором она только что пыталась не думать, сидел на подоконнике, свесив ноги в комнату, и смотрел на нее, сконфуженно улыбаясь. Женщина запахнула на груди шаль, протянула руку и сняла со спинки кровати халат. Ночной гость спрыгнул с подоконника, подошел к столику и по-хозяйски прикрутил фитиль лампы. Комната наполнилась мраком, и лишь небольшое мутно-желтое пятно отметило его передвижение по комнате. С лампой в руках Андрей подошел к Ольге и остановился напротив нее, пристально всматриваясь в лицо той, которую по молодой глупости и в угоду чрезмерному самолюбию потерял для себя навсегда.

– А ты совсем не изменилась, – прошептал он и неожиданно для себя протянул руку и коснулся пальцами женской щеки. – Такая же красивая! Очень красивая! – добавил он чуть более грустно и едва заметно улыбнулся. – Неужели ты не узнала меня, Оленька? В отличие от тебя, я не сменил свою фамилию.

Ольга Ивановна сжала руки в кулаки, уговаривая себя не волноваться, и это ей почти удалось. Лишь в конце фразы ее голос чуть дрогнул, заставив сердце Андрея забиться учащенно: нет, не забыла она его, и равнодушие ее показное, просто в ней до сих пор говорит уязвленная гордость и обида.

Женщина отступила на шаг и, опустив глаза, тихо произнесла:

– Почему же, узнала. Но вы, граф, усиленно делали вид, что видите меня впервые, и я не осмелилась напомнить вам о былом знакомстве. Думаю, это сейчас не так важно, и меня больше беспокоит судьба моей дочери, чем воспоминания юности.

– Оленька, – граф взял ее за руку и слегка сжал, – эти не совсем приятные события позволили нам встретиться вновь. И я смею тебя заверить, как бы сильно ни хотелось Сергею отомстить, он не ищет собственной смерти и тем более смерти твоей дочери. Он смелый и честный человек и не допустит, чтобы в его присутствии кто-то, хотя бы взглядом, обидел женщину, тем более его невесту.

– Ты думаешь, что он, несмотря ни на что, считает Настю своей невестой?

– Мой брат бывает вспыльчивым, но никогда – жестоким. Допускаю, что какие-то слова твоей дочери могли его вывести из себя, но скоро он одумается, признается ей во всем, и, возможно, уже завтра все проблемы разрешатся сами собой. В душе он очень хороший человек, Оленька, и не причинит твоей дочери никакого вреда.

– Как ты не понимаешь, – Меркушева попробовала отнять свою руку, но мужские пальцы только сильнее сжали ее, и она на время отказалась от попыток освободиться. – Он уже изрядно навредил Насте. Путешествие вдвоем, без слуг, а потом эта... – женщина перевела дух, – эта ночь вместе! Он же безнадежно скомпрометировал ее!

– Твоя дочь – взрослая девушка, и, надеюсь, у нее есть голова на плечах. Согласись, было бы во много раз хуже, если бы она уехала одна. Сейчас она под защитой Сергея, и, как я смею подозревать, не только гнев заставил его пойти на подобное сумасбродство. Не в его характере ходить вокруг да около, а тут вдруг решается на обман, называется чужим именем... Мне это кажется весьма странным. Даже ради больших денег он ни за что бы не позволил себе совершить бесчестный поступок. Поэтому вывод один, – Андрей неожиданно привлек Ольгу к себе и прошептал едва слышно: – Мой брат влюбился в твою дочь, и если она хотя бы немного похожа на тебя, то я несказанно ему завидую.

Ольга Ивановна попыталась отстраниться, но Андрей еще крепче стиснул ее в своих объятиях и прижался губами к ее приоткрытому от неожиданности рту. Женщина вздрогнула, напряглась и изо всех сил оттолкнула его от себя.

– Не смей подходить ко мне! – Она отскочила к кровати, подхватила шаль, которую сбросила перед тем, как надеть халат, и вновь накинула ее на плечи, словно пыталась тем самым спастись от прикосновения мужских рук.

– Но, Оленька, – растерянно произнес Андрей, – я не хотел обидеть тебя. Мы с тобой взрослые люди, к тому же любили когда-то друг друга. И вполне объяснимо, что мне вновь захотелось поцеловать тебя.

– Уходи немедленно! – Ольга Ивановна попыталась обойти Ратманова, но он молча заступил ей дорогу, потом решительно взял ее за руку, подвел к кровати и приказал: – Сядь и выслушай меня. – Он опустился рядом с ней на покрывало и усмехнулся ее очевидной попытке отодвинуться от него. – Не бойся, ничего дурного в мыслях я не держу, и, честно говоря, большего вреда, чем тот, который мы нанесли друг другу два десятка лет назад, уже никому из нас не причинишь.

– Ты сам во всем виноват! – прошептала Меркушева и почувствовала, что вот-вот заплачет. Она поспешно вытащила из кармана халата носовой платок, и это тоже не укрылось от глаз ее неожиданного визитера.

– Давай сегодня обойдемся без упреков! Ведь ты не захотела даже выслушать меня, не пожелала встретиться, когда я умолял тебя об этом. Почему ты поверила пустоголовой обезьяне, которая стремилась выскочить за меня во что бы то ни стало? И, как ты знаешь, она в этом весьма преуспела, потому что знала тебя как облупленную! Ольга, – Андрей опять взял ее за руку, – неужели ты до сих пор не поняла, что Варвара преследовала всего лишь корыстные цели и весьма ловко обвела нас с тобой вокруг пальца? Я запомнил твои сегодняшние слова о грязных слухах. Но ты, очевидно, забыла о том, что именно они разбили нашу любовь. Так неужели мы помешаем двум молодым людям разобраться во всем самостоятельно и позволим сплетникам поломать им жизнь?

– Андрей, – Ольга Ивановна накрыла его руку своей и смело посмотрела ему в глаза, – прошлое уже не вернуть. Не стоит бередить старые раны. Я знаю, что тебе надо скоро вновь жениться, чтобы не прозевать наследство. Поэтому забудем все, что было! Не тревожь ни себя, ни меня воспоминаниями, отправляйся спать, а завтра поутру решим, продолжать ли нам погоню дальше или оставить все в божьей воле.

– Но ты опять обманываешь и себя и меня! – вскрикнул Андрей чуть ли не в полный голос и, уже не обращая внимания на ее сопротивление, притянул женщину к себе и принялся покрывать поцелуями ее лицо и шею. И когда она, тихо простонав что-то в ответ, закинула ему руки за шею, припал жадным ртом к ее губам, таким же горячим и податливым, как в далекой юности...

Наконец они оторвались друг от друга, и граф, прижимая голову женщины к своей груди, ласково прошептал:

– Хочешь – верь, хочешь – не верь, но все эти годы я продолжал любить тебя без всякой надежды на встречу. Я ведь знал, что ты уехала вместе с мужем в этот богом забытый Красноярск, – он горько усмехнулся. – В день вашей свадьбы я напился до положения риз и хотел застрелиться. Но Сережка, ему тогда было лет девять-десять, выследил меня, позвал на помощь моего камердинера, и тот, помнишь Гришку, скрутил меня в два счета и привез в охотничий домик, где неделю они вдвоем возились со мной, насильно кормили и поили, пока я полностью не очухался. Поэтому я ни за что не поверю, чтобы Сергей решился на этот побег из-за каких-то низких побуждений.

– Возможно, ты прав, – впервые за этот вечер согласилась Ольга Ивановна. – Моя Настя тоже не из тех барышень, которые очертя голову бросаются в приключения. Я плохо помню твоего брата, но все твердят, что он очень привлекателен. Вероятно, это могло сыграть определенную роль, но только не в случае с Настей. Она достаточно умна, чтобы клюнуть только на смазливую физиономию.

– Слава богу! Наконец ты что-то поняла! – вздохнул с облегчением Андрей, быстро поцеловал женщину в губы и едва слышно прошептал: – Давай теперь поговорим о нас с тобой. Расскажи, как ты жила все эти годы. Вспоминала ли меня?

– Поначалу вспоминала, чуть ли не поминутно ревела белугой и потому замужество восприняла лишь как средство забыть тебя. И мне это почти удалось, – Ольга все-таки не удержалась и всхлипнула. – Костя был замечательным человеком – ласковым, добрым и очень внимательным. Я сразу же рассказала ему о тебе, и, поверь, он ни разу ни в чем меня не упрекнул. И только теперь я понимаю, скольких трудов ему стоило выносить мои капризы, дурное настроение, мое нежелание видеть его. Костя справился со всем этим и даже заставил меня полюбить его, да так, что, когда он погиб, я не хотела больше жить... И только Настя удержала меня на этом свете. – Уже не стесняясь, она промокнула глаза и нос платком и с непонятной для нее самой робостью спросила: – Я слышала, что ты развелся с Варварой?

– В отличие от твоего мужа, я не смог вынести ее капризов, чрезмерное увлечение вином, а потом и кокаином. Возможно, потому, что никогда не любил ее.

– Но, насколько я теперь понимаю, твои родители все равно бы не позволили нам пожениться. В невестки им была нужна Варвара, а не девчонка, у которой и приданого-то приличного не было.

– Вспомни, как я умолял тебя о встрече? Я был готов обвенчаться с тобой без родительского благословения, и согласись ты меня выслушать, то Настя была бы нашей дочерью.

– Не стоит говорить о том, что невозможно, – Ольга Ивановна осторожно и ласково погладила его по руке. – Иди спать, Андрюша. Все ушло безвозвратно, у тебя своя жизнь, у меня – своя...

– Позволь поинтересоваться, какое место в твоей жизни занимает Райкович?

– Я уже отвечала на твой вопрос: никакое! Я его терплю постольку поскольку, и, не будь он другом Кости, его ноги бы в моем доме не было!

– Но он, похоже, питает к тебе определенный интерес!

– Побойся бога, – рассмеялась женщина. – Об этом и речи не может быть. Да и тебе никакого дела не должно быть до меня, тем более до моих знакомых.

– Конечно, – согласился Ратманов, – если бы ты не была той женщиной, которую я когда-то до безумия любил и которая с необыкновенной легкостью отвергла меня, только потому что поверила гнусной клевете.

Ольга Ивановна поднялась с постели и сверху вниз посмотрела на графа.

– Спокойной ночи, ваше сиятельство! Уже слишком поздно, а завтра нам рано отправляться в путь. Прошу вас, покиньте мою комнату.

– И не подумаю, – Андрей притянул к себе подушку и, облокотившись на нее, прилег на постель. – Я не уйду до тех пор, пока ты не пообещаешь, что не будешь строить глазки Фаддею и выгонишь этого сморчка Ратибора. Скажи, он случайно не еврей?

– Случайно, он болгарин, – сердито ответила Ольга Ивановна и попыталась столкнуть графа с постели. – Убирайтесь немедленно!

– Как прикажете, сударыня! – Андрей рассмеялся и вдруг схватил ее за обе руки и резко дернул на себя. Охнув от неожиданности, женщина упала ему на грудь, и в ту же минуту он ужом вывернулся из-под нее и прижал к постели. – Можешь думать обо мне что угодно, но я не хочу уйти просто так. Знаешь, за двадцать лет я очень соскучился по тебе!

– Вы с ума сошли, – прошептала Ольга Ивановна и попробовала освободиться, но мужские руки, будто тисками, сжали ее запястья, и она с негодованием произнесла: – Оставьте меня в покое. Вам, граф, есть куда приложить свои усилия. Я всего лишь вдова, а вам нужно непременно найти молоденькую жену, чтобы успеть ей сделать ребенка. А то в ваших закромах, я полагаю, как раз бабкиного наследства не хватает!

– Прекрасно! – прошептал ей на ухо граф. – Твоя пылкая речь лишний раз подтвердила, что тебя безмерно волнует моя женитьба. Но до нее еще как до луны пешком. А я хочу тебя сейчас, – его рука скользнула вниз по женскому бедру, захватила край халата и медленно поползла вверх. – Оля, – прошептал он, задыхаясь, – сознайся, мы многое потеряли, отказавшись друг от друга.

– Убирайтесь прочь! – чуть не рыдая, закричала Ольга Ивановна и все-таки исхитрилась, столкнула Андрея и вскочила на ноги. – Вы жалкий негодяй, и я лишний раз убедилась в том, что для вас нет ничего святого! – Она отошла к окну, потирая запястья. – Теперь я не удивляюсь, в кого пошел младший братец. – Открыв окно, она гневно посмотрела на Андрея. – Уходите, как пришли. Я не хочу, чтобы вас заметили в моей комнате.

– Ты собираешься вечно хранить верность покойному мужу? Но это же глупость! Ты молодая, красивая женщина...

– Позвольте обойтись без ваших советов. – Ольга Ивановна отвернулась, чтобы скрыть набежавшие на глаза слезы. – Уходите скорее, умоляю вас! – И когда Андрей, перекинув ноги за окно, ухватился за карниз, чтобы спуститься вниз, добавила: – Дайте слово, что никогда более, и на людях особенно, не напомните мне о прошлом.

Андрей мгновение смотрел на нее, потом скривил губы в презрительной усмешке и, не ответив, скрылся за окном.

Глава 8

Завидев околицу села, всадники спешились. Сергей внимательно оглядел свою спутницу и сказал:

– Думаю, вам не стоит появляться в селе. Я поеду один, найду старосту, заявлю о случившемся, а потом постараюсь купить что-нибудь из еды и, наверное, одежду. Если мы не переоденемся, то будем выглядеть белыми воронами в этой глуши.

– Фаддей, – Настя испуганно вскрикнула, – а где мой саквояж?

– Там же, где и мой портплед – остался на хуторе, – граф удрученно развел руками. – Вероятно, до сих пор валяется во дворе.

Девушка закрыла лицо руками и горько расплакалась.

– Все пропало! Что же мне теперь делать? – всхлипывала она.

Сергей обнял ее за плечи, погладил по голове.

– Вы везли в нем что-то очень ценное?

– Геологические образцы. Папа наказывал беречь их как зеницу ока, а я их потеряла... – Слезы полились потоком, и девушка уткнулась лицом в грудь Сергея. – Я должна была показать их папиному брату в Казани.

– Ничего не понятно, – граф подвел ее к одному из стогов сена. – Давайте сядем, и вы мне все более доходчиво объясните.

Девушка послушно опустилась на охапку сена рядом со своим спутником, но заговорила не сразу, раздумывая, стоит ли доверять этому человеку тайну, о которой не знала даже матушка.

Фаддей смотрел на нее спокойно, его рука бережно гладила ее руку. До сих пор он был внимателен к ней и на хуторе защищал с беспримерной смелостью. В конце концов, ей нужен кто-то, на кого она могла бы опереться, а поэт уже доказал, что на него можно положиться. Она вздохнула и нерешительно улыбнулась.

– Хорошо, я вам расскажу, но пообещайте мне, что никто больше об этом не узнает.

– Слово дворянина, это вам о чем-то говорит?

– Надеюсь, что вы его сдержите. – Настя помолчала некоторое время. – Для человека несведущего это простые камни, но для геолога они много значат.

«Понимаю, – хотел было сказать граф, – ведь я два года изучал минералогию в Оксфорде», но вовремя спохватился: сейчас он – Фаддей, а тот не проучился и года в Московском университете и был изгнан из него за чрезмерную леность. Поэтому предпочел уточнить:

– Это как-то связано с гибелью вашего отца?

– Возможно, – прошептала девушка. – Неделю назад недалеко от нашего дома ко мне подошел странный человек. Он передал мне мешочек с кусками кварца, путевой дневник моего отца и небольшую записку, написанную, без сомнения, папиной рукой, в которой он просил меня непременно, в случае его смерти, показать эти образцы профессору Нагуманову, который преподает в Казанском университете. Дядя Равиль был воспитанником моего деда и учился за его счет вместе с моим отцом в Петербургском университете. Никому более, даже маме, отец не велел говорить об этом.

– И вы не знаете, почему он принял такие предосторожности?

– Не знаю, но могу догадываться. Он боялся, что кто-то узнает о документах, вероятно, это связано с его последней экспедицией.

– Насколько я понимаю, он был геологом?

– Да, и каждое лето уезжал в тайгу, в горы. Мама сердилась, к тому времени он уж мог не заниматься изысканиями. У нас был хороший управляющий, а в конторе работало несколько опытных геологов, но ему непременно нужно было увидеть все самому. И, как мне кажется, он просто не умел жить без тайги. После каждого возвращения он первую половину зимы вспоминал о прошлой экспедиции, а со второй половины начинал готовиться к новой. В нашем доме, в Красноярске, постоянно жили какие-то бородатые мужчины, некоторые из них выглядели жутковато. В прихожей всегда пахло дымом, махоркой, лошадьми... А что начинало твориться весной, вы себе не представляете, Фаддей! Число гостей утраивалось, дом превращался в какой-то походный лагерь, и мама лишь хваталась за голову, когда обнаруживала в гостиной очередного папиного приятеля спящим под облезлым полушубком на лучшем персидском ковре. Особенно этим увлекался Курей, папин проводник. Он был из минусинских татар и часами мог сидеть около камина, курить свою длинную трубку и что-то монотонно, так тоскливо-тоскливо, напевать. Иногда он внезапно принимался молиться своим богам, хотя и был крещен в свое время. Говорят, его дед был шаманом, поэтому перед экспедицией он всегда совершал ритуальный танец, который якобы отгонял злых духов, бил в огромный бубен, а потом приносил жертву – кровь молодого барана выливалась в огонь, и, несмотря на ужасный смрад, папа запрещал мешать ему в чем-либо. Курей был его кровным братом. Еще до моего рождения он спас папу от медведя-шатуна. После этого они были вместе во всех экспедициях, – она вытерла сбежавшую по щеке слезу. – Они и погибли вместе.

– Как это случилось, Настя? – Сергей привлек девушку к себе. Она доверчиво посмотрела на него.

– Об этом мы знаем только из рассказов Райковича, – вздохнула она.

– Райковича? – удивился Сергей. – Это не тот ли Райкович, у которого в Москве антикварный магазин? Никогда не думал, что он увлекается геологией.

– В последние три года перед папиной гибелью он не пропустил ни одной экспедиции. Сам он не геолог, но изучал в университете историю, а на юге губернии множество древних захоронений. Возможно, он приобретал какие-то древности. Отец как-то говорил, что Ратибор никогда ничего не делает просто так. Я как-то случайно через окно увидела, как он рассматривал две золотые фигурки барса и оленя, определенно из могильника. Местные жители промышляют грабежом курганов. А в том районе, где отец проводил последнюю экспедицию, по слухам, расположена древняя, еще домонгольская крепость, но точного ее местонахождения никто не знает. Вот поэтому, наверное, Райкович и увязался за отцом. Другого объяснения я не нахожу, – Настя вздохнула. – В тот раз папа задержался в тайге до октября. Мы до сих пор не знаем, по какой причине он рассчитал всех рабочих еще в начале сентября и вместе с Куреем и Райковичем отправился к истокам реки Чирвизюль. Там они пробыли более месяца, но в горах выпал снег, и им пришлось возвращаться обратно. Лыж у них не было, поэтому они срубили плот, несколько дней спускались на нем по реке, но потом попали в порог. Плот разбило о камни. Отец и Курей сразу ушли под воду, а Райковичу посчастливилось выбраться на берег. Но ему вряд ли бы удалось спастись, человек он не таежный. Да и опытному таежнику без теплой одежды, без спичек, без еды пришлось бы тяжеловато. Правда, у него осталось ружье и несколько патронов, но, кроме кедровки, он ничего не сумел подстрелить. Но ему повезло, через три дня он вышел к избушке охотника-промысловика, и тот на оленях вывез его из леса. Никаких документов, ничего не сохранилось после гибели отца. И вот через два года откуда-то появляются эти образцы, полевой дневник, но записи в нем частично зашифрованы, это особый код, которым, кроме папы, владеет лишь дядя Равиль.

– Почему бы вам не расспросить Райковича и о маршруте, и о целях, которые преследовал ваш отец, когда отправлялся в экспедицию?

Настя пожала плечами.

– Дело в том, что после возвращения в Красноярск он долго болел. Он сильно повредил ногу в тайге. Она стала у него сохнуть, да и с головой не все было в порядке. Ничего из того, что было с ними до крушения плота, он не помнит и даже приблизительно не может назвать район, в котором они занимались поисками. Истоки Чирвизюля находятся в горах, кругом болота, непроходимая тайга, шли они пешком, потому что для лошадей там пути нет.

– А что они искали, если не секрет?

– Неужели не понятно? – девушка удивленно посмотрела на него и слегка пожала плечами. – Это очень перспективный район в плане золота, я ведь говорила, что папа владел несколькими приисками. Один он даже назвал моим именем, а другой – маминым.

– Что же вы не расспросили того человека, откуда у него взялись эти образцы?

– Я просто-напросто растерялась. Он быстро сунул мне в руки мешок, и не успела я рта раскрыть, как он словно испарился. Я думаю, он чего-то боялся. А на следующий день мы обнаружили, что исчезли некоторые папины бумаги, в основном письма. Неизвестно кто проник ночью в мамин кабинет и вскрыл сейф. До сих пор не пойму, кому понадобились письма, которые отец писал маме?

– Вы уверены, что профессор сумеет прочитать записи вашего отца? Да и возможно ли с помощью одних только образцов пород определить место, где он побывал?

Настя с видимым сожалением посмотрела на него и произнесла, слегка улыбнувшись:

– Сразу видно, что вы никогда не имели дела с геологией. Мы знаем примерный маршрут, у нас есть, правда не совсем законченная, геологическая карта, составленная отцом немного раньше, и есть доля вероятности, что дядя Равиль сумеет определить перспективность месторождения, которое, несомненно, обнаружил отец, по его записям и этим образцам. Я, конечно, недостаточно в них разбираюсь, но, судя по всему, он вышел на рудное золото.

– Настя, а если саквояж пропал и я не смогу его найти? – спросил осторожно Сергей.

– Тогда в следующее лето я сама отправлюсь в экспедицию и все-таки отыщу это чертово месторождение! Непременно найду! Пускай прошло два года, но следы должны остаться. Зарубки на деревьях, шурфы, наконец... – Настя слегка нахмурилась и серьезно посмотрела на Сергея. – Надеюсь, вы понимаете, почему я так настроена против графа. Мне нужен человек, который не побоялся бы отправиться вместе со мной в тяжелейший маршрут. Это ведь десятки, даже сотни верст по тайге, ночевки под открытым небом, постоянные дожди, мошкара, слепни... Изнеженным светским красавчикам там и двух дней не выдержать.

– А женщина разве способна вынести такое?

– Я трижды бывала в отцовских экспедициях, первый раз в двенадцать лет, и ни разу не дала повода, чтобы меня упрекнули или отругали за что-то. У меня были свои обязанности, и я изо всех сил старалась их выполнять как можно лучше.

– Теперь я понимаю, где вы научились так ловко обращаться с пистолетами.

– Папа многому меня научил, и прежде всего тому, что без оружия в дальнюю дорогу не отправляйся.

– Ну что ж, это оказалось как нельзя кстати. – Сергей улыбнулся и поднялся на ноги. – Теперь я попытаюсь выполнить свой долг и непременно отыщу ваш саквояж.

Девушка тоже вскочила на ноги и схватила его за руку.

– Одного я вас не отпущу! – воскликнула она.

– Настенька, – Ратманов ласково коснулся ее щеки, – я не из тех, кто ступает в воду, не зная броду. Во-первых, я, как и обещал, отыщу сейчас старосту, во-вторых, попрошу у него мужиков в помощь, надо этих лихих ребят захватить, иначе до появления полиции они успеют улизнуть!

– Фаддей, прошу вас, будьте осторожнее! – Настя подала ему свой пистолет и достала из кармана большой кожаный кисет. – Возьмите, это папин. В нем патроны. – И, опустив глаза, добавила: – Я буду сильно беспокоиться за вас.

Сергей задумчиво посмотрел на нее и тихо сказал:

– А ведь все могло быть иначе...

– Иначе? – спросила озадаченно девушка. – Что вы имеете в виду?

– Знай я заранее, какая вы чудесная девушка, обязательно внушил бы графу, что с каждой минутой задержки в пути он рискует потерять свою невесту навсегда. И вместо того, чтобы прохлаждаться в карете, он бы полетел к вам на крыльях, стараясь ускорить встречу...

Настя ощутила его дыхание на своей щеке, и странный озноб заставил ее вздрогнуть, хотя солнце поднялось уже высоко и хорошо прогрело воздух. Но мужская рука, неожиданно прохладная, коснулась ее разгоряченной кожи, тело покрылось мурашками, и Настя почувствовала, что ей трудно дышать.

– Вам нравится шутить надо мной? – Она смотрела вопросительно и чуть испуганно. Губы Сергея находились в опасной близости от ее лица, и Настя чувствовала, что, стоит ей пошевелиться, молодой человек поцелует ее.

Но, боже правый, она не должна этого допустить! Девушка попробовала отодвинуться. Но Сергей ласково коснулся ее подбородка.

– Настя, я не имею права поцеловать вас снова, но позвольте сказать о том, как сильно я хочу этого, – он медленно обвел кончиками пальцев контуры ее рта. – Вы поразительное создание, и, боюсь, граф Ратманов недооценил вас, думая, что женится...

– ... на провинциальной идиотке, которая будет заглядывать ему в рот и радоваться, что он изредка возвращается домой не под утро? – продолжила его бывшая невеста и, посмотрев на него исподлобья, рассерженно добавила: – Пообещайте мне никогда более не упоминать имени графа. Мне это крайне неприятно. Тем более это не тот человек, о котором следует вспоминать чуть ли не поминутно!

Сергей опустил руку. Кажется, дела зашли слишком далеко, и у него все меньше шансов завершить без особых для себя последствий авантюру, в которую он так безоглядно ввязался. Он жаждал мести, стремился к скандалу, не подозревая, что вскоре его поступками будет двигать уже не обида, а внезапный интерес к этой удивительной девушке, иногда пугавшей его непривычной резкостью суждений и в то же время притягивающей своей независимостью и смелостью.

– Ваше желание для меня закон! – Сергей шутливо выпятил грудь и взял под козырек. – Рад стараться, ваше высокоблагородие!

– Фаддей, простите меня, но нужно спешить! Не дай бог, эти выродки сбегут и захватят с собой саквояж.

– Не беспокойтесь, камни они с собой не понесут, а вот документы действительно могут исчезнуть. – Сергей снял пальто и шляпу и бросил их на сено.

– Я постараюсь вернуться как можно скорее. А вы пока хорошенько отдохните. – Он на секунду замялся и подал Насте один из пистолетов. – Возьмите на всякий случай, да и мне будет спокойнее, что вы под защитой. – Какое-то мгновение он смотрел на нее, потом ободряюще улыбнулся. – Не беспокойтесь, в любом случае я вас не оставлю одну. Идти не смогу, приползу, но обязательно вернусь! – Сергей вскочил на коня и крикнул: – Только никуда от этого стога не уходите и постарайтесь, чтобы никто вас не заметил!

* * *

Настя лежала на сене и смотрела на роящиеся в небе кучевые облака. Белоснежные причудливые башни старинных замков, диковинные животные, затейливые горные пейзажи и чудовища из детских снов возникали, чтобы тут же исчезнуть и явиться вновь в более замысловатом, более прихотливом исполнении. Невидимый ваятель, фантазер и выдумщик одним движением руки превращал гигантский парусный корабль в огромного доисторического ящера, а безобидного щенка – в свирепого монстра с кривыми клыками, безжалостно разрушал удивительные по красоте города и тут же выстраивал взамен весьма странные, но не менее прекрасные сооружения.

Настя смотрела в небо, а видела перед собой лицо человека, над которым потешалась каких-то два-три дня назад. Вернее, над его стихами, и довела тем самым лучших маменькиных подруг чуть ли не до истерики. Правда, дамы, которые поначалу с пылом и жаром пытались убедить ее в бесспорном таланте Фаддея Багрянцева, стали вспоминать разные забавные истории, которые касались поэта тем или иным боком. И если верить их россказням, то Фаддей, при всех его творческих способностях, на самом деле – безнадежный лентяй, любитель вкусно поесть и хорошенько выспаться. Но мужчина, который был с Настей все это время, совсем не похож на великосветского шалопая и бездельника, каким его нарисовало услужливое воображение. Он был красив, ловок, вынослив, он умело ставил ее на место и в то же время оставался ласковым и нежным. Каким-то особым, шестым чувством Настя понимала, что нравится ему, и это не игра, и не просто желание произвести впечатление. Ее невольный спутник искренне симпатизировал ей, и понимание этого не удручало девушку, а, наоборот, наполняло ее сердце робкой пока радостью и ожиданием скорого исполнения желаний.

Настя боялась надеяться, что Фаддей испытывает к ней более сильные чувства, чем мимолетное увлечение. Но его взгляды, улыбка... Она не могла обмануться. Иначе зачем беспрестанно твердить о том, как ему хочется ее поцеловать?

В голове у нее все перемешалось. Слишком много не совсем обычных событий произошло менее чем за сутки их совместного путешествия! А ведь впереди, как минимум, два дня и, вполне возможно, еще две ночи пути до Самары. Сердце девушки забилось быстрее, она прижала руки к груди и глубоко вздохнула. Что ждет ее в будущем? Возможно ли предугадать, чем кончится вся эта история с побегом и отказом обвенчаться с графом? Несомненно, впереди ее ожидала бездна неприятностей. Но в одном она была уверена: их встреча на постоялом дворе предопределена судьбой, а недавнее спасение от смертельной опасности – это знак, предвещающий, что они навсегда останутся вместе!

Настя в душе одобряла все, что делает Фаддей, – как говорит, как смотрит на нее, как находит выход из трудного положения, даже как сидит на лошади или спорит с ней. Но более всего ее взволновал его поцелуй, но разве смела она просить его делать это почаще? Итак, в некоторые моменты она вела себя крайне неприлично, но тем не менее, как ни прислушивалась Настя к своему внутреннему голосу, особых угрызений совести она не испытывала. И если бы ей пришлось молить небо, чтобы оно послало ей любимого человека, достойного ее мечты и тех требований, которые она в душе предъявляла своему будущему мужу, Фаддей Багрянцев был бы великолепным ответом на ее молитву.

Солнце припекало все сильнее, но прохладный ветерок не давал ему распалиться сверх меры и к тому же отгонял надоедливых мух. Сено впитало в себя все запахи лета: тонкий аромат донника, клевера и ромашки навевал какие-то неясные, неизвестные ей ощущения. Казалось, что она опять вернулась в детство и лежит в колыбели, которую мягко раскачивает чья-то ласковая рука. Настя подняла голову, окинула сонным взглядом окрестности, пасущуюся неподалеку лошадь, потом перевернулась на бок, положила пистолет в изголовье, улыбнулась, в очередной раз вспоминая, как Фаддей поцеловал ее после переправы через мерзкую лужу. Ускользающее сознание подбросило ей видение плачущей в подушку матери, чувство вины заставило сжаться сердце, но уже через мгновение девушка спала сном уставшего, вдоволь нашалившегося ребенка.

Глава 9

Насте продолжало сниться, что она совсем маленькая и отец ласково тормошит ее, пытается разбудить.

«Девочка моя», – он касался ее щеки губами, а она тянулась ему навстречу, обнимала за шею и счастливо улыбалась. Папа жив, и, значит, все будет хорошо! Она погладила его по шершавой от выступившей щетины щеке и замерла в удивлении: куда исчезла отцовская борода? И сразу все вспомнила и открыла глаза.

– Настя, просыпайтесь! – проговорил тот, которого она продолжала обнимать за шею. Его лицо приблизилось к ней, и Фаддей весело и озорно улыбнулся.

– Я уже полчаса дожидаюсь, когда вы откроете глаза, – он отстранился от нее, протянул руку за спину и поднял над головой саквояж. – Ну что, узнаете пропажу?

Настя быстро села и ошеломленно посмотрела сначала на улыбающегося поэта, потом огляделась вокруг. Тени от стогов и деревьев стали совсем короткими. Значит, скоро полдень, и она проспала никак не меньше четырех-пяти часов. Девушка взяла в руки саквояж, открыла его и с облегчением вздохнула. Слава богу, все на месте, даже сверток с бельем и кое-какими мелочами, без которых женщина не мыслит своего существования.

– Ну, как, ничего не пропало? – спросил Фаддей и убрал с ее щеки выбившийся из прически завиток. – К счастью, нашим гостеприимным хозяевам было не до чужих вещей. Так спешили унести ноги, что даже Мишаню забыли. Мертвого, правда. Задушили бедолагу вожжами, видно, боялись, что он их продаст... – он усмехнулся. – Грех, конечно, злорадствовать, но мне Мишаня больше нравится в таком виде!

– Мне тоже, – улыбнулась Настя и погладила его по руке. – Вы не представляете, как я вам благодарна! Я даже не надеялась, что вы отыщете вещи.

Девушка опять открыла саквояж и вынула кусок кварца размером с кулак. Он засверкал, заискрился на солнце. Она несколько раз повернула его в руке, демонстрируя красоту минерала. Крошечные всполохи на его гранях отразились в ее глазах. Настя счастливо улыбнулась и посмотрела на молодого человека. Глаза их встретились, и девушка смущенно отвела взгляд. А Сергей одновременно с восхищением и тайной грустью продолжал смотреть на милое девичье лицо: раскрасневшиеся то ли ото сна, то ли от солнечных лучей щеки, слегка приоткрытые губы, сияющие глаза – и вновь подумал о том, как он посмел избрать эту девочку орудием мести подлым, ничего для него не значащим людишкам? Никогда еще гнев не застилал ему глаза с такой силой, никогда он не позволял отрицательным эмоциям взять над собой верх, и вдруг такой казус! Но за эти неполные сутки он словно переродился. Сергею было интересно со своей попутчицей, и он научился не так болезненно реагировать на ее зачастую несправедливые замечания в адрес своего бывшего жениха. И тут он поймал себя на мысли, что не желает больше думать о ней как о бывшей невесте и, конечно, не собирается зачислять себя в бывшие женихи. Она его невеста, и он добьется, что Настя полюбит его. И неважно, каким образом ему придется потом выкручиваться из сложившейся ситуации, но он не отдаст ее никому, даже если предстоит пожертвовать не только английским наследством, но и всем своим состоянием.

– Посмотрите, Фаддей! – Настя протянула ему камень. – Здесь отчетливо видны прожилки золота. Папа говорил мне, что месторождение считается богатым, если содержание золота превышает десятую часть унции[4] на один пуд породы. Видите, здесь его, несомненно, больше. То есть на каждый пуд, по моим подсчетам, придется примерно до одной унции золота, но это, конечно, не точно, последнее слово за дядей Равилем. Но я надеюсь, что это не просто крупное месторождение, возможно, оно станет одним из богатейших в Сибири. Раньше папе попадалось в основном россыпное золото, но он всегда верил, что где-то в верховьях Чирвизюля находится крупная золотая жила, и, вполне возможно, не одна.

Сергей взял образец из ее рук. Похоже, его невеста готова часами говорить о геологии, но сейчас им предстояло решить, что делать дальше. Граф еще раз внимательно осмотрел кусок кварца, словно прошитый тончайшими золотыми нитями, и вернул его в саквояж. Закрыл его и взял девушку за руку.

– Настя, теперь я понимаю ваше желание как можно скорее добраться до Казани. Вероятно, кому-то известно об открытии вашего отца. Но вы уверены, что эти образцы из месторождения, которое находится в истоках Чирвизюля? А если они были найдены в другом месте?

– Вполне это допускаю, – вздохнула Настя, – поэтому и спешу встретиться с дядей Равилем. Времени у меня мало, ведь если он сумеет расшифровать папины записи, то мне будет нужно за три-четыре месяца подготовить экспедицию, успеть собрать снаряжение, закупить продовольствие, найти надежного проводника и хороших рабочих, не пьяниц и не воришек.

– Возьмите меня в рабочие, – Сергей смотрел на нее серьезно и, Насте показалось, даже с опаской. – Обещаю, что пьянствовать не буду, а шурфы, штольни и что там еще буду рыть исправно и за самое ничтожное жалованье.

– Непременно подумаю над вашим предложением, – Настя улыбнулась. – Если до этого не умру с голода.

– Ну, какой же я олух! – Он шлепнул себя по лбу, вскочил на ноги, и только тут Настя заметила легкую коляску, в которую были впряжены обе их лошади.

Вслед за ним она подошла к экипажу. Поэт кивнул на лошадей и пояснил:

– Я тут распорядился нашими боевыми трофеями, пока вы спали. Коляску у местного старосты приобрел по сходной цене. Провизии купил... – он посмотрел на стоящую рядом девушку и достал из экипажа небольшой полотняный мешок и бутыль молока. – Простите меня, недотепу этакого. Вместо того чтобы накормить вас в первую очередь, я тут турусы на колесах развожу... Вот что значит прожить большую часть жизни одному. Совершенно отучился о ком-либо заботиться.

– На этот раз я вас прощаю, – Настя весело прищурилась. – Честно говоря, вы отлично справляетесь с обузой, которую взвалили на свои плечи. Я должна признать, что у вас неплохо получается и с защитой, и с опекой. Порой мне кажется, что вы несколько перебарщиваете с этим. Но, как ни странно, мне это приятно.

– А мне приятно вдвойне, – пробормотал Ратманов и почему-то отвернулся. Он бесцельно переложил мешок из одной руки в другую, потом разворошил сено на дне коляски и достал большую дыню.

Стараясь скрыть смятение, охватившее его от слов Насти, он подбросил дыню на ладони и с торжеством воскликнул:

– Сейчас мы закатим королевский обед, включая пропущенные ужин и завтрак!

– Ура! – захлопала Настя в ладоши и, выхватив дыню у него из рук, закружилась с нею по поляне. – Я ужасно хочу есть! Просто умираю от голода, – пропела она и опустилась рядом с ним на охапку сена у подножия стога. – Немедленно показывайте, что вы там припасли!

Она расстелила на траве большое полотенце и взялась раскладывать провизию, которую поэт купил в деревне. Он доставал из мешка и подавал ей тугие ярко-красные помидоры, темно-зеленые огурцы, несколько вареных кукурузных початков, большой белый калач со светло-коричневой корочкой, горшочек варенца и точно такой же сметаны, кусок копченого мяса и десяток крупных желтых яблок с розовым боком. Настя каждый раз восторженно вскрикивала и раскладывала их на полотенце, а когда мешок опустел, вдруг потянулась к графу и быстро поцеловала его в щеку.

– Вы настоящий волшебник, Фаддей! Только теперь я поняла, как мне повезло, что я встретила именно вас, а не Сергея Ратманова.

– Не думаю, что мой друг в подобных обстоятельствах поступил бы иначе! – Он смотрел на нее с непонятным для Насти огорчением, и она постаралась перевести разговор в другое русло:

– Я со вчерашнего дня не умывалась. Есть тут где-нибудь поблизости река или ручей?

– Пойдемте, я провожу вас! – Сергей удрученно оглядел свой когда-то франтоватый костюм. – К сожалению, ничего подходящего в деревенской лавке не нашлось. Но тут верстах в десяти находится уездный город. Возможно, там мы сможем купить себе что-нибудь из одежды.

Настя, несмотря на жару, натянула свое изрядно помятое летнее пальто, чтобы скрыть от мужского взора почти непристойно открытые ноги. Во время отступления им обоим было не до приличий, но теперь стало неловко и стыдно постоянно придерживать юбку на бедрах и следить, чтобы она ненароком не распахнулась...

Ручей протекал в низкой и сырой ложбине, густо заросшей ольхой и тальником. Поэтому, когда молодые люди добрались до воды, их ноги вымокли от росы, а в волосах запутались мелкие веточки и сухая трава. Сергей скинул сюртук, расстегнул и снял с себя рубашку, потом, слегка помедлив, избавился и от нижней рубахи.

Настя отвернулась. Впервые она находилась рядом с чужим, обнаженным по пояс мужчиной. Она отошла на некоторое расстояние, тщательно вымыла руки, сполоснула лицо. Искоса поглядывая в сторону поэта, Настя попыталась вытащить из волос шпильки, чтобы распустить прическу, но волосы спутались настолько, что все ее попытки избавиться от нелепого сооружения на голове не увенчались успехом. Она беспомощно посмотрела на молодого человека, и он тут же направился к ней, вытирая полотенцем плечи, грудь и плоский живот. Для служителя муз, проводящего, по рассказам кумушек, большую часть времени за письменным и обеденным столами, он был прекрасно сложен. Широкие плечи и хорошо развитая мускулатура говорили о том, что поэт достаточно часто, если не регулярно, занимается спортом.

Настя поспешно отвела глаза. Бесспорно, он совсем не похож на того сибарита и обжору, каким его представляли матушкины подруги. Она не заметила даже намека на жировые отложения, а золотистая от загара кожа так притягивала, так манила прикоснуться к ней, что девушке даже пришлось на секунду зажмуриться и строго-настрого приказать себе не делать этого. Вполне достаточно, что она, не подумав о последствиях, только что поцеловала его в щеку.

Накинув полотенце на плечи, Фаддей некоторое время наблюдал за попытками девушки избавиться от шпилек. Потом присел рядом с ней на камень и принялся молча вынимать их из ее волос. Настя подставила ладонь, принимая от него шпильки, а когда его пальцы нечаянно касались ее кожи, она слегка вздрагивала от крошечных, едва ощутимых электрических разрядов. Они порождали странное чувство, что она знает Фаддея Багрянцева всю жизнь, а слабое журчание воды, посвист пичуги в молодом ракитнике, облака, которые незаметно превратились в изящные вологодские кружева, – все это лишь необходимое дополнение к ощущению безмерного покоя и счастья, которое теперь неразрывно связано для нее именно с этим человеком.

Мужские пальцы бережно разбирали прядки ее волос, освобождая их от шпилек. А Насте хотелось, чтобы они вообще не кончались, тогда Фаддей был бы рядом с ней подольше.

– У вас прекрасные волосы, Настя! – сказал вдруг Сергей тихо. – Я впервые вижу такую красоту!

– Спасибо за комплимент, – пробормотала она смущенно. – Я бы очень хотела помыть голову, принять ванну, но это сейчас невозможно.

– Насколько мне известно, в городе есть приличная гостиница. Думаю, мы сумеем там не только отдохнуть, но и привести себя в порядок.

Ратманов осторожно освободил ее от остальных шпилек. Волосы тяжелой мягкой волной хлынули ей на плечи и спину. Настя, вздохнув с облегчением, расчесала их и заплела в одну косу, убрала выбившиеся прядки за уши и с благодарностью посмотрела на поэта.

– Вы становитесь просто незаменимым человеком, Фаддей! – улыбнулась она.

– Не искушайте меня, Настя, прошу вас! – Он мягко привлек ее к своей груди, и ей вновь захотелось прижаться щекой к теплой загорелой коже, и если уж быть до конца откровенной, то более всего на свете она мечтала сейчас дотронуться до нее губами. Но это желание было равнозначно прыжку в воду с самого высокого моста, а на подобный серьезный поступок надо было еще самым серьезным образом настроиться. Поэтому она лишь коснулась кончиками пальцев его ключицы, не подозревая, что этот невинный жест заставит Фаддея вздрогнуть, как от молниеносного удара, и еще крепче сжать девушку в своих объятиях. – Настя, – почти простонал он. – Сжальтесь надо мной! Мне нестерпимо хочется поцеловать вас, но я не могу воспользоваться своим случайным преимуществом перед Сергеем. Я до сих пор считаю вас его невестой, и для меня этот поцелуй будет равнозначен преступлению.

«Господи, – подумала Настя про себя, – почему эти глупые приличия постоянно мешают ему воспользоваться своим преимуществом?» Она отстранилась от него и почти весело взглянула на слегка побледневшее лицо, или это ей показалось, и просто тень от облаков легла на его щеки, затуманив глаза и очертив под ними темные круги...

– Пойдемте, Фаддей, – девушка подала ему руку.

Сергей осторожно сжал ее, изо всех сил уговаривая себя не думать о ней как о женщине, которая стала для него самой близкой и желанной за столь короткое время. И совершенно невозможно предугадать, что его ждет в будущем. Скорее всего он сойдет с ума или окончательно влюбится в нее. И первое предпочтительнее второго. Слепая страсть ни к чему хорошему не приведет, а любовь слишком редкое и сильное чувство, чтобы надеяться, что оно когда-нибудь настигнет его.

Так думал граф Ратманов, помогая своей ничего не подозревающей невесте выбраться из зарослей. По полотенцу, на котором их дожидался обед, прыгало несколько вездесущих воробьев, а на верхушке стога пристроились две черно-белые подружки-сороки. Их разочарованию не было предела. Люди не только с аппетитом пообедали, но и забрали с собой остатки провизии. Сварливо переругиваясь, птицы слетели вниз, но более ловкие воробьи успели выхватить у них из-под клюва самые лакомые остатки обеда, оставив оскорбленным подругам лишь скорлупу от яиц и несколько пустых кукурузных початков.

Тем временем коляска, которую тянули трофейные кони, въехала с проселочной дороги на тракт, тряска уменьшилась, и Настя неожиданно уснула, уютно прижавшись к плечу своего спутника. Засыпая, она вспомнила о матери, но теперь уже без обычного чувства вины и сожаления. Не может быть, чтобы ее мама не отбилась от гостей и ее несносного жениха. Ведь она так ловко и умело распоряжалась по дому и командовала слугами в Красноярске! А папины друзья и служащие, бывалые мужики, которые прошли огонь и воду и только что с медведем не спали в обнимку, побаивались ее и в то же время уважали, хотя она никогда не повышала на них голоса, не ругала и не оскорбляла. Да и папа остерегался лишний раз с ней спорить. Настя улыбнулась сквозь сон, вспоминая виноватое лицо отца, когда мама неожиданно вернулась из гостей и застала его и Курея распивающими «Смирновскую» на полу гостиной у жарко горящего камина. Настя сидела рядом с ними и вовсю уплетала картошку, испеченную на углях, запивая айраном, который Курей привез в подарок своему другу и брату. Мама сделала большие глаза, выхватила из рук десятилетней дочери замызганную деревянную пиалу и метнула ее в стену. Чаша разбилась прямо над папиной головой, и в следующее мгновение мужчин словно ветром сдуло из гостиной. А на следующее утро Настя услышала из маминой спальни глуховатый голос отца. Папа оправдывался, словно нашкодивший гимназист перед попечительским советом...

Голова ее постоянно соскальзывала с мужского плеча, и Настя обхватила Сергея обеими руками за шею. Граф, удерживая одной рукой вожжи, второй обнял девушку за талию, и так, прижавшись друг к другу, они продолжали свое путешествие в сторону Самары.

Дорога то взбегала на увал, густо поросший лесом, то резво бежала вниз и пересекала одну долину за другой. Слева и справа мелькали села, утонувшие в садах, огромные баштаны с заметными там и сям балаганами сторожей. Потом дорога опять шла вверх, и перед Сергеем открывались прекрасные картины южнорусской природы, щедрой на краски и разнообразие ландшафтов. Дыхание спящей, доверчиво прильнувшей к нему девушки касалось его щеки, и это непривычное для него ощущение наполняло его душу предвкушением того, что все его надежды и мечты вот-вот исполнятся. Он вздохнул полной грудью. Не так уж и плоха, оказывается, жизнь, если есть на что надеяться!

Дорога опять пошла под гору. Теплый поток воздуха ударил в лицо, Сергей на мгновение зажмурился и вдруг неожиданно для себя рассмеялся. А когда колеса экипажа и копыта лошадей простучали по старому каменному мосту, он бросил поводья и привлек к себе Настю. Она улыбнулась ему в ответ, и, уже не помышляя о последствиях, они припали друг к другу в поцелуе, словно спешили напиться из источника, запретного и вместе с тем желанного.

Впервые в жизни Сергей не просчитывал последствия своего поступка. Впервые он позволил женщине завладеть его чувствами и мыслями. Впервые он перестал контролировать себя, а все мысли о несправедливости, обмане, мести и наказании показались ему настолько мелкими и по-мальчишески глупыми, что ничего, кроме стыда за то, что позволил им зародиться, граф Ратманов не испытывал.

А сердце Насти не просто билось в ее груди в неистовом, поистине сумасшедшем ритме, оно пело жаворонком в его объятиях. Ее губам было немного больно, но тем не менее приятно. Сергей целовал девичье лицо и шею, прерываясь на миг, чтобы прошептать ее имя и опять припасть к нежным губам.

Тот первый поцелуй был для Насти неожиданным подарком, но уже тогда возникло у нее предчувствие чего-то необыкновенного. И чудо произошло! Фаддей вновь поцеловал ее! И этот второй поцелуй окончательно убедил Настю в том, что ее сердце отныне и навсегда принадлежит Фаддею Багрянцеву. Без всяких сомнений и долгих раздумий она выбрала свою судьбу, поэтому ей глубоко безразличны и осуждающий шепоток за спиной, и соболезнующие взгляды маменькиных подруг. А слухи, которые поползут им вдогонку, исчезнут без следа, когда они поженятся. С этого мгновения никто не в состоянии разуверить ее в том, что Фаддей неравнодушен к ней и его поцелуи так же искренни, как его голос, улыбка, взгляд...

Настя чувствовала себя в полной безопасности, ей было легко и спокойно рядом с надежным и любящим мужчиной. А разве нужен кто-то еще молодой, неискушенной девушке? И разве нельзя уже сейчас с легким сердцем подумать об их будущей совместной жизни? Как хорошо, что у нее есть деньги и они смогут жить безбедно, ни от кого не зависеть и надеяться только на собственные силы! Фаддей непременно согласится сопровождать ее в экспедицию. И теперь уже вдвоем они обнаружат то загадочное месторождение, те сокровища, которые отняли жизнь у ее отца...

На дереве резко закричала потревоженная сойка. Молодые люди вздрогнули и отодвинулись друг от друга. Солнце потихоньку перевалило через зенит и постепенно скатывалось к верхушкам деревьев.

– Нужно спешить! – прошептал ей на ухо любимый. – Иначе придется ночевать посреди поля. – Он прикрикнул на лошадей, и коляска тронулась с места.

Настя засмеялась и приникла к самому дорогому для нее человеку. Их руки вновь переплелись. Фаддей ласково коснулся ее лба губами, и Настя опять задремала на его плече. И на этот раз ей приснился огромный луг, усыпанный ромашками и желтой льнянкой, по которому они с Фаддеем, взявшись за руки, спешат навстречу солнцу, встающему над горизонтом. А чуть впереди идут мама и отец, на плече которого восседает, как принцесса на троне, крошечная девочка с зелеными глазами...

Глава 10

Первым делом по приезде в город Настя и Фаддей побывали в небольшом магазинчике верхнего платья, в котором нашли все необходимое, потом отыскали обувную лавку и купили Насте легкие башмачки на кожаной подошве. Ее нарядные туфли развалились с первых шагов по булыжной мостовой городка. Потом они выехали на окраину города и переоделись в густых зарослях на берегу реки.

Пока Настя возилась со своими многочисленными одежками, Сергей спустился к самой кромке берега, разулся и вошел в реку. Теплая желтоватая вода ласково обняла его лодыжки. Возле берега она светлая, все камни на дне видны. А дальше, к середине реки, – темная, глубокая. Но это не везде. Есть и такие места, где внезапно выходит из-под воды остров-коса. Сергей вспомнил сказку, которую в детстве любила рассказывать ему няня... Темной июньской ночью блеснет над рекой молния, ударит гром, и усеет черт такую вот косу своими пальцами. Надо эти пальцы собрать, зарыть на Лысой горе, потом притаиться и ждать. В полночь прилетит черт за своими пальцами. Вот тогда и проси у него один глаз в обмен на пальцы. Рассвирепеет черт: не хочется ему делиться, но тут вновь ударит с неба молния, пора черту пальцы разбрасывать... И отдаст он тебе свой глаз как миленький, и вдень ты его в колечко, и носи всегда при себе, потому как он все беды отгонит, желания исполнит, счастливым поможет стать. Сергей вздохнул, сейчас даже всесильный чертов глаз не в состоянии был бы ему помочь!

Он сполоснул ноги и, осторожно ступая босыми ногами по теплым, нагретым солнцем камням, прошел по берегу и присел на принесенный половодьем, выбеленный солнцем обломок тополя. Ласточки-береговушки проносились над головой, почти задевая его крыльями. Теплый воздух струился над камнями, речная вода набегала на берег и с тихим шорохом откатывалась назад. Давно Сергею не было так хорошо. Там, наверху, его дожидалась прекрасная девушка, которой он был не безразличен. Сегодня он понял это окончательно. И сейчас, в эти минуты одиночества, Сергею предстояло разобраться, какие чувства он испытывает к ней. Все его первоначальные намерения увезти Настю сначала в Москву, а потом в Петербург, чтобы устроить этот идиотский скандал, подверглись серьезным сомнениям и уже не были столь решительными.

Но что в нем изменилось? Он, знаменитый покоритель женских сердец, и вдруг такие метания! Разве не ему приписывает молва чрезмерный опыт именно в подобных занятиях? Не его ли объявили чуть ли не чемпионом по части обольщения женщин, и юных барышень в особенности? Тогда почему желание обнять Настю, поцеловать ее становится все сильнее и сильнее его возмущения, занимает все его мысли, разрушая так хорошо задуманный и замечательно простой план? Почему мысли о женитьбе на ней все чаще и чаще посещают его? К тому же он уже начинает задумываться, как лучшим образом организовать будущую экспедицию в тайгу. В ее обществе ему легко и спокойно. Она не прибегала к каким-либо уловкам, чтобы вызвать интерес к себе, не делала никаких попыток завоевать его; она была сама естественность. Именно о такой девушке он мечтал – простой, милой, умной и в то же время необыкновенно очаровательной! Девушка его мечты, с которой он хотел бы прожить всю жизнь, но не знал, как найти теперь достойный выход из той недостойной ситуации, виновником которой оказался он сам.

Сверху раздался голос Насти. Она звала его, и Сергей, так и не найдя решения проблемы, быстро вбежал вверх по откосу, поросшему густым и колючим терновником.

Девушка дожидалась его у коляски. Теперь они оба выглядели более или менее прилично, Сергея только смущала щетина на щеках. Она была гораздо темнее, чем волосы, и это придавало ему вид опереточного злодея. Именно таких постояльцев очень быстро берут на заметку в провинциальных гостиницах и тут же доносят в полицейский участок о появлении подозрительного жильца. А Сергею в нынешней ситуации совсем не хотелось обращать на себя внимание ни хозяина гостиницы, ни простых обывателей, ни полицейских тем более.

К сожалению, на дверях единственной в городе парикмахерской висело объявление: «Нахожусь на временном отдыхе». Словоохотливый дворник из соседней подворотни пояснил, что на самом деле парикмахер в очередном запое и ближайшие полмесяца горожане будут ходить небритые, нестриженые и не освеженные одеколоном «Марсель».

Гостиницу они обнаружили сразу недалеко от въезда в город. Но, опасаясь встретить в ней кого-либо из знакомых, соседей по имению, а возможно, и преследователей, беглецы решили до вечера провести время в городе. Большой воскресный базар подходил для этих целей как нельзя лучше.

Здесь продавали свежую и соленую рыбу, ситные хлебцы и баранки, яйца и живую птицу. Над берестяными туесами с медом роились пчелы и осы. Словно прокаленные солнцем, баштанщики наперебой хватали проходящих мимо покупателей за руки, уговаривали купить самые лучшие астраханские, самарские, саратовские арбузы и дыни. И везде, на всех прилавках, громоздились, грудились, лежали целые горы помидоров, огурцов, яблок, груш, винограда: черного, темно-синего, желтого, розового, бледно-зеленого. В молочных рядах, где торговали варенцом, ряженкой, молоком, сметаной, торговки к концу дня почти все поголовно охрипли, зазывая к себе дачников и их кухарок.

Между рядами бродил продавец сладостей и усталым тягучим голосом бубнил:

– Вот рожки, конфеты, тянучки, леденцы! Вот пряники с картинками – забава для ребят, радость для родителей!

Дети то и дело подбегали к нему, протягивали зажатые в руках медяки, получая взамен тугие черные рожки, маковки и перевитые яркими бумажными ленточками длинные конфеты.

Недалеко от лоточника ходил мороженщик с широким ящиком на ремне, перекинутом через шею. Он продавал мороженое в костяных стаканчиках и с костяной же ложечкой. Настя и Фаддей съели уже по две порции, и мороженщик, когда они в который уже раз проходили мимо, ласково на них посматривал и еще громче начинал расхваливать свой товар: «Мороженое сливочное, ореховое, клубничное! Самое вкусное и симпатичное!..»

По базару в основном сновали дачники: солидные дамы с корзиночками и зонтиками, их мужья со сдвинутыми на затылок шляпами и перекинутыми через руку пыльниками и веселые дети в матросских костюмчиках, соломенных шляпках и кружевных платьицах. Но хватало здесь и простого люда: мужиков в сатиновых и ситцевых рубахах с потными спинами, баб с грудными ребятишками, цыган в теплых меховых шапках и цыганок с серьгами в ушах, монистами на шее и в широченных, донельзя грязных юбках. Татары с черными от степного солнца лицами, в длинных ватных халатах и в тюбетейках на бритых головах держались особняком. Они торговали прохладным и острым, отдающим в нос кумысом. Фаддей с Настей с удовольствием выпили по пиале слегка кисловатого напитка, заработав тем самым одобрительную улыбку старого татарина.

Черноглазая цыганка крепко ухватила руку молодой женщины и водила пальцем по ее ладони. У женщины за спиной плакал ребенок, на локте висела тяжелая корзина, платок съехал набок, но она внимательно вслушивалась в то, что бойко тараторила цыганка. Лицо ее стало вдруг изумленным, она радостно кивнула головой, сунула цыганке несколько монеток и, продолжая радостно улыбаться, скрылась в толпе. Настя, заглядевшись на женщину, несколько отстала от Фаддея, и тут же одна из цыганок вцепилась в нее мертвой хваткой:

– Красивая, золотая, серебряная, дай погадаю, всю правду скажу, что было, что будет...

Настя растерянно поискала глазами Фаддея, но он уже и сам спешил ей на помощь, отдал цыганке пятак, но та, не отпуская руку девушки, торопливо проговорила:

– Через счастливую судьбу свою скоро разбогатеешь, через черную женщину получишь хлопоты и слезы...

– Довольно, довольно, милая! – Сергей весело рассмеялся, отстранил гадалку и взял Настю под руку. – Пойдемте, я что-то вам покажу.

Они пошли на заунывный скрипучий звук шарманки. Шарманщик и шарманка были, похоже, одного возраста. Старик, одетый в выцветшую и потрепанную рубаху, вращал ручку своего допотопного инструмента, извлекая из него хриплую мелодию. Наверху шарманки стоял ящичек с двумя отделениями, в которых лежали свернутые в трубочку бумажки. Вокруг толпились деревенские бабы и ребятишки. В бумажках таилась надежда на счастье. Можно было выбрать трубочку самому, тогда она стоила копейку, а если поручить это старому и такому же, как хозяин, облезлому попугаю, то цена счастья удваивалась. Но люди охотнее платили две копейки, себе они не слишком доверяли.

Молодые люди переглянулись и купили две бумажки. Попугай недовольно пробурчал, вероятно, какие-то свои птичьи ругательства, достал из ящичка билетики и, учтиво покачивая головой, первый подал Насте, затем второй – Сергею.

Они развернули каждый свою бумажку и весело расхохотались. В Настиной большими корявыми буквами написано: «Вы найдете свое счастье через месяц», а у Сергея – «Вы найдете свое счастье с господином с черными усами».

Старик продолжал крутить железную ручку, и, пока молодые люди пробирались через толпу к выходу с базара, он проиграл весь свой репертуар: одну плясовую мелодию, «Разлуку», «По муромской дорожке стояли три сосны» и «Ах, зачем эта ночь так была хороша!».

На площади перед базаром было не менее шумно и весело! Тут вовсю работали качели, крутились карусели, среди толпы шныряли чумазые подростки, выглядывая зазевавшихся или пьяных поселян, и с поразительной ловкостью чистили им карманы. Торговки тыквенными семечками визгливо переругивались, одноногий инвалид, опираясь на костыль, тянул вперед руку и гнусаво, нараспев, канючил: «Подайте Христа ради георгиевскому кавалеру, герою Шипки и Плевны». Около трактира два подвыпивших деревенских мужичка пихали друг друга в грудь, норовя обменяться еще и подзатыльниками, но это у них плохо получалось, а со стороны казалось, что мужики выплясывают какой-то странный танец, взмахивая руками перед собой, попеременно кланяясь и приседая.

– Фаддей, – Настя умоляюще посмотрела на своего спутника, – давайте прокатимся на карусели. Всего один раз! Я всю жизнь об этом мечтала, но так и не получилось. Родители боялись, что со мной будет плохо, и не позволяли к ней даже близко подходить!

Они подождали, когда карусель остановится, и сели в самые красивые, расписанные лебедями санки. Зазвонил колокольчик, возвещая об отправлении, и санки полетели по кругу.

Поначалу Настя радостно охала и повизгивала от восторга, но на втором круге замолчала, на третьем побледнела, а на четвертом Сергей вынужден был крикнуть служителю, чтобы карусель немедленно остановили.

Опираясь на его руку, Настя медленно спустилась по ступенькам вниз. Сергей, бережно поддерживая ее за талию, отвел в тень огромной липы, усадил на деревянную скамью и сел рядом. Девушка положила ему голову на плечо и обессиленно закрыла глаза. Граф снял с головы шляпу и принялся обмахивать ее лицо. Настя благодарно улыбнулась и прошептала:

– Оказывается, родители иногда бывают правы. Теперь я эту дурацкую карусель за десять верст буду обходить.

Они сидели под липой полчаса, пока девушка не пришла в себя окончательно. Потом зашли в трактир, неожиданно чистый, с опрятными половыми в черных жилетках и красных рубахах. В центре обеденного зала возвышался огромный самовар, а на стенах висели картины, на которых пышнотелые и круглолицые красавицы с соболиными бровями наслаждались обществом жгучих брюнетов с пышными усами. Эти шедевры шли на базаре по два рубля за штуку и отличались только тем, что на одних барышни держали в руках кувшинки или лилии, на других – носовые платки, а на третьих кутались в узорчатые шали. Но зато их кавалеры были нарисованы вообще по единому трафарету, потому как отличались друг от друга лишь формой усов.

Бойкий половой предложил гостям окрошку, горячие щи, жаркое, расстегаи и чай по-калмыцки, то есть с маслом, молоком и солью. Но они попросили только окрошку и холодный квас. Погода разгулялась, и опять наступила жара.

Наконец стало смеркаться, и молодые люди отправились в гостиницу.

Выбежавший навстречу лакей взял лошадей под уздцы и пообещал отвести их на задний двор, поставить в конюшню и проследить, чтобы животных хорошо напоили и накормили.

Гостиница находилась в старом каменном доме с пристроенной к нему с одной стороны деревянной верандой с высоким крыльцом. На ступеньках сидела крепкая деревенского вида девка, одной рукой качала зыбку, другой бросала в рот семечки. Шелуха нависла у нее на подбородке, засыпала подол юбки и все крыльцо, но девка, не обращая на это особого внимания, зычным голосом выводила:

Матушка, матушка, образа снимают,

Сударыня матушка... Меня благословляют!..

Вероятно, это была хозяйская половина, так как на окнах виднелись кружевные занавески и буйным цветом полыхала красная герань. В самой гостинице шторы были поплоше и потемнее, а цветы полностью отсутствовали. Но молодым людям особых удобств и не требовалось. Более всего им хотелось привести себя в порядок, принять ванну, а если не получится, то хотя бы попросить горячей воды и как следует умыться. Настя уже пожалела, что слишком опрометчиво отправилась в такую дальнюю дорогу без горничной. Пусть и была ее Ульяна девкой суматошной и крикливой, но в руках у нее все горело, и у Насти не было бы никаких забот со своей одеждой и ежедневным туалетом. Но тогда не случились бы те незабываемые моменты, которые она пережила недавно. Разве посмел бы Фаддей в присутствии горничной дважды поцеловать ее? Ну, уж нет, лучше помучиться с застежками, шнурками и шпильками, но продолжать путешествие с Фаддеем без лишних свидетелей!

Сергей тем временем подошел к высокой конторке, за которой восседал молодой человек в очках, с большой проплешиной на затылке и роскошными бакенбардами, которые спускались чуть ли не до подбородка, отчего лицо конторщика казалось чрезмерно вытянутым и оттого удивленным. Молодой человек некоторое время делал вид, что в упор не замечает графа. Он был занят весьма важным делом: пытался пером вытащить из чернильницы утопшую муху. От чрезмерного усердия на лбу у него выступили капельки пота, а большой и указательный палец были изрядно выпачканы чернилами.

Наконец его усилия увенчались успехом, муха была извлечена на свет божий, и молодой человек открыл толстую конторскую книгу, в которую записывал постояльцев.

– Итак-с, – сказал он неожиданно высоким и звонким голосом, – кто вы такие, господа? Куда и откуда следуете?

– Я – Фаддей Багрянцев, литератор из Петербурга. Следуем вместе с женой в Самару. Нам нужны две отдельные комнаты, так как после утомительного пути у госпожи Багрянцевой случилась ужасная мигрень.

Конторщик вытаращил глаза, некоторое время беззвучно открывал и закрывал рот, потом, слегка заикаясь, проговорил:

– Нет, вы только подумайте! Буквально четверть часа назад в нашей гостинице тоже поселился господин Багрянцев, и тоже литератор из Петербурга.

Тут он осекся и перевел взгляд на Настю, по виду которой трудно было поверить в разыгравшуюся мигрень. Девушка весело развлекалась с серой кошкой и двумя маленькими котятами, игравшими с ее косой. К радости Сергея, она не обратила никакого внимания на слова конторщика.

– Что вы говорите? – вежливо сказал граф Ратманов и встал так, чтобы полностью загородить собою девушку. – Должно быть, это мой брат, двоюродный, – добавил он поспешно, заметив, что у молодого человека глаза полезли на лоб. Очевидно, этот толстый паршивец не преминул, кроме фамилии, назвать и свое имя. А двух Фаддеев Багрянцевых в одной гостинице, согласитесь, слишком много, даже и для этого провинциального олуха-конторщика. – Да, это мой двоюродный брат, – более решительно подтвердил собственные слова Сергей. – Вероятно, он спрашивал обо мне?

– Так оно и было! – оживился его собеседник. – Только не ваш брат, а другой господин, высокий такой, с черными усами, очень любезный и вежливый, право слово!

– Они здесь сейчас?

– А где им быть? Только что в номера поднялись. Сразу четыре комнаты заняли. А барин, что о вас справлялся, в город отправился по делам, а ужин велел подать наверх через час-полтора.

– Так их только двое?

– Да нет же! – удивился его недогадливости конторщик. – Я же сказал, что они четыре комнаты заняли. С ними еще дама, очень красивая, ну прямо как ваша жена, но старше. Тут уж ничего не скажешь, – развел он руками, – и еще один господин с тросточкой. Ну, тот уж возмущался, возмущался, что при гостинице ресторана нет, чуть ли не криком кричал, будто от его ругани ресторан вмиг возьмет и появится! Мы для гостей и так готовим, и ничуть не хуже, чем в ресторане.

– Та-ак! – Сергей сделал вид, что погрузился в глубокое раздумье. Потом внимательно посмотрел на конторщика, вытащил из бумажника несколько ассигнаций и пододвинул их молодому человеку. Тот накрыл их ладонью и быстрым отработанным движением смахнул с конторки в небольшой ящичек. – Думаю, вы сумеете понять меня. Нам бы не хотелось встречаться с моим братом и его друзьями. Дело в том, – он оглянулся на Настю, которая в это время крутилась перед засиженным мухами зеркалом, и, склонившись к конторщику ближе, перешел на шепот: – Моя жена на дух не выносит моего братца. При одном упоминании его имени она выходит из себя! А я должен считаться с ее нервами и ее мигренью, – вздохнул Сергей.

– Да, ради такой красавицы можно и потерпеть! – протянул с завистью конторщик. – Вам повезло, господин Багрянцев! Но женщины – это почти всегда стихийное бедствие. Я вот женился на настоящей ведьме, но зато заполучил вот эту гостиницу, – он с гордостью обвел глазами свои владения и посмотрел на графа, как на старого доброго приятеля. – А комнаты для вас найдутся, и непременно самые лучшие. В 1889 году в них сам генерал-губернатор останавливались. И очень, говорят, довольны были и обслугой нашей, и едой-питьем в особенности.

– Спасибо! – Сергей пододвинул хозяину еще пару ассигнаций, которые с необыкновенной скоростью вновь исчезли в таинственных глубинах конторки. – Помни: никому ни слова! И обед нам подашь в номера, и воды горячей вели согреть побольше!

– Непременно-с, непременно-с! – засуетился хозяин. – Все сделаем наилучшим образом!

Переговоры у конторки, очевидно, закончились успешно, потому что Фаддей повернул голову и успокаивающе улыбнулся. Настя сделала несколько шагов по направлению к конторке, и вдруг жалобный вскрик за ее спиной привлек ее внимание. Она оглянулась и почувствовала, что земля уходит у нее из-под ног. Ее бедная мама медленно оседала на потертый ковер, покрывающий ступени лестницы, ведущей на второй этаж. Высокий плотный мужчина с бледно-голубыми глазами и редкой кудрявой шевелюрой, растерянно улыбаясь, пытался поддержать ее. Колченогий Райкович силился обойти обоих, но ступеньки были слишком узкими и высокими и не позволяли ему сию минуту броситься в погоню за негодной дочерью своего друга.

Сергей тоже услышал шум за спиной, быстро повернулся, и в следующее мгновение Настя заметила, что лицо поэта стало бледным, как бумага. Он с ужасом уставился на высокого красивого господина, застывшего в дверях гостиницы.

«Андрей? Здесь? – Сергей задохнулся от неожиданности. – Все-таки догнали!» – пронеслось у него в голове. И уже в следующее мгновение, не задумываясь о последствиях, он подхватил Настю вместе с ее саквояжем на руки, и девушка, не успев даже охнуть, оказалась по другую сторону конторки.

– Настя, беги! – крикнул Сергей не своим голосом и следом за ней в прыжке перемахнул стойку и, удерживая девушку за руку, буквально пролетел с нею через какие-то темные комнаты и коридоры. На виду у остолбеневшей кухарки и ее помощницы беглецы с редкой скоростью пронеслись по кухне мимо чадящих кастрюль и сковородок и выскочили на задний двор. На их счастье, слуга оказался не слишком расторопным. Лошадей до сих пор не распрягли. Сергей на бегу забросил саквояж в коляску, Настя вскочила на подножку, и мгновение спустя граф уже направлял их легкий экипаж к воротам. Изрядно напуганный дворник пытался закрыть тяжелые створки, но, увидев мчащихся на него с пеной на удилах коней, в панике скрылся в своей каморке. Из дверей кухни выскочил Андрей. Он что-то яростно прокричал, взмахнул рукой, и, выезжая из ворот, Сергей краем глаза успел заметить, что два рыжих конюха спешно открывают ворота конюшни.

«О, черт!» – выругался про себя Сергей. Не иначе как его настырный братец вздумал отправиться в погоню. С него ведь станется! Ишь чего надумал, собрал теплую компанию из Райковича, Фаддея да Настиной матушки – он вспомнил побледневшее, но все-таки очень красивое лицо женщины и озадаченно хмыкнул. В памяти внезапно всплыли слова невесты, что его будущая теща когда-то была влюблена в его дорогого брата. Интересно, известно Андрею об этом или нет?

Сергей подстегнул лошадей и удрученно вздохнул. Что ни говори, его самонадеянность чуть не погубила их. Зачем ему вздумалось точить лясы с этим конторщиком? Не лучше ли было бы сразу же после известия, что погоня рядом, отправиться на постоялый двор? Пускай там условия хуже, но зато они смогли бы спокойно провести ночь, а теперь неизвестно, где и как им придется ночевать. За себя он не боялся, а вот Настя! Днем она немного поспала, но чувствуется, что события последних дней дались ей нелегко: щеки слегка побледнели, прекрасные глаза ввалились... Он на мгновение обнял девушку за плечи, прижал к себе и весело прокричал:

– Не горюйте, Настя! Теперь они нас не догонят!

Девушка радостно улыбнулась в ответ:

– Как здорово вы все это проделали, Фаддей! А я, как маму увидела, чуть сквозь землю не провалилась! Выходит, мой жених все-таки организовал погоню?

– Выходит, так! – вздохнул Сергей. – Теперь они уже знают, куда мы направляемся, конечно, если хозяин проболтался. Я ведь не подумав сообщил ему об этом, а вас назвал своей женой.

– Господи, сколько теперь переполоху будет! – вздохнула Настя. – Мама с ума сойдет, если услышит это! Да, – она посмотрела на Фаддея, – мне показалось, что этот господин, который бежал за нами, кричал почему-то: «Сергей! Сергей!», что это значит? И не он ли мой жених?

– Нет, это его брат, Андрей, а кричал он: «Сергей!» – потому что звал на помощь вашего жениха.

– Ну, слава богу, – Настя быстро перекрестилась, – а то я ничего не поняла. Ой, – залилась вдруг она смехом, – так тот толстяк с облезлой шевелюрой и есть мой жених, граф Ратманов?

– И что же, он совсем вам не понравился? – осторожно спросил настоящий граф.

– Ой, мамочки! – захлебнулась смехом его невеста. – И как такого увальня и недотепу женщины любят?

– Они находят его красивым! – Сергей отвернулся, чтобы скрыть несомненное торжество. Настя ничего не заметила и ничего не поняла, а возможно, просто не захотела заметить и понять!

Лошади свернули на проселочную дорогу и углубились в темный неприветливый лес. Настя продолжала держать его за руку, ее левая нога прижималась к его бедру, и Сергею нестерпимо захотелось вновь бросить вожжи, обнять самую чудесную девушку на свете и забыть обо всех грядущих неприятностях.

Глава 11

– Что значит двоюродный брат Фаддея Багрянцева? Откуда вам вообще известно, что он его брат? – воскликнула Глафира Дончак-Яровская и поправила свой несколько сбившийся в дороге черный парик. – У него, кроме семи сестер, нет больше никаких родственников, это мне доподлинно известно!

– Почем я знаю, у кого сколько братьев и сестер! – Хозяин гостиницы задумчиво почесал раннюю плешь пером и удрученно сказал: – Тот Фаддей и этот Фаддей. Я и сам поначалу удивился, но второй господин пояснил, что они не родные братья, потому имена у них оказались одинаковые.

– Что за вздор ты несешь, тупица! – Глафира даже топнула ногой от возмущения. – Как они выглядели, это ты можешь рассказать?

– Как выглядели? – Хозяин вновь почесал лысину ручкой, которой сутки назад извлекал из чернильницы крылатую утопленницу. – Как все господа выглядят. Первый такой полный, с кудрями. Оне сегодня поутру одни изволили завтракать, остальные господа отказались. А второй, который с женой были, тот помоложе, и волосы у него покороче.

– Вы что-нибудь понимаете? – посмотрела Глафира на свою верную подругу, которая нервно теребила ленты огромного капора, дожидаясь своей очереди вставить слово. Но Дарье удалось только набрать полную грудь воздуха и открыть рот. Ничего более Дончак-Яровская сделать ей не позволила и вновь принялась пытать бедного хозяина: – Мы знакомые господина Багрянцева, и нам надо выяснить, кто из них настоящий Фаддей Багрянцев, а кто всего лишь прикрывается его именем.

– А вы, сударыни, случайно не из полиции? – учтиво справился хозяин, весьма умело скрывая раздражение. Эти две дамы, которые поначалу потребовали себе комнаты для ночлега, показались ему такими милыми и приятными, но только до той поры, пока он не пододвинул им конторскую книгу, чтобы они расписались в ней. И тут эта длинноносая заметила вдруг в списке жильцов две одинаковые фамилии, стоящие почти рядом. И вмиг вцепилась в него цепкой хваткой, пытаясь добиться, почему вчера вечером в гостинице поселились два Фаддея Багрянцева. По правде, хозяин и сам подозревал, что дело здесь нечисто. Иначе почему второй литератор так спешно ретировался из его гостиницы при виде своего двоюродного брата? Боялся гнева жены? Но для больной она слишком резво покинула гостиницу...

– Нет, мы не из полиции! – весьма ехидно произнесла Дончак-Яровская. – Но мы тебе обещаем, что сию же минуту отправимся в полицейский участок, чтобы заявить о странных делах, которые творятся в твоей гостинице.

– К вашему сведению, сударыня, я и так рассказал вам больше чем достаточно, – рассердился хозяин гостиницы. – Кажется, вам были нужны комнаты? Сейчас я приглашу слугу, чтобы он отнес вещи и проводил вас на второй этаж. Ужин для вас заказывать?

Дамы молча переглянулись. Хозяин оказался не из пугливых и к тому же крайне несговорчивым. Но Глафира брала и не такие бастионы. Поджав губы, она порылась в пухлом бархатном ридикюле, достала ассигнацию в пять рублей и положила ее на стойку. Хозяин молча посмотрел на нее и отвернулся, всем своим видом демонстрируя нешуточный интерес к засиженной мухами литографии, которая лет десять тому назад изображала героя Кавказа генерала Ермолова.

Глафира недовольно повела плечом и обратила красноречивый взор на Пискунову. Та недовольно поморщилась, но ридикюль расстегнула, и вторая, точно такая же, ассигнация легла на стойку рядом с первой. Этот нахал не из простачков, но сведения, которые они возжелали получить от него, стоили и не таких денег.

Хозяин хмыкнул, но деньги тут же исчезли из поля зрения двух дам.

– Дело в том, сударыни, – более миролюбиво заговорил он и даже слегка улыбнулся, заметив на лицах дам проступивший вдруг румянец. Похоже, эти две мегеры себя готовы продать, чтобы выпытать у него, что же на самом деле произошло в его гостинице вчерашним вечером. – Дело в том, – повторил он снова, растягивая удовольствие от созерцания их вытянувшихся носов и покрывшихся багровыми пятнами щек, – что вчера вечером у меня в гостинице появились четверо господ... – он заглянул в конторскую книгу. – Граф Андрей Ратманов, литератор Фаддей Багрянцев, господин Райкович, своего рода занятий не указавший, и госпожа Ольга Меркушева, вдова. Все они следовали до Москвы, заказали у меня четыре комнаты, ужин в номера, но потом, не знаю почему, спустились в обеденный зал. Тут все и произошло! – Хозяин гостиницы перевел дух и с торжеством оглядел присмиревших дамочек. – Как раз незадолго до этого здесь перед этой стойкой появился другой господин Багрянцев со своей женой. Ох, и красавица эта госпожа Багрянцева, нужно вам сказать! Таких зеленых глаз я никогда в жизни не видел! – Взор рассказчика на мгновение мечтательно затуманился, но Глафира стукнула от нетерпения кулаком по стойке, и хозяин, озадаченно посмотрев на нее, продолжал: – Так вот, этот господин Багрянцев объяснил мне, то есть тот, который приехал позже, объяснил мне, что первый господин Багрянцев его двоюродный брат. Только он совсем не хотел с ним встречаться, потому что его жена не переносит его братца... Тут вниз по лестнице спускается первый господин Багрянцев под руку с госпожой Меркушевой. Она по непонятной причине падает в обморок, а второй господин Багрянцев хватает в охапку свою женушку, перебрасывает ее через стойку, потом сигает следом, и через минуту их и след простыл. Что уж там такое натворила эта парочка, не знаю, но, видно, что-то не очень приятное для господ, которые приехали раньше. Этот барин с усами, граф Ратманов, приказал заложить свою карету, но пока слово да дело, второй господин Багрянцев вместе с молодой супругой улизнули на своей коляске. Она у них, несомненно, легче, а карета графа застряла колесом в воротах. Лошади дернули изо всех сил, и задняя ось вместе с колесом разлетелись в куски. Я думал, граф дыру в земле провертит от злости, но, увы, экипаж полностью вышел из строя... – Хозяин с недоумением посмотрел на дам. – Что вы так смотрите, точно у меня грибы на лбу выросли?

Но и Глафира, и ее верная подруга Пискунова впали в полнейшую прострацию от внезапной догадки. Дарью с ее выпученными глазами и беззвучно шевелившимися губами, казалось, вот-вот хватит апоплексический удар, а Глафиру он, видимо, не миновал, потому что ее лицо вдруг стало напоминать печеную луковицу, на которую нечаянно наступила кухарка.

Но тем не менее она пришла в себя гораздо быстрее, чем Дарья Пискунова.

– Скажи-ка, милейший, а второй господин Багрянцев был красивым молодым человеком с русыми волосами и синими глазами? – спросила она, глотая от волнения окончания слов. – Гораздо более красивым и стройным, чем первый господин Багрянцев?

– Да, гораздо красивее, только немного небритый. Я еще подумал, что мужчины, которые начинают отпускать бороду, первое время походят на беглых каторжников.

Глафира многозначительно посмотрела на свою спутницу и задала новый вопрос, который поднял ее на недосягаемую высоту в глазах Дарьи, ведь та до сих пор не разобралась как следует, чем вызван интерес ее приятельницы к двойнику Фаддея Багрянцева. После, обсуждая в лучших гостиных Москвы и Петербурга этот небывалый скандал, Пискунова закатывала глаза и переходила на шепот, чтобы как можно выразительнее передать ту почти трагическую атмосферу, которая возникла в момент допроса хозяина гостиницы. Итак, Глафира, словно испившая живой воды, когда поняла, что ее предчувствие скандала подтверждается, причем с еще более пикантными подробностями, спросила:

– А вы не помните имя его жены? В списке она обозначена как госпожа Багрянцева.

– Конечно, помню, – спокойно ответил хозяин. – Он ей крикнул то ли: «Беги, Настя!», то ли: «Бежим, Настя!»

– Настя?! – в один голос вскричали дамы. – Сергей Ратманов?! – повторили они несколько тише, но с не меньшим торжеством. – Что это все значит?!

Но на этот вопрос хозяин был бессилен что-либо ответить, и теперь им предстояло выяснить до конца, почему молодой граф сбежал из-под венца вместе с собственной невестой и выдает себя за Фаддея Багрянцева? Задача, стоявшая перед опытными сплетницами, могла на первый взгляд показаться невыполнимой, но только не для Глафиры Дончак-Яровской. Возможно, родись она мужчиной, из нее получился бы неплохой военачальник или хитромудрый политик, по крайней мере, ее умению просчитывать ситуацию на десяток ходов вперед можно было только позавидовать. Она радостно потерла ладони и захихикала.

– Ничего себе! Ольга в компании трех неженатых мужчин отправляется в погоню за дочерью, которая вместо того, чтобы спокойно выйти замуж, вдруг ускользает из дома на пару со своим будущим мужем?

– Нет, что-то здесь неладно! – впервые после долгого молчания произнесла более-менее внятную фразу Пискунова. – Непонятно, почему они вздумали убегать с такой поспешностью из гостиницы, ведь им никто не мешал пожениться еще два дня назад? Зачем такие сложности?

– А вот это мы узнаем в самом ближайшем будущем? – Глафира строго посмотрела на хозяина. – Завтра мы отбываем с восходом солнца. Поэтому вели подать нам горячий завтрак в комнаты не позже пяти часов утра. Да, – вдруг спохватилась она, – надеюсь, оба господина Багрянцева следуют в одном направлении?

– Никак нет-с! – Хозяин вновь открыл свою книгу и, ткнув в нее пальцем, развернул перед Глафирой. – Извольте сами посмотреть. Первый господин следовал в Москву, а второй в Самару...

– В Самару? – вскричали разом дамы.

– Те господа тоже интересовались, куда он направляется, и так же точно удивились, что в Самару. – Хозяин захлопнул книгу, положил ее в шкафчик и запер на замок. – Сию минуту пошлю вам слугу, а сам отлучусь ненадолго. Супруга моя в форменную пантеру превращается, когда я на ужин опаздываю.

Место хозяина тут же занял служащий гостиницы, невысокий толстячок со слегка оттопыренными ушами, которые он пытался замаскировать двумя прядями седеющих волос. Следом за ним появился лакей, разбитной малый лет семнадцати с прыщавым лицом и ослепительно белыми зубами. И обе дамы, подобрав юбки, стали медленно и величаво подниматься на второй этаж по лестнице, на которой еще вчера лежала в обмороке Ольга Ивановна, а Райкович исходил злостью, тщетно пытаясь обойти живописную композицию с истинным Фаддеем Багрянцевым во главе.

Глава 12

Карету трясло и раскачивало из стороны в сторону. Фаддей уже давно клевал носом. Райкович, опершись на трость, смотрел в запыленное окно и за всю дорогу не обмолвился ни единым словом ни с Ольгой Ивановной, ни с графом Андреем. Да и сам граф большей частью помалкивал, а если ему по какой-то причине нужно было обратиться к своим попутчикам, то делал это с явной неохотой. Его карета, безнадежно испорченная, осталась во дворе гостиницы, и теперь четверка преследователей продолжала путь в экипаже Меркушевой.

Они направлялись в сторону Самары, хотя никто из них не был полностью уверен, что Сергей и Настя следуют именно туда. Но внутренний голос подсказывал Ольге Ивановне, что выбор их маршрута не лишен под собой оснований. В последние дни перед свадьбой дочь постоянно заводила разговор о дяде Равиле, не сумевшем при-ехать из-за тяжелой болезни жены. По сути, он оставался для них единственным близким человеком, и именно у него могла скрываться Настя, не боясь, что ее выдадут матери.

Равиль был категорически против скоропалительного, по его мнению, решения Ольги Ивановны исполнить прихоть тестя и выдать дочь замуж за совершенно незнакомого человека. Будучи всего лишь воспитанником, сыном погибшего дедова служащего, он в полной мере испытал на себе крутой и непредсказуемый нрав старого Меркушева. Причем родной сын Константин находился не в лучшем положении. В детстве они привыкли к субботним поркам розгами за малейшую провинность, а в юности к нищенскому существованию в Петербурге. Старик был из тех благодетелей, которые очень любят возвестить всему свету о своих добрых делах, забывая, что слово никогда не заменит кусок ситного, который в годы студенчества был для молодых людей вкуснее самого изысканного лакомства.

Все это Ольга Ивановна знала из рассказов своего мужа, который недолюбливал отца и без особой причины предпочитал с ним не встречаться. Сама она тестя не то чтобы боялась, просто в его присутствии делалась вдруг косноязычной, терялась, бледнела и старалась как можно быстрее скрыться с его глаз...

После гибели сына старик сник, заметно сдал и настоял на том, чтобы невестка переехала в его имение. Меркушев пережил сына всего на год, но за несколько месяцев жизни в «Вишневом» Ольга Ивановна поняла, как он был всю жизнь одинок. Грубость, нетерпимость, даже некоторая жестокость по отношению к близким – все это было следствием пережитой им в далекой юности трагедии, о которой он никогда не говорил, но помнил до самой смерти. Так никто и не узнал, что же тяготило его всю жизнь. А потом это странное завещание... Ольга Ивановна могла лишь догадываться, что незнакомую герцогиню и вечно угрюмого старика Меркушева что-то объединяло в юности, и вполне возможно, они любили друг друга...

В Насте дед души не чаял, с ней единственной он бывал весел и ласков, как умел, баловал ее, легко сносил все шалости, на которые внучка была большая мастерица, и всегда защищал от праведного материнского гнева. Тем непонятнее оказалось условие, которое он определил в своем завещании: Настя становилась его единственной наследницей только в том случае, если выйдет замуж за графа Сергея Ратманова.

Вскоре Ольга Ивановна получила письмо от бабушки графа, из которого узнала о подобном же решение герцогини Гилфорд. И буквально в течение месяца они в письмах обсудили все связанные с предстоящей свадьбой вопросы. Настя поначалу в штыки приняла это известие. Она никак не хотела смириться с тем, что надо бросить университет и срочно стать женой доселе неизвестного ей графа Ратманова.

Выйти замуж по расчету? Для Насти это было смерти подобно. Слишком поздно поняла свою дочь Ольга Ивановна, иначе никогда бы не допустила ничего против ее воли. Но, как всякая мать, она хотела Насте только добра и счастья, которого ей самой всегда немного недоставало. Помимо этого, в душе Ольги Ивановны, в самых сокровенных глубинах ее сознания до сих пор жило воспоминание о другом графе Ратманове. И, возможно, это слегка эгоистичное желание увидеть вновь свою первую любовь после двадцатилетней разлуки сыграло не последнюю роль в ее согласии отдать дочь за младшего из рода Ратмановых.

Ольга Ивановна закрыла глаза, вспоминая первую реакцию Насти на предстоящее замужество.

– На дворе уже двадцатый век, – со слезами в голосе возмущалась дочь, – а меня продают, как какую-нибудь рабыню!

Она порвала фотографию жениха, неделю не разговаривала с матерью, но потом вдруг присмирела, согласилась обвенчаться с Сергеем Ратмановым, только наотрез отказалась участвовать во всех приготовлениях к свадьбе, которая, опять же по желанию покойного деда, должна была состояться в «Вишневом».

Конечно, в последние дни перед свадьбой Ольге Ивановне было не до переживаний дочери. А ведь стоило, наверно, поговорить с Настей обо всем откровенно, избавить ее от излишних страхов, рассказать о том, что и она в свое время вышла замуж не по любви. И ведь смогла полюбить своего мужа, хотя и осталась маленькая незаживающая ранка на сердце, которая порой болезненно саднила. Но Ольга Ивановна с годами научилась подавлять эту боль, а с рождением дочери почти избавилась от нее. И редко вспоминала того, кто два десятка лет назад был для нее центром мироздания, средоточием девичьей любви и надежд.

Сейчас они сидели рядом, на одном сиденье, и старательно смотрели в разные стороны. Вчера вечером Андрей был вне себя, когда ему не удалось догнать беглецов. Вдобавок эти неприятности с каретой. Теперь им приходится ехать в ее экипаже вчетвером, а это значит: духота, жара, беспрестанное ворчание Ратибора, храп Фаддея... Ольга Ивановна чувствовала себя безмерно уставшей.

Но вчера ночью случилось еще одно событие, о котором она вспоминала со смешанным чувством стыда, сожаления и вместе с тем давно забытого счастья...

После ужина они собрались вместе в ее номере, чтобы решить, что делать дальше. Андрей успел выяснить у хозяина гостиницы, конечно же, за определенную мзду, что сбежавшая парочка направляется в Самару. Райкович тут же взвился на дыбы, пытаясь доказать, что это полнейшая ерунда и Сергей просто-напросто подобным образом пытается замести следы. Потом подал голос Фаддей, сомневающийся в столь быстром изменении планов своего друга. Но все-таки именно слово Ольги Ивановны стало решающим, когда она рассказала спутникам о расспросах дочери, как быстрее добраться до Казани. И лучший из вариантов был таков: сесть на пароход в Самаре...

Потом она долго лежала в постели с открытыми глазами, вглядываясь в темноту, прислушиваясь к шорохам за окном, мечтая втайне от себя самой, чтобы Андрей вновь решился на безрассудный поступок и постучал в ее дверь. Его комната была рядом, за тонкой дощатой перегородкой. Некоторое время после того, как все уже разошлись по своим номерам, Ольга Ивановна слышала его шаги, потом скрипнули пружины кровати. Андрей лег, и Ольга Ивановна, вздохнув, закрыла глаза. Но заснуть, как ни силилась, не могла.

За окном взошла луна, высветив на полу серебристый прямоугольник. В комнате стало светлее, и Ольга Ивановна, накинув на обнаженные плечи шаль и осторожно ступая босыми ногами, подошла к окну и распахнула створки. Теплый воздух, настоянный на ароматах поздних цветов, ворвался в комнату, взбудоражил занавески, ласковой волной пробежался по лицу, и женщине вдруг захотелось выйти на улицу, посидеть где-нибудь в укромном уголке на лавочке и, вдыхая запахи уходящего лета, слушать мягкий шелест речных струй, набегающих на песок, да унылый голос ночной птицы, выводящей бесконечное: «Сплю! Сплю!»

Ольга Ивановна быстро оделась, прихватила шаль и осторожно открыла дверь своей комнаты. В коридоре было темно. Не горел ни один светильник. И только в конце коридора у лестницы тускло светился узкий проем окна.

Ольга Ивановна осторожно закрыла за собой дверь, сделала шаг и столкнулась с человеком, который только что вышел из соседней комнаты.

– Оля? – прошептал он едва слышно, придерживая ее за локти. – Что случилось?

– Никак не могу заснуть, вот и решила прогуляться немного по свежему воздуху.

– Похоже, наши желания совпадают, – усмехнулся Андрей. – Ты не против, если я провожу тебя?

– Буду очень благодарна! Бродить одной по незнакомым ночным улицам все-таки жутковато.

– Ну и умница! – Ратманов ласково погладил женскую руку. – Давай спустимся к реке.

– Хорошо, – едва слышно согласилась Ольга Ивановна. Рука ее спутника не выпустила ее локоть, пока они не спустились на первый этаж. Осторожно ступая, они на цыпочках миновали конторку со спящим за ней ночным сторожем, тот поднял голову и что-то сердито пробурчал им вслед. Андрей бросил на стойку рубль, успокоив тем самым бдительного стража и добившись от него заверений без промедления открыть двери господам, когда бы они ни вернулись назад.

Затем они прошли несколько десятков шагов по узкой горбатой улочке, свернули в еще более узкий переулок, заросший коноплей и полынью, и внезапно вышли на берег неширокой ленивой реки, запутавшейся в бесконечных зарослях камыша, дурной осоки и стрелолиста. Прямо, через небольшую протоку, лежал перед ними длинный остров, поросший ракитой и тополем. Луна стояла прямо над ним, и в ее бледном, казалось, дрожащем от малейшего дуновения ветерка свете остров походил на причудливый восточный дворец с высокими минаретами тополей и округлыми куполами ракитных крон.

Лунная дорожка серебристой лентой начиналась у ног и, слегка подрагивая на волнах, вела к острову. Андрей обнял женщину за плечи, на мгновение прижал к себе и, почти коснувшись ее уха губами, прошептал:

– Тут неподалеку я видел лодку. Как ты смотришь на то, чтобы сплавать до острова?

– Весьма положительно! – тихо засмеялась Ольга Ивановна. – А комары нас не закусают насмерть?

– Не думаю! Здесь их ветер отгоняет, почему бы и на той стороне ему не поработать? – Андрей снял с себя сюртук и набросил его на плечи спутнице. На берегу было достаточно свежо, и его внимание оказалось так кстати!..

Лодка была совсем дряхлой, поэтому всю дорогу Ольга Ивановна вычерпывала воду со дна проржавевшей жестянкой из-под чая. Ноги она все-таки промочила, но это был совершенный пустяк, которому и значения-то придавать не стоило. Самое главное, что рядом находился человек, который по-прежнему был ей дорог, и его близость, запах кожи, прикосновения его коленей, когда он слегка откидывался назад, чтобы сделать мощный гребок веслами, волновали Ольгу Ивановну. Андрей сидел лицом к ней, его глаза поблескивали в темноте, и всякий раз, когда женщина поднимала голову и смотрела на него, он широко и радостно улыбался. С каждой секундой, приближающей их к острову, в ней росло странное возбуждение, предчувствие того, что эта ночь станет для нее одним из тех событий, которые в корне меняют жизнь человека, заставляют его по-новому взглянуть на свое прошлое, переосмыслить свои надежды на будущее...

Лодка мягко уткнулась носом в узкую песчаную косу, преграждающую путь к берегу.

Чтобы попасть на остров, им требовалось преодолеть еще одну небольшую протоку. Андрей, недолго думая, сел на песок, разулся, закатал брюки, и не успела Ольга Ивановна подумать, как ей поступить дальше, подхватил ее на руки и, осторожно ступая по воде, перенес на берег.

На противоположной стороне реки светился редкими огнями маленький уездный город, где-то далеко-далеко лаяла собака, над головой пронеслась летучая мышь, потом другая, третья... Ольга Ивановна вздрогнула и приникла к мужской груди. В то же мгновение горячие сухие губы прижались к ее рту. Она почувствовала его язык, требовательно раздвигающий ее губы, его руки, снимающие с нее теплый жакет и расстегивающие пуговицы блузки... На мгновение Андрей оторвался от нее, что-то тихо сказал, но женщина не ответила, потому что уже по собственной воле обхватила его голову руками и принялась покрывать поцелуями его лицо, шею, грудь с неистовством и восторгом человека, упустившего или попросту растратившего самое дорогое, самое ценное в жизни и вдруг, спустя много лет, совершенно случайно обретшего надежду на то, что еще, оказывается, не все потеряно и вполне возможно исполнение даже самой рискованной мечты.

Руки Андрея были теплыми и нежными. Но почему же тогда, когда они касались ее кожи, когда его пальцы бережно исследовали ее лицо, спускались по шее к ключице, затем к выступающим над корсетом холмикам груди, она начинала дрожать, как от озноба? Возможно, оттого, что слегка робела от непривычной для нее мужской настойчивости или, наоборот, боялась, что Андрей вдруг передумает, очнется от наваждения и опять она останется одна. Тем временем пальцы Андрея, поколдовав над ее корсетом, успешно от него избавились, потом он снял с нее нижнюю юбку, и теперь уже ничто не могло спасти ее от его жадных губ и вездесущих рук.

Они опустились на траву. Андрей расстелил свой сюртук, и Ольга Ивановна легла на спину, обняла графа за шею и притянула к себе. Она чувствовала на себе тяжесть мужского тела. И впервые в жизни поняла, что нет на свете ничего лучше, чем лежать в объятиях любимого мужчины, постепенно теряя голову от его бесстыдных и все более и более напористых ласк. Его поцелуи терзали ее истосковавшийся рот, его ладони мягко скользили вдоль бедер, словно изучали контуры ее еще по-молодому стройного тела. Некоторые ласки Андрея были для нее несколько неожиданными, так как покойный муж, щадя ее стыдливость, обходился самым скромным набором поцелуев и лишь иногда поглаживал ее грудь или живот. А если его пальцы вдруг осторожно проникали ниже, она сжималась испуганно в комок, так и не отучившись за долгие годы супружества стесняться собственного мужа. Спали они в разных спальнях, хотя те редкие минуты, когда Ольга Ивановна уступала мужу, были все-таки не самыми плохими в ее жизни. Она по-своему любила Константина и, будь он жив, мысли бы не допустила, чтобы изменить ему...

– Оля, тебе не кажется, что наша встреча не случайна? Возможно, судьба все-таки сжалилась над нами? – прошептал Андрей. – Но я все равно до сих пор не верю, что ты рядом со мной. Я так долго мечтал об этой минуте и теперь уже никогда не отпущу тебя!

– Андрюша, милый! – Женщина еще теснее прижалась к нему. – Слишком поздно мы с тобой встретились и скоро опять расстанемся. Сегодня наша первая и последняя ночь, и я хочу вспоминать о ней, как о самой счастливой ночи в моей жизни.

– Олюшка! – выдохнул Андрей ее имя, со стоном припал к ее губам, и в следующий момент она уже не представляла, как могла существовать без него. Слезы выступили у нее на глазах. Руки судорожно сжимали его плечи, она рыдала от впервые испытанного восторга и счастья соединения с любимым. Его тело стало влажным, Андрей вскрикнул, слегка приподнялся и несколькими мощными движениями заставил ее закричать не своим голосом от переполнивших ее ощущений. И, приподняв бедра над землей, женщина обхватила ногами талию своего любимого, точно пыталась навсегда удержать его в себе, навечно сохранить то прекрасное чувство, которое было новым для нее и потому особенно желанным.

...Потом они лежали, прижавшись друг к другу. Рука Андрея ласково гладила ее грудь, и он рассказывал ей об этих бесконечно долгих двух десятилетиях, которые прожил без нее. Ольга Ивановна вслушивалась в его голос, стремясь запомнить каждое слово, каждый жест, каждый поцелуй. Она уже решила для себя, что сегодняшняя ночь не должна более повториться, иначе они наделают гораздо больше ошибок и вызовут новый град сплетен своим безрассудным поведением. Она боялась начать этот разговор, но Андрей решился на него первым, и слова, которые он произнес, подействовали на нее как гром среди ясного неба. Он спросил:

– Оля, ты ведь не откажешься обвенчаться со мной в самое ближайшее время?

– Ты с ума сошел! – Ольга Ивановна села и, поведя озябшими от ночной свежести плечами, натянула на себя жакет. – Ты хочешь выставить нас на всеобщее посмешище?

– Не понимаю тебя! – Андрей поднялся следом, обнял женщину за плечи и привлек к себе. – Кто помешает нам пожениться, если мы любим друг друга?

– Помешает твое проклятое наследство! Неужели ты забыл, кого ты должен произвести на свет в самое ближайшее время?

– По-моему, мы сегодня сделали первый шаг для достижения этой цели. И заметь, гораздо раньше намеченного срока.

– Андрей, не говори чушь! – Ольга Ивановна вскочила на ноги и принялась натягивать на себя нижнюю юбку. – Ты же сам говорил, что тебе необходимо найти молодую особу, которая сподобилась бы...

– ...родить мне сына? Но я уже нашел ее! – Андрей, не стесняясь собственной наготы, приблизился к женщине, обнял ее и опять увлек за собой на импровизированное ложе из сильно измятого сюртука. – Это молодая, очень красивая женщина, тридцати с небольшим лет, которая сводит меня с ума с первых минут встречи с ней! – Он прижался губами к маленькому женскому уху и принялся играть языком с ее мочкой, то вбирая ее в рот, то вновь выпуская, прикусывая при этом зубами. Ольга Ивановна задохнулась от нахлынувшего желания, но нашла в себе силы и мягко отстранила его от себя.

– Андрей, прошу тебя, выслушай меня! Я никогда не смогу стать твоей женой, хотя и очень люблю тебя. – Она опять вскочила на ноги и быстро пошла к воде.

– В чем же дело? – Андрей догнал ее уже у кромки берега. – Неужели у тебя кто-то есть?

– Побойся бога, Андрюша! Никого у меня нет и никогда не будет. – Ольга Ивановна повернула к нему заплаканное лицо и вдруг бросилась ему на шею. – Зачем ты сказал, что любишь меня? Мне было бы во много раз легче пережить твою женитьбу, не зная этого...

– Ничего не пойму! – Андрей одной рукой обнял ее за талию и прижал к себе, другой принялся вытирать слезы с ее лица. – Вероятно, ты боишься, что не сможешь родить мне сына? Но это прежде всего зависит от меня. Даю тебе слово, что все свои нерастраченные силы направлю на преумножение рода Ратмановых. И мы еще покажем кое-кому, где раки зимуют!

– Дело не в этом, – всхлипнула Ольга Ивановна. – Я действительно не смогу родить тебе ребенка. Костя тоже очень хотел сына, но через год после рождения Насти я упала с лошади, у меня случился выкидыш, и после этого, как сказали мне врачи, я уже никогда не буду иметь детей.

Рука Андрея, гладившая ее затылок, замерла на мгновение, но потом он еще сильнее прижал ее к себе.

– Ну, что ж! Хотя это и не совсем приятный сюрприз, но есть еще мой младший братец и твоя дочь, Оля! Оставим за ними право спасать род Ратмановых от исчезновения, а я, честно говоря, вполне могу обойтись и без этого чертова наследства!

– Не сходи с ума, Андрей! – Ольга Ивановна решительно отстранилась от него. – Не будем смешить людей. Твоя бабушка, вероятно, успела подыскать для тебя более подходящую невесту. А я совсем не хочу, чтобы за моей спиной шептались, что я воспользовалась своим отчаянным положением и поймала тебя на крючок.

– Неужели опять слухи и сплетни встанут между нами? – Голос Андрея звучал разочарованно, и сердце ее сжалось в предчувствии близкой и непоправимой потери. – Оказывается, ты совсем не изменилась и по-прежнему отказываешься от любви в угоду жалким сплетникам и интриганам?

– Да, я такая! – ответила она жестко. – И меня уже не переделать! Поэтому забудем раз и навсегда, что было между нами.

– Ты не просто жестокая, ты еще и циничная! – Андрей с горечью посмотрел на нее. – Но как ловко ты научилась притворяться и изображать страсть.

– Ты не ошибся, – она гордо вздернула подбородок, – жизнь научила меня многому, и прежде всего тому, что нельзя доверять людям, которые клянутся тебе в вечной любви, а потом изменяют с первыми попавшимися гулящими девками.

– Хорошо, я вас понял! Больше никаких вопросов и предложений не последует, можете мне поверить! – Не оглядываясь, он пошел через протоку к лодке, а Ольге Ивановне ничего более не оставалось, как поднять повыше юбку и преодолевать протоку вброд. Оскорбленный до глубины души граф вмиг забыл о своем джентльменском воспитании, а возможно, и о ней самой, потому что она еле-еле успела запрыгнуть в уже отплывающую лодку. Но, заметив его отсутствующий взгляд, удержалась от ядовитых замечаний, занявшись знакомым уже делом – спасением лодки от преждевременной гибели...

Сейчас граф Ратманов сидел вполоборота к ней, упорно глядел в пол, почти не поднимая глаз на своих спутников. Но это позволяло Ольге Ивановне достаточно хорошо рассмотреть его лицо: аккуратно подстриженные темные волосы обрамляли высокий красивый лоб, густые брови слегка изогнуты, словно он постоянно и напряженно думает о чем-то не очень приятном для него. Прямой нос, слегка впалые щеки... Серые глаза подернуты ледком со вчерашней ночи, и даже бестолковые шутки и замечания Фаддея не в состоянии его растопить. Губы его сжаты до толщины лезвия, но и в таком состоянии он был очень и очень привлекательным человеком. И у нее никак не укладывалось в голове, почему, будучи очень красивым и богатым мужчиной, он до сих пор не сумел уговорить ни одну из столичных наследниц даже более солидных состояний, чем то, которое дожидалось его теперь, выйти за него замуж. Без всяких сомнений, особых трудностей в поиске подходящей невесты он не испытывал и, конечно же, не испытает и в будущем. Сердце ее болезненно сжалось. Как бы ей хотелось оказаться рядом с ним перед алтарем, но у нее нет на это никаких прав. Она ни за что не позволит ему приносить такие огромные жертвы в угоду давней любви к бесплодной вдовушке...

Карету особенно сильно качнуло. Фаддей со всего размаху всадил локоть в бок дремлющего Райковича, и под его заливистую ругань экипаж покатил вниз с горы к переправе через очередной приток Волги. Паром только что подошел к берегу, и несколько длинных арб, груженных арбузами и дынями, первыми въехали на паром. Пытаясь утихомирить Ратибора и успокоить расстроенного поэта, а потом и примирить их, Ольга Ивановна не заметила, что Андрей пристально вглядывается в одну из телег, спешно отъехавшую от берега и уступившую место на пароме их карете. Он едва слышно хмыкнул, покачал головой и вымолвил:

– Думаю, Ольга Ивановна, вы правы! Нам нужно как можно скорее добираться до Самары и встречать молодых людей у трапа парохода. А вас, господин Райкович, – произнес он сердито, – если не перестанете ругаться при даме, как пьяный извозчик, обещаю непременно выставить из кареты. Придется тогда продолжать путешествие на своих двоих или верхом на вашей изящной тросточке. И ты, Фаддей, тоже успокойся! А будешь и дальше вести себя, как слон в посудной лавке, составишь компанию Райковичу.

Его спутники замерли от столь откровенной и неожиданной грубости, переглянулись и пожали в недоумении плечами. Но графу, похоже, было глубоко безразлично, что о нем думают. Завернувшись в плащ, он закрыл глаза и очень вежливо попросил:

– Надеюсь, вы позволите мне подремать до ближайшего постоялого двора?

Глава 13

Настя проснулась от шороха, и чье-то теплое, пахнущее парным молоком дыхание коснулось ее лица. Она открыла глаза и прямо над собой увидела морду коровы, равномерно двигающую челюстями в опасной близости от ее головы. Животное меланхолично пережевывало сено и равнодушно смотрело на девушку огромным фиолетовым глазом. Множество мух облепили ее губы, корова недовольно мотнула головой, отгоняя докучливых насекомых. Два искривленных рога чуть ли не со свистом пронеслись над Настей слева направо, туда и обратно, а корова снова отщипнула от стога клок сена и принялась с прежним старанием его пережевывать. Настя взвизгнула и подалась спиной в глубь стога. Тут же с противоположной стороны вынырнул Сергей и, подхватив хворостину, отогнал корову от стога. Потом присел рядом с девушкой и, обняв ее за плечи, привлек к себе.

– Ну и Аника-воин! Мишани не испугалась, а коров, значит, боишься?

– Никого я не боюсь! – Настя отстранилась от него. – И ты бы не сдержался, если бы проснулся и увидел над собой это чудовище с рогами!

Сергей расхохотался. Настя с порозовевшим то ли от сна, то ли от негодования лицом сердито сверкала глазами, нервно теребила кончик косы, в которой запуталось множество соломинок. Но он не слышал, что она говорит, и, сосредоточив все свое внимание на ее губах, гадал, как она поведет себя, если он сейчас же, немедленно, ее поцелует? Эта ночь показалась ему самой длинной в его жизни. За хрупкой преградой из сена спала девушка, о которой он мог только мечтать и которую пока осмелился лишь поцеловать. Вчера в свете луны, когда они отыскали этот стог для ночлега, он заметил явное разочарование в ее глазах. Еще бы, он приготовил два ложа, но с разных сторон стога! Настя ничего не сказала, да и он промолчал. Разве он мог в открытую признаться этой юной и чистой девушке, что его мысли не совсем целомудренны и он на грани того, чтобы окончательно потерять голову. Но муки от желания обладать ею были несопоставимы с угрызениями совести, которые он беспрестанно испытывал с того самого момента, когда окончательно осознал, что не мыслит своего дальнейшего существования без этого очаровательного создания с невыразимо прекрасными глазами.

Сергей легонько коснулся указательным пальцем ее щеки, скользнул к губам, и девушка замерла. Широко раскрытые глаза смотрели на него с ожиданием и надеждой. И он не выдержал...

Какое-то время они просто целовались. Но на этот раз прикосновения мужских губ не были так нежны, как прежде. Они стали более жесткими и требовательными. Его сильное тело придавило ее к земле, и даже сквозь толстый слой сена она спиной чувствовала корни деревьев, выступавшие на поверхность. Настя боялась пошевельнуться, и, когда мужские руки осторожно сняли с нее блузку, она только зажмурилась от смущения. Сергей осторожно дотронулся до ее груди, Настя выгнулась ему навстречу и притянула его за плечи к себе. Он принялся неистово целовать ее обнаженные плечи, шею, руки...

Впервые мужские руки касались ее столь откровенно, впервые мужские губы ласкали и мучили ее тело. Но Насте знала, что и ей, и ему уже мало этих ласк. Она лихорадочно шептала имя Фаддея, ее пальцы проникли под его рубашку. И он застонал, словно от нестерпимой боли, когда девушка принялась нервно пощипывать его кожу, а потом вдруг прижалась губами к его уху и прошептала:

– Прошу тебя, ничего не бойся!

Сергей замер на мгновение, медленно поднял голову и потерянно посмотрел на нее.

– Настя, родная! Мы можем зайти слишком далеко!

– Я разрешаю тебе поступать со мной, как ты этого пожелаешь! – прошептала она и, заметив растерянность, промелькнувшую в его глазах, спросила недовольно: – Или что-то не так?

– Все не так! – Он осторожно отвел ее руки, поднялся и сел рядом, старательно пряча глаза. – Я уже переступил все границы. Я позволил тебе подумать, что между нами возможно что-то большее, чем простая дружба.

– Дружба?! – закричала Настя с отчаянием, поднялась на колени и, не заботясь о том, что почти обнажена, схватила Фаддея за плечи и принялась его с остервенением трясти. – Скажи, чего ты боишься больше, потерять расположение графа или сказать мне наконец, что ты любишь меня? Или я ошибаюсь? – Она прекратила попытки вытряхнуть из него душу и заглянула в его глаза. – И все твои поцелуйчики ровно ничего не стоят, а ты лишь забавляешься, чтобы хоть как-то скрасить долгую дорогу?

– Ох, и глупая ты! – Сергей вновь обнял ее. – Я люблю тебя с того момента, как ты появилась на том постоялом дворе. И бросился вслед за тобой только потому, что боялся потерять навсегда! Но давай трезво все обсудим. Ты должна сделать свой выбор раз и навсегда. Пойми, это очень трудно – прожить всю жизнь рядом с нищим поэтом, терпеть нужду, а зачастую и голод. Не лучше ли вернуться к жениху и забыть про это приключение? По крайней мере ты получишь деньги деда и сможешь направить экспедицию на поиски золота твоего отца.

– Ах вот оно что? Я и не думала, что ты такой прагматик, – Настя задумчиво посмотрела на него, – все просчитал, все разложил по полочкам... А ты учел, что я тоже люблю тебя? Или ты ради моего блага готов уступить меня графу чуть ли не за понюшку табака? Постой, постой, – она презрительно усмехнулась, – я, кажется, поняла, чего ты боишься! – Она яростно сверкнула глазами и вновь перешла на «вы». – Все ваше благородство на самом деле гроша ломаного не стоит! Вы, сударь, боитесь набить мозоли на своих ручках! Кропать жалкие стишки и отираться рядом с богатыми приятелями, жить на их подачки гораздо легче, чем в поте лица своего добывать хлеб насущный и достойно содержать свою семью. – Она поднялась на ноги. – Я ненавижу подобных людей, Фаддей! Прошу вас более не прикасаться ко мне. Я очень жалею, что в какой-то момент осмелилась подумать, что люблю вас. Это не любовь, это элементарная жалость к никчемному человеку, который из-за собственной лени не может достойно распорядиться своей судьбой!

– Настя, вы неоправданно жестоки! – пробормотал Сергей.

Все опять вернулось на круги своя, но стена, которую он только что самолично выстроил, нужна была в первую очередь ему, чтобы не навредить этой строптивой, невоздержанной дурочке. Ее слова действовали как холодный душ, были неприятны и несправедливы, но умом взрослого опытного мужчины Сергей понимал, что скоропалительная любовь может привести к такому же быстрому разрыву и горькому разочарованию. И, зная ее взрывной и непредсказуемый характер, решил окончательно убедиться, действительно ли она любит его и готова на все. Что ж, убедился! Но опять умудрился упустить тот момент, когда почти безболезненно мог повиниться перед ней. Теперь Настя определенно напрашивалась на серьезную ссору, но он постарался не оправдать ее ожиданий и вполне миролюбиво обратился к своей рассерженной спутнице:

– Ну как, мы едем в Самару или я разворачиваю коляску и везу вас назад к маменьке?

– Вы негодяй, мерзавец и трус! – Настя занесла руку для удара, но Сергей успел вовремя перехватить подлетающую к его щеке карающую десницу, завести ей за спину, и они вновь упали на сено.

И опять Сергей не удержался и принялся целовать девушку в слегка приоткрытые губы. Вдыхая аромат ее кожи, смешанный с запахом свежего сена, он молил бога, чтобы она оттолкнула его, ударила, наконец, чтобы успеть вовремя остановиться. Но девушка принялась отвечать ему с таким пылом, что он чуть ли не с животным стоном оторвался от нее, откатился в сторону и застыл, уткнувшись лицом в сено.

– Фаддей, что с вами? – Настя осторожно потрясла его за плечо. – Вам плохо?

«Не просто плохо, а смертельно плохо!» – хотел ответить Сергей, но только отвел ее руку и пробормотал:

– В следующий раз, если вы вздумаете оскорблять меня, я буду наказывать вас («И в первую очередь себя», – подумал он с горечью) именно таким способом.

– Вы имеете в виду, что каждый раз будете целовать меня? – Настя опустила глаза и покраснела.

– Да, – Сергей сел и потер виски, стараясь смотреть в сторону, – надеюсь, неприятные поцелуи никчемного поэтишки отрезвят вас и позволят реально оценить положение.

– Я вполне с вами согласна. Мне противны, мне отвратительны ваши поцелуи, и я буду стараться изо всех сил, чтобы не дать вам повода прикоснуться ко мне хотя бы пальцем!

Сергей поднялся на ноги и подал девушке руку. Но она сделала вид, что не заметила его жеста, подхватила свой драгоценный саквояж и почти бегом направилась к коляске.

– Настя, – слова Сергея настигли ее в нескольких шагах от лошадей, – вы половину стога решили с собой унести? – Сложив руки на груди, он лениво оглядел ее и усмехнулся. – Придется вам опять менять туалет, милая барышня. В этом наряде у вас просто неприличный вид. Костюм изрядно помят да еще щедро присыпан сеном...

– На себя посмотрите! Огородное чучело выглядит привлекательнее! – огрызнулась Настя.

– Это я и имел в виду, когда предлагал поменять наши туалеты.

– И каким же образом? – ехидно заметила девушка. – Или в кустах у вас припрятан сундук с одеждой?

– Сундук отсутствует, а более-менее приличный магазин находится за двадцать верст отсюда.

– Ну, и каков же выход?

– Предлагаю подождать меня здесь. Я постараюсь провести разведку ближайших окрестностей, достать одежду и что-нибудь из хлеба насущного. Предупреждаю, нос далеко не высовывайте, новых знакомств не заводите. Что касается коровы, – он задумчиво смерил взглядом расстояние до бурой животины, уткнувшейся мордой в соседний стог, – воспользуйтесь моей хворостиной, если вздумает вновь заинтересоваться вашей персоной.

* * *

Сергей вернулся через два часа и теперь с восхищением наблюдал за Настей. В простой крестьянской одежде: сарафане и сорочке, вышитой по вороту и рукавам черно-красными жар-птицами, в светлом полушалке – она казалась еще более юной и беззащитной. Заметив его взгляд, она с вызовом посмотрела ему в глаза и спросила:

– Надеюсь, теперь вам не стыдно находиться рядом со мной?

– Ну, что вы! – Сергей снял картуз и самым изысканным образом поклонился ей. – Я просто очарован вашим перевоплощением!

– Вдобавок ко всему вы еще и лицемер! – Настя сделала сердитое лицо, но Сергей в достаточной мере научился распознавать ее истинные чувства. Его слова возымели определенное положительное воздействие, и из глаз его невесты исчезли настороженность и напряжение. Ее саму, похоже, забавлял этот маскарад. Но тем не менее крестьянская одежда самым наилучшим образом подходила для путешествия. В ней было не жарко, она была просторнее и не так мялась.

Сергей тоже переоделся в длинную ситцевую рубаху, плисовые шаровары, на голову натянул старый картуз, только сапоги не сумел найти подходящие и поэтому остался в своих, смотревшихся несколько не в лад с остальной одеждой. Настя окинула его придирчивым взором, задержалась взглядом на щегольских сапогах, хмыкнула, но ничего не сказала.

По правде, в своем новом обличье Фаддей понравился ей даже больше. Сейчас он выглядел настоящим деревенским парнем – сильным, уверенным, надежным. И неожиданно ей пришло в голову: как здорово было бы поселиться в деревне, жить настоящей крестьянской жизнью, работать, не покладая рук, от зари до зари, любить друг друга, воспитывать детей...

Настя сжала от волнения руки в кулаки. Несмотря на утреннюю ссору, она все-таки продолжала любить Фаддея и более всего на свете желала иметь от него детей, таких же крепких, голубоглазых, красивых...

Сергей занялся лошадиной упряжью. Ему удалось обменять коляску на телегу с невысокими бортиками и скамеечкой для возчика. На дне телеги на соломе лежала толстая кошма. И Настя подумала, что при хорошей погоде вполне можно ночевать в телеге.

– Устраивайтесь, Настя! – проговорил за ее спиной Фаддей и, не успела она ответить, подхватил ее за талию и посадил на телегу. – Тут неподалеку река, а рядом с ней большой баштан. Предлагаю купить пару арбузов и позавтракать где-нибудь около реки. Если захотите, можно будет искупаться, а потом переправимся на другую сторону на пароме. Ну, как вам мой план?

– Прекрасный план! – вздохнула Настя. – Поехали на баштан, и, думаю, парочкой арбузов мы не обойдемся.

– Вполне вас понимаю, – согласился с ней Сергей. – Сейчас я вашу подружку-корову съел бы на обед и даже не заметил!..

Глава 14

Широко и привольно раскинулся перед ними баштан. Густая шершавая ботва заплела его, казалось, от одного края горизонта до другого. Из-за толстых корней и уже желтеющей вырезной листвы виднелись гладкие полосатые и темно-зеленые бока арбузов. Баштан был огромен и потому охранялся не одним сторожем. В нескольких местах возвышались высокие соломенные шалаши, к каждому из них прислонено ружье, заряженное едкой солью, а рядом с ним обязательно сидел дед-баштанщик, гроза местных мальчишек.

Старики плели лапти, из-под широких соломенных брылей зорко оглядывали ближайшие окрестности и вовсю гоняли малолетних воришек, сотрясая воздух отборной руганью, а иногда и стреляли по ним, как по воробьям. Но, несмотря на сердитых баштанщиков и на их ружья, неподалеку от дороги в зеленом овражке, поросшем густым кустарником, заняло боевые позиции бравое босоногое воинство. Мальчишки слишком поздно заметили телегу и юркнули в самую гущу кустарника, оставив на месте преступления с десяток отборных арбузов.

– Вот паршивцы! – улыбнулся Сергей и натянул поводья, останавливая лошадей. Потом, приложив ладонь к глазам, вгляделся в ближний шалаш. – Хорошо мерзавцы работают! Мы в детстве в основном вечерами арбузы катали, а эти среди бела дня ничего не боятся.

– Вы в детстве занимались воровством арбузов? – удивилась Настя.

– И не только! В зависимости от сезона промышляли сливами, яблоками, грушами, помидорами, морковкой... И не потому, что пухли с голоду, у отца в имении был огромный сад, а арбузы и дыни вообще заготавливали возами. Постоянное чувство риска придает особую сладость даже зеленым яблокам. Хотя для наших деревенских приятелей это был единственный способ заработать и помочь семье. Они продавали арбузы, раннюю черешню, яблоки дачникам. И я часто помогал им, надевал какую-нибудь старенькую одежку, разувался и со своим приятелем Николкой ходил по дачам. Иной раз приходилось целый концерт устраивать, прежде чем что-то продать. Что мы только не выделывали: на руках ходили, трепака плясали, жалостливые песни пели, но товар сбывали. Порой рубля на два-три в день наторговывали. – Сергей вздохнул. – Но вскоре кто-то из дачников меня узнал, и Андрей с позором привел меня за ухо домой. Мои походы на баштан прекратились, но мама взяла Николкину мать в дом сначала кухаркой, а теперь она уже много лет работает в нашем имении экономкой.

– А кто такой Андрей? Разве у вас есть брат? – спросила Настя.

«Ах, чтоб тебя! – Сергей сморщился от досады. – Опять чуть не проговорился! Что ж, надо вновь выкручиваться».

– Андрей, наш сосед, жених одной из моих сестер. Весьма неприятный господин. Мое ухо до сих пор горит от его пальцев. С каким удовольствием он его мне накрутил!

– Если я не ошибаюсь, у него были и другие причины, чтобы свести с вами счеты?

– Естественно, разве я мог отказать себе в удовольствии и не подглядеть, как он целуется с моей сестрой?

– Но это же гадко?

– Но не более гадко, чем подслушивать чужие разговоры и на основе этого составлять мнение о человеке!

Настя только сердито фыркнула в ответ на его замечание. А Сергей вмиг перестал улыбаться и с грустью посмотрел на нее.

– Зря я вам это рассказал.

– Нет, почему же? Мне было очень интересно узнать, откуда у вас эта склонность к авантюрам. По крайней мере, судя по вашим стихам, не скажешь, что в детстве вы были настоящим разбойником.

– А я им и остался! – усмехнулся он и спрыгнул с телеги. – Вы еще плохо знаете, на что я способен, – он огляделся по сторонам и вдруг, заложив два пальца в рот, оглушительно свистнул. – Эй, пираты, выбирайтесь на волю, поговорить надо!

В ближайших зарослях послышался шорох, и среди начинающей желтеть листвы показалась блестящая, отмытая арбузным соком до зеркального блеска мальчишеская физиономия. Паренек окинул незнакомцев настороженным взглядом, но что-то, видимо, его успокоило, он оглянулся и махнул рукой куда-то в глубь оврага.

– Давай сюда! – крикнул он.

Рядом с ним появилась еще одна сияющая мордашка, и после непродолжительных переговоров Настя и Сергей спустились вслед за мальчишками в овраг. Запас арбузов здесь оказался гораздо солиднее. А прямо на траве лежал разбитый на две половины настоящий полосатый гигант, сплошь усыпанный черными семечками и исходящий густым розовым соком.

– Сядайте, люди добрые! Угощайтесь! – Мальчуган, очевидный предводитель юных похитителей арбузов, протянул сначала Насте, а потом и Сергею маленькую липкую ладошку и представился: – Трошка!

Другой паренек, веснушчатый и в такой рваной рубахе, что на первый взгляд казалось, что от нее остались лишь грязный ворот и рукава, бросил в руки Сергея арбуз.

– Ешьте, нам не жалко! У нас этого добра навалом! – улыбнулся он.

Сергей не спеша осмотрел арбуз, сдавил его с боков и, поднеся к уху, внимательно прислушался. Потом довольно улыбнулся.

– Хороший арбуз! Спелый! – И с размаху ударил его о камень, разломив на две половинки. Одну подал Насте.

Мальчишки также ударили свои арбузы о камень и сосредоточенно впились зубами в красную сахаристую мякоть. Сок растекался у них по рукам, на груди расплывались мокрые пятна. Настя последовала их примеру и лишь иногда выныривала из своей половинки арбуза, украдкой вытирая лицо носовым платком.

Пиршество продолжалось без единого слова, только семечки летели направо и налево на истоптанную и покрытую увядшими арбузными корками траву.

Наконец Сергей отложил в сторону пустое зеленое полушарие, пододвинул к себе полотняный мешок и выложил из него на широкое льняное полотенце две большие ковриги хлеба, десятка два крупных помидоров, кусок сала, посыпанный темной солью, жареную курицу и два деревянных туеска. В одном из них были вареные яйца, в другом, закутанном в тряпицу, – еще горячая молодая картошка.

– Ну а теперь просим отведать наших припасов! – Сергей улыбнулся. – После арбуза наверняка есть хочется?

– Страсть как хочется! – Трошка погладил живот и озорно подмигнул Насте. – Брюхо вроде набьешь до отказа, а оно тут же опять пустое. Одно слово – вода!

Веснушчатый мальчишка нырнул в кусты и вернулся со своей долей – большим пучком зеленого лука.

Некоторое время на поляне опять царила тишина. Мальчишки жевали чинно, неспешно, стараясь не выказывать чрезмерную торопливость, хотя глаза их выдавали. Голодны они были, вероятно, еще со вчерашнего дня. Настя с сочувствием смотрела на их серьезные физиономии, ей нравилось, что они ведут себя достойно, без всякого намека на жадность. Трошка то и дело подкладывал лучшие куски самому маленькому из мальчишек. И, заметив ее взгляд, солидно, совсем как взрослый мужик, пояснил:

– Васька у нас сирота, мамка у него еще в зиму померла. Его сейчас по очереди вся деревня кормит!

Мальчишка смущенно улыбнулся, а Сергей, заметив набежавшие на глаза Насти слезы, взял ее за руку и ласково пожал. Она не отстранилась, и он, продолжая держать ее ладонь в своей, спросил у Трошки:

– Как вы их выкатываете?

Мальчишки с большой охотой начали делиться секретными способами добычи.

– Вот он, – Трошка кивнул на веснушчатого паренька, – обходит шалаш сзаду и начинает клянчить: «Дедушка, дай арбуз! Дедушка, дай!» Старик бросается за ним, а мы тем временем выкатываем...

– А сейчас они уже догадались, – подросток с черными испуганными глазами огорченно развел руками. – На Семку не глядят, а обернутся и стреляют! Вон Миньке чуть не полыхнули по заду!

– Врешь ты все! – огрызнулся, оторвавшись на секунду от ломтя хлеба с салом, рыжий, как огонь, Минька. – Я убег небось!

Настя с удовольствием слушала деловой и обстоятельный разговор Фаддея и мальчишек и разглядывала эту разношерстную, непривычную для нее компанию. Штаны и рубахи у новых знакомых были пыльными, грязными, все в пятнах от арбузного сока. Коленки дырявые, протертые, но лица – чистые, румяные, так чисто их и за неделю не отмыть, не отпарить даже в горячей бане. И глаза у всех разные, а блестят одинаково – весело и лихо! Перебивая друг друга, они хвастались своими подвигами, собственной хитростью и изворотливостью. Насте очень понравились мальчишки. И арбуз тоже понравился. Оказывается, только что сорванный арбуз по вкусу не идет ни в какое сравнение с вялым ломтиком, лежащим на тарелке!

– Ладно, – Сергей прервал словоохотливую ребятню и, подумав секунду, достал из-за голенища перочинный нож. – Сейчас иначе будем выкатывать! Я сам попробую! Дайте-ка мне вон тот, самый большой арбуз!

– Фаддей! Что вы задумали? – изумленно вскрикнула Настя.

– Решил тряхнуть стариной! – улыбнулся он. – Должны мы как-то отблагодарить наших гостеприимных приятелей или нет?

Мальчишки с готовностью подкатили к нему большой полосатый арбуз и, окружив Фаддея плотным кольцом, пристроились кто на корточках, кто на животе, кто на четвереньках и принялись с интересом наблюдать, как он аккуратно срезает ножом дно, вычищает сочное содержимое. Потом примерил себе на голову, прорезал отверстия для глаз и для носа... И снова примерил...

– Ты так ползти хочешь? – Рыжий Минька с жадным любопытством заглянул Фаддею в глаза.

Мальчишки придвинулись еще ближе, принялись давать советы:

– Около шеи-то пошире сделай!.. И глаза больше прорежь.

– Хватит! – Фаддей поднялся на ноги. – Ложитесь у поля человека три-четыре... Будете подбирать... Если сторож заметит или за ружье схватится – свистите! – Он весело оглядел свое присмиревшее войско. – Ну что, пошли?

Настя схватила его за рукав, пытаясь удержать.

– Что за детские игры вы затеяли, Фаддей? Не хватало, чтобы вас поймали и в участок сдали!

Мгновение он пристально смотрел на нее и вдруг очень-очень печально улыбнулся.

– Возможно, это был бы лучший вариант, но я не попадусь, я достаточно ловкий разбойник, Настя! – Он быстро пробежал по склону оврага и, подбросив в воздух свой «шлем», озорно крикнул сверху: – Ждите меня! – И добавил: – Со щитом или на щите!

Мальчишки гурьбой устремились за ним, и Насте ничего не оставалось, как последовать за ними.

Ей определили место в ближайших от баштана кустах. И с замиранием сердца Настя принялась наблюдать, как Фаддей надевает на голову арбуз и ящерицей скользит в ботву. Мальчишки, как один, тут же будто провалились сквозь землю...

Арбузная голова, слегка покачиваясь, иногда появлялась над ботвой, потом зарывалась глубже, исчезала и вновь появлялась уже в другом месте... С замиранием сердца Настя не отрывала глаз от ближайшего баштанщика. Ей казалось, что старик уже что-то учуял и наблюдает именно за тем участком поля, где ползает Фаддей. Она проклинала себя за уступчивость, за то, что не настояла и не заставила его отказаться от столь глупой и безрассудной идеи. Разве могла она подумать, что Фаддей способен на подобное мальчишество? Не проще было бы заплатить сторожу за эти же арбузы и тем самым отблагодарить ребят?..

В это время она заметила, что арбузная голова повернула обратно. Фаддей быстро продвигался к краю поля, толкая перед собой срезанную добычу. Мальчишки, поджидающие его на обочине, подползли ближе, и каждый, подхватывая арбуз, откатывал его, передавая по цепочке следующему... Последний, малыш Васька, скатывал их в овраг.

Фаддей, покачав арбузным шлемом, снова исчез в ботве. Срезал он только крупные арбузы, и Настя видела, как он, путаясь в ботве, слегка пощелкивал их пальцами, проверяя на спелость. Наконец он решил, что потрудился на славу, освободился от ботвы и, сбросив с головы арбуз, принялся вытирать лицо носовым платком, но волосы его слиплись от арбузного сока, и это придавало ему такой разудалый и залихватский вид, что Настя неожиданно для самой себя весело расхохоталась.

– Фаддей, на кого вы похожи! Поехали быстрее к реке, иначе все пчелы на вашу голову слетятся!

Пока он прощался с каждым из мальчишек за руку, Настя продолжала наблюдать за ними. Ребята пытались держаться солидно, но глаза их горели от возбуждения: сегодня на них свалилась несказанная удача в лице этого странного дядечки. Впервые взрослый человек пришел им на помощь, и они, не зная, как выразить свое расположение и благодарность, загрузили в телегу несколько полосатых арбузов. Минька сорвался с места и несколько минут спустя появился снова с охапкой розовых вьюнков и голубых васильков. Смущенно утрамбовывая голой пяткой дорожную пыль, он протянул их Насте и, пряча глаза, проговорил:

– Хотите, я вам венок из них сплету?

– Хочу, – согласилась Настя и через десять минут водрузила себе на голову роскошное сооружение с торчащими во все стороны васильками.

Фаддей одобрительно улыбнулся, и они вновь тронулись в путь. Мальчишки некоторое время бежали следом, держась за борта телеги, приглашали Фаддея заглядывать почаще, но дорога устремилась под уклон. И ребятня отстала, но еще долго молодые люди слышали их прощальные крики и видели все уменьшающиеся детские фигурки, машущие им вслед руками...

Впереди среди высоких тополей мелькнула серебристая полоска, и лошади, почуяв воду, побежали еще быстрее.

Глава 15

Но, к великому сожалению, им так и не удалось найти более-менее укромное место. Весь берег был истоптан коровами, усеявшими песок и ближайшие поляны отходами своей жизнедеятельности. Если не было коров, то присутствовали орды ребятишек, восторженно голосивших и баламутивших воду на добрую версту вокруг. Если не было тех и других, значит, под каждым чахлым кустом обнаруживался вдруг хмурый рыбак, а то и распаренный дачник с многочисленными чадами и домочадцами...

Они проехали сначала в одну сторону от перевоза, потом на пару верст – в противоположную. Но везде было одно и то же: мутная вода, истоптанный множеством ног и замусоренный песок, ободранные кусты и измятая трава...

Настя не выдержала первой.

– Нужно ехать дальше! – решительно сказала она.

Сергей направил лошадей к парому. На берегу скопилось множество подвод, в основном груженных дынями и арбузами, прямо в воде дремали три упряжки волов, ленивых и неповоротливых, чуть в стороне стояли огромная почтовая карета и легкая бричка, в которой пожилая супружеская пара немцев-колонистов с аппетитом обедала кровяной колбасой, запивая ее домашним пивом.

Фаддей пристроил их телегу в хвост длинной очереди страждущих и жаждущих перебраться на противоположный берег реки. Высокое, словно выцветшее от невыносимой жары небо окончательно очистилось от облаков. Солнце палило немилосердно. Медленные воды реки замерли в сонном оцепенении. Деревья, кусты, трава, даже вездесущие камыши, заполонившие многочисленные старицы, сникли под безжалостными лучами, обессиленно обвисли, опустили листья, сдаваясь на милость огнедышащему тирану.

Пассажиры почтовой кареты устроились под жидкими кронами прибрежных ракит. Два толстых купца-армянина с не менее толстыми женами, деревенский священник в старенькой рясе и два пьяненьких армейских поручика с мокрыми подмышками и мутными глазами тоскливыми взорами провожали очередной воз, въезжающий на паром. У их кареты внезапно лопнул обод колеса, и кучер с помощником его меняли в стороне от спуска к переправе.

Паром наконец отошел от берега и неторопливо, со скоростью одуревшей от жары мухи, пополз через реку. Сергей посмотрел на часы: пройдет полдня, наступит их черед переправляться на тот берег. Поэтому не грех немного поспать, тем более он почти не сомкнул глаз за эти две ночи и не слишком надеялся на третью, особенно, если им придется ночевать в одной телеге, под одним одеялом... Он молча расстелил поверх соломы кошму и лег на спину, прикрыв лицо картузом.

Настя, подобрав под себя ноги, сидела у его изголовья. Стоило протянуть руку, и можно коснуться русых волос, а если чуть-чуть наклониться, то пальцы дотянутся до загорелой щеки... Она уже знала, что щека Фаддея шершавая и колючая от выступившей щетины, а волосы мягкие, пахнут солнцем и почему-то сосновой хвоей, хотя за время их путешествия им не встретилось ни единой сосны...

Девушка вздохнула. Каким дурманом ее опоили, почему уже второй день она ни о чем больше не думает, как только о его объятиях и поцелуях? У нее столько важных дел и забот, а она мечтает, чтобы их путешествие никогда не кончалось и Фаддей остался с ней навсегда...

Где-то глубоко-глубоко, в самых дальних закоулках ее сознания, прозвучал вдруг сигнал тревоги: слишком мало они знакомы, чтобы хорошо узнать друг друга. Подруги матери отзывались о поэте нелицеприятно. Они потешались над его ленью и непрактичностью. Да и она сама не раз слышала весьма популярные в свете анекдоты о его рассеянности и нерасторопности, чрезмерной прожорливости и любви к прекрасным дамам... Но, возможно, это всего лишь маска, которой он пользуется, чтобы извлечь определенную выгоду и как-то устроиться в жизни? Ведь с ней он совсем другой – веселый и нежный, по-детски непосредственный, а порой, как пару часов назад, и бесшабашный, но в минуты опасности собранный и решительный? Он строго отчитывает ее, но глаза его выдают, они словно светятся любовью и тревогой за нее. А куда делись его лень и пресловутая сонливость? Нужно быть очень хорошим актером, чтоб столь долгое время скрывать настоящий мужской характер, свою силу и уверенность, очевидную храбрость и незаурядный ум...

Настя прижала пальцы к вискам. Что-то не укладывалось в ее голове, она не могла свести концы с концами, но в одном она была уверена, что Фаддей именно тот человек, которого она действительно любит, несмотря на слишком короткое их знакомство, несмотря на ссоры и на его колебания по поводу их совместного будущего. Но она прекрасно его понимает и прощает ему и излишнюю нервозность, и его сомнения в том, что он сможет достойным образом содержать свою семью...

Она протянула руку и осторожно провела пальцем по картузу, закрывающему лицо любимого. Он тут же сбросил его, перехватил Настю сначала за локоть, потом за запястье. Некоторое время они не сводили глаз друг с друга. Сергей улыбнулся и вдруг ласково провел рукой по одной девичьей щеке, потом по другой.

– Смотри-ка, веснушки появились! Маленькие-маленькие, но очень милые!

Он сел рядом с Настей, но руки не отнял, словно прикрывал ее от палящих солнечных лучей. Девушка прижалась щекой к его ладони и умоляюще посмотрела на него.

– Простите меня за все, Фаддей! Сегодня утром я была не права!.. Мне не стоит вести себя подобным образом.

– Во всем виноват только я один, – он вдруг помрачнел и отвернулся от Насти, но, самое главное, убрал ладонь от ее лица, и это огорчило ее безмерно. – Я всегда считал себя честным человеком. Я в жизни не праздновал труса, не подводил друзей и не предавал женщин. Но я никогда и никого не любил так, как полюбил вас, Настя! И впервые в жизни испугался, впервые я не уверен, что могу сделать вас счастливой...

– Фаддей, – она пододвинулась к нему, положила ему руку на плечо. – Все не так страшно, как вы желаете это представить. У меня достаточно денег, я совершенно не завишу от дедушкиного наследства. Конечно, я хотела на эти деньги построить школу и больницу в рудничном поселке, потом я думала выбрать несколько толковых ребят из рабочих семей и направить их учиться горнорудному делу за границу, да и оборудование для разработки жилы можно купить лишь в Америке, у нас такого нет. Но я уверена, мы будем трудиться не покладая рук и добьемся всего, чего захотим.

– Добиваться легче, имея солидный капитал. Притом я привык жить своим трудом. Для мужчины нет страшнее позора, чем оказаться на содержании женщины. Подумайте еще раз обо всем серьезно, взвесьте все «за» и «против». Ваш жених, Настя, очень хорошо знаком с геологией, я же в ней ничего не смыслю. У него деньги, влияние в определенных кругах и у нас в России, и за границей. Вам будет, несомненно, легче осуществить ваши планы с ним, а не со мной.

– Вы все-таки отказываетесь от меня? – произнесла Настя шепотом. – Я поняла бы вас, если была бы уверена, что вы не любите меня. Но вы любите, вы хотите меня, я не такая уж глупая и наивная девочка, чтобы не догадаться об этом! Но из-за непонятной, поистине дурацкой щепетильности вы постоянно обижаете меня, заставляете злиться и оскорблять вас. Если вы сомневаетесь во мне, то я в себе давно уже не сомневаюсь!

– И вы готовы обвенчаться со мной без материнского благословения, назло людской молве, наперекор всем трудностям и бедам?

– Хоть сию минуту, я согласна даже на гражданский брак, если вы этого вдруг потребуете.

– Нет, подобных жертв я не допущу, – он посмотрел ей в глаза. – Настя, – Сергей судорожно вздохнул и взял ее руки в свои, – в этом венке вы словно ангел, который спустился с небес. Еще там, на баштане, я понял, что умру, если потеряю вас. Но я должен сказать, что... О, черт! – Глянув поверх ее головы, он заметил большой черный экипаж, показавшийся на вершине крутого спуска, ведущего к переправе. Он не мог ошибиться. Видневшееся в окне кареты лицо было знакомо ему без малого тридцать лет и принадлежало его старшему брату Андрею.

– Настя, пригнитесь! – приказал Сергей девушке и изо всех сил хлестнул лошадей кнутом. Животные вздрогнули и в мгновение ока вынесли телегу в сторону от переправы. Стоя на коленях, он вовсю гнал лошадей и, только добравшись до небольшого леска, рискнул оглянуться. Карета въезжала на паром. Преследователи ничего не заметили. И, вздохнув с облегчением, Сергей привлек к себе Настю и поцеловал ее теперь уже безбоязненно. И девушка, почувствовав это, прильнула к нему и прошептала:

– Я так хочу, чтобы наша поездка продолжалась вечно!

Сергей медленно склонился к ее руке и поцеловал, потом поднял голову, накрыл маленькую ладонь своей большой и крепко ее сжал.

– Настя, я должен вам признаться, – он продолжал не сводить с нее глаз, но на лбу у него вдруг вспухла синяя жилка, а на лице появилось виноватое выражение. – Я солгал вам, – решился он наконец произнести.

– Солгали?! – Настя почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица, а руки и ноги вмиг заледенели. – Я вас не понимаю. Что значит солгали? Что вы имеете в виду?

– Я уже говорил, что в тот момент, когда впервые увидел вас на постоялом дворе, я влюбился – безумно, безрассудно, по-мальчишески безоглядно. За всю жизнь я ни разу не испытал подобного счастья и радости. Вы думаете, что вы сбежали от своего жениха? На самом деле, это я не удержался и украл вас у Сергея. – Он помолчал некоторое время, как будто собирался с духом, чтобы продолжить неприятный и тяжелый для него разговор. – Дело в том, что ваш жених находился на втором этаже, когда я поднялся наверх, чтобы взять кое-какие вещи в дорогу. Я сказал ему, что внезапно получил известие от... от одной из моих сестер, которая заболела и нуждается в моей помощи. Понимаете, Сергею необходимо было на вас жениться. Он увяз в долгах. Наследство герцогини и вдобавок ваше богатое приданое – все это было наилучшим решением его проблем. Теперь вы не удивляетесь, почему он так быстро догнал нас? В его характере совершенно отсутствует благородство, и он бы заставил вас выйти за него любой ценой... Он сломал бы вашу жизнь, Настя!

– Но это же чудовищно! – Настя с ужасом смотрела на него.

– Я знаю, что заслужил ваши упреки, потому что скрыл свои истинные цели, когда вызвался сопровождать вас...

– Какие могут быть упреки? – Девушка ласково погладила его руку. – В эти дни вы только и делали, что спасали меня. И в благодарность я могу предложить вам только свое сердце.

Она взглянула на него, желая подкрепить слова улыбкой, но вдруг неожиданно всхлипнула и прижалась к Сергею. Он обнял ее за плечи и поцеловал в щеку.

– Простите меня, Настя, ради бога! Нам предстоит о многом поговорить, но паром уже приближается к берегу, и, если мы его пропустим, нам придется ждать до вечера...

Через час, благополучно переправившись через реку, они, опасаясь внезапной встречи с преследователями, свернули с тракта на проселочную дорогу, которая петляла среди невысоких холмов, поросших дубами и липами. Мягкая пыль поднималась вслед за копытами лошадей и колесами телеги. Солнце за их спинами постепенно скатывалось за горизонт. Мягкая предвечерняя прохлада неспешно окутывала землю. Воздух был чист и прозрачен и словно опьянен тишиной, не нарушаемой ни пением птиц, ни шуршанием листьев... Лишь иногда копыта лошадей глухо ударялись о невесть откуда взявшийся камень, колеса неловко подпрыгивали на нем, и сидевшие рядом молодые люди еще теснее прижимались друг к другу. С самой переправы они перемолвились едва ли парой слов, но им было так хорошо и уютно сейчас, так славно мечталось, что они предпочитали молчать, предоставив друг другу возможность обдумать все, что с ними случилось за эти двое суток.

Мысли Сергея бежали то тяжело, как телега на подъеме в гору, то легко, как колеса при спуске, а то и лениво, словно покачивание листьев под едва заметным ветерком. Они были сумбурны и противоречивы. С одной стороны, в нем еще теплилось желание прослыть циничным распутником, таким, каким его успели ославить в глазах Насти, с другой стороны, и гораздо сильнее, он боялся потерять ее любовь и доверие. Своим рассказом он усугубил ее отвращение к собственной же персоне, но, с другой стороны, находясь около нее, он не чувствовал себя графом Ратмановым, да и с поэтом ни в коей степени не отождествлял. Рядом с этой девочкой он был совсем другим человеком. Впервые он почувствовал себя нужным кому-то, впервые в нем нуждались, как в защитнике. Впервые он встретил женщину, которая совершенно не была похожа на тех женщин, которых он знал доселе. Она верила ему – как Фаддею, разумеется, любила его, зная, что он не в состоянии дать ей ни титула, ни богатства. Это было невероятно, но его впервые в жизни полюбили чисто и бескорыстно...

Настя не сомневалась ни в едином его слове. И этот, на самом деле дичайший по своей фальши рассказ тоже восприняла без малейшего подозрения, что он обманывает ее...

Сергей прекрасно понимал, что не заслуживает такого безоглядного доверия. Не только потому, что почти все это время безжалостно лгал Насте, но и потому, что каждый его поступок с любой точки зрения, начиная с согласия жениться на ней ради сохранения наследства, был глубоко безнравственным. Он беспокоился о себе, о своем загубленном будущем, но ему ни разу не пришло в голову, что он должен будет заботиться о своей жене, о ее благополучии и счастье. Он горевал об утраченной свободе и совсем не думал о том, что его эгоизм может стать причиной страданий совершенно неповинного в этом человека, поставленного, как женщина, в гораздо худшие условия. Выйдя замуж, она лишалась даже тех малых остатков свободы, которые допускала светская мораль для женатых мужчин, но ни в коей степени не позволяла замужним женщинам.

Он вновь ощутил то небывалое по своей силе чувство, охватившее его в момент появления Насти в воротах постоялого двора. Сергей закрыл глаза и сделал глубокий вздох, чтобы унять сердцебиение, которое усиливалось каждый раз, когда он вспоминал о том, как увидел ее верхом на лошади, как заговорил с ней, как поцеловал в первый раз...

– Настя, – прошептал он.

– Что с вами, Фаддей? – теплая девичья ладошка тихонько сжала его локоть. – У вас болит голова?

Сергей не сразу открыл глаза. Он и не заметил, как произнес ее имя вслух. Он развернулся, чтобы посмотреть на нее, и опять поистине колдовское очарование, как и во время их первой встречи, овладело им. Он опять тонул в этом чистом зеленом озере ее глаз, и не было никакой возможности спастись, да он уже и не желал этого.

Он любил ее. Да, он любил ее! Как никого прежде, как никогда в жизни не сумел бы полюбить другую женщину!

Настя, в своей простой крестьянской одежде, с лицом, покрытым легким загаром и этими милыми веснушками, придающими ей особую прелесть и свежесть, с этими зелеными глазами, подернутыми мечтательной дымкой, с этими нежными губами, ждущими его поцелуев, стала его единственной и неповторимой женщиной, его любовью и счастьем одновременно...

Бескорыстное, славное и чистое существо! Он не отрывался бы от нее ни на минуту, если бы обстоятельства не мешали им и не отвлекали от более приятных занятий, чем необходимость уходить от погони!..

Любовь разгоралась в нем, как лесной пожар, как весенний пал, заставляющий вспыхивать, точно порох, прошлогоднюю траву и листья... Он был сражен собственным признанием, но его тайные откровения оказались тем самым целительным бальзамом, который излечил его от сомнений и неуверенности. Он вновь ощутил себя прежним, полным сил молодым человеком, наконец-то осознавшим, что определил свое место в жизни, нашел то, о чем мечтал и искал всю свою жизнь, – настоящую и бескорыстную любовь.

Он любил Настю!

Видит бог, он любил ее всем сердцем!

И теперь Сергей понял это окончательно, он никогда не позволит себе причинить ей даже малейший вред, не допустит, чтобы по его или чьей-либо еще вине эта девочка почувствовала себя несчастной!

Никогда и ни за что на свете!..

Глава 16

– Фаддей! – Настя с тревогой смотрела на него. – Что происходит? Я уже полчаса наблюдаю за вами. Такое впечатление, что вы витаете в облаках и совершенно забыли обо мне.

Сергей задумчиво посмотрел на нее и вдруг весело и освобожденно засмеялся.

– Теперь это невозможно! Думаю, уже завтра мы сможем обвенчаться и вы станете моей женой, конечно, если пожелаете этого.

– Вы предлагаете мне стать вашей женой? – Настя потрясенно смотрела на него. – Вы решились жениться на мне?

– Да, Настя, я предлагаю вам стать моей женой, потому что не представляю дальнейшей жизни без вас, потому, что люблю так, как никого в своей жизни не любил и любить не буду, клянусь вам честью, это единственное, что есть у меня в избытке.

Сергей обнял Настю. Он почти умирал от желания поцеловать ее. А она смотрела на него не только доверчиво, но и с очевидной долей нетерпения.

– Настя, – полупрошептал-полупростонал он ее имя. – Вы чудесная девушка. – Он с жадностью вглядывался в ее лицо, подобно тому, как пытаются запомнить черты дорогого человека перед долгой разлукой. – Я люблю вас сильнее, чем сам это мог когда-либо представить. Я и не предполагал, что за двое суток можно дойти чуть ли не до безумия от любви к женщине. А ведь я и не надеялся, что встречу когда-нибудь настоящую любовь.

– Вы знаете, что я тоже люблю вас. – Настя прижалась к его груди. – И я выйду за вас замуж так скоро, как вы этого пожелаете, Фаддей!

Ему захотелось поправить ее, сказать, что его имя Сергей и он не поэт Багрянцев, а ее жених граф Ратманов, но сначала ему хотелось поцеловать ее, а потом уже рискнуть признаться во всем.

Его губы слегка коснулись девичьих губ. Настя глубоко вздохнула и прижалась к нему, обняла за шею и слегка приоткрыла рот, отчего Сергей застонал, как от невыносимой боли, и принялся целовать ее с такой страстью, с таким восторгом, от которых голова у нее пошла кругом. И, как тогда на карусели, девушка почувствовала, что еще доля секунды, и она потеряет сознание.

Сергей как будто пытался убедить ее в своей любви, но она и без этого чувствовала, что он не притворяется. Его губы были мягкими и горячими, на мгновение он отрывался от нее, шептал что-то крайне нежное и ласковое и опять припадал к ее губам, делясь с ними теплом и нежностью. Так весеннее солнце окутывает щедрыми лучами остывшую за долгую зиму землю, отправляя в небытие лютую стужу, снега и холодный ветер...

Сергею совсем не хотелось выпускать Настю из своих объятий, но ему предстояло сказать ей правду, и сделать это надо как можно скорее, без секунды промедления, что бы это ему ни стоило. Мгновенно послушное воображение нарисовало ему картину кошмара, который вряд ли получится пережить. И впервые в жизни он испытал настоящий ужас. Он любил Настю так, что потерять ее означало для него потерять жизнь. Но оттягивать признание тоже было равносильно смерти. Чем дальше заходили их отношения, тем больше он боялся этого разговора. Но тем страшнее могли быть последствия, если она каким-то образом догадается, кто перед ней на самом деле.

Но судьбе было угодно и на этот раз не позволить ему признаться во всех своих грехах...

Настя будто почувствовала перемену в его настроении, отстранилась от Сергея и внимательно посмотрела на него и спросила:

– Фаддей, что-то случилось?

Но только Сергей открыл рот, чтобы начать невыносимо тяжелую для него исповедь, как девушка снова прильнула к нему и прошептала совершенно для него неожиданное:

– Почему вы ни разу не читали мне свои стихи?

– Стихи? – Сергей даже поперхнулся от неожиданности. – Какие стихи?

– Ваши стихи, – с некоторой досадой пояснила она, – у вас их великое множество, но вы почему-то не желаете познакомить меня с ними.

– Они слишком бездарны и глупы, и мне не хочется, чтобы вы составили мнение о моих умственных способностях по этим весьма примитивным виршам.

– Мамина подруга, Глафира Афанасьевна, от них без ума, она даже переписывает их от руки в такой толстый-толстый альбом. Она и мне советовала их прочитать, но в тот момент я была в несколько подавленном настроении, и поэтому они э-э... не произвели на меня должного впечатления, – с неловкой улыбкой повинилась перед ним Настя.

«В том-то и дело, что „э-э“, – подумал Сергей с досадой. Хоть убей, он не помнил ни единого стихотворения Фаддея Багрянцева, ни единой строчки, ни единого слова... А девушка ждала ответа, и он нашел выход из ситуации.

– Настя, дорогая, – сказал он мягко, – с этого дня я начинаю новую жизнь, если вы позволите мне ее начать. И поэтому хочу раз и навсегда прекратить это недостойное для мужчины занятие – кропать пошлые стишки в угоду жеманным барышням и их стареющим мамашам. У меня нет никакого поэтического таланта, но до недавнего времени я боялся в этом признаться даже самому себе. Вы, как свежий ветер, который ворвался в мою жизнь и возродил во мне желание все в ней изменить. Она была слишком легкомысленной и пустой, я никогда не задумывался о своем будущем дальше, чем на несколько дней, – он вздохнул. – По правде сказать, я сейчас в некоторой растерянности, потому что...

– Прошу вас, не продолжайте, – прошептала Настя. – С этой минуты мы всегда будем вместе, а вдвоем гораздо легче перестраивать жизнь, чем одному.

– Настя, – Сергей привлек ее к себе, – вы так молоды, но порой кажетесь намного мудрее и опытнее меня в некоторых вопросах. Почему я не встретил вас раньше? Лет этак пять-шесть назад...

Настя рассмеялась.

– Скажите еще лет десять-двенадцать... В то время я была совсем маленькой, вы бы на меня и внимания не обратили!

Сергей сконфузился. Похоже, он окончательно потерял способность реально оценивать события.

– С вами надо держать ухо востро! У вас хорошая реакция на любую глупость и промахи с моей стороны. Думаю, мне придется быстро отвыкать от привычек холостой жизни и следить за своей речью.

– Фаддей! – Настя слегка отодвинулась от него и серьезно посмотрела на него. – Я способна понять человека, если он заблуждается, но не по злому умыслу. И я никогда не прощаю обман и измену, особенно если это делается осознанно. Я не хочу, чтобы между нами были какие-то недомолвки, секреты друг от друга...

Сергей похолодел, открыл было рот, но Настя смотрела так строго, что он не осмелился прервать ее.

– Да, я надеюсь, что мы всегда будем предельно откровенны и честны в своих отношениях, – она набрала полную грудь воздуха и сделала глубокий выдох, словно решилась наконец сообщить ему нечто такое, отчего, возможно, зависела их дальнейшая судьба. – Дело в том, что я в некоторой, если не в большей, степени являюсь виновницей всей этой заварухи с наследствами.

– Что?! – Сергей растерялся. – Вы хотите сказать, что вы как-то в этом замешаны?

– Я не совсем в этом уверена, но смею полагать, если бы прошлой весной я не встретилась с герцогиней Гилфорд, этих завещаний могло и не быть, а значит, никогда не возникло бы вопроса о женитьбе графа на мне, но тогда я не встретила бы вас...

– Вы знали герцогиню Гилфорд? Но почему вы никому не рассказали об этой встрече?

– Об этом меня попросил дедушка перед смертью! И сама герцогиня тоже пожелала, чтобы о нашей встрече знало как можно меньше людей.

– Но как вы оказались в ее замке?

– Это долгая история... – Настя настороженно посмотрела на него. – Дайте слово, что она останется между нами и никогда не дойдет до графа. Мне бы не хотелось, чтобы он думал, что я преследовала корыстные цели и каким-то образом повлияла на Анну Романовну составить завещание подобным образом.

– Я обещаю. – Сергей был потрясен до глубины души. Неужели он ошибся в этой девочке, и на самом деле это коварное и меркантильное существо, вынудившее его английскую бабушку сделать это нелепое на первый взгляд завещание.

Настя, как прилежная ученица, сложила руки на коленях и начала свой удивительный рассказ, который окончательно выбил графа из колеи и вновь отодвинул на неопределенный срок его собственное признание и следующий за ним неизбежный приговор.

– Это произошло прошлой весной. Я изучала историю Древнего Востока в университете в Сорбонне, и мой научный руководитель месье Тарнадью включил меня в группу студентов, которые отправлялись в Великобританию, чтобы ознакомиться с несколькими наиболее известными частными коллекциями китайского фарфора. Замок Гилфорд в этом списке не значился, но, когда наша поездка уже подходила к концу, я вдруг получила приглашение от герцогини приехать к ней на неделю. Она предлагала мне ознакомиться с коллекцией древнего китайского оружия, а также вазами эпохи правления династии Мин...

– Но как она узнала, что вы находитесь в Англии? И почему именно вас пригласила в гости?

– Поначалу мы все были в недоумении, в нашей группе были и более достойные студенты. Тем более, что оружие меня мало интересовало, но отказаться было невозможно. Оказывается, по словам ее секретаря, она прочитала заметку в «Дейли телеграф» о том, что группа французских студентов посетила Британский музей и что-то еще, больше я не помню. Вероятно, герцогиню заинтересовала моя фамилия. Но это я поняла значительно позже. – Настя сняла с головы венок, отложила его в сторону и вздохнула. – После смерти мужа герцогиня более четверти века безвыездно жила в своем замке на берегу залива Солуэй-Ферт, а богатейшие коллекции картин, гобеленов, рыцарских доспехов и еще множество старинных вещей, всего и перечислить невозможно, практически были закрыты для исследователей. И вдруг по совершенно непонятной причине она решается показать все это какой-то студентке, в то время как ученые с мировым именем неоднократно получали от нее отказ. Честно говоря, я испугалась. Мне было восемнадцать лет, я далеко не блестяще говорила по-английски, а предстояло проехать в дилижансе почти через всю страну, на границу с Шотландией. Замок расположен на краю огромной пустоши, поросшей вереском. Кругом голые полуразрушенные скалы, мертвые болота, и потом вдруг внезапно вырастает замок, такой же мрачный и неприветливый, как вся эта земля. – Настя перевела дух. – Я не слишком долго рассказываю?

– Нет, мне очень интересно! – поторопился успокоить ее Сергей. Знала бы она, насколько это ему интересно!

– Хорошо! – Девушка прижалась к его плечу. – Мне так спокойнее. – И пояснила: – Стоит мне вспомнить герцогиню, и в душе точно что-то переворачивается... – Она перевела дыхание. – Первые два дня после приезда мы с ней не встречались. Анна Романовна в то время уже почти не выходила из своей спальни. Я имела дело с ее секретарем мистером Миллетом и сестрой покойного герцога леди Целестиной. Но на третий день она пригласила меня к себе в кабинет. Герцогиня сидела в кресле за столом, высокая, очень худая, совершенно седая, но поверьте мне, Фаддей, она и в семьдесят лет оставалась необыкновенно красивой женщиной. И представьте мое удивление, когда она абсолютно свободно заговорила со мной по-русски. До этого мне никто не соизволил сообщить, что она родом из России, а, возможно, она сама запретила говорить об этом. С тех пор мы встречались ежедневно, а я гостила у нее более двух недель, мы о многом говорили, она расспрашивала меня о жизни в России. Ни разу после того, как она вышла замуж, ей не удалось повидаться со своей семьей и побывать на родине. Замуж ее отдали против воли, из каких-то политических соображений. Герцог Гилфорд был то ли ярым противником заключения мира с Россией, то ли наоборот, но я думаю, это не так уж важно сейчас. Я ужасно ее стеснялась на первых порах, но она была так добра и внимательна ко мне, что в конце концов я забыла и о разнице в возрасте, и о том, что я не дома... Я много работала в библиотеке замка, но более всего мне понравились верховые прогулки. Миллет, ко всему прочему, оказался прекрасным гидом не только по замку, но и по ближайшим окрестностям... В тех местах ведь что ни камень, то легенда или какое-нибудь предание...

– Миллет? – перебил ее Сергей. – Он ухаживал за вами?

– Конечно, – улыбнулась Настя. – Для своих пятидесяти лет он достаточно уверенно держался в седле, правда, спускаться на землю ему помогали два лакея, которые встречали нас у конюшни со специальной скамеечкой и подставляли ее ему под ноги.

Сергей покачал головой.

– Вы решили подразнить меня?

– Ни в коем случае, я рассказываю все, как было, но если вас интересует, были ли там молодые люди, отвечу: моложе пятидесяти там были только лошади на конюшне... А что касается Миллета, то по собственной воле он ни за что бы на прогулку не отправился, но герцогиня попросила его показать мне поместье, и он не посмел ей перечить.

– И когда же у вас зашел разговор о завещании?

Настя с недоумением посмотрела на Сергея.

– А он ни разу и не заходил. Только дня за два до моего отъезда мы встретились с герцогиней вновь, на этот раз в ее спальне. Анне Романовне опять стало хуже, мы несколько дней с ней не виделись. Я попросила Миллета передать ей, что через день уезжаю, она тут же велела привести меня и неожиданно попросила меня подробно рассказать о моей семьей, нашем имении, и особенно подробно выспрашивала о дедушке. Я сначала не понимала, чем вызван этот интерес, но уже перед самым отъездом, когда я пришла к ней попрощаться, она вручила мне письмо и попросила отдать его дедушке. И более ничего. Она уже не поднималась, говорила с трудом, и я постеснялась спросить, откуда она его знает. Через месяц я была дома и передала ему письмо. И когда он взял его в руки, Фаддей, вы не поверите – дедушка, который всю жизнь всех держал в кулаке, которого все боялись как огня, он вдруг заплакал! Заплакал навзрыд, ушел в свой кабинет и не выходил целый день. Через месяц он умер, но перед смертью просил меня никому не рассказывать об этом письме. И я никому не рассказала, даже маме, вот только вам... – Настя смущенно посмотрела на Сергея. – Вот и вся история!

– И вы не узнали, о чем ему писала герцогиня?

– После его смерти осталось не так уж много бумаг, думаю, что он большую часть успел уничтожить. Несколько раз я заставала его за рассматриванием каких-то документов, которые он потом бросал в печь. Но в оставшихся бумагах нигде ни единым словом не упоминалось о герцогине, и ее письмо тоже исчезло бесследно!

– Вероятно, герцогиню и вашего деда когда-то связывало нечто большее, чем просто знакомство. И, вполне возможно, они любили друг друга, но не смогли пожениться и поэтому решили по прошествии стольких лет соединить два семейства. Тем более, насколько я знаю, графиня Ратманова серьезно озабочена тем, что ее внуки не желают обзаводиться семьями, а это грозит исчезновением рода Ратмановых.

– Фаддей, вы считаете, что это был настоящий заговор?

– Самый что ни есть настоящий, Настя. Заговор трех милых стариков, пожелавших сделать своих внуков более счастливыми, чем они сами. Двое из них покоятся с миром, не подозревая, что натворили, да и старая графиня пока еще в неведении, что произошло на самом деле. Представляю, какой скандал разразится, когда до нее дойдет, что все идет против ее планов.

– Я не думаю, что они желали бы нам зла, – прошептала Настя, – и мне даже жалко бабушку графа, ведь она действовала из благих побуждений. Но, думаю, самому графу глубоко безразлично, на ком жениться. Конечно, вариант со мной был более удачен, а теперь он потеряет половину своей части наследства.

– Ничего, не так уж он и обеднеет, тем более богатые наследницы в очередь стоят, чтобы только заполучить его в мужья. А вот я чувствую себя несколько не в своей тарелке, ведь именно я являюсь виновником того, что вы лишаетесь наследства...

– Фаддей, – Настя грозно посмотрела на Сергея, – прекратите раз и навсегда заниматься самобичеванием! Мне неприятны эти разговоры, поэтому никогда более не затевайте их, если не желаете поссориться со мной! – Стараясь сгладить резкость тона, девушка прижалась к нему и умоляюще заглянула ему в глаза. – Пожалуйста, почитайте мне что-нибудь?

Сергей хотел ответить, что он тоже просто жаждет никогда более не слышать о своих стихах, но вдруг, неожиданно для себя, сказал:

– Хорошо! Слушайте. Только это не мои стихи. Их написал совсем еще юный поэт Александр Блок. В прошлом году в начале лета я гостил в имении его деда в Шахматове, и уже перед отъездом он прочитал мне эти стихи, которые посвятил своей любимой девушке, – Сергей внимательно посмотрел на Настю и тихо добавил: – Я так никогда не смогу написать, хотя люблю вас не меньше, чем этот юноша свою невесту.

Настя лежала на спине, смотрела в темнеющее небо, на котором проклюнулись редкие пока звезды, слушала тихий голос любимого, и ей почему-то вдруг захотелось плакать. Она была счастлива, покой переполнял ее душу, но слезы рвались наружу, и ничего с этим нельзя было поделать. Она слизывала кончиком языка стекающие по щеке слезинки. Телега мерно покачивалась. Ночь медленно-медленно закутывала землю в огромный черный плащ. А они все ехали и ехали навстречу солнцу, которое уже начало свой бег за многие тысячи верст отсюда, на другом конце огромной страны под названием Россия...

Предчувствую Тебя. Года проходят мимо —

Все в облике одном предчувствую Тебя.

Весь горизонт в огне – и ясен нестерпимо,

И молча жду, – тоскуя и любя.

Весь горизонт в огне, и близко появленье,

Но страшно мне: изменишь облик Ты,

И дерзкое возбудишь подозренье,

Сменив в конце привычные черты.

О, как паду – и горестно, и низко,

Не одолев смертельныя мечты!

Как ясен горизонт! И лучезарность близко,

Но страшно мне: изменишь облик Ты.

Сергей оглянулся. Настя, прикрыв глаза ладонью, спала. Он склонился над ней, осторожно снял мизинцем крошечную слезу, блестевшую в уголке рта. Потом огляделся: дорога бежала через огромное, наполовину убранное поле пшеницы. И, слегка ослабив поводья, он прилег рядом с девушкой и через несколько минут тоже заснул...

Глава 17

Вечером того же дня Ольга Ивановна сидела в высоком кресле у раскрытого окна, из которого открывался чудесный вид на Волгу. Ее верный «оруженосец» Ратибор Райкович сидел рядом и клевал носом. Она хотела отправить его поскорее спать, но не могла сделать этого по единственной и очень простой причине – тогда ей пришлось бы уйти в свой номер, чтобы не оставаться наедине с поэтом. А ей очень хотелось увидеть, когда же вернется граф...

Самолюбие ее было уязвлено самым сильнейшим образом: за весь день Андрей перемолвился с ней едва ли парой фраз, а вечером, сославшись на головную боль, ушел к себе в номер и не выходил из него. По крайней мере так считала Ольга Ивановна, пока Райкович, который, по обыкновению, решил отужинать в ресторане, не принес ей известие, что граф Ратманов на самом деле сидит в обеденном зале и очень мило беседует с какой-то интересной дамой.

Ольга Ивановна почувствовала, как кровь хлынула к щекам. Она тут же попросила Фаддея проводить ее в ресторан, хотя до этого собиралась заказать ужин в номер. Граф, очевидно, уже отужинал. Столик, за которым он, по сведениям Райковича, любезничал с неизвестной дамой, занимала теперь шумная компания молодых людей.

Меркушева оглянулась по сторонам, удостоверилась, что никого из знакомых в зале нет, и хотела уже повернуть обратно: аппетит у нее странным образом пропал. Но не тут-то было! Поэт внезапно ощутил небывалый приступ голода, и ей пришлось вынести серьезное испытание: наблюдать в течение часа, как он поглощает блюдо за блюдом, перемежая их закусками, пирогами и опустошая один бокал вина за другим. Сама же Ольга Ивановна ограничилась кусочком приготовленной на пару стерляди, двумя глотками белого вина и ломтиком дыни на десерт.

Потом они вернулись в гостиную. В ней собралось несколько мужчин. По виду преуспевающие купцы, они быстро сговорились расписать «пульку» и скрылись в одном из номеров. И в гостиной остались теперь уже сытый поэт Багрянцев, Райкович, устроившийся в кресле у горящего, несмотря на жару, камина, и она, Ольга Ивановна Меркушева, с дважды разбитым за эти дни сердцем.

Фаддей сидел рядом с ней на низкой скамеечке и с огромным вдохновением читал стихи из своего последнего сборника. Книжица была совсем небольшой по размерам, но в ней помещалась целая прорва стихов, и неудивительно, что после первой же прочитанной им дюжины своих творений у Ольги Ивановны появилось желание снять с шеи шарфик и заткнуть ему рот. Но она была слишком хорошо воспитана, чтобы пойти на поводу желания, и поэтому смирилась с неизбежностью провести весь вечер под заунывный амфибрахий еще доброй полусотни элегий и баллад неутомимого Фаддея Багрянцева.

В принципе, она сама включила этот фонтан, когда, возвращаясь из ресторана, посетовала на скуку и попросила его почитать что-нибудь из последних стихов. Но кто же знал, что они извергаются из него водопадом? Правда, через некоторое время Ольга Ивановна поняла, что поэта не слишком заботила ее реакция на прочитанное, большее удовольствие он испытывал от звуков собственного голоса. Поэтому вполне хватило изобразить на лице тихую грусть, закрыть глаза от восхищения и полностью погрузиться в собственные мысли.

Но эту идиллию опять же нарушил Райкович.

– А у вас достаточно приятный голос, господин Багрянцев. Должен признаться, что не всегда был к вам справедлив. – Он вытер слезы, выступившие при очередном зевке, большим носовым платком и добавил: – Ваши стихи – лучшее средство заснуть сразу и до утра. Давно я уже не испытывал такого сильного желания отправиться в постель. – Он приподнялся с кресла и, не обращая внимания на потерявшего дар речи поэта, обратился к Ольге Ивановне: – На твоем месте, дорогая, я бы последовал моему примеру. Тебе следует хорошенько помолиться перед сном об окончательно загубленной судьбе дочери, а не упиваться непозволительно фривольными стишками наедине с неженатым мужчиной.

– Ратибор, прекрати раз и навсегда читать мне свои дурацкие нотации! Тебе доставляет удовольствие портить мне настроение? – Ольга Ивановна с негодованием посмотрела на приятеля мужа, который в последнее время взял за правило изрекать гадости в ее адрес. – У меня сложилось впечатление, что ты более меня заинтересован в судьбе Насти.

– Но что мне остается, если мать обеспокоена более устройством собственной жизни и совсем забыла о бедной обесчещенной девочке...

Теперь настал ее черед онеметь от столь гнусной клеветы, но своевременно очнувшийся Фаддей с решимостью горного орла бросился на защиту своего товарища и его предполагаемой тещи.

– Господин Райкович, скажите спасибо, что рядом не оказалось Сергея! Он с превеликим удовольствием вправил бы вам мозги. В порыве гнева он мог совершить глупость, но я верю в его порядочность так же, как и в то, что завтра вторник! Что же касается вас, то я уверен как раз в обратном и только из уважения к вашему возрасту терплю ваше присутствие! Но если вы сейчас же не извинитесь перед Ольгой Ивановной, я с величайшим удовольствием выброшу вас из окна!

Физиономию Райковича повело, как от нечаянно выпитого уксуса.

– Я не дама и возраст свой не скрываю. – От злости его голос окончательно осип. – Но не настолько вы моложе, чтобы козырять этим, господин поэт, – последнее слово было произнесено с явной издевкой, да и последующие фразы преследовали одну-единственную цель – вывести Фаддея из себя: – Советую вам, милостивый сударь, поостеречься делать слишком опрометчивые замечания в мой адрес. Насколько мне известно, самые большие тяжести, что вы когда-либо в своей жизни поднимали, – это ручка, которой вы строчите свои дешевые стишки, да ложка, которой вы черпаете за обедом похлебку. К тому же и вешу я значительно больше, чем та четверть вина, которую вы опорожнили за ужином.

– Ах ты, саранча сушеная! – Фаддей, несмотря на основательное брюшко, резво подскочил к Райковичу и схватил его за плечо.

В следующее мгновение возмущенный крик Ольги Ивановны: «Фаддей, что вы делаете?!», жалобный стон поэта и торжествующий хохот Райковича слились в единый нечленораздельный вопль, слава богу, кратковременный! Выглянувшие из дверей напуганные постояльцы отметили бледность полного мужчины, которого усаживала в кресло молодая красивая женщина, да удаляющуюся по коридору сухощавую фигуру слегка прихрамывающего человека с тросточкой. Дама виновато пожала плечами и объяснила, что ее супруг нечаянно наступил на лапу гостиничному коту, отсюда и столь резкие звуки. Успокоенные жильцы вновь скрылись за дверями своих номеров, а Ольга Ивановна прошептала:

– Чем это он вас, Фаддей?

– О, Матерь Божья! – поэт с трудом перевел дыхание. – Кто же знал, что он своей тростью, как шпагой, орудует! Я уж думал, он кишки мне выпустил, а всего-то под ребра ткнул. – Он втянул в себя воздух, но при выдохе болезненно сморщился. – Вот же поганец! Не иначе, как... – он не договорил и ошеломленно посмотрел на женщину. – Ольга Ивановна, поклянитесь, что я не ошибся и вы на самом деле произнесли эти слова.

Ольга Ивановна уставилась на него с удивлением.

– В чем еще я должна поклясться?

– Но как же? – Фаддей прижал руки к груди и умоляюще посмотрел ей в глаза. – Только что вы произнесли слова, которые прозвучали для меня райской музыкой! Вы... вы назвали меня своим супругом!

– Ну и что же? – удивилась Ольга Ивановна еще больше. – Сказала первое, что пришло в голову.

– Но первым в голову приходит то, о чем постоянно думаешь!

– Смею вас уверить, Фаддей, о вас в роли своего супруга я ни сном ни духом не помышляла! – Она с трудом сдерживалась, чтобы не рассмеяться.

Но поэт, похоже, закусил удила. Соскользнув с кресла на пол, он встал на колени, на мгновение прижался губами к ее ладони, поднял глаза и торжественно возвестил:

– Ольга Ивановна! С первых минут нашего знакомства я испытываю необъяснимое стеснение в груди! И только сейчас я нашел этому объяснение: я полюбил вас так, как может полюбить одинокая, мятущаяся душа. Я смотрю на вас и воспаряю, как мотылек, от предчувствия небывалого наслаждения, которым вы способны наградить бедного поэта. Вы единственная женщина, в ком я ощутил родственную душу. Мое бедное сердце разорвется на части, если вы вздумаете оттолкнуть меня!

– Фаддей, ради всего святого, не сходите с ума! – Ольга Ивановна решительно выдернула ладонь из горячих и потных рук влюбленного поэта. – Это не ваше сердце разорвется, а мое, и не от горячей любви, а от злости. Все словно сговорились свести меня с ума... Сначала Настя, потом... – она едва не произнесла имя человека, о котором думала в последнее время гораздо больше, чем он того стоил, но сдержалась, – потом Ратибор, но от вас я не ожидала подобного сумасбродства! – Она отошла к окну и постаралась незаметно вытереть ладони носовым платком.

Поэт, не вставая с колен, достаточно шустро настиг ее и попытался вновь завладеть ее руками.

– Свет очей моих, Ольга Ивановна, сжальтесь над одиноко бредущим путником, который жизнь готов положить за глоток из священного источника вашей любви. Умоляю вас, дорогая, утолите мою жажду, не дайте завянуть хрупкому ростку моего чувства!

Фаддей уткнулся лицом в ее юбку и принялся покрывать ее поцелуями. Ольга Ивановна сердито топнула ногой и оттолкнула его голову от своего подола.

– Сейчас же поднимитесь на ноги, господин Багрянцев! По-моему, вы слишком много сегодня выпили и придумали себе нечто совершенно невозможное! Прежде всего, я вас старше...

– Но это не имеет никакого значения! – с пафосом воскликнул поэт. – Зрелая женщина – истинный подарок израненной душе!

– Вы имеете в виду, что вам потребовалась нянька? – Ольга Ивановна не выдержала и рассмеялась, и не только оттого, что представила Фаддея в роли супруга. Просто вдруг вообразила мотылька фунтов этак в триста весом, влетающего в окно, но спохватилась и серьезно посмотрела на Багрянцева. – Я сама была молодой, и мне понятны ваши чувства, но, прошу вас, не стоит их тратить на меня. Надеюсь, в отличие от Ратибора, вам понятно, что я ни о чем другом, как о спасении дочери, не думаю!

– Фаддей, оставь Ольгу Ивановну в покое! – голос от порога заставил ее вздрогнуть, а поэта вскочить на ноги. Несколько стушевавшийся Багрянцев мгновенно отступил в сторону покинутого Райковичем кресла, но Андрей опередил его и устроился у камина, вытянув длинные ноги, перегородив тем самым комнату чуть ли не наполовину.

Багрянцев поправил сбившийся набок галстук и сконфуженно промямлил:

– Ольга Ивановна, позвольте откланяться! Андрей...

– Подожди, не уходи, – прервал его граф и посмотрел на женщину, из-за которой чуть не вытолкал взашей обнаглевшего до неприличия певца неземной любви.

Она холодно, с изрядной долей высокомерия, взирала на него, стоя у окна, хотя еще пять минут назад так весело и заразительно хохотала над чушью, которую молол Фаддей Багрянцев. И Андрею вновь показалось, что перед ним его прежняя, совсем еще юная любовь! У него заныло сердце: слишком свежими были воспоминания о вчерашней ночи, и слишком ощутима была обида на Ольгу. Но он не винил ее. Очень уж стремительно развивались события, и не стоило, наверно, торопить ее с решением. Но он поспешил, она также поспешно отказала ему, и теперь, стоит им встретиться взглядом, сразу прячет глаза, словно боится, что они выдадут ее или расскажут окружающим о том непозволительном для дамы ее возраста и положения поступке, который она совершила накануне ночью.

– Спешу довести до вашего сведения, Ольга Ивановна, что мне только что удалось узнать, а именно: ни в одной более или менее приличной гостинице Самары никого похожего на наших беглецов мне обнаружить не удалось. Из-за позднего времени уже нельзя навести справки по постоялым дворам, но я уверен, что они там не остановятся. Думаю, они пожелают привести себя в порядок, прежде чем сесть на пароход. Я также узнал расписание движения пароходов до Казани и Нижнего Новгорода.

– А зачем вам понадобился Нижний Новгород? – спросила Ольга Ивановна.

– Мы не должны отказаться от версии, что они направляются в Москву. А до нее быстрее добраться из Нижнего.

– Нет, я настаиваю на том, чтобы ехать до Казани. Ни в Москве, ни тем более в Нижнем Новгороде у нее знакомых нет.

– А это и неважно! Вместе с ней мой брат, а у него знакомых и там и тут предостаточно. Хотя вряд ли он посмеет обратиться к ним, если до сих пор не признался вашей дочери, кто он на самом деле.

– А если они решили сесть на пароход не в Самаре, а в Сызрани или, допустим, в Симбирске? – подал голос Фаддей.

– Я это предусмотрел, – сухо и не глядя в его сторону, ответил граф. – От Сызрани прямого парохода до Казани нет, а до Симбирска им придется ехать не иначе, как на почтовых. Тот экипаж, который у них имеется на данный момент, совершенно непригоден для дальних поездок.

– Но почему бы им не воспользоваться почтовой каретой? – Фаддей пожал плечами. – Наиболее удачный в их положении вариант.

Андрей посмотрел на него и язвительно усмехнулся:

– Молодая кровь ударила тебе в голову, и ты потерял способность соображать! В этом случае мы бы настигли их, если бы не на второй, то на третьей станции. – Граф встал, прошелся из угла в угол по комнате и, остановившись напротив Ольги Ивановны, задумчиво посмотрел на нее, затем отвернулся и сосредоточил свой взгляд на поэте. – Потом эта морока с подорожными... А так они едут на чем хотят и куда хотят, и только бог им судья. И, как мне кажется, уже не слишком спешат добраться до Самары, Казани или Москвы...

– Что вы имеете в виду, граф? – Ольга Ивановна побледнела. – Не хотите ли вы сказать?..

– Я ни в чем не уверен, дорогая Ольга Ивановна, – повернулся к ней Ратманов и, сложив руки на груди, присел на подоконник рядом с ней, – но я видел, какими взглядами обменялись наши милые беглецы, когда удирали от нас из гостиницы. Простите, если ненароком обижаю вас, но Анастасия бросилась в объятия моего брата, презрев ваше обморочное состояние. Она летела к нему, как на крыльях, а в его глазах был неподдельный ужас. И не от страха, что я, как в детстве, надеру ему уши за очередную проказу. Он просто-напросто испугался, что их разлучат!

По какой-то, еще неясной для себя причине он до сих пор никому не сказал, что заметил телегу с беглецами на переправе. Когда он увидел взгляд Сергея, устремленный на невесту, он понял, что брат по-настоящему влюблен, и решил дать ему фору: вполне возможно, еще до прибытия в Самару молодые люди успеют объясниться, обвенчаться, и весь сыр-бор, загоревшийся из-за их побега, прекратится сам собой...

Но Ольга Ивановна, не ведая о тайных соображениях старшего графа, разволновалась:

– Не могу в это поверить! Вы намекаете, что Настя по уши влюблена в вашего брата? Но это полнейшая ерунда! За сутки невозможно привязаться к человеку до такой степени, чтобы забыть о собственной матери! – Она с торжеством посмотрела на Андрея. – Разлюбить можно мгновенно, но чтобы полюбить, для этого необходимо время!

– Вы безнадежно... – граф чуть было не произнес роковое слово «устарели», но вовремя спохватился и поменял его на более нейтральное, – отстали от жизни, дорогая Ольга Ивановна! Полюбить тоже можно мгновенно, но вот разлюбить... Это иногда не получается всю жизнь!..

Ольга Ивановна вспыхнула и невольно посмотрела в сторону Фаддея. Поэт под шумок прокрался к ее креслу и устроился в стороне от сквозняков, которые плохо действовали на его горло. Как успела она заметить, поэт страдал печенью, горлом, ногами, поясницей, селезенкой и прочими болезнями, панически боялся сквозняков, дурной пищи и запахов, дорожной тряски и пыли, неудобных постелей и всех тех проблем, которые шлейфом волокутся за путешественниками по бесконечно длинным российским дорогам. Теперь он чувствовал себя в полной безопасности. Стоило одной из частей его тела соприкоснуться с кресельными подушками, как тут же сигнал отхода ко сну отключил его сознание, и поэт мгновенно уснул, блаженно улыбаясь, словно младенец, которому наконец-то сменили сырые пеленки.

Андрей заметил ее взгляд и усмехнулся:

– Что-то слишком быстро заснул твой пылкий кавалер, Ольга. А уж как пел, как соловьем разливался! Какие речи впустую пропали!

– И тебе не стыдно признаться в откровенно гадком поступке, Андрей? – Ольга Ивановна презрительно сморщилась. – Тебе доставляет удовольствие подслушивать чужие разговоры?

– Оля, я тебя считал умной женщиной, – пробормотал граф, уже сожалея, что задел столь щепетильную тему, но Ольга Ивановна была в ярости, и остановить ее было невозможно.

– Ради бога, считайте меня кем угодно – дурой, плохой матерью, истеричкой, священным источником, но я знаю одно: завтра я сажусь на пароход и отправляюсь в Казань. Одна! Без тебя, без Райковича и без этого олуха-стихоплета! Вы мне все осточертели! Ваши нотации, добрые советы, объяснения в любви у меня уже поперек горла стоят! Оставьте меня наконец в покое! Мне нужна только моя дочь! А вы все убирайтесь хоть в тартарары, я не хочу вас всех видеть, и тебя в первую очередь!

Андрей взял ее за руку и развернул к себе лицом, потом на всякий случай перехватил и вторую руку Ольги Ивановны, зная о зловредной женской привычке одаривать мужскую половину человечества оплеухами и по менее значительным поводам.

– Успокойся, дорогая! Весь день ты усердно строила глазки Фаддею и любезничала с Райковичем, хотя видела, что мне это неприятно.

– Меня совершенно не заботят твои чувства! – Ольга Ивановна освободилась от мужских рук и поправила волосы, слегка выбившиеся из прически. Она не подозревала, насколько хороша сейчас с раскрасневшимися щеками и блестящими от гнева глазами и что стоящий рядом с ней мужчина готов сию минуту подхватить ее на руки и унести туда, где их никогда не настигнут ни родственники, ни житейские неурядицы. – Мне глубоко безразлично, нравится тебе мое поведение или нет! Да и какое вообще право ты имеешь судить, что плохо, а что хорошо? Я ведь не указываю тебе, с кем ужинать в ресторанах? Ради бога, встречайся с кем угодно и когда угодно, меня это совершенно не интересует!

– Кажется, впервые в жизни мне закатывают семейную сцену! – Андрей неожиданно рассмеялся. – Нет ничего приятнее твоей ревности, дорогая! Значит, не все для меня потеряно, и этот легкий мотылек, – кивнул он в сторону Фаддея, – уже не напьется сладостного нектара из источника твоей любви?

– Я тебя сейчас убью! – прошептала Ольга Ивановна и беспомощно оглянулась по сторонам, точно пыталась отыскать подходящее орудие возмездия.

– Оля! – граф привлек ее к себе. – Возможно, следует признать, что ты по-прежнему ко мне неравнодушна?

Она затаила дыхание, когда мягкие губы осторожно дотронулись до ее щеки.

– Не смей целовать меня! – прошептала она едва слышно, более всего желая, чтобы он не принял ее слова всерьез.

Андрей преувеличенно грозно сдвинул брови и тоже прошептал в ответ:

– Если ты боишься, что Фаддей или этот пакостный Райкович вызовут меня на дуэль, то предупреждаю: от них останутся лишь рожки да ножки! Я достаточно хорошо дерусь на шпагах и хорошо стреляю из пистолета.

– А ты вдобавок ко всему еще и хвастун! – Ольга Ивановна осторожно погладила его по щеке.

Теперь они стояли так близко, что слышали сердцебиение друг друга. Андрею нужно было лишь слегка наклонить голову, и его губы вновь бы приникли к слегка приоткрытому от волнения женскому рту.

Ольга Ивановна понимала, что ей следует отодвинуться от него на безопасное расстояние, но отойти назад мешал подоконник, и она закрыла глаза, кожей ощущая приближение мужских губ. И вдруг взрыв храпа из соседнего кресла заставил их отпрянуть друг от друга. Андрей с досадой посмотрел на безмятежно спящего поэта и чертыхнулся.

– О боже! – тихо рассмеялась Ольга Ивановна. – Я думала, Фаддей выстрелил тебе в спину из дуэльного пистолета!

Из кресла теперь доносилось мягкое сытое урчание, перемежаемое легким бульканьем и довольными вздохами, – поэт так и не проснулся. Но Ольга Ивановна была ему благодарна: невольно он помешал совершиться еще одному безрассудному поступку.

Торопливо освободившись от объятий графа, она пожелала ему доброй ночи и спешно покинула гостиную, несмотря на его просьбы остаться.

Оказавшись в своей комнате, она тут же поклялась на маленьком образке, который всегда брала с собой в дорогу, что никогда более не позволит Андрею компрометировать ее. И ни в коем случае не станет жертвой безнадежного романа, который ничего, кроме несчастий, ей не принесет.

Кроме того, с тоской думала она, это большая глупость – влюбиться в тридцать восемь лет в мужчину, который уже однажды сделал ее несчастной. И с какой стати она мечтала о встрече с ним, зачем отправилась на тот проклятый остров?

Ольга Ивановна вжалась лицом в подушку и отчаянно, по-девичьи горько зарыдала, словно вернулась в свой самый черный день, когда она получила то подлое, теперь она в этом не сомневалось, письмо от Варвары. В нем ее бывшая подруга смаковала подробности похождений Андрея в столице, чтобы через год самой выйти замуж за «подлого развратника».

Нет, никогда больше она не позволит себе полюбить кого-либо!

Никого и во веки веков! Ольга Ивановна вздохнула, перевернулась на спину и перекрестилась. И, уже засыпая, она подумала, что прошлая ночь, несмотря ни на что, останется одним из самых счастливых воспоминаний в ее жизни!

Глава 18

– О, ужас! Он почти поцеловал ее! – прошептала Глафира Дончак-Яровская. – Если бы Фаддей не взорвался храпом, граф поцеловал бы Ольгу непременно! Я просто убеждена в этом! – Она порывисто вздохнула и чуть не упала на голову верной Дарьи, с трудом удерживающей пустую дождевую бочку под ногами предводительницы. Рассохшаяся бочка грозила вот-вот развалиться. Но подруги, возбужденные представшим перед ними зрелищем, не обратили внимания даже на то, что вместо двух обручей бочку опоясывает один, и тот донельзя проржавевший.

Уцепившись руками за облупленный подоконник, Глафира заглядывала в комнату и шепотом комментировала происходящие в гостиной события. К открытому окну, возле которого стояли Ольга и граф, они все-таки не посмели подобраться, а устроились у того, которое выходило на задний двор и по этой причине было закрыто. Но чуткие уши Глафиры улавливали и более слабые звуки, чем те, которые доносились из гостиной. И поэтому почти весь разговор графа Андрея и Ольги Меркушевой прошел при двух свидетелях.

– Ну, всего можно было ожидать, – сокрушалась шепотом Глафира, – но что Ольга начнет флиртовать со старшим Ратмановым?! Как ей не стыдно, дочь неизвестно где, а она прохлаждается в компании трех мужчин! – Сердито фыркнув, она почувствовала, что хлипкое сооружение под ней пришло в движение. Дарья вцепилась в ее ноги железной хваткой, стараясь спасти от падения. Но Глафира на этот раз не поняла подругу и, шевельнув затекшей от напряжения ногой, попыталась освободиться. В следующее мгновение раздался хлопок, это лопнул отживший свое обруч, и бочка аккуратно распалась на составляющие. Глафира сдавленно вскрикнула и приземлилась точно в центр бывшей бочки.

Дарья охнула. Башмак приятельницы впечатался ей в бедро, но даже в такой чрезвычайной ситуации дамы не позволили себе слишком громких криков, чтобы не выдать своего присутствия. Глафира, словно гигантский пестик, поднялась из образовавших цветочный венчик деревянных останков и опять подкралась к окну. Подставив ребром днище бочки к стене, она взгромоздилась сначала на него, а потом ловко перебралась на узкую, всего вполкирпича толщиной, декоративную полоску, украшавшую когда-то здание гостиницы, а сейчас основательно изъеденную временем и спинами влюбленных парочек из гостиничной прислуги, выбравших этот потаенный уголок двора для ночных свиданий. Но, к великому сожалению любопытных приятельниц, Ольга Меркушева уже покинула гостиную и им так и не удалось узнать, поцеловал ли ее граф Ратманов или дело ограничилось одними объятиями.

Глафира сползла по стене и удрученно оглядела изрядно испачканный известкой и штукатуркой дорожный костюм. Но дело стоило свеч! Назревал новый скандал, и не менее захватывающий, чем предыдущий. До сей поры любознательным светским кумушкам не везло, им так и не удалось разузнать, по какой причине младший граф вздумал умыкнуть свою же собственную невесту.

Дарья высказала робкую мысль, что Ольга могла отказать жениху дочери из-за слухов, которые роились вокруг Сергея Ратманова тучами и представляли его сиятельство с очень неприглядной стороны.

Глафира, конечно, была в курсе семейных разногласий Меркушевых по поводу этого брака. А однажды она случайно оказалась под окном комнаты, в которой мать и дочь весьма бурно выясняли отношения, и тогда ей стало ясно, что Настя совсем не в восторге от своего будущего мужа. Но с какой стати ей вздумалось бежать вместе с неприятным ей человеком, притом если мать отказала ему?

Получался какой-то заколдованный круг. Обе милые дамы, как ни старались, не могли разобраться, что же происходит на самом деле. Но новый поворот событий не только разогнал их слегка застоявшуюся кровь, но и позволил надеяться, что они все-таки на верном пути и нужно готовиться к тому, что со дня на день они могут оказаться в эпицентре одного из самых крупных светских скандалов.

Пока Глафира предавалась размышлениям и с огорчением рассматривала надорванный манжет, Дарья, отдуваясь, как после парной бани, безуспешно пыталась отряхнуть юбку подруги. Глафира нагнулась к ней и недовольно прошептала:

– Оставьте мой костюм в покое, Дарья Матвеевна! Бог с ним! Ему сейчас нужна хорошая щетка, и только! А нам с вами следует поискать себе другую гостиницу, иначе непременно встретимся с Ольгой и, конечно же, не сумеем объяснить, по какой причине мы оказались в Самаре.

– Глафира Афанасьевна, я просто потрясена вашей зоркостью, – восторженно провозгласила Пискунова. – С вашей-то близорукостью через улицу разглядеть в окне эту парочку да еще в такой темноте узнать их!

– Ничего удивительного! – Глафира была польщена. – Ольгу я знаю без малого двадцать лет, да и графа примерно столько же. Насколько я помню, еще до ее замужества по столице ходили неясные слухи, что их с Андреем Ратмановым связывали не просто добрососедские отношения. Но Ольга была бесприданницей, и в свет ее вывезла на собственные средства тетка, сестра матери, у которой она воспитывалась после смерти родителей, – Глафира вздохнула. – Конечно, замуж Ольга, тут уж ничего не скажешь, вышла очень удачно. Молодой Меркушев был и красив, и богат, к тому же, бесспорно, влюбился в нее, но и граф был к ней неравнодушен, теперь я в этом окончательно убедилась. Родители не позволили бы ему жениться на бедняжке Ольге. Дела у них в то время шли совсем не так хорошо, как сейчас. – Глафира обвела торжествующим взглядом темные окна и пробормотала: – Неужели она надеется на что-то? В ее возрасте следует уже о боге думать, а не крутить амуры с бывшими любовниками!

– Как вы думаете, дорогая, – Пискунова проследила за ее взглядом и ухмыльнулась, – они сейчас в одной комнате?

Глафира пожала плечами и безапелляционно заявила:

– В одной, не в одной, это дела не меняет. С такой скоростью развиваются события, что они очень быстро окажутся не только в одной комнате, но и в одной постели. Но я смею заметить, что эта страсть способна погубить не только Ольгу, но и ее дочь. В первую очередь она мать и не должна забывать, что Настя сейчас в еще худшем положении, и, если они до сих пор не обвенчались с младшим графом, ее репутация окончательно погублена.

– Конечно, если об этом станет известно в обществе? – хихикнув, уточнила Пискунова.

– Безусловно, – подтвердила Глафира и, смерив Дарью взглядом, высокомерно добавила: – Но только в том случае, если я захочу об этом рассказать!

– Полагаю, – вновь прострекотала Пискунова, – граф Андрей действительно хотел поцеловать Ольгу?

– И вы еще сомневаетесь? – Глафира быстрым шагом миновала темный двор и остановилась у ворот, поджидая запыхавшуюся подругу. – Не думаю, что он искал соринку в ее глазах. Ольга их закрыла и почти не дышала, когда граф наклонился к ней. При этом он обнимал ее за талию, а она его за плечи. Надеюсь, вы еще не забыли, дорогая, как ведет себя мужчина, когда собирается поцеловать женщину? Так вот, граф Ратманов вел себя именно таким образом!

Обе дамы быстро пересекли Дворянскую улицу, на которой располагалась гостиница. Горничная госпожи Дончак-Яровской с недоумением оглядела явно торжествующую хозяйку и ее подругу и с тоской подумала о том, что ей опять всю ночь напролет придется чистить и приводить в порядок господское платье...

Дамы уселись в карету и, не обращая на служанку никакого внимания, продолжали прерванный разговор.

– Не думаю, что у старшего Ратманова серьезные намерения насчет Ольги. Обе столицы в курсе, что он собирается жениться на молоденькой, а кто будет этой счастливицей, мы узнаем в самом скором времени, – Глафира радостно потерла ладони. – Представляю разочарование Ольги, когда он после непродолжительного романа объявит ей от ворот поворот!

Пискунова прищелкнула языком от удовольствия.

– Помните, как он взбесился, когда я спросила его прошлой зимой в театре, верна ли новость, что он собирается жениться на Фелиции Лубянской! Тогда он и не думал, что герцогиня оставит ему наследство.

– О, еще как помню! Сначала он покраснел, потом побелел и, кажется, сравнил вас с глупой гусыней, дорогая? – не преминула съехидничать Глафира.

Пискунова не ответила, но по тому, как вдруг поджала губы и отвернулась к окну, мадам Дончак-Яровская поняла, что переборщила, и постаралась загладить свою вину признанием:

– Каюсь, молодой Ратманов тоже назвал меня безмозглой индюшкой, когда я осмелилась узнать у него, собирается ли он поддерживать отношения с Фелицией после женитьбы на Насте. Мы встретились с ним на «четверге» у княгини Гнеушевой, и он был в не меньшей, чем его братец, ярости и готов был растерзать меня на куски!

– Но откуда взялся слух о том, что братья Ратмановы пользуются благосклонностью этой мерзкой Фелиции. Они всегда отличались вкусом, и вдруг связь с такой вульгарной женщиной, причем почти одновременная! Не удивлюсь, что она принимала их в одной и той же постели и, вполне возможно, на одних и тех же простынях. – Дарья не умела долго сердиться и тут же вновь продолжила разговор: – Я узнала об этом от генеральши Тамбовцевой.

– Странно! Первый раз слышу, чтобы Тамбовцева сумела разнюхать нечто важное. Очевидно, кто-то помог ей в этом. Но кто? – с удивлением в голосе воскликнула Глафира.

– Но кто? – как эхо повторила Пискунова и всплеснула руками. – Я не я буду, если не узнаю, кто ей рассказал об этом!

Дамы переглянулись и расхохотались от предчувствия новых потрясений, которые не без их активного участия грозили перерасти в великолепнейший скандал!

Глава 19

Ранним утром следующего дня старший граф Ратманов лежал в постели в своем номере и глядел в выбеленный потолок. Рассвет постепенно проникал в комнату. Ночной сумрак все еще таился по углам, неторопливо уступая натиску солнечных лучей, уже покрывших легкой позолотой темные шторы и высокий подоконник. В левой руке Андрей держал карманные часы и время от времени поглядывал на них. Движение на улицах уже началось, и оконные стекла дребезжали от проезжавших мимо тяжелых экипажей и проносившихся лихачей. Рожки карет и оглушительные крики извозчиков звучали все чаще и громче, как и перебранка горничных и лакеев в коридорах гостиницы. Граф знал, что пришло время вставать, но, как в далеком детстве, все оттягивал эту минуту, словно не решаясь начать новый день.

Он почти не спал этой ночью, как и две предыдущие. Своей бессонницей Андрей был обязан в первую очередь Ольге. Поступок брата не вызывал у него особого беспокойства. У Сергея достаточно здравый ум, и ему ничего не стоит решить все проблемы наилучшим образом, то есть жениться на девушке, в которую он, несомненно, влюблен по уши. И тем самым дать возможность старшему брату заняться устройством собственной жизни.

Он спал сегодня не более двух часов, а все оставшееся время пытался разобраться в своих чувствах и ощущениях, старался взглянуть на происходящее с ним с разных сторон и точек зрения. Но так и не решил, что же ему предпринять и как вести себя дальше.

Двадцать лет он мечтал о встрече со своей давней и горькой любовью и в то же время отчаянно боялся этого. Он прекрасно знал, как безжалостно и жестоко время особенно к красивым женщинам. Но, к его удивлению и тайной радости, Ольга Меркушева за эти годы стала не только красивее. Она приобрела то особое очарование и уверенность в себе, которые свойственны женщинам, прожившим долгое время в любви и благополучии. И потому, наверно, вела себя естественно и просто: смеялась, когда хотела, и плакала, не стесняясь, умело отбивалась от нападок Райковича и с иронией воспринимала ухаживания Фаддея. Ни разу он не заметил в ней даже тени кокетства, и на острове он чувствовал, что она искренне любит его... Ольга была создана для него. И не зря судьба снова дала им шанс, и грех было бы вновь его упустить! Но как заставить эту женщину обвенчаться с ним? Как доказать ей, что он не променяет ее ни на какое наследство?

Андрей вновь взглянул на часы и позволил себе поваляться в постели еще десять минут. Он почти не сомневался, что сегодня, в крайнем случае завтра, все их проблемы решатся сами собой. Пароход до Казани уходил в среду вечером, и беглецы непременно объявятся в Самаре в самое ближайшее время. И Ольга, бесспорно, станет намного сговорчивее и согласится выслушать его доводы, если удостоверится, что с ее дочерью все в порядке, а будущий зять намного порядочнее, чем его представляла светская молва. Граф усмехнулся про себя. Впервые за сорок два года жизни он и вправду озабочен семейными проблемами и искренне желает счастья младшему брату именно с этой весьма хорошенькой зеленоглазой девочкой.

Интересно, как прореагирует Сергей, когда узнает, что его старший брат метит в отчимы к его будущей жене? И если все сложится благополучно, то дети Сергея и Насти будут ему одновременно племянниками и внуками?..

Андрей недовольно поморщился и встал с постели. Слишком далеко он зашел в своих мечтах, и как бы не сглазить все раньше времени... Он трижды постучал по дереву и вдруг вспомнил вчерашнюю встречу в ресторане, которую последующие события сумели вытеснить из его головы...

Он пошел в обеденный зал не потому, что проголодался. Просто в номере ему было душно и одиноко. Спутники разошлись по своим комнатам, но Фаддей и Райкович его не слишком заботили, а та, которая интересовала и волновала, вряд ли согласилась бы разделить с ним компанию.

Посетителей в силу раннего времени было немного, и поэтому Андрей выбрал столик у окна и попросил официанта никого к нему не подсаживать, даже если в зале яблоку негде будет упасть. Он не ожидал встретить здесь кого-нибудь из знакомых, но по старой привычке все-таки сел спиной к залу. В быстро темнеющем окне он увидел свое отражение, задумчивую и мрачную физиономию, скорчил недовольную гримасу и усмехнулся: во всем, что с ним произошло, прежде всего виноват он сам, и никто в этом мире не в состоянии ему помочь, если только он сам не захочет изменить свою жизнь.

Андрей тяжело вздохнул и сделал глоток из бокала. Вино было холодным и терпким, хорошо утоляло жажду, и он сделал еще один глоток. Потом достал сигару и оглянулся через плечо. Многие посетители курили, и он последовал их примеру. Слегка откинувшись на спинку кресла, граф несколько раз затянулся, задумчиво наблюдая за сизоватой струйкой дыма, витавшей среди причудливо изрезанных листьев незнакомого ему тропического растения, украшавшего ближайший от него угол ресторана. Вино почти согрело его душу и успокоило неотвязную боль в сердце, которую он испытывал всякий раз при воспоминании об Ольге.

Он сердился на самого себя, на свое неумение забываться и расслабляться, и каждый приступ злости успокаивал доброй парой глотков из бокала и новой дымовой затяжкой, отчего голова становилась все тяжелее, а взгляд туманнее. Он собирался сделать очередной глоток, когда мягкий женский голос назвал его по имени:

– Граф Ратманов?

С очевидным недовольством он взглянул через плечо на даму, посмевшую нарушить его уединение. Видение, представшее перед ним, несколько расплывалось в его глазах, и Андрей слегка прищурился, чтобы разглядеть причудливо одетую женщину. Темно-синий шелковый балахон, перетянутый в талии широким красным шарфом, мягкими складками спускался до полу. Коротко подстриженные, черные как смоль волосы рамочкой обрамляли бледное лицо. Дугообразно выщипанные тоненькие брови, карие глаза, слишком острый, на его взгляд, но достаточно милый носик, красивые губы, улыбающиеся своей неподражаемой улыбкой... Несомненно, они были знакомы, но, боже правый, он никак не мог вспомнить ее имени!..

– Дорогой мой, и сколько таких бокалов вы уже выпили? – Дама опустилась в кресло напротив и с улыбкой посмотрела на него. – У вас очень усталый вид, граф!

Андрей помотал головой, словно разгонял туман, застивший взгляд, и постарался связать балахон, косую челку и выщипанные брови в единое целое. Дама тем временем раскрыла изящный портсигар и достала из него длинную папиросу, которую вставила в янтарный мундштук, но не закурила, а зажала в пальцах левой руки и многозначительно взглянула на графа. Он широко раскрыл глаза и воскликнул, узнавая:

– Так это вы?

Фелиция Лубянская собственной персоной сидела по другую сторону стола, и ничего удивительного, что он не сразу узнал ее в новых, менее вызывающих одеждах. Но почему она здесь? Он не верил в простые совпадения и захотел немедленно во всем разобраться. Но Фелиция опередила его вопрос и пояснила:

– Я... я еду навестить родителей. У них небольшое имение под Самарой. Они живут здесь настоящими отшельниками и уже много лет не бывали ни в Москве, ни в Петербурге...

– У вас есть родители? – изумился Андрей. Своим поведением в обществе она постоянно демонстрировала эпатажную независимость от семейных уз. Ее суждения неизменно ошеломляли и повергали в изумление наиболее здравомыслящую часть столичного бомонда и приводили в нездоровый восторг лохматых молодых нигилистов и юных пустоголовых emancipee. Но сам граф придерживался иной точки зрения, которую однажды высказала его бабушка: «Замуж ей надо, тогда вся дурь из головы вылетит!»

– Вероятно, я не очень похожа на послушную и любящую дочь, – улыбнулась Фелиция, – но на самом деле я очень люблю моих старых родителей и летом подолгу гощу у них. А что вы здесь делаете? Насколько мне известно, сейчас вы должны праздновать свадьбу вашего брата?

Граф молча кивнул головой и снова сделал глоток из бокала, а потом вдруг неожиданно спросил:

– Скажите, Фелиция, почему вдруг пошли разговоры, что вы любовница Сергея?

Женщина залилась смехом, а Андрей поморщился, недовольный столь громким проявлением чувств.

– Между прочим, я тоже вашим любовником никогда не был!

– Конечно, не были! – Лубянская перегнулась через стол и с видом опытного заговорщика прошептала: – Но я не сомневаюсь, что братья Ратмановы могли бы стать бесподобными любовниками, стоило им только этого захотеть!

– Вы не ответили на мой вопрос, – напомнил ей Андрей.

– Ни в Москве, ни в Петербурге никто не сомневается в нашей с вами связи, – с мечтательной улыбкой на лице произнесла Фелиция, – но как бы хохотали все эти жалкие сплетники, когда бы узнали, что вы ни разу даже не поцеловали меня!

– Я испытываю к вам самые теплые чувства, всегда считал вас своим искренним другом, но мне неприятно вдвойне, что о нас повсюду судачат и строят недвусмысленные предположения. Надеюсь, эти слухи совершенно не соответствуют действительности и в отношении моего брата?

– Ваш брат такой же сухарь, как и вы. И я сама несказанно удивляюсь, почему его считают моим любовником. Возможно, потому что мы несколько раз оказывались вместе на одних и тех же приемах и вечерах, но смею заверить вас, что ничего предосудительного в отношении его я не допускала: мы вели совершенно невинные разговоры о политике, женском образовании, спорили, шутили... И ничего более! Но почему это вас так беспокоит? Слухи возникают и тут же умирают, и если на них обращать внимание, можно вполне сойти с ума!

– Я полностью с вами согласен, Фелиция! – Андрей тяжело вздохнул. – Я и сам так считал, пока не стал их жертвой. Но более всего меня беспокоит сейчас Сергей. Видите ли, возникли некоторые трудности с его женитьбой. Его невеста, очень милая и славная девочка, оценивает подобное положение, мягко говоря, негативно, и в связи с этим свадьба пока не состоялась.

– О боже! – Фелиция быстро перекрестилась. – Так Сергей до сих пор не женат?

– Вполне это допускаю! – Андрей подозвал официанта и попросил принести шампанского, потом посмотрел на свою собеседницу. – Дело в том, что они сбежали прямо из-под венца, оба, и Сергей, и его невеста! Потому мы и находимся здесь, чтобы встретить их прежде, чем они сядут на пароход в Казань.

Фелиция всплеснула руками.

– Пресвятая Богородица! Весьма все непонятно, но я не желаю выяснять, что произошло на самом деле! С меня довольно, что вы оказались в отчаянном положении, и отчасти здесь моя вина, что я вовремя не пресекла эти гадкие сплетни!

– Вашей вины тут нет! – Андрей едва заметно улыбнулся. – Но мне нравится ваша деликатность!

– Понимаю, прежде вы считали меня грубой, невоспитанной особой, с экстравагантными выходками и суждениями, но я просто-напросто не выношу великосветский снобизм и чванство наших милых дам и их не менее спесивых мужей. Все из них тайно, а то и явно мечтают о любовниках и любовницах, порой меняют их как перчатки, но терпеть не могут, что кто-то, помимо них, пользуется благосклонностью и вниманием. – Фелиция отбросила на стол папиросу, которую так и не закурила. – Простите, Андрей, а кто та красивая дама, которой вы помогали выйти из кареты?

– Это мать невесты Сергея, Ольга Меркушева, – неохотно объяснил Ратманов. – Кроме того, здесь Фаддей Багрянцев и Райкович. Надеюсь, вы слышали эту фамилию? Он один из самых богатых московских антикваров, к тому же владелец очень известной коллекции итальянских и фламандских живописцев.

– Нет, ни стариной, ни живописью я не интересуюсь, и его фамилия ничего мне не говорит, – Фелиция равнодушно пожала плечами. – Давайте поговорим о ваших делах. Вы уже подыскали себе невесту?

– Пока нет! Но думаю, за этим дело не станет! – Он приподнял бокал с шампанским. – Лучше выпьем за вас, Фелиция! Вы одна из тех женщин, которые более всего достойны счастья!..

– Да, оно постоянно ходит рядом со мной, но так и не рискнет приблизиться, – с грустью произнесла Фелиция, – а выбирает безмозглых дурех, которые и распорядиться им как следует не могут!..

...Андрей подошел к окну и выглянул наружу. Небо было безоблачным, но багровое солнце выплывало из-за горизонта, закутанное, как в кокон, в сизую дымку. День обещал быть не менее жарким, чем предыдущий. Он посмотрел вниз. Легкая на помине, Фелиция Лубянская вышла из гостиницы и остановилась на крыльце, кутаясь в черную с длинной желто-оранжевой бахромой шаль. Широкий бурнус из полосатого крепа свободно обтекал ее фигуру, а на голове возвышалось причудливое сооружение, напоминавшее по виду Эйфелеву башню, только более кургузую и перевитую лентами в тон шали. Граф вздохнул. Его бабушка точно не дожила бы до своих восьмидесяти, если бы он или Сергей позволяли себе появляться перед ней с дамами даже в более щадящих ее чувства одеждах. Очевидно, жизнь в провинции сделала родителей Фелиции довольно устойчивыми к подобным потрясениям, если они до сих пор живы и здоровы.

Он быстро сбежал по лестнице на первый этаж и вышел на крыльцо. Фелиция радостно поспешила навстречу и протянула ему руку. Граф учтиво поцеловал ее и пожелал Лубянской благополучно доехать до имения родителей. Потом помог ей подняться на подножку экипажа. Фелиция улыбнулась на прощание и вдруг наклонилась, быстро поцеловала его в щеку и прошептала:

– Не забывайте, что я ваш друг, но и женщина тоже!..

Ольга Ивановна за сценой прощания наблюдала из окна гостиной. Райкович, успевший уже поссориться с горничной, громко хлопавшей форточкой в соседнем номере, и лакеем, который принес ему недостаточно горячую воду для бритья, возмущался за ее спиной по поводу надвигающейся жары. Фаддей, нежно поддерживая ее под локоток, шептал на ухо сонеты, которые, по его словам, сочинял всю ночь. Правда, рубец на его щеке от шва на наволочке свидетельствовал обратное, но Ольге Ивановне было не до подобных мелочей. Во все глаза она наблюдала за парочкой, нежно воркующей на крыльце.

– Кто эта женщина? – наконец решилась она спросить. Багрянцев прервался на полуслове и, близоруко прищурившись, проследил за направлением ее взгляда.

– Боже правый! – воскликнул он восторженно. – Сама Фелиция Лубянская здесь! С чего бы это?

– Фелиция Лубянская? – переспросила Ольга Ивановна встревоженно. – Это о ней говорят, что она... – Меркушева быстро закрыла рот, словно испугалась произнести неприличное слово.

– Что же ты замолчала, дорогая? – поспешил излить очередную порцию яда Райкович. – Продолжай, не бойся! Это действительно Фелиция Лубянская, любовница старшего Ратманова, а возможно, и младшего. И я не удивлюсь, если узнаю, что он специально вызвал ее сюда. А вся эта жалкая инсценировка с побегом и погоней преследует одну-единственную цель: по какой-то причине навредить тебе и твоей дочери. Неужели ты до сих пор этого не поняла?

– Прекрати, Ратибор! Ни слышать, ни видеть тебя больше не желаю! – Ольга Ивановна в гневе топнула ногой и, подхватив юбки, стремительно вышла из гостиной и скрылась в своей комнате.

Андрей, который в этот момент переступил порог гостиной, с недоумением проводил ее взглядом, отметив ее чрезмерную бледность, и спросил растерянно взиравшего на него поэта:

– Что здесь произошло?

– Да вот, опять Райкович выступил, – с досадой произнес поэт. – Она спросила меня о Фелиции, с которой ты в это время любезничал на крыльце, но он мне и рта не позволил раскрыть, влез в наш разговор, представил Лубянскую твоей любовницей, тебя и Сергея, как всегда, подлыми заговорщиками, а саму Ольгу Ивановну и Настю жертвами заговора!

– Черт побери! – выругался Андрей сквозь зубы и посмотрел в сторону смахивающего на большое насекомое человечка.

Райкович, как ни в чем не бывало сидя в кресле, продолжал возиться со своей трубкой. Андрей быстро пересек гостиную и остановился напротив его кресла. Некоторое время молча, заложив руки за спину, он наблюдал за процессом раскуривания трубки, но потом не выдержал, схватил Райковича за грудки, вытащил его из кресла и несколько раз основательно встряхнул.

– Впервые встречаю столь отвратительное существо! – Андрей чуть не задохнулся от бешенства. – Если вы еще раз откроете свой изрекающий гадости рот, господин Райкович, я, даю слово дворянина, утоплю вас как самую что ни есть паршивую крысу в уличном сортире!

Райкович вывернулся из его рук, брезгливо сморщился и, отступив на несколько шагов, с не меньшим бешенством прошипел:

– Вы недостойны называться дворянином, граф! Вы – хам и негодяй, и я сумею припомнить вам и «паршивую крысу», и «уличный сортир»! Я еще заставлю вас выть от отчаяния и рвать на себе волосы. Я не буду Ратибором Райковичем, если не устрою кое-кому веселую жизнь! – Он яростно стукнул тростью о пол и, злобно сверкнув маленькими глазками под густыми черными бровями, язвительно добавил: – Думаю, милейший, после этого у вас пропадет всякое желание волочиться за каждой юбкой!

Глава 20

– Господа! Молодые люди!

Настя и Сергей одновременно открыли глаза. Рядом с телегой стоял высокий старик с ослепительно белой головой и такой же бородой, спускавшейся чуть ли не до пояса. Несмотря на ранний час, а рассвет только-только забрезжил на горизонте, он был в одной сатиновой рубахе, выцветшей на плечах до цвета его бороды, таких же старых портках и без какой-либо обуви на ногах.

Настя зябко поежилась. В объятиях Фаддея ей было тепло и уютно, и она испытала сильнейшее разочарование оттого, что незнакомому старику вздумалось совсем некстати их разбудить.

Она не помнила, как заснула, но слышала сквозь сон, что Фаддей устроился рядом с ней. Мужская рука скользнула под ее голову, и та очень удобно уместилась на сгибе его локтя, кроме того, было так приятно чувствовать его дыхание на своей щеке, а его руку на своей талии. Лежать вдвоем в телеге было тесно, поэтому всю ночь им пришлось провести на боку, прижимаясь друг к другу. Но впервые в жизни Настя испытала несомненное удовольствие от подобной тесноты.

Девушка даже во сне не хотела доставлять ему неудобство и старалась излишне не шевелиться, интуитивно избавляя Сергея от страданий, которые он испытывал всякий раз, когда она чуть сильнее, чем следовало, прижималась к нему грудью или бедром.

Он проснулся гораздо раньше Насти, но не рискнул высвободить руку, которая неимоверно затекла. Он не хотел тревожить девушку и поэтому продолжал лежать неподвижно, вглядываясь в заметно посветлевшее небо. Лошади стояли, уткнувшись головами в густые заросли какого-то кустарника, но высокие бортики телеги не позволяли ему определить, где они находятся. Сергей и не спешил, справедливо полагая, что еще слишком рано, их никто не подгоняет и не торопит и пока они полные хозяева своего времени.

Его невеста безмятежно спала рядом, ее рука покоилась на его груди. Сергей ласково погладил и слегка сжал ладошку, такую теплую и маленькую, и вздохнул. Сегодня во что бы то ни стало он должен все ей объяснить и покаяться в своих неблаговидных намерениях. Конечно, не стоило ожидать, что Настя обрадуется его признаниям. Но, в конце концов, она умная девушка и должна во всем разобраться. Он ведь тоже отнесся с пониманием к ее выходке, хотя на первых порах она привела его чуть ли не в шоковое состояние и в какой-то степени спровоцировала на сей непозволительный с точки зрения светской морали поступок.

Незаметно Сергей вновь задремал и проснулся от голоса старика, который с веселым изумлением взирал на них сверху вниз:

– Что же вы, ангелы небесные, такое неудобное место для ночлега выбрали? Перегородили, понимаешь, мне дорогу, ни пройти, ни проехать! Жена моя, Марья Егоровна, замерзла поди, пока я вас разбудить пытаюсь.

Сергей быстро поднялся и огляделся по сторонам. Настя тоже проснулась и, застенчиво улыбнувшись старику, пригладила растрепавшиеся волосы.

– Где мы? – спросила она едва слышно. Но Сергей лишь пожал плечами и вопросительно посмотрел на старика. Тот улыбнулся еще шире, показав на редкость хорошо сохранившиеся зубы. Да и сам он, несмотря на седину, был по-молодому розовощек, с гладким загорелым лицом, на котором яркие голубые глаза смотрели весело и доброжелательно.

– Да, ангелы небесные, по всему видно, вас не слишком заботило, куда лошадки везут! А привезли они вас к нам с Марьей Егоровной в гости. Маша, иди сюда! – крикнул он куда-то в сторону зарослей. Неожиданно среди них открылась калитка, и из нее точно вынырнула маленькая женщина, сидящая верхом на сером ослике. – Смотри, дорогая, кто к нам пожаловал! – обратился к ней старик и кивнул на молодых людей. – Не иначе молодожены, так уж крепко спали, не разбудишь!

Пожилая женщина с поразительно тонкими чертами лица и все еще очень красивыми темными глазами подъехала вплотную к телеге и остановила ослика. Ее гладко причесанная седая голова едва виднелась над бортиком, но она улыбалась не менее благожелательно, чем ее муж.

– Милые мои, что же вы на телеге-то? Замерзли небось?

– Ну, матушка моя, ты словно забыла, что в молодости не одеяло, а любовь греет! Или я не прав, голуби мои сизокрылые?

Настя посмотрела на Сергея и опустила глаза. Женщина заметила ее взгляд и шутливо прикрикнула на мужа:

– Прекращай-ка ты, Дмитрий Алексеевич, тень на плетень наводить да отворяй ворота пошире. Гости у нас здесь нечасто бывают, но мы им всегда рады! Особенно таким вот, молодым и красивым! – она улыбнулась Насте. – Вижу, что издалека едете, устали крепко, запылились в дороге...

– Мы уже третий день в пути, – призналась Настя и посмотрела на Сергея, который пока не вымолвил ни единого слова. – Познакомьтесь, это Фаддей, мой жених, мы едем в Самару, чтобы обвенчаться.

– Ну и дела! – удивился старик. – Что же, поблизости церкви не оказалось?

Мария Егоровна быстро посмотрела на мужа, и Сергей отметил ее явно предостерегающий взгляд.

– Так сложились обстоятельства, – Сергей спрыгнул с телеги и помог Дмитрию Алексеевичу открыть тяжелые створки ворот, которые полностью скрывались от постороннего взгляда в зарослях конского каштана и хмеля. Усыпанная мелким щебнем дорога одним концом терялась за поворотом в густом лиственном лесу, другим упиралась в ворота. И стоило мужчинам распахнуть их, как лошади без всякого принуждения въехали на широкий двор и остановились. Старик потрепал одну из них по холке.

– Проголодались, голубушки, да и пить захотели. Эй, Степан! – крикнул он в сторону длинной приземистой постройки из саманного кирпича, расположенной справа от двухэтажного каменного дома, перед которым был разбит огромный розарий.

На пороге тут же возник молодой крепкий мужик с окладистой русой бородой и подстриженными в скобку волосами. Он без лишних вопросов подхватил лошадей под уздцы и отвел их к коновязи.

Хозяин посмотрел на Сергея и вновь улыбнулся.

– Бери-ка ты, мил-человек, свою любушку под белы рученьки да веди в дом! Сейчас моя Егоровна насчет завтрака распорядится, а я велю баньку протопить. Думаю, она сейчас вам в самый раз придется.

– Не стоит беспокоиться, – Настя немного виновато посмотрела на их нового знакомого. – Возможно, мы оторвали вас от каких-то неотложных дел?

– Какие тут неотложные дела в лесу? – Дмитрий Алексеевич вздохнул. – Живем, как медведи, на десять верст вокруг лес да поля, гости у нас редко бывают, дети в Москве... Так что каждому новому гостю, как подарку, радуемся. Проходите в дом, – заторопил он их. – Сейчас комнату вам покажу, располагайтесь, отдыхайте, пока Егоровна с завтраком шустрит!

Комната оказалась чистенькой, с побеленными стенами и потолком. На окнах вовсю цвели бегонии, пышную кровать с белым кружевным покрывалом украшала горка высоких подушек, а на полу лежали полосатые домотканые половики. Настя с восхищением оглядела комнату, подошла к окну и выглянула наружу.

– Смотрите, Фаддей, какая прелесть!

Огромные розы склонили головы под тяжестью утренней росы. Крупные капли сверкали и переливались под первыми лучами солнца, бархатистые лепестки казались горячими на ощупь. Среди кустов бродил важный черный кот с белыми лапками, изредка он припадал брюшком к земле, настороженно оглядывался, принюхивался и вновь с хозяйской тщательностью продолжал обход своих владений!

Настя вдохнула полной грудью чудесный воздух, напоенный запахами влажной земли, солнца, зелени, пронизанный сладковатым ароматом роз и слегка горьковатым сальвий, чьи огненно-желтые шары выглядывали из длинных деревянных ящиков, обрамляющих веранду, выходящую в яблоневый сад.

В дверь осторожно постучали, и на пороге возникла совсем еще юная босоногая девушка, почти девочка, с большим букетом роз в руках. Улыбнувшись, она протянула их Насте и смущенно прошептала:

– Барин велел вам отнести, только что сами срезали. А барыня зовет на веранду чай пить...

Настя посмотрела на Сергея и передала ему букет.

– Поставьте, пожалуйста, в вазу, – попросила она, – а я пока приведу себя немного в порядок.

Через полчаса они вышли из своей комнаты. Все та же босоногая девочка проводила их на веранду. Дмитрий Алексеевич в новой рубахе и сапогах взял Настю за руку и посадил рядом с собой, а Сергей сел рядом с Марией Егоровной, тоже успевшей переодеться в темно-зеленое шелковое платье.

– Ну, что, молодые люди, – потер радостно руки хозяин, – хотя и время раннее, но за встречу и знакомство подобает винца выпить. Оно у меня домашнее, сладенькое, в голову не ударяет!

– Винцо лучше на вечер оставить, – остановила мужа хозяйка и вопросительно взглянула на гостей. – Вы не откажетесь у нас денек-другой погостить?

Настя умоляюще посмотрела на Сергея.

– Давай останемся, мне так здесь нравится!

Он пожал плечами.

– Как пожелаешь, но мы можем опоздать на пароход до Казани. Вдруг он отправляется не каждый день, а ты сама знаешь...

– Маша, – вмешался хозяин, – по-моему, у меня было где-то пароходное расписание. Если мне не изменяет память, пароходы на Казань отходят по воскресеньям, средам и пятницам. Пойду поищу его, а винца мы все равно выпьем, когда вернусь! – Он подмигнул жене и поднялся из-за стола. Но она опять остановила его.

– Сиди уж, выпивальщик! Сама пойду отыщу! А то, как давеча, все только перевернешь вверх дном! – Она ушла в дом, а Дмитрий Алексеевич, кивнув ей вслед головой, прошептал:

– Строгая ужас! Вот уже сорок лет меня в ежовых рукавицах держит!

– Вы уже сорок лет женаты? – Настя с удивлением посмотрела на него. – И все время живете здесь?

– Почему же? – усмехнулся старик. – В молодости мы жили в несколько других условиях. Видите ли, моя жена, урожденная княжна Батурина, в свое время была первой красавицей Москвы...

– Княжна? – прошептала Настя, вспомнив женщину в стареньком платье, сидящую верхом на ослике. – Но как же?..

– Как она оказалась здесь? – улыбнулся старик. – По любви, конечно! И я эту историю непременно расскажу вам, дорогие мои, тем более что, насколько я разбираюсь в людях, в поселян вы переоделись не от хорошей жизни?

Настя посмотрела на жениха. Но он словно не обратил внимания на слова хозяина и невозмутимо расправлялся с очередным пирогом.

– Как вы узнали это? – спросила она. – У нас что, на лице написано?

– Девочка дорогая, тут и приглядываться не надо! Я всю жизнь в деревне живу, знаю крестьянскую речь, да и по вашим рукам видно, что вы сроду не занимались физическим трудом. И еще, – он хитро усмехнулся, – сапоги-то у вашего жениха не иначе как первоклассный сапожник тачал и не ближе, как в столице. Таковских мастеров даже у нас в Самаре нет, я-то уж знаю!

– Опять ты, дорогой, из себя Ната Пинкертона изображаешь? – поинтересовалась Мария Егоровна, появившись на пороге. – Совсем не обязательно уличать молодых людей в их происхождении. Очевидно, есть причины, по которым они решили переодеться, – она положила рядом с ним листок бумаги. – Вижу, ты и вправду кое-что еще помнишь!

– А что я вам говорил! – воскликнул Дмитрий Алексеевич. – Точно, в среду пароход отходит, в восемнадцать ноль-ноль. Так что, ангелы мои небесные, оставайтесь у нас до завтра, я вас потом к пароходу отвезу, если пожелаете. От нас до Самары тихим ходом езды пара часов.

– Мы думали в городе пораньше оказаться, – впервые за все время подал голос Сергей и посмотрел на Настю. – Мы хотим обвенчаться, прежде чем отправиться в Казань. Не могли бы вы быть свидетелями при венчании?

Хозяева переглянулись.

– А что же, из друзей или знакомых никого не нашлось? – осторожно справилась Мария Егоровна. – Такое событие в жизни, а вы незнакомых людей в свидетели приглашаете?

– У нас есть на то причины, – Настя покраснела и посмотрела на Сергея, словно просила помощи.

– Видите ли, – пояснил тот, опустив глаза в стол, – мы решили пожениться, не спрашивая согласия родителей. Настю принуждали выйти замуж по расчету, и мы решили бежать...

Старики снова переглянулись. Мария Егоровна отставила в сторону чашку с чаем и внимательно посмотрела в глаза Сергея.

– Вы полностью отдаете себе отчет в этом поступке, Фаддей? Ведь на какое-то время, если не навсегда, вы станете изгоями общества! От вас отвернутся родственники, знакомые и, возможно, друзья! У вас есть средства содержать семью? Учтите, первое время вам придется рассчитывать только на себя!

– Ну, мать, вечно ты какие-то мрачные картины рисуешь! – прокряхтел с явным недовольством старик. – Мы же выжили с тобой. И друзья, по крайней мере лучшие из них, от нас не отвернулись!

– У нас была несколько другая ситуация, – вздохнула Мария Егоровна. – Но вспомни, сколько нам пришлось пережить, сколько неприятностей вытерпеть!

– Матушка, Мария Егоровна, – улыбнулся старик, – не пугай молодежь, возможно, они не так уж плохо начинают свою семейную жизнь, как это было у нас!

– Вы правы, мы все продумали, прежде чем пожениться! – Настя провозгласила это достаточно уверенно, и Сергей усмехнулся про себя. Похоже, его невеста постепенно забирает бразды правления в свои руки. Но его это совсем не пугало, скорее забавляло. Она была слишком молода, чтобы замечать подводные камни, но в силу природной интуиции и острого ума умело лавировала между ними, порой поражала полным отсутствием логики в своих поступках, но тем не менее именно за это он полюбил ее, и прежде всего за искренность и прямоту.

– У Фаддея есть небольшие доходы от литературной деятельности. Я после смерти отца получила наследство, – продолжала девушка, – на жизнь, пусть и не роскошную, нам хватит. И мы ни на кого не рассчитываем, кроме как на самих себя. Конечно, нам придется много трудиться, но мы не боимся этого, правда, Фаддей?

– Конечно, – улыбнулся Сергей. – Только ты создаешь у наших дорогих хозяев несколько ложное представление о моих доходах. Гонорары за мои стихи настолько мизерны, что о них и говорить не стоит. Поэтому вся надежда на то, что я смогу подыскать себе какое-то другое, более достойное мужчины занятие.

– И я знаю какое! – торжествующе возвестил Дмитрий Алексеевич. – Советую заняться пчеловодством. И для здоровья полезно, и достаточно выгодно!..

– Погоди, дорогой! Думаешь, если сам с ума по своим пчелам сходишь, так и другим это нравится? – пожурила его жена и внимательно посмотрела на Сергея. – Так вы поэт, Фаддей!

– Да, да, – подтвердила вместо него Настя. – Фаддей достаточно известный поэт. Возможно, вы слышали о нем? Фаддей Багрянцев – это он.

– Фаддей Багрянцев?! – в один голос воскликнули старики и с изумлением переглянулись.

– Так вы – Фаддей Багрянцев?! – опять переспросила хозяйка. – У меня есть сборник ваших стихов. Внучка в прошлом месяце гостила, оставила.

– Надо же, живой поэт! – Старик покачал головой. – Внучка о вас все уши прожужжала. С утра до вечера: «Розы-мимозы! Рассвет-привет!» Только неделю как уехала, ангел небесный! – сокрушенно произнес хозяин. – Знать бы, что вы здесь появитесь, погостила бы еще. Вот бы обрадовалась, что такую знаменитость увидела!

Настя посмотрела на Фаддея. Поэт странным образом почему-то не обрадовался столь восторженным словоизлияниям в свой адрес, а сидел с самой что ни есть кислой физиономией.

Мария Егоровна заметила, что гостю не совсем по нраву слова ее мужа, и прервала его:

– Хватит тебе! Видишь, человеку не нравится!

– А по-моему, он просто скромничает! – не сдавался хозяин. – Сейчас я принесу вашу книгу и кое-что оттуда почитаю. Я, конечно, не знаток поэзии, но иногда ваши стихи просматриваю, и, знаете, они порой спасают меня от дурного настроения!

– Спасибо, – поблагодарил его Сергей, – но не стоит беспокоиться!

– Как раз стоит! – улыбнулась Настя. – Ты мне еще ни одного своего стихотворения не прочитал, так пусть хоть Дмитрий Алексеевич это сделает!

И не успел Сергей возразить, как неугомонный хозяин скрылся в доме.

Сергей похолодел. Хоть убей, но он не мог вспомнить, красовался ли портрет Фаддея на обложке его последнего сборника. На двух предыдущих определенно был, а вот на этом? Надежда на то, что Багрянцев отказался от подобного удовольствия, была крайне слабой. И Сергей с ужасом смертника, застывшего в ожидании исполнения приговора, ждал появления хозяина с томиком стихов в руке.

Дмитрий Алексеевич задерживался. И Сергей, чтобы не выдать волнения, извинившись, вышел из-за стола, подошел к краю веранды и закурил.

Настя и Мария Егоровна оживленно болтали и весело смеялись. Сергей прислушался. Настя с восторгом рассказывала о том, какое бесподобное варенье готовят в Сибири из лесной смородины и малины. Она раскраснелась, глаза блестели, и тут Сергей понял, что через секунду он лишится ее навсегда.

Быстрым шагом граф пересек веранду и вошел в дом.

Дмитрий Алексеевич держал в руках тоненькую книжицу и с недоумением в глазах смотрел на гостя.

– Очевидно, я что-то не понимаю?..

– Простите, Дмитрий Алексеевич! – Сергей взял из его рук сборник. Фаддей с мечтательной улыбкой на устах уставился на него с обложки. – Я сейчас вам все объясню, – поспешил он успокоить старика. – Дело в том, что Фаддей мой ближайший друг и...

Он быстро и, возможно, не совсем вразумительно попытался объяснить хозяину, кто он на самом деле и как получилось, что он до сих пор не сумел объясниться с Настей.

Дмитрий Алексеевич выслушал исповедь молча, не прерывая, потом внимательно посмотрел в глаза Сергея, тревожные и потемневшие от волнения.

– Я все понимаю, граф, – сказал он наконец и еще раз обвел его задумчивым взглядом, – и верю, что вы искренне любите Настю. Поверьте мне, старику, я прожил большую жизнь и много раз испытал такое, что и врагу не пожелаешь. Но в одном я уверился прочно и навсегда: настоящая любовь побеждает не только смерть! И это не высокие слова. Лишь подлинная любовь устоит против всяческой дряни, сплетен, пересудов, злословия... Но ни в коем случае нельзя начинать со лжи! Настя – чудесная девушка и, без всякого сомнения, любит вас! Постарайтесь как можно скорее признаться ей во всем. Я думаю, она сумеет простить вас. Конечно, рассердится вначале, такова уж женская натура! Только нельзя медлить, иначе непоправимо все испортите! – Он вздохнул. – Мой вам совет! За день обдумайте все как следует, а ночью, когда останетесь одни, непременно поговорите с ней! В постели женщина намного уступчивее, особенно если приласкать ее, приголубить, – Дмитрий Алексеевич рассмеялся. – Учитесь, юноша, житейской мудрости. Хотя, сознаюсь, моя Маша до сих пор нет-нет да загонит меня в тупик то своими поступками, то рассуждениями. Не приведи господь заиметь в жены красивую да еще вдобавок умную женщину!

– Вам не нравится ваша жена? – поразился Сергей.

– Что вы, – замахал руками хозяин. – Я не знаю, каким богам молиться, что она полюбила меня! И, несмотря на седины, я иной раз чувствую себя глупым молодоженом и более всего боюсь ее потерять. В последнее время она стала часто болеть, ноги опухают. Но грибница она у меня, каких поискать! Вот пришлось ослика купить... Она на нем по грибы ездит. И так наловчилась, что порой прямо с него грибы собирает.

– Так вы за грибами отправились, а мы вам помешали?

– Да ничего страшного! Грибов тут у нас видимо-невидимо! В этом году особенно белые свирепствуют! Мы уж и солим их, и сушим, и маринуем... Зимой все пойдет за милую душу. Мы ведь где-то в октябре – ноябре решили в Москву перебраться, к детям поближе. Домишко небольшой купили... Посмотрим, если понравится, на всю зиму останемся. Нет, сюда вернемся, а в Москву будем наезжать по мере надобности...

...Мужчины по непонятной причине задерживались, и Настя то и дело бросала обеспокоенные взгляды в сторону двери. Она уже так привыкла к постоянному присутствию Фаддея, что не могла перенести даже малую его отлучку.

– Настенька, дорогая, – Мария Егоровна ласково коснулась пальцами ее руки, – не беспокойтесь! Дмитрий Алексеевич известный говорун, любого заболтает чуть не до смерти! Но его можно понять! Мы тут неделями никого, кроме слуг, не видим, вот ему и захотелось немного развеяться, тем более с таким интересным человеком, как ваш жених, – она вновь улыбнулась, заметив, что Настя отчаянно покраснела. – Вы его очень любите, милая моя девочка?

– Очень! – прошептала девушка и покраснела еще больше. И вдруг, неожиданно для себя, призналась этой почти незнакомой женщине во всех своих тревогах и сомнениях за последние дни. О том, что не решилась поведать матери, но так откровенно и доверчиво раскрыла милой и ласковой Марии Егоровне. Она рассказывала, как надумала бежать и как Фаддей последовал за ней. О том, как защищал ее на хуторе и как пришлось спасаться бегством из гостиницы. Многое теперь казалось смешным, особенно подвиги Фаддея на баштане или ее катание на карусели. Она хохотала вместе с хозяйкой, но потом вдруг вспомнила мать, ее побледневшее лицо на гостиничной лестнице и вдруг всхлипнула, уткнулась лицом в плечо женщины. Та осторожно погладила ее по голове, ласково приговаривая:

– Успокойся, деточка, не все уж так и плохо, как кажется! Вы любите друг друга, и это самое главное. Ваш жених в вас души не чает, это ж видно невооруженным взглядом. К тому же у вас есть где жить и, насколько я поняла, и деньги какие-никакие имеются. А мы с Дмитрием Алексеевичем начинали на пустом месте. Родственники не просто от нас отвернулись, нас прокляли, моя дорогая девочка! Надеюсь, тебе хоть это не грозит! Страшное то было время, не дай бог кому такое пережить!..

Настя подняла голову. По лицу хозяйки струились слезы, и смотрела она куда-то вдаль с такой болью и горечью в глазах, словно переживала какой-то давний, но до сей поры не забытый кошмар.

– Мария Егоровна! Расскажите, что случилось с вами? Почему вы оказались здесь? Дмитрий Алексеевич говорит, что вы княжна по происхождению.

– Да и он не простого роду-племени, болтун старый! – улыбнулась сквозь слезы Мария Егоровна. – Он – младший сын графа Ярошевского, а я была в свое время женой его старшего брата Федора. Он был старше меня на тридцать лет. Да и замуж за него я вышла против воли. Родители приказали, а я не посмела ослушаться...

– О боже! – воскликнула Настя. – Он же вам в отцы годился!

– В том-то все и дело! Мне тогда только-только семнадцать исполнилось, и матушка впервые вывезла меня в свет. Тут-то он меня и заприметил! И буквально за неделю сговорился с моими родителями. В то время с дочерьми не особо церемонились. И батюшка меня просто-напросто поставил перед фактом, что я выхожу замуж за человека до этого совершенно мне незнакомого. Думаю, не надо рассказывать, в каком состоянии я тогда пребывала. Все было так ужасно, что и вспоминать об этом не хочется. Но граф был баснословно богат, а моего отца более всего волновала сумма ежегодного дохода будущего зятя, чем чувства дочери. – Мария Егоровна обняла Настю за плечи и привлекла к себе. – Но самым страшным оказалась не огромная разница в возрасте. Моя подруга вышла замуж за человека, который был старше ее на четверть века, но они были просто безумно счастливы. Муж на руках ее носил, но у меня было все иначе. Федор страшно ревновал меня к каждому нашему знакомому, даже к лакеям, конюхам, дворецкому. Не дай бог, кто-то на балу или в гостях, даже проезжая мимо в экипаже, бросит на меня взгляд! Все тут же заканчивалось страшным скандалом и избиением. У него была специальная плетка, которой он наказывал меня. Потом запирал меня в спальне, и горе тому из слуг, кто осмеливался передать мне что-нибудь из еды или питья. У меня была горничная, очень хорошенькая девушка, Фрося. Однажды, когда Федор особенно жестоко избил меня, Фрося не выдержала, залезла в окно и принесла мне немного молока. Мужу моментально стало об этом известно. Он за волосы притащил Фросю ко мне в спальню. На моих глазах, вы не в состоянии представить этого ужаса, Настя, самым жестоким образом изнасиловал бедную девушку и потом в кровь избил ее плеткой. А следом и меня, потому что я хватала его за руки, иначе он бы засек ее насмерть. Этот зверь никого не боялся, да и никто и не подозревал о его жестокости. Он был необычайно красив. И на людях вел себя безукоризненно, ну, просто само очарование и любезность! А я ходила в платьях с длинными рукавами и высокими воротниками, закрывающими горло, чтобы спрятать синяки.

– Неужели вы никому не могли пожаловаться? – прошептала Настя и сжала руки в кулаки. – Доведись мне такое испытать, я бы непременно его застрелила!

– В то время, милая, были совершенно другие взгляды на семейную жизнь, чем сейчас. К свекрови я ближе чем на шаг не смела приблизиться, а матушка навещала меня крайне редко, и мой муж никогда не оставлял нас наедине. Теперь, с возрастом, я поняла, что он, без сомнения, был больным человеком и чувствовал себя мужчиной, только издеваясь над кем-нибудь.

– И как же вы избавились от него?

– А это уже похоже на сказку! Думаю, бог внял моим молитвам и послал мне Дмитрия Алексеевича. Он служил тогда в армии. Блестящий морской офицер. Красавец! Умница! Мы оба полюбили друг друга с первого взгляда. Мой муж понял это сразу и в ту же ночь, сразу после приезда младшего брата, избил меня до полусмерти. Но кто-то из слуг, а в доме меня очень любили, сообщил Мите об этом. И он чуть не убил Федора. Потом взломал дверь в мою спальню и увез меня, полуживую, без сознания, в имение своего друга. Целый месяц меня выхаживал, кормил и поил с ложечки. В те дни мы поняли, что не сможем уже жить друг без друга. И после этого целых пять лет мы жили не венчанные, в грехе, скрывались, переезжали с одного места на другое... У нас не было своих денег, к тому же Дмитрий вынужден был уйти в отставку, поэтому мы очень бедствовали. Иногда нам тайно помогали, чем могли, его друзья и две мои сестры. И Митины, и мои родители отказались от нас, лишили наследства. Мой бывший муж, естественно, не помышлял о разводе, даже нанял убийцу, чтобы разделаться с нами. Но Дмитрий Алексеевич сумел с ним расправиться. Вскоре Федор скончался от удара, и постепенно все изменилось в лучшую сторону. Мы смогли наконец обвенчаться с Митей. Тогда уже стало известно, каким страшным забавам предавался его братец в своем поместье. Это ведь невозможно описать и сосчитать, сколько невинных душ он загубил! – Мария Егоровна перекрестилась. – Сейчас мы живем в мире со всеми родственниками. Особой любви мы к ним не испытываем, но по христианским обычаям поддерживаем добрые отношения. Время все расставило по своим местам! – Хозяйка с улыбкой посмотрела на гостью. – Вот такие пироги, как любит говорить мой Митя! Но, честно скажу, за все те годы, что мы прожили в нищете и почти смертельной опасности, я была безмерно счастлива. Меня любил и по-прежнему любит замечательнейший человек, и я его тоже горячо люблю! Вот и весь мой рассказ, почему я оказалась здесь! И ни о чем ни разу за всю свою жизнь не пожалела!

Глава 21

Настя сидела в комнате, не зажигая света. Сквозь открытое окно было слышно, как тихо шелестел листвой старый яблоневый сад. Одуряющее благоухание роз накатывало волнами, и от их пряного аромата кружилась голова и замирало в сладкой истоме сердце. И отчаянно хотелось закрыть глаза, взмахнуть руками, точно крыльями, и взлететь в чернильную густоту неба. И плыть, плыть в этом вязком, тягучем дурмане, смешавшем воедино медвяный дух уже поспевших яблок и груш и горьковато-бодрящий запах увядающей листвы и проклюнувшихся после небольшого дождя крепких красавцев – боровиков и подберезовиков.

День пролетел незаметно. Дмитрий Алексеевич возил их на пасеку, где пили чай со свежим сотовым медом, потом вместе с Марией Егоровной они ходили за грибами и набрали две корзины белых. Настя прокатилась на ослике и всю обратную дорогу вела его в поводу. Ослик мягкими губами толкался в ее руку, просил яблок, до которых он был большой охотник. Настя протягивала ему очередную дольку, он бережно брал ее с ладони, и они шли дальше по лесной дороге, усыпанной мягкой листвой и сухими иголками высоких, под самое небо, сосен...

Настя вздохнула. Комок подступал к горлу, и она с трудом сдерживала набегающие на глаза слезы. Каким радужным казалось ей будущее, какой безмятежной и счастливой вся оставшаяся жизнь, которую она уже не мыслила без Фаддея, без его любви и заботы.

Но потом все изменилось, и она не знала почему?

Что произошло с Фаддеем? Почему за завтраком он вдруг словно отдалился от нее, и взгляд его стал неожиданно холодным и далеким? Нет, он по-прежнему шутил с Дмитрием Алексеевичем, а вечером на веранде даже спел под гитару с Марией Егоровной душещипательный романс и тут же хохотал до упаду, когда самым ужасным образом перепутал несколько строчек. Но при этом каждый раз отводил глаза в сторону, стоило Насте взглянуть на него.

Одно за другим она перебирала в памяти события сегодняшнего дня, надеясь, что сумеет понять, когда же и в чем она допустила ошибку. А она, конечно же, допустила какую-то ошибку, потому что отношение к ней Фаддея совершенно изменилось!

Разумеется, она сразу почувствовала неладное, когда он вернулся из дома вместе с Дмитрием Алексеевичем. На первый взгляд вроде ничего особенного не произошло. Хозяин развел руками и объяснил, что так и не смог найти завалявшийся где-то сборник стихов. Мария Егоровна вызвалась поискать его, но мужчины дружно в один голос попросили ее не беспокоиться. И беседа вновь потекла чередом, только вот Фаддей совершенно перестал смотреть в сторону Насти и улыбаться ей.

И во время поездки на пасеку он старался держаться поближе к Дмитрию Алексеевичу, а на ее вопросы отвечал односложно и как будто даже с неохотой. И за грибами отказался пойти...

Наконец Настя сдалась и оставила все попытки привлечь к себе его внимание. И впервые за эти дни задумалась, а правильно ли она оценивает человека, которого так скоро и безоглядно полюбила? Не ошибается ли она и не попалась ли, как глупый птенец, в искусно расставленные сети?

Неужели все его разговоры о свадьбе сплошное притворство? И не вызваны ли они желанием усыпить ее бдительность и заманить в тщательно замаскированную ловушку, чтобы с триумфом завершить операцию, которую он замыслил на пару со своим приятелем графом?

Настя вскочила на ноги и быстро заходила по комнате, еще раз восстанавливая в памяти эпизод за эпизодом весь сегодняшний день...

Несомненно, Фаддей обрадовался, когда узнал, что им отвели одну спальню на двоих, Настя прочитала об этом в его глазах. И вдруг такая метаморфоза!

Что же произошло с ее любимым с того момента, когда они вошли сюда поутру, и до его просьбы перед вечерним чаем постелить ему в другой комнате. Возможно, он продолжал заботиться о ее репутации, но что ей из того, если она уже приготовилась разделить с ним постель? Только Фаддей пренебрег ею и без объяснения причин ушел в другую комнату и сразу же плотно прикрыл дверь за собой. Неужели завтра утром он сообщит ей о том, что раздумал жениться?

Она изобретала один хитроумный способ за другим, чтобы выведать у него, что случилось, что нарушило их взаимопонимание и возрастающую с каждым часом привязанность. И каждый из этих способов был прекрасен, если бы она смогла отважиться и откровенно спросить его о причинах так внезапно возникшей холодности.

Настя набрала полную грудь воздуха. Будь что будет! Сколько бы она ни медлила, сколько бы ни страшилась услышать неприятные для себя вещи, но она должна выяснить до утра, какие сомнения грызут его душу и намерен ли он вообще жениться на ней! Она сглотнула застрявший в горле сухой и колючий комок. Во рту пересохло, и вдобавок зубы стали выбивать весьма неприятную дробь. Настя перекрестилась, решительно открыла дверь и шагнула через порог...

* * *

Сергей не спал. Еще минуту до этого он метался по комнате, словно загнанный в клетку дикий зверь. Потом не выдержал, бросился на разобранную постель и уткнулся головой в подушку. Судьба отмерила ему слишком короткие сроки, чтобы расставить все точки над «i» и окончательно определиться со своим будущим. Несомненно, он не мыслил его без Насти, но уже не был уверен, что она согласится стать его женой, когда поймет, каким чудовищем он оказался, лживым и неискренним чудовищем!

Будь он самым тупоголовым из всех живущих на этой планете, и то бы заметил, что Настя без памяти влюблена в него. Она, не стесняясь, с нежностью смотрела на него все утро. Но постепенно, по мере того, как он мрачнел, задумываясь над тем, что ждет его сегодняшним вечером, ее чудесные глаза тускнели. Настя весь день пыталась поймать его взгляд и, когда поняла, что ее старания напрасны, вся словно осунулась, а румянец и улыбка окончательно погасли на ее лице.

– Что случилось, Фаддей? – быстро спросила она его за ужином, но он лишь пожал плечами, хотя все в его душе перевернулось. Он понял, что мучило его весь день.

Его имя – Сергей! И ему совсем не хочется, чтобы его называли Фаддеем!

Разум подсказывал ему, что он должен непременно объясниться с Настей и выслушать приговор, каким бы ужасным он ни был. Сергей никогда не считал себя трусом, но нынешнее свое поведение не чем иным как трусостью, причем самой низкопробной, не мог объяснить. Поэтому он и попросил хозяйку, чтобы ему приготовили постель в другой комнате, хотя еще утром думал, что не доживет до вечера, до той долгожданной минуты, когда они останутся наедине...

Он изо всех сил двинул кулаком подушку и заскрипел зубами от ярости. Как сопливый гимназист, вместо того чтобы с честью и достоинством найти выход из ситуации, он прячется в кусты, все оттягивая и оттягивая объяснение с Настей.

Как же ему хотелось изобразить из себя подлеца и совратить эту милую девочку, и в конце концов он почти преуспел в этом. Осталось сделать всего лишь шаг, но он никогда не решится на него, как и на тот, чтобы честно и откровенно поведать ей о своем грязном плане...

Эти дни не только перевернули всю его жизнь. Они заставили измениться его самого! Стоило ему оказаться рядом с Настей, и все его постыдные намерения самым странным образом сменялись желанием защитить ее, оградить от нынешних и грядущих испытаний и неприятностей.

И впервые за последние двадцать лет ему захотелось отчаянно, по-детски зарыдать, но слезы не приходили, и от этого было еще тяжелее, невыносимее и больнее.

Сергей перевернулся на спину и вздрогнул от неожиданности. Худенькая девичья фигурка возникла на фоне окна, сделала несколько робких шагов по направлению к его кровати... Господи, он даже не расслышал, когда открылась дверь и Настя перешагнула порог его спальни!

– Фаддей, я пришла! – торопливо прошептала девушка. Ее голос дрожал от волнения, а глаза в темноте казались неестественно огромными и глубокими. – Не прогоняй меня...

Он молча бросился ей навстречу, принял ее слегка дрожащие ладони в свои. ...И весь мир перестал существовать для них, взорвавшись радужными всполохами и подарив ни с чем несравнимую радость обладания друг другом. С пересохшими от страсти губами он вновь и вновь шептал ей слова, о которых и не помышлял, когда запрыгивал на подножку кареты, увозившей его невесту в неизвестные дали. Сергей нежно поглаживал упругую грудь, удивляясь необыкновенной шелковистости ее кожи, целовал ее высокую шею и плоский живот, исследовал языком ее чудесное гибкое тело, и, если Настя вдруг сжималась от смущения, он вновь припадал к ее губам и покрывал их сумасшедшими поцелуями. И Настя тотчас же обнимала его за шею, ласково шептала его имя. И хотя душа Сергея разрывалась на части от дурных предчувствий, он вновь любил ее, и она любила его. И до самого утра, с безрассудством людей, живущих последний день на земле, они не могли насытиться друг другом. И, только когда стало светлеть небо за окном и запел первый петух, Настя свернулась калачиком под боком у любимого и заснула сладким безмятежным сном усталого, но счастливого человека, уверенного, что все теперь будет хорошо, ведь все ее сокровенные мечты уже исполнились.

Сергей лежал рядом, его рука обнимала горячее от ласк тело любимой, уже не невесты, уже жены, пусть и не венчанной, но самой любимой и желанной для него женщины. Его единственной и неповторимой женщины, из-за которой он готов вытерпеть и унижения, и оскорбления, и обвинения во всех смертных грехах, но ни за что и никому ее не отдаст! Он ласково поцеловал Настю в щеку, убрал с ее лица растрепавшуюся прядку волос, печально улыбнулся и тоже уснул.

Глава 22

Глафира Дончак-Яровская и Дарья Пискунова с противоположной стороны Дворянской улицы с нескрываемым изумлением наблюдали за сценой прощания, развернувшейся на крыльце гостиницы. Глафира и в этот раз оказалась на высоте, предотвратив нечаянную встречу с Фелицией Лубянской, выплывшей в своем сногсшибательном наряде из дверей гостиницы как раз в тот момент, когда обе дамы собирались пересечь улицу. Широко раскинув руки, она остановила подругу. И, приложив палец к губам, сердито шикнула на нее, когда Дарья поинтересовалась, чем вызвана столь стремительная остановка.

Но тут верная сподвижница уже и сама заметила даму в пестрых одеждах и, дважды перекрестившись, прошептала:

– О господи! Каким ветром ее сюда занесло?

– Понятия не имею! – сердито заявила Глафира. – Неужели она пронюхала о скандале?

– Это невозможно! – Дарья всплеснула руками. – Кроме нас, никто не знает о побеге Насти с графом Ратмановым.

– В том-то и дело! – Глафира задумчиво проследила за каретой, увозящей Лубянскую, и вдруг скомандовала: – За мной!

И обе дамы, подобрав юбки, помчались к экипажу Дончак-Яровской. Через некоторое время они нагнали заинтересовавшую их легкую карету, которая неспешно миновала две улицы и остановилась у парадного подъезда трехэтажного каменного дома. Навстречу карете выскочил молодой человек в темной ливрее и, согнувшись в низком поклоне, приветствовал появление Фелиции Лубянской.

Глафира проводила ее по-прежнему задумчивым взглядом, наморщила глубокомысленно лоб и изрекла:

– Возможно, это рука судьбы! Фелиция всегда появляется в тот момент, когда вот-вот грянет гром. Только сейчас я поняла, какая это удача, что она оказалась здесь не раньше и не позже. И теперь младшему Ратманову встречи с ней вряд ли удастся избежать, конечно, если он здесь появится. И я думаю, это произойдет в присутствии его дорогой невесты! Интересно будет наблюдать, как поведут себя обе семейки, если Настя узнает, что имя Фелиции самым недвусмысленным образом связано с братьями Ратмановыми, и в первую очередь с ее женихом.

– Да, – зачарованно прошептала Дарья, – действительно, очень странно, что эта девица ни с того ни с сего приезжает в Самару, – она преданно посмотрела на Глафиру. – И куда мы теперь направляемся?

Глафира улыбнулась.

– Полагаю, мы должны присоединиться к Ольге и поддержать нашу добрую подругу в трудные для нее минуты жизни.

* * *

– Ну, вот, ангелы небесные, это и есть лучшая городская гостиница, – Дмитрий Алексеевич натянул поводья, и коляска остановилась в нескольких шагах от гостиничного крыльца. – Тут вы без труда снимите себе номер, – он улыбнулся. – Приветствую ваше решение остановиться здесь на пару-другую дней. После того, как обвенчаетесь, вам никакая погоня не будет страшна. Побудьте друг с другом, пока никто над душой не стоит! И пароходы за это время не перестанут по Волге ходить, и Казань, как стояла на своем месте, так и будет стоять, никуда от вас не убежит!

– Огромное вам спасибо, Дмитрий Алексеевич! – Сергей обнял старика, потом склонился к руке Марии Егоровны и поцеловал ее. – Вы самая замечательная из всех женщин, которых я когда-либо знал!

Мария Егоровна погрозила ему пальцем.

– Не льстите, дорогой! Если мужчина говорит женщине, что она самая замечательная, и при этом не боится получить нахлобучку от собственной невесты, значит, она по возрасту годится ему если не в бабушки, то в престарелые тетушки! И не спорьте, пожалуйста! Приберегите лучше все красивые слова для Настеньки! Сегодня ее день! – Она обняла Настю и поцеловала в щеку. – Будьте счастливы, дорогая! – И добавила шепотом: – И не забудьте одну простую истину: все, что ни делается в этом мире, делается ради любви. И порой даже ошибки, которые мы совершаем, тоже вызваны нашей любовью. Просто в это время человек не всегда дает себе отчет в своих поступках. Запомните это, Настя!

– Ну, достаточно, матушка! – Дмитрий Алексеевич положил ей руку на плечо. – У нас в распоряжении всего два часа, и нужно и подругу твою навестить, и к венчанию в церковь успеть. Поехали уже! Еще будет время пошептаться, ангелы мои небесные!

Коляска скрылась за углом, и Сергей посмотрел на Настю. Она взяла его под руку и прильнула к его плечу.

– Дорогой мой, ты не представляешь, как я счастлива!

– Настя, родная! Я люблю тебя сильнее, чем ты это представляешь, – Сергей с жадностью смотрел в дорогое лицо. – Я и не предполагал, что встречу когда-нибудь женщину, в которую всего за четыре дня влюблюсь до безумия. А ведь я давно оставил всякие надежды и не верил, что такое может со мной случиться.

– Надеюсь, ты теперь не жалеешь, что вскочил в мою карету?

– Я ни о чем не жалею с первой минуты нашей встречи, Настенька. – Сергей торопливо огляделся по сторонам и быстро поцеловал ее в губы. – Жду не дождусь, когда опять наступит вечер! Но прежде нам надо с тобой серьезно поговорить! – он кивнул в сторону скамьи под ближайшим деревом. – Давай присядем на лавочку, и, пожалуйста, выслушай меня, не перебивая.

Настя обеспокоенно посмотрела на него.

– Ты хочешь сказать мне что-то неприятное, Фаддей?

Он совсем уже собрался поправить ее, сказать наконец, что его зовут не Фаддей, а Сергей, но в это время к крыльцу гостиницы подъехал экипаж, и они слегка посторонились, чтобы не попасть под колеса.

– Ваше сиятельство? Граф Ратманов? – прочирикал вдруг звонкий женский голосок, и из кареты выпорхнула высокая, похожая в своих ярких одеждах на экзотическую птичку, женщина с маленькой собачкой на руках. Она с восторгом оглядела вмиг поникшего графа и молоденькую девушку, которая посмотрела на нее с невыразимым удивлением, а потом перевела взгляд на Сергея. – О, это, вероятно, и есть ваша очаровательная невеста? – продолжала щебетать женщина, совершенно не заботясь о том, что молодые люди с настоящим ужасом и одновременно с отчаянием смотрят друг на друга.

– Послушай, Настя, – Сергей почувствовал, что не в состоянии справиться с собственным голосом, и он предательски дрожит, – я только что решился все тебе объяснить...

– Что объяснить?.. – прошептала она и в ужасе отступила от него на шаг.

Сергей ощутил внезапное головокружение. Господи, ну почему все так плохо?! Если сейчас он попробует объясниться с Настей, если она узнает правду, находясь в явном смятении, ничего хорошего из этого не получится! Он навсегда погибнет в ее глазах! И откуда только взялась эта проклятая Фелиция? Он с яростью взглянул через плечо в знакомое, радостно улыбающееся лицо и прошипел, задыхаясь от злости:

– Немедленно оставьте нас, Фелиция! Разве вы не видите, что мне необходимо поговорить с моей невестой! – Он подхватил Настю под руку. – Нам надо спешить, Настя!

Сердце его колотилось как бешеное, словно во время охоты, только сейчас он был не охотником, мчащимся верхом по полям в погоне за лисой. Он был как раз этим бедным, загнанным в угол зверем, стремящимся во что бы то ни стало спасти свою жизнь. Ведь спасение любви было для него равнозначно спасению жизни.

Настя отвела его руку, повернулась к женщине и растерянно спросила:

– Фелиция? Какая Фелиция? – И когда он вновь взял ее за руку, попросила: – Подожди, Фаддей, я ничего не понимаю!

– О господи! Фаддей?! – Женщина откинула голову назад так, что полностью обнажилась ее длинная шея, и расхохоталась: – Так, значит, это правда, граф? Я слышала, что вы похитили свою собственную невесту, но посчитала это очередной сплетней или злой шуткой! Вы что, с ума сошли? Назваться именем своего лучшего друга! Никак не ожидала от вас подобного остроумия, мой дорогой! – Женщина с очевидным злорадством оглядела съежившуюся девичью фигурку. – А ваша невеста действительно очаровательна. Я, каюсь, думала, что за столь великие деньги вам непременно подсунут какую-нибудь дурнушку!

Граф схватил Настю за руку и привлек к себе.

– Настя, уходим немедленно, если не хочешь, чтобы все закончилось катастрофой, – проговорил он, задыхаясь.

– О боже! – раздалось вдруг с крыльца. – Настя, милая! Граф! Мы уже и не ожидали встретить вас здесь! – Ольга Ивановна Меркушева, опираясь на руку Фаддея Багрянцева, быстро спускалась по ступеням навстречу беглецам. – Иди ко мне, доченька! Иди скорее, дорогая! Я так о тебе беспокоилась!

Сергей глубоко вздохнул, как гладиатор перед последним, возможно смертельным для него, боем. Настя вгляделась в людей, внезапно окруживших ее и Фаддея, среди которых было только два незнакомых ей человека. Один – высокий, черноволосый, она уже знала – был старшим братом графа Ратманова, а второй... И Настя с ужасом поняла, что и слова незнакомой дамы, и ее дорогой маменьки не послышались ей, не приснились. И этот приветливо улыбающийся человек гораздо больше похож по описанию на поэта Багрянцева, чем ее дорогой Фаддей!

– Простите меня. – Все еще надеясь на чудо, она подошла к этому человеку, который был чуть ли не в два раза крупнее ее, и прошептала, с трудом выговаривая слова от волнения: – Вы мой бывший жених граф Ратманов?

– Я никогда не был вашим женихом, Настенька, – мягко сказал этот человек и посмотрел на другого человека, которого она любила. Он стоял рядом с лицом мрачнее тучи и молчал.

– Настя, подойди ко мне! – Ольга Ивановна обняла дочь за плечи и прижала ее голову к своей груди. – Успокойся, дорогая, он не стоит твоих слез!

– Я не плачу! – Настя решительно отстранилась от матери и протестующим жестом остановила ее, когда та вновь захотела ее обнять. – Подожди, мама, я должна немедленно во всем разобраться!

Она услышала, как человек, которого она любила больше жизни, назвал ее по имени сначала резким тоном, потом ласково, совсем как прошедшей ночью. Он вновь взял ее за руку, но взгляд его был мрачным и подавленным. Он сказал, что они должны немедленно подняться в гостиницу и поговорить обо всем наедине, а не на виду у всего города. Действительно, вокруг собралась уже целая толпа зевак, и желающих поглазеть на бесплатное зрелище прибавлялось с каждой минутой.

– Ты помнишь, я только что хотел все тебе объяснить? – спросил ее тот, которого она четыре дня и четыре ночи называла Фаддеем. Своим любимым Фаддеем!..

Настя вырвала руку и отшатнулась от него, словно от всплеска пламени, грозившего опалить ей лицо.

– Вы... граф Ратманов? – еле слышно произнесла она, уже не замечая, что слезы непрерывным потоком текут по ее щекам, не давая как следует разглядеть лицо человека, которому она так безоглядно поверила. Наконец-то все прояснилось! Наконец-то до ее сознания дошла вся правда и ужас ее положения. – Вы граф Ратманов? – повторила она снова, как будто подтверждая открывшуюся ей истину. – Вы... мой жених?! Вы, который все эти четыре дня сомневались, стоит ли жениться на мне, и всячески наговаривали на самого себя. Почему?.. Почему вы сделали это?.. Я ведь люблю вас! – Она остановилась, покачала головой и с горечью произнесла: – Нет, это уже не имеет никакого значения! – Настя показала на поэта и рассмеялась. И смех этот даже ей самой показался немного истеричным. – На самом деле я люблю Фаддея! А Фаддей Багрянцев – он, если я опять не ошибаюсь!..

– Настя, послушай, пожалуйста! – взмолился граф. – Я совершил страшную ошибку!

– А как же Казань? – продолжала Настя. – А как же экспедиция, в которую мы собирались отправиться вместе? Вы издевались надо мной, посмеивались над жалкой дурочкой, когда сетовали на свою бедность и с пафосом заявляли, что отныне будете зарабатывать на жизнь более достойным трудом, чем сочинительство стихов. Вы отвратительнейший из всех лицемеров, граф, и самый бессовестный лжец! – выкрикнула она с отчаянием. – Что за дьявольскую игру вы затеяли, что за мерзкие планы вынашивали в своем лживом сердце? Я... я только могу подозревать, какой бестолковой и наивной дурочкой вы считали меня все это время! Да, я такая, какая есть! А вы – повеса и развратник! О боже! – прошептала она и закрыла руками лицо. – Какой же я была дурой! Какой дурой!..

Она со всех ног бросилась вверх по ступенькам. Мать догнала ее, обняла за плечи, и обе женщины опять спустились вниз к большому экипажу, подъехавшему за это время к крыльцу. Из него выглянуло сердитое лицо Райковича. Антиквар вышел из кареты, что-то сухо сказал Ольге Ивановне и, взяв Настю за руку, помог зайти в карету, потом вскарабкался сам и только потом подал руку Меркушевой.

Сергей рванулся следом, но до сих пор молчавший Андрей схватил его за руку и велел не пороть горячку. Карета с его любимой медленно отъехала от крыльца. А он стоял и растерянно смотрел на то, как его счастье и любовь исчезают вдали, впервые в жизни по-настоящему понимая, что такое отчаяние!

– Как мне вернуть ее? – Сергей с мольбой посмотрел на брата. – Ты же всегда все знаешь!

– Не имею представления! – произнес тот и вдруг схватил его за грудки. – Мерзавец! Ты еще спрашиваешь?..

Толпа, окружавшая их, испуганно ахнула и отхлынула назад. Андрей оглянулся, и первыми ему попались на глаза две почтенные дамы, которые поистине со сладострастным любопытством наблюдали за разгорающимся, как степной пожар, скандалом.

– Пошли прочь отсюда, – произнес он сквозь зубы от ярости и непомерной досады и повторил: – Пойдем в гостиницу! Там я тебе покажу, сукин сын, где раки зимуют!

– Да, попал ты в переделку, Сережа! – Поэт хлопнул его по плечу и сочувственно произнес: – Недаром говорят, что от женщин сплошные неприятности! И только поэтому я никогда не женюсь!

– Фаддей Ильич, – произнес вдруг за их спиной умильный женский голос, – не соизволите ли расписаться в моем альбоме. В нем я храню все ваши стихи.

Высокая худая дама с неестественно черными волосами подобострастно улыбнулась и подала поэту пухлый бархатный альбом. Багрянцев тяжело вздохнул и принял альбом в свои не менее пухлые руки, предоставив братьям выяснять отношения один на один.

И никто не обратил внимания на двух пожилых людей, с грустью проводивших взглядом Настю, а потом Сергея.

– Что тут поделаешь, – развел руками Дмитрий Алексеевич и с огорчением посмотрел на жену, – сам виноват, голубь сизокрылый! Ему вчера еще следовало перед Настей повиниться, а не тянуть до церковного порога! Вот господу это и не понравилось! Ох, дети малые, непутевые! – Он хлестнул кнутом лошадей и, покачав головой, посмотрел на Марию Егоровну. – Да не расстраивайся ты так, Машенька. Граф хотя и голубых кровей, но мужик-то российский! А мы ведь такие: если что захотим, то лбом стену прошибем, камня на камне не оставим, а своего добьемся!

Глава 23

Прошло две недели. Две недели горьких слез и полного отчаяния. Настю тяготили ежедневные визиты московских знакомых, странным образом проведавших о происшествии и пытавшихся успокоить бедную мать и ее безвинно пострадавшую дочь. Чуть ли не трижды в сутки появлялись Глафира с неразлучной Дарьей с самыми свежими новостями.

Каждый вечер Ольга Ивановна заводила разговор о том, что пора прекратить злоупотреблять гостеприимством Райковича и ехать обратно в «Вишневое». Настя уже определила свое будущее. Она вновь будет учиться в Париже, а Ольга Ивановна после отъезда дочери вернется в Красноярск и займется делами мужа. Вот такие планы женщины строили по вечерам, но уже утром забывали о них, проводили весь день в своих комнатах, встречаясь лишь за обедом и ужином. Райкович, предоставив в их полное распоряжение свой московский особняк, удалился на дачу в Сокольниках, откуда ездил в свой магазин, и лишь иногда по вечерам заглядывал к Меркушевым, с сердитой миной выслушивал последние новости, потом запирался с Ольгой Ивановной в кабинете и мучил ее советами, как прекратить ежедневные визиты старшего и младшего графов Ратмановых.

Братья появлялись с завидной регулярностью каждое утро поодиночке и никогда вдвоем, просили через дворецкого принять их и выслушать наконец. Но их каждый раз отсылали прочь. Затем приносили почту, и большую часть в ней опять составляли послания, подписанные уже известными именами. Поначалу письма уничтожались, потом дворецкий стал складывать их в аккуратную стопочку на столе в гостиной, и сразу же после этого мать и дочь уносили каждая свою долю к себе в спальню.

Настя не знала, читала ли мать адресованные ей письма, по крайней мере, они ни разу это не обсуждали, но уже не раз она замечала заплаканные глаза матери. И хотя Ольга Ивановна объясняла это головной болью или внезапным насморком, Настя не сомневалась – мать плакала после очередного письма графа Андрея. Что писал ей суровый старший брат ее бывшего жениха, знать Настя не могла, но то, что он настаивал на разговоре с гораздо большей настойчивостью, чем Сергей, было очевидно. С Настей он тоже пытался поговорить. И хотя она терзалась от желания узнать, какие же доводы он приведет в защиту младшего братца, все-таки отказала ему в визите.

Вчера она впервые позволила себе небольшое отступление от собственных принципов и распечатала письма.

Все они были полны извинений и объяснений. Сергей признавался, что был всего лишь жалким глупцом и его поступок был совершен в гневе, который, конечно же, был вызван не ею, а бесстыднейшей клеветой в его адрес. Но он не должен был лгать, в этом его несомненная вина, и он горит желанием приложить все свои усилия, чтобы вернуть ее любовь и доверие. Он любит ее до умопомрачения, потерять ее для него равнозначно смерти, и ради всего святого на земле просит позволить ему упасть перед ней на колени и сказать еще раз, как сильно он ее любит и как глубоко осознал собственную низость.

Кроме писем, телеграмм и записок, Сергей присылал ей ежедневно одну, а то и две корзины цветов, которые Настя с упорством, достойным лучшего применения, каждый раз велела отсылать обратно, затем стала отдавать слугам, а потом оставлять себе. И вскоре особняк Райковича с низкими потолками и узкими окнами, такой же унылый и угрюмый, как и его хозяин, стал напоминать оранжерею или филиал цветочного магазина. На смену запахам сырости и старой, слежавшейся по углам пыли пришли цветочные ароматы, такие же навязчивые и приторные, но гораздо более приятные, чем прежние. Цветы были повсюду! Пришлось заполнять ими не только многочисленные вазы, как оказалось позже, весьма древние по происхождению, но и ведра, и даже глиняные горшки для молока и кваса.

Но разве могла Настя любоваться ими (разве только иногда, нечаянно), зная, что их прислал негодяй по имени Сергей Ратманов.

Сумеет ли она простить его?

Сейчас ни в коем случае!

А чуть позже? – вкрадчиво спрашивал внутренний голос и тут же, почувствовав, что хозяйка не сопротивляется, принимался пытать ее с упорством и настойчивостью средневекового инквизитора: любит ли она графа до сих пор? Хочет ли бежать к нему, нет, лететь на крыльях, чтобы вновь увидеть дорогое лицо? Мечтает ли выйти за него замуж?

Да! Тысячу и тысячу раз да!

Всего три слова «Я тебя прощаю!» могли бы избавить ее от страданий, но не от сомнений. Можно ли выходить замуж за человека, который столь жестоко обманул ее? Зачем обрекать себя на ожидание очередной подлости или гнусного поступка? Возможно, он никогда не решится на повторение подобного, но ее жизнь все равно будет навсегда отравлена, и счастье, которое было таким очевидным две недели назад, никогда не постучится в их дом!

Доводы разума были слишком убедительными и подавляли голос совести и сострадание, стучавшиеся в ее сердце и робко предлагавшие хотя бы выслушать бедного графа.

Глафира Дончак-Яровская с постоянством дятла, долбящего сухое дерево, сообщала о том, что Сергей Ратманов с каждым днем выглядит все хуже и хуже и своим видом напоминает сейчас больного в последней стадии чахотки: осунулся, пожелтел, глаза ввалились...

Несколько дней назад в одной из московских газет кто-то под псевдонимом Гарун напечатал длинный стихотворный памфлет, в котором некий джигит крадет бедную девушку, обещая ей несметные богатства за ее любовь. И когда доверчивая горянка отдается ему, оказывается, что он – бедный пастух и, кроме рваной бурки на плечах, ничего не имеет. И хотя эта жалкая писанина весьма отдаленно напоминала действительные события, он тут же стал известен каждому, кто смел причислить себя к столичному бомонду и с невыразимым наслаждением смаковал в будуарах, гостиных и модных салонах очередной скандал.

Настя узнала об этом, но памфлет читать не стала, газету порвала и с тайной благодарностью и даже с некоторой долей гордости узнала о том, что ее бывший жених дал новый повод для сплетен. Сергей Ратманов пришел в редакцию и, не требуя объяснений, просто-напросто отвесил редактору пару затрещин. После чего на следующий день в газетенке появилась пространная статья о том, что редакция приносит искренние извинения господину Р. за необдуманное решение напечатать материалы, оскорбляющие его честь и достоинство. Помимо этого, сообщалось об отказе сотрудничать с неким господином, который пишет под псевдонимом Гарун, и вдобавок ко всему редактор призывал остальные издания не иметь с этим автором дело.

Вечером приехал Райкович и за ужином не преминул упомянуть о поступке графа, оценив его как очередное безрассудство. Его пощечины позволили свету теперь уже не шептаться о его сомнительных похождениях, а говорить об этом во весь голос. Не обрати он внимания на этот гнусный пасквиль, возможно, все обошлось бы малой кровью и меньшим по размаху скандалом.

– Что касается меня, то я очень благодарна графу за этот поступок, – неожиданно для всех произнесла Ольга Ивановна, перебив гневную тираду Райковича, – не сделай он этого, я сама непременно поехала бы в эту паршивую газетенку и, уж будьте уверены, показала бы этим жалким писакам, почем фунт лиха! Не хватало, чтобы мою дочь выставляли алчной охотницей за чужим состоянием, которая за деньги готова кинуться на шею любому! – Меркушева отбросила в сторону салфетку и встала из-за стола. Гордо вздернув подбородок, она окинула взором притихшую дочь, удивленного Райковича и с вызовом произнесла: – Ратибор, мы с Настей еще некоторое время намерены пользоваться твоим гостеприимством. С завтрашнего дня мы начинаем выезжать в свет. Я никому не позволю трепать имя Меркушевых самым непозволительным образом! Тем более не хочу прятаться за чьей-либо спиной!

– Твои решения, как всегда, противоречат всякой логике, – недовольно пробурчал Райкович, не поднимая глаз от бокала с вином. – Они постоянно расходятся со здравым смыслом. Если бы ты послушалась меня и отказала в свое время Ратмановым, ничего бы подобного не случилось!

– Не стоит гадать, что случилось, а что не случилось бы. Теперь это уже не имеет никакого смысла. Но мы должны показать свету, что нам наплевать на все эти пересуды, и, возможно, Настенька, ты встретишь более порядочного человека, чем...

– Мама! – вскрикнула Настя и тоже вскочила со своего стула. – Никого мне не надо! – Она выбежала из-за стола и вновь закрылась в своей комнате.

Она сидела у окна и вытирала слезы быстро промокшим насквозь платком. Они весь вечер наворачивались на глаза и теперь обильными потоками текли по щекам, но, как она того ни желала, заставить себя успокоиться не могла.

С момента приезда Меркушевых в Москву почти беспрестанно лил нудный осенний дождь. По небу кружили в бесконечном хороводе темные, располневшие от избытка влаги тучи. Облетевшие листья липли к мостовой, мохнатыми бородами висли на колесах экипажей и пестрым лоскутным одеялом укрывали озябшую от заморозков траву в парках и скверах. Мокрые и унылые галки усеяли не менее унылые и серые деревья и, растеряв прежний, летний еще запал и азарт, скрипуче переругивались между собой.

Настя вздохнула. Погода была под стать ее настроению и лишний раз подтверждала, что жизнь окончательно загублена, надежды уничтожены, а единственным радостным событием в ее положении является известие, полученное сегодняшним утром от собственного организма. Слава богу, она не забеременела после той сумасшедшей ночи, о которой, как ни силилась ее забыть, вспоминала почему-то все чаще и чаще.

Настя снова вытерла слезы и промокнула до неприличия распухший нос. В памяти возникло лицо ближайшей матушкиной подруги. По обычаю, Глафира заскочила после ужина на четверть часа, чтобы познакомить их с последними новостями, и с восторгом восприняла сообщение о том, что и мать и дочь наконец приняли решение прекратить отсиживаться в добровольном заточении, а выезжать в свет в самом скором времени.

Она даже вызвалась заполучить приглашения на званые вечера и балы, устраиваемые наиболее богатыми и влиятельными семействами Москвы. Ольга Ивановна подозревала, что это будет не так уж и трудно, и на первых порах на них с Настей будут глазеть, как на восьмое чудо света, и чуть ли не показывать пальцем. Но это был единственный способ насытить интерес любопытствующих светских кумушек и их не менее любознательного окружения.

Настя вновь вытерла слезы.

Глафира Афанасьевна приветствует их желание выезжать в свет и уверяет, что она будет иметь несомненный успех. Настя усмехнулась, вспоминая ее слова: «Бесспорно, Сергей Ратманов будет искать с тобой встречи, и в твоих силах выставить его на всеобщее посмешище! Стоит только не обращать на него внимания и принимать ухаживания достойных молодых людей. Мой Никита с огромной радостью составит тебе компанию».

По правде сказать, Насте не совсем это понравилось. Никиту она недолюбливала за излишнюю самоуверенность и говорливость, но делать нечего, пришлось соглашаться.

Настя отбросила в сторону платок и посмотрела в зеркало. Интересно, как будет выглядеть ее бывший жених, когда увидит ее под руку с Никитой? Уж она-то постарается изобразить живейший интерес к своему «новому» избраннику, но получится ли у Сергея сохранить самообладание? В этом ей уверенности как раз и недоставало!..

К новым скандалам она не стремилась, хватит и того, что свету поистине мистическим образом стало известно о всех их приключениях и о том, что она отказала младшему Ратманову у алтаря...

Настя тряхнула головой, отгоняя воспоминания о том страшном мгновении, когда поняла, кто перед ней на самом деле... Что ж, если Глафира Дончак-Яровская уверена в ее несомненном успехе, она найдет в себе силы и с честью выйдет из этого положения. Она сумеет появиться в обществе с высоко поднятой головой, невзирая на то, что ее косточки перемываются в каждой московской гостиной.

Приняв это решение, она встала с кресла, выпрямила спину, гордо подняла голову и подошла к шкафу. Настя выбрала самое роскошное платье из последних, приобретенных матерью в Москве, и позвонила горничной, которая была приставлена к ней дворецким Райковича. Она была пожилой, неповоротливой и на редкость молчаливой, что Насте больше всего нравилось в ней. Положение, в котором она оказалась, к разговорам совсем не располагало.

Почти сразу же раздался стук в дверь, и на пороге, к удивлению Насти, появился Ратибор Райкович. Хозяин, прищурив черные навыкате глаза, оглядел маленькую комнату, заметил разложенное на постели платье и обратил свой взор на девушку.

– Прости, что потревожил, – Райкович слегка склонил голову. – Позволь, Настя, пригласить тебя в кабинет. Мне надо серьезно с тобой поговорить, дорогая!

– Что-то случилось, дядя Ратибор? Надеюсь, не с мамой? – Настя обеспокоенно посмотрела на него. – Я думала, вы уже уехали.

– Нет, сегодня я ночую здесь! – ответил Райкович и подал ей руку. – Можешь успокоиться, ничего с твоей мамой не случилось, а у тебя, вполне вероятно, могут быть неприятности, если ты не выслушаешь меня...

В кабинете, как и повсюду в особняке Райковича, было сумрачно и тоскливо. Огромный камин, затянутый по углам паутиной, старые потертые кожаные кресла и диван, письменный стол с изъеденным молью сукном, и сам хозяин кабинета, такой же потрепанный и неухоженный, явно дополняли друг друга, превратившись за многолетнее существование в единое, весьма безрадостное сообщество, присыпанное толстым слоем пыли.

– Садись, Настя, – показал Райкович на кресло рядом со столом. Но сам не сел, а, опираясь на трость, прошелся несколько раз по кабинету, склонив по-птичьи голову набок и искоса поглядывая на девушку поблескивающими в сумраке глазами. Настя не выдержала и спросила:

– Дядя Ратибор, что вы хотели мне сообщить? Только, если это опять какие-то сплетни, лучше не утруждайте себя, я все равно не буду их слушать!

– Я прекрасно тебя понимаю, девочка, – неожиданно мягко произнес Райкович, – но пока ты не выйдешь замуж, все эти пересуды будут преследовать тебя и не позволят в полной мере наслаждаться жизнью.

– Так вы считаете, что единственный способ избавиться от сплетен – срочно выйти замуж? – рассмеялась Настя. – Ну уж нет! Из огня да в полымя? Даже слышать не хочу ни о каком замужестве, пока не закончу университет. И мужа себе буду выбирать без чьих-либо подсказок и советов!

– Настя, милая! – На лице Райковича, опять неожиданно для нее, появилось жалкое выражение. Более всего он походил сейчас на нищего, которому за весь день не подали ни копейки. – Выслушай меня, а потом уже выноси свое решение.

– Ну, хорошо! – Настя устроилась в кресле поудобнее. – Приводите ваши доводы в пользу моего скорейшего замужества.

– Я хочу, чтобы ты отнеслась к тому, что я тебе скажу, самым серьезным образом. – Райкович проковылял за стол и опустился в кресло. – Извини, я не могу долго стоять. – Он вытащил из ящика стола трубку, повертел ее в руках и отложил в сторону. – Прости, но я не умею ходить вокруг да около. Прежде всего на правах старого друга твоего отца я настаиваю на том, что тебе не стоит выезжать в свет, пока я не подыщу тебе подходящую партию.

– Вы?! – Настя расхохоталась. – Теперь вы, дядя Ратибор, надумали изображать из себя сваху? – Она закрыла лицо руками, чтобы не прослезиться от смеха. – И у вас уже есть кто-то на примете?

– Прекрати! – сердито прикрикнул на нее Ратибор. – Совсем не следует высмеивать того, кто искренне заботится о твоем будущем. Вспомни, что твое приданое не так уж и велико, а деньги деда уйдут на богадельни и дома призрения, и ты не получишь от его наследства ни копейки...

– Если не выйду замуж за Сергея Ратманова, – устало произнесла Настя, прекратив смеяться так же быстро, как и начала.

– Да, – повторил Райкович, – именно в этом случае ты не получишь ни копейки, но у тебя появится возможность получить богатое приданое, если ты дашь слово ни в коем случае не встречаться ни с кем из Ратмановых и тем более выслушивать какие-либо объяснения с их стороны.

– И кто же снабдит меня этим приданым, уж не вы ли, дядя Ратибор? – Настя с преувеличенным удивлением уставилась на хозяина кабинета, от души забавляясь его неожиданным смущением.

– По-моему, ты зря смеешься надо мной! – Пальцы Райковича выбили по деревянному подлокотнику кресла быструю дробь, и Настя заметила, что они заметно дрожали. Ратибор заметил ее взгляд и спрятал руку в карман. – У меня достаточно средств, чтобы обеспечить тебе и твоей матери достойное существование. И совсем не стоит ехать для этого в Красноярск.

– Уж не хотите ли вы жениться на маме? – Настя хотела пошутить, но уже в следующее мгновение пожалела, что эти слова слетели у нее с языка.

Глаза Райковича бешено сверкнули, он даже заскрежетал зубами и с негодованием произнес:

– Ни за что и никогда я не женюсь на твоей матери, Настя! Она недостойна этого, хотя бы потому... – Он опять стиснул зубы и с досадой добавил: – Я не хочу с тобой это обсуждать. Ты слишком молода, чтобы понять, почему я даже не помышляю о том, чтобы взять в жены женщину, которую ты называешь своей матерью!

– Дядя Ратибор, – Настя почувствовала неодолимое желание придушить мерзкого человечка, посмевшего говорить о ее матери подобным тоном, с таким неприкрытым чувством превосходства и презрения, – к вашему сведению, моя мама и мысли не допускает, чтобы выйти за кого-то замуж! Но, если она решится на этот шаг, я буду искренне рада. Она еще молода и хороша собой и, думаю, сумеет найти свое счастье! Но в списке возможных претендентов на ее руку, я это знаю точно, никогда, вы слышите меня, никогда не появится ваше имя!

– А кто же там появится, позволь узнать, неужто Фаддей Багрянцев или старший Ратманов? – Райкович с презрительной усмешкой посмотрел на девушку. – Твоя матушка весьма умело флиртовала с обоими, ничуть не стесняясь моего присутствия, и, думаю, небезуспешно!..

– Ах вы, жалкий негодяй! – Настя вскочила со своего кресла, одним прыжком преодолела расстояние до стола и в мгновение ока вцепилась в пышную шевелюру Райковича. – Я вам покажу, как оскорблять... – Она не договорила, с изумлением созерцая в своих руках скальп, содранный с черепа ее зловредного противника. Но против ожиданий, ее взору открылась не кровоточащая рана, а жалкая пустыня, покрытая редкой растительностью.

Она ошеломленно посмотрела на растерянного Райковича и вдруг принялась хохотать как безумная.

Райкович перегнулся через стол, вырвал у нее из рук парик и кое-как нахлобучил его на голову.

– Вон отсюда! – рявкнул он во весь голос и изо всех сил ударил тростью по столу. – Вон из моего дома, девчонка! Чтобы ни тебя, ни твоей матери уже утром не было здесь! Жалкая паршивка! – Он еще раз стукнул тростью, теперь уже об пол. – Еще приползешь ко мне на коленях, негодяйка, и будешь умолять, чтобы я женился на тебе, потому что никто другой не пожелает взять в жены обесчещенную девицу!

– Вы?! – Настя даже задохнулась от неожиданности. – Вы решили, что я могу выйти за вас замуж?! Да меня тошнит от одного вашего вида, господин Райкович! Вы – не человек, а самое мерзкое из всех насекомых, когда-либо живущих на земле!

Райкович вытаращил глаза и вправду стал похож на огромного лупоглазого то ли кузнечика, то ли сверчка. Он открывал и закрывал рот, словно на мгновение лишился языка, потом без сил упал в кресло и движением руки показал Насте на дверь. Девушка гордо вздернула подбородок, присела в низком реверансе и, постаравшись всем своим видом выразить величайшее презрение, направилась к выходу.

– Ты еще пожалеешь, бесстыдная дрянь! – Его слова догнали Настю уже на пороге, и под аккомпанемент этих шипяще-рычащих звуков она громко захлопнула за собой дверь кабинета.

Глава 24

– Дорогая, к своему стыду, я даже понятия не имею, кто раззвонил по всему свету о побеге Насти, и к тому же с такими подробностями! – Глафира прижала пальцы к вискам и покачала головой, осуждая неизвестных злопыхателей, раздувших пожар скандала на всю Москву. – Я настаиваю на том, что ни я, ни Дарья словом не обмолвились о происшествии в Самаре, пока не услышали о ваших приключениях на балу у Тауненбергов. Но кто, кроме нас, мог узнать, и так скоро, о безобразнейшем поступке графа? Кто? – Она посмотрела на Ольгу Ивановну и сочувственно произнесла: – Не мучайся, Оленька, в догадках! В последнее время ты отвратительно выглядишь! И не мудрено, – Глафира слегка понизила голос, – рядом с Райковичем никакой нормальный человек долго не выдержит! Это вы правильно решили – пожить у меня. Я ведь сразу тебе предлагала... – Хозяйка оглянулась на звук открывающейся двери и расплылась в любезнейшей улыбке: – Фаддей Ильич, какими судьбами?

Настя испуганно вздрогнула и посмотрела на дверь.

На пороге из-за широкой спины лакея, не успевшего возвестить о внезапном визите Багрянцева, показалась несколько растерянная физиономия поэта. Не по обыкновению смущенно улыбаясь, он приложился по очереди к ручке каждой из дам и осторожно опустился в единственно свободное, хрупкое с виду кресло.

Судя по тому, что он не проявил очевидного интереса к окружающей обстановке и как безошибочно, не поворачивая головы, придвинул к себе пепельницу, стоящую рядом на тонконогом, подобно креслу, столике, Настя поняла, что поэт здесь не впервые. И можно только догадываться, по какой причине Глафира притворяется, что этот визит для нее в такой же степени неожиданный, как и появление в ее доме семейства Меркушевых сегодня утром.

Фаддей, опять не спросив разрешения, закурил, подтвердив тем самым Настину догадку, что в этом доме ему многое позволяется. Причем это многое уже вошло в привычку, и тому, как это выглядит со стороны, не придается слишком большого значения ни хозяйкой, ни гостем.

Так, поэт окликнул по имени лакея и попросил принести ему лимонада, а Глафира, очевидно машинально, подала ему небольшую плоскую подушечку, и Багрянцев привычным, домашним жестом ловко пристроил ее себе под поясницу.

Настя незаметно подмигнула матери. Та понимающе улыбнулась, но предупредила взглядом, чтобы дочь не слишком увлекалась разоблачением чужих секретов.

За чаем Фаддей непривычно молчал и оживился только после того, когда хозяйка и ее гости перешли в гостиную. Разговор вернулся в старое русло, потому что Ольга Ивановна перед первым выездом в свет непременно желала узнать, кто же все-таки умудрился разнести новость о необыкновенных приключениях ее дочери с бывшим женихом раньше, чем они добрались до Москвы. Дарья клялась и божилась, что без ведома Глафиры и слова молвить не смеет и вся-то ее роль сейчас заключается в том, чтобы затушить скандал и не дать ему превратиться в стихийное бедствие, способное навсегда погубить репутацию Ольги Ивановны и ее дочери.

Настя, не обращая внимания на почтенных дам, расстроенных подобным поворотом событий, к тому же вышедших из-под их контроля, старалась вспомнить, кто принимал участие в отвратительной сцене выяснения отношений у крыльца самарской гостиницы.

Райкович тут ни при чем. Он подъехал в карете позже, поэтому всех подробностей не знает. Таким образом, остаются Сергей, Багрянцев, старший граф Ратманов, ее мать, две ее подруги, она сама и еще одна особа...

– Мама, вспомни, там была еще одна женщина, – вмешалась в разговор Настя, – в каких-то пестрых одеждах, очень красивая и молодая. И, кажется, граф Ратманов был с нею знаком...

Ольга Ивановна поднесла руку к внезапно задрожавшим губам и посмотрела на Глафиру. Та тут же отметила очевидное смятение подруги, но не удержалась и спросила:

– Ты имеешь в виду Фелицию Лубянскую, Настенька?

– Да, кажется, Сергей так ее называл, – прошептала девушка, не заметив, что впервые произнесла вслух до сей поры неприятное ей имя.

Глафира поджала губы и с весьма ядовитой улыбкой на устах сказала:

– Как же! Как же! Припоминаю! Она действительно там присутствовала, дама, известная не совсем подходящим для нашего круга поведением. Вы обратили внимание на ее наряд? Это же уму непостижимо, во что она тогда вырядилась! Пытается всем доказать, что после развода с мужем ненавидит всех мужчин поголовно. А на самом деле только к тому и стремится, чтобы завладеть их вниманием! – она негодующе фыркнула и обмахнулась платочком, как при невыносимой жаре. – Присутствие Насти не позволяет мне воспроизвести все ее высказывания в адрес мужчин. Одно хочу заметить, у меня прислуга выражается более осмотрительно, чем эта мадам, вздумавшая выкрасить волосы в зеленый цвет.

– В зеленый цвет?! – одновременно воскликнули мать и дочь.

– Да, представьте себе, она появилась на последнем балу с волосами ядовито-зеленого цвета, – подтвердил из своего угла Фаддей, – чем вызвала всеобщий переполох. Но веселья было еще больше, когда она внезапно сняла парик. Это был парик, – улыбнулся поэт, – и она нахлобучила его на лысину князю Завидовскому, с которым в это время танцевала вальс. Молодежь стонала от смеха...

– Тем более это ее не оправдывает! Как и то, что она была любовницей одновременно двух братьев, – пробубнила Дарья и осеклась, наткнувшись на свирепый взгляд Глафиры. Но было уже поздно. Настя с ужасом посмотрела на мать. Ольга Ивановна побледнела и попыталась взять ее за руку. Но дочь вскочила на ноги и выбежала из гостиной.

Быстрым шагом она миновала длинный коридор, поднялась на второй этаж и успокоилась только тогда, когда закрыла за собой дверь своей спальни.

Так вот кто такая Фелиция Лубянская! До сих пор она не знала имени любовницы Сергея. Теперь это перестало быть для нее тайной... Настя глубоко вздохнула и изо всех сил зажмурилась, стараясь сдержать слезы. Почему эта дама оказалась вдруг в Самаре? Так устроил ее бывший жених? Назначил свидание своей любовнице?.. Или ее пригласил туда старший брат?

Но откуда им было знать, что все происшествие закончится в Самаре? Предупредить Лубянскую заранее у них не было возможности, поэтому встреча могла произойти только случайно. Но что-то слишком уж много подобных случайностей происходит на ее жизненном пути... Настя не удержалась и все-таки всхлипнула.

Даже в своем нелепом одеянии Фелиция Лубянская была очень красива и, судя по ее манерам, нисколько не заботилась о мнении окружающих. Она определенно имеет виды на Сергея Ратманова, и потому у нее есть веские основания раздувать скандал всеми возможными способами и средствами...

Настя вспомнила ее оценивающий взгляд и поежилась. Похоже, следует готовиться к бою с этой тигрицей. Она ни в коем случае не допустит, чтобы ее имя склоняли дамочки, подобные Фелиции. Она еще покажет им, кто кого! Она умеет быть не менее надменной и высокомерной... И язвительной настолько, сколько потребуется, чтобы осадить зловредную мадам и заставить ее навсегда прикусить свой язык. Лубянская еще не знает, на кого напала! Настя улыбнулась, предвкушая предстоящую схватку с соперницей. Ее тянуло в бой немедленно, но первый бал, на который они получили приглашение, должен был состояться лишь через два дня, то есть ждать его предстояло целую вечность.

Мысли о предстоящих баталиях, как ни странно, успокоили Настю. Но опять спускаться вниз в гостиную и проводить остаток вечера в бесконечных разговорах на одни и те же темы Насте не хотелось. Она достала из сумки блокнот с записями отца, долго вглядывалась в непонятные значки, более напоминавшие древнюю примитивную письменность. Она уже пыталась вывести какую-то закономерность и расшифровать записки, но у нее так ничего и не получилось. Вздохнув, Настя села за стол, придвинула к себе чистый лист бумаги, обмакнула перо в чернила и принялась копировать эти странные письмена, разбросанные по бумаге в порядке, ведомом теперь только одному дяде Равилю.

Ближе к полуночи в дверь постучалась мать, обеспокоенная тем, что в столь позднее время из-под двери комнаты дочери пробивается свет. Настя едва успела спрятать в стол бумаги, как Ольга Ивановна появилась на пороге.

В неярком свете лампы мать казалась бледной и похудевшей. И Настя с горечью подумала о том, что мама, вероятно, еще больше, чем она, переживает все случившееся.

– Ты почему не спишь? – спросила Ольга Ивановна тихо и закрыла за собой дверь. – Можно я посижу с тобой, девочка?

– Разве надо спрашивать моего разрешения, мама? – произнесла дочь с укоризной и, обняв мать за плечи, подвела ее к креслу.

– Настя, – Ольга Ивановна провела рукой по лицу, словно отвела преграду, мешающую ей как следует разглядеть дочь. – Только что Фаддей рассказал мне, как тяжело твой жених переживает ваш разрыв...

– Ты хотела сказать, мой бывший жених? – произнесла Настя и отвернулась к окну, стремясь показать полнейшее равнодушие к последующему сообщению.

Но Ольга Ивановна на подобный маневр внимания не обратила или сделала вид, что не обратила, и продолжала как ни в чем не бывало:

– Все эти дни и ночи тоже... – она вздохнула, – я пыталась осмыслить его поведение и пришла к выводу, что дурной поступок графа в какой-то степени оправдан...

– Ты оправдываешь ложь? – Настя даже задохнулась от возмущения. – Ты оправдываешь этого жалкого негодяя, который четыре дня водил меня за нос, прикидываясь нищим и несчастным поэтом?

– Насколько я тебя знаю, – произнесла Ольга Ивановна достаточно сухо, – тебе хотелось видеть в нем нищего и несчастного поэта! Жалость, сострадание, а возможно, и другие чувства не позволили тебе не только трезво оценить положение, но и догадаться, кто перед тобой на самом деле! Все было слишком очевидно, но ты не пожелала этого заметить, хотя в наблюдательности тебе не откажешь, когда это касается не тебя! – последние слова были произнесены с явным намеком на недавнее событие в столовой. Настя едва заметно усмехнулась, но матери ответила с неприкрытым негодованием:

– Я больше не желаю о нем говорить! Никогда и ни при каких обстоятельствах! – произнесла она с расстановкой. – Я его ненавижу и никогда не прощу подобную подлость!

– Это твое дело, – Ольга Ивановна на мгновение устало прикрыла глаза, – но завтра нас ждет к себе бабушка Сергея, графиня Ратманова. Фаддей передал мне письмо от нее. И я не посмела отказаться...

– И мне обязательно нужно ехать с тобой?

– Речь ведь пойдет не обо мне!

– Он тоже там будет?

– Нет, Ксения Романовна клятвенно заверяет, что ее внуки не будут присутствовать при разговоре.

– И то слава богу! – Настя перекрестилась. – Надеюсь, ты взяла с Фаддея слово, что он не расскажет Ратмановым, что мы переехали к Глафире Афанасьевне?

Ольга Ивановна развела руками.

– К сожалению, об этом уже известно не только Ратмановым... Иногда мне кажется, что слухи порождают события, а не наоборот! – Она встала с кресла и подошла к дочери. – Почему ты не хочешь рассказать мне, по какой причине ты настояла, чтобы мы немедленно переехали к Глафире? Ратибор все утро уверял меня, что ты неправильно его поняла! Но в чем он пытался тебя убедить?

– Мама, давай поговорим сейчас о более приятных вещах, – брезгливо сморщилась Настя, – а о разговоре с Райковичем я расскажу тебе как-нибудь потом, если не хочешь, чтобы меня сейчас стошнило...

– Он делал тебе непристойные предложения? – Ольга Ивановна приложила ладони к щекам, чтобы унять возникшую внезапно дрожь.

– Мама, успокойся! – Настя ласково погладила ее по руке, прижатой к щеке, и рассмеялась. – Против обыкновения, он был достаточно учтив и пытался облегчить мою незавидную долю тем, что пообещал подобрать мне более подходящего жениха, чем граф Ратманов.

– И ты отказалась?

– Я достаточно вежливо ответила, что не намерена в скором времени выходить замуж, а если и решусь на сей ответственный шаг, то обойдусь без чьих-либо советов и подсказок...

– Да, теперь я понимаю, насколько вежливо это прозвучало, – усмехнулась Ольга Ивановна, – и почему Ратибор был вне себя наутро. Но, вместе с тем, я не услышала от него ни единого бранного слова!

«Он все успел растратить на меня!» – хотела было съехидничать Настя, но сдержалась, иначе пришлось бы все рассказать матери. Но она дала слово Райковичу, что не проговорится об их разговоре в обмен на его пылкие извинения и заверения никогда больше не возвращаться к вопросу о ее замужестве. Тем вечером он догнал Настю у порога ее комнаты и, нервно постукивая тростью по голени и старательно отводя глаза в сторону, попросил вдруг у нее прощения за свою несдержанность, которая вызвана была только одним – беспокойством за ее судьбу.

Настя сердито фыркнула, но извинения приняла при одном условии, что он не будет препятствовать их отъезду... Райкович, стиснув зубы, согласился, но утром все-таки пытался уговорить Ольгу Ивановну отказаться от намерения переехать к Глафире, впрочем, безрезультатно! Настя подозревала, что мама сделала это с несомненным удовольствием, обрадовавшись, что появился повод покинуть опостылевший особняк и его неприятного хозяина...

Мать и дочь долго сидели молча, обнявшись и укрывшись одной шалью. И втайне друг от друга вспоминали самые счастливые мгновения, которые им удалось пережить совсем недавно. Все обиды вдруг угасли, неприятности отступили, исчезли во мраке ночи, и как бы хотелось, чтобы они никогда не вернулись вновь... Но через несколько часов при ярком дневном свете они вновь проявятся во всей своей неприглядности, и жизнь опять покажется беспросветной без любви и надежды на лучшее будущее.

Глава 25

– Мама, у меня складывается впечатление, что ты больше меня боишься графини Ксении Романовны, – прошептала Настя и сжала холодную как лед руку Ольги Ивановны.

Ольга Ивановна едва заметно улыбнулась дочери и тут увидела Андрея. Он стоял, прислонившись к перилам парадной лестницы, по которой они поднимались на второй этаж в сопровождении дворецкого. Граф в великолепном вечернем костюме, с прекрасно уложенными волосами, словно сошел с картинки модного журнала. Ольга Ивановна почувствовала, как у нее задрожали колени. Перед ней был совершенно незнакомый ей мужчина. Она уже решила для себя окончательно и бесповоротно, что не будет обращать на него внимания, каких бы усилий и последующих страданий ей это ни стоило. Конечно, кроме тех случаев, когда этого потребовала бы элементарная вежливость. И сейчас был как раз такой случай. Поднявшись до середины лестницы, Ольга Ивановна посмотрела Андрею в глаза, постаравшись изобразить на лице полнейшее равнодушие. Но его угрюмый взгляд полоснул ее, словно скальпель хирурга. Ольга Ивановна вздрогнула, оступилась и...

Настя едва успела отпрянуть в сторону. Ратманов-старший прыжком преодолел расстояние до ее внезапно покачнувшейся матери и поддержал ее за локоть и талию. Ольга Ивановна даже не успела испугаться. Она растерянно посмотрела на дочь и отстранилась от графа. Он молча отступил на шаг и слегка поклонился. Потом развернулся, быстро сбежал вниз по красному персидскому ковру, покрывавшему лестницу, и крикнул лакею, чтобы срочно подали экипаж к крыльцу. Мать и дочь проводили взглядами высокую фигуру графа. И Настя услышала вдруг короткий тихий вздох. Мать виновато посмотрела на нее:

– Не знаю, что со мной? Внезапно закружилась голова...

– Ты просто излишне нервничаешь, – пожурила ее дочь, – учись у меня, я совершенно спокойна!

«Хотела бы я посмотреть на твое спокойствие, если бы Сергей так же неожиданно появился перед тобой», – подумала Ольга Ивановна, но произнести эту фразу не посмела, понимая, что тут же выдаст себя. Но надо было что-то ответить дочери, и она сказала:

– Более всего мне хочется оказаться сейчас в «Вишневом». В Москве я так устаю и у меня постоянно болит голова!

– Ну, в чем же дело? – Настя бросила на нее быстрый взгляд. – Я готова уехать хоть завтра!

– Теперь уже неудобно не принять тех приглашений, которые мы получили...

Она не успела закончить фразу. Лакей возвестил об их прибытии, и перед ними распахнулись двери гостиной графини Ратмановой. Старая графиня сидела в кресле рядом с низким столиком, на котором лежали какие-то бумаги, и Ольга Ивановна не могла не отметить поразительного сходства Андрея со своей бабушкой. Тот же прямой нос, серые глаза... Только голова у графини абсолютно белая, а не черная, как у ее внука.

Ратманова поднесла к глазам лорнет и внимательно посмотрела на двух женщин, которые вызвали небывалое смятение в сердцах ее уже не юных внуков. Она склонила голову в ответ на их приветствие, и едва заметная улыбка тронула ее бледные губы: гостьи предприняли очевидную попытку сесть в одно кресло. Причем мать выглядела еще более смущенной, чем ее дочь.

Графиня удовлетворенно вздохнула. Девочка производила самое благоприятное впечатление, несмотря на вызывающий взгляд, а у ее матери был несколько потерянный и усталый вид, но для своих лет она выглядела на удивление молодо. И даже красота дочери, более яркая и выразительная, не смогла затмить ее милого и спокойного очарования.

Ксения Романовна Ратманова в очередной раз вздохнула. Внучка Алексея Меркушева была его точной копией, только более утонченной и изящной. И глаза ее, в отличие от деда, были не карими, а зелеными...

– Простите, что не смогла встретиться с вами раньше, дорогие мои! Я неважно себя чувствовала все это время. Года мои немалые и порой дают о себе знать! – Ее ровный тихий голос и ласковый взгляд несколько успокоили Ольгу Ивановну, и она посмотрела на дочь. Настя сидела в кресле с прямой спиной, сложив руки на коленях, и смотрела на графиню настороженно и даже с опаской.

Ратманова снова обвела их взглядом и вдруг улыбнулась Насте открытой, доброй улыбкой. И Ольга Ивановна отметила для себя, что зубы у графини, несмотря на преклонный возраст, хорошо сохранились.

– Девочка моя, – графиня хитро прищурилась и покачала головой, – не стоит смотреть на меня подобным образом. Я не злыдня баба-яга и никого не собираюсь обижать. Я считаю себя обязанной извиниться перед вами, Анастасия, за неэтичный поступок моего младшего внука. К сожалению, здесь не только его вина. Возможно, мне следовало предвидеть последствия. Моя сестра Анна и ваш дедушка, Анастасия, прежде посоветовались со мной по поводу своих завещаний, и я согласилась, не раздумывая. В то время я была слишком озабочена сохранением рода Ратмановых, а мои внуки предпочитали вести холостую жизнь и даже не помышляли жениться и заводить наследников. Пришлось пойти на такие меры. Но я и предполагать не могла, что стану источником вашего несчастья, – графиня развела руками. – Моего согласия в свое время тоже не слишком спрашивали. Родители выбрали мне мужа, я прожила с ним неплохую жизнь и думала, что в вашем случае также постепенно все стерпится-слюбится. У Сережи неплохой характер, но кто же знал, что все повернется подобным образом и мой внук словно с ума сойдет?!

– Ксения Романовна, вашей вины в этом нет никакой, – проговорила тихо Настя и опустила глаза. – Я виновата не менее вашего внука во всем случившемся. Видно, мои не слишком сдержанные высказывания побудили его совершить такой поступок...

– Могу ли я расценивать ваши слова как некоторое оправдание действий Сергея?

– Простите меня, Ксения Романовна, – прошептала Настя еще тише, – я не оправдываю его. Он прикрылся чужим именем, чтобы вызвать меня на откровение.

– К сожалению, это был единственный способ, чтобы узнать о ваших истинных мыслях, дорогая, – уже более сухо произнесла графиня. – Сергей рассказал мне, как сильно вы были возбуждены и расстроены в первое время, и он боялся, что вы не в состоянии все правильно рассудить. А позже он уже влюбился в вас по уши, и одно предположение, что он может потерять вас навсегда, было для него смерти подобно! – Она строго оглядела поникшую фигурку девушки и произнесла более мягко: – Мой внук на грани отчаяния. Чуть более недели осталось до его дня рождения, и я настаиваю на его женитьбе. И мне будет очень жаль, если он поведет к алтарю другую девушку. Я намерена прекратить все эти гадкие слухи о моих внуках, которые распространяются по Москве. И у вас, девочка, осталось не слишком много времени, чтобы сделать окончательный выбор! Я не сомневаюсь, что вы тоже любите Сергея! Но из ложной гордости мучите и себя, и его! Выбирайте: или жизнь с любящим мужем, или постоянное чувство вины и сожаления, что упустили момент, когда могли бы стать счастливой женой и матерью моих правнуков...

Настя вдруг заплакала и уткнулась лбом в плечо матери. Та молча обняла ее и погладила по голове. Старая княгиня вздохнула, заметив, что глаза старшей Меркушевой тоже на мокром месте. Чутьем много пожившей и повидавшей женщины она догадывалась, что несостоявшаяся теща ее младшего внука имеет какое-то отношение к тому бунту, который поднял ее старший внук. Андрей категорически отказался знакомиться с молодыми барышнями, наиболее вероятными претендентками в жены его сиятельству графу Ратманову. Никогда раньше он не разговаривал с бабушкой в таком резком тоне и с таким грозным видом. Всех кандидаток в жены он назвал безмозглыми дурами и заявил о том, что есть единственная женщина на свете, которую он знает уже двадцать лет и на которой женился бы без промедления, только она, неизвестно почему, решительно ему отказывает. Андрей не назвал ее имени, но, судя по тому, насколько сильно побледнел, когда услышал за завтраком, что Ольга Меркушева с дочерью посетят их дом, старая графиня сделала определенные выводы. И сейчас окончательно удостоверилась, что эта женщина сумела бы стать достойной парой для ее неуравновешенного и очень сердитого в последнее время внука.

– Не плачьте, дорогая, – она опять ласково улыбнулась Насте. – Я знаю, что вы произвели очень хорошее впечатление на мою сестру. Анна Гилфорд была несчастна в любви, но я не думаю, что она хотела и вас сделать несчастной. Моя сестра обладала особым даром. Она предчувствовала, нет, скорее предвидела судьбу близких ей людей. И стоило ей прочитать вашу фамилию в лондонской газете, она увидела сон, который и определил судьбу ее завещания.

– Но при чем тут дедушка? – Настя посмотрела на графиню покрасневшими от слез глазами и шмыгнула носом. Мать торопливо подала ей носовой платок.

– А разве вам не известна эта весьма романтическая история? – вопросом на вопрос ответила графиня. – Неужели он даже на старости лет никому не рассказывал о своей любви к моей младшей сестре?

Настя и Ольга Ивановна переглянулись, и старшая Меркушева впервые за вечер сказала:

– Алексей Николаевич был замкнутым человеком, и даже его сын, мой покойный муж, ничего не знал о его прежней жизни.

– Странно, – покачала головой графиня. – Я помню Алексея Меркушева очень веселым и остроумным молодым человеком, а уж разговорчивым и подавно, – она откинулась на спинку кресла и доброжелательно посмотрела на своих погрустневших гостий. – Думаю, мне следует рассказать вам эту весьма печальную историю, которая случилась с двумя молодыми и красивыми людьми добрых шесть десятков лет назад. – Она перевела дух и велела лакею, безмолвно застывшему у дверей гостиной: – Принеси-ка нам, голубчик, чаю! – И обратилась уже к женщинам: – На кухне у меня пекут превосходные пирожные, а чай настаивают на семи индийских травах.

Потом они пили чай, а Ксения Романовна рассказывала им историю, которая объясняла и угрюмую отчужденность старика Меркушева, и странный каприз герцогини Гилфорд, пожелавшей женить своего двоюродного внука на никому не известной девушке, прожившей почти всю свою жизнь в далекой Сибири...

Алексей был единственным сыном капитана Меркушева, погибшего во время русско-турецкой войны. После смерти мужа его мать с горя опустилась, стала играть в карты, пить, и вскоре имение Меркушевых пошло с молотка за долги. Мать вскоре умерла, и с той поры Алексей мог рассчитывать только на свои силы. По причине денежных затруднений он не смог продолжать учебу в Санкт-Петербургском университете, но ему удалось устроиться учителем младшего сына графа Ратманова, Петруши.

– Я не знала, – продолжала свой рассказ Ксения Романовна, – что между Анной и Алексеем вспыхнула любовь, никто в семье не подозревал об этом. Вероятно, они сами понимали, что им никогда не позволят пожениться. Я была к тому времени уже замужем, у меня только-только родился сын, будущий отец Андрея и Сережи. Однажды поздно ночью на извозчике ко мне в дом приехала Анна. Она была убита, захлебывалась слезами и твердила о том, что нынче не старые времена и никто не имеет права отдавать ее замуж насильно. С трудом я успокоила сестру, она призналась, что они с Алексеем любят друг друга, а мой отец по каким-то политическим соображениям собирается выдать ее замуж за английского герцога Сайреса Гилфорда. При дворе надеялись, что это повлияет на улучшение отношений между Англией и Россией. Лорд Гилфорд был видным государственным деятелем, определяющим политические симпатии Великобритании, членом палаты лордов, пэром, и его влюбленность в Анну сочли за доброе предзнаменование, и, естественно, мнения моей сестры никто и не подумал спросить. Ее желания в расчет не принимались, – графиня поднесла чашечку из тончайшего фарфора ко рту и сделала глоток. Потом прикоснулась к губам салфеткой и посмотрела на притихших гостей. – На следующий день я встретилась с Алексеем. Он был достойным молодым человеком, но даже если бы обладал значительным состоянием, не смог бы рассчитывать на руку Анны. Они вздумали бежать и тайно обвенчаться, но я убедила молодых людей не совершать безумного поступка. Идти против воли родителей – всегда грех, кроме того, их поступок затронул бы государственные интересы, и, если бы беглецов поймали, это грозило серьезными неприятностями прежде всего Алексею. Его могли серьезно наказать, отправить солдатом на Кавказ или сослать на вечное поселение в Сибирь... Вскоре после нашего разговора Алексей взял расчет и уехал, а Анну герцог увез в Англию, – Ксения Романовна вздохнула. – За все эти годы моя сестра в своих письмах только единожды упомянула его имя, когда написала, что своего сына назвала Алексеем. К сожалению, мальчик был безнадежно болен, прожил до пяти лет и умер. Больше детей у Анны не было, – графиня покачала головой. – Она никогда не жаловалась на свою судьбу, но по письмам можно было понять, как глубоко несчастна... – Она промокнула батистовым платком выступившие слезы и улыбнулась. – Лет двенадцать назад в моем доме появился старик. Заросший по самые глаза бородой, очень высокий, с насупленными бровями и удивительно знакомыми глазами... Да-да, вы не ошиблись! – Она заметила удивленные взгляды, которыми обменялись мать и дочь, и подтвердила их догадку: – Это действительно был ваш дедушка, Настя, Алексей Николаевич Меркушев.

– Но почему он вдруг решил встретиться с вами? После стольких лет? Неужели он хотел узнать о вашей сестре?

– Он не задал мне ни единого вопроса о ней, так же как отмел все мои попытки узнать что-нибудь о его жизни.

Ольга Ивановна и Настя опять переглянулись. Графиня могла об этом и не говорить. Меркушев-старший никогда и ничего не рассказывал о себе даже ближайшим родственникам.

– Но с какой целью он приехал к вам? – спросила графиню Ольга Ивановна. – Насколько я знала покойного свекра, он очень ценил свое время, и если и отправлялся к кому-то с визитом, то только не ради приличия...

– Он приехал уговорить меня продать ему поместье «Вишневое». Там он впервые встретился с моей сестрой. Очевидно, это единственная причина, по которой он буквально заставил меня продать имение. Честно говоря, из-за чрезмерной отдаленности «Вишневое» было мне в обузу. В свое время оно досталось моей матери в наследство от какой-то дальней родственницы, так что после некоторых раздумий я согласилась.

– Вероятно, по той же причине ваша сестра и мой свекор настояли на том, чтобы венчание состоялось в «Вишневом», – произнесла Ольга Ивановна задумчиво. – До этой минуты мы не знали, чем вызваны столь странные условия завещания.

– Надеюсь, теперь все разъяснилось, – графиня печально улыбнулась. – Очень необычная ситуация, Ольга Ивановна! Но моя сестра предчувствовала, что не все будет гладко при заключении брака между двумя совершенно незнакомыми молодыми людьми. И поэтому просила вас, Настя, прочитать это письмо, – Ксения Романовна подала девушке небольшой листок бумаги.

Настя взяла его в руки и сквозь набежавшие на глаза слезы разобрала несколько слов, выведенных дрожащей старческой рукой: «Настя, милая моя девочка! Любовь – это прежде всего великое терпение, понимание и умение прощать даже самые тяжкие грехи, если они были совершены во имя любви!» Настя вздрогнула, вспомнив вдруг почти те же самые слова, которые ей прошептала другая пожилая женщина на крыльце самарской гостиницы. Только теперь она поняла, почему они были сказаны. Мария Егоровна знала о том, что Фаддей – это не Фаддей, и старалась предотвратить надвигающуюся катастрофу. А она не поняла, не почувствовала этого предупреждения, потому что сразу забыла про него... Теперь ее предупредили вторично. Но хватит ли у нее сил внять словам Анны Романовны?..

– Настя, я не настаиваю на вашем немедленном решении, – Ксения Романовна отодвинула от себя чашку с недопитым чаем. – Я прошу вас об единственном одолжении: выслушать Сергея. Он сейчас в соседней комнате...

Настя побледнела.

– Нет, нет, я совсем не готова! – И тихо добавила: – Возможно, в другой раз?

– Когда же? – жестко спросила графиня. – Нас торопит время.

Настя растерянно оглянулась на мать. Ксения Романовна заметила ее взгляд и усмехнулась.

– По рассказам Сергея, я представляла вас более смелой девушкой, которая, не задумываясь, принимает решения и сама же их выполняет, а не перекладывает на плечи других.

Настя гордо вздернула подбородок и с вызовом посмотрела на бабушку Сергея.

– Я обещаю подумать и постараюсь сообщить о своем решении до конца недели.

Старая женщина с осуждением поджала губы.

– Но тогда до дня рождения Сергея останется совсем немного времени.

– Да, всего четыре дня, – ответила девушка и чуть не проглотила собственный язык от досады, заметив выражение торжества, мелькнувшее в глазах графини. Настя только что полностью разоблачила себя, не задумываясь, указав количество дней, оставшихся до рокового в ее судьбе дня – дня рождения Сергея. Мать, похоже, тоже это заметила и переглянулась с графиней.

«Воистину, язык мой – враг мой!» – подумала Настя и покраснела. Более всего на свете ей хотелось сейчас провалиться сквозь землю, хотя нет, самым сильным желанием все-таки было желание взглянуть на Сергея. Ведь она не видела его уже целых пятнадцать дней...

Но тайные мысли так и остались тайными, а наяву она лишь подтвердила свое решение:

– Я сообщу вам об этом, Ксения Романовна, в письме...

Через полчаса карета Меркушевых отъехала от крыльца огромного дома графини Ратмановой. А сама хозяйка, наблюдавшая из окна за отъездом гостей, повернулась к внуку, стоявшему за ее спиной, и устало произнесла:

– Будь я моложе, Сергей, выдрала бы тебя как сидорову козу. Такую девушку упустил!

– Вы думаете, что я ее упустил? – побледнев, спросил граф.

– Скажи спасибо, что я только предполагаю это! – сердито ответила Ксения Романовна и шлепнула внука по лбу сложенным веером. – Девочка пообещала подумать и сообщить мне, готова ли выслушать твои объяснения. Молись богу, дружок, чтобы ее решение было в твою пользу! – И добавила, заметив радостный блеск в глазах внука: – Погоди раньше времени радоваться и не прекращай осаду. С завтрашнего дня они начинают выезжать. Ты приглашен на бал к Гнездовским, и Меркушевы определенно там будут. Да не спеши ты так! – остановила она Сергея и добавила: – Любит тебя эта негодница, вижу, что любит, но и гонору у нее, – она перекрестилась, – не приведи господь! Что ты, что она – два сапога пара!

Глава 26

Прошло пять дней после их посещения графини Ратмановой. И сейчас Настя сидела за завтраком в столовой Глафиры Афанасьевны и выслушивала, как ее мать, хозяйка дома и их верная подруга Дарья Пискунова обсуждают последние события, новости и слухи.

– Сергей Ратманов подобным поведением только унижает себя, – торопливо басила Пискунова, весьма довольная, что есть повод поупражнять свой язык. – На балу у Гнездовских он стоял за колоннами в нижнем зале и весь вечер не спускал с Насти глаз. Он просто поедал ее глазами, когда она спускалась по лестнице. Но я крайне поражена, что и старший Ратманов почтил своим вниманием Гнездовских. Я слышала, что он не очень высокого мнения о главе семейства из-за его чрезмерного увлечения... – Дарья быстро оглянулась на Настю и процедила сквозь зубы что-то, судя по интонации, не очень красившее бывшего тайного советника Гнездовского, и тут же перевела свой по-рысьи пристальный взгляд на Ольгу Ивановну. – Кажется, граф Андрей хотел пригласить вас на вальс, дорогая, но вы отказали ему?

– После всех переживаний у меня нет никакого желания танцевать, тем более с человеком, чей брат опорочил имя моей дочери, – ответила сухо Ольга Ивановна, пожелав в душе, чтобы у Дарьи отсох язык.

– Да, твой жених, Настя, не замечал ни одну из барышень, и тем более дам, все время вертевшихся поблизости от него, – уточнила Глафира и протянула мечтательно: – Нет ни малейшего сомнения, он в тебя влюблен не на шутку. Возможно, не следует мучить его слишком долго, дорогая!

Настя дернула плечом и негодующе фыркнула в ответ на это замечание. Она отлично помнила тот эпизод и ни в чьих подсказках не нуждалась. На балу Настя спускалась по лестнице, но, миновав три ступеньки, к своему ужасу, заметила Сергея. Поймав ее взгляд, он вышел из-за колонны, за которой стоял, и попытался привлечь ее внимание видом мученика, подвешенного в мрачном подземелье за ребро безжалостным палачом. Правда, этот «несчастный» в элегантном, безупречно сшитом смокинге выглядел так великолепно, что сочувствия, естественно, не вызывал!

Настя попыталась придать своему лицу гордое и независимое выражение. Но вдруг ей перестало хватать воздуха, дыхание участилось, ладони похолодели, и она отвела взгляд, хотя ей этого больше всего не хотелось делать! За ее спиной прошелестел возбужденный шепоток. И она услышала, что ее имя в сочетании с именем Сергея, как эхо, отлетело от стен и пошло гулять по верхнему и нижним залам, подобно сквозняку, от которого невозможно избавиться, пока не закроешь окна.

И прежняя обида опять вернулась к ней!

Слава богу, что несносный Никита караулил ее у подножия лестницы и тем самым спас от встречи с графом Ратмановым. Он быстро увлек ее в бальную залу. И Настя, в награду за его чрезмерную настырность, станцевала с отпрыском Глафиры несколько танцев, и, убей ее бог, сейчас она не могла даже вспомнить, какие именно!

Ей не хотелось вновь переживать те события, о которых вспоминали подруги матери, но имя Сергея тем не менее действовало на нее как противоядие тех жалящих взглядов, которые она постоянно ловила на себе, и как средство против шепотков, что вспыхивали как спички везде, где бы она ни появлялась. Настя прижала ладони к щекам, пытаясь унять невольную дрожь, пробежавшую по всему телу, и вздохнула.

– А вспомните, как он пытался дважды пригласить Настю на танец на балу у княгини Дубовской? Притом по отношению ко всем дамам вел себя очень невежливо. И после того, как получил отказ, встал у стены и смотрел на Настю и на все вокруг так мрачно и уныло. Ну просто Чайльд Гарольд! – Дарья восторженно всплеснула руками. – Никогда он не был на балу так мрачен. Никто из его друзей даже не решился к нему приблизиться! Даже ваш Фаддей...

– Он такой же мой, как и ваш! – резко оборвала словоохотливую приятельницу Глафира и зарделась, словно девица на выданье, когда ей объявляют, что она наконец-то засватана.

Ольга Ивановна с присущей ей тактичностью сделала вид, что не заметила оговорки Дарьи, но ее дочь не преминула радостно хихикнуть про себя. Исключительно правильная Глафира, оказывается, тоже не без греха!..

– Жаль, но ему осталось меньше недели на штурм нашей Насти, – опять пробасила Дарья и повернулась к девушке. – На твоем месте, дорогая, я бы никогда не простила его! Мужчины – страшные эгоисты! Почему они думают, что чувство гордости могут испытывать только они? У женщин гордости не меньше, и не следует позволять этим животным обращаться с нами как с бессловесными куклами!

Настя Пискунову уже не слушала. Она вновь вспомнила Сергея, стоящего у стены в бальной зале княгини Дубовской. Словно сухой березовый листок она кружилась в танце с пасынком Глафиры Борисом и чувствовала себя бабочкой, нанизанной на булавку хмурого взгляда графа Ратманова. И он был единственным человеком, способным навсегда освободить ее от этих страданий.

Но она добровольно отказалась от его помощи, и не было таких сил, которые могли бы заставить ее передумать.

Борис без умолку болтал о скачках, в которых принимали участие его лошади, но почему-то таинственным образом на самом финише сходили с дистанции. Огорченный собственными неудачами кавалер постоянно наступал ей на ногу, но Настя почти не слушала его, ограничиваясь однозначными фразами. Оторвав взгляд от Сергея и сосредоточив его на веснушках Бориса, она продолжала ощущать надменный взгляд синих глаз, устремленных на нее слегка исподлобья, и словно воочию видеть высокую фигуру графа в уже привычной позе со сложенными на груди руками и чуть склоненной набок головой... Да, он все время смотрел на нее. И только на нее!

Сиплый голос Пискуновой вернул Настю из задумчивости.

– Но хуже всего он вел себя на вчерашнем маскараде. Я ни разу в жизни не встречала мужчину, который бы с такой настойчивостью преследовал женщину. Он ведь буквально принуждал Настю танцевать с ним, пока его брат не вмешался и не заставил Сергея отойти от нее! Удивительно, что и старший Ратманов не пропускает теперь ни одного бала. Возможно, он пытается предотвратить слишком уж безрассудные поступки своего братца. Или у него есть какие-то свои интересы? – посмотрела она на Ольгу Ивановну. – Я заметила, дорогая, что вчера вы тоже отказались разговаривать с ним.

– Все по той же причине, – Ольга Ивановна недовольно сморщилась. – Почему вы, Дарья Матвеевна, постоянно переводите разговор на меня?

Дарья быстро переглянулась с Глафирой, но тему сменила, а сердце у Ольги Ивановны заныло вдруг самым неприятным образом. Похоже, ее милые приятельницы о чем-то знают или начинают догадываться, что было нисколько не лучше...

– А вспомните его дурацкий костюм шута с этими нелепыми бубенцами на шапке и туфлях? Они тряслись и звенели при каждом его движении, и даже маска не могла скрыть его растерянности, когда мой Савелий увел Настю в сад любоваться фейерверком. Разумеется, я бы сумела простить ему все его выходки, но только не издевательство над моим сыном. Он нашел вас в саду, да, Настя?

– Да, в саду, – подтвердила Настя и мстительно добавила: – Он назвал вашего Савелия безмозглым страусом и велел нам немедленно возвращаться в дом, потому что на улице похолодало.

Глафира расхохоталась.

– Очень меткое определение, – проговорила она между приступами смеха и кашля, – я и раньше замечала, что ваш сын похож на большую голенастую птицу...

– Не вижу ничего смешного! Ваш Никита тоже напоминает мне молодого петуха, но я же не спешу заявить об этом всему белому свету! – Дарья даже покраснела от негодования.

– Советую вам держать язык за зубами! – рассердилась Глафира. – Иначе я за себя не отвечаю!

– Но все и так знают, что Никита!.. – вскричала Дарья и осеклась. Пунцовая от гнева Глафира поднялась из своего кресла и...

– Прекратите сейчас же ссориться! – прикрикнула Ольга Ивановна на подруг, которые были похожи сейчас на двух распушивших перья наседок, кинувшихся защищать своих цыплят. – Ваши сыновья вполне взрослые люди и сумеют сами защитить себя от оскорблений!

Но Глафира не желала, чтобы последнее слово оставалось не за ней, и потому со всей язвительностью, на которую только была способна, пробурчала себе под нос:

– Благодарите бога, дорогая, что сейчас в моде длинные брюки. Помню, мама говорила мне, что не стоит обращать внимания на мужчину, если у него некрасивые ноги. В ее время стройные ноги считались признаком породы...

– У каждого свои причуды, – с явным ехидством заметила Пискунова. – Моя мама советовала мне избегать молодых людей с веснушками!

Глафира ахнула от подобной бестактности.

– Как вы смеете говорить об этом, когда у вас самой они исчезли только в прошлом году? Кроме того, они почти незаметны у моих сыновей, особенно с тех пор, как мы начали смазывать их лица соком петрушки и мятой клубникой...

Настя встала из-за стола и отошла к окну, чтобы не слушать затянувшуюся перебранку. Этот разговор окончательно расстроил ее. Она не могла не вспомнить, насколько смешным и неуклюжим казался Сергей в костюме придворного шута, с чисто символической маской на лице. Даже самый непроходимый глупец сумел бы распознать его, а что говорить тогда о тех, которые всю свою жизнь посвятили разоблачению чужих тайн и секретов?

Она вздохнула. Веселый маскарад не только не улучшил ее настроение. Настойчивость Сергея довела ее чуть ли не до лихорадки. И к тому времени, когда она попросила маму увезти ее, у нее страшно разболелась голова, и она почти всю ночь вынуждена была терпеть на своей голове холодные компрессы, которые ей ставила Ульяна, три дня назад прибывшая из имения вместе с горничной матери, Лушей.

Сегодня рано утром она отправила с лакеем записку своему бывшему жениху, в которой просила оставить ее в покое, и письмо его бабушке. В нем она подтвердила свое решение не выходить замуж за ее внука.

Ни Глафира, ни тем более Дарья даже не догадывались, сколько раз с тех пор, как она стала появляться в обществе, Сергей просил у нее извинения! Сколько раз признавался, что любит ее настолько, что не страшится отправиться за ней хоть на край света и готов проделать весь этот путь на коленях, стоит ей только приказать!.. И каждый день посылал ей цветы. В доме Глафиры пахло теперь, как на лугу в расцвете лета...

Не подозревали подруги матери и о том коротком объяснении, которое все-таки состоялось между ней и графом на балу два дня назад в тот момент, когда то ли Никита, то ли Борис, а возможно, и Савелий исчез в поисках лимонада.

Чтобы избавиться от постоянного взгляда Сергея Ратманова, Настя быстрым шагом прошла в зал, все стены которого украшали портреты вельмож в шитых золотом камзолах, надменных дам в вычурных нарядах и картины, изображавшие в основном батальные сцены или великих полководцев на фоне разрушенных неприятельских фортификаций...

Она остановилась перед гигантским полотном, на котором сцепились бортами в смертельной схватке два парусных корабля, российский и турецкий. На вражеском судне ядрами снесены стеньги, реи, паруса, богатые украшения на корме охвачены огнем, он, очевидно, пытается спастись бегством, но русские моряки пошли на абордаж... Насте показалось, что она слышит яростные крики сражающихся, стоны раненых, свист ядер и оглушительные взрывы снарядов. Она склонилась и прочитала в нижнем углу рамы название картины «Разгром адмиралом Ушаковым османского флота при мысе Калиакрия. 31 июля 1791 года».

Настя не успела выпрямиться. Кто-то осторожно коснулся ее локтя. Она обернулась и пошатнулась от неожиданности. Сергей все-таки настиг ее... Он поймал ее в свои объятия и не позволил упасть. И держал непозволительно долго, пока она решительно не отстранилась от него. Но не успела она и шага ступить в направлении двери, как граф преградил ей дорогу и опустился на колени, умоляя выслушать его.

Она отстранила его руки, пытавшиеся захватить ее ладонь для поцелуя, и сделала новую попытку выйти из зала. Тогда Сергей вскочил на ноги и, несмотря на ее сопротивление, привлек девушку к себе и принялся покрывать поцелуями ее щеки, глаза и, отыскав губы, прильнул к ним, словно изнывающий от жажды путник, отыскавший в бесконечной пустыне ему одному ведомый оазис. Между поцелуями он успевал шептать ей о любви, но Настя, проглотив буквально сжигавшие ее слезы, с силой оттолкнула его от себя и достаточно твердо произнесла:

– Однажды вы уже говорили подобные слова, граф, или похожие, я не помню точно!.. Поймете ли вы наконец, что я перестала вас любить с того момента, когда узнала всю правду. К тому же, насколько вам известно, я любила человека, называвшего себя Фаддеем Багрянцевым, но отнюдь не Сергеем Ратмановым. Вы должны признаться самому себе, что ваши опрометчивые действия привели к последствиям, которые никто из нас не в состоянии изменить!

– Я никогда в это не поверю! – Сергей подошел к ней вплотную и, приблизив свое лицо к ее лицу, заглянул в глаза Насти. – Разумом я понимаю, что ваше доверие, ваша вера в мою искренность разрушены, но сердце мне подсказывает, что ваша любовь не умерла. Я читаю это в ваших глазах, Настя!

– Вы ошибаетесь, – прошептала Настя и словно со стороны услышала свой тусклый от скрытой горечи голос. Она точно потеряла в этот момент нечто важное, поддерживающее до сих пор ее жизненные силы, и все внутри ее вмиг помертвело и покрылось ледяной корочкой. Она отвела взгляд от его побледневшего лица и добавила: – Пока не поздно, подыщите себе другую невесту. Я ведь помню, что до вашего дня рождения осталось всего несколько дней, но ничем не могу вам помочь.

Сергей ничего не ответил. Только на мгновение его глаза вспыхнули от оскорбления и тут же погасли. Он резко повернулся и быстро вышел из картинного зала.

Возможно, он понял, что она окончательно отказала ему. Но вчера на этом злосчастном маскараде Сергей вновь предпринял атаку, будто и не было того печального объяснения, когда его надежды оказались разбиты, как турецкий флот у берегов Болгарии...

Настя тряхнула головой, стараясь отогнать от себя воспоминания. И хотя она перестала видеть перед собой огорченное и расстроенное лицо графа, остался какой-то горький осадок, и исчез он только после того, как Глафира сообщила припасенную напоследок новость:

– Вы не поверите, дорогие, но сегодня я получила письмо, в котором сиятельнейшая княгиня Евгения Михайловна приглашает нас на бал в ее Голубом дворце.

Дарья даже подпрыгнула в кресле от радости.

– Готова поспорить на что угодно, но в этот дом Сергей Ратманов не посмеет прийти. Вспомните, Глафира Афанасьевна, скандал, который он учинил два или три года назад на княжеской яхте, когда послал в нокаут, кажется, так это называется, старшего сына княгини, и за что, спрашивается? Молодой князь отвесил пару пощечин одной из певичек, с которыми они кутили всю ночь напролет. Но и это еще не все, мне удалось узнать, что дело этим не ограничилось. Впоследствии они дрались на шпагах, и граф проткнул своему бывшему приятелю плечо...

– Но я слышала, что они помирились и проводят вместе довольно много времени...

– Не знаю, не знаю, – Дарья повела очами и томно вздохнула. – Что бы там ни говорили об их примирении, но я знаю одно: княгиня не простила этой истории Ратманову. Ее дылда-сынок две недели скрывался в загородном доме. Говорят, синяк у него под глазом был поболее чайного блюдца...

Дамы дружно расхохотались, а Настя лишь криво усмехнулась. Выходит, что путь Сергею на завтрашний бал закрыт, и она его не увидит и не узнает, как он поведет себя после полученного от нее окончательного отказа.

– Думаю, есть еще одна причина, по которой княгиня не пошлет ему приглашения. В приватной беседе она сказала мне, что возмущена решением графа бежать в Москву под именем Багрянцева вместе с нашей бедной Настей. Интересно, каким образом эта часть его гнусного плана стала известна княгине? Я точно знаю, что ничего подобного никому не говорила, и я убеждена, что и вы, Дарья Матвеевна, никогда не осмелитесь на подобный поступок.

Ольга Ивановна со страхом посмотрела в сторону Насти. Дочь сидела у окна, и взгляд ее был отрешенным и печальным. Кажется, ее мысли витали далеко-далеко, и она не расслышала слов Глафиры. Ольга Ивановна вздохнула с облегчением и спросила шепотом:

– Вы хотите сказать, что в свете стало известно о планах графа сделать Настю своей любовницей, а затем бросить ее?

– Разумеется! – Глафира виновато улыбнулась. – Но никто не придал этому особого значения, наблюдая за поведением графа. Его влюбленность в Настю слишком явно бросается в глаза. Однако княгиня Евгения известна своими убеждениями, она с особой щепетильностью относится ко всему, что касается семейных устоев и светской морали, дорогая!

– Что ж, я буду только рада не лицезреть надоевшие мне физиономии братьев Ратмановых! – вздохнула Ольга Ивановна.

– Но все вышесказанное не относится к Андрею Ратманову, – поспешила пояснить Глафира. – Наоборот, княгиня горит желанием выдать за него свою старшую дочь. Елизавета не блещет красотой, но приданое у нее солидное. К тому же породниться с особой царской крови многого стоит! – Она с неприкрытым торжеством посмотрела на слегка побледневшую подругу, но не успела ничего добавить. Открылась дверь, и лакей громко произнес:

– Барыня, к вам с визитом Фаддей Ильич Багрянцев.

Настя усмехнулась. Сегодня поэт непривычно задержался и опоздал к завтраку, хотя и до обеда оставалось не так уж много времени.

Но новое известие отвлекло ее от размышлений о причине опоздания Фаддея. Принесли почту, и среди многочисленных конвертов она сразу же разглядела один, адрес на котором был выведен знакомым почерком.

– Ура! Письмо от дяди Равиля! – Она выхватила его из стопки посланий, прижала к груди и, не успела мать и слова вымолвить, вихрем умчалась в свою спальню.

...А в это время на другом конце Москвы Фелиция Лубянская с досадой рассматривала свои висящие в гардеробе платья. Она достала десятое по счету и швырнула его на пол. Ни одно из них не годилось для завтрашнего бала. Прошла пора, когда она шокировала и ошеломляла престарелых сластолюбцев и их заплесневевших от чванства жен. Завтра ей предстояло окончательно завоевать сердце одного из самых неприступных мужчин, которых она когда-либо встречала. Но Фелиция до сей поры сомневалась, выдержит ли этот экзамен и не были ли напрасными ее почти сверхъестественные усилия, предпринятые в течение последнего года. Неужели все деньги, которые она затратила на этот идиотский шпионаж за братьями Ратмановыми, пропадут напрасно?

Фелиция испытывала некоторое облегчение от того сообщения, которое получила час назад: ее погоня за младшим Ратмановым близилась к завершению. И хотя эта операция существенно облегчила ей кошелек – нанятая шпионка с завидным постоянством и удовольствием опустошала его, старания не прошли даром, и она вот-вот заполучит одного из самых завидных женихов Москвы и Санкт-Петербурга.

Завтра она в последний раз встретится с этой нахальной и туповатой дамой и с радостью заявит о том, что отказывается от ее услуг. Та, конечно же, будет недовольна. Кто же захочет лишиться источника приличного дохода? Но и ее средства тоже почти иссякли. И единственное утешение в том, что Сергей Ратманов наконец-то получил решительный отказ от своей невесты выйти за него замуж и, согласно доставленным сведениям, заявил, что намерен жениться на ком угодно, чтобы спасти хотя бы половину причитающегося ему наследства. И на завтрашнем балу она уж постарается не оставлять его без внимания ни на минуту. Ей по плечу изобразить и сострадание по поводу его разбитого сердца, и самое неподдельное сочувствие по поводу жестких рамок, в которые он поставлен условиями завещания. Ей потребовалась огромная выдержка, чтобы не пройтись колесом от радости, когда шпионка донесла о том, что граф назвал ее, Фелицию Лубянскую, своей возможной новой невестой.

Да, на ее счастье, Анастасия Меркушева оказалась слишком глупой и неосмотрительной девицей, отказавшись простить своему жениху его возмутительное поведение, и потеряла все то, к чему так долго стремилась ее соперница. Теперь титул, состояние, положение в обществе окажутся в ее руках, руках Фелиции Лубянской, и она сделает все, что в ее силах, чтобы это неожиданное счастье не упорхнуло!

Наконец она нашла в шкафу то, что искала. Строгое, но изысканное платье из розового шелка и тюля, украшенное бельгийскими кружевами, стоившими ей бешеных денег. Фелиция торжествующе улыбнулась. Завтра все будут сражены ее необычным видом. И она сумеет доказать этому стаду ослов и ослиц, что она настоящая светская дама. И заставит их поверить, что ее прежние выходки – дань скуке, не более!..

Глава 27

Ольга Ивановна с беспокойством посматривала в сторону дочери. Бал в самом разгаре, но она до сих пор не танцевала, отказывая всем кавалерам подряд. Унылая троица, Борис, Савелий и Никита, толкались поблизости, но сегодня Настя их полностью игнорировала, и наконец оскорбленные в своих лучших чувствах молодые люди разбрелись по разным углам бальной залы в поисках менее капризных барышень.

С грустью Ольга Ивановна заметила, что Настя постоянно бросает быстрый взгляд в сторону дверей. Они уже знали, что братья Ратмановы все-таки приехали на бал, но по какой-то причине в зале до сих пор не появились. А вездесущая Дарья донесла, что они сейчас в бильярдной комнате и, по всей видимости, не слишком горят желанием осчастливить общество своим появлением в этом зале. Настя уже не могла больше скрывать волнение и беспомощно посмотрела на мать. Слезы готовы были скатиться с ее ресниц, и Ольга Ивановна поспешно отвела ее в угол и, загородив спиной от множества любопытных взоров, вынула из маленькой сумочки кружевной платок и протянула его дочери.

– Успокойся, девочка! Граф приехал на бал. Хотя, по слухам, Сергею это дорого стоило. Княгиня высказала ему прямо в глаза массу неприятных вещей!

– Мама, но почему он до сих пор не здесь?

– К сожалению, это никому не известно! Вероятно, потому, что ты сообщила ему о своем окончательном решении не выходить за него замуж!

– Как ты думаешь, мама, эта Фелиция тут не случайно появилась?

Мать и дочь проводили взглядом Лубянскую. На этот раз она была в скромном платье с почти невинным декольте. Хотя даже самые отъявленные ее противницы в лице присутствующих на балу дам не могли не согласиться, что плечи этой женщины необычайно красивы и их не стоит прятать под кружевами, а красоту фигуры выгодно подчеркивает модный силуэт платья. Несмотря на внешне совсем не роскошный вид, сегодняшний наряд Фелиции Лубянской был сшит, без сомнения, первоклассными портными, а кружева ручной работы стоили немалых денег.

Возможно, это и стало причиной домыслов, окружавших имя этой женщины. Никто не знал об источнике ее доходов, позволявших ей жить на широкую ногу и быть независимой от чужих суждений и мнений.

Настя вздохнула. Сегодня ей не хватало именно этой уверенности, которую излучала ее соперница. А в том, что Фелиция Лубянская ее соперница, она убедилась, поймав на себе несколько ее откровенно торжествующих взглядов. В отличие от Анастасии Меркушевой, Фелиции проходу не было от кавалеров, и она не простояла еще ни единого танца в напрасном ожидании. И только единственное обстоятельство пока еще утешало Настю: Сергей до сих пор не покинул бильярдную и не осчастливил свою любовницу приглашением на танец. А Фелиция ждала появления младшего Ратманова с не меньшим нетерпением, чем Настя. Иначе зачем ей то и дело поглядывать в сторону дверей?..

Настя в очередной раз посмотрела на двери и вздрогнула от неожиданности. Она, несомненно, знала коренастого плотного мужчину, черноволосого и чернобрового, появившегося в эту минуту на пороге залы. Близоруко щурясь, он водрузил на нос пенсне и теперь уже более уверенно оглядел зал, заполненный жужжащей и шуршащей толпой дам в изысканных нарядах и их кавалеров в черно-белых вечерних костюмах.

– О боже! Мама, взгляни! – воскликнула Настя и, не дожидаясь реакции матери, поспешила через зал навстречу человеку, которого не видела со дня своего отъезда в Париж. Не обращая внимания на удивленные взгляды, она протиснулась сквозь ряды танцующих и с радостным возгласом бросилась к мужчине, который был для нее сейчас самым близким и дорогим человеком после мамы, конечно, и... но об этом она тут же приказала себе не думать!

– Дядя Равиль! – И она поцеловала его в щеку. – Что случилось? Откуда вы? Как нашли нас?

– Ну, узнаю свою племянницу. – Равиль улыбнулся идущей к ним Ольге Ивановне, мягко отстранил от себя Настю и с нескрываемым восхищением оглядел порозовевшую от радости девушку. – Я ведь поначалу даже испугался. Еще и шагу не успел ступить, как мне на шею бросается юная Венера и задает тысячу вопросов. Но кто на такое способен, кроме нашей Насти? – Он привлек к себе Ольгу Ивановну и поцеловал ее в лоб. – Ну, здравствуй, дорогая! Нужно сказать, что ты сейчас выглядишь не хуже своей дочери!

– Спасибо, Равиль. – Ольга Ивановна отметила любопытные взгляды, устремленные на них со всех сторон, и поспешно проговорила: – Давайте уйдем отсюда, мы обращаем на себя слишком много внимания.

Они прошли через несколько залов, пока не нашли небольшую полутемную гостиную, до которой не долетал шум и где не сновали многочисленные лакеи, разносившие напитки для гостей. Равиль подвел их к изящному дивану, и обе женщины устроились по обе стороны брата отца и мужа.

– Ну, рассказывайте, дядя Равиль, почему вы оказались в Москве? – не утерпела первой Настя.

– Ты думаешь, я мог усидеть на месте и не примчаться в Москву, когда узнал о творящихся тут событиях? Притом меня очень заинтересовало твое письмо, Настя. Костины записки...

– Какие записки? – удивилась Ольга Ивановна.

– Об этом поговорим дома, – постаралась отвлечь ее внимание Настя и перевести разговор. – Как здоровье тети Тани? Надеюсь, ей стало лучше, если вы решили оставить ее одну?

– Она не одна, а с нашей старшей, Мариной. К тому же Таня поправляется, даже уже выходит в сад и играет с внуком.

– Господи, как давно я всех не видела! – воскликнула Настя и посмотрела на Ольгу Ивановну. – Мама, незачем нам оставаться в Москве, давай съездим в Казань. Навестим тетю Таню, Марину... Я ведь ее малыша еще не видела!

– Не спеши, Настя! – остановил ее Равиль. – Давай поначалу разберемся с вашими делами здесь. Кроме ваших писем, дорогие, я получил еще одно, от Райковича. Честно говоря, не очень вразумительное, но меня оно встревожило.

– Хорошо, Равиль, я сейчас предупрежу Глафиру, что мы уезжаем, и велю подать экипаж...

– Подожди, Оля! Оставим все разговоры на завтра! Я только что с дороги, и мне нужно немного отдохнуть, да и вам не стоит покидать бал. Возможно, мне не надо было сегодня вас беспокоить, но я так соскучился, что не выдержал и приехал в дом Глафиры. Там мне сказали, где вы находитесь. Я тут же нанял извозчика и махнул сюда. Но теперь я вас повидал, узнал, что с вами все в порядке, и вернусь в гостиницу. Я пробуду в Москве несколько дней. И мы еще успеем наговориться.

– Хорошо, – Ольга Ивановна обняла Равиля. – Ты верен себе, всегда приходишь на помощь, когда мы особенно сильно в ней нуждаемся...

Через некоторое время Меркушевы вернулись в зал, не подозревая, что в это время в бильярдной разгорается нешуточный спор между братьями Ратмановыми.

– Я тебе серьезно говорю, что еще рано появляться на балу! – Андрей склонился над столом и ударил кием по шару. – Продолжай играть как ни в чем не бывало!

– К черту! – Сергей отшвырнул свой кий и отошел к стойке с бильярдными шарами. – Если она уедет с бала, я никогда тебе этого не прощу. У меня осталось всего три дня, а я занимаюсь всякими глупостями, вместо того, чтобы схватить ее в охапку и увезти отсюда. Ты, несомненно, желаешь свести меня с ума!

– Скорее ты меня сведешь с ума своей бестолковостью! Я уже тысячу раз тебе повторял, женщину можно пронять только явным пренебрежением к ее особе. Я полностью уверен в том, что, если бы не твоя излишняя настойчивость, Настя давно бы согласилась простить тебя. Но твои слишком откровенные преследования только отпугнули ее! Смени тактику, дорогой, и увидишь, что я был прав!

– У меня на это уже нет времени! – с досадой пробурчал себе под нос Сергей и с надеждой во взоре уставился на вошедшего в бильярдную Фаддея. – Ну что? Как она?

– Только спокойно! Никакой паники! Настя и ее любезная мамаша отлучались на полчаса в компании неизвестного мужчины. Как мне удалось выяснить, это брат Константина Меркушева, проживающий ныне в Казани. Сейчас они с ним расстались и вновь появились в зале.

Сергей облегченно вздохнул и вытер носовым платком выступивший пот на лбу.

– И что же происходит в зале, милейший Фаддей? – подал голос Андрей.

– Все то же самое! – Фаддей, отдуваясь, словно после тяжелого подъема в гору, присел на стул и посмотрел на братьев. – Обе дамы в очевидной тоске и унынии. Не протанцевали еще ни одного танца, хотя желающих было хоть пруд пруди! – Он с усмешкой смерил взглядом Сергея. – Не веди себя как застоявшаяся лошадь. Потерпи! Правда, бедная девочка весь бал не отводит глаз от дверей и только что дырку в них не проглядела.

– Ну вот, что я тебе говорил! – Андрей подошел к Сергею и обнял его за плечи. – Теперь можешь идти. Но дай мне слово, что первой, кого ты пригласишь танцевать, будет Фелиция Лубянская!

– Еще чего не хватало! – взвился на дыбы младший Ратманов.

– Ты что, решил все испортить? – прикрикнул на него Андрей. – А я собираюсь пригласить на танец княжну Елизавету. Княгиня весьма любезно со мной разговаривала вчера и, несмотря на когда-то расквашенный нос Вадима, соизволила и тебе прислать приглашение. А это означает одно... Как ты думаешь, Фаддей, что такое замыслила княгиня, если даже Сережку простила?

– Я так думаю, она решила заграбастать ваше сиятельство себе в зятья!

– Фу, поэт, как грубо и неромантично ты выражаешься! – расхохотался Андрей. – Но тем не менее придется позволить Елизавете испытать на мне силу своих чар. – Он посмотрел на брата: – Появишься после меня ровно через десять минут. Где сейчас находятся Меркушевы, Фаддей?

– Неподалеку от княгини, в углу, где пальма!

– Вот на эту пальму, Сергей, ни в коем случае не смей смотреть! Представь, что это вулкан, который взорвется от твоего взгляда и снесет все вокруг, в том числе и твою ненаглядную Настю! Понял меня?

– Понял... – проворчал Сергей и добавил: – Я сам сейчас взорвусь и опаснее того вулкана!..

...Бал приближался к завершению. Настя скучала в компании трех весьма утомившихся молодых рыцарей. Кроме них, еще несколько претендентов на ее внимание толпились поблизости, и кое-кто даже осмелился пригласить ее на танец, но она отказала и на этот раз, совершенно не обратив внимания на скептическую усмешку хозяйки бала. Ее дочь Елизавета, несмотря на очевидную непривлекательность, пользовалась гораздо большим успехом, чем их зеленоглазая гостья. Но тут всеобщее внимание привлекло появление в зале старшего графа Ратманова. Настя проследила за ним взглядом и отметила радостный блеск в глазах Елизаветы, когда граф, умело лавируя между танцующими, приблизился к ней и, склонив голову в церемонном приветствии, пригласил на следующий танец. Настя повернулась к матери, чтобы та подтвердила ее подозрения о несомненном стремлении княжны произвести хорошее впечатление на графа Андрея. Иначе зачем ей так тянуть шею и таращить глаза, показывая в улыбке лошадиные зубы?..

Но мать, похоже, не обратила на дочь никакого внимания. Словно завороженная, следила она за кружащейся парой. На щеках и шее у нее выступили багровые пятна, она нервно покусывала губы и теребила в руках новый веер, не замечая, что привела его уже в непригодное состояние. «Что это с мамой?» – удивилась Настя, но в ту же минуту ее внимание отвлек негромкий возглас за спиной.

– О господи! – воскликнула Глафира. – Вы только посмотрите, кто ведет Фелицию Лубянскую!

Настя повернулась и...

– Ратманов! Сергей Ратманов! – дружный дуэт Дарьи и Глафиры вновь прозвучал рядом с ней, и Насте показалось, что ей нечем дышать, что она сию же минуту задохнется. Что ж, она сама посоветовала Сергею найти другую невесту. А Фелиция как раз и была той женщиной, которая пойдет за него, не раздумывая ни секунды. В этом она ни капельки не сомневалась. Кроме того, в свете продолжали, хотя и с некоторой оговоркой, считать их любовниками. Правда, Сергей всячески отрицал это – в то время, когда был для нее Фаддеем Багрянцевым, – но его обман только подтвердил, что слухи об их связи не беспочвенны.

– Я не помню, чтобы граф когда-нибудь танцевал на балах с Фелицией! – прошелестела Дарья на ухо Глафире, но так, что Настя разобрала каждое слово. – А вы?

– Конечно же, нет! – Глафира всплеснула руками. – Но что это значит?

– Только то, что он собирается на ней жениться! – присоединилась к ним вдруг хозяйка бала. – Нет ни малейшего сомнения, он решился на это. Лучше получить половину наследства, чем ничего...

– Думаю, вы правы! Условия наследования определенно загнали его в угол, – согласилась Глафира и посмотрела на мать и дочь Меркушевых. – Но что же будет с Настей?

Но Ольга и ее дочь с поразительным равнодушием прореагировали на их замечания. И только по тому, как сузились зрачки у Ольги Ивановны, а у Насти совсем исчез с лица легкий румянец, Глафира поняла, что появление несостоявшегося зятя и бывшего жениха в компании с любовницей, неважно, истинной или мнимой, для обеих женщин не прошло бесследно.

Глафира привстала на цыпочки и принялась через головы танцующих делать знаки Никите и Борису, скучающим у стола с напитками. И Настя совсем не удивилась, когда через минуту сыновья Глафиры и примкнувший к ним Савелий возникли перед ней с приглашением на танец. И на этот раз она не отказала им, пообещав кадриль Савелию Пискунову, мазурку – Никите Дончак-Яровскому и вальс его сводному брату – Борису. Именно в этот момент граф Ратманов-младший прошествовал мимо нее, а Фелиция Лубянская просто оттянула ему руку, повиснув на ней своей немалой тяжестью.

Настя вынуждена была взглянуть на него и получила в ответ вежливый кивок.

Внезапная слабость охватила ее и заставила закрыть глаза. Она почувствовала себя крохотной соломинкой, попавшей в водоворот. Поток воды подхватил, понес ее и закружил, закружил... С такой же силой, с какой закружилась у нее голова...

Глава 28

Настя с трудом протанцевала обещанные танцы и присела в кресло в самом дальнем углу зала, надеясь, что все потенциальные кавалеры устали и не будут надоедать ей своим вниманием...

Сегодня утром она так же сидела в похожем кресле в розовой с золотом гостиной на первом этаже дома Дончак-Яровских и с недоверием смотрела на Дарью Пискунову, ни свет ни заря примчавшуюся, чтобы сообщить поистине сногсшибательную новость, которая Ольгу Ивановну поразила не меньше, чем дочь.

– Вы хотите сказать, что великая княгиня Евгения Михайловна пригласила на свой бал обоих братьев Ратмановых? – спросила она, и ее дрогнувший голос подтвердил собравшимся, как сильно она удивлена.

– Абсолютно никаких сомнений! – с восторгом заверила ее Дарья. – Мне только что сказала об этом генеральша Тамбовцева.

– Опять эта Тамбовцева! – с негодованием в голосе вскричала Глафира. – Когда-нибудь я все-таки доберусь до нее и узнаю, с каких это пор она стала узнавать некоторые вещи раньше всех в Москве?!

«Не знаю, как насчет всей Москвы, но раньше тебя, это уж точно!» – подумала Ольга Ивановна, но позволила себе лишь скептически улыбнуться, так как произнести это вслух все-таки не решилась.

– Еще прошел слух, весьма неприятный слух, – поспешила добавить Дарья, – о том, что граф теперь собирается жениться на Фелиции Лубянской. Говорят, эта мадам весьма вовремя успела появиться в Москве.

– Нет! Ни за что и никогда не поверю в это! – возвестила Глафира и неожиданно для всех стукнула кулаком по крышке рояля. Рояль утробно рыкнул, а Глафира с не меньшим возмущением продолжала: – Сергей Ратманов и эта оголтелая феминистка, которой только дай волю, и она все с ног на голову поставит? Вы понимаете, о чем говорите, Дарья Матвеевна?

Ольга Ивановна посмотрела на побледневшую дочь и, не обращая внимания на тут же присмиревших кумушек, сказала:

– Похоже, что Сергей Ратманов действительно очень любит тебя, девочка!

Настя сжала руки в кулаки и натянуто улыбнулась.

– Это полнейшая нелепость! Разве можно делать выводы, мама, из одного его желания повеселиться на балу, к тому же в компании женщины, которую он любит по-настоящему. Иначе зачем ему поддерживать эту связь? Я тоже слышала, что его... дама обожает балы княгини Евгении!

– Настя! – Глафира решительно подняла бровь. – Возьми себя в руки. По поводу графа нет и не может быть двух мнений. Он любит тебя, и никто в свете в этом не сомневается. Подумай, чего ему стоило добиться этого приглашения. Еще в прошлом году он поклялся не переступать порога княжеского дома, когда княгиня нелицеприятно отказала ему в приглашении. И ты должна знать, насколько серьезно мужчины относятся к своим клятвам.

«Да уж, – хотела выдать весь свой запас сарказма Настя, – кому, как не мне, знать, как он относится к своим клятвам», – но не успела вымолвить и слова. Слезы безудержным потоком хлынули у нее из глаз. Шатаясь, она поднялась со своего кресла и едва слышно пробормотала:

– Прошу простить меня! Но я не совсем хорошо себя чувствую!

Она вышла из гостиной, а вслед ей несся ропот сострадания. Дамы тоже прослезились и, хлюпая в носовые платочки, принялись более детально обсуждать новый слух, который принесла на своем хвосте сорока по имени генеральша Тамбовцева...

Настя вздохнула и подняла глаза от перчатки, которую стянула с руки и, не замечая того, превратила в жалкую тряпицу. Она вспомнила, как в день их встречи на том богом забытом постоялом дворе так же терзала пальцами то накидку, то несчастный носовой платок. А Сергей смотрел на нее с таким выражением, словно вот-вот намеревался поцеловать. С первой минуты она почувствовала к нему влечение, которое слишком быстро переросло в любовь. И от которой, как бы она ни желала этого, не избавиться ей теперь до конца жизни.

Она подняла голову и увидела Сергея. Граф стоял на расстоянии десяти шагов от нее и поверх головы Фелиции смотрел на Настю. И не отвел взгляд, даже когда их глаза встретились. И его тоска и отчаяние как будто перелились в нее, заполнив ее сердце безысходной печалью. Он смотрел на нее так же, как тогда на постоялом дворе, – взволнованно и восторженно одновременно, так смотрят на внезапно возникшее чудо, радуясь ему и в то же время страшась потерять.

Настя встала с кресла. Но не смогла ни шагнуть вперед, ни отступить назад. И она была твердо уверена в том, что, окажись они сейчас одни, Сергей, не раздумывая, подхватил бы ее на руки и унес бы отсюда без малейшего ее сопротивления.

Граф слегка улыбнулся, сделал шаг по направлению к ней, но Фелиция взяла его под руку и что-то прошептала на ухо. Сергей слегка нахмурился, оторвал свой взгляд от Насти и повел Фелицию в круг танцующих. Настя проследила, как рука Сергея легла на женскую талию, и пара закружилась в танце. Она проглотила застрявший в горле комок, отвернулась, и тут Фаддей Багрянцев пригласил ее на танец. Она с радостью согласилась, чтобы отвлечься наконец от созерцания счастливого лица соперницы.

Фаддей оказался на удивление удобным партнером, разговорами не докучал, танцором был великолепным и охотно прощал ей, когда она вдруг спотыкалась или не попадала в ритм танца, заглядевшись нечаянно на пару, вальсирующую неподалеку от них. Несмотря на все усилия держать себя в руках и не выказывать интереса к бывшему жениху и его черноволосой пассии, она нет-нет да посматривала в их сторону. И более всего ее поразила не мягкая улыбка, с которой граф смотрел на свою новую невесту, а то, с какой фамильярностью Фелиция то и дело припадала к груди Сергея головой, гладила по щеке пальцами, затянутыми в перчатку, поправляла прядку волос на его виске... Настя окончательно сбилась с ритма, и Фаддей не выдержал, рассмеялся и спросил ее:

– Настя, простите, что лезу не в свои дела, но, возможно, вам стоит поговорить с Сергеем и уладить ваши проблемы, прежде чем танцевать следующий танец?

Настя посмотрела на него с несказанным удивлением, не понимая, хитрит ли Багрянцев или настолько простодушен, что не понимает, насколько этот разговор сейчас невозможен! Она тут же снова наступила ему на ногу, на что Фаддей укоризненно хмыкнул и покачал головой.

– Вероятно, вы правы! – неожиданно для себя согласилась с ним Настя. – Но вам-то какое дело до этого, Фаддей Ильич?

– Не ершитесь, Настя, – усмехнулся поэт, – даже глупцу ясно, что вы по уши влюблены в Сережу!

– Вы тоже считаете, что я должна простить его? – Настя почувствовала, что краснеет, но справиться с собой не сумела. – Все целыми днями напролет только и твердят мне об этом.

Фаддей нахмурил задумчиво брови и крякнул, словно при поднятии непосильной тяжести.

– Не знаю, что посоветовать вам, девочка. Но прощать всегда легче. А вот знать, что делать потом, это намного сложнее! – он грустно улыбнулся.

– Вы думаете, что он до сих пор хочет жениться на мне?

– Ну, конечно же, хочет, – сказал Фаддей быстро, словно о чем-то само собой разумеющемся. Насте очень понравилась интонация, с которой было сказано: «Ну, конечно же, хочет!»... Эти слова прозвучали для нее самым лучшим комплиментом, какой ей когда-либо приходилось слышать.

– И что вы мне посоветуете, господин Багрянцев?

– Вы сами должны сделать свой выбор, – он взглянул куда-то поверх ее головы и шепотом добавил: – Желаю счастья!

С этими словами он отпустил Настину руку, развернул девушку и слегка подтолкнул ее вперед.

Настя ахнула про себя. Сергей стоял в трех шагах от них.

– Вы потанцуете со мной, Настя? – спросил он, и голубые его глаза налились темной синевой, словно от испуга, что она вновь ему откажет.

– Да, – отозвалась она, и на мгновение ей показалось, что голос ее слишком слаб и Сергей не поймет, что она дала согласие станцевать с ним. Но он улыбнулся той же едва заметной улыбкой, которую Насте сегодня уже удалось поймать один раз, протянул ей руку и повел на середину зала.

В ушах у Насти звенели тысячи колокольчиков. И этот звон отдавался в голове, заставляя сердце биться с необыкновенной, непривычной скоростью. Сергей что-то сказал, но она не расслышала.

– Простите, – прошептала Настя, – что вы сказали?

– Я спросил, что с вами? Вы слишком бледны!

– А разве я могу сейчас выглядеть по-другому? – ответила она и неловко улыбнулась в ответ на его улыбку.

Вокруг них все время происходило какое-то движение. Смутные тени перемещались в разных направлениях, какие-то звуки, лишь отдаленно напоминавшие человеческие голоса, сливались и распадались, но она не могла разобрать ни единого слова... Умом она понимала, что это пары, которые выстраиваются для танца, но все ее внимание было сейчас обращено на Сергея, а происходящее вокруг продолжало возникать в ее сознании неясными миражами и видениями, которые тут же исчезали, чтобы через мгновение возникнуть в новом сочетании звуков и образов.

– Полагаю, вы правы! – с некоторой запинкой ответил Сергей на ее вопрос и еще крепче сжал ее ладонь. – Я виноват в том, что поставил вас в затруднительное положение. Но сумеете ли вы когда-нибудь простить меня? – Он слегка склонил перед ней голову. – Постарайтесь понять, что вы значите для меня больше, чем все остальные здесь присутствующие, вместе взятые! – Он обнял ее за талию, а другой рукой взял ее руку. – Я уже говорил вам об этом?

– Да, и много раз, – ответила она, когда оркестр заиграл вальс. – И я принимаю ваши извинения...

– ...Судя по тому, как вы сейчас это сказали, вы меня не простили.

Настя улыбнулась, вспомнив слова Фаддея Багрянцева.

– Вы ошибаетесь, я простила вас, – ответила она.

– Настя, родная! – прошептал он. – Скажите мне, что я не сплю и все, что вы говорите, истинная правда!

Слезы опять навернулись на глаза, и Насте пришлось предпринять нешуточные усилия, чтобы не расплакаться на виду у всего зала.

– Конечно, я простила вас, граф! Но дело не в этом. Как я могу поверить вам снова? Возможно, со временем...

– У меня нет времени, и вы это прекрасно знаете, Настя! Я готов все отдать за то, чтобы вернуть ваше доверие, но я не в состоянии изменить того, что случилось. Это роковая ошибка в моей жизни, которая способна разрушить наше будущее! Я прекрасно понимаю, чего вы опасаетесь, но не в моих силах повернуть время вспять. Мне остается единственное: молить вас о том, чтобы вы поняли, что зла я желал вам на словах, а в душе никогда и не помышлял об этом! Ведь я полюбил вас с первого взгляда, и с каждым днем моя любовь становится только сильнее. – Граф перевел дыхание и еще крепче сжал Настину руку. – Вы поймите, если бы год или полгода назад я встретил вас на одном из этих балов, то вы бы так и остались для меня просто молодой барышней, одной из многих, хотя и очень красивой барышней. Счастливый случай помог нам узнать друг друга, и нельзя пренебрегать им. Провидение не зря посылает нам испытания. Оно пытается доказать, что нельзя пренебрегать настоящей любовью!

Звуки вальса разносились по залу. Они кружились в великолепном танце. И Настя окончательно перестала бороться сама с собой и позволила Сергею прижать ее к себе чуть сильнее, чем следовало. Она подчинялась его движениям, и снова ее сердце принадлежало этому человеку, как это было несколько недель назад.

Сергей опять заговорил, и Насте показалось, что он прочитал все ее мысли.

– Я люблю вас, – говорил он спокойно и смотрел ей в глаза на этот раз уже без всякого страха. – Что бы вы ни решили сегодня, это не изменит моих чувств, как не изменили их ваши поспешные письма. Я всегда буду любить вас. Но сейчас вы должны сделать свой выбор. Через три дня я должен жениться. Я умоляю вас выбрать меня. Если вам потребуется гораздо большее время, чтобы подумать над моими словами, я согласен ждать сколько угодно. Я уже заявил о том, что откажусь от наследства, если вы дадите мне надежду когда-нибудь выйти за меня замуж. Выберите меня, Настя, выберите мою любовь и мое желание доказать вам, что вы не ошибетесь в своем выборе и никогда больше не пожалеете об этом. Прошу вас, доверьтесь мне в последний раз!

Настя отвела глаза. Сейчас ей не хотелось ни думать, ни выбирать. Как хорошо было бы отбросить все сомнения, рвущие на куски ее сердце и душу, закрыть глаза, слушать голос любимого, ощущать прикосновения его руки к ее руке и эти сильные объятия, которые все сильнее и сильнее сжимали Настю, пока они кружились под звуки чарующей музыки.

Мужское дыхание коснулось ее щеки, и Настя услышала едва различимый шепот:

– А что вы скажете по поводу нашей экспедиции в тайгу? Уже пора готовиться к ней. Вы обещали показать мне самые красивые на земле горы, озера, реки... Я очень хочу попробовать то самое варенье, которое вы варите из лесной ягоды, и поохотиться на медведя... И я надеюсь стать неплохим рабочим, если вы позволите, Настя. Помните, ведь мы договаривались об этом? Конечно, у нас слишком мало времени на подготовку, но мы, бесспорно, успеем, если, конечно, к лету вы не родите ребенка. Нашего ребенка...

Настя вздрогнула. Она мечтала жить именно такой жизнью. И только рядом с ним. Она до сих хотела его любви, желала быть любимой и отдать всю свою любовь без остатка этому человеку с ослепительно голубыми глазами на осунувшемся, будто после тяжелой болезни, лице. И еще она хотела сына. Сына с точно такими же голубыми глазами и счастливой улыбкой, которой Сергей улыбался ей все недолгие четыре дня их путешествия...

Она открыла глаза и взглянула на него.

Сергей смотрел настойчиво и требовательно. Настя собралась было ответить ему, но... вдруг почувствовала, что падает. Сергей споткнулся, с трудом устоял на ногах, но удержался сам и не дал упасть Насте.

– Что с вами, Настя? Вам нехорошо? – встревожился Сергей. – Что случилось?

– Кто-то сильно толкнул меня в спину, – она оглянулась и увидела Фелицию Лубянскую в паре с незнакомым Насте молодым человеком.

– О, Сергей, дорогой, прости, что нечаянно задела твою даму! – Она повернулась к своему партнеру. – Вы неповоротливейшее создание, mon cher, я же просила вас быть осторожнее. Видите, что произошло? Мы чуть не сбили с ног эту милую барышню! Извините меня, дорогая, ради бога!

Лицо молодого человека побагровело от смущения и, сделав судорожный глоток, он, заикаясь, произнес:

– П-приношу свои извинения, мадемуазель! Т-тысячу самых искренних извинений!

Фелиция оглядела Настю с головы до кончиков туфелек и с очевидным превосходством в голосе произнесла:

– Сергей, отведите вашу партнершу к ее матушке. По-моему, она слишком утомлена балом, дорогой, вы не находите?

У Насти перехватило дыхание. Она понимала, что Лубянская намеренно прервала их танец, но разве позволительно дважды называть чужого жениха дорогим, да еще в присутствии его невесты? Неужели она не узнала ее? Нет, этого не может быть! Фелиция потому и толкнула ее, что точно знала, с кем сейчас танцует ее любовник.

Она почувствовала себя свободной. Объятия Сергея разомкнулись. Теперь их положение на самом краю линии танцующих позволяло свободно покинуть круг. И Настя попросила графа проводить ее к матери.

Этот неожиданно прекратившийся танец стал почти точным повторением тех печальных событий, которыми закончилось их путешествие в Самару. Из мира сказок и грез Настя вновь вернулась к реальностям жизни. Оказавшись рядом с матерью, она протянула руку графу Ратманову:

– Я должна поблагодарить вас за танец, граф! А теперь давайте попрощаемся, ваше сиятельство! Желаю вам счастья в дальнейшей жизни.

Сергей взял ее руку, и на мгновение его глаза сверкнули гневом.

– Не заставляйте меня поверить в вашу глупость, Настя! – прошептал он через силу, словно его горло сдавила безжалостная петля, позволившая ему единственный, последний в жизни глоток воздуха. – Пойдемте со мной. Сейчас же пойдемте со мной!

«Все-таки я любила Фаддея Багрянцева или того, кто называл себя этим именем», – подумала Настя и вздохнула, словно прощаясь со всеми мечтами и надеждами.

Все встало на свои места. Она приняла решение. Настя отняла свою руку и покачала головой.

– Нет, я не могу, граф! Ваш обман уничтожил мою любовь. Надеюсь, вы поймете меня правильно. Я не смогу жить с нелюбимым человеком.

Она увидела, как смертельно побледнела ее мать, и расслышала тяжелый вздох, сорвавшийся с губ графа Ратманова. Сергей продолжал смотреть на нее целую минуту, долгую, мучительно долгую минуту. Наконец он сказал: «Как вам будет угодно!» – развернулся и ушел. Фелиция сразу же подошла к нему, и выражение радости, вспыхнувшее на ее красивом лице после того, как граф Ратманов что-то быстро сказал ей, подтвердило Настину догадку. Граф, несомненно, попросил Лубянскую стать его женой. А Настя только что навсегда потеряла своего жениха.

– Мама, – прошептала она, – пожалуйста, увези меня отсюда!

* * *

– Очень мило с вашей стороны, граф, проводить меня домой, – сказала Фелиция Лубянская, надевая поверх бального платья атласную накидку с меховой опушкой. – Но, как мне кажется, сейчас вы сердиты, как тысяча чертей.

Да, сейчас он не просто сердит, он зол, как тысяча чертей! И это слишком слабо сказано для выражения того состояния, в котором Сергей находился с момента последнего объяснения с Настей. Его счастье с каждым оборотом часовой стрелки безнадежно ускользало от него, и, как он ни стремился все изменить к лучшему, его старания заканчивались полнейшей неудачей!

Оставалось три дня, чтобы вступить в брак или лишиться наследства, которое делало его одним из самых богатых людей в Европе. И было бы полным безумием потерять его теперь, когда Настя окончательно отказала ему. Он повернулся к Лубянской.

– Вы очень умная женщина, Фелиция, и я давно восхищаюсь вами! Я не притязаю на ваши чувства, но, пожалуйста, выслушайте меня и поймите правильно. Вы знаете, что мое сердце отдано другой, хотя все мои попытки жениться на этой девушке полностью провалились. И теперь я должен принять решение, – он набрал полную грудь воздуха и быстро произнес: – Как вы смотрите на мое предложение соединить наши судьбы?

Сергей заметил выражение грустного удивления, мелькнувшее в женских глазах. Фелиция неторопливо поправила гранатовый браслет, надетый поверх тонкой шелковой перчатки, и медленно, словно раздумывая над каждым словом, произнесла:

– Я так долго ждала от вас этого предложения, граф! Но вы сделали его при таких необычных обстоятельствах, что я, по правде сказать, растерялась. Вы не можете не знать о моем желании выйти за вас замуж. Помните, в прошлом сезоне, на одном из балов, я в шутку заявила, что вы единственный мужчина, которого я выбрала бы в мужья, не раздумывая. Вы тогда отшутились. Но я поняла, что ко мне вы относитесь иначе, хотя и находите меня «умной и обворожительной женщиной». Видите, я запомнила эти слова, но по вашим глазам вижу, что вы о них совершенно не помните.

– Каюсь, не помню, – усмехнулся граф, – но, надеюсь, это не повлияет на ваше решение?

– Постойте, дайте мне все сказать! – Фелиция быстро посмотрела на него и вновь перевела взгляд на свой браслет. – Сегодня я стала свидетельницей вашего объяснения с Анастасией Меркушевой. Мне также рассказали, с какой настойчивостью вы преследовали ее все последние дни. Я вижу, насколько сильно вы ее любите. Могу ли я узнать, вы еще питаете надежды на ее счет?

Она внимательно посмотрела на него. Сергей отвел глаза и сказал тихо, но с такой тоской в голосе, что Фелиция побледнела и потупила глаза.

– Дорогая Фелиция, – Сергей поднес ее руку к губам и поцеловал. – Вы правы, я буду надеяться до тех пор, пока у меня не останется другого выбора, как отказаться от своей надежды. Простите, что я, не подумав, сделал вам это весьма опрометчивое предложение. И если вы рассердитесь и перестанете разговаривать со мной после этого, я, разумеется, пойму вас и не обижусь.

Фелиция слабо улыбнулась, и Сергей подумал, что, несмотря ни на что, Фелиция славная и милая женщина и семейная жизнь могла бы пойти ей только на пользу. Она взяла его за руку и крепко пожала ее. И Ратманов понял, что получил от нее ответ, на который надеялся.

Лубянская снова опустила глаза и спросила шепотом:

– Останется ли хотя бы капелька любви для меня, если наш союз будет браком по расчету? Смогу ли я ожидать этого хотя бы в отдаленном будущем? – И граф увидел, как женщина проглотила комок, подступивший к горлу.

– Я не стану лгать вам, Фелиция! Я не знаю, сумею ли полюбить вас когда-нибудь, но обещаю, что постараюсь всю свою жизнь посвятить вам.

Лубянская улыбнулась ему, причем в этой улыбке он ясно прочитал облегчение.

Сергей не знал, что думать о такой внезапной перемене в ее настроении. Но тут Фелиция отчасти объяснила свои чувства:

– Женщина, любима она или нет, не может просить мужа о большем подарке. Но, насколько я понимаю, у вас есть еще два или три дня, за которые вы опять попытаетесь найти отклик в сердце вашей драгоценной мадемуазель Меркушевой. И если у вас не получится убедить ее в своих чувствах, я с радостью приму ваше предложение, Сергей.

– Вам нет никакой необходимости ждать все это время, – ответил ей Ратманов. – Прошу вас ответить немедленно! Вы согласны стать моей женой в день моего рождения, то есть через три дня?

– Ну, что ж! Ваша решительность делает вам честь, мой дорогой, – Фелиция ласково улыбнулась ему. – Конечно же, я согласна, и поверьте, вы никогда не пожалеете, что остановили свой выбор на мне!

Сердце Сергея сжалось. Полчаса тому назад почти эти же слова он сказал Насте. И он стиснул зубы от отчаяния, несмотря на только что полученное согласие Фелиции стать его женой. Ну почему судьба все время старается загнать его в угол и не позволяет насладиться счастьем, к которому он стремится всем своим сердцем и душой? Сергей оглянулся в последний раз на окна Голубого дворца, где осталась его любовь и где навсегда было разбито его сердце, подал руку своей новой невесте, и они прошли к экипажу...

Глава 29

Утром следующего дня Настя заглянула в спальню матери...

Накануне вечером они сильно поссорились. Всю дорогу домой Ольга Ивановна не могла прийти в себя от того удара, который нанесла ей дочь, окончательно и бесповоротно отказав человеку, которого, вне всякого сомнения, очень любила. И даже не соизволила объяснить, почему вдруг решилась на подобное безрассудство.

Наблюдая за танцующей парой и ставшим вдруг счастливым лицом графа, и сама Ольга Ивановна, и ее верные подруги уже не сомневались, что их опасения напрасны и настала пора готовиться к свадьбе. И вдруг такой поворот!

Настя отказывалась отвечать на вопросы дам и только тогда, когда осталась с матерью наедине, прижалась лицом к ее плечу и дала волю слезам.

– Девочка, доченька моя! – пыталась успокоить ее Ольга Ивановна. – Скажи мне, что произошло? Я ведь видела, что у вас дела пошли на лад. Объясни мне, почему ты все-таки отказала графу?

– Мама, – Настя отодвинулась от матери, как в детстве вытерла слезы ладонью и посмотрела на нее исподлобья. – Почему ты ничего не рассказала мне о прежних похождениях Сергея Ратманова? Почему ты утаила от меня, что у него есть любовница? Почему, наконец, я должна узнавать об этом из чужих уст? Если бы я знала об этом заранее, разве я согласилась бы принять его предложение?

– Настя, послушай, Сергей не исключение! Многие мужчины имеют любовниц до женитьбы, но это не значит, что они не становятся потом верными и любящими мужьями.

– А у папы до женитьбы на тебе была любовница?

– Нет, у папы не было, но это ни о чем не говорит.

– А о чем это говорит? Не о том ли, что мой отец никогда не был развратником, а вот граф Андрей был, и поэтому ты не вышла за него замуж?

– Настя, девочка моя, – Ольга Ивановна, казалось, на мгновение потеряла дар речи. – Какие гадости ты говоришь! Разве позволительно молодой девушке произносить подобные слова!

– А что мне позволительно, по-твоему? Наблюдать, как Сергей любезничает с этой Фелицией, а потом делает мне одолжение и приглашает на танец, где попутно умоляет выйти за него замуж? Но не слишком ли жирно будет для этого жалкого повесы одновременно жениться на провинциальной дурочке, заполучить наследство и продолжать миловаться с этой драной кошкой? Разве ты не заметила, что с бала они уехали в одной карете?

– Это все заметили, – произнесла сухо Ольга Ивановна. – Но все также заметили, что граф никогда ранее не позволял себе ничего подобного, и потому все общество сделало вывод, что ты отказала Ратманову. Теперь он свободная птица, волен в своих решениях, и его право делать предложение любой женщине.

– Мама, не сердись и пойми меня, что я не смогла бы прожить всю жизнь, подозревая его в изменах и в постоянном ожидании этих измен. Представь, во что превратилась бы наша семейная жизнь!

– Можешь ничего мне не говорить, девочка! Когда-то я прошла через это, но хватит ли у тебя сил выдержать и пережить тот день, когда Сергей Ратманов поведет к алтарю другую женщину?

– А я, наверно, умру в этот день, – очень спокойно сказала дочь и положила свою холодную ладошку поверх ладони матери. – Без него я не проживу, и с ним тоже. Скажи, что мне остается?

– Господи, какая же ты дура! – Ольга Ивановна сжала кулаки и вскочила на ноги. – Но я еще большая дура, что допустила все это! – Она внезапно опустилась на колени перед дочерью, взяла ее руки в свои и принялась целовать их, не замечая, что плачет навзрыд. – Прости меня, доченька, что я затеяла весь этот кошмар! Прости, что настояла на твоем согласии выйти замуж за графа! Прости, что не нашла времени выслушать и понять тебя!

– Мама, встань, пожалуйста, и оставь меня одну! – Настя помогла матери подняться на ноги и, отвернувшись от нее, подошла к окну.

– Настя, – Ольга Ивановна попыталась вновь обнять дочь, но она, не оборачиваясь, оттолкнула ее руку.

– Настя, – уже менее решительно позвала ее Ольга Ивановна. – Послушай меня, пожалуйста...

Настя повернулась к ней и, сузив глаза, с необычной для нее яростью крикнула:

– Ты можешь сейчас оставить меня в покое? Ты можешь понять, что мне хочется побыть одной? Скажи, когда наконец все в этом доме освободят меня от своей опеки?!

– Хорошо, хорошо! – Ольга Ивановна попятилась назад от не на шутку разгневанной дочери. – Но ты не позволишь себе ничего, что...

– Я ничего себе не позволю, успокойся! – крикнула дочь и расплакалась. – Но уволь меня, хотя бы до утра, от своих соболезнований и слез.

– Изволь, уволю! – Мать покачала головой и с горечью произнесла: – До этой минуты я считала, что мы с тобой по-настоящему близкие люди, но, выходит, я ошибалась...

Настя вздохнула, вспоминая о своем неприглядном поведении вчера вечером. Но как ни тяжелы были ей новые объяснения с матерью, отступать было поздно. «Ну, чему бывать, того не миновать!» – подумала девушка и открыла дверь...

Мама лежала в постели с холодным компрессом на голове, а Луша стояла рядом с тазиком в руках и что-то быстро ей говорила. Настя разобрала последние слова горничной: «...обратиться к доктору».

– Мама, что с тобой? – Она бросилась к матери, села на постель и обняла за плечи. Только сейчас она заметила, как сильно изменилась Ольга Ивановна. Румянец на щеках поблек, под глазами легли синие тени, глаза ввалились. – Господи, мама! Что с тобой? Ты заболела? – Она припала головой к ее груди и заплакала. – Прости меня, ради бога, прости! Я совсем не хотела тебя обидеть! Я готова себе язык вырвать за все, что наговорила вчера!

Ольга Ивановна погладила ее по голове, потом обхватила ладонями ее лицо, приподняла и заглянула в опухшие от долгого плача глаза:

– Твой папа любил всегда повторять, помнишь? Перемелется – мука будет! Так и сейчас: все пройдет, все забудется, а жизнь наша продолжается, несмотря ни на что!

Настя всхлипнула, улыбнулась, но тут в их разговор вмешалась Лукерья:

– Барышня, скажите своей маменьке, что ей непременно нужно показаться доктору. Сегодня она опять упала в обморок...

– Опять! – воскликнула Настя и всплеснула руками. – Выходит, ты уже не в первый раз падаешь в обморок, а я об этом ничего не знаю? Ну-ка, голубушка, – повернулась она к горничной, – расскажи мне подробнее, почему ты настаиваешь на визите маменьки к доктору?

– Ваша маменька, барышня, вот уже несколько дней чувствует себя неважно. Ее постоянно тошнит, сегодня вот даже вырвало. Она с трудом встает с постели, и я ее поддерживаю, чтобы она не упала. А вчера и сегодня она падала в обморок, – служанка с виноватой улыбкой посмотрела на Настю, а потом на свою хозяйку. – Она не велела никому об этом говорить, но вы же видите...

– Мама, ничего не говори! – Настя строго посмотрела на попытавшуюся что-то возразить мать. – Сегодня же я приглашу доктора, чтобы он осмотрел тебя и назначил лечение.

– Настя, прекрати! – сказала Ольга Ивановна и убрала с ее лба выбившуюся прядку волос. – Я просто очень устала, переволновалась, вот поэтому атаковала меня мигрень. Все пройдет само собой.

– Ну, хорошо. – Настя с подозрением посмотрела на мать и повторила: – Хорошо, посмотрим денек, а потом, если тебе не станет лучше, я обязательно, ты слышишь меня, обязательно вызову доктора! И чтобы ты весь день лежала в постели, слышишь! – Дочь сделала свирепое лицо и приказала Лукерье: – Стой стеной у дверей и не впускай ни Глафиру, ни Дарью! От этих дам и у здорового человека голова кругом пойдет, а у больного тем более!.. – Настя встала и направилась к двери. На пороге остановилась и опять посмотрела на мать. – Завтрак и обед тебе принесут сюда, и больше никаких балов! – И добавила шепотом, переступая через порог: – Пропади она пропадом, эта светская жизнь!

За завтраком Насте пришлось выдержать новое испытание. Глафира и ее утренние гости, Фаддей и Дарья, вопросами ей не докучали, но смотрели на нее полными вселенской скорби глазами, как будто на безнадежно больную, и словно жить ей осталось дня два, не более...

Дядя Равиль, против ее ожиданий, появился только к вечеру. Оказывается, он задержался по делам в университете и очень огорчился, что не сможет сегодня поговорить с невесткой. Настя уговорила его не беспокоить мать, втайне преследуя другие цели: откровенно и без свидетелей обсудить, насколько вероятно открытие, сделанное отцом два года назад...

Они уединились в кабинете, и Настя, прежде чем начать разговор, проверила, насколько плотно закрыты двери и окна, подозревая, что Глафира не преминет поинтересоваться, что за тайные беседы ведут между собой дядька и его племянница.

Равиль выложил на стол папку с бумагами и достал из нее несколько мелко исписанных листков.

– Как я понимаю, Настя, ты скопировала всего лишь пять страниц из Костиного дневника?

– Да, я больше просто не успела, – повинилась Настя, – мама вошла в комнату, и мне пришлось спрятать дневник.

– Но почему ты ничего ей не рассказала?

– Папа просил меня не делать этого. Наверное, он опасался чего-то. Я не могу поверить, что он не доверял маме...

– Да, я тоже сомневаюсь в этом. Вероятно, в его дальнейших записях есть объяснение, почему Константин приказал держать все в секрете. Но мне непонятно другое обстоятельство. Почему его посланец объявился лишь спустя два года, где он был все это время и как ему удалось найти вас так далеко от Красноярска? Хотя это не так уж и трудно, думаю. Я подозреваю, что Костя догадывался, что ему грозит опасность, и часть документов оставил кому-то из своих рабочих с условием, что он передаст их вам, если с ним что-нибудь случится. Но почему этот человек так долго вас искал, об этом теперь можно только догадываться. Очевидно, он тоже чего-то боялся. – Равиль разложил бумаги на столе. – Как ты, наверное, догадываешься, в этих записях нет ничего интересного, я имею в виду ничего такого, что могло бы пролить свет на его решение отправиться в верховья Чирвизюля таким маленьким составом. Но на одно обстоятельство все-таки следует обратить внимание. Твой отец пишет, что у него есть подробная карта тех мест, а вот Райкович всячески это отрицает...

– Он не отрицает, дядя Равиль, он просто ничего не помнит, – Настя, несмотря ни на что, попыталась восстановить справедливость. – Вы же сами его расспрашивали.

– Но тем не менее завтра-послезавтра, как позволит время, я намерен встретиться с ним и поговорить об этом. За два года у меня к нему накопилось много вопросов. – Дядя Равиль задумчиво посмотрел на племянницу. – Ты говоришь, у тебя есть геологические образцы и существует вероятность, что они с того самого месторождения, которое открыл твой отец?

– Сейчас я принесу его дневник. Он у меня в саквояже с образцами.

– Пожалуй, я заберу и то, и другое, – сказал Равиль, – и за эти дни, пока я в Москве, попытаюсь разобраться, что к чему! Постой, постой! – остановил он племянницу, поспешившую к двери. – Это успеется! Лучше сядь со мной рядом и расскажи, что стряслось с вами и почему ты все-таки отказала графу?

– Господи, – Настя прижала ладони ко вдруг вспыхнувшим румянцем щекам. – Уже и вам все известно!

– Повсюду только об этом и говорят, – покачал головой Равиль. – Но соответствует ли преступление наказанию? Ты все хорошо обдумала, Настя?

– Все превратилось в такую неразбериху, дядя Равиль, что я сама не могу понять, где белое, а где черное.

Дядя Равиль обнял племянницу за плечи и привлек к себе.

– Я виноват перед тобой, Настя, – сказал он тихо и с удручающим видом покачал головой. – Я с самого начала знал, что не следует идти на поводу у твоего дедушки. И больше твоей матери был осведомлен о том, что граф Ратманов не имел никакого желания жениться ни на тебе, ни на ком-либо еще. И только условия завещания заставили его пойти на это. По моему мнению, мужчина ни в коем случае не должен жениться, если не имеет к этому никакого стремления. Сумеешь ли ты простить меня, что я не настоял и позволил Ольге затеять всю эту канитель?

– Дядя Равиль, вы совершенно не виноваты. Во всем виновата я одна. Кашу заварила я! А мама хотела мне счастья, и только! За что ж ее винить? Но теперь я не знаю, что делать! Сергей столько раз просил у меня прощения, но я не выслушала его, а вчера отказала окончательно...

– Настя, скажи честно, ты его любишь? – спросил ее Равиль и нахмурился.

– Дядя, – Настя посмотрела на него, и в глазах ее опять блеснули слезы, – я без памяти влюбилась в человека, который называл себя Фаддеем, а не графом Ратмановым. Но на самом деле это был Сергей Ратманов. Но он так жестоко, так подло обманывал меня все четыре дня, пока мы добирались до Самары. Я даже рассказала ему о папиных записках и про саквояж с образцами... Скажи на милость, как я могу ему верить после такой чудовищной лжи?

– Не знаю, – со вздохом ответил Равиль. – Я думаю, это не ведомо никому, кроме самого графа Ратманова, почему он обманул тебя, назвался чужим именем и, по сути дела, похитил тебя. Жизнь графа так отличается от моей, даже от твоей. Он вырос в роскоши, ему многое позволялось, гораздо больше, чем простым смертным, пусть даже с приличным состоянием и положением в обществе. А условия его наследства таковы, что любого загнали бы в гроб или по меньшей мере довели до сумасшествия!

– Но меня же не загнали в гроб условия дедушкиного завещания? Как мне ни обидно, но я переживу это, если его деньги пойдут на пользу нищим и убогим!

– Что твое наследство по сравнению с замками Гилфордов, их огромными земельными угодьями, и не только в Англии, но, насколько мне известно, и в Индии, и в Канаде, и даже в Австралии!..

– Неужели это наследство так велико?

Равиль усмехнулся:

– Похоже, Настенька, ты впервые задумалась над тем, какие возможности упустила? Ко всему прочему, граф Ратманов очень красив, блестяще образован, очень приятен в обращении и ему всегда рады в любой гостиной, на любом приеме и на любом балу. Прибавь к этому и то немаловажное обстоятельство, что его годовой доход один из самых высоких в России. Ты не представляешь, какие люди снимают перед ним шляпы и будут снимать впредь не только в отечестве, но и в Европе. Случайно, еще в прошлом году, я проезжал мимо одного из имений Ратмановых, когда навещал графа Толстого в Ясной Поляне. Ничего подобного я никогда не видел и был приятно удивлен тем, что есть, оказывается, в России еще добрые и рачительные хозяева. Скажи мне, можно ли содержать собственные поместья в таком идеальном порядке, будучи сибаритом и повесой? Ты еще не видела их домов в Санкт-Петербурге!.. Собери все сведения воедино, и ты поймешь, что Сергей Ратманов – самая желанная партия для всех невест, и не только в Москве или в Санкт-Петербурге...

Настя вздохнула.

– Вы хотите еще раз доказать мне, насколько я глупа и потому не сумела оценить представившиеся мне возможности? Но я по-прежнему считаю, что все его достоинства не перевесят главного порока – склонности к обману. Почему он сразу не признался, что я ошиблась и принимаю его за другого?

Брат отца слегка пожал плечами:

– Взгляни на это с другой стороны, малыш! Как, по-твоему, мог повести себя мужчина, гордый и честолюбивый, когда невеста в грязном подвенечном платье находит его на постоялом дворе и в слезах бросается ему на грудь...

– Я не бросалась ему на грудь! – возразила сердито Настя. – Не знаю, откуда у вас такие сведения.

– Неважно, – как ни в чем не бывало продолжал дядя Равиль. – Но я представляю его негодование, когда ты передала ему все сплетни, которые тебе удалось о нем же самом разузнать. Я не сомневаюсь, что в подобных обстоятельствах тоже взбесился бы и, вероятно, ринулся бы, как и твой жених... бывший, бывший... – замахал он руками, заметив протестующий жест племянницы, – очертя голову в любую авантюру! Кроме того, ничто так не унижает мужчину, как пренебрежение женщины, к которой он испытал нешуточный интерес, к тому же очень красивой женщины.

Настя озадаченно смотрела на своего самого большого друга, после отца разумеется, а теперь уже единственного друга.

– Дядя Равиль, я вас не понимаю! Вы, что же, оправдываете графа?

– Я не оправдываю, но нужно быть справедливым и постараться понять человека, разобраться, что толкнуло его на преступление, а потом уже решать, казнить его или помиловать!

– По-вашему, выходит, я казнила человека, не разобравшись в степени его вины?

– Именно так, деточка. Нельзя осуждать человека, не доказав его вины полностью, а ты доверилась своим эмоциям и, думаю, совершила непоправимую ошибку. Конечно, если за эти дни вы оба не одумаетесь и не попробуете исправить ее.

– Уже слишком поздно, – Настя уткнулась головой в его колени. – Послезавтра Сергей женится на Фелиции Лубянской. Вчера он сделал ей предложение, и она согласилась.

– Это ни о чем не говорит. Он же не обвенчался с ней незамедлительно? Значит, чего-то выжидает. Думаю, он оставил себе последний шанс, так же как и тебе, глупышка. И грех было бы им не воспользоваться!

– Но как я могу им воспользоваться? – воскликнула Настя и вскочила на ноги.

– А это уж как сердце тебе подскажет! Тут я тебе не советчик! – Дядя Равиль поцеловал ее в лоб и мягко подтолкнул к двери. – Иди принеси мне саквояж и отцовский дневник...

Настя поднималась по лестнице, с трудом переставляя ноги. В голове ее царила полнейшая сумятица, но она все-таки призналась самой себе, что поступила крайне неосмотрительно и теперь рискует потерять Сергея навсегда. Он выбрал Фелицию, и, как бы ни была греховна их прежняя связь, эта женщина составит ему достойную пару. Она красива, умна и по сравнению с нею гораздо опытнее в любви... Новая графиня Ратманова по праву воцарится в поместьях своего мужа...

Настя открыла двери своей комнаты и вздрогнула. На столе у раскрытого настежь окна едва-едва мерцала свеча, и сильный сквозняк, разметавший по комнате какие-то бумаги, почти задул ее. Настя испуганно вгляделась в сумрак, затянувший углы комнаты, и вскрикнула от неожиданности. Откуда-то из темноты вынырнула гибкая черная фигура и метнулась навстречу девушке. Настя отшатнулась, закричала, попыталась прикрыться локтем, но чья-то сильная рука прижала к ее лицу салфетку с хлороформом. В самой глубине ее сознания вспыхнул ослепительный огонь, который в одно мгновение сжался до еще более ослепительной световой точки. Настя попыталась освободиться, но уже в следующее мгновение кромешная темнота окутала ее, и она потеряла сознание...

Глава 30

Настя медленно открыла глаза. Веки, налитые непомерной тяжестью, едва повиновались ей. Склонившиеся над ней лица казались размытыми цветными пятнами. Неясные и расплывчатые, они шевелились и словно текли сквозь туман... Тут она разобрала голос матери: «Ну, слава богу! Кажется, очнулась!» – и улыбнулась ей. Потом Настя вновь закрыла глаза и быстро открыла их. Теперь она видела лучше. Отчетливо проступил светлый проем окна, и достаточно ясно обрисовались обеспокоенные лица мамы и Глафиры.

– Мама, что со мной? – спросила девушка и удивилась, насколько слабо и тихо прозвучал ее голос.

– Настя, тебе вредно разговаривать, – предупредила ее мать и кивнула возникшей из-за ее спины Ульяне. – Подай барышне морсу. – И опять повернулась к дочери. – Как твоя голова? Не болит?

«А что с моей головой?» – хотела узнать Настя, но вместо этого подняла руку, приложила ее к затылку, скривилась от боли и спросила:

– Я упала?

Ольга Ивановна отвернулась и опять кивнула головой уже Лукерье. И та возникла вслед за Ульяной, которая держала в руках кувшин с морсом. Горничная матери положила на лоб Насте мокрое полотенце и снова отступила за спину хозяйки.

Настя с удовольствием выпила кисло-сладкую малинового цвета жидкость и почувствовала, что сознание ее окончательно прояснилось.

– Мама, – она попыталась сесть, и тут же Глафира заботливо подоткнула ей одеяло, а Ольга Ивановна подложила под спину дочери подушку. – Что случилось? – опять спросила Настя. – Почему у меня голова раскалывается, словно я сильно ударилась? И с какой стати вы ухаживаете за мной, как за тяжелобольной?

– Неужели ты ничего не помнишь из того, что случилось вчерашним вечером? – Мать с опаской посмотрела на нее и осторожно погладила руку дочери, лежащую поверх одеяла.

– Вечером? – удивилась Настя. – А сейчас что, уже утро?

– Утро, – подтвердили Ольга Ивановна и Глафира одновременно, а мать пояснила: – Ты больше двенадцати часов провела без сознания. Вернее, доктор сказал нам, что ты находишься в глубоком сне под действием хлороформа. Расскажи нам, если сможешь, что произошло в твоей комнате, когда ты вошла в нее?

Настя поежилась и натянула одеяло повыше. Господи, она вспомнила и эту странную фигуру, гибкую и подвижную, напавшую на нее, и тот ужас, который охватил ее, когда она почувствовала, что словно проваливается в мрачную, темную бездну. Она еще раз нащупала шишку на затылке. Очевидно, она действительно обо что-то ударилась, когда падала. Напавший на нее человек вряд ли повел себя как джентльмен и не поддержал ее во время падения.

– Его задержали? – Она обвела взглядом мать и Глафиру и, заметив, что они не совсем понимают, о чем идет речь, объяснила: – Того человека, который на меня напал, поймали?

Дамы переглянулись.

– Ты его запомнила, девочка? – справилась Глафира. – Тебе удалось разглядеть, кто это был?

Настя сконфуженно улыбнулась, попыталась пожать плечами, но этот жест вызвал приступ головной боли, и она страдальчески сморщилась.

– Нет, к сожалению. Я увидела что-то темное. Несомненно, это был человек, но своими движениями он напомнил мне какое-то животное. – Настя нахмурилась, припоминая, и радостно вскрикнула: – Я знаю, на кого он был похож – на большую черную кошку, вернее, пантеру. Он двигался совершенно бесшумно, и движения его были такие вкрадчивые, медленные, а потом вдруг – прыжок! И он напал на меня. Больше я ничего не помню. – Настя улыбнулась. – Возможно, это был простой грабитель?

– Не совсем простой, Настенька, – вздохнула Ольга Ивановна. – Равиль первым услышал твой крик, бросился на помощь, и этот, как ты называешь его, «грабитель» ударил его ножом в грудь...

– Он убил дядю Равиля? – Настя отбросила одеяло и спустила ноги с кровати. – Скажи мне, что с ним?

– Жив твой дядя Равиль! – Глафира накинула ей на плечи халат. – Но в очень тяжелом состоянии. Доктор сказал, что, к счастью, рука у преступника дрогнула и нож прошел чуть выше сердца. Ночью в больнице ему сделали операцию, и он до сих пор не пришел в сознание. Сейчас там Дарья Матвеевна, мы попросили ее подежурить, пока Равиль не очнется. Возможно, он захочет что-то сказать.

Настя облегченно вздохнула и перекрестилась.

– Слава богу! – И спросила Глафиру: – Вы обращались в полицию?

– Конечно, обращались! Набежала целая орава полицейских, истоптали все ковры своими сапожищами, прочесали все ближайшие кварталы, но так никого и не поймали. Как нам объяснили, грабитель ушел по крышам, – ответила ей Глафира.

– О, черт! – Настя издала не совсем подобающий для девушки возглас, вскочила с постели, босиком подбежала к гардеробу, распахнула его и вскрикнула. Саквояж исчез!

– Ты что-то потеряла? – забеспокоилась Ольга Ивановна.

Дочь повернулась к ней, покачала головой и посмотрела на хозяйку.

– Он что-то украл или только попытался?

Та в недоумении развела руками:

– Самое интересное то, что все на месте. Очевидно, вор только и успел, что сотворить беспорядок в твоей комнате. Вероятно, он что-то искал, но мы уже посмотрели, все твои драгоценности и вещи на месте. – Глафира успокаивающе погладила ее по руке. – Полицейские полагают, что он забрался в твою комнату по водосточной трубе, потому что ни лестницы, ни каких-то следов от нее не обнаружили. – Она тяжело вздохнула. – Слава богу, все кончилось благополучно!

– Да, если не считать того, что я всю ночь провалялась в своей постели без сознания, а дядя Равиль чуть не погиб, – усмехнулась Настя.

– Прости, – сконфузилась Глафира, – я имела в виду, что он не успел нас ограбить.

Настя подошла к окну и посмотрела вниз. Водосточная труба проходила почти рядом с оконным карнизом, и, обладая определенной ловкостью, с нее достаточно легко можно перебраться на подоконник. Она смерила взглядом расстояние от земли до окна. Д-да! Неизвестный грабитель был к тому же изрядным смельчаком, коли отважился подняться по проржавевшей трубе на третий этаж. Но, если он лез по трубе, его одежда должна была изрядно перепачкаться?

Настя оглядела подоконник, наклонилась ниже и тщательно осмотрела пол и ковер под ним. Потом выпрямилась и спросила:

– В моей комнате сегодня убирали?

– Я только разбросанные вещи и бумаги собрала, – подала голос Ульяна, – но как только вы спуститесь к завтраку, я непременно все приведу в порядок.

– Хорошо. – Настя посмотрела на Глафиру, потом на мать. – Мама, мне нужно с тобой поговорить.

Глафира поджала губы, но из комнаты вышла, сославшись на то, что ей необходимо распорядиться насчет обеда.

Настя подошла к Ольге Ивановне и села на маленькую скамеечку подле ее ног.

– Мама, я знаю, за чем приходил грабитель. Он украл мой саквояж!

– Саквояж? – удивилась Ольга Ивановна. – Но что в нем ценного, в твоем саквояже?

– В том-то и дело! – вздохнула Настя и с виноватой улыбкой посмотрела на мать. – Прости, но я кое-что скрыла от тебя. Меня просил об этом папа, и я думаю, у него были на то причины...

– Папа?! О чем ты говоришь? Тебе что-то известно о его гибели?

– Нет, мама, – Настя погладила ее по руке, – к сожалению, об этом мне ничего не известно, но за несколько дней до свадьбы...

Настя рассказывала долго и подробно, и как встретился ей незнакомый человек, и как передал ей письмо от отца и его записи. И про то, как они беседовали с дядей Равилем и чем закончилась эта беседа... Даже призналась в том, что ее бывшему жениху известно об образцах и документах отца...

Ольга Ивановна дочь не прерывала, но за все это время ни разу не шевельнулась, сидела как деревянная, и порой Насте казалось, что мать ее не слушает, а думает о чем-то своем. Но стоило дочери остановиться, чтобы перевести дыхание, собраться с мыслями или вспомнить какие-то подробности, мать требовательно и с нетерпением смотрела на нее, ожидая продолжения.

– Ну, вот теперь ты все знаешь, – закончила Настя свой рассказ и виновато улыбнулась, – прости, что не сделала этого раньше.

– Не могу поверить, что Костя подозревал меня в чем-то, – прошептала мать, – но почему он тогда не позволил говорить мне об этих документах?

– Мама, я не допускаю мысли, что он тебя подозревал. – Настя встала, обняла мать за шею и поцеловала в щеку. – Дядя Равиль полагает, что в его записках объясняется, почему папа это сделал. Но я представления не имею, кому могли понадобиться и документы, и образцы. Вероятно, кто-то знает о том, что он открыл богатое месторождение, ничем другим я это объяснить не могу.

– Настя, нужно заявить о пропаже в полицию...

– Подожди, мама. – Настя прижала пальцы ко лбу. – А где бумаги дяди Равиля? Они должны были остаться в кабинете.

– Я забрала их к себе, но смотреть еще не смотрела.

– Там должна быть расшифровка первых пяти листов папиных дневников. Возможно, я сумею прочитать папины записи с их помощью. О господи, – она хлопнула себя по лбу, – я совсем упустила из виду, что они исчезли вместе с образцами. – Настя опять опустилась на скамеечку и снизу вверх посмотрела на мать. – Что теперь делать, мама? Я вовсе не уверена, что полиция найдет их. Посмотри, они даже не смогли определить, как вор проник в мою комнату. – Она взяла мать за руку, и они вместе подошли к окну. – Ни по какой водосточной трубе он и не думал подниматься, иначе его одежда сильно испачкалась бы, и мы смогли бы обнаружить кусочки ржавчины, следы от копоти на подоконнике, на полу или на ковре. Кроме этого, на улице с вечера шел дождь, но где ты видишь грязные следы? Отсюда вывод – вор проник на крышу через чердак и спустился в мою комнату по веревке.

– Настя, – Ольга Ивановна всплеснула руками, – ты рассуждаешь, как настоящий сыщик.

– При чем тут сыщик? – Настя устало улыбнулась. – Просто и папа, и Курей учили меня в свое время обращать внимание на подобные мелочи. Прежде это помогало мне в тайге, а теперь, видишь, и в повседневной жизни пригодилось. Но что толку? В тайге легче сориентироваться, чем в этих закопченных джунглях. – Она высунулась в окно чуть ли не по пояс и, извернувшись, посмотрела на крышу. – Кажется, я действительно права. Он вполне мог спуститься отсюда. Смотри, – она потянула мать за руку, и Ольга Ивановна вслед за ней выглянула из окна. – Вон за ту печную трубу можно легко привязать веревку. – Женщины отошли от окна. Настя вновь села на свою скамеечку и на мгновение задумалась.

Ольга Ивановна с удивлением смотрела на дочь. Несмотря на волнения и переживания последних дней, сейчас Настя преобразилась и словно ожила, занимаясь этим маленьким расследованием. На ее щеках появился румянец, глаза заблестели. Ольга Ивановна мысленно перекрестилась. Слава богу, возможно, это неприятное для всех событие отвлечет ее от воспоминаний о графе Ратманове и она достаточно легко и спокойно переживет его скорое венчание...

Настя подняла голову:

– Сейчас я могу сказать с полной уверенностью, что это человек недюжинной силы, ловкости и смелости... – Она посмотрела на мать. – А в полицию все-таки следует заявить. Чем черт не шутит, а вдруг и вправду сумеют определить, кто на такое решился. Помнишь, тогда в имении кто-то рылся в твоих бумагах?

– Конечно, помню, – Ольга Ивановна приподняла в раздумье брови. – Не хочешь ли ты сказать, что в этом замешан кто-то из наших друзей? Побойся бога, Настя! Райкович с его кривой ногой? Глафира? Дарья, под которой при первых же шагах вся черепица обрушится? Неужели ты веришь, что кто-то из них способен скакать, да еще ночью, по крышам?

– Не забывай, что есть еще один человек, которому об этом известно, и учти, ровно столько же, сколько и нам...

– Настя, о чем ты говоришь? – произнесла с укоризной Ольга Ивановна. – Зачем ему это нужно?

– А где гарантия, что он не заинтересовался папиным открытием? – Настя поморщилась. – Я не удивлюсь, если узнаю, что в исчезновении документов виновны братья Ратмановы. Никто, кроме Сергея, не знал, что они хранились в саквояже. К тому же он очень ловкий, сильный, а в некоторых случаях даже смелый.

– Настя, побойся бога! – воскликнула Ольга Ивановна. – Неужели ты веришь в то, что Сергей смог бы ударить тебя или дядю Равиля? И если ты хочешь ему отомстить, то не таким же низким способом.

– Я никому не собираюсь мстить, но сделаю все, чтобы выяснить, кто причастен к пропаже саквояжа!..

* * *

За завтраком Ольга Ивановна и Настя больше помалкивали, зато Глафира разошлась не на шутку, расписывая Фаддею во всех деталях события вчерашнего вечера. Поэт, который уже и не пытался скрывать, что визиты в этот дом совершаются не только из чувства вежливости, с аппетитом поглощал оладьи с липовым медом, запивая их чаем с молоком. На особо яркие подробности Багрянцев реагировал пожиманием плеч, удивленным покачиванием головы и высоко поднятыми бровями. Тем не менее оладьи убывали, а хозяйка уже в третий раз подливала ему чаю и добавляла в розетку мед.

К концу завтрака появилась Дарья Пискунова. И, отдуваясь, словно после продолжительного бега, поведала о том, что Равиль пришел в себя, но еще настолько слаб, что врачи запрещают ему говорить и не пустили к нему даже следователя из сыскной полиции. А Дарью выпроводили из палаты, заверив ее в том, что в больнице достаточно опытных сиделок, чтобы присмотреть за раненым.

После завтрака все перешли в гостиную. Фаддей достал портсигар, задумчиво посмотрел на него и вновь убрал в карман сюртука. Потом оглянулся на девушку, которая стояла у окна, бесцельно вглядываясь в серую пелену тумана, наползающую на город. Помедлив секунду, он поднялся из кресла, подошел к Насте и осторожно дотронулся до ее руки. Она обернулась и улыбнулась Фаддею. Он на мгновение отвел взгляд, и Настя быстро промокнула слезы, навернувшиеся на глаза.

– Вы что-то хотели, Фаддей Ильич? – спросила она тихо, стараясь не слишком привлекать внимание дам, сосредоточившихся на обсуждении опять же вчерашних событий и состояния здоровья Равиля.

– Настя, – Фаддей смущенно улыбнулся, – боюсь, я не покажусь вам оригинальным. Дело в том, что я хочу поговорить с вами о Сергее.

– У меня нет никакого желания беседовать с вами о графе, – Настя сердито нахмурилась. – Еще позавчера была поставлена последняя точка, и, надеюсь, с завтрашнего дня о нем перестанут судачить раз и навсегда.

– Не глупите, Настя! – сказал поэт устало и взял Настю за руку. – Сергей тоже совершил огромную глупость, когда сделал предложение Фелиции Лубянской. Но на это он пошел лишь под влиянием отчаяния, которое охватило его после вашего решительного отказа выйти за него замуж. Вчерашний вечер и сегодняшнюю ночь я провел в его доме, и, смею вас заверить, он на грани потери рассудка от горя, которое сейчас испытывает. Вчера он пил весь день, чего никогда, поверьте, Настя, никогда за ним не водилось! А сегодня он в такой глубокой депрессии, что Андрей вынужден не отходить от него ни на шаг. Мы опасаемся, что он может наложить на себя руки.

– Тем не менее вы не пропустили сегодня завтрак у Глафиры Афанасьевны, – с горечью произнесла Настя и выдернула руку из горячих рук поэта, но мысленно перекрестилась. Слава богу, если Сергей был всю ночь на глазах у Багрянцева, да еще в невменяемом состоянии, значит, он не причастен к пропаже. – Вы, Фаддей Ильич, натура эмоциональная и романтическая. Описывая душевное состояние графа, явно преувеличиваете опасность, – не преминула она ехидно заметить, забавляясь выражением чрезвычайной озабоченности на пухлом лице Фаддея.

– Настя, вы несправедливы. – Поэт, похоже, обиделся, но не отошел от нее, а продолжал как ни в чем не бывало: – На этот раз завтрак был всего лишь причиной, чтобы встретиться с вами. Не скрою, я получил задание от старшего графа...

– Скажите, Фаддей Ильич, – вкрадчиво спросила Настя, – а графу Андрею не приходило в голову соображение оставить меня в покое? Возможно, он полагает, что я сплю и вижу себя графиней Ратмановой? Можете передать и страдальцу, и радетелю за его счастье, что мой сон ничто не тревожит и мне глубоко безразлично, на ком завтра женится граф Сергей!

Багрянцев покачал головой и с огорчением посмотрел на нее.

– Знаете, я бы тоже не стерпел подобную обиду. Но самое трагичное в этих событиях то, что Сергей по-настоящему влюбился. Я не могу винить вас в том, что вы не хотите простить его. Но прошу хотя бы выслушать меня. – Он подвел Настю к узкому плюшевому дивану в глубине гостиной. – Давайте присядем и поговорим спокойно.

Настя пожала плечами, но просьбу поэта выполнила, не заметив, как три дамы обменялись с ее собеседником быстрыми понимающими взглядами, отвернулись и с еще большим усердием занялись теперь уже обсуждением новых рисунков для вышивания гладью и каких-то особых пяльцев, которые Глафире на днях прислали из Варшавы.

– Хорошо, я согласна выслушать вас, Фаддей Ильич, хотя бы потому, – она лукаво улыбнулась, – что совсем недавно считала себя влюбленной в поэта Багрянцева.

Багрянцев как-то особенно, по-доброму улыбнулся и слегка пожал ей руку.

– Милая моя девочка, я люблю Сережу, и не только потому, что он очень много сделал для меня. Я месяцами живу на его хлебах, могу явиться в его дом в любое время дня и ночи... Все мои сборники изданы в основном на средства братьев Ратмановых, хотя я подозреваю, что они не в великом восторге от моих стихов... Настя, Сергей честный и великодушный человек, он совершил ошибку, но он очень любит вас, и это многое объясняет...

– А вы не думаете, что мужчина, который вплоть до венчания продолжает связь с другой женщиной, поступает самым бессовестным образом?

– Настя, – с укоризной протянул поэт и бросил многозначительный взгляд на Глафиру и ее подруг. Женщины быстро встали и прошествовали мимо них гуськом и, похоже, на цыпочках. Багрянцев проследил, как за ними закрылись двери, и опять обратил свой взор на Настю. – Вы последнее время, простите за подобное сравнение, ведете себя, как безмозглая курица. Вы позволили Фелиции Лубянской воспылать надеждами заполучить Сергея в мужья. К вашему сведению, этой даме, несмотря на оригинальное поведение и свободные высказывания, так и не удалось увлечь по-настоящему ни одного мужчину. Многие признают, что она красива, а порой просто очаровательна. Но, если мужчина любит так, как любит вас Сергей, он не способен на измену. Я смею надеяться, что вхожу в число его самых близких друзей, но клянусь вам, я никогда не слышал, что у него была любовница. Он крайне щепетилен и чистоплотен в подобных вопросах.

– И при всей своей щепетильности и чистоплотности он вознамерился сделать меня своей любовницей, а потом бросить, как последнюю трактирную девку! – Настя вскочила на ноги. – Не смейте мне даже напоминать о нем! Пусть венчается с этой красивой и очаровательной Фелицией. Я согласна приехать и пожелать счастья молодоженам и буду весьма рада, что наконец-то избавлюсь от его домогательств!

– Тогда вам придется страдать до конца ваших дней, но обиднее всего, что из-за вашего упрямства будет страдать мой близкий друг.

Фаддей поднялся с дивана, склонил голову в поклоне и, не попрощавшись, вышел из гостиной.

Настя прижала ладони к вискам. Вновь вернулась головная боль, а мозг сверлила мысль: она потеряла Сергея навсегда! Боже, почему она так безоглядно поверила этим слухам? Возможно, потому, что хотела поверить в них? Она застонала от боли и отчаяния. Почему ни разу не усомнилась в том, что он виновен? Ведь она любила его больше жизни, так почему позволила тайным и явным завистникам обвести себя вокруг пальца? Разве не понятно, что вся эта сумятица и неразбериха кому-то сыграли на руку, и не повинна ли в этом сама Фелиция, которая более всех была заинтересована в ее ссоре с женихом?..

Настя решительно встала и быстро вышла из гостиной. Багрянцев прощался в вестибюле с Глафирой. Девушка быстро сбежала по лестнице и окликнула поэта:

– Фаддей Ильич, не желаете ли вы проводить меня к графу Ратманову. У меня есть несколько вопросов к его сиятельству по поводу последних событий. Думаю, он будет в состоянии ответить на них...

Глава 31

Ольга Ивановна нервно ходила по комнате. Что опять затеяла ее дочь, когда, не раздумывая ни секунды, не посоветовавшись ни с ней, ни с Глафирой, отправилась к своему жениху? И что там еще можно выяснять, если все и так понятно: завтра Сергей Ратманов станет полноправным мужем Фелиции Лубянской, и неизвестно еще, как ее дочь переживет это событие...

Она прижала пальцы к вискам. Приступы тошноты и постоянное головокружение изматывали ее, но разве могла она признаться кому-либо, что плохо себя чувствует, когда ее дочь находится на грани отчаяния, а она ничем не в состоянии ей помочь и может только наблюдать за ее страданиями и тайно терзаться от сознания того, что это она является виновницей всех рухнувших на них бед и несчастий.

От неожиданного приступа тошноты Ольга Ивановна подбежала к умывальнику и склонилась над тазиком... Стало немного легче, но тут, очевидно, из кухни донесся запах вареного мяса, и желудок отреагировал новыми спазмами...

Господи, что еще за напасть свалилась на ее голову? Ольга Ивановна опустилась на кровать, вытерла устало пот, выступивший на лбу, и удрученно вздохнула. Что за болезнь привязалась к ней? Лет двадцать она не испытывала подобного упадка сил, сонливости и постоянных головных болей...

Она вновь подошла к окну и выглянула наружу. Прошло более двух часов, а Настя до сих пор не появилась... Ольга Ивановна взяла в руки образок. За что господь посылает ей испытания? За какие прегрешения? Чем она прогневала его, какие непоправимые ошибки совершила?

Она вспомнила лицо Андрея в тот момент, когда отказалась выйти за него замуж. Возможно, это самая большая ошибка в ее жизни, и теперь она расплачивается за нее и собственным счастьем, и счастьем своей дочери... Ну, что ей стоило согласиться, ведь он готов был обвенчаться с ней, даже отказавшись от... У Ольги Ивановны вдруг все внутри похолодело. Не может быть! Треволнения последних дней заслонили перед ней маленькое ежемесячное событие, которое, похоже, в этом месяце заставляет себя ждать. Она принялась лихорадочно вспоминать, какое сегодня число, и с еще большим ужасом осознала, что прошли все сроки... Нет, это невозможно! Ольга Ивановна приказала себе успокоиться и уже более хладнокровно дважды пересчитала все дни и недели и схватилась за голову. Этого ей только не хватало! Стыд какой! Кошмар! А она-то, дура безмозглая, думала, что все это от нервов и мигрени. Вот тебе и мигрень! Вот тебе и нервы!..

Она дернула за сонетку, и тут же на пороге возникла Лукерья. Ольга Ивановна приказала ей навести порядок в умывальной комнате, а сама спустилась вниз. Навстречу ей по лестнице спешил дворецкий Глафиры, Федор:

– Барыня, к вам с визитом господин Райкович пожаловал, я в кабинет проводил.

– Хорошо, Федор, ступай себе, – Ольга Ивановна махнула ему рукой, отсылая, и посмотрела на огромные часы, украшавшие вестибюль и оглашавшие дом поистине колокольным звоном каждые полчаса. Время приближалось к полудню, но Райкович по какой-то ему одному известной причине оставил свой магазин, а такого на ее памяти ни разу не бывало, и явился с визитом, хотя никто его здесь не ждал.

Ольга Ивановна перекрестилась. Очевидно, Ратибор уже прослышал и о Настином отказе графу, и о вчерашнем происшествии... Она вздохнула и, как на эшафот, вошла в кабинет помощника министра внутренних дел, генерала Порфирия Дончак-Яровского, покойного супруга ее верной подруги Глафиры...

– Что с тобой, Ольга? – Ратибор нахмурился. – На тебе лица нет! Я наслышан о том, что случилось вчера вечером, и уже побывал в больнице, чтобы справиться о здоровье Равиля. Уверяю тебя, ему будет оказана самая лучшая медицинская помощь, я об этом уже позаботился. Кроме того, я нанял сиделку, очень опытную женщину, так что в скором времени, надеюсь, он предстанет перед твоими очами.

– Спасибо тебе, Ратибор, – учтиво поблагодарила его Ольга Ивановна, не обманывая себя надеждами, что Райкович появился в этом доме с единственной целью: выразить ей соболезнование по поводу ранения Равиля. Да и его неожиданно проявленная забота о человеке, которого он на дух не переносил, насторожила ее, и она приказала себе не обольщаться внезапной добротой Райковича.

Ратибор некоторое время сосредоточенно грыз мундштук пустой трубки, словно раздумывал, с чего начать разговор, и наконец произнес:

– Ольга, все эти годы, что знаю тебя, я мечтал об одном – чтобы ты стала моей женой.

Ольгу Ивановну до такой степени поразили его слова, что некоторое время она беззвучно открывала и закрывала рот, словно рыба, застигнутая отливом.

– Н-но почему? – она попыталась собраться с силами. – Я...

– Позволь мне закончить, – с досадой в голосе прервал ее Райкович. – Долгие годы я мечтал о том, чтобы ты хотя бы раз посмотрела на меня с такой же нежностью и любовью, с которой смотрела на Константина. Я знал, что не все ладно в ваших отношениях, но ты никогда не показывала этого на людях, и я завидовал твоему мужу, а порой даже ненавидел его, когда замечал, что он провел ночь в твоей спальне. – Райкович яростно бросил трубку на стол. – Я страстно и безнадежно мечтал о тебе, Ольга, но никогда не думал о том, что могу обладать тобой, как твой муж. Мне только хотелось избавить тебя от страданий. А ты ведь страдала, я чувствовал это каким-то особым чутьем. Возможно, ты сама этого не понимала, но я знаю, что ты страдала. Ты можешь все отрицать, но я все равно не поверю тебе. – Ратибор посмотрел исподлобья на Ольгу Ивановну, и она поежилась от его мрачного взгляда, в котором прочла ненависть. Да-да, она не ошиблась, несмотря на признания, повергшие ее в изумление, Ратибор смотрел на нее с откровенной ненавистью.

– Но события последних дней показали, – продолжал Ратибор и вновь спрятал свой взор в лохматых, подернутых заметной сединой бровях, – что ты обыкновенная баба, с самыми низменными интересами и неподобающим для твоего возраста поведением!

– Позволь, Ратибор, – последние фразы привели ее в чувство, и она вновь обрела дар речи. – Если ты не прекратишь без достаточных на то оснований оскорблять меня, я сейчас же приглашу лакеев и тебя выставят за дверь. Ты, вероятно, считаешь меня совсем наивной овечкой, которая не замечала твоих похотливых взглядов? Да, я не любила своего мужа так, как его следовало бы любить. Но, в отличие от тебя, он был настоящим мужчиной, сильным, смелым и порядочным. Даже в порыве гнева он никогда не позволял ни себе, ни кому другому оскорблять женщину, как бы виновата она ни была. Теперь ты знаешь, что Кости нет, и осмелел настолько, что, не стесняясь, в открытую говоришь его вдове такие гадости, за которые он, не задумываясь, оторвал бы тебе голову!

– Не строй из себя невинную голубицу, Ольга! – Ратибор скривился от презрения. – Голос твоего давнего любовника графа Ратманова настолько оглушителен, что все, о чем он нашептывал тебе ночами во время нашего недолгого совместного путешествия, разносилось на несколько верст. Вся твоя добродетель шита белыми нитками, дорогая! – Он усмехнулся и приблизился к Ольге Ивановне почти вплотную. – И я не уверен, что ты предавалась утехам с одним лишь графом. Этот неуклюжий обжора-поэтишка тоже был готов полакомиться куском пирога, и где доказательства того, что он не успел его отведать?

– Ратибор, – Ольга Ивановна ударила ладонью по подлокотнику кресла, – это уже переходит всякие границы! Ты не только мерзавец, ты еще, оказывается, подлый соглядатай, жалкий шпион и сплетник. Да, я любила графа Андрея, и он любил меня, но это тебя совершенно не касается. Ну а насчет Фаддея... Впрочем, какое твое дело, как я отношусь к нему. Ты мне не брат, не сват и тем более не муж... Да я бы скорее удавилась, чем стала, твоей женой! Лучше уж в клетку со львом войти, чем лечь с тобой в одну постель! – Она передернула плечами от омерзения. – Ты смеешь мне указывать, когда не стоишь даже мизинца Кости! – Она дрожала от негодования.

– Но, вероятно, граф Ратманов стоит гораздо больше, если ты валялась с ним в кустах, как последняя потаскуха? – ехидно проскрипел Райкович, и в следующую секунду тяжелая ваза пролетела над его головой, впечаталась в стену и рассыпалась на мелкие куски. – Да-а, – Райкович скептически усмехнулся, глядя на осколки старинной фарфоровой вазы. – Тебе придется объясняться со своей обожаемой подругой. Но простит ли она тебе этот акт вандализма? Думаю, ей был дорог подарок усопшего мужа. – Он поднял с пола черепок с выведенной золотом надписью: «Дорогой супруге Глафире Афанасьевне в память о...» и, повертев в руке, бросил на ковер. – Слава богу, ты не преуспела в метании ваз, и моя голова не разлетелась на такие же осколки. – Он нахмурился, подошел к столу, открыл папку из крокодиловой кожи, достал из нее бумаги и бросил их на стол. – Шутки кончились, дорогая! Соизволь подойти и познакомиться с этими документами. А потом, возможно, я соглашусь выслушать тебя. – Он отошел от стола, и Ольга Ивановна отметила его явно усилившуюся хромоту. Но на этот раз ни капли сострадания не проснулось в ее сердце. Она с негодованием отвернулась, подошла к столу и взяла в руки бумаги. Потом с недоумением посмотрела на Райковича.

– Это почерк Кости? – она ничего не могла понять.

– Слава богу, хоть почерк его не забыт, – донеслось из кресла, в котором утонуло желчное существо, которое, прежде чем раскурить свою трубку, усыпало старым пеплом и табаком дорогой ковер, кресло и свой сюртук.

Ольга Ивановна хотела с подобающей случаю язвительностью осадить зарвавшегося антиквара, но содержание документов настолько потрясло ее, что она на мгновение потеряла не только дар речи, но и способность соображать что-либо, настолько диким, неподдающимся осмыслению был текст, сделанный рукой ее мужа на небольших листках бумаги, заверенных подписями самого Райковича и двух неизвестных ей свидетелей.

– Что это? – прошептала она, обессиленно опустилась на стул и только тогда растерянно посмотрела на Райковича. – Что это такое, я тебя спрашиваю? – произнесла она более громко и решительно, но приложила руку к сердцу, пытаясь унять сильное сердцебиение, и повторила уже с отчаянием: – Это невероятно! Костя просто не мог так поступить!

– Очень даже мог, дорогая! И доказательства у тебя перед глазами! – Ратибор расхохотался и, поперхнувшись дымом, закашлялся. Ольга Ивановна с откровенной ненавистью наблюдала за тем, как он тужится, пытаясь набрать в легкие побольше воздуха. Наконец он отдышался и вытер выступившие слезы на глазах. – Уф! – вздохнул он с облегчением, достал большой носовой платок, прочистил нос и посмотрел на нее черными навыкате глазами, в которых вновь засветилась радость, как у довольного жизнью старого пуделя. – Учти, дела на приисках шли совсем не так хорошо, как Константин желал это представить. Потребовалось закупить новое оборудование для шахт, потом все его экспедиции, возможно, ты и не знала об этом, но они стоили огромных средств...

– Постой, Ратибор, – Ольга Ивановна попыталась собраться с мыслями, – ты желаешь сказать, что оплачивал его экспедиции?

– И не только, дорогая!

Ольга Ивановна хотела сказать ему, чтобы он прекратил называть ее дорогой, но сил у нее хватило лишь на то, чтобы проследить глазами, как ее хромоногий собеседник проковылял к письменному столу и навис над ним и над бумагами, которые грозили ей очередной бедой.

– Твой покойный супруг взял у меня огромную ссуду под высокие проценты, потому что я не слишком верил в ту авантюру, которую он затеял. Надеюсь, ты знаешь о том, что он буквально бредил этим таинственным сверхбогатым месторождением, которое якобы находится в верховьях Чирвизюля. Так вот, – Райкович взял бумаги в руки и потряс ими перед лицом Ольги Ивановны, – тут и оборудование, которое он решил закупить в Америке, и все его экспедиции в поисках призрачного месторождения... Теперь настала пора расплачиваться. Как видишь, сроки выплат по процентам определены одним годом со дня подписания долговых обязательств. А сами долги должны быть выплачены в течение пяти лет. Правда, тут есть одна небольшая оговорка: в случае обнаружения месторождения я становлюсь его совладельцем, а все долги и набежавшие на них проценты само собой аннулируются.

Ольга Ивановна сжала руки в кулаки с такой силой, что заныли суставы, и с вызовом посмотрела на Райковича.

– Мне ясно, почему ты выжидал целых два года и ни словом не обмолвился о долгах Кости. Тебе ли не знать, что у меня нет в наличии таких денег, – она взяла в руки документы. – Насколько я понимаю, только по процентам набежало около трехсот тысяч, и мне теперь нужно будет продать рудники, чтобы расплатиться с тобой, хотя бы по процентам, а что тогда делать с этими шестьюстами тысячами, которые я должна заплатить тебе за оставшиеся три года? Ты намеренно разорил меня, Ратибор, теперь у меня нет никакого сомнения в этом. А все твои рассуждения о великой любви, сострадании – лишь жалкий фарс, которым ты постарался прикрыть свою гнусную сущность.

– Да, я мерзавец и негодяй, как ты изволила заметить, – усмехнулся Райкович, – но все же я даю тебе возможность избежать нищеты, дорогая. У тебя есть выход...

– Я должна выйти за тебя замуж? Ты это имеешь в виду? – Ольга Ивановна побледнела. – Но ведь я развратная женщина и веду себя, как гулящая девка, так ты, кажется, изволил выразиться?

– Именно так, а не иначе! – с несомненным торжеством в голосе провозгласил Райкович. – Еще месяц назад я мечтал о тебе, не спал ночами, представляя, как ласкаю твое тело, как прижимаюсь губами к твоим губам... – он замер на мгновение, заметив откровенное отвращение, проявившееся в глазах и усмешке Ольги Ивановны, – но ты оказалась недостойной того, чтобы стать моей женой. Я предлагаю тебе другой выход... – Он замялся на мгновение, глазки его с опаской посмотрели на женщину, и она вдруг поняла, какой выход предлагает эта похотливая колченогая обезьяна.

– Ты имеешь в виду?.. Ах ты, мразь! – Она вскочила на ноги, схватила одной рукой Райковича за лацканы его посыпанного пеплом сюртука и с наслаждением влепила ему пощечину. Антиквар покачнулся, но на ногах устоял и, достав из кармана носовой платок, вытер тоненькую струйку крови, струящуюся из носа. Ольга Ивановна с ненавистью проследила за этими манипуляциями и прошипела, как рассерженная кобра: – Ты редкий негодяй, Ратибор! Ишь чего захотел! А я и не поняла, к чему ты клонишь! Да как у тебя язык повернулся?! Настя же на твоих глазах выросла... Ты старый и больной человек, а она молоденькая девушка. Какой ты ей муж? – Она вдруг расхохоталась. – Она графу Ратманову отказала, а он уж не чета тебе – красив, молод, богат...

– Граф завтра женится, разве ты забыла об этом? – ухмыльнулся Райкович. – И останется твоей Насте только локти себе кусать. Ты задумалась хотя бы на миг, кто ее возьмет после этого в жены, с ее-то репутацией, без приданого, на грани разорения? Да и тебя ждет долговая тюрьма, а не объятия старшего Ратманова... Подумай, дорогая, я не настаиваю на сиюминутном решении.

– Не смей называть меня «дорогая»! – взорвалась Ольга Ивановна. – Лучше я пойду в долговую тюрьму, буду просить милостыню на паперти, но Настю тебе не отдам! – Она схватила бумаги, скомкала их и швырнула в лицо Райковичу. – Убирайся, пока я не взяла в руки что-нибудь более тяжелое, чем та ваза.

Антиквар торопливо расправил документы, сунул их в папку, подхватил свою трость и направился к выходу, но на пороге остановился и прогнусавил:

– Уже завтра ты будешь молить меня о спасении, а я еще подумаю, стоит ли мне брать Настю в жены. Вернее всего, я продолжу неудавшийся опыт младшего Ратманова и возьму ее на содержание. Так что соглашайся, пока не поздно, пока я не передумал жениться на ней. – Он едва успел захлопнуть за собой дверь, в которую с грохотом вонзились каминные щипцы и застряли в деревянном украшении, изображающем античную вазу, полную виноградных гроздьев. А Ольга Ивановна уткнулась лицом в спинку дивана и зарыдала так, как не рыдала даже в самые тяжелые минуты своей жизни. И что скрывать, подобных минут не так уж много было в ее жизни, если не считать той, когда она узнала о гибели мужа. А теперь должна была закончиться не только ее жизнь, но и жизнь ее дочери, ведь то, что уготовил им Райкович, жизнью едва ли можно было назвать. Она приподняла голову, всхлипнула и вдруг решительно встала, перекрестилась и прошептала:

– Ничего, еще посмотрим, кто кого! Не на ту напал, мерзавец! Настю ему захотелось! – Она сложила пальцы в кукиш и потрясла им в воздухе, с наслаждением представляя, как завтра же предъявит его антиквару. – Тварь, пакостник, ты еще попляшешь у меня! – произнесла она и вышла из кабинета.

Глава 32

Настя с нетерпением поглядывала на лошадей, которые мучительно долго везли их с Фаддеем к дому графини Ратмановой, в котором жил ее бывший жених. Она пробовала поторопить извозчика, но тот лишь лениво посмотрел на нее и отвернулся. Багрянцев объяснил, что извозчики не очень любят, когда пассажиры указывают им, как ехать, поэтому лучше его не гневить и позволить передвигаться с той скоростью, с которой он считает нужным делать это. Но Настя все-таки не выдержала и дала извозчику три рубля, чем несказанно его обрадовала. И эта нечаянная извозчичья радость помогла им значительно ускорить передвижение по московским улицам.

Закусив губу, Настя смотрела, как проносятся мимо крытые пролетки с пассажирами, сигналят, проезжая, редкие автомобили, проплывают посеревшие от бесконечных сентябрьских дождей дома, скверы и парки... Слева мелькнула матово-серая полоска реки, копыта лошадей дробно простучали по мосту...

Настя отвела взгляд от скорчившихся под зонтами прохожих и вдруг вспомнила ясный солнечный день, веселые глаза мальчишек и лицо Сергея, перепачканное арбузным соком, но такое родное, любимое... Когда-то мама предостерегала ее от слишком сильной любви к мужчине, потому что, кроме боли и отчаяния, подобная любовь ничего не приносит. И когда Насте стало так больно, как и было обещано ее умудренной жизненным опытом матушкой, у нее просто не осталось сил, чтобы принять его раскаяние и отогнать мысли о его предательстве.

До того самого мгновения, когда она узнала, что он потерян для нее навсегда!

Она закрыла лицо руками. Господи, куда она едет? Зачем? Уже поздно что-либо исправить, и не в ее силах зас